Олег Маловичко

Исход

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГОРОД БЕЗ НЕБА

If London exploded

I will live by the river.

The Clash

ПРОРОК

Человек один. С рождения до смерти. С момента, как перережут пуповину, хватается слабыми ручонками за мать, окружает себя друзьями, любовью, женами и детьми, но все зыбко и ненадежно. Мир безразличен, люди враждебны. Друзья предают из-за денег или скуки, или теряются в суете. Любовь оборачивается ненавистью или равнодушием. Через много лет, отдав все силы, приходишь к финишу, а собственные дети, сидя у кровати, держат за руку и тайком смотрят на часы: хотят, чтобы ты умер.

Что бы ты ни делал, как бы ни трепыхался, итог один — растрачиваешь силы в беготне и в конце остаешься наедине с болью. Ты сам по себе, ты конечен, и наступает момент, когда все становится черным, и ты перестаешь быть. Не избежать никак. Можно только обмануть боль или тихо уйти.

Поэтому я даю ей невроксан, думал Сергей Крайнев. Поэтому я даю своей матери невроксан. Зачем такую боль терпеть, Сереженька?

Был вечер, Москва плотно стояла. Пробка сотнями красных огоньков напоминала гирлянду, протянутую по Ленинградке. Сергей сбросил скорость и встал в хвост тысячеглавой очереди. Кого-то пропускали, перекрыли шоссе. Машины стояли без движения в трех рядах на двух полосах. Самые нетерпеливые пытались объехать пробку по обочине, и там образовался четвертый ряд, волнистый и кособокий.

Сергей пробежался по настройке приемника. Трудно было отделаться от ощущения, что во всем эфире звучит одна и та же песня, громоздкий эпос под названием «Москва». Неважно, с какой скоростью жмешь на кнопку переключения, от этой песни не убежать, она транслируется круглосуточно, на всех частотах.

Зачем с такой болью жить, Сереженька? Зачем ее терпеть?

Минут через двадцать, продвинувшись на метр, Сергей выругался и несколько раз ударил ладонями по рулю. Вспышка гнева принесла облегчение. Он часто так делал, и другие, он видел, тоже.

Вся жизнь — пробки, думал Сергей. Первую стоишь утром, на работу. Там вторая, офисная, в огороженном от соседей стойле с компьютером, мусорным ведром и дурацкой кофейной кружкой. Так же смотришь на часы, дожидаясь конца, так же дробишь на этапы, только вместо «уже Таганка», говоришь: «уже обед». Отстояв вечернюю, перемещаешься в домашнюю. В ней, втиснувшись в коробки квартир многоэтажки, стоят две тысячи людей, подвешенных в воздухе, отгородившихся друг от друга панельными плитами. Стоят и ждут выходных, отпуска, лета, смерти родителей, супруга, или своей, или когда вырастут дети.

После пробки будней — потная пробка выходных с торговыми центрами, гипермаркетами, ресторанными двориками и походом в кино, на фильм с рекламой по ящику. А раз в год — отпускная пробка, с началом в аэропорту, у стойки регистрации, и продолжением на курорте, где стоишь за едой, лежаками, билетами в аквапарк.

Все время чего-то ждешь. Кажется, станет легче, стоит уйти на другую работу, получить повышение, купить квартиру, заработать денег, достоять очередь, вытерпеть пробку, но годы идут, а очередей только больше, и пробки плотнее.

Это и была жизнь Сергея, эти пробки, очереди и толчея, и скотское равнодушие к потере времени, и ничего не маячило за ними, а слабый огонек впереди, казавшийся светом в конце тоннеля, оказывался на поверку стоп-сигналом последней машины в следующей пробке.

Сергей работал менеджером в фирме, торгующей мороженным мясом. Он не видел мяса: оно было буквами и цифрами в накладных на белом поле компьютерного экрана. Прижав телефон плечом, бегая пальцами по клавиатуре, Сергей отправлял туши с центрального рефрижератора по складам розницы. Он был на хорошем счету. Начальство подавало сигналы о возможном повышении, коллеги начинали заискивать.

Но часто, оставаясь один в курилке, Сергей смотрел в забитый машинами глухой двор, где умирал от скуки бритый охранник, и думал — неужели это все? Все, к чему он готовился в жизни? Вложенное в него знание, обещания юности, сила мышц и дерзость мысли — ради того, чтобы распределять мороженое мясо, отдавать кредит и с тоской смотреть из курилки в глухой двор?

Может, это он такой? Может, другим лучше? Он смотрел по сторонам и видел — у всех так. Все смотрели на часы, ничего не ожидая. Жизнь была пробкой в сторону смерти.

Дом не спасал. Семьи вокруг, и его собственная, существовали в напряженном противостоянии воль супругов. Люди в браке ругались, не разговаривали часами, доходя до ярости из-за мелочей. Не любя друг друга, не расходились из страха одиночества и боязни, что в новых отношениях лучше не будет. Короткая вспышка любви и традиция сгоняли людей вместе, и держали вместе, как подопытных крыс в клетке, и они дрались. Не было людей чужих друг другу более, чем муж и жена после двадцати лет брака. Чем больше люди узнавали друг друга, тем меньше любили. Редкие вспышки нежности походили на объятия боксеров в потном клинче после десяти раундов боя.

Донеслась сирена. По встречке промчался кортеж черных машин с тонированными стеклами. Первым пронесся джип милиции, назойливо мигавший маячками, за ним, блестя хромом и никелем, несколько «Мерседесов».

Машины тронулись. Сергей не обманывался — въехав в Москву, встанет в новую пробку, вернее, в новый отрезок бесконечной пробки, ежедневным обручем сжимавшей город.

Зачем такую боль терпеть, Сереже…

Хватит! — оборвал он сам себя.

Весна брала свое. На узкой полосе, отделявшей широкое шоссе от ряда таунхаусов, зеленела редкая трава, пробившаяся щетиной острых росточков сквозь черную мокрую землю. Машина, сигналя, вспугнула стайку воробьев с дерева, они вспорхнули и улетели. Сергей, не слыша ласкового шелеста их крыльев, додумал его. Бредущий обочиной бомж с рваными пакетами в руках, остановился у мусорного бака, но не полез в него, а снял тяжелую заскорузлую куртку, положил рядом и пошел дальше, не обращая внимания на трусливый лай облезлых бродячих собак. Это была их территория, их бак.

Сергей докурил и выбросил бычок на улицу. Ударившись об асфальт, окурок разлетелся по темноте искрами. Очкастая соседка из «Шкоды» с эмблемой «Гринписа» посмотрела на Сергея осуждающе. Ему захотелось выйти из машины и выбить ей зубы. Любишь природу, ходи пешком.

Год назад его мать перенесла инсульт. Левую половину парализовало, она едва могла говорить, а то, что произносила, нельзя было разобрать. Потом пришла боль. Страшная, вытесняющая все. Рак желудка. Боль стала хозяйкой тела матери, и Татьяна Ивановна сначала стонала, долго и монотонно, а к ночи начинала кричать и выть. Таблетки не помогали. Соседи, матерясь, стучали по батареям.

От боли она переставала себя контролировать. Плакала, хватала зубами подушку, а иногда страшно ругалась, чего не делала никогда в жизни. Он понимал, что ей больно, как он и представить не может, но он тоже был человеком и иногда злился. Один раз не выдержал, тряхнул за плечо, зашипел сквозь зубы, когда она, наконец, заткнется, а потом закрылся в ванной и плакал.

Под утро боль слабела. Сергей менял вымокшие за ночь от пота ночнушку, наволочку и простыню, снимал с мамы памперс, протирал кожу теплой водой с ромашкой. Она обнимала его за шею тонкими высохшими руками и бормотала что-то бессмысленно-старушечье. От нее исходил лежалый запах старости и лекарств. Она тихо спрашивала:

— Зачем такую боль терпеть, Сереженька? Зачем жить так?

Она жила в подмосковном Шолохове. Ее квартира была одним из осколков размена московской. Сергей с семьей переехал в бирюлевскую двушку. Присматривала за матерью соседка, одинокая спивавшаяся старушка. Сергей приплачивал ей, а когда она не могла, сидел с матерью сам.

Сначала он колол промедол и трамадол. Стала кричать сквозь сон. Было еще хуже, словно из нее высасывали жизнь, а она не могла даже посмотреть, кто. Увеличил дозу, и Татьяна Ивановна все время проводила в мутном бессознательном мороке. Никого не узнавала, видела в людях врагов, желающих ее смерти или имущества. Часто обращалась к мертвому мужу, или звала мать, тоже покойницу.

— Да не мучайте вы ее, колите невроксан, — посоветовал врач «скорой» после одного из приступов.

Препарат, прочел Сергей в интернете, нарушает работу печени и почек и убивает клетки мозга. Но мать успокаивалась, а достать невроксан было проще, чем морфин, и стоил он дешевле. Сергей покупал плоские белые коробки с уложенными в пазы ампулами у того врача со «скорой». Тот каждый раз напоминал о дозировке — половина ампулы, Сергей, два с половиной кубика. Целая, пять — много, передоз. Говорил это так часто, что Сергею в его словах стал слышаться намек.

* * *

Дома играл Бетховен. Никита и Глаша сидели на сером пушистом ковре, покрывавшем комнату от стены до стены. Глаша трогала клавиши ноутбука, читала новости, Никита рисовал. Перед ним было десять тюбиков с краской, но пользовал он четыре — зеленую, голубую, черную и красную. На рисунке полосы цветов находили друг на друга, размывая края в грязь.

— Привет, боец! — Сергей опустился на корточки и взъерошил сыну волосы, потом на четвереньках подобрался к Глаше, поцеловал.

— Руки мыл?

— Не успел. Что пишут?

— Уроды какие-то церковь взорвали.

— Какую?

— Николая Чудотворца, на Пассажирской. Оставили пакет перед образами, служка открыл.

— Скинхеды?

— Не знают пока.

— Сколько трупов?

— Три.

— Ну, это еще по-божески.

В эту церковь они собирались на Крещение. После трехчасовой очереди в царицынскую в прошлом году Сергей слег с простудой, а в эту народу ходило меньше.

Глаша пошла греть ужин. Она выглядела моложе своих тридцати двух — гибкая, с маленькой грудью, узкой талией, выдающимися лопатками и короткой стрижкой. Маленький нос капризно вздернут, пухлая верхняя губа приподнята, в больших глазах — доверчивый испуг, будто хочет что-то спросить и боится.

Они были женаты девять лет. Сергей не любил Глашу. Зная, что жить с любовью легче, чем мучаться мыслью о неудавшемся браке, он внушил себе любовь. Но просыпаясь среди ночи и глядя на жену, повернувшуюся спиной и выставившую из-под одеяла угол плеча, Сергей ощущал непреложный факт отчуждения.

Никита макнул кисть в баночку с краской, понес к листу, и на полпути с края кисти на ковер сорвалась капля. Мальчик бросил на отца быстрый испуганный взгляд. Сергею был неприятен страх в глазах ребенка.

— Что рисуешь, разбойник? — спросил он, нарочно не замечая пятна.

— Это наш дом. Он горит. Другие тоже горят.

— Непохоже на наш-то… — Сергей склонился над рисунком. — Где ты такой лес видел?.. Забор такой?

— А это не здесь. Это наш настоящий дом.

Сергей присмотрелся. Несколько домиков — окно, дверь, труба с тонкой спиралью дыма — выстроившись вдоль главной улицы, прятались от густого леса за высоким забором, ощетинившимся в небо кольями. Из крыш домов вырастали острые языки пламени, их Никита сейчас раскрашивал снизу красным, а сверху черным. Мазнул пару раз черным и по солнцу.

Странно, что нет людей, подумал Сергей, но тут же увидел их, на втором листе, продолжавшем сюжет. От поселка к лесу уходила изогнутая тропинка, и в самом конце листа одна группка человечков преследовала вторую. Погоней управлял бородач с саблей — его Никита изобразил ростом вдвое выше остальных. Верх сабли мальчик разрисовал красным.

— Плохие. Они подожгли наш дом и другие тоже. А это ты, — Никита коснулся кончиком кисти великана с бородой, и тот обзавелся черной точкой на лбу, — поймал их и всем отрубил головы. И повесил на кольях.

Никита стал рисовать на кольях забора овалы, добавляя в них две точки глаз и полоски носа и рта. И кровожадный бородач, и «плохие», и головы на кольях улыбались.

Что-то удивило Сергея в рисунке. Не жестокость. Люди гибли на рисунках всех мальчишек Никитиной группы в садике, их растил телевизор. Сергея посетило беспокойное чувство узнавания виденного. Он видел поселок, но не мог вспомнить, где, и необходимость уточнить воспоминание засела в его голове назойливо, как застрявшее между зубов мясо.

Пошел на кухню и показал рисунок Глаше — та с сочувственной улыбкой сжала ему руку. Ты устал, говорили ее глаза, много на себе тащишь.

Мясо на ужин оказалось жестким, и волокна застревали меж зубов. После ужина искупали и уложили Никиту. Оба подумали о сексе и оба решили: не стоит. Сергей пошел курить.

К шпингалету окна на лестничной клетке алюминиевой проволокой была прикручена банка для окурков. Когда банка заполнялась, Сергей выбрасывал пыльную вонючую дрянь в мусоропровод. На третьей затяжке он чуть не поперхнулся, вспомнив и испытав мгновенное облегчение:

— Точно, елки…

Дома, лес и поселок с рисунка Никиты он видел во сне. В одном из многих снов с разными сюжетами, но общей атмосферой. Этот поселок всегда был там. А если Сергей его не видел, он знал, что поселок существует в пространстве сна, стоит зайти за угол, подняться на гору или обернуться.

Эти сны приходили к нему регулярно в последний месяц. Еще там был какой-то человек, страшный, тяжелый, но привлекательный; в каждом сне он стоял рядом с Сергеем и что-то объяснял, подобно экскурсоводу или старому другу, к которому приезжаешь в другой город, и он показывает достопримечательности. Сергей боялся этого человека и тянулся к нему: он был как вернувшийся из тюрьмы старший брат, родной, но обозленный и опасный.

По телу прошла дрожь понимания. Надо додумать мысль о незнакомце. Образ был в сознании Сергея, оставалось вытащить его наружу и сделать явным, но судорога лифта внизу его сбила.

Створки кабинки разошлись, выпустив на площадку Мишу Винера, соседа по лестничной клетке. Поздоровались кивками — не были близки.

Миша был инфантильным тридцатилетним мальчиком, мосластым, кадыкастым, напоминавшим ожившую лесную корягу. Как коряги гниют изнутри, превращаясь в мокрую, рассыпающуюся от нажатия пальцев труху, так чах и Миша. Воспаление, перенесенное в детстве, чудом его не убило, и, выражением няни, «ушло в ноги». Миша плохо и неловко ходил, с тростью, закидывая вперед одну ногу и подволакивая вторую. Ноги его от паха и до колен были сомкнуты, а к ступням расходились и напоминали химическую колбу с узким горлом и расширением к донышку. Он носил очки, был бледным, с плохой кожей, и после работы сидел дома.

— Слышал про церковь? — Винер всегда прятал глаза, смущаясь перед собеседником, кем бы тот ни был.

«Ваши постарались?» — чуть не спросил Сергей, но сдержался. Почему-то неловкие движения Винера и суетливая беготня его черных глаз-бусинок соединились в сознании Сергея со взрывом в церкви.

— Уже не первый случай, — запинаясь от робости, продолжил Миша. — В том году в Сокольниках, трое прихожан плюс настоятель, и в Люблино…

— И?

— Ты не передумал?

— Девушку тебе надо хорошую, Миша.

Винер ухмыльнулся, но не обиженно, а свысока, как учитель на колкость школьного хулигана. Позвенев связкой ключей, он прошел к себе.

Крайнев не считал себя расистом. Он был им, как многие вокруг, но прятал свой расизм за банальной болтовней, что нет хороших и плохих наций, а только люди. Встречаясь же с другим, Сергей чувствовал легкую брезгливость в смеси со страхом, стыдился этого и вел себя нарочно открыто и дружелюбно, что было гаже.

Винеру он грубил за то, что тот был евреем и провоцировал тем самым расизм Сергея. Миша был постоянным напоминанием о грехе нетерпимости Крайнева, и Сергею удобнее было держать его на дистанции, чем признать свое несовершенство.

Он вернулся домой, но не мог уснуть. Ему вдруг стало стыдно, как если бы он обидел ребенка. Миша во многом и был ребенком. Он читал фэнтези, все его друзья были из интернета, а близость с женщинами исчерпывалась вызовом раз в месяц проститутки.

На Новый Год, уже после того, как пустили петарды на улице, съели торт, уложили Никиту и выпили с заскочившим, как обычно, с новой девушкой, Сашкой Погодиным, Глаша заставила Сергея пойти к Мише. Они сидели вдвоем за столом, шею Глаши обвивал тонкий шарфик серебристого дождика, а на затылке Сергея, на манер дембельской фуражки, еле держалась корона из золотой фольги. Сергей подвыпил, идти не хотелось, и на каждую фразу Глаши отвечал противным звуком из дудки с раскручивающимся концом. Глаша смеялась.

— Тих, Никиту разбудишь… Ну, пойди к нему, чего он там один сидит?

Сергей опять дунул в дудку. Глаша прыснула и бросила в него пробкой от шампанского.

— Торт отнеси, нам все равно не съесть.

— Завтра съедим. Хочешь, сама иди.

— О чем мне с ним говорить?

— А мне о чем?

Все-таки пошел, разглядев в ситуации неожиданный бонус — Глаша ворчала на каждую выпитую им рюмку, а при Винере он мог спокойно напиться.

Миша сидел перед двумя мониторами. В одном шла онлайн-трансляция с праздничной Трафальгар-сквер, во втором крутились «Чародеи». В тарелке перед Мишей бело-серые комки фабричных пельменей плавали в белом и жирном мучнистом бульоне. Миша пил мартини из белой офисной кружки с надписью «Лев».

Сергей принес с собой треугольник слоеного «Наполеона» и половину бутылки виски. Миша поблагодарил и сказал, что у него непереносимость лактозы, поэтому Сергей стал есть торт сам.

Миша работал программистом. Обе маленьких комнаты его квартиры были захламлены. Полки старых шкафов прогибались под тяжестью беспорядочно наваленных книг и дисков. На подоконнике стояли две кружки с присохшими ко дну окаменевшими чайными пакетиками. Пахло затхлым.

Молчать было неловко. Сергей еще не дошел до пьяной непринужденности, когда слова льются сами, и мучительно искал тему для разговора, поминутно прикладываясь к бутылке. Тишину сломал Миша:

— Как по-твоему, что происходит?

— В смысле?

— В мире.

— Ты… имеешь в виду, в глобальном плане?

Вместо ответа Миша потянулся к мышке ноутбука, вызвал на экран файл с многочисленными графиками, и стал листать их один за другим, оглядываясь на Сергея. В его глазах росло торжество. Видимо, графики иллюстрировали невысказанное им пока положение. На каждом графике зубчатая красная кривая ползла от ноля вверх, становясь к концу вертикальной.

— Что это? — спросил Сергей.

— Папа ушел, мне шесть было, — невпопад ответил Винер, — как Никите твоему. Из-за меня. С матерью на кухне ругались, думали, сплю. Он говорил, сама в сиделку превратилась, и от него того же хочет. Жизнь не закончилась, если в семье урод родился. Он в Израиль свалил. Мама отправляла назад деньги, что он присылал. Отец потом приезжал, по делам, хотел встретиться, а я не мог, пока мама была жива. Получилось бы, я ее предаю и она его зря ненавидела. Когда она умерла, я ему позвонил. Уже купил билет, когда… — Миша засмеялся, нервно и невесело. — Псих какой-то, мальчишка, зашел в этот автобус в Ашкелоне, «Аллах-акбар», и подорвался на хрен.

Миша ругался, чтобы выглядеть мужчиной. Выходило плохо, как у матерящегося мальчишки.

— Взрыв был по их меркам слабый, всего двое. Я прямо на похороны прилетел, даже билет не менял. Отца увидел на фотке с полосой.

Сергей не прерывал. Говорить стандартных фраз про «очень жаль» не хотелось, и было бы неправдой.

— На похоронах говорил с местными. Поразило их спокойствие. Люди привыкают к насилию. Оно становится пейзажем. Обстоятельством жизни. Для них это нормально. Как в анекдоте — когда руку жмут сильно, больно, потом сжимают до нестерпимой боли, но тут же чуть отпускают, и ты рад, что уже просто больно, рад больше, чем когда рука была свободна.

— Ну, а что им, волосы рвать? — сказал Сергей, чтобы не молчать. Он потерял интерес к беседе и закурил, не спросив позволения. Выдерживаемые Винером гигиенические стандарты к этому подталкивали.

— Я не только про них. Везде так. Я думаю… — Винер склонился вперед и стал медленно сближать и разводить открытые ладони, подходя к главной мысли, — мы обречены.

— Что? Кто — мы? Мы с тобой?

— Человечество. Максимум осталось два, может, три года. Дальше все рухнет.

— Что рухнет?

— Мир. В нашем понимании.

Все было настолько нелепо, что Сергей даже не рассмеялся, а только хмыкнул. Он сидел в грязной двушке на окраине Москвы, за окном рвались петарды и ревел пьяный народ, а напротив него кусал губы калека, чья вменяемость была, в лучшем случае, под вопросом, и они всерьез обсуждали конец света, один с пельменем на вилке, второй — с короной из фольги на макушке.

— Ты имеешь в виду ядерную войну? Инопланетян? Что там еще…

— Сергей, твой ум зашорен. Тебя медиа подсадили на неправду, и ты слезать не хочешь. Разуй глаза. Думай. Анализируй, что видишь. Эти графики, — Миша двинул мышью, прогнав заставку, — за три года. Преступность, наркомания, локальные конфликты, межрасовые и межконфессиональные стычки, гуманитарные и техногенные катастрофы, сердечно-сосудистые и раковые заболевания. Посмотри, скептицизма поубавится. Мы куда-то идем, и это конец пути. Серая пустыня, Сергей.

Винер хотел говорить четче, но от желания убедить собеседника слова набегали друг на друга, торопясь; он запинался, раздражался, с его губ слетала морось слюны. Капелька осела на щеке Сергея, и он подался назад.

— Это будет круче и ядерной войны, и инопланетян. Перестанет работать вся система. Эти кризисы — первые звоночки, чесотка в носу перед чихом. Мы на краю. Грядет глобальная война, вымирание и хаос.

Не найдя пепельницы, Сергей устроил окурок на краю железной подставки для паяльника.

— Ну, война уже идет, выйди на улицу. Миш, с праздником тебя, спасибо за беседу и что поделился, жалко, что в семье у вас так получилось, но я спать. Сорри.

Он поднялся, потянулся до хруста в костях, и, гася зевок, протянул Мише руку. Она повисла в воздухе.

— Ты считаешь, что все нормально, если режут не тебя, а на улице кого-то, — терпеливо произнес Винер, глядя на Сергея снизу вверх. — Человек с ножом — за дверью, Сергей. А у тебя сын и жена. Я предлагаю спастись.

— Спасибо, Миш. Ты настоящий друг. Сделай шлем из фольги, мысли подслушают.

Перевел в шутку, надоело стоять с протянутой рукой. Миша пожал. Ладонь была теплой и влажной. Сергей сильно сжал ее, и Мишины пальцы сбились в связку, но он перехватил руку Сергея и не отпускал.

— Выслушай до конца, пожалуйста!

Сергею стало жаль Винера. От него не убудет, а у Миши наболело.

— Иностранцы уже валят. И наши, не олигархи, просто богатые люди. Чуют жареное. Думают, там лучше. В ближайшие месяцы начнется.

— Что?

— Не знаю. Бунты, этнические конфликты, а я к ним настороженно отношусь, ты понимаешь. В городах будет ад. Близко к человеку — близко к смерти. В Москве половина умрет. — И, помолчав, продолжил: — Отец оставил мне бизнес. Санаторий в Тверской области, «Заря». Двадцать гектаров, лес и речка. Там сто лет не жили, все надо восстанавливать. Но поблизости нет крупных городов, магистралей и стратегических объектов. В случае конфликта, не дай бог, там ни бомбежек, ни беженцев не будет. Есть дома и пресная вода. Можно подключить водопровод, газ и электричество. Мы уедем туда, отгородимся от мира и попытаемся выжить. Здесь даже пробовать не имеет смысла.

— Мы?

— Я, ты, семья твоя. Еще людей найдем.

— Чем заслужил доверие?

— Я калека. Сам не выживу. Убьют, из-за собственности или развлечься. А ты лидер, и человек порядочный. Я тебе доверяю.

У тебя просто никого больше нет, думал Сергей. Все твои друзья — такие же бледные очкарики, чахнущие у мониторов и напуганные реальным миром. Он решил успокоить Винера.

— Знаешь, мне сон недавно снился. Еду я с семьей в поезде, и вагон начинает трясти, а поезд набирает ход. Я — к проводникам, а они заперлись у себя в купе и бухают, а вагон уже ходуном, на ногах не устоять и вцепиться не во что. Все трещит, разваливается, болты скрипят и вылетают. А за окном такая жуть, что не веришь глазам и на скорость списываешь. Я ползу кое-как к машинисту, а там только топка и кочегар. Молодой парень, жилистый, загорелый. Как герой советских пятилеток, помнишь, на плакатах? Мышцы, чуб, зубы белые, на куртке вышито — КРЮЧКОВ… Тело блестит от масла, пота, швыряет лопаты в топку, ржет… И я вместе с ним начинаю ржать, хватаю вторую лопату и бросаю уголь в топку, чтобы еще быстрее, чтобы вылететь в черную дыру с чудовищами.

Теперь не понял Миша.

— И что?

— Реакция на стресс. У меня сны — у тебя графики. Жениться вам надо, барин.

Миша посмотрел на Сергея, будто тот его ударил. Сергею стало стыдно, и он торопливо продолжил:

— Надо верить. Год нас поколбасит, два, и опять строить начнем. Так всегда. А ты — как мальчик, спрятался на чердаке со сборником фантастики. Его другие дети играть не берут, а он думает: ничего, вот будет ядерная война, вы умрете, я один выживу и все игрушки — мои… Мы на следующие выходные на шашлык, хочешь — с нами давай, — сказал Сергей, думая про себя: Глашка убьет.

Миша щелкнул клавишей ноутбука. На экране появилась старая фотография. Два бледных худых мальчика в бриджах и матросках напряженно смотрели в объектив.

— Тоже верили. Хорст и Йоган, двойняшки. Прадед по маме и его брат, евреи немецкие. Соперничали всю жизнь. Один в СССР уехал, социализм строить, второй в Мюнхене лавку открыл. Обоих — прикол — в сорок первом посадили. Хорста как шпиона, Йогана как еврея. Хорст вышел в пятидесятом, Йогана отравили газом в сорок втором, в Треблинке. Прадед говорил, все это время и он, и Йоган, каждый на своей стороне, чувствовали, что надвигается. Но верили, что обойдется. Вера иррациональна, Сергей, а интуиция — нет. Веру человек выдумал, а интуиция, очко — его шестое чувство, инстинкт. Ты ощущаешь, сколько черной энергии накопилось в Москве, стране, мире? Неужели не понимаешь, что все взорвется? Это ты — мальчик под одеялом, верящий, что если закрыть глаза, чудовища уйдут. Поздно. Теперь все, что увидишь, будет работать на меня. Говори себе: не обойдется, не верь.

Прощаясь, Миша сунул Сергею толстую файловую папку.

— Посмотри, время будет.

Придя домой, Сергей положил ее на верхнюю полку вешалки, где шарфы и перчатки, чтобы легче найти, когда отдавать.

— Как Миша? — спросила жена. Ожидая Сергея, она прикорнула у телевизора и сейчас давила зевок, двигая челюстью.

— Лечиться надо Мише. Электричеством.

* * *

Бог, создавший Москву, был небесным беспризорником, в лохмотьях и с грязными руками. Он вылепил город из обломков и осколков, воткнул в него краденые блестяшки, а когда не помогло, наклеил повсюду фантиков от жвачек.

Серая масса облаков висела на заводских трубах и шпилях высоток, как грязное одеяло на гвоздях. Солнца не было. Сергей не помнил, когда последний раз смотрел на небо в Москве. Его как будто не было в этом городе, как не было белого снега, а был серый, как не было воздуха, а была выхлопная труба с присосавшимися к ней в надежде на успех пятнадцатью миллионами.

Прошло больше трех месяцев с их разговора с Винером, но Миша никак не успокаивался. Он присылал Сергею статьи и ссылки на форумы, где обсуждался неминуемый конец света. Сергей, чувствуя себя обязанным Мише уже потому, что тот был калекой, исправно читал все и скоро почувствовал, что сам начинает сдвигаться. Он стал участником пары форумов. Люди в них походили на набившихся в тесный тамбур вагона курильщиков. Дым висит под потолком, ест глаза, царапает ноздри на вдохе, оседает пленкой копоти на коже, а они все равно продолжают курить, кашляя, смаргивая слезы, падая друг на друга при толчках поезда. Так же и в форуме люди пугали других и пугались сами, с радостным воодушевлением смакуя грядущую гибель всего.

Встречаясь с Сергеем, Винер всякий раз спрашивал — не передумал ли он. Этими вопросами и письмами он добился того, что возможность уехать стала частью жизни Сергея. Он отрицал ее, но подсознательно с ней свыкся. И против воли стал думать каждый раз, стоя в пробке: правда, за что цепляюсь? За зарплату, «возможности» или счастье свысока смотреть на тех, кто не в Москве? Но он не получал больших денег, и город высасывал их подчистую.

Полученной сегодня зарплаты за март — конверт из коричневой бумаги лежал во внутреннем кармане пиджака — с трудом хватит на продукты, оплату кредита, счетов, невроксана и сиделки. Сергей влез в долги. Не случись чуда, а ждать его было неоткуда, он не сможет рассчитаться. Не было и надежд на выдающуюся карьеру. Надеялся на пост главы департамента, но кризис и хватающие зубами за пятки молодые выпускники финансовых институтов заставляли радоваться повышению до начальника отдела.

Когда ему было двадцать семь, он ждал от жизни чего-то хорошего, и вот прошло десять лет, и он, оглядываясь назад, думал, что тогда и было хорошо. Было ли? Не будет ли он в сорок семь так же смотреть в сегодняшнюю свою маету? Или до какого-то раздела земного времени человек живет несбыточными надеждами, а после — тоской по упущенному? Так ради чего все? Зачем терпеть такую боль, Сереженька?

Может, правда, уехать из этого города, от скопившихся в нем злобы и нерва? Отрастить бороду, ходить босиком за плугом? Все бред.

После проспекта Андропова дорога очистилась, и Сергей успокоился. Человек слаб, думал он, а Москва его дразнит. Нам бы о людях думать, а не о «Хаммере». Скромности нет. Превратились в организм, который жрет и гадит, так нельзя, наверное.

Вот я убедил себя, что сволочи рулят миром, и сам стал злым. А надо наоборот, поступать по-доброму, каждый день, и добро пойдет от тебя к другому, а от него — дальше, и будет меняться вся картина.

Мысль приободрила Сергея, и он расправил плечи, и улыбнулся, словно понимание добра уже стало первым добрым поступком. Он так увлекся смакованием своей внезапной праведности, что проскочил мимо старого «Фокуса», мигающего аварийкой на обочине. Рядом с машиной, у красного отражающего треугольника, косо поставленного на асфальт, махал проезжим паренек лет восемнадцати. Проскочившим машинам он отвешивал вслед насмешливый поклон: казалось, ничто не может испортить ему настроения, ни холодный апрельский дождь, ни равнодушие людей.

Сергей притормозил так резко, что качнуло вперед, а водитель сзади, объезжая, обдал его возмущенным сигналом. Вот и первый добрый поступок, подумал Сергей и медленно поехал к «Форду» на задней передаче. Повернув голову, уперев руку в бок пассажирского сиденья и упиваясь своим благородством.

Разглядел водителя «Фокуса» — черноволосый, улыбчивый кавказец в модных узких джинсах и короткой кожанке. Он подпрыгивал на месте — от радости и чтобы согреться, — и показывал Сергею кулак с оттопыренным большим пальцем, одобряя его поступок. Сергей опустил стекло — парень склонился к окну.

— Здравствуйте, — акцент легкий, горский, певучий, — я приехал, похоже… Колесо спустило, запаски нет, как обычно, короче. Выручите?

Он сразу располагал к себе — молодостью, улыбкой, обаянием. Такого друга хотят мальчишки, о таком парне мечтают девушки.

— Не вопрос, — в предложенной шутливой тональности ответил Сергей и тоже улыбнулся, как вдруг задняя дверца его машины открылась и хлопнула, впуская в салон человека, и с ним — холод:

— Так, сучок, сейчас вперед и налево на повороте, поехали!.. Едем, сука, не стоим! — взвизгнул новый пассажир и упер в шею Сергея холодное железо.

Пистолет, понял Сергей, послушно трогая. Он приставил к моей шее пистолет. Сергей не ощущал страха, только недоумение, не веря, что все происходит на самом деле: он словно смотрел кино про этот момент своей жизни. В зеркале заднего вида заметил, как следом тронулся «Форд».

— В парк съезжай… В парк, пидор, съезжай, бля!.. — Сергея ткнули дулом в шею, и он медленно съехал в парк, проехал двести метров и свернул на кочковатую грунтовку, уходящую в лес двойной извилистой колеей.

Я читал про эти банды, отрешенно думал Сергей. Они воруют машины — странно, что позарились на не слишком престижный «Пассат», обычно работают по машинам дороже. Или это недавняя банда, набивают руку? Точно, молодые оба. В любом случае, машина застрахована, а меня трогать они не будут, какой им смысл (резать мне голову бить в висок гаечным ключом чтобы потом написали в протоколе про тупой предмет душить ремнем сзади упираясь коленом в спинку сиденья).

Проехали дальше — колея стала уже, заросла, и машина тронула днищем бугор между вдавленными в землю колесными следами. Этот район бирюлевского парка называли «за трубами». Сюда редко кто ходил днем, а вечером увидеть здесь человека было чудом. По крайней мере, человека, от которого не хочется удрать.

Сзади приказали, и Сергей остановился. Они оказались на небольшой лысой поляне, заваленной мусором, ограниченной с одной стороны пепелищем и свалкой, с другой — бомжовской хижиной из крошащихся по бокам стружечных плит.

В заторможенном состоянии, словно наблюдая за собой со стороны, Сергей вышел из салона, подняв руки. Ситуация была настолько нелепа, что не могла случиться с ним, Сергеем Крайневым, тридцати семи лет, мужем и отцом. Он этого не заслужил. Он все делал правильно. Человек сзади вышел следом. Сергей повернулся к подъезжающему «Форду» и смог рассмотреть грабителя.

Им оказался невысокий костлявый парень не старше двадцати в утепленном спортивном костюме с адидасовскими полосками и надвинутой на брови кепке. Из «Фокуса» вышел черноволосый. Встретившись с Сергеем взглядом, пожал плечами, извини, мол, и полез в «Пассат», чистить бардачок.

Адидас выпрямил руку, и пистолет посмотрел в глаза Сергея страшной черной дыркой. Это был самодельный револьвер с коротким дулом, какие сотнями делали в подпольных мастерских для чеченских войн.

— Ты, че, сука, пялишься, — тихо и зло, гнусавым блатным распевом затянул Адидас, — че, тварь, вылупился…

Черты его лица были мелки, и само лицо было маленьким, мышиным. Сергей рассмотрел острые пеньки сгнивших зубов. Адидас шагнул вперед. Пистолет в его руках задрожал, и на Сергея пахнуло дешевой водкой и нечистым телом.

Кто-то ждал их в шалаше, кто-то третий. Сергей почуял метнувшуюся за спиной тень, но не успел повернуться, как что-то тяжелое и сокрушающее обрушилось на его затылок, в глазах помутилось, он упал на колени, успев выставить руки в колющую щебнем землю и охнув от боли.

Кто-то — Сергей ощущал лишь руки — схватил его за волосы, дернул назад и наградил мощным ударом в шею, от которого Сергей прокусил язык и не смог дышать, и мир зашатался и затрясся вместе с ним. Его еще ударили, и он упал, и валялся на земле, пока Адидас торопливыми ловкими движениями обшаривал его карманы. Вытащил книжечку с правами, тряхнул ею, пролистывая, и отбросил. Полез во внутренний карман пиджака, справа, где лежал бумажник и конверт с зарплатой.

Весь во власти боли, стыда, неправильности и в то же время неизбежности происходящего, Сергей вцепился в руки Адидаса:

— Нет… Не надо, стой…

Адидас стал подниматься, выдирая руки, и Сергей вместе с ним. Он услышал звук замаха сзади, и в ухо с силой кувалды влетел кулак. Сергей отлетел к машине, стукнувшись о крыло, и наполовину перестав ощущать себя. В голове звенело. Он понимал, чем все закончится, но не мог этого принять. Он боялся, что будут опять бить, но не хотел отдавать деньги и поднимался. Его еще ударили — по печени, и в живот, удары были мощными, и Сергей перестал сопротивляться.

— Вы что делаете… — сдавленно тянул он, скрутившись на земле, прижимая ладонь к уху, из которого шла кровь, — вы люди или кто…

Адидас снял с него часы, отобрал мобильник, сорвал крестик на серебряной цепочке.

— Эй… — он потряс полубессознательного Крайнева за плечо, — слышь, чего у тебя еще есть? Сам скажи, слышь?

— Ничего. Больше… ничего.

Адидас шмыгнул носом, огляделся по сторонам и снова вытащил пистолет.

— Эй, хорош! — крикнул черноволосый. Испуганный, он вынырнул из салона «Пассата», держа в руках сергеев ай-под. — Хватит, вы что?!

— Рот закрой! — не оборачиваясь, бросил Адидас, и черноволосый замолчал.

Адидас приставил дуло к губам Крайнева, и скривился в мерзкой улыбке.

Сергей испугался. Ему стало жалко Глашу и Никиту, которых он бросал, не сумев защититься. Он не мог себе позволить умереть.

— Ради бога, — вытолкнул сквозь разбитые губы, плюя на ствол кровью, — …если хоть что-то в тебе осталось… У меня жена и сын. Мать больная. У них только я. Как мужика прошу.

Адидас замер. Улыбка сползла с лица. Он двинул кадыком, глотая слюну.

— Соси.

— Что?

— Соси, мужик, — он втолкнул ствол в рот Сергея, царапая губы и нёбо. — Соси, пока не кончу.

Сергей зажмурился, и стал втягивать губами дуло, ощущая во рту металл и смазку. Даже с закрытыми глазами он чувствовал исходящую от Адидаса волну смрадного удовольствия. Через двадцать секунд, показавшихся и часом, и мигом, Адидас взвел курок.

— Давай, сучка, давай…

Сергей приготовился умереть. Страшен был момент боли, вот-вот, зато потом все кончится. Он успокоился и испытал облегчение. Все, что состоялось в его жизни раньше, он ощущал теперь как бестолковую суету в зале ожидания, со случайными пересечениями людских путей. А сейчас пришел поезд, и надо ехать, и там все будет правильно.

Да и, по правде, достало все.

Адидас выдернул пистолет изо рта Сергея, ударил его рукоятью в висок, и мир пропал.

* * *

Придя в себя, он обнаружил, что остался без пиджака и ботинок. Болел палец с белой полоской от кольца, с красными ссадинами, появившимися, когда его срывали.

С трудом встал на четвереньки. Вокруг содранной на виске и затылке кожи запеклись кровавые лепешки. Голова кружилась. Он не мог закрыть рот и долго смотрел, как на землю тянется толстая и вязкая нить слюны с кровью. Его вырвало. И еще раз.

Скоро стало нечем рвать, но скручивало так, что трудно было дышать, и приходилось хватать ртом воздух в перерывах между спазмами. Глаза слезились. Отблевавшись, отполз к дереву.

— Сволочи, — сорвалось с губ, — сволочи.

Он не знал, сколько пролежал в беспамятстве. Было темно, но со стороны дороги слышался гул машин. Значит, еще не ночь.

С трудом поднялся и заковылял к дороге. Ойкнул, наступив в темноте на осколок бутылки. Снял сорочку, порвал на полосы и обмотал ноги. Так можно было идти, не высматривая, куда поставить ногу.

Лес стал редеть. Показались шестнадцатиэтажки Лебедянской.

Он вышел на железную дорогу. Перешагнув стальные полосы, густо покрытые копотью и блестящие сверху, Сергей остановился. Здесь начинался родной бирюлевский парк, загаженный людьми и собаками.

Сутулый лысоватый мужчина в плаще стоял к нему спиной у дерева, неподвижный, как гриб. Почувствовав Сергея, обернулся. Взгляд был встревоженным, как у захваченного врасплох за стыдным поступком, но Сергей списал это на свой внешний вид.

Мужчина был лыс, только над ушами за кожу цеплялись жесткие рыжеватые волосы. Ему было под сорок, маленькие глаза смотрели на Сергея сквозь стекла старомодных очков изучающе, как на диковинного зверька. Вдруг он словно что-то увидел в Сергее. Глаза его расширились и, медленно расставив руки, он опустился на колени.

— Я пойду за тобой, хозяин, — произнес хриплым, срывающимся от волнения голосом, — я сделаю все, что ты скажешь.

* * *

Заявление принял молодой капитан со старыми глазами. Звали его Антоном, а фамилию Сергей забыл, в памяти осталось, что начиналась она на «к», как его собственная. Капитан был в джинсах и черных кроссовках, на губе болталась сигарета, на боку — кобура.

Он был в застарелом похмелье, оживленном парой рюмок водки. Невозмутимость, с какой он принял заявление, автоматизм в голосе, когда задавал вопросы, делали его похожим на платежный терминал, только дикция была не такой четкой, и пахло от терминалов иначе.

Он опросил Сергея и посадил ждать в коридоре.

Крайнев сел на длинную широкую лавку против зарешеченного между рамами окна. Решетка была в четверть солнца в левом нижнем крае с расходящимися лучами. И обод солнца, и его лучи покрашены были белым.

Выцарапанную на лавке надпись «Мусора — суки» покрывал толстый слой зеленой краски. Надпись казалась древней, выбитой на прибрежном камне, омываемом водой и поросшим волосами мха. Сергей принялся ковырять ногтем край лавки, где краска облупилась и отходила тонкими синими пластинками.

Я сижу двадцать минут. На меня всем плевать. Меня чуть не убили, и теперь я сижу и жду. Никто никого не будет искать. Я внутри равнодушного механизма. Это свой мир со своими правилами, и следаку ближе преступник, чем я, потому что они говорят на одном языке; я пришлый; они — волки и овчарки, а я — овца, и они дрючат меня каждый на своем основании.

Сергей встал и пошел из дежурки на улицу. Прошел мимо часового у будки КПП, миновал ворота и оказался во дворах многоэтажек Лебедянской.

Была ночь. Каждый дом окружал пояс из припаркованных машин. Сгруппированные по три, дома образовывали незавершенный с одной стороны квадрат. Внутри каждого квадрата на маленьком песчаном поле жалась детская площадка из железной горки, двух лавочек, сломанных качелей и деревянного домика с колечками засохшего кала внутри. Ночью здесь собирались алкаши, и пасти мусорных ящиков к утру были полны пустых бутылок и смятых сигаретных пачек. У песочниц валялись шприцы, надорванные с угла пакетики от презервативов и пустые упаковки терпинкода.

Мир Сергея, чистенький, трусливый мир мелкого чиновника, или менеджера, спал, посмотрев телевизор и спрятавшись за железными дверями; улицы были отданы другому, скрывавшемуся днем «за трубами». В нем уверенно чувствовали себя Адидас и капитан с фамилией на «к», а Сергей по нему передвигался обычно перебежками.

Но не теперь. Он шел, не обращая внимания на шушуканье темных групп у подъездов. Попытайся его кто-то задеть в эту минуту, Сергей ответил бы. Он почти желал, чтобы его задели. Сегодня в лесу случилось важное. Он перешел черту. Его через нее перетолкнули.

Его испугали не грабители и не наставленный пистолет. Пробрало Сергея то, что он готов был отказаться от жизни. Чего тогда она стоит?

Хватит. Он не будет больше терпеть.

Когда Глаша его увидела — грязного, раздетого, с распухшим лицом в засохшей корке крови, она охнула, бросилась к нему и крепко вцепилась. От нее пахло корвалолом.

— Что случилось? Отвечай, не молчи, ты что молчишь?

Она беспокоилась, и ему стало стыдно, потому что час назад он готов был бросить ее и сына.

— Ложись, я к мужу Веркиному, он врач. Или иди в ванную. Тебе можно в ванную? Давай я тебя помою, — смахнула скопившуюся слезу, не желая быть слабой и злясь на себя за незнание, что делать.

Он рассказал, что случилось.

— Все нормально. Жив, главное. Вино есть у нас? Вино, да, вино… Вот достань, выпьем как раньше, поговорим обо всем, хорошо?

— Хорошо, — сказала Глаша, — точно нормально себя чувствуешь? Не чтобы меня успокоить?

Повторив, что все в порядке, он снял с нее груз ответственности — не надо никуда бежать, беспокоиться, не надо быть сильной. Жив. Глаша ткнулась лбом ему в грудь.

— Дурак. Ты такой дурак, сто раз говорила: не останавливайся, не помогай никому.

Он гладил ее по затылку. Какая жизнь хрупкая, думал он. Хрупкая и короткая. Я ее не на то трачу.

Приехал Сашка Погодин. Красавец и бабник, Глашкин однокурсник. Сначала не принял Крайнева, но с годами подружились.

Увидев Сергея, Сашка от облегчения выругался матом, попросил прощения у Глаши, опять выругался, веселее, и переспросив, точно ли не нужен, умчался обратно. Его ждали. Сашка был весел, слегка косоглаз и нравился женщинам.

Наутро вызвали врача. Прописал постель и для сосудов. Сергей позвонил на работу. Отнеслись с пониманием, но сказали, что так не делается. Он, вообще-то, денег должен, и займ ему дали не в надежде на болезни.

Глаша ушла к себе, в Дом детского творчества, захватив Никиту. Не хотела отдавать его в садик, где дети менялись болезнями, и таскала с собой. Он целый день рисовал.

От нечего делать Сергей достал с полки винеровскую папку и стал смотреть. Бумаги были с загнутыми углами, пятнами от еды, кругами от донышек кофейных кружек и карандашными пометками. И были фотографии.

Панорамный снимок сверху вмещал огороженную забором «Зарю», густой лес вокруг, речку, извилистую грунтовку и широкую тропинку в лес. У Сергея как льдом по нутру поскребли. Снимок до деталей совпадал с рисунком Никиты. Его сын рисовал место, которое снилось Сергею, и сейчас он держал фотографию этого места в руках.

На улицу вышел через неделю. Синяки спали и пожелтели, и Глаша прибивала их кремом, когда Сергей шел на работу. Он поехал к матери в Шолохово и, сидя у ее кровати, держа ее за руку, сказал:

— Мы, может, уедем, мам. Из Москвы. С Глашей, Никитой.

Мать не ответила. Она спала после укола невроксана, приоткрыв рот и сопя.

— Я тебя тоже заберу, мам, — сказал Сергей, не зная, что врет.

Ему показалось, что ее пальцы дрогнули.

ТАКТИК

Девок звали Жанна и Эля — Антон прочел имена на хлопушке. На вид каждой и шестнадцати не дашь, но на самом деле они старше. Хозяин Антона, Зыков, хоть и представлял закон загородкой для скота и считал, что его он не касается, в некоторых вопросах был принципиален. Не работать с несовершеннолетними было одним из его принципов. Останавливали Зыкова причины не морального свойства. За баловство с малолетками прижимали крепко, не спасали друзья ни «там» — Зыков поднимал палец вверх, ни «там» — палец уходил вниз.

Отопление отключили до того, как ударили неожиданные для мая холода: режиссер попросил прихватить обогреватель. Пришлось заехать на радиорынок, и теперь серый «Индезит», формой схожий с американским небоскребом сороковых, мигал красной лампочкой, стоя на середине единственной комнаты, одна половина которой была отведена под съемочную площадку, вторая — под раздевалку.

Когда их знакомили, рыженькая, Жанна, улыбнулась Антону, придавая улыбкой характер игры тому, что будет происходить. Черненькая, Эля, ограничилась кивком, не оторвавшись от ядовитого журнала с фотографиями звезд и рекламой одежды.

Восьмилетняя Ксюшка, чтобы не мешать, прилипла к стене, сложив за спиной руки. Прижалась к холодному бетону, согретому тонкой полоской обоев, и смотрела снизу вверх на непонятную работу взрослого мира. Встретившись взглядом с Антоном, дочка приложила к губам палец и надула щеки — молчу.

В кино, сказал режиссер, без обогревателя обошлись бы. Софиты бы нагрели. Он работал в кино. Он хотел сказать: «Я настоящий режиссер. Я здесь случайно».

Мы все случайно. Все предпочли бы оказаться в другом месте, мог ответить Антон. Режиссер дал ему пластиковый стаканчик с кофе. Антон поблагодарил. Этим стаканчиком и ненужной хлопушкой режиссер старался переместить ситуацию на территорию искусства, что ослабило бы ее мерзость.

— Клевые сапоги, — сказала Эля рекламе в журнале, — семнадцать тысяч стоят. Дождусь сейла и куплю.

Подумав, добавила:

— Или сейчас купить?..

Пришел третий участник съемок, светловолосый парень с жидкой бороденкой, клочками измазавшей щеки, и потерянным наркоманским взглядом. Он, как и девчонки, как и Антон, работал на Зыкова, и Антон уже сталкивался с ним, но имя забыл. Парень суетился, потирая якобы замерзшие руки, жаловался на холод, опустив температуру на улице на три градуса и наврав про климатический рекорд. Он принадлежал к числу людей, считающих, что их значительность возрастет, если они будут врать.

Режиссер проверил камеру, дорогую цифровую DIA. Обращаясь с ней, он становился плавнее в движениях, и, казалось, переставал дышать. Дал команду готовиться.

Жанна высунула изо рта жвачку и залепила комочек, похожий на крохотный розовый мозг, за ухо. Эля отложила журнал раскрытыми страницами вниз, чтобы после дочитать, и стянула через голову кофту. Режиссер, желая разрядить обстановку, стал шутить, но никто его не поддержал. Идиот, подумал Антон, дал бы всем кокса, прошло бы как по маслу.

— Выйди, — бросил Ксюшке.

Дочь, надув губы, ушла на кухню, встала коленками на табурет у окна, оперлась локотками на подоконник и уставилась на улицу.

Покрытый линолеумом пол был холодным, и Жанна сняла носки, голубые, с белыми точками, в последнюю очередь. Она наклонилась вниз, и ее маленькие острые груди свесились к полу, образовав латинскую W.

Они надели белые блузки, короткие клетчатые юбки и стали выглядеть, как школьницы из японских мультфильмов. Жанна растянула на пальцах резинки, и соорудила на голове хвостики, торчавшие в разные стороны и вверх.

Идея была Зыкова. Видео рассылали клиентам по подписке. После съемки на девочку выстраивалась очередь в несколько недель, и прибавка в сто баксов к прайсу выглядела оправданной. Съемочный день стоил две тысячи, за месяц затраты окупались пятикратно. Как в наркобизнесе, смеялся Зыков, обнажая ряд неестественно ровных и белых зубов, делавших его пасть похожей на отполированную решетку ржавого «Мерседеса».

Наркотиков Зыков не касался, не из предубеждения, а потому, что войти в этот бизнес было трудно, работать в нем — опасно. Пока ему хватало двух десятков борделей и массажных салонов. Деньги он вкладывал в недвижимость.

Жанна и Эля, словами Зыкова, затыкали нишу педофилов. Запись пойдет подписавшимся по теме «Тин-порно». Эта ниша не была чужда самому Зыкову — шеф облизывал губы, стоило разговору коснуться предмета. Ему исполнилось шестьдесят, но он уже был рыхлым сутулым стариком с отвисшим животом и тяжелым дыханием. Второй подбородок свисал на грудь, как сдувшийся наполовину воздушный шар, а капиллярные сетки расчерчивали кожу лица, как текущие по ледяной пустыне кровавые реки. Он всегда улыбался, но холодные, выцветшие глаза отменяли улыбку, щупая мир скользкими и липкими прикосновениями: человеку, на которого смотрел Зыков, казалось, что его насилует осьминог.

Зыков представлялся продюсером.

Кошелев был его псом. Телохранителем, слугой — и псом.

В первом акте Жанна и Эля изображали школьниц-подружек, корпящих над домашним заданием. Вот им стало жарко, они разделись, и уже через секунду стали ласкать друг друга — зритель порно не любил долгих прелюдий. Жанна стерла со лба воображаемый пот, а Антон, заметив, как ее кожу покрыли мелкие пупырышки от холода, не смог удержаться от ухмылки. Поймав его взгляд, улыбнулась и она, и теперь между ними образовался невидимый мостик, словно они были союзниками и знали что-то, чего больше в комнате не знал никто.

Во втором акте явился одноклассник, светловолосый. Режиссер просил его изобразить ботаника, для чего нацепил на парня очки и расчесал его волосы в нитку косого пробора. Сначала смущаясь, светловолосый вскоре присоединился к играм девушек. Режиссер шепотом давал короткие указания.

В перерывах между съемками курили, накинув куртки на плечи, и пили чай, согреться. Светловолосый, расставив ноги, размеренно теребил член, чтобы поддержать исчезающую эрекцию.

По команде режиссера снова работали. После первых неловких движений угадывали ритм друг друга, двигались под движения партнера. Сила, которую кто-то назвал бы похотью, кто-то — инстинктом, брала свое, и они ускоряли движения, дышали тяжело, и хватали друг друга взглядами, нуждаясь в более полном чувственном единении. Разгоряченный парень искал поцелуев девушек — они отвечали ему сомкнутыми губами или отворачивали головы, не переставая искусственно охать.

Закончили к половине третьего. Режиссер, подключив камеру к ноутбуку, начал монтаж. Девушки и светловолосый оделись и курили на кухне. Докурив, засобирались. В прихожей Антон помог Жанне надеть куртку.

— Мне в Чертаново, — сказала она, ощутив его руки на своих плечах, — подбросишь?

— Петр Вадимович просил тебя приехать, — прошептал Антон, почти касаясь губами ее уха, не желая, чтобы слышали Эля и светловолосый, различая взглядом у корней волос детский пушок, — я подвезу.

Она не отстранилась, но напряглась и повернула к нему голову, ожидая еще каких-то слов. Антон промолчал.

* * *

Ехали, натужно болтая о ерунде. Ксюшка сидела сзади и картинно дулась на отца. Не могла простить, что не видела «взрослых» съемок.

На Варшавке встали в пробку. Жанна щелкала кнопкой приемника, переключая станции в поисках неведомой Антону, а может, не существующей в природе правильной песни. Разговор почти прекратился. Слова были редки, как капли из-под неплотно закрученного крана.

Было неловко. Антон не смотрел на Жанну. Повернул голову влево, глядя на колонны машин, заполнивших полосы, на дымящие трубы котельных, на ковыряющего в носу водителя соседней «Ауди».

Зыков жил в центре, отхватив этаж старого, дореволюционной постройки дома на Трубной. Дверь открыла Ирина, в прошлом проститутка Зыкова, теперь ведшая его домашнее хозяйство. Ей было тридцать, но опыта в глазах — на двести. Зыков не спал с ней, она была его псом, как Кошелев, но более злым. Прошлась по Жанне неприязненным взглядом — ревновала Зыкова ко всем.

Зыков ждал в гостиной. Пил кофе, уставившись в панель телевизора на стене. Режиссер уже переслал файл. При их появлении Зыков встал и пошел к Жанне, запахивая полами цветастого халата поросшие седым волосом кривые ноги. На Антона не взглянул, считая его обстоятельством жизни — как привезшую девушку машину или дорогу, по которой та ехала, а по Жанне прошелся взглядом, после которого на той будто остался слой слизи. Отправил девушку в спальню. Уходя, она не попрощалась с Антоном, но посмотрела на него. Зыков перехватил взгляд и уставился на Кошелева:

— Ты ее трахнул уже? Так ты мне денег должен. Она ж моя собственность!

Хлопнув Антона по плечу, Зыков захохотал и предложил выпить. Антон согласился.

Хозяин проинструктировал Антона касаемо текущих дел. Но мысли Зыкова были заняты другим, он оглядывался в сторону спальни, облизывая губы и отирая их ладонью.

Антону следовало связаться с человеком, у которого Зыков покупал две квартиры в Бирюлево — на одной лестничной клетке, и смыкаются стенами. У этого человека — фамилия на клочке бумаги показалась Антону знакомой — могли возникнуть деликатные запросы.

Ирина заперла за Антоном дверь.

Кошелев знал, что старик делает с девушками. Его шеф больной, конченый мудак, извращенец и насильник, и Антону потом предстоит улаживать проблемы, если возникнут. Он сел в машину, закурил вторую сигарету от первой, и отъехал от дома Зыкова. Ксюшка, ожидая его, пересела вперед.

Антон перестал задаваться вопросом, кто он, и что делает. Все мы хотим оказаться в другом месте и заниматься другими делами, думал он. Все хотим жить в другом мире. Но живем в этом.

Прочитав мысли отца, Ксюшка посмотрела на него с укоризной.

— Слово скажешь, пешком пойдешь, — оборвал ее Антон, не дав открыть рта.

Пожала плечами и отвернулась к окну. На ней была розовая хлопчатая майка с Губкой Бобом, кеды и летние штаны с замочками и сеточкой, когда-то светлые, теперь лоснящиеся сальными пятнами на коленях и у карманов. Не мерзнет же, подумал Кошелев, и ему стало холодно самому.

Они снова встали в пробку, теперь из центра. Позвонил сменщику и попросил задержаться.

На сутки Кошелев заступал в восемь вечера. Если ничего не случится, получится поспать, хотя он не помнил дежурства, на котором бы ничего не случилось.

К дежурке подъехал в половине девятого. Сменщик передал ключи от кабинета и сейфа с печатью на брелке. Оставшись один, Антон разулся и улегся на старый продавленный диван, пахнущий табаком и мужиками. На стене над ним узкие полоски скотча удерживали карту звездного неба. Ксюшка сбросила кеды и, поджав ноги, скрутилась в кресле.

В кабинете было тепло и накурено. За окном опускались сумерки. В углу гудел старый обогреватель, а из коридора доносились неразборчивые голоса и шелест подошв по линолеуму, когда кто-то проходил мимо. Антон знал в этом кабинете и этом здании каждую деталь, каждый выцарапанный на стене уборной мат, скрип каждой половицы, знал этот запах, этот спокойный, но подспудно тревожный гул дежурки. Было уютно. Его веки отяжелели, а мысли стали вялыми. Он посмотрел на серебристые гвоздики Южного Креста, прибитые к темно-синему небесному ковру, и закрыл глаза.

Из сна вырвал звонок. Антон схватил трубку, поднес к уху, что-то даже сказал туда, какое-то «слушаю», не до конца еще проснувшись.

— Антон, ты сегодня?.. Привет, Егорычев. В лесу трупачок. Девка, молодая. Похоже, Лунатик опять. Участок не твой, но ты просил, если что…

Ксюшку будить не стал, поехал один.

* * *

Он появился год назад, и теперь на его счету было шесть девчонок. Семь, если прав Егорычев. Лунатика еще называли «царицынским мясником» — за место, где орудовал, и способ, каким разделывал жертву. Первую нашли в апреле, тоже «за трубами».

Она была проституткой, Антон знал ее, крутилась в районе. Сначала работала на съемной квартире, хотела накопить и уйти в мамки. Но люди не те, кем хотят быть. А кем они хотят быть, так точно не собой. Подсела на винт и через пару месяцев стояла на остановке, и фары ночных автомобилей выхватывали из тьмы ее ноги, и она скрывала испуг за развязностью и до утра обслуживала в переулках черноволосых бомбил на битых «Ладах».

Ее нашли в начале лесополосы, сразу за «железкой». Был, как сейчас, апрель, вторая половина, плохая, с дождями и сыростью. Лунатик не стал ее хоронить, забросал листвой. Он не прятал жертв. Психолог объяснил — хочет, чтобы его поймали. Антон тоже хотел.

Он оставил машину на дороге между лесом и домами Лебедянской. Через пять минут хода наткнулся на патруль. Местных следаков не пускали, Лунатиком занимались прокурорские, следственная группа под руководством его приятеля, майора Бугрима.

Поляну освещали работавшие от аккумуляторов фонари прокурорских. Бугрим, двухметровый здоровяк с пшеничными усами и нависающим над ремнем животом, черкал в блокноте. Патрульные толпились за ограждением, эксперты и прокурорские работали внутри. Мент из наряда, оперев руки на висящий поперек груди автомат, щелкал семечки с подобающей случаю скорбью.

Обнаженная девушка лежала на земле лицом вверх, с приподнятыми, согнутыми в коленях и расставленными в стороны, как в ожидании неведомого любовника, ногами. Вечером прошел дождь, и к казавшейся слишком белой среди почерневшего прошлогоднего листа лодыжке прилипла обертка конфеты. Руки девушки были сложены за спиной, живот, Кошелев мог видеть из-за линии ограждения, как у прошлых жертв — вспорот от грудной клетки до лона. Голова девушки была повернута к стволу широкого, старого ясеня, и Кошелеву не удалось разглядеть ее лица.

— Что с глазами?

Лейтенантик из прокурорских, ближе всех к Антону, осмотрелся по сторонам, нет ли кого, кто мог бы ответить вместо него и, не найдя, бросил:

— Как обычно. Выколол, — разведя пальцы в «викторию», он ткнул себя в глаза, остановившись в сантиметре от век, — пидор психованный.

— Не, он не псих, — возразил Антон, закуривая.

Лейтенантик посмотрел на него, подняв брови до волос. Прокурорские не любили оперов.

— По-твоему, это нормально? Вырывать нутро у человека? Может, сам такой?

— Я был в группе, которая кунцевского оборотня ловила. С шефом твоим, — сказал Антон. — Того правда перемыкало. А этот спокойно работает. Надрезы симметричные, аккуратные. Он, конечно, больной на всю голову, но хладнокровный. Не псих.

— Угу, чисто поработал, — подключился подошедший Бугрим, — но ты же понимаешь, Антон, что ничего нового не сказал?

— Я и не пытался.

— Хочешь предпортрет почитать? Мозгоклюи составили.

Пили кофе у фургона прокурорских. Стало светать, и Антон читал без фонарика.

— Что? — спросил Бугрим, заметив скептицизм Антона.

— Здесь, — Антон отчеркнул ногтем в тексте, — что он хочет, чтобы его поймали. Это вряд ли. Его прет. Он своим делом гордится. И не вам бросает зацепку, а картинки рисует, для публики. И это не помрачение сознания, когда он кишки вырезает. Все он прекрасно понимает в этот момент и контролирует.

— Ритуал?

— Жертва. Кому-то.

— Кому? С чего так решил?..

— Бред скажу. Я его чувствую. Будто я кино смотрю, а он сзади сидит и пыхтит над ухом. Понимаешь?

— Да не дай бог. Тебе к врачу надо сходить и с бухлом завязывать. Начальство на говно исходит из-за Лунатика. Пойдешь ко мне в группу.

— Нет.

— Я тебя не спрашивал. С твоими разрулю. Давай, Антох…

Пожав ему руку, Бугрим двинулся к своим. Эксперты закончили, следовало вывезти тело, пока из соседних домов не потянется на работу народ.

* * *

Пока нес Ксюшку на руках из кабинета к машине, даже не проснулась. Антон привез ее домой и точно так же отнес в квартиру, уложил на диван и прикрыл пледом.

К «Коломенской» решил пойти пешком. Когда позвонил, Крайнев узнал его первым, а Антон долго не мог понять, о каком грабеже и какой машине речь.

Антон шел, укутав шею шарфом и спрятав руки в карманы джинсов. Май выдался холодным, было ветрено и сухо, и ясно, и пронзительно, и воздух был наполнен обещанием несбыточного.

Зашел в кофейню и зашарашил сто пятьдесят водки. Алкоголь был как топливо для машины. Он на нем работал.

Он не испытывал угрызений. Противоречия между работой и приработком (он путался, что чем называть) не было. Преступник и мент жили по одному закону, не тому, который мелким шрифтом в брошюре с гербом, а неписанному. Этот закон позволял все, нужно только делиться и быть начеку, чтобы не подставили. Мент и преступник были смежными специальностями, многие менты воровали, а многие преступники наводили в своих районах порядок получше ментовского.

Из подъезда впереди вышла смуглая девушка, похожая на индианку. Красивая настолько, что Антон споткнулся о воздух. Ее лицо было радостным и слегка обалдевшим. Упругой, подпрыгивающей походкой она отошла к дороге, обернулась и посмотрела вверх. Проследив по направлению ее взгляда, Антон увидел за окном на четвертом этаже черноволосого парня, голого по пояс, с сигаретой в руке. Девушка помахала парню, а он влез на подоконник, распахнул окно, огласив сонную улицу скрежетом старого дерева, и закричал:

— Светка, я тебя люблю!

Светка засмеялась и крикнула в ответ:

— Слезай немедленно, дурачок! — Парень занес ногу над улицей. — …В другую сторону, крэйзи!

Она опять помахала ему и пошла к метро, но еще дважды оглядывалась на ходу. Парень, не закрыв окна, стоял на подоконнике, и она кричала ему, чтобы слез и закрыл окно, а то простудится.

Антон пошел за ней. Почувствовал себя обязанным проводить. Не набиваясь в попутчики, издалека наблюдая.

Едва поспевал, так быстро шла. Девушка была в кедах, и, похоже, сама себя удерживала, чтобы не взлететь. Прохожие не отражали ее улыбку, смотрели хмуро и подозрительно, но девушку это не смущало. Тусклое солнце оживало в ее волосах, и Антон, следуя в пяти шагах сзади, вспомнил старую, читанную Ксюшке сказку, в которой принцесса шла по зимнему лесу и оставляла за собой след из зеленой травы и цветов.

Воспоминание о лесе резануло по нутру. Вот почему захотел проводить. Боялся, что эту красоту затопчет Лунатик, выпьет и испоганит силу, заставляющую сейчас зеленеть траву по ее следу.

— Что тебе надо?

Задумавшись, не заметил, как догнал. Девушка, сунув руку в сумку как будто за газовым баллончиком, с испугом и гневом смотрела на Антона и говорила нарочно громко, для прохожих:

— Я позвонила другу, он через минуту будет, понятно? Пойдешь за мной — милицию вызову!

Она снова повернулась к метро, и пошла так же быстро, но не так радостно. Сам убил то, что хотел оберечь.

— К тебе шел — девчонку видел, — сказал через десять минут Крайневу. — Вышла из дома с выражением лица этим, пришибленным, будто хорошо потрахалась, до одури. Не то говорю… Хочу сказать, от меня давно так не выходили. Опять не то…

— Почему, все то, — ответил Крайнев. Они прятались от ветра за плексигласовыми стенками торгующего хот-догами фургончика и пили кофе из картонных стаканчиков. — Всему свое время. Мой товарищ сказал: все мечтали стать космонавтами, а выросли алкоголиками. Девушки с такими лицами выходят от нас в юности. Дальше становятся женами, рожают… И сами смотрят на мужей, не веря, что когда-то выходили от них, хорошо натраханные. Волны быта. Женат?

— В разводе.

— Понятно. А дети?

— Дочка.

— Сколько ей?

— Восемь… Девять?.. — Антон замешкался. — Нет, восемь. В июле было.

— Контачишь?

— Нет.

— Живет далеко?

— Нет.

Крайнев кивнул будто понял. Ни хрена ты не понимаешь, подумал Антон. Он пожалел, что разоткровенничался, и заговорил суше:

— Хорош не по делу, яйца морозить по такой погоде… Что у тебя?

— Разрешение на оружие. Я в твоем округе, могу сам получить, но тема длинная. А у меня времени… — Сергей уловил перемену в Кошелеве и чуть отодвинулся от столика на одинокой ножке. — Вот список, чего хотелось бы.

Изучая листок, Антон присвистнул:

— Воевать собрался? Это вообще забудь, нереально, никаких АКМ, статья. Разрешиловку сделаю на травматическое и охотничье.

— Но твой… — Крайнев замялся, не желая говорить «начальник», — Петр Вадимович сказал, что все можно.

— Вот и иди к Петру Вадимовичу, — оборвал Кошелев. — Куда тебе столько?

— Уезжаю из Москвы, с семьей. Жить будем на отшибе, сам понимаешь.

Сергей оправдывался. Кошелеву стало неудобно. В Крайневе не было гнильцы, и Кошелев знал: сложись по-другому обстоятельства, они могли бы стать друзьями. А кто он теперь для Сергея? Продажный мент, вертухай.

Взял его бумажку, открыл портфель и хотел сунуть в папку по Лунатику, но тут налетел ветер, и листки затрепетали и рванули на волю. Антон вцепился, но поймал не все. Два, кружась и белея, полетели от будки к дороге.

Первый поймал Сергей, удачно хлопнув ладонями. Антон помчался за вторым. Тот залетел в кустарник и запутался в голых ветках, бессильно шелестя краями на ветру.

Вернувшись, Антон застал Крайнева изучающим листок. Раздраженно потянулся, чтобы забрать, когда Сергей сказал:

— Я его знаю. Видел один раз. Натворил что-то?

На листке был фоторобот Лунатика, неверный и приблизительный, составленный после одного из первых убийств, торопливого, неаккуратного.

— Где?! — почти заорал Кошелев. — Где ты его видел?

— В лесу. Когда меня ограбили.

— Почему мне не сказал?

— Не думал, что это важно. Он выглядел как сумасшедший.

— В каком смысле?

— Не знаю. Нет, он казался обычным, пока не обернулся. А потом посмотрел, будто его за дрочкой поймали и… — Крайнев невесело хмыкнул, заранее высмеивая, что сам скажет, — …упал на колени, сказал, что сделает все, что я прикажу. И назвал хозяином. Не псих?

* * *

Через пятнадцать часов Зыков вырвал его из мутного похмельного сна требовательным звонком и с раздражением сообщил, что Жанна, соплячка, идиотка, тварь, пережрала наркоты и таблеток, пошла пеной, и непонятно, удастся откачать или нет. Врачей не вызывал. Ирка ее в ванной проблевала, там блядина маленькая сейчас и валяется, хер знает, живая, мертвая.

Антон выпил и поехал зачищать. Ксюшка засобиралась тоже. Рявкнул, чтобы оставалась, но маленькая засранка, в мать характером, не послушала.

Когда приехал, еще раз промыли Жанне желудок. Ее бедра с внутренней стороны, заметил Кошелев, держа на руках вялое, потное и теплое тело, вспухли длинными красно-розовыми царапинами, а на заду, щеках, и боках багровели кровоподтеки, оставленные сильными, жестокими пальцами Зыкова. Кожа на шее багровая — душил, и это было новым в его репертуаре. Зыков рос.

Подкрашенная марганцем вода вырывалась из Жанны толчками. Волосы прилипли ко лбу, подбородок был измазан вязкой слюной. Ирина зло покрикивала на нее: пей, еще, тошни!

Чтобы заглушить крики, Зыков включил на полную телевизор.

Шли новости. Холеный либерал в хорошем костюме грозил правительству демонстрацией, а милиция в лице краснолицего генерала обещала не допустить беспорядков.

Когда стало понятно, что Жанка отойдет, Зыков расслабился и повеселел. Он стоял в коридоре так, чтобы державший девушку Антон мог его видеть, но чтобы самому не видеть Жанны. Крутил подтаявшими, тихо звякавшими от ударов о стенки льдинками в бокале виски, отпивал и бахвалился, вполуха слушая новости, отходя от нервов:

— Дикие времена идут, Антон. Сверху нашептали, ты знаешь, какие у меня друзья.

Показали сюжет, как во Владивостоке, при разгоне волнений по поводу, как водится, правых рулей, омоновец толкнул семнадцатилетнего парня. Тот, падая, стукнулся виском о ребро бордюра и умер. После похорон отец паренька, ветеран Первой Чеченской, напившись, пристрелил омоновца, не того, правда, из двустволки, и пошел сдаваться в милицию. Его стали допрашивать, чтобы уточнить, и наутро доуточняли до смерти, и это опять вызвало демонстрацию, на которой убили другого парня.

— Шекспир в курилке, отдыхает! — хохотнул Зыков, и переключил на Муз-ТВ.

Антон собрался увозить Жанну, но Зыков позвал его на кухню, пить кофе.

— Ты же совок не застал толком, по возрасту? А я часто вспоминаю. Не хватает определенности. Тогда были и мы, и менты, и зона, но при этом все — по одну сторону. За один хоккей болели, понял? Сейчас не так. Такая кутерьма, аж тошно… Бардак не исправить. Только контролировать. Власть слабая. Президент умница, но куда ему в одиночку… Опереться парню не на кого, аж жалко. Страна разваливается, в кабинете интригуют, пресса мозг ебет. — Когда он говорил, между губами растягивались тонкие ниточки слюны, и Зыков отирал пухлые, рыхлые, блекло-розовые губы ладонью. — А на беспредел все в Москву слетаются, все хотят от тушки отщипнуть! Азеры, вьетнамцы, китайская шелупонь, даги с осетинами, чечены — а эти не забыли ничего! Порядка нет, Антон!

Отпивая кофе, Зыков вытягивал губы, словно хотел поцеловать чашку.

— То, что я скажу сейчас — типа секрет. План на случай, понял? Сверху отсигналили. Хотят помощи людей на местах. Грамотных и правильных. Никто не хочет девяностых, когда черные рулили. Мы поможем, нам разрешат кормиться. Это уже решение. Подтягивают в Москву смоленских, тамбовских, липецких мальчишек. С ментами и солдатами все зачистим — сначала здесь, потом по области, дальше — широка страна моя родная. Сейчас кровь решает, Антон. Рулить будут славяне, а черным — лопата.

— Петр Вадимыч, их в одной Москве три миллиона. Войны не боитесь? Я не из сочувствия, технически интересно.

Иногда Антон не мог сдержаться, но Зыков сарказма не замечал.

— Так это работяг. Их трогать не будут, они ж цвет нации. А криминал подвинем. Держись меня, со мной расти будешь, Антошка. Еще момент…

Зыков встал, прошел к серванту. Запустив руку в невидимый Антону ящичек, выудил наружу несколько тонких и круглых стеклянных трубочек, сужающихся к концу. Присмотревшись, Антон узнал в них пипетки со снятыми резиновыми чехольчиками. В каждую с широкого края был помещен небольшой комочек серо-зеленой субстанции, похожей на сухую пресованную траву. Зыков протянул пипетку Антону.

— Дуй.

— Зачем?

— Дуй, зачем.

Антон щелкнул зажигалкой, поднес пламя к широкому концу пипетки и резко вдохнул с узкого. Комочек внутри расцвел, и обуглился, превратившись в черную крошку, а горло Антона засаднило.

— Обычный гидрач, — сказал сдавленно, выпустив дым.

— Необычный. Легальный. Не входит в список запрещенных на территории РФ, и не войдет. Сейчас возят из-за бугра, но вот-вот наши начнут мастырить. Называют по-всякому, типа смесь благовоний, расслабляющий комплекс, тантрический аромат, но по сути — дурь. Дешевая, качественная, легальная.

— А…

— Щемить не будут, ни мусора, ни наркоконтроль, они и вбросили. Пока кругом говно, пусть лучше молодежь курит, чем ментов бьет. В магазины не пустят, чтобы старики не развонялись, но через интернет или на улице — сколько хочешь. Тема новая, непробитая. Рынок открыт, легко вписаться.

— Сколько такая дудка стоить будет?

— Доллар. Как пиво. И без головняков с ментами.

— Через месяц вся Москва присядет.

— Страна! — усмехнулся Зыков, которому приятно было мыслить шире Антона. — Сынк биг! Сведу с людьми, кто производство мутит. Найди, кто сбывать будет.

Кошелев кивнул, бросил Ксюшке короткое «пойдем» и направился к двери, где его ждала Жанна. Подмарафетилась, но веки были красными и припухшими, а щеки бледными. Улыбнулась Антону, робко, искательно, как собачка дворовая.

— Антон, все спросить хочу, — вопрос Зыкова настиг уже в прихожей, — ты с кем говоришь всю дорогу?

Ни с кем.

Когда он вышел, пропустив вперед Жанну, Зыков покрутил пальцем у виска.

МЕСТНЫЕ

Сергей идет по сосновому лесу. Деревья отстоят далеко друг от друга, воздух — пряная хвоя. День солнечный, но вниз свет доходит, просеянный через ветки и миллионы иголок — едва не сумрак. Земля, покрытая ковром изо мха, травы, опавших иголок и ягод, слабо пружинит. Звуков нет — ни птиц, ни шума шагов, мертвая тишина, будто кто-то нажал на mute, отключив создаваемый тысячей организмов слитный лесной шум.

Сергей выходит на открытое пространство и останавливается. Лес резко кончается обрывом — кажется, древний зверь отхватил зубами кус земли, оставив огромную воронку.

Это карьер. Хотя погода стоит ясная, края не видно, он походит на бесконечную пустыню, врезавшуюся в хвойный лес средней полосы.

Посреди карьера — квадратный четырехэтажный дом, сложенный из больших серых блоков. Из недостроев — неоштукатурен, нет дверей, окон, пустые проемы и глазницы вызверились в пространство темными дырами. Дом выглядит, как голова невероятных размеров каменного чудовища, по шею врытого в песок. Дверь — его окаменевший в безмолвном крике рот, проемы окон — ряды навечно распахнутых глаз.

Дом кажется одушевленным и больным. Он манит Сергея, но тому не страшно, а напротив, захватывает дух, как во время крохотной остановки в верхней точке дуги на американских горках. И как тележка аттракциона срывается вниз, так и Сергей бросается бегом с обрыва, в пасть монстра, утопая ногами в мягком песке и делая большие шаги, чтобы не упасть с разгона.

Со спуском кончается песок. Блекло-серая почва потрескалась от жары в пластины с загнутыми краями, рассыпающиеся под ногами в пыль с неприятным хрустом. Редкие клочья травы усохли, выцвели и кажутся щетиной на щеке трупа.

Начинает припекать. Сергей приближается к дому, чувствуя неприязнь, но в то же время родство с ним. Будто в этом доме он вырос, но здесь его каждый день били. Дом имеет власть над Сергеем и сам зависит от него. Они связаны, как враждующие родственники, бессильные отменить кровь.

Сергей входит в тень. Стены изрисованы полустершимися ругательствами. Сбоку от положенных друг на друга плит, образующих порог, лежит вытянувшийся, ссохшийся труп кошки, оскалившей пасть в бесконечном крике.

Сергей заходит, и его окутывает влажный запах гнили. В прохладной темноте Сергей медленно, выверяя каждый шаг, чтобы не оступиться, двигается к лестнице.

Повсюду валяются сгнившие оконные рамы с потрескавшейся белой краской, высохшие кучки кала, покрытые пылью мутно-зеленые бутылки, битое стекло. На торчащей из стены кривой, ржавой арматурине висят пожелтевшие хлопчатобумажные трусики с сердечком и надписью Thursday; взглянув на них, Сергей отшатывается, услышав эхо старого крика и почувствовав злое, смрадное возбуждение насильников. Они ждали своей очереди здесь, у разведенного костра, ставшего ныне кучкой золы, и разливали по пластиковым стаканчикам водку, пока один из них пользовался уже не плачущей, а монотонно стонущей жертвой, превратившейся в кус истерзанного, обслюнявленного грязными ртами мяса.

На площадке между первым и вторым этажами лежат шприцы. Наступив на них, Сергей чуть не спотыкается о тень наркомана, сидящего привалясь к стене, откинув назад голову и разбросав в стороны руки в непристойной пародии на Христа, только раны у него не на ладонях, а на локтевых сгибах.

Сергей идет быстрее, поднимаясь через две ступеньки на третью, глядя перед собой, но все равно замечая тени, заполняющие комнаты оставшихся этажей, и задерживает дыхание, чтобы не вдохнуть тяжелый спертый дух. Тени не идут к нему — но поворачиваются и смотрят, и этого достаточно, чтобы на четвертый этаж Сергей взобрался бегом.

Здесь светлее. Отдышавшись, Сергей поднимается по сваренной из обрезков арматуры лесенке и оказывается на залитой гудроном и переложенной листами рубероида крыше.

В сооруженном из кирпичей квадрате горит костер, неестественный и неприятный под жарким солнцем. Треск дров — первый звук, который слышит Сергей. У костра, спиной к нему, сидит человек, голый до пояса, в замазученном рабочем комбинезоне со спущенными лямками, болтающимися с обеих сторон, как крылья большой мертвой бабочки.

Человек вытянул к костру палку с насаженной тушкой и медленно поворачивает ее над пламенем, стараясь держать не у самого огня, а над углями с края. Аромат горелого мяса дразнит ноздри. Сергей голоден. Капли жира с тушки падают на угли и шипят, как взрывающиеся далеко внизу снаряды из чрева бомбардировщика.

Человек отщипывает от тушки кусок, дует на него и торопливо съедает, открыв рот и быстро и шумно втягивая воздух. Потом облизывает пальцы, покрытые жиром и угольной крошкой.

— На вкус курятина, — говорит он. — Лягушка, грач, человечина, — все курятина.

Сергей проходит ближе и садится рядом, на три составленных друг на друга серых шлакоблока. Собеседник встречает его улыбкой и кивком, не отрываясь от готовки. Это Крючков, впрочем, Сергей знал, к кому идет, еще в лесу. Поэтому и торопился, но не из боязни опоздать, а от нетерпения встретиться.

Крючков протягивает гостю шампур. Блестя черными, сочащимися жиром боками, на Сергея оскалилась крыса.

— Попробуй. На вкус как курятина.

Сергей чувствует толчок тошноты, но подавляет его, сглотнув. Мигом позже железы выбрасывают из-под языка теплое облачко слюны. Он принимает шампур из рук Крючкова и впивается в сочное, хрустящее под нажимом зубов мясо, у края пересохшее, но внутри недожаренное, сочащееся на разрыве красным. Мясо вкусное, хоть и с углем. Второй раз Сергей не кусает, хватит, принял хлеб хозяина.

— Я что хотел сказать этой незамысловатой аллегорией, — щурится на солнце Крючков, — по химическому составу, калориям и прочей херне этот белок мало отличается от белка куропатки, допустим. Люди негатива навертели, а желудку-то все равно. Пойдем.

Крючков откладывает шампур, отирает руки о ткань без того грязных брюк и идет к самому краю крыши, Сергей за ним.

Вместо пустыни перед ними простирается обширная туманная равнина с угадываемыми на горизонте очертаниями небольшого города. На равнине вечер, наползающий от леса туман мешает взгляду, но Сергею удается рассмотреть трупы на земле. Мертвых сотни.

Между застывшими, кого как застало, телами ходят люди с обнаженными ножами и кинжалами. Вглядываются в землю, как грибники, опускаются на колено, поднимая за волосы голову недобитого врага, и перерезают горло от уха к уху. Слышится шум, напоминающий блеяние стада овец, гонимых на бойню. Сергей отыскивает взглядом источник — сбившиеся в кучку плачущие жены, дочери и матери, пришедшие за телами, толкутся с края. Управляет ими выступивший вперед старик с испуганным взглядом. Сбоку от него мальчишка с нелепым караваем хлеба на полотенце в вытянутых руках. Битва кончилась, бежать некуда, и они решили добиться милости победителя смирением.

С середины поля к Сергею движется солдат. Сергей в тумане не может рассмотреть лица, видит лишь, что тот приземист, крепок и почти лыс, жидкие рыжие волосы не стрижет, а отращивает и заплетает на затылке в две косички, компенсируя лысину. На ходу боец отирает нож вырванным из земли пучком травы, затем о рукав и прячет в притороченные к ремню кожаные ножны.

Подойдя к дому, боец задирает голову и говорит:

— Все готово, Сергей. Можем в город войти.

Сергей узнает его. Это человек из бирюлевского леса, Лунатик, как называл его Кошелев. Лунатик неверно истолковывает молчание Сергея и опускается на колено, склоняя голову, и смиренно положив руку на сердце. Накатывает ропот сзади. Сергей оборачивается. За ним — армия. Тысячи воинов, уставших, грязных, опустошенных после яростного безумия резни, ждут его решения. Зависят от жеста его руки.

И он выбрасывает руку, заостренную указательным пальцем, в сторону города.

И людской поток с радостным ревом бросается вперед, огибая Сергея, как остров, и сминая на пути старика, юношу, плачущих баб. Они ворвутся в город, зальют улицы кровью, наполнят воздух ужасом, разграбят, разрушат что не смогут разграбить, истребят сопротивление, впрыснут семя в лоно города, выжгут мысль о неповиновении, сильные и безжалостные, как их правитель, Сергей Крайнев.

Они бегут, и с ними убегает туманная равнина, обнажая выжженную, иссушенную солнцем, потрескавшуюся почву карьера. Они снова на крыше, вдвоем, Сергей застыл с выставленной вперед и вверх рукой, наслаждаясь неведомым могучим и радостным чувством воли, управляющей волями других.

— Власть не надоест. Все прискучит, баба, бухло, деньги, но не власть. Понимаешь, что тебя ждет? — Крючков дает Сергею время отрицательно качнуть головой. — Будешь повелевать народами. Хотя, что народы — ты всегда фиксировался на близких целях. Ты установишь порядок, ты знаешь, как сделать правильно. Начнешь историю собой. Будешь повергать в прах города и возводить другие. Тебя будет бояться мир. Ты сам станешь миром.

— И что я должен делать?

— Быть собой. А ты — это я.

Крючков идет к полете со сваленными друг на друга мешками цемента, высотой до груди. За полетой, прямо на поверхности крыши, стоит старый телевизор, на нем лежит треснувший по корпусу и перетянутый скотчем пульт.

— Суди по делам его. — Крючков берет пульт, поворачивает. — Батарейки спиздили, скоты…

Роется в карманах в поисках батареек. Сергей очарован им, пластикой его движений, красотой тела, уверенностью взгляда и естественностью слова. Он сам хотел бы быть таким, все мечтают стать такими.

— Он вас отымел. Развел на идее рая.

— Я не религиозен. Я не особо во все это верю. Ну, в бога там, или…

— …в меня? — закончил за него Крючков. — Ты кто такой, не верить? Атеизм, кстати, его выдумка. Он снимает с себя ответственность за то, что творится. Величайшая хитрость Бога — убедить людей в том, что его нет. Тогда выходит, сами себя мучают, и некого свергать.

Последние слова произносит пыхтя, с перерывами — в поисках батареек лег у полеты и шарит под ней рукой.

— Жизнь восхитительна каждым мигом. А вы ведете ее бездарно и жалко и умираете с облегчением. Рай, Сережа, не наверху, ты сам — рай, каждая секунда твоей жизни — рай. А бог украл его у тебя. Он забрал твой рай и всучил в обмен страдание. О, супер!

Он нашел батарейки и включил телевизор, хоть тот ни к чему не подключен, его извилистый шнур заканчивается штепселем, валяющимся у ног Сергея.

Передают конкурс домашних роликов. В игривой цветной рамке меняются короткие, не долее пяти секунд, размытые и дрожащие любительские съемки; они сопровождаются веселой музыкой, как в цирке, и взрывами закадрового хохота, никогда не замолкающего окончательно — стоит затихнуть одной волне, тут же накатывает вторая, мощнее, будто поочередно смеются, соревнуясь, две толпы.

Человек в военной форме бьет ногой по голове стоящего перед ним на коленях пленника, в глазах того — тупая покорность. Взрыв хохота. Военный достает из кобуры пистолет и стреляет пленнику в голову, и тот, прыснув в воздух облачком кровавой взвеси, падает замертво, и, кажется, с облегчением. Взрыв хохота.

— Оба несут в себе Бога, Сережа. Один за него умирает, второй убивает во имя его.

Пип-шоу. Вокруг круглого подиума сидят пожилые белые туристы с пивом и сигаретами. Девушка-азиатка, не старше семнадцати, держит в руках тонкую проволоку с нанизанными на нее бритвенными лезвиями. Зрители лениво хлопают, не из ободрения, а чтобы подогнать. Девушка становится на колени, широко раздвинув ноги, и начинает медленно, лезвие за лезвием, просовывать нить в…

Сергей убирает глаза и морщится. Взрыв хохота.

— Он во всем обвиняет меня. Удобно. Но ты же понимаешь, не бывает так, что лучшее — он, худшее — кто-то другой. Это его мир. Его порядок, при котором человека с рождения опускают перед Богом. Ты жалок, и сразу виноват, а он безгрешен и вне критики.

Бородач бьет худого стриженого солдатика со связанными за спиной руками в форме со споротыми погонами, солдатик жмурится и пытается убрать голову. Взрыв хохота. Бородач заправляет под шею солдатика нож, и тогда тот начинает быстро и суетно шлепать губами, и, как козленок, дергать всем телом, имея в виду не освободиться от пут, а уйти от ножа, умоляя, и в шлепках его пухлых губ угадывается «мама». Взрыв хохота.

— Вспомни, что он говорил, и посмотри, что он делает с вами.

Мужчины и женщины в костюмах сидят по одну сторону прозрачного, во всю стену, плексигласового окна. По другую на человека в оранжевой робе надевают кожаный шлем с прорезями, толстыми ремнями пристегивают руки и ноги к креслу с высокой спинкой и пропускают через его тело электрический разряд, потом еще один. Священник нервно впивается пальцами в Библию, которую держит в опущенных на пах руках. Человек в кресле идет дымом и трясется. Взрыв хохота.

— Он не тот, кем вы его считаете. Открой глаза. Над тобой страшный кровавый деспот. Бог — ваш тиран. Мир страдает, служа ему.

Очередь худых, с выпученными глазами и раздутыми животами детишек, окруженных кружащими, облепляющими рот и глаза мухами, у раздающего еду грузовика с эмблемой ЮНИСЕФ. Взрыв хохота. Чемпионат по пожиранию гамбургеров с завязанными руками: толстые люди хватают котлеты зубами, чавкают, и один умирает, подавившись. Взрыв хохота.

— Он вас уничтожит. Потому что не справился. Вы поднялись до него, и он боится, и хочет выжечь вас, пока вы не стали сильны. Пока не поняли, что равны ему. Я — один, кто может вас защитить. Самим вам против Бога не выстоять.

Гигантская приливная волна несется по побережью вглубь материка, а в углу экрана появляется счетчик, как на спидометре, только это не скорость, а погибшие, и рассчитанный на семь делений счетчик их не вмещает, остановившись на 9 999 999. Хохот уже не умолкает, и это не хохот, а лай своры. Кто-то собирает в пригоршню камни с небесных сфер и швыряет в землю, и метеориты вспыхивают, пронзив атмосферу, и бьют, взрываясь, в землю, и обнуленный счетчик вновь крутится, как бесноватый, и вновь замирает на 9 999 999.

— Вот что он будет делать. Ты должен спасти себя. И людей. Идем.

Крючков протягивает Сергею руку. Сергей медлит.

— Если ты не веришь, это легко, — говорит Крючков, — если веришь — еще легче. Меняй знаки. Я нужен тебе. Я дарю смысл. Со мной рай. Сразу. Зачем боль терпеть, Сереженька?

Сергей поднимает руку, чтобы подать Крючкову, но тут рядом, под ухом, и в то же время — немыслимо далеко, в другой реальности, — играет «Каприччиозо», и Сергей просыпается, чтобы отключить будильник, пока звон не поднял Глашу и Никиту.

* * *

В «Зарю» ехал с утра, чтобы не налететь на пробки. Встал, неслышно собрался. Надел старые джинсы, обтрепанные внизу, влез в разношенные, но не стоптанные кроссовки, выскользнул за дверь.

Вызвал лифт. Тот долго не шел, жалобно и натужно урча, то ли трогаясь, то ли останавливаясь внизу. Отчаявшись ждать, сбежал по лестнице, минуя разбросанные пивные бутылки и стараясь не угодить в плевки. На площадке между шестым и пятым, под батареей, свернулся заскорузлый бомж, и Сергей задержал дыхание, чтобы не уловить спертый запах человека.

Дома, пока собирался, было темно, а улица встретила серым светом начинавшегося дня. Воздух, дома, машины и редкие, молчаливые люди казались еще не пришедшими в нормальную, дневную форму, не набравшими своего окончательного и привычного содержания. Таким мир выглядел на черно-белых снимках из детства.

Несмотря на странный сон — или благодаря ему, он чувствовал необычайный подъем. Жизнь манила возможностями — за каждым поворотом таилась новая глава, каждый шаг вел к открытию.

Сергей прошел к огороженной сетчатым забором стоянке и вывел блестящий боками универсал «Шевроле-Фалькон». Махнул заспанному сторожу.

Машину купил на остатки страховки за «Фольксваген» и часть аванса за квартиры. Все его машины были седанами — посадка в «Фальконе» после них была непривычно высокой, но это нравилось Сергею и шло к его новому пониманию себя. С момента решения о переезде он чувствовал: старая жизнь кончилась. Новая была не обязательно лучшей, но по меньшей мере неизведанной.

Сзади, перетянутые шпагатом поверх брезентового полотнища, лежали ящики с деталями купленного в счет аванса мини-завода по производству кирпича. Он не верил в бред Винера, но решил уехать из Москвы, чтобы вести на природе обеспеченную и разумную жизнь.

Сергей выехал на Липецкую. Дорога была пуста, но за спиной он видел, как ростовская трасса густеет от фур, микроавтобусов, и легковушек, направлявшихся в Москву. Он прибавил газу.

Сергей ехал по пустому городу, вспоминая забытое ощущение езды, столь отличное от обычного для Москвы томительного, отрывистого движения в пробке.

Добрался до Садового, свернул на Дмитровку и поехал в сторону области. Дорога в центр уже стояла — тормозя на светофорах, Сергей видел глаза водителей встречных машин. Они были невыспавшимися, равнодушными и как бы заранее усталыми. Сергей глядел на них, как сбежавший из тюрьмы смотрит на сокамерников, предпочитающих спокойно досидеть срок.

Выехав за город, снизил скорость до восьмидесяти. Ехать быстро не хотелось, предпочтительнее было любым путем продлить состояние дороги, одиночества и временного отсутствия обязательств. Приоткрыл люк над головой, и в салон ворвался, беснуясь, пойманный в ловушку, злящийся на стенки машины за их преградную сущность холодный ветер. Захотелось музыки, Сергей нажал клавишу магнитолы, и с первой же песней повезло. Были Роллинги с «Gimme Shelter».

После Дмитрова дорогу с двух сторон обступил лес. Изредка частый строй деревьев прерывался площадками автостоянок. Там валялись пустые бутылки и пакеты из «Макдональдса».

Еще через полчаса, после Талдома, селения стали реже, земля — чище. Эйфория отпустила. Пришла усталость, дал о себе знать короткий сон. Он остановил машину на обочине и вышел. Была середина мая, солнце днем уже припекало, а земля высохла от весенней влаги и грязи. Асфальт казался белым, ярко и весело зеленела свежая трава и молодая листва деревьев. Далеко было и от журчащего разброда весны, и до томной неги лета — будь у Сергея пульт управления жизнью, он поставил бы этот миг на паузу, и жил бы в нем.

Жену уговаривал долго. Если Москва даже не станет хуже, а останется такой, как сейчас, я не вижу смысла жить в этом городе, растить в нем ребенка, говорил Сергей.

Глашу волновала проза: через год Никите в школу, куда он пойдет? Случись болезнь, даже гнилой зуб — что делать? Довериться спившимся местным врачам? А уверен Сергей, что сам ее от тоски не сгрызет, не доведет придирками? Не запьет? Не превратится их бегство в глушь в постоянное выяснение отношений?

И даже если эти проблемы, легко ли, трудно ли, разрешимы — отчего обязательно прыгать в ледяную воду с головой, сразу? Отчего делать переезд бесповоротным? Они могут поехать туда, скажем, на пару месяцев, но не жечь мостов. Чтобы было куда вернуться, в случае, если не понравится. В ее «если» слышалось — «когда».

Да как ты не понимаешь, закипал Сергей, тогда неминуемо вернемся! После первого конфликта, первой занозы, первых промоченных ног — вернемся в неестественную, но привычную жизнь. Надо идти, сжигая мосты, чтобы оставался один путь — вперед. А насчет врачей, школы и безопасности… Учить, охранять, лечить и защищать можно тех, кого любишь. Поэтому неэффективны безразличные к тебе больницы, клиники, школы и милиция. И не может быть иначе, пока обучение, лечение и защита не становятся личным делом одного человека по отношению к другому, ибо в основе всех этих действий — любовь, а нельзя любить согласно бюджету.

— Сергей, это бред какой-то, я не верю, что ты это говоришь… Здесь наш дом.

— Что ты назовешь домом?

— Не надо.

— Ответь, пожалуйста — что ты назовешь домом? Эту квартиру?

— Хотя бы.

— Нельзя назвать домом подвешенный в воздухе в тридцати метрах над землей куб, ограниченный со всех сторон бетоном. Это не дом — дом стоит на земле!

— Ты думаешь, уедешь, и там все волшебно наладится? Ты в этот маразм поверил, о вселенской катастрофе?

— Мне не нужна катастрофа, чтобы отсюда уехать.

— Сережа, если есть проблемы, нужно их решать, а не убегать. Иначе ты и их с собой прихватишь, в чемоданчике.

В какой-то момент Сергей почувствовал, что отношения натянулись до нити, и вот-вот порвутся. Но вдруг случилось что-то, подтолкнувшее Глашу к согласию. Она пришла вечером, из гостей. Никита смотрел мультики, Сергей готовил ужин на кухне. Глаша, не сняв плаща, а только туфли, села за его спиной. Утром они ссорились до крика, и Сергей не знал, как начать разговор — продолжая утреннюю ссору или с неестественно чистой ноты, будто ничего не случилось.

— Хорошо, давай уедем, — сказала Глаша.

— Ты это…

— Нет. Я сама так решила. Ты же знаешь, я ничего не сделаю, пока сама не захочу.

Она вышла, демонстрируя нежелание обсуждать тему дальше, и больше они к этому не возвращались. Но он чувствовал, что решение далось Глаше против воли.

Он чуял нутром, что Глаша недоговаривает. И он знал, что за ее решением лежит какая-то неприятная ей тайна, иначе она не прятала бы так глаза. Но тот же внутренний голос говорил Сергею, что не стоит пытаться открыть эту тайну, по крайней мере сейчас. Голос звучал в нем с каждым днем сильнее, потому что Сергей перестал его глушить и стал слушать. Голос велел ему ехать в «Зарю». Этот поступок выглядел глупой авантюрой для всех, кому случалось о нем узнать — друзей, знакомых, коллег. Сергей и сам чувствовал шаткость всех своих аргументов. Но голос вел его. Он не исходил извне и не был чужим. Это была интуиция, выпущенная Сергеем на волю.

И в момент, когда принял решение, он получил сигнал издалека — от другой интуиции, тысячекратно сильнее его собственной. Крайнева звало Место, и оно подтвердило: его выбор верен.

* * *

Сегодня был третий его визит в эти края. В первые два с ним был Винер. Глаша не поехала. Если мне и предстоит там оказаться, пусть это случится позже, и нет смысла торопить, — она не говорила этих слов, но Сергей так понимал ее позицию.

Проехав мост через Волгу, Сергей еще сбавил скорость — дороги теперь пойдут неровные, битые, надо поберечь машину. После Гориц уже не было городов, одни деревни с двумя-тремя десятками домов — Сафоньево, Ветряки, Горки.

Миновав Выськово, свернул с асфальтовой дороги на уезженную грунтовку. Дорога стала узкой, двум встречным машинам — с трудом разъехаться. По обе стороны росли деревья, и их кроны смыкались над головой Сергея, в трех метрах от земли. Летом здесь, наверное, красота, подумал он. Листва расцветает, и ты едешь в зеленом тоннеле, и в нем даже днем темно.

Перед первой поездкой волновался. Как встретит место из сна? Но никакого мистического чувства не испытал.

Лагерь — Винер называл так «Зарю» — расположился на обширной территории, ограниченной с одной стороны рекой, с другой — грунтовкой. «Зарю» окружал забор, везде деревянный, а со стороны дороги каменный. Деревянная часть забора прохудилась от времени и стараниями ребятишек соседних деревень. Одни секции склонялись к земле, в других не доставало половины звеньев.

Пройдя через главные ворота, покосившиеся, скрепленные гнутой металлической проволокой, они оказались на широкой главной аллее, окруженной лавочками и обсаженной деревьями.

За воротами стояла будка КПП с задранным вверх шлагбаумом. На отдалении от аллеи виднелись двухэтажные коттеджи, всего три десятка.

Дома распределялись равномерно, не больше двух в одном месте. Их разделяли футбольные площадки, беседки, теннисные корты, клумбы.

Дойдя по аллее до конца, Сергей и Миша оказались на площади с каменным кругом пересохшего, заваленного подгнившими листьями фонтана. Деревьев здесь уже не было, только кустарник, за годы запустения не разросшийся, а усохший, похожий теперь на ограждение от пехоты.

От фонтана вела широкая асфальтированная полоса прогулочной зоны, напоминающая армейский плац. Асфальт потрескался — из дыр в нем вспучивались клочки травы, цветы и даже молодые тонкостволые деревца.

— При Союзе был профилакторий для работников машзавода. Потом завод накрылся, собственность пошла плясать. Передали на баланс местной власти за копейки, если не даром, вбухали кучу денег — все коттеджи постройки начала девяностых, только корпуса старые, — а потом, опять за рубль, продали родственнику мэра.

— Судя по виду, здесь с девяностых и не жили.

Винер улыбнулся и замялся, раздумывая, говорить Сергею или нет, затем указал тростью вперед, и заковылял следом за Крайневым.

— Я тебе еще не все показал.

Плац заканчивался раздваивающейся под острым углом дорогой — сверху она напоминала лежащую на земле серую латинскую V. Один ее конец вел к корпусу столовой, второй — к корпусу администрации. Это были два одинаковых четырехэтажных здания в форме прямоугольников.

В девяностых санаторий скакал от одного владельца к другому. Каждый новый хозяин пытался перезапустить бизнес, но попытки проваливались — народ не ехал, расходы на содержание превышали прибыль. Желающих арендовать площади вдали от дорог и городов тоже не нашлось, в итоге самым рентабельным оказалось держать «Зарю» закрытой. Последний владелец застрелился.

Сергей не мог отделаться от ощущения, что Винер чего-то недоговаривает, обходит по стеночке какую-то неудобную правду, замалчивает детали. И не только это настораживало Сергея.

Лагерь, и дома в нем, и корпуса производили впечатление заброшенных, но не разоренных. Сергей ожидал увидеть свалку, изрисованную граффити, со следами кострищ и туристских пьянок, а вместо этого попал в сонное царство. Все в домах, номерах и кабинетах, куда они входили, было густо покрыто пылью, свивавшейся вдоль плинтусов в пышные мохнатые косы; несколько раз, в полумраке, Сергей влезал лицом в липкую сеть паутины; коробился и загибался линолеум на полах номеров, рассохся паркет, но все окна были целы, мебель — нетронута, даже лампочки оставались в плафонах. Все, что могло проржаветь, было ржавым, рассохшиеся ставни отказывались открываться, но создавалось ощущение, будто кто-то оберегал это место от разорения. И как «Мария Целеста» шла по морским волнам пустая и нетронутая, так и «Заря» дрейфовала по десятилетиям, лишившись только жильцов.

Винер на своей территории стал увереннее, в его словах и движениях прорезались не замеченные за ним в Москве властность и развязность. Даже ковылять он стал спесивее и вычурнее, словно здесь его хромота была не увечьем, а эскцентрической деталью, наподобие шрама через щеку кинозлодея.

От корпусов шел садик с заросшими буграми клумб, окружавший приоткрытую ракушку летнего театра. Справа виднелись два ряда сшитых из гофрированных листов и соединенных сваренными уголками гаражей, слева ветшали две низкие конюшни с узенькими окнами-бойницами. Побелка, покрывавшая конюшни, облупилась, обнажив пятна крошащегося красного кирпича, и здания казались подвергнувшимися обстрелу.

Задние ворота открыть не удалось: выросшие по другую сторону деревца почти не давали их сдвинуть. Сергей пролез с трудом, Винеру мешала нога. Когда Сергей протянул ему руку, Миша обжег его злым взглядом, но поняв, что без помощи ему не обойтись, извинился.

Тропа, заросшая, и не видимая, а скорее, угадываемая, шла вниз. Сергей не видел реку, но уже чувствовал ее, предвидел по просветлению леса, по влажному ветру, по теплому и ласковому ее дыханию на своих щеках, по плеску выпрыгнувшей на поверхность схватить воздуха рыбы.

Тропа вела вниз, и, не будь рядом Миши, Сергей побежал бы, как в детстве, с высоким радостным воплем, срывая на ходу одежду, раскидывая кроссовки и путаясь в джинсах у колен; врезался бы в ледяную майскую воду, разбрызгивая живой хрусталь капель, наслаждаясь жизнью, собою в ней, резким и острым счастьем от своего тела, от его способности ощущать миллионы ласковых, бодрящих уколов.

У самой реки тропа кончалась невысоким пологим обрывом, с которого нырнуть было невозможно, а спуститься к воде — трудно.

Река была широкой и полноводной. С обеих сторон ее окружал лес, кончавшийся у берегов обрывом, справа — крутым, слева — пологим. С правой стороны река изгибалась, уходя в синевато-зеленую лесную глушь, слева, вдалеке, виднелся большой железный мост на сваях, и были одни поля.

— Медведица, — сказал Винер, кивнув на реку, — через торфяные болота проходит. Летом вода красная и темная, как от крови.

Сергей смотрел на воду. Легкий ветер подернул поверхность воды рябью, солнце на миг спряталось за тучей, и все окрест — воздух, и лес, и река — потемнело, как перед грозой.

Он ощутил грозную мощь и силу природы в этой воде, в этих деревьях, в воздухе. Люди в городах набрасывали между собой и этой силой бетон, кирпич, железо и стекло, защищались, прорывая в ней тоннели, перепоясывая мостами, связывая дорогами, заковывая, где можно, в асфальт — а теперь он снова был лицом к лицу с ней, и чувствовал на коже ее здоровое дыхание, дикое и недоброе. Она смотрела на него не как на врага; она принимала его и признавала своей частью, и она была ему ближе, чем бетон, сталь и стекло городов, их телевизоры, супермаркеты и автостоянки.

Они сели на траву и стали смотреть на воду. Первым прервал молчание Миша:

— И как тебе здесь?

— Ты не все сказал.

Миша не счел нужным врать и отпираться. Кивнул, подгоняя Сергея спрашивать.

— Когда сюда ехали, обратил внимание на коровники вдоль дороги? Одни остовы остались. Народ все поснимал, все растащил. До последнего листика шифера, до последней железки. А здесь все целое, как нас ждало. Рядом, на километры, никого, хозяина годами не видно — подогнал грузовики и снимай что хочешь. Не сняли. Вопрос, почему? И еще… Не знал, что у тебя отец так крут.

— Он не был богат. Еле-еле концы с концами.

— Откуда ж он деньги взял все это купить? Уйму земли с хорошими, дорогими зданиями, с вбуханными в ремонт миллионами?

— Он не покупал. Ему завещал прежний владелец, который застрелился.

— А он ему…

— Никто. Папа его не знал.

— Чертовщина какая-то.

— Ты сам сказал.

— Что?

— Местные считают, — Миша хмыкнул, — земля здесь проклятая.

То, что в Москве казалось бы бредом, вполне ложилось на здешнюю атмосферу. Ветер улегся — стало казаться, что река и могучие сосны вокруг внимают Мишиному рассказу. Не из интереса, а проверяя детали.

— Это, кстати, и на первый твой вопрос, почему не воруют. Боятся.

— Чего?

— Присутствия. Здесь странные вещи происходят. В семьдесят девятом, только открыли лавочку, рабочие лик видели. Светящийся. Где гаражи сейчас. Думали, работяги перепились, все в курсе, как они отдыхают. Потом фотки сделали — на них свечение. Комиссия из Академии приезжала, исследовали тут…

— Лик… святого, ты имеешь в виду?

— Ну да, чей еще?

— Так это хорошо!

— В том же году главный корпус выгорел. В августе, на который семейные путевки. Двери на всех этажах оказались закрыты. Лифты встали. Люди из окон корпусов прыгали, кто на кустарник, кто на бетон, спинами вперед, потому что в руках детей держали. Восемьдесят трупов. Продолжать?

— Да.

— В девяностом «Зарю» авторитет местный купил, сразу после рестайлинга. Ну, как водится, сауна, бассейн, девочки, по уикендам братва с Тамбовщины, тверские, дубнинские… А потом его мальчишка в бассейне утонул. Шестилетний. Как пробрался, ума никто не приложит, все закрыто было. Искали по всему санаторию, наконец догадались заглянуть. А он там, лицом вниз, волосы колышутся… Здесь постоянно что-то происходит. Один жену душит ночью, а у другого рак проходит. Какое-то время сюда тетки съезжались, кто забеременеть не мог, — и несли после этого, все до единой, и у всех — уроды…

Миша, обычно не рассказчик, распалился от истории, какую он рассказывал неожиданно хорошо, и от внимания слушателя.

— Пытались и воровать. Тянули домой и рамы, и двери, и шифер снимали, и забор разбирали, а вместе с вещью еще отсюда что-то захватывали. У всех, кто хоть гвоздик брал, жизнь кособочилась. Трясло — сегодня благодать масляная, а завтра сын в аварию.

— Здесь зло, хочешь сказать?

— Да не зло, в том-то и дело! Коктейль. Ученые сто раз приезжали, и экстрасенсов целая гора. Кто-то говорит, здесь в человеке все обнажается, самая суть, другие думают, что сходятся и воюют противоположные поля, ты понял, какие. Скептики говорят, из-за слома почвы все, и звуки, и атмосфера такая… воодушевляюще-тревожная.

— Говоришь, тащили отсюда. Были бы следы. Я ни одной рамы снятой не видел, ни одного открученного шпингалета.

Миша не ответил, пожал плечами, намекая, что оба знают ответ.

— Знаешь, как про это место здешние говорят?

— Поделись.

— Чертом намоленное, богом пропитое. Фотки видел? Это не мой брак. Они всегда здесь так получаются.

Все фотографии «Зари», которые показывал ему Винер, раскалывались посередине и наискосок белой полоской, как частично засвеченные.

— Глашке скажешь?

Глаша была предрасположена ко всему таинственному. Скажи ей Сергей о проклятии или мнимом благословении места, это не укрепит ее энтузиазма.

— Потерплю пока.

— А ты?

— Для меня это ничего не меняет. Херня это все. Я в такие дела не верю, уж извини.

Поднимаясь, скорчил Мише страшную рожу. Винер сначала дернулся, потом засмеялся.

Во второй раз съездили спокойно. Сергей забросил Винера в райцентр, Яшин, где тот целый день занимался газом, светом, а сам поехал в лагерь, выбирать место для жилья и производства.

О странностях не поминали, но Сергей все время ощущал затылком, что на него смотрят. Уезжая и запирая ворота, остановился и кивнул, прощаясь, тому, кто оставался в лагере или в лесу. Ему не было страшно. Он чувствовал: место приняло его.

* * *

Замечтавшись, Сергей проехал поворот. Пришлось вернуться задним ходом. Остановив у ворот «Фалькон», Сергей вышел и застыл с открытым ртом.

Уезжая, он навесил на ворота замок. Особой нужды в нем не было — любой желающий мог перелезть через забор, или зайти внутрь через одну из многочисленных дыр. Теперь замка на месте не оказалось. Замочные ушки покосившихся ворот ничем не скреплялись, и ворота были не закрыты, а притворены. Замок валялся на траве, разойдясь блестящей перекушенной дужкой — сломали и отбросили.

Из лагеря доносились звуки, тихие, со знакомым ритмом. Сначала говорил человек, потом, когда он обозначал тоном конец фразы, на нее накатывал смех.

Он вытащил из багажника биту. Возил с собой из ребячества, теша самолюбие, а теперь впервые понял, как она может быть полезна, как успокоительна ее гладкая тяжесть в руке. Сергей пошел вдоль забора, до дыры в ослабленных досках и, пригнувшись, пролез внутрь. Пожалел, что Кошелев не успел устроить с разрешением — с оружием в руках было бы спокойнее.

От дыры, согнувшись, перебежал к лиственнице в пяти метрах. Выглянул. У будки КПП старый «Опель-Фронтьера». Из заднего отделения салона торчат подошвы кроссовок на скрещенных ногах и доносится радио. Иногда ноги дергаются, человек смеется, на миг отставая от невидимой хохочущей толпы.

Сергей оглянулся по сторонам. Никого. Подкрасться, выманить, дать по башке, потом разбираться.

Отведя приподнятую биту к правому плечу, он тихо и осторожно пошел к «Опелю».

— Ты в кино видел, что так ходят?

Обернувшись, Сергей встретился взглядом с невысоким, крепеньким мужичком, застегивающим ширинку джинсов, отклячив задницу. Он стоял вплотную к сосне, поэтому Сергей и не заметил его от забора; дерево у самого корня, куда он мочился, потемнело; от ремня глядела закутанная в попону кобуры рукоять пистолета.

— Вы что здесь делаете? — спросил Сергей. Ему хотелось, чтобы голос звучал твердо, но получилось испуганно.

— То же самое могу спросить, — парировал мужик, глядя на Сергея с недружелюбным превосходством.

На разговор из машины вылез второй, тоже крепенький и приземистый, который мог быть братом первого, так был похож. Он потянулся и зевнул, отчего его слова казались не сказанными, а невнятно пропетыми:

— Приехал, хмырь московский? Б-р-р-р…

Он тряхнул головой, разгоняя дремоту, полез в машину, достал ремень с кобурой и опоясался:

— Прилетели к нам грачи, пидорасы-москвичи.

— Палку брось, — сказал Сергею первый.

— Нет, — Сергей озирался то на него, то на второго, который пошел к нему с другой стороны, и против воли пятился.

— Ну, не бросай, — согласился мужик у сосны, — пойдем, в сторожечку присядем.

— Никуда я не пойду.

Пуля вспорола землю у его ног, оттопырив вбок маленький, с бутылочную крышку комок; Сергей смешно подпрыгнул, взметая вверх колени, словно изображая танцем скачущую назад лошадь, при этом крепче сжал биту. Мужики засмеялись. Стрелявший, тот, что шел от машины, согнулся, упершись ладонями в колени, и покачал головой.

— Давай, пошли, клоун. Ничего мы тебе не сделаем, добрые сегодня.

* * *

— Ни хрена не получится.

— Почему это?

— Меня там два мужика встретили. У каждого — пушка на боку и корочки в кармане. Потом еще подъехали, трое яшинских, двое тверских. Разговаривать особо не стали. В двух словах: местные там рулят. Нас они не пустят. Могут по-хорошему, за деньги купить, раз хозяин объявился. Я про цену спросил, заржали. Главный, то есть это я думаю, что главный, молодой пацанчик, сказал: как насчет живым остаться?

— Хоть представились, кто, откуда?

— Нет, потом узнал, дойду. Короче, торговаться не собираются. Хочешь — отдавай, хочешь — в землю ложись. Так и сказали: не первые будете, кого здесь похоронят. Намекнули, что предыдущего хозяина они грохнули. Короче, я обещал подумать, с тобой поговорить. В среду они нас ждут.

— Ты смелый, аж завидно.

Сергей хмыкнул этой тыловой, московской храбрости Миши.

— Я им судом пригрозил. Ответили: до суда не доживете. Спокойно так сказали, без наезда. Я в тот момент хотел, чтобы меня выпустили. Потом поехал в администрацию яшинскую. Там посоветовали брать деньги и валить в свою Москву подобру-поздорову. И предупредили к ментам яшинским не соваться, все прикормлены. Район держат Головины, отец с сыном, с ним я как раз общался. Клички у них смешные — Голова и Головешка, за спиной, естественно. Бизнесмены широкого профиля. Без них в районе ничего не делается, у них и менты, и власть с рук едят. Голова сказал нет, значит нет.

— И что делать?

— А что ты можешь сделать?

— Значит, началось. Уже наглые и сильные выдавливают слабаков.

— Ну тебя в задницу! Ты что, на мои комплексы давишь? Да, мне страшно было! Я сидел там и не вякал, головой кивал и молился, чтобы меня отпустили. А что я должен был сделать? Положить всех голыми руками, как коммандо?

Они стояли в лестничном пролете Дома детского творчества на Загорьевской, где Глашка работала заведующей. Дом по вечерам пустовал, и они использовали его для собраний. Повисло молчание. Злились друг на друга.

Из коридора послышались шаги, и Сергей заранее знал, что это Глаша.

— Уже собрались все, вас ждут, — сказала, остановившись в коридоре, у ведущего на лестницу проема.

Свет бил ей в спину, на лестнице было темно, и Сергей не мог видеть ее лица, только силуэт, красивый и стройный.

— Сейчас, идем.

Глаша ушла, а когда шаги ее затихли, внезапная догадка поразила Сергея.

— Ты ведь знал, да? Поэтому и не поехал в третий раз? Навел шороху в администрации, чтобы нас ждали, и меня послал, рулить, так ведь?

Винер не отрицал, не оправдывался. Стоял и смотрел, и в глазах его не было вины.

— Миша, они уже на тебя наезжали раньше?

— Не успели. Мне в районе намекнули, когда я по газу решал. Мол, интересуются. Я и не поехал.

— Сука ты.

— Много б я тебе помог?

Сергей повернулся, нарочно быстро, через две ступени на третью, взбежал по лестнице, и это было зло и ребячески по отношению к Мише, но Сергей ничего не мог поделать с охватившим его раздражением.

* * *

— Мы писали, я еще раз повторю, — Сергей взял паузу, обводя взглядом вразнобой усевшихся за парты людей, — это не прихоть, и не секта. Мы переезжаем туда жить.

Сидели в зале рисования. В углу были составлены подрамники, белели бумажные рулоны. Шесть пар расселись ближе к выходу, что указывало на недоверие к оратору. Тринадцатый, юркий старичок с живым взглядом, весело посматривал на Сергея с первой парты, вздернув кверху кончик козлиной бородки и сложив перед собой руки, как ученик. Такая поза могла быть и ободрением оратора, и издевкой.

— Каждый получит жилье. В лагере будет электричество, газ и горячая вода. Все получат работу, выполнение ее станет условием жизни в лагере. Если кто-то вложится финансово, учтем.

Сергей переводил взгляд с одного на другого, каждому адресуя несколько фраз.

— Мы откроем производство, оборудование уже купили.

Откликались маргиналы. Сектанты, престарелые сторонники свободной любви, изнывающие от домашнего гнета трудные подростки, иными словами, все, кто считал причиной своих бед окружение, полагая, что жизнь наладится, стоит его поменять.

— Мы планируем завершить переезд до начала сентября, то есть за три с половиной оставшихся месяца.

— Может, имеет смысл подождать? — спросил старичок с первой парты. — К чему торопиться? Сами говорите, свет не подключен, горячей воды и газа нет, сев, опять же, прозевали — может, сначала с этим порешать?

— Свет, газ и горячая вода появятся до конца июня. Переезжать надо в тепло, иначе психологически сложно будет. Осенью там тоска, половина уедет сразу. Что касается следующего сезона… Видите, что в стране творится? Лучше быстрее обосноваться.

— К следующему году, — неожиданно прервал его Винер, — мы должны стать независимыми от внешнего мира и умеющими защититься в случае надобности. Мы не уговариваем вас. Мы даем вам шанс.

В голосе Миши появились командные нотки. Сергей знал, цена им — до первого удара в морду. Винер в своем командирстве был похож на ребенка, случайно стащившего у отца пистолет и пугающего мальчишек во дворе.

Сергей перехватил слово, но дослушивали его по инерции, не желая обидеть ранним уходом. Сергей замечал, как поглядывают на часы и давят зевки, чувствовал: нить, связывавшая его и аудиторию, порвалась из-за Миши.

Глаша попыталась спасти ситуацию, вступив следом, но собравшиеся уже поднимались, жужжа молниями курток, потягиваясь, прокашливаясь, и ее слова имели не больше успеха, чем призывы стюардессы к пассажирам занять места после долгого полета:

— Мы устроим здоровую жизнь на природе без отказа от благ города. Спутниковое телевидение, интернет, связь — в нашем поселке будет все. Сейчас не хватает средств и, элементарно, рук. Какое-то время придется пожить в спартанских условиях, но со временем мы откроем бассейн, спортзал…

Ее не слушали.

Сейчас собирались ехать шестеро: к Винеру и Крайневым прибавились Игнат и Оля. Он — шофер с Украины, она — засидевшаяся в невестах симпатичная полненькая москвичка. Они были влюблены и гонимы миром в лице Олиных родителей, не желавших отдавать дочь за «хохла». Денег для съема квартиры не было. В их порыв Сергей не верил. Месяца не пройдет, как начнут хлопать дверьми и мотаться в Москву, расставаясь, ссорясь и примиряясь, пока не вернутся в столицу оба или поодиночке. А Крайневым и Винеру придется быть свидетелями этой любовной мясорубки.

Сегодня остался похожий на Ленина старичок с первой парты.

— И все-таки, почему уезжаете? — Он присел на краешек парты, чтобы не смотреть на Сергея снизу вверх, и сложил на груди руки, готовясь к долгой беседе. — Извините, не представился. Лев Кириллович.

— Ну, раз мы провели такую работу, наверное, и основания у нас веские. — Холодность Крайнева не отпугнула старика, он ждал еще объяснений. — Я хочу, чтобы мой ребенок дышал чистым воздухом. Хочу без страха гулять вечером.

— Набор банальностей, — прервал старик, — через полгода скажете: хочу, чтобы мой ребенок общался со сверстниками, хочу лечиться в нормальной клинике, хочу фрапуччино и костюм, хочу в клуб и на распродажу.

Винер и Глаша прислушались к разговору. Сергей чувствовал, что его экзаменуют.

— От чего вы убегаете? Что причиной? Ваша слабость или ваша сила? В первом случае вы вернетесь. — Лев Кириллович смотрел на Сергея, по-прежнему улыбаясь, но улыбка не была связана с цепким выражением глаз.

— Мне тесно в Москве, — сказал Сергей, — понимайте как хотите.

Повернувшись к старику спиной, он стал снимать с доски увеличенные фотографии «Зари», теперь ненужные.

— Надо записываться, — спросил Лев Кириллович, — или как?

— Что-нибудь умеете? — спросил Винер.

— Готовлю хорошо.

* * *

— Нам этот Лев Карлович на фиг не нужен, — сказал Винер.

Ехали вечерней Москвой к Зыкову. Миша открыл на коленях ноутбук и бегал по нему пальцами, а отсветы от монитора падали на его бледное лицо.

— Кириллович. Почему?

— У нас уже есть такой. Ничего не умеющий, только языком трепать. Я. По-честному, и меня не стоит брать. Но я собственностью вложился. А он что? Чем он нам поможет?

— Сказал же, готовит хорошо. — Глаше старик тоже не понравился, но она всегда была против Миши, о чем бы ни шла речь.

— У нас выбора особо нет. Другие не стремятся. — Сергею приходилось занимать примиряющую позицию.

— Это пока! Через полгода конкурс, как в МГИМО будет, сто на место. Как вам новость: Минэкономразвития опубликовало прогноз, согласно которому число безработных в этом году увеличится до восьми миллионов человек… Число москвичей, проживающих за чертой бедности, выросло в сравнении с прошлым годом на четырнадцать процентов и достигло двух миллионов… Скоро побежит народ к земле.

— Неудачник и алкаш побегут. Тебе такие нужны? — Сергей притормозил у метро, высаживая Глашу, и обменялся с женой поцелуем, на который та неожиданно горячо ответила: общий враг сближал.

— Так я и говорю, мы должны лучших отбирать, а не всяких Карловичей.

После того как Сергей согласился ехать, Миша изменился. Он воспринял согласие Крайнева как признание своих прогнозов, и сам назначил себя на роль серого кардинала. Вел себя развязно, говорил едко и саркастично, и этот его новый облик ударил по Глаше и Сергею вдвое больнее оттого, что раньше они Мишу жалели. Глаша, как это часто бывает, стала ненавидеть объект жалости, когда выяснилось, что он в ней, собственно, не нуждался. Никто не любит жалеть впустую. Миша интуитивно чувствовал неприязнь Глаши и отвечал ей еще большей развязностью, словно бросая вызов. Сергей четко понимал, что нужны еще люди, иначе жизнь в «Заре» превратится в постоянные склоки.

Зыков встретил нерадушно. В апреле их свел агент по недвижимости — Зыков вкладывался в «горячие предложения» и клюнул на две соседских, граничащих стенами квартиры. Он с ходу опустил Мишу и Сергея на пятнадцать процентов от начальной цены, но взамен, без договора и расписок, дал аванс и разрешил оставаться в квартирах хоть до Нового Года — не собирался сразу продавать.

Их впустила молодая, стройная женщина в темном платье. Могла бы казаться красивой, если б не колючие глаза. Зыков, болтавший по телефону и расхаживавший из угла в угол в большой, обставленной скорее дорого, чем красиво, гостиной, даже не поздоровался, просто махнул рукой в сторону дивана.

Его движения стали отрывистыми, речь краткой, а слушая их, он все время смотрел куда-то вниз и вбок, решая в уме свои, не связанные с гостями задачи.

— И чего вы от меня хотите? — прервал Крайнева на середине. Ему пришла эсэмэска, Зыков прочел, нахмурясь, и стал, злясь на адресата, сильно давить ответ. — Я там не буду проблемы решать.

— Может, человека пошлете? Чтобы поговорил?

— Не мешай… — Зыков набил текст, перечитал и, довольно кивнув, отправил невидимому оппоненту. — Земля точно ваша?.. Не подкопаться?.. Проверять не буду, но не дай вам бог меня наколоть. Если все как ты говоришь, они неправы. У себя в колхозе они могут через наезд решать, но здесь на таком языке не говорят. Черные или славяне?

— Наши. В смысле — русские.

— Черных совсем нет? — спросил Зыков с сожалением. — Ну ладно. Стоить будет.

— Согласны, — ответил Винер за двоих. — Еще мы с оружием так и не решили.

Зыков, впервые за вечер, посмотрел на них. Губы, пухлые и чувственные, дрогнули в улыбке.

— А вас история научила! Страшнее нет еврея, загнанного в угол!

Винер не улыбнулся, но Зыков внимания не обратил. Его забавляла ситуация, и он, подобно многим злым и капризным людям, стал внезапно благодушен:

— Сбросьте мне ваши расклады, явки, адреса, с кем говорили… У меня сейчас люди наперечет, сразу помочь не обещаю. Но через пару недель что-нибудь придумаем…

— Нам в среду встречаться.

— Усвой одно, — Зыков выставил в Сергея палец, и благодушия как не бывало, — встречаться вам не в среду, а когда тебе удобно! Ваша земля! Ира, проводи.

Позвонил через неделю.

— Завтра встретишься с моим человеком, ты его знаешь.

И назвал сумму, в которую обойдется услуга. Сергей с трудом удержался, чтобы не перепросить — сколько?! Зыков был не из тех, с кем торгуются.

Человеком Зыкова оказался Антон. В лагерь решили ехать одной машиной, и Сергей заехал к капитану домой. Тот встретил словами:

— Опять ты. Судьба.

Квартира была из трех комнат, но капитан прятался в самой маленькой, которую в обычной семье отвели бы под детскую. Две остальные были заперты. Везде лежала пыль. В холодном от открытых окон и балкона воздухе стоял невыветриваемый, настоявшийся запах алкоголя и сигарет, свойственный жилищам холостяков.

Капитан, спавший до его приезда, выпил рюмку водки, оделся, почистил зубы, бросив ради этого сигарету, и опрокинул еще рюмку.

— По-другому не проснусь. Звони гаврикам, пусть едут к трем.

— Может, ты сам?

— Я приехал-уехал, тебе там жить. Всю дорогу за меня Зыкову платить — бабок не хватит, учись сам решать.

Когда подошли к «Фалькону», Кошелев, забывшись, открыл сначала заднюю дверь, постоял у нее, закрыл, и лишь потом пошел вперед. Машину вел Крайнев, объясняясь тем, что лучше знает дорогу. На самом деле боялся доверить управление капитану, тот был пьян и вел себя странно: поглядывал назад, качая головой, будто вел мимический диалог с кем-то невидимым, один раз даже крикнул в пустоту: «Сиди спокойно!»

Ехали скоро. Кошелев принадлежал к числу людей, присутствием которых не тяготишься, и все четыре часа комфортно молчали. На заправке Антон купил маленькую бутылку водки, какие, вспомнил Сергей, называли раньше чекушками, и за дорогу выпил. Жить ему, с такими привычками, хорошо если лет пять еще, подумалось Сергею.

Их ждали. У ворот «Зари» стоял старый «Опель-Аламо» и новенький семиместный «Чероки». Людей в них не было.

— Будут наезжать — молчи, — сказал Антон, когда остановились, — говорить я буду. С ними надо на их языке общаться, а у них тут до сих пор каменный век.

Оставив машину у ворот, прошли за забор — ожидавшие их четверо местных сидели под грибком, играли в карты. На боках тех, кто сидел к ним спиной, Сергей увидел по кобуре — возможно, они были и у остальных, отсюда видно не было.

— Детский сад, — сказал непонятно к чему Кошелев; позже Сергей понял, что замечание касалось дислокации местных — все за одним столом, без часовых, руки заняты.

Трое играющих принадлежали к одной породе — толстые, мясистые. Один, грызший зубочистку и медленно обмахивавшийся картами в руке, как веером, выделялся, как лис среди кабанов. Черты его лица были тонкими и резкими, он был худ и востронос. Чуб из жестких черных волос вороньим крылом закрывал глаз и падал на щеку. Его Сергей знал по прошлому разу, это был Головин-младший.

Кошелев попросил Сергея подождать, и тот замедлил шаг. Сам Антон, напротив, в несколько быстрых шагов достиг стола, выхватил из-за пояса пистолет, размахнулся и с силой ударил ближнего к нему кабана в висок рукоятью, и пока тот, коротко крякнув, сползал на землю, а остальные, роняя карты, задевая друг друга локтями и толкаясь, как тюлени в проруби, лезли за оружием, выстрелил в младшего Головина.

— Мы не знаем, что у вас тут за дела. Если вы там что-то вырубаете или еще что, нас это не касается. Но все, что внутри забора, и лес рядом — наша собственность! — орал он минутой позже яшинским, лежавшим на земле лицом вниз, со скрещенными на затылке руками. — Все, что творится здесь, не должно вас волновать! Частная собственность, понятно?! Сейчас даю уйти. В другой раз сунетесь — пристрелю. Думаете, самые крутые? Там, где я, вы — никто, хоть здесь, хоть в Москве, хоть на Юпитере…

— Я тебя, суку, найду и на куски порежу, понял? — подал голос с земли Головин. Пуля прошла в нескольких сантиметрах от его головы, — Сергей надеялся, что Кошелеву так и нужно было, — и теперь его шея и щеки, волосы и ворот рубахи были измазаны натекшей из уха кровью. Говорил он громко, оглушенный выстрелом.

— Так режь сейчас, кто мешает? — Антон убрал пистолет за пояс. — Давай, вставай!..

Головин смерил Антона коротким, злым взглядом, но ничего не сказал.

— Бычье колхозное. Начнете через ментов давить, я на ваших полковников сраных таких звезд напущу, каких вы только на параде видели, в красный день календаря. Хоть кого отсюда тронете — найду, и в этот раз не буду ласковым.

— А я их не буду трогать! — Головин перекатился на спину, и присел, поморщившись и склонив больное ухо к плечу. — А-а-а… я тебя найду, понял, уродец? Эти пусть живут, но в уши мне нельзя стрелять.

Не обращая внимания на Антона, он встал, снова охнув и поморщившись, и пошел к воротам «Зари», на ходу наклонившись раненым ухом и держа у него ладонь, словно пытаясь расслышать что-то с земли. Кабаны переглянулись из-под сложенных на затылке рук — что им-то делать?

— Значит, аккуратненько, по очереди, щелкаем застежечкой и двумя пальчиками, медленно, чтобы, не дай бог, пулю не схлопотать, достаем оружие и бросаем на землю.

Кабаны разоружились, двигаясь плавно и грациозно, как балерины. Антон разрядил пистолеты, вернул и махнул дулом своего, отправляясь с кабанами к выходу.

Головин разместился на заднем сиденьи «Чероки», ожидая водителя. Шею и ухо он обложил со всех сторон белыми салфетками, и, как мог, закрепил пластырем из аптечки, отчего стал похож на только что вылупившегося птенца с прилипшим к голове куском скорлупы. Когда управлявший «Чероки» кабан стал заводить машину, Головин глянул на Антона, приподнял подбородок и ногтем большого пальца провел по своей шее, жестом перерезая ее.

Машины, пыля из-под колес, отъехали. Антон опустил пистолет.

— С ними так и надо, зверьками провинциальными. Теперь по-быстрому осваивайся, чтобы постоянно люди здесь были.

— Проблем не будет, из-за него?

Антон взвешивал возможность, глядя на машины вдалеке. Они казались теперь не больше двух майских жуков, ползущих друг за другом. Покачал головой:

— Нет. Он дерзкий и говнистый, но маленький еще.

Он не мог знать, что Паша Головин был упорным и злопамятным — любой, нанесший ему обиду, платил, рано или поздно. Он умел ждать.

Сейчас, трясясь на ухабах в «Чероки», Паша чувствовал не обиду и гнев, что было бы естественно, а радость, подобную накатывающей на алкаша при виде рюмки. У него опять появилась цель, он снова был в игре.

Кабан, управлявший машиной, поймал в зеркале улыбку Паши и передернул плечами, поежившись.

* * *

— Видел, сколько в Москве сумасшедших? — спросил Антон Сергея на обратном пути.

Они проехали Талдом и мчались теперь по сорокакилометровому участку трассы, пролегавший через густой лес, то хвойный, то смешанный.

— Причем не только старых уже… Просто… в какой-то момент все так давит, что уже не сбросить, и тогда человек на улицу выходит и начинает орать. Надевает себе шлем из фольги на голову, или, если баба, красится без ума, брови выбривает. Я раньше думал, человек не понимает, что делает. В этом и сумасшествие, что он считает: выглядеть так и вести себя так — нормально.

— А теперь?

— Это бунт. Человек защищается, чтобы московский Молох его не сожрал, не раздавил. Как белый флаг на войне, понимаешь?

— Или наоборот, крест зеленкой, чтобы сразу в лоб. Может, они нарочно Молоха злят? Вызов бросают? Психи долго не живут.

Антон задрал голову, вливая в себя коньяк. Чтобы купить, пришлось сделать остановку в Кимрах.

— Не слишком пьешь? Извини, если не в свое дело…

— Ничего. Организм зависит, и с миром на трезвую тошно.

Он еще выпил и стал смотреть в окно, на ровную череду сосен с сильными, красивыми стволами. Кашлянул, прикрыв рот кулаком, и почесал лоб, закрыв глаза, от которых к вискам разошлись морщинки.

— Мне-то что, я привык. Дочка же все видит…

Нельзя так жить и с ума не сойти, думал Сергей, не глядя на капитана. Не вскочить однажды среди ночи, не выхватить пистолет и быстро, не раздумывая, не выпустить себе пулю в башку, чтобы одной секундой решить все, на хрен.

У Яхромы Кошелев уснул и не просыпался до самой Москвы. Сергею пришлось тащить его в дом, искать ключи, прислонив пьяного Антона к стене.

Он занес Антона в квартиру, уложил на диван, стащил с него ботинки и прикрыл пледом. За мутным стеклом книжного шкафа, пыль с которого не стирали, наверное, никогда, стояли фотографии. Молодой Кошелев с грязным лицом, в черной менингитке и камуфляже, с двумя товарищами-контрактниками среди развалин Грозного. Бритый, немного скованный — в синем мундире прокуратуры. Свадьба: пенный гейзер из бутылки шампанского в руках Антона лупит вверх, гости смеются, невеста жмурится. У роддома: ошарашенный, с выпученными глазами испуганно держит кружевной куль с младенцем, сзади — бледная, с обмягшим лицом жена. Одну Сергей вытащил: Антон, его жена и девчонка лет восьми, прижавшись друг к другу щеками, лезли в кадр. Все смеялись, а за их спинами виднелся кусок пляжа с белым песком, пятно голубого неба и сине-зеленого моря. Сергей повернул карточку и прочел с изнанки: «Папа+Мама+Ксюшка+море+Кемер». Ниже нацарапана была дата. Пять лет назад.

Закрывая дверь, натолкнулся на соседку, невысокую старушку с забранными в пучок на затылке волосами.

— Как он? — спросила старушка.

— Нормально.

— Ночью опять кричал. Как напьется, сильно кричит, утром встать не может, прошлый раз «скорую» ему вызывала…

— Вы? А семья его?..

В глазах старушки мелькнуло удивление, а на смену ему пришла радость: не терпелось рассказать о чужом горе.

— Так вы не знаете?.. Юля его бросила. Когда дочка погибла. Мол, Антон виноват. Как его не посадили… С другой стороны, кто его посадит? Он сам кого хочешь… Жалко парня, мается… А вы ему?..

— Друг, — ответил Сергей и пошел вниз.

Через неделю в лагерь приехали первые поселенцы — Сергей, Миша и Лев Кириллович, заслуживший окончательное прозвище «Карлович». Сергей разрывался между лагерем и Москвой, где оставались Глаша с Никитой и мама — двое других переехали совсем.

СТРАТЕГ

Вначале был Свет.

Алишер знал, что свет был в начале всего вообще, но его интересовала лишь часть, связанная с ее именем. Так вот, вначале был Свет, и к нему, чтобы сгладить лаконичность, добавили ласковые «ла» и «на».

Свет-ла-на.

На первый взгляд, имя казалось подколкой — какая она Светлана, с черными волосами и смуглой кожей? С темными блестящими глазами, волнистым разрезом уходящими к вискам? Какая она, к матери божьей, Светлана, если от ее походки, и жеста, и улыбки веет сказками тысячи и одной ночи, Шехерезадой и райскими гуриями? Она была восточной красавицей, его Светка, и Алишер понял, что имя подтверждает не внешний свет — вон сколько блондинок кругом, сплошь пергидрольные светланы — а другой, идущий изнутри, и освещающий не ее, а тех, кто рядом.

Свет истекал из нее помимо воли, она жила так, она была светом.

Вот они сидят в кофейне, и Светка касается чашки, и чашка становится необычной, волшебной. Алишер тянется за сахарницей и неловко роняет ее, и коричневые песчинки скачут по столу, а Светка смеется и сметает их ладошкой в ладошку, затем — хлоп-хлоп ладошками друг о друга, и песчинки падают в пепельницу, но уже медленно, чуть не искрясь, как волшебный порошок, магическая пыль.

Все, к чему она прикасалась, было радостью.

Он еще не целовал ее следы, но все шло к тому (тряпки-то подворовывал зарывался в них лицом когда уходила). Это он-то, Алишер, познавший женщину в тринадцать и в последующие пять лет сбившийся со счета; на которого оглядывались и малолетки, и зрелые, знающие всему цену дамы; которому в любом кафе бросали записки с телефоном; влюбился теперь как последний дурак, и смотрел на часы, отсчитывая минуты до встречи, подгоняя глазами медленную стрелку, не отпускал Светку утром, закрывая проход к двери, вылезал на балкон или вскакивал на подоконник и орал на всю улицу:

— Светка, я тебя люблю!

Когда уходила, падал на диван и смеялся, не в силах справиться с бурлением любви и молодости. Боролся с собой, но выдерживал пятнадцать минут, набивал глупую эсэмэску и ждал ответа с замирающим сердцем.

Он, считавший себя закрытым и непробиваемым перед всеми бедами и соблазнами мира, оказался беззащитен перед первой любовью и сдался на ее милость. В этом чувстве не было ревности, похоти и попытки контролировать. Были улыбки при встрече и мысли друг о друге, были бессонные ночи из сплетенных тел, тяжелого дыхания, вина и пота, были закаты у набережной и рассветы на крыше, был терпкий запах сока любви на его губах и пальцах, были изнеможение и бессилие, и не было пресыщения.

Он понял, как дорога ему Светка, в то утро, когда она ушла от него, торопясь в школу, а через десять минут, когда он, не вытерпев, перезвонил, испуганно и напряженно сказала, что мужик с диким взглядом идет за ней от самого его дома, она уже несколько раз сворачивала, и он поворачивал тоже.

Алишер летел, не помня себя, на ходу застегивая джинсы, ловя ветер развевающимися полами наброшенной на голое тело куртки, а в голове вертелись обрывки репортажей о Лунатике — накануне нашли жертву. Догнав Светку у метро, стал ходить кругами, как зверь — спиной к ней, лицом к миру, сжав кулаки. Он любил ее и готов был защищать.

Познакомились в конце марта, когда зима и весна, подобно враждующим армиям, попеременно занимали Москву, то заставляя снег таять, то снова схватывая его остатки ледяной коркой. Алишер, подмерзший на улице в короткой кожанке, вбежал в клуб и застыл у обдува калорифера, постепенно распрямляясь и расслабляясь. Он работал «по телефонам», был третий клуб за ночь, и к тому времени он заработал уже косарей восемь. Еще пара лошков, пара трубок — слы, бро, дай звякнуть, на моем батарея села — торопливые эсэмэски, тут же стертые, и домой, отсыпаться после рабочей смены.

Но увидел ее. Светка сидела в компании друзей. Было четыре утра, она подавила зевок и засмеялась, а наблюдавший за ней Алишер заметил свет, начинавший ее имя, и понял, что она должна быть с ним, а он с нею.

Забалтывать было его даром и главным инструментом. Своим обаянием Алишер вовсю пользовался и с девушками, но их, в отличие от терпил, не грабил. До Светки.

— Ты был в Лондоне?

Первое, что она спросила, когда подсел. Нормально, у Алишера-то? Не был он там. Он вообще нигде не был, кроме Москвы. Москва была для него всем, мир начинался и заканчивался ею, а дальше была terra incognita, пустыня и прерия. У него и паспорта-то не было, и он летал по жизни, не имея к чему прикрепиться, как воздушный шарик в бурю.

— Почему Светлана? — захрипел коктейлем через трубочку. — Чем предкам насолила?

— Схватка генов. Мама русская, папа узбек. Родилась светленькая, глазки голубенькие, как фары, на поллица. Месяц радовались, потом папина порода поперла, — пожала плечами. — Here I am. А ты кто?

Он не знал, как ответить. Обычно назывался цыганом — это нравилось девушкам, но ей врать не хотелось.

— Понятия не имею. Но явно твоих кровей.

Общего у них оказалось цвет волос да раса. В остальном — Юг и Север, лед и пламя. Она — дочь миллионера, скачущая по клубам, особнякам и частным школам, как антилопа, отбивающая копытцем золотые монеты; он — ворюга и мошенник, фармазон, остающийся на свободе благодаря обаянию и продажному лоховству московской милиции.

Он привык обольщать женщин в полчаса, она приучилась обламывать клубных ловеласов двумя фразами. Через пять минут они поссорились, хором, не сговариваясь, бросили собеседнику прощальное «Fuck you» и разошлись. Вернее, ушел он, Светка осталась на диванчике, выставив вослед его спине наманикюренный, грациозно оттопыренный средний пальчик.

Но он снова хотел увидеть Светку, поэтому спер ее телефон — и улыбался последним, выходя на улицу.

Ей было шестнадцать, ему — восемнадцать. Он стал ее первым мужчиной, она — его первой любовью.

Она была хулиганкой хлеще его. Стырить тряпку со штрих-кодом в бутике и бегать от шкафов-охранников по эскалаторам и лесенкам молла — было ее идеей. И играть на Тверской, у памятника Пушкину, на гитаре, собирая мелочь в помощь пострадавшим от кризиса олигархам тоже было ее фишкой. Али не мог понять, зачем она это делает, и путем долгих размышлений пришел к выводу — просто она такая. И все. Она не терпит мира скучным. Потому что мир не скучный и не веселый, а такой, каким делаешь его для себя. Она делала мир счастливым, веселым и радостным, и один миг не был похож на другой.

Она носила смешные шапки, перчатки с обрезанными пальцами, утыкала одежду значками с дурацкими надписями, а когда отец не пустил ее на вечеринку, сделала на следующий день татуировку в низу шеи, у левой ключицы. На нежной, шелковой коже, чей запах сводил Али с ума, было выведено затейливой прописью: «Human Inside». Каждый раз как Свете казалось, что ее притесняют, она дергала ворот вниз, и зло смотрела на обидчика, пока он читал фразу.

Она сбегала с уроков, чтобы быть с ним, он забивал на работу. Светка любила Лондон, балет и сериалы о врачах, Алишер любил читать. К чтению пристрастился, когда работал «на дырках» по поездам. Начищал медные кольца, что они блестели не хуже золотых, и продавал по поездам, проезжающим через Москву. Лучше всех брали упитанные тюменцы в норковых кепках. Пассажиры оставляли книги, и Алишер, если в вагоне не удавалось сбыть ни колечка, ни цепочки, стал прихватывать книгу. Так и пошло. Вскоре не мог обходиться без романа и испытывал чувство гложущей неуверенности, не имея книги под рукой — подельники смеялись.

Светку без памяти любил отец. Жесткий и властный в бизнесе, несчастный в браке, с дочерью он позволял себе быть нежным, почти сюсюкал. Никак не мог признать, что выросла, опекал как маленькую.

У Алишера родителей не было. То есть, конечно, были, не мог же он взяться из воздуха или спрыгнуть со страниц книги (когда играли в литературных героев, Светка выбирала ему Питера Пэна), но все их участие в отцовстве/материнстве ограничилось актом любви и родами. Более они в жизни Алишера не обозначились никак. Он не вполне считал себя и Алишером, поскольку имя ему досталось от наставника, Юры Глобуса, только в девять. До этого его звали «эй, ты!».

Юра научил его бегать, потому что менты толстые и ленивые, и драться, потому что терпилы иногда догоняют. Он развил в Алишере талант общения — нет ничего такого, чего нельзя добиться от человека лестью и обещаниями, говорил Юра. Он забрал Алишера с улицы, где тот ходил наперекор пробке со связкой зарядок для мобильников в руке, и приставил на выгодные «дыры», и уже к пятнадцати годам Алишер позволял себе хорошую одежду, ужин с девушкой в ресторане и съем отдельной квартиры в не самом позорном районе белокаменной, которая для него была серопанельной.

— Зачем ты воруешь? — спросила Светка после их третьей, наверное, ночи. Лежали на широкой кровати, головами в разные стороны, чтобы смотреть друг на друга, и он мял и целовал ее ступню.

Потому что меня определили выбраковкой, мог бы сказать Алишер, и дорога была — в преступность напрямую или, окольным путем, через детприемник и интернат. Мир защищается от таких, как я. Нас надо сажать или толкать в условия, где быстро дохнут.

— Можно ведь найти работу, наверное.

Наивная ты моя. Алишер пытался работать. Как все, вернее, как все черные. Пошел в УФМС и просил дать ему паспорт: ему велели ехать туда, где родился; он сказал, что родился здесь, но подтвердить не может; тогда ему посоветовали посмотреть на свою рожу в зеркало и еще раз крепко подумать, прежде чем называть себя москвичом.

Сунулся на стройку, но так и не въехал, в чем прикол — с утра до ночи он месил лопатой раствор, получая копейки, которых не хватало на нормальную еду, а приезжавший раз в неделю на точку хозяин, коротконогий губошлеп с валиками жира на бритом затылке, сука такая, выдавал сначала всю пачку денег, а потом выдирал ее из рук Алишера бумажку за бумажкой — за обеды, спецодежду, «амортизацию оборудования». В «Ауди» его ждала жена, толстая, крашеная, увешанная золотом, как елка игрушками, и щупала глазами стройную фигурку Алишера. Это было рабство, факт.

Так чем его грабеж страшнее массового, когда хорек с жирным затылком обирает две сотни рабочих? Неплатежом налогов? Да за последний год Алишер отстегнул ментам не меньше, чем средних размеров фабрика. Или тем, что грабил не тех, кого можно? Кого защищает система?

Система, дразнившая его рекламой автомобилей, техники, одежды и жизненных стандартов, дорогу к которым не прорыть лопатой.

Система, преграждавшая ему путь к хорошей работе, хорошему лечению, хорошей жизни. Его обрекали на худшую жизнь, но он не был согласен, крал их мобильники и кошельки, впаривал им медь вместо золота, разводил на эсэмэски. Обирая тех, к кому система благосклонна, он восстанавливал равновесие. Он плевал в сытые рожи, кричавшие ему — иди, работай! — и не работавшие сами ни дня в жизни. Почему он обязан пахать на них, обеспечивая своим потом их безделье? Потому что черный? Потому что родился плохо?

Потому что у них была власть. Они распределяли потоки благ в свою сторону, создавали законы, позволяющие хорькам доить алишеров, чтобы утопить в жировых складках шеи супруги еще одно колье.

Система ставила Алишера раком, чтобы запрячь с миллионами других в упряжь, волокущую по грязи позолоченную телегу с хорьками.

Но он не животное.

Запомнил номер машины хозяина, пробил адрес — подстерег жену, завел разговор, очаровал ресницами — повел в ресторан, напоил, целовал в такси пьяные, мокрые губы — привез к ней домой, долил еще водки, отрубилась голая, жалкая, с жиром кольцами, как у свиноматки, — взял кочергу у камина, бил зеркала, вазы и хрусталь за стеклами лоховских петушиных сервантов — в кабинете хозяина, уехавшего в сауну, нашел барсетку с копной нала, поехал на стройку, раздал ребятам.

И вернулся к старой работе. Он не грабил — разводил людей на их собственной алчности и глупости. Его инструментом было не насилие, а улыбка, на которую мужчины улыбались в ответ, а девушки сладко дрожали и алели щеками.

На что Алишер не подписывался, так это на любые варианты с насилием. Один раз повелся — до сих пор стыдно.

В «Коффин хаузе», на Красносельской, у вокзалов, подсели двое, смутные знакомые знакомых. Бледный крысенок с гнилыми зубами, звавшийся Хохлом, и загорелый, красивый парень в рабочем комбинезоне с замазученными коленями, белозубый, с короткой стрижкой, пышным чубом и родинкой, похожей на прилипшую к шее кругляшку изюма. Имя его Али сразу забыл, но он, зараза, так был убедителен, что Алишер согласился еще до того, как тот рот раскрыл.

Алишер стал разводящим. Подлость и злоба, сопровождавшие его с первого дня жизни, не сумели стереть с его лица улыбки и вытравить из глаз огоньки радостной сумасшедшинки. Он тормозил машины, забалтывал, а Хохол прыгал сзади, приставлял к шее водилы пушку.

Все ехали. Все до единого. Никто не выпрыгнул. Ехали как бараны. Убегая, благодарили, что живы.

А потом — ба-бах, стыдное воспоминание, словно кто-то ведет ржавым скребком по внутренностям: мужик стоит на коленях, тянет дрожащие руки к Хохлу, как грешник, коснуться святого, а Хохол сует ему в рот пушку, и Алишер дергается с криком, но второй, загорелый, с изюмом на шее, обжигает его взглядом, как огнем из сопла ракеты — и Алишер стоит.

Никогда больше не свяжется с этими мудаками. Мужика можно было просто припугнуть. Жалко его, нормальный мужик — не заплывший жиром баблоид с маленькими глазками и валиками на бритом затылке.

Потом ехали в его машине и, слушая его музыку, курили его сигареты. В Домодедове, на гаражах, сдали машину Хамитову, он сразу расплатился, предложил затариться в счет денег с его склада: мобильники, гайки, брюлики, тряпье.

— Бери курточку, «Дольче»!

— Хамитов, ну тебя в жопу с твоим курточками! Краденая, сто очков.

Алишер взял деньги, но они елозили по его душе, как надетая задом наперед и упирающаяся швом в шею майка. Успокоился, когда сунул всю пачку выводку цыганчат у Бирюлево-Пассажирской. И уже дома нащупал в кармане ай-под мужика.

Память плеера была забита музыкой, которую Алишер не слушал и не знал, даже названия этих древних, лохматых групп не вызывали ассоциаций. Хотел стереть и залить своего — но стыдно стало перед мужиком, выглядело плевком на могилу. Оставил и фотки в памяти.

Иногда, стыдясь, подглядывал — вот он один, вот с семьей. Жена красивая, остроглазая, с вздернутым кверху носиком, похожа на лисичку; сын задумчив и взросл, когда втроем, улыбаются родители, а мальчишка серьезно смотрит в объектив.

Из подписей узнал имена. На паре фоток был друг — смазливый, косящий глазами, в артистично расстегнутой на груди и рукавах рубахе, Сашка. Смотрел, улыбаясь, взглядом, пробирающим баб до нутра — Алишер сам так умел. Но от Сашки, даже через снимок, на Алишера тянуло холодом и тухлым запахом мертвечины. Среди семьи Сергея он был как педофил, устроившийся работать в детсад.

* * *

Ужинали со Светкой в маленьком индийском ресторане на Тульской — после острой курицы хлестали воду, заливая костер во рту; долго пили чай, аккуратно помещая на язык кусочки воздушной хрустящей халвы. Хотели кальян, но ленились — и так сидели друг против друга на диванчике, разувшись, держась за руки, к чему кальян?

Их тянуло друг к другу. Они не знали природу этой тяги, но бросались в любовь, как в пропасть, не боясь, будто кто-то сказал: будет страшно, но не убьетесь.

Светка сегодня не могла пойти к нему — какой-то юбилей у родителей, годовщина чего-то, не поймешь их с этим пристрастием отмечать все давно прошедшее.

Шли по улице, сцепившись пальцами — Алишер удерживал, Светка пыталась высвободиться:

— Я сама не хочу, Али, отпусти, пожа-а-алуйста…

Нарочно тянула по-детски, под дурочку, дразнила его, а он велся, и его сердце переполнялось нежностью, как пластиковый бокал — пивом с пенной шапкой, в жаркий день, в Парке Горького.

— Не уезжай. Останься.

— Дразнишь ребенка конфеткой.

— Это ты ребенок?

Вырвала руку, протянула в сторону дороги — резко скрипнув шинами, тормознул частник. Вернулась к Али, собрала в кулачки ворот его рубашки, притянула к себе и поцеловала, жадно, долго, набираясь его запаха перед разлукой. Отпустила, выдохнула, прыгнула в такси.

— Позвони, как доберешься!.. Люблю тебя!.. — понеслось вслед.

Проводил машину глазами. Продолжал стоять, не пойми зачем, словно расставание лишило способности двигаться. С дороги к обочине приняла, затормозив, «Ауди», черная и дорогая. Алишер отошел, чтобы не мешать. Задняя дверь открылась, оттуда выглянул седоватый дядечка с ямкой на подбородке и со Светкиными глазами.

— Здравствуй, Алишер. Присядь, пожалуйста.

А что оставалось делать?

— Ты парень умный. Сколько еще побарахтаешься — год, два? Пока в тюрьму не сядешь или свои же не прирежут. Найдут тебя с перерезанным горлом на полу кухни в грязной однушке в Капотне, и твой вклад в вечность ограничится репортажем в «Криминальных хрониках»: «… по версии следствия, пострадавший стал жертвой криминальной разборки…»

Ехали по узким, не главным улочкам. Машина шла мягко, отчего было ощущение, что они внутри пузыря. Пахло кожей.

— Ты на меня похож, молодого, даже внешне. Ощущение, сам с собой говорю, вернулся на машине времени. — Имомали, отец Светы, усмехнулся, но не Алишеру, а затылку сидевшего впереди, рядом с водителем, и затылок покивал. — Я сам с низов начинал. С самого дна. Абрикосами торговал на Бауманском. Все что есть сам заработал, пахал и думал, думал и пахал. Так и тебе надо — думать!

Стукнул двумя пальцами в лоб Алишеру. От пальцев пахло одеколоном и табаком.

— Что вы вместе не будете, понятно. Не для того растил, и ты рано или поздно на запах другой манды ускачешь. А у нее будет нормальный парень…

— Бридинг называется, — не удержался Алишер.

— Что? — Имомали не привык, что перебивают, застигнут врасплох.

— Как у лошадей. Или собак. Когда вяжут породистых, чтобы ублюдков от дворняг не наплодили.

Имомали смотрел на Алишера без злобы, с разочарованным удивлением. Подал голос затылок:

— Могли голову тебе свернуть и в речку выкинуть. Я был «за», кстати. Но Имомали Рахмонович мягкий человек, хотел поговорить. Еще раз его перебьешь, рот разобью. Я не мягкий.

— Я не хочу, чтобы она страдала. Чтобы проходила все это, знаешь, слезы, нервы… с тобой. Ты не исчезай — позвони, извинись, объясни, что не любишь, что развлекался… — Имомали нелегко далось следующее слово, выбросил его с мелодраматическим придыханием: — трахался… А сам уезжай. Из Москвы, куда хочешь. Устрою документы, дам денег на первое время, учебу оплачу.

Он выждал с минуту.

— Понимаешь, что я тебе другую жизнь предлагаю? Ты сейчас билет счастливый вытащил.

— А… — Алишер опасливо покосился на затылок.

— Говори.

— Учеба, конечно, круто, но меня не вштыривает. Можно деньги сейчас?

Имомали хмыкнул, полез во внутренний карман, достал пачку купюр, скрепленную пижонским золотым зажимом. Стал отсчитывать бумажки, одну за другой, а Алишер протянул руку и забрал все вместе с зажимом. Сунул пачку в карман, кивнул на затылок. Имомали шепнул тому на ухо, и затылок распотрошил свой кошелек.

— Мы поняли друг друга? Больше чтобы я тебя не видел со Светой.

Али, вылезая из машины, подмигнул, паршивец.

— Ясен пень, — и добавил, улыбаясь, — папа.

«Ауди» отъехала, а он щелкнул клавишей быстрого набора:

— Доехала? — сказал, шурша бумажками в кармане. — Давай на пару дней в какой-нибудь отель завалимся в Подмосковье! Президент-люкс, шампанское в номер, а? Бабки есть… Откуда-откуда, лохов развел!

А в салоне «Ауди» Имомали, ковыряя пальцем ямку на подбородке, бросил затылку:

— Настырный, сука. Не отступится. На пару недель Свету в Англию ушлю, потом думать будем.

Машину качнуло вперед, когда водитель остановился на красный.

— Я таких знаю, — продолжал Имомали, достав четки. — Он как резина: сильнее жмешь, мощней отдача. Поизящней надо, чтобы навсегда отстал.

Затылок кивнул, машина тронулась.

На Ленинском объехали пробку. Белые с синей полосой ментовские «Фокусы» окружили шесть лежащих на асфальте, разбросав руки в вязком кровавом киселе трупов. Затылок приник к телефону, поугукал туда, хохотнул и почтительно сообщил:

— Мальчишки инкассаторов грабили. Друг друга перебили, а деньги кто-то из прохожих увел. Вот пруха!

Ждал смешка, но Имомали поднял брови и покачал головой: в каком мире живем, и затылку ничего не оставалось, как стереть с лица ухмылку и сконфуженно отвернуться.

* * *

В части прогнозов Винер был прав.

Кризис шел по России, грубой, когтистой метлой вышвыривая на улицу миллионы лишних. Замирали стройки. Останавливались заводы. Бумажные листы, прикрепленные изнутри к окнам, закрывали голое нутро закрывшихся магазинов. Из-за банковского кризиса провалили сев.

Города замноголюдели — в будний день мужики кучками стояли у подъездов, с пивом и семечками, с тяжелой, пока затаенной злобой поругивая «их», кто наверху и за все отвечает. Оранжевые рабочие куртки гастарбайтеров в этих кучках соседствовали с льняными дизайнерскими пиджаками. Ощущение, что они снова использованы, обмануты и никому не нужны, до поры до времени сплачивало людей — против «них».

Но и «они» оказались в том же положении страха и неопределенности, так же приглушенно шептались кучками, только не на кухнях и у подъездов, а в коридорах Думы, отдельных кабинетах ресторанов, во дворах особняков, после ужина, отослав жен в дом.

«Они» не знали, как бороться с недугом, переложив лечение на «зарубеж» — зараза пошла оттуда, и пока там не справятся, нечего и пытаться. Больше их интересовало другое, насчет «этих» — получится сдержать или пора уже драпать? Склонялись к последнему. Рано или поздно, понимали они, гнев народа, копившийся десятилетиями, прорвет жалкую плотину из трусливого среднего класса, коррумпированных, ни к чему не способных ментов и не уважаемого никем закона.

И «они» переводили деньги в Европу, отсылали туда семьи, перебирались сами. Там тоже бунтовали, жгли машины и швыряли в полицейских «коктейли Молотова», но то были беспорядки, под которыми, копнув, не обнаружишь звериной, испепеляющей страсти к разрушению и искупающему грехи кровопролитию.

Сдерживать все-таки пытались. Но люди перестали верить чиновникам, оправдывающимся перед камерой и неспособным сыграть веру в свои слова.

Подтянули попсу и духовенство. Интеллигенции не нашлось. Благообразные бородачи в рясах, светские политики, актеры и фигуристы, рассевшись кругом, убеждали друг друга, что русский народ с честью выдержит ниспосланное испытание, сплотившись (подразумевалось, вокруг власти), как это всегда бывало в трудные времена.

Русский народ сквозь зубы матерился, глядя в сытые лица священников и богемных людей, зная, что те после передачи разъедутся в «Мерседесах» по загородным домам и все их жертвы сведутся к увольнению садовника.

Каждый, неважно, из «тех» или «этих», понимал одно: человек одинок перед несчастьем, и нет силы, способной его защитить, а сам он не сможет.

Не имея ни сил, ни знаний для борьбы с лихом, верхушка пыталась усмирить людей иррациональными посылами — все будет хорошо, мы преодолеем и выстоим, братья и сестры; но народ, запуганный деноминациями, реформами и дефолтами, обманутый обещаниями вождей; народ, ломавший церкви и вновь их отстраивавший, расстреливавший сам себя больше любого врага; народ, сначала обожествлявший вождей, а после глумившийся над их останками; веками творящий себе кумиров и ниспровергающий их; развращенный телевидением — этот народ уже не мог верить словам, как не может алкоголик удовлетворить жажду безалкогольным пивом, сколько бы ни выпил.

Страна наливалась дурною, бродящей кровью, как бременем, которое должно было разрешиться. Нужна была жертва.

Пошла волна увлечения «тантрой» — синтетическим аналогом гашиша, легально продававшимся под видом ароматической смеси для медитаций. Подсели все. Подъезды многоэтажек Москвы и всей страны, от Кушки до Мурманска, от Владивостока до Калининграда, усеяли миллионы пустых трубочек от пипеток с мелким угольком внутри. Пацаны продавали «дудки» прямо на улицах — не было двора, заглянув в который нельзя было увидеть трущихся у детской площадки шустрых дилеров, пареньков, болтавших, гоготавших под тантровым приходом или монотонно качавших головами в такт музыке из наушников.

Всякий человек, случись беда, сосредоточивается на своем горе и перестает смотреть вокруг. Так и русские люди могли думать только о себе, обвиняя в происходящем власть, и мало кто обращал внимание на упадок и разложение, расползавшиеся по миру.

В Китае давили студентов. Во Франции бунтовали арабы, в Германии — турки. В Америке мексиканцы требовали отделения Калифорнии. Против них выходили на улицы наци, скинхеды и белые братства, и полиция теперь не трогала их, а как будто поощряла, по невысказанному пожеланию сверху. Повсюду вводился комендантский час и режим чрезвычайного положения, и это выглядело не объявлением нового состояния страны, штата или города, а подтверждением сложившегося.

К власти приходили радикалы и фундаменталисты — от экстремальных зеленых до ваххабитов. Умеренность вышла из моды, она не подходила времени. Случались перевороты, пока бескровные. Иногда старая власть сама была рада уйти, не желая отвечать за то, что творится, и еще больше за то, что грядет.

Люди были увлечены политикой, творившейся под окнами, и не могли охватить взглядом всю картину.

В природе происходило то же самое. Проснулись и стали извергаться вулканы. Ураганы и цунами, равных которым не было в истории, обрушивались на землю. Реки выходили из берегов, круша дамбы и заливая окрестности, а где-то мелели, оставляя без воды поля и обрекая будущий урожай. Массовый мор скота отправил на тот свет миллионы голов, и их жгли сутки напролет, куря гигантские костры. Горные лавины погребали деревни и города.

Под Иркутском сто семь мужчин, женщин и детей из секты пророка Савла набились в деревенский дом своего лидера, бывшего сельского ветеринара. Пророк запер их на засов, поджег избу с четырех сторон, пошел в сарай и повесился. Это было актом веры — они хотели избежать страшных мучений Конца Света.

Они поступили правильно.

Как у подхватившего вирус нездорового человека обостряются болячки, у мира вылезли застарелые недуги. Его трясло и лихорадило, он дергался, и вселенский исполин хлестал его невообразимых размеров плетью с кометами в хвостах — а люди предпочитали этого не замечать, и ученые искали разумные объяснения всему, что происходило, и объяснения выходили жалкими.

Священники всех религий не спешили признать очевидное — их послания, интервью, письма и проповеди сводились к тому, что не надо дергаться, все взрослые, вменяемые люди, пересидим.

Люди столкнулись с неподдающейся их разумению злой силой, превосходившей своей мощью все человеческие возможности. Двое слабых, столкнувшись с силой, не действуют сообща, но злятся друг на друга.

Слабых было семь миллиардов.

Стали поглядывать в сторону соседей, надеясь решить все понятным и простым путем. Лидеры приободрились — еще вчера народы отказывали в доверии, а сегодня, после воинственных и злых речей против сербов и русских, армян и азербайджанцев, индусов и пакистанцев, узкоглазых и черножопых, капиталистов и тиранов — люди отвечали веселым ревом на слова лидеров, объединяясь в радостном, предвкушающем кровь понимании врага. Среди орущих и среди тех, кто в серой скуке кабинетов отдавал приказы о закупке оружия, и среди других, в натянутой до носа арафатке, отводящих назад руку с бутылкой, из которой болталась горящая тряпица; повсюду мелькал Крючков, орал, дрался, деловито хмурился, росчерком пера в высоких кабинетах лишая жизни и крова. Блестя потными мускулами, бросал и бросал уголь в топку, раскаленную, угрожающе щелкавшую, готовую взорваться.

Дурная кровь бродила по миру. Ее нужно было пустить.

* * *

Телефон не умолкал, письма с сайта шли десятками. В доме творчества проводили две встречи кряду, так как кабинет уже не мог вместить желающих. Люди брали время подумать, расходясь, но на лицах, где час назад было отчаяние, Сергей видел тень надежды.

Винер и Карлович предлагали ждать, отбирая молодых и здоровых, с высшим образованием и нужной специальностью — требовались врачи, плотники, электрики. На вопрос Сергея, как они представляют себе плотника с высшим образованием, не смущались, отвечали, что предпочтение лучше отдавать образованию. Легче заплатить плотнику, чем пользоваться им бесплатно, но иметь в соседях — вот их логика. Не смущало их и то, что сами они под собственные критерии не подпадали — Винер считался идеологом и творцом «модели», Карлович видел себя талисманом лагеря, так как был первым «завербованным» поселенцем.

Переселенцы записывались на сентябрь. В списке было сорок фамилий.

Второго июня, после отъезда деловитых, пахнувших спиртом и мазутом сантехников прошел час — и открытый в столовой, где сидели Сергей, Миша и Карлович кран вдруг захрипел, задрожал и стал громко плеваться. Толчками пошла вода, сначала ржаво-коричневая, потом желтая. К вечеру, когда труба перестала гудеть и содрогаться, вода сохраняла оттенок мути и была непригодной для питья.

Винер и Карлович, как убеждался с каждым приездом Сергей, оказались ни к чему не приспособленными бытовыми идиотами. Они ночи напролет до хрипоты спорили о судьбах человечества, сидя на веранде под луной, но ни у одного не хватало ума нарубить дров или отчерпать из колодцев, трех на лагерь, старую зацветшую воду.

Сергей не сдерживаясь орал:

— Вы могли хотя бы элементарный порядок навести? Сутками здесь сидите, в говне, самим-то не противно? Чем вы здесь вообще занимаетесь?

— Я инвалид, — равнодушно пожимал плечами Миша.

— Я не умею ничего. — Карлович умилялся ругани Сергея, как отец — первым шагам сына.

Карлович принадлежал к числу людей, передвигающихся по жизни за счет обаяния, подвешенного языка и хаотичной, нахватанной отовсюду эрудиции. В свои шестьдесят он не сделал карьеры, не завел семьи и остался по душевной сути своей беззлобным недорослем, любившим цветисто поговорить и выпить «для сугреву от жизни». Иногда в нем прорывалась суетливая и мелочная озлобленность, свойственная неудачникам, но вспышки эти были редки, быстро проходили, и Карлович снова становился безвредным, поверхностно мудрым старичком.

Приезд Сергея был похож на налет смерча, и лагерь преображался после каждого его появления. Тоскливое прозябание в офисе казалось ему теперь бессмысленным и смешным; если бы у Сергея нашлось время оглянуться назад, он с трудом поверил бы, что потратил пятнадцать лет жизни на вязкую муть конторской службы.

Каждая секунда его нынешнего бытия была наполнена простым и ясным смыслом. Он прилагал руки и мысли к решению насущного и испытывал особое, рабочее удовлетворение от того, что все получалось ладно, впопад и хорошо.

Такое чувство возникало от ловко вставшего, тремя ударами загнанного в древесный массив гвоздя; от сразу поймавшей резьбу, быстро и плотно закрученной гайки; от туго натянутой и ровно надетой железной сетки нового забора.

Рук не хватало отчаянно. Винер и Карлович были не в счет. Даже когда нужно было поговорить с рабочими, приезжавшими отрыть новые колодцы или заменить проводку, они пожимали плечами, советуя дождаться Сергея.

В конце мая приехали Игнат с Олей. Оля, смешливая, с ямочками на щеках, быстро навела уют в одном из коттеджей, как это умеют женщины. Игнат, высокий, сутулый парень, с крупными чертами лица, по которым создатель прошелся топором, а обтесать забыл, составлял с ней трогательную пару. Вместе они были красавицей и чудовищем. Им было покойно и хорошо.

Таких, как Игнат, в народе называют «рукастыми». Он умел разглядеть и поймать суть механизма или проблемы. Не имея опыта, быстро учился. Сначала Игнат помогал Сергею, но скоро Крайнев признал превосходство его «мастерового» склада ума, и стал больше слушать, чем руководить.

Работать вдвоем было хорошо. Когда надобилась помощь, предпочитали напрячься сами, чем звать Карловича с Мишей. Игнат презрительно махал рукой и называл их «эти».

В этот раз Сергей привез «этим» рассаду и заставил копать огород, сажать картошку. Карлович моментально натер мозоли и всех доставал демонстрацией своих волдырей. Сергей не исключал, что он сделал это нарочно.

Кирпичный завод смонтировали сами, в три дня. Заливали в формы и сушили в печах большие и легкие серые блоки с дырами, и в цеху, где лили, было сыро, а где сушили — жарко.

Игнат сетовал на электричество. Лагерь был «запитан» от района, а лучше было бы иметь независимое электроснабжение. Генератор стоил недорого, и с первой же выручки решили его купить.

Лагерь зарос, и у них не хватало сил и времени, чтобы расчистить и выкосить его весь. Ограничились землей вокруг корпусов, площади, и своих домов. Повсюду же трава доходила до пояса, разросшийся кустарник — до шеи, и казалось, что дома, скамейки и спортивные площадки стоят посреди леса.

Вечерами было прохладно. Когда опускался сумрак, по-особому остро чувствовались безбрежность и величие окружавшей природы.

Миша и Карлович вытаскивали на площадь к фонтану раздобытые на складе кресла-качалки, укутывались в одеяла. Карлович готовил — шашлыки или плов, готовил хорошо, и они ели, пили водку и допоздна, до трех-четырех утра, болтали, и их разговоры перемежались длинными паузами, наполненными ночным лесным шумом, треском и пением.

Костер бросал свет на лица, делая их медными.

Обстановка настраивала на мистический лад. Карлович, успевший свести знакомство с жителями окрестных деревень, делился сплетнями и легендами об этом месте. Винер, раздражаясь, оспаривал небылицы, предлагая взамен околонаучные версии о борьбе двух полей, а Сергей смотрел в высокое, глубокое здесь небо, густо усыпанное звездами, и думал, что они похожи на мальчишек, пугающих друг друга страшилками в палате детского лагеря, после отбоя.

Он не ощущал таинственного в этом месте. Правда, ему казалось, здесь есть кто-то, наблюдающий за ними, кого он не успел пока заметить, но случись повернуться вовремя — и он схватит глазом краешек силуэта, исчезающий за забором.

Местные печники, сантехники, электрики отказывались ехать в «Зарю», не объясняя причин. Отводили взгляд, поджимали губы, мотали головами. Приходилось тащиться за тридцать километров, в Кармазин.

Сергей относил слухи о «Заре» к местному фольклору. У каждого поселения, считал он, должна быть как Троица, так и Ведьмина гора. В их районе обе функции выполняла «Заря». Никто не брал на себя смелости определить, кто все-таки обитает в лагере, Бог или дьявол, но на всякий случай решили держаться от лагеря подальше.

Когда приехали и поселились москвичи, местный народ их невзлюбил, как старушки — подростка, появившегося в церкви в наушниках.

Головин и его люди себя не обнаруживали, но Карлович разузнал, что у них какое-то дело в близлежащих лесах. Незаконная вырубка и что-то еще.

Винер и Карлович, перебивая друг друга, стали пугать всех россказнями о «лагерном» — так они назвали дух этого места, по аналогии с домовым. Главным доказательством его существования были исчезавшие, стоило на миг оставить без присмотра, спички и сигареты, так что ты аккуратнее со своими, Сергей.

— Ну, с сигаретами и спичками просто, — смеялся Сергей, — надо сказать: «Черт, черт, поиграл, отдай», — и глаза закрыть на секунду, сразу появятся.

Они наперебой уверяли его, что говорят правду, и чем больше настаивали, тем громче он смеялся. Благодарного слушателя они находили в Ольге, по-женски тянувшейся к рассказам о потустороннем. Она слушала их, открыв рот, а после не могла спать — в шорохах за окном ей чудились шаги «лагерного».

Игнат и Сергей, наработавшись за день, скоро засыпали. Винер и Карлович продолжали разговор, подстегнутые лестным вниманием Ольги. Заваривали в чайнике, разливали по эмалированным кружкам кофе, черный и густой, как нефть. Отхлебывая сладкий, крепкий напиток, смотрели с превосходством на спящих в креслах, укутавшихся в пледы, иногда похрапывавших Сергея и Игната.

— А все-таки, Лев Карлович, как вы думаете, кто это? — Ольга радовалась, что муж и Сергей уснули. Ладно бы просто над ней смеялись — они вышучивали историю, а это убивало все удовольствие, как в кинотеатре, когда кто-то болтает весь сеанс над ухом.

Лев Карлович выдержал паузу, наслаждаясь нетерпением Ольги. Она подалась к нему, наклонившись на одну сторону кресла, и он пожалел, что не курит трубки — сейчас бы мог эффектно набить ее.

— Есть теория, что Бог существует уже потому, что в него верят. Факт веры, такой долгой и поддерживаемой таким количеством людей, обусловил факт существования. То есть не Бог создал землю и людей, а люди выдумали Бога, но нарисовали его портрет столь ярко и подробно, что он осуществился, и стал влиять на их жизни.

— То есть… материализовался из мысли?

— Не совсем. Скорее, он каждый миг существует, как совокупная мысль человечества, как становая ось мироздания.

— Как финансовые институты, — подал голос Винер, которому не нравилось, что все внимание девушки достается старику. — И Бог, и бизнес основаны на доверии.

— Люди здесь жили испокон веков, — снова перехватил инициативу Карлович, понимая намерения Винера. — До христианства они верили в богов места, стихий — ветра, солнца, огня. Они одушевляли природные явления, приносили им жертвы, устраивали в их честь празднества, то есть вводили в ежедневный обиход жизни до такой степени…

— Что те материализовались?

— Именно. Христианство срубило древо язычества, а про корешки забыло. И старые боги остались — но слабенькие. Христос забрал себе главный поток веры, а им перепадали крохи от праздников, обрядов, обычаев. Они захирели, но никуда не делись. Лешие, домовые, русалочки…

— То есть… «лагерный» правда есть? — как ни старалась сдержаться, Оля с беспокойством оглянулась вокруг — тьма со всех сторон дышала на них неведомым.

— Конечно. Потому что его думают. Поэтому и все призраки эфемерны, прозрачны на свету, невесомы. Это не явления или объекты, а мысли о них. Лагерный есть. И мы на его территории. Если хотим ужиться — надо уметь его задобрить. Когда наши смеются, — он озабоченно покачал головой, — его это злит. Они отрицают его существование в его же доме. Вести себя так — все равно что читать атеистическую лекцию в церкви.

Гаркнул проснувшийся, но не подававший виду Игнат — Ольга вскрикнула, испугалась, схватилась за сердце. Он засмеялся, она назвала его дураком. Волшебство ночи было нарушено, все стало обычным. Крики и смех разбудили Сергея, и он, не поняв, в чем дело, заулыбался, хлопая глазами, потягиваясь.

Разошлись по домам. Сергей выбрал для семьи коттедж с краю — ему нравилось, что из окон виден лес. Это был дом на две семьи, с двумя входами. С небольшой веранды Сергей прошел в узкий коридор с прибитой к стене вешалкой и полочкой для обуви.

На первом этаже была кухня, большая гостиная, где Сергей спал, и ванная с туалетом, на втором — две спальни и разделяющий их широкий, большой коридор, сам по себе больше иной комнаты. Стены были сложены из оцилиндрованного бревна, изнутри покрытого лаком. Мебель Сергей принес со склада в корпусе администрации, еще кое-что хотел привезти из Москвы.

Утром Сергей проснулся свежим, бодрым, курить не хотелось и он твердо решил после окончательного переезда бросить. С Москвой без сигареты было не справиться.

Оля, проснувшись раньше мужа, босыми ногами, на цыпочках, чтобы не разбудить Игната, прошлепала на кухню, вытащила из монотонно урчащего старого холодильника нарезанную со вчерашнего вечера докторскую колбасу, успевшую потемнеть краями, достала из хлебницы недоеденный, начавший черстветь черный кирпичик бородинского, торопливо соорудила бутерброды, сунула ноги в кроссовки, вдавив внутрь задники, и пошла на улицу.

Под железной сеткой забора, недавно поставленного с той стороны, где начинался спуск к речке, кто-то уже прорыл яму. Одичавшая собака или лиса, считали мужчины. Оля опустилась на корточки и просунула сквозь дыру пластиковую тарелку с бутербродами.

Солнце набирало мощь. С этого места, единственного на всем протяжении забора, Ольге видна была река, заблестевшая от лучей.

— Привет, — сказала Ольга, не поднимаясь с земли и чувствуя себя глупо. — Вот… хотела познакомиться. Не обижайся на нас и… мы хотим дружить. Я-то точно.

Она досадовала, что не подобрала других, умных и правильных слов, какие нашлись бы, конечно, у Винера или Карловича. Но вместе с тем понимала, что главное сейчас не слова, а ее поступок, жест, и дальше она научится говорить нужным, подходящим к тому старым напевным языком.

— Пока, — подняла руку, и, отряхнув прилипшие к коленям желтые прошлогодние иголки, пошла к лагерю, откуда донесся шум мотора сергеевского «Фалькона».

Перед самым отъездом у Крайнева пропали сигареты — оставил на перилах лесенки и пошел собирать в дорогу рюкзак. Вернулся через минуту — сигарет не было. Это не мог быть никто из колонистов — Карловича с Мишей он услал в Сергово, договариваться с мужиками насчет леса, а Игнат с Ольгой шли издалека, от своего дома, и не могли бы за такое короткое время покрыть расстояние даже в один конец.

* * *

— Там здорово, — говорил, вернувшись, Глаше, держа ее за руки, стараясь касанием передать часть своего восторга, — я уверен, нам будет там хорошо. Да не уверен, елки-палки, знаю! Тебе понравится, точно, и Никите понравится!

Его теперь не так раздражала Москва. Он чувствовал себя в ней гостем, а не пленником, и стал замечать, чего не замечал от недостатка времени, либо о чем просто забыл в суете.

Он бросал машину в центре и по часу по два гулял в небольших переулках, между желтыми купеческими и мещанскими домами, маленькими и старыми. Здесь не было супермаркетов и магазинов техники, а редкие продуктовые лавки стыдливо терялись в подвалах, понимая свою чуждость. Людей тоже почти не было, лишь немногочисленные старые жильцы, и Сергей подумал, что настоящая Москва, наверное, здесь, а не на забитых машинами трассах, и не в перенаселенных спальниках, утыканных плохо построенными серыми многоэтажками.

Это лицо Москвы нравилось ему. Он садился на лавочку в пустом дворе и курил, представляя себя героем Мережковского или Пастернака. Эти дома, их дворы были особенны, отличались от других, и сам Сергей ощущал себя в них личностью, отдельной от многомиллионной массы, заполняющей московские улицы и офисы, торопливо пьющей, едящей, любящей и ссорящейся.

Об этой Москве он будет сожалеть. С ней он сейчас прощался.

К матери теперь заезжал редко, ненадолго. Он был тверд в решении забрать ее в лагерь, но сначала нужно было все подготовить, найти сиделку, согласную переехать в «Зарю» хотя бы до весны, запастись невроксаном.

Сдвинулся с мертвой точки вопрос с оружием. В конце мая Сергей отвез в лагерь два охотничьих ружья, «Сайгу», ракетницу и четыре травматических пистолета.

А в первых числах июня Кошелев передал Сергею два настоящих, боевых «Беркута» и восемь коробок с патронами. Пистолеты были неожиданно тяжелыми — и как это киногерои, держа их по штуке в каждой руке, так ловко с ними управляются, жонглируют? Сергею не хотелось жонглировать оружием. Держа пистолет, он чувствовал уважение к нему, к вложенным в этот идеальных пропорций, почти чувственной гладкости и ребристости кусок металла, человеческим умениям. От оружия веяло силой как от спящего льва.

Это овеществленный сгусток концентрированной и управляемой человеческой злобы, подумал Сергей, и вдвойне страшно от того, что делали его с умом. С этим тебя будут слушать, Сереженька. Голос в голове Сергея говорил с крючковскими интонациями.

Кошелев спросил, когда Сергей обоснуется в лагере. Скоро, ответил Крайнев. Поторопись, посоветовал Антон. Что-то будет. По управе каждый день новые предписания и указы, как заплатки на рвущийся от нагнетаемого воздуха шар. Оживились бандосы, и не оттого, что ослабела власть, нет, она сама дала им сигнал: помогите, только вместе удержим бродящую массу, которую никто, в том числе и Кошелев, не называл напрашивающимся именем.

Зрели бунты.

После пятидневных волнений в Калуге, когда население без видимых усилий, одним проявлением гнева сместило власть, стало понятно — началось.

Антон больше времени посвящал работе на Зыкова, и меньше — службе. Группу по Лунатику сократили, не успел он проработать в ней и трех недель. Огромная, неповоротливая махина государственного сдерживания, кряхтя и охая, разворачивалась к новому врагу, народу.

Раньше он тоже был врагом, но пьяным и поверженным, и следовало лишь бить его время от времени в ответ на мелкие трепыхания, подливать ему водки и дурить телевизором, но теперь исполин, связанный тонкими веревочками законов и предписаний, пропаганды и религии, почувствовал свою мощь, случайно двинув локтем в Калуге.

Все ждали, как он будет действовать, уразумев свою силу.

Бугрим, с которым Кошелев иногда выпивал, не сомневался, как и все в его окружении, что большую внутреннюю войну можно предупредить маленькой внешней. Надо дать в зубы хохлам или грузинам, говорил он, пьяно икая и прикрывая рот рукой, тогда здесь никто голову не поднимет.

— Бугрим, ты же сам хохол, — беззлобно упрекал Антон.

— А что делать? — пожимал плечами Бугрим, — Родину не выбирают.

И затягивал, качая пьяной головой, красивым, но надтреснутым голосом «Джерело» или «Стоить конь на гори». Песни были похожи на русские, только на дне их лежала грусть, в то время как у русских — тоска.

Бугрима перевели в отдел, вылавливающий «либеральных подсосышей» — студентов и журналистов, пытающихся организовать мелкие группы и союзы в одно движение сопротивления. Работа казалась глупой, но Бугрим говорил Антону, хоть тот не спрашивал, что загодя уничтожает маковку, способную увенчать и направить разрушительную волну народного гнева, чтобы упредить случаи, какие в нашей истории уже были — и он со значением поднимал палец и пьяно кивал. А без маковки что, пошумят, побьют витрины и перестанут.

В конце пьянки, с трудом держась на ногах, Бугрим мрачнел и свирепел. Орал, что не хочет быть жандармом, лучше уж бандитом, и просил Антона пристроить его к Зыкову.

— Смотри, что они, суки, делают! — Бугрим тыкал пальцем в телевизор, где милицейский чин в расшитом золотом кителе вещал державным голосом, что семьдесят процентов преступлений в Москве и пятьдесят три — по стране совершаются приезжими.

— Это правда, — жал плечами Антон, игнорировавший политику.

— А вот это видел?.. — орал, кипятясь, Бугрим, и совал приятелю в нос громадную, с детскую голову фигу с красным пальцем. — Они для быдла мишень рисуют! Чтобы было кого бить! Приезжие кто? Черные! Работу забрали, людей грабят… А их в России двенадцать миллионов! Половина — мужики! А рядом наш молодняк, пьяный, безработный, обкуренный. Видишь, какой фестиваль намечается? Преступность? Ну, верно… А умный понимает, что воруют не чурки, а бедные. Он, кстать, выборку не всю озвучил. Из приезжих знаешь кто первый по разбоям? Хохлы да русское Поволжье. А думают все равно на черных. Удобнее всем, и тебе, и мне тоже. Прикажут — сами их дубинками погоним.

Напившись, здоровяк спал на диване, едва его вмещавшем. Сильно храпел, и Антон вставал и швырял в него тапками.

Расследованию по Лунатику не давал издохнуть знакомый Антону лейтенант. Хватало его на осмотр жертв, мест преступлений, составление отчетов. От него Антон знал, что в последний месяц Лунатик, опровергая прозвище, действовал, не привязываясь, как раньше, к фазам светила. Добавил в свою коллекцию еще три жертвы. Распробовал кровь, теперь не остановится.

Антон не собирался спокойно смотреть.

МАТЬ ЦАРЯ

Вещи не красят человека, а скрашивают его пустоту. Кто мог так сказать? Идиот, по мнению Марии.

Хорошая вещь, считала она, была как хорошая еда или хорошая машина, хороший мужик, в конце концов. Мир конкурентен, и то, что ты надеваешь — твоя победа и привилегия. Ты — то, как ты выглядишь. Это код твоего бытия, твое место в жизни, во всех ее цепочках, на всех лесенках и ступеньках.

Тебя и встречают, и провожают по одежде, не по уму, не мечтай. Если полная дура, у тебя хотя бы останутся твои тряпки, а если умная чушка — и будешь в первую очередь чушкой, а ум — твоя отмазка, и не красивая дура будет тебе завидовать, а наоборот, ты — ей, всегда и без вариантов.

Марии, как считала она сама и окружающие, повезло: она хорошо одевалась и была красивой, умной, безжалостной сукой.

Слишком красивой. Ее лицо, заставлявшее мужчин оборачиваться, было слишком идеальным, со слишком правильными чертами, делавшими ее похожей на некий обобщенный портрет, компьютерную модель идеальной женщины. Не было той легкой непропорциональности, преобладания какой-то одной черты, слабого изъяна, изюминки, какие делают красоту по-настоящему влекущей.

Красота же Маши забивала ее индивидуальность — часто люди парадоксально забывали ее лицо, стоило отвернуться, в памяти оставалось что-то голубоглазое, светловолосое, белозубое, холодное, будто виденное прежде в миллионе реклам.

Она проснулась в семь. Не стала смотреть на часы — доверяла никогда не подводившему чувству времени. Встала неслышно, осторожно. Прошла к стопке вещей, сложенных прямо на паркете из искусно состаренного беленого дуба. Чтобы не терять времени утром, она всегда с вечера аккуратно складывала одежду в одно место, и многих это забавляло. Но Марии так было удобней, и плевать ей было на чей-то смех.

Она влезла в узкие, невесомые шелковые трусики, помогая себе движениями таза и бедер. Они объяли ее, невидные, будто нарисованные на коже карандашом. Натянула телесного цвета топ и влезла в колготы, чуть согнув ноги в коленях, что на миг сделало ее смешной, похожей на лягушку.

Пришла очередь брючного костюма. Когда она возилась с молнией, одеяло на кровати зашевелилось, и из-под него вылезла взъерошенная голова вчерашнего самчика.

— Это что такое?

— Мне на работу.

— А кем ты, кстати, работаешь?

— Киллершей.

Вчера он случайно увидел ее пистолет. Хотя какой случайно, кого ты, Маша, обманываешь? Ей нравился этот момент, она ждала и предугадывала его — когда за первым, пробным поцелуем следовал второй, дерзкий и открытый; самчик тянулся к ней, придвигаясь по дивану, гладил ладонью ее грудь, не для ощущений, а проверяя реакцию; ободренный, тянул руку дальше, за спину, чтобы привлечь Машу к себе — и останавливался, нащупав пистолет.

Маше нравилось выражение глаз мужчины в эту секунду — с них слетала томная поволока, призванная мгновением ранее растопить ее сердце. Они становились смешными, куда что девалось. И Маша, обозначая смену ролей, обвивала рукой шею самчика и тянула его к себе, а он, озадаченный, упирался, как бычок, пытаясь что-то выяснить сквозь поцелуи.

Она всегда пользовалась ими, не наоборот. Охотилась в барах на тридцатилетних московских мальчиков. Красиво постриженных и одетых, дорого пахнущих самовлюбленных дурачков, с широкими, плечами под тканью модных пиджаков.

Мария продела руки в узкие ремешки наплечной кобуры, заказанной в Италии, изящной, как все у нее. Самчик присел на постели, зевнул, потряс головой.

— Может, кофе?

— Правда опаздываю. Спи, заяц.

— Оставь хоть телефон.

— Пиши. Семь, девять, восемь, четыре, ноль, пять, один.

В прихожей сплоховала, не найдя сразу застежку туфельки. Пока нащупывала пальцами золоченый гвоздик и подходящую ему дырочку на ремешке, парень поднялся с кровати и пошел к ней. Ноги остановились в метре от ее лица — она по-прежнему сидела, склонившись, на низкой полке в прихожей.

— Это не твой. Там какой-то мужик, ни о какой Ире ничего не знает.

Прикусила язык, чтобы не сказать, что она тоже. Забыла, что представилась вчера Ириной. Как, кстати, его зовут?

— Было здорово, не порть, ладно? Помоги лучше…

Он опустился на колени и быстро и хватко застегнул туфли. Запустил пальцы под брючину и погладил ногу. Она потрепала его по щеке и вышла.

Ей нравилось уходить с утра, пока самчики еще спали. Так разом освобождаешься от неудобняка случайного секса.

Насчет того, что было здорово, Маша соврала. Вчерашний любовник слишком был озабочен ее оргазмом, чтобы быть по-настоящему хорошим. В его манере сквозило желание угодить, угадывались советы глянцевых журналов; откатившись от Марии на свою половину кровати, он смотрел на нее, тяжело дыша и ожидая оценок.

Заехав домой, приняла ванну, довела себя душем до короткого, быстрого оргазма, чтобы снять накопившееся и неразрешенное ночью, потом оделась и поехала на переговоры.

Гостей было трое. Первый, Имомали Рахмонович, был ей знаком. Он сам, и люди по его подаче, уже пользовались услугами агентства. Представительный седой мужик с вдавленной в подушку подбородка ямкой, с густым волнистым волосом, уложенным назад, был хорош, как бывают хороши заснеженные вершины кавказских гор зимним утром. Единственный из троих, он смотрел на Марию как мужчина, но обуздывал плотский интерес деловым.

Второй, похожий на затянутый в костюм кусок холодца, с рыхлыми губами, обслюнявил Марию гадким и странным взглядом. Будто угадывал в ее нынешних чертах девушку-подростка, какой она была лет пятнадцать назад, и сожалел, что она постарела. Звали его Зыковым, представился продюсером.

Третий был никем, его не представили. Молодой парень, чуть больше тридцати, красивый, но надломленный, то ли с похмелья, то ли пьющий. По манерам мент, следак.

По ходу разговора Мария прикидывала, к кому бы поехала, сложись обстоятельства. Зыков омерзителен; Имомали с его бабками и репутацией слишком крут для случайного перепихона, к тому же, слышала Маша, верный муж, а молодой мент, по имени, как выяснилось, Антон, хоть и ничего, но со своими головняками, знакомиться с которыми Марии не хотелось.

— Есть официальная установка, что скоро все накроется. Вообще все. Ты, Маша, человек осведомленный, опытный, сама видишь. В этих условиях лучшие, ответственные люди, само собой, должны сплотиться вокруг президента, против анархии. — Зыков солировал, Имомали выглядел непривычно растерянным, Антону было плевать, смотрел в сторону. — Принято решение о создании на местах, из сознательных граждан, отрядов национальной самообороны. По этому округу их я буду курировать.

Живут же такие козлы, мало того, вперед вылезают, думала Маша. Перед встречей навела справки. Зыков был средней руки ловчилой, кормившимся сетью интим-салонов, от дешевых, наподобие фаст-фудов, до закрытых и дорогих, вроде секс-бутиков. В последнее время круто поднялся на торговле «тантрой». Имел деньги, имел связи, при Союзе, молодым, сидел. Интересно, наколки зоновские свел или подновил, гордится?

— Но… — Зыков отер рот рукой, да не убрал ее, а стал мять нижнюю губу, заранее улыбнувшись избитому каламбуру, — есть одно «но». Полномочия у нас узкие. И для решения споров, где участие милиции недопустимо, а нас самих недостаточно, решено создать еще одну структуру. Что-то вроде вохры, помнишь такую? Внеправительственную, финансируемую с частных фондов. Она будет типа буфера…

— Остановите, когда начну бредить, ладно? — прервала Мария, не любившая словоблудия и называвшая вещи своими именами. — Вы создаете в своем районе бандформирования, облагаете все, что есть живого, данью в обмен на «порядок», — она царапнула воздух кавычками, — а когда начнутся проблемы, милиция не сможет открыто выступить на вашей стороне, и понадобится третья сила, чтобы дать народу по башке и пострелять в случае чего. Вооруженная, мобильная, не связанная с правительством. Чтобы народ на президента не подумал, и чтобы, когда все успокоится, свалить на нее беспредел и по-быстренькому голову свернуть. Вы это предлагаете?

— Умная и красивая, так не бывает, — заулыбался Зыков. Лучше б он так не делал, подумалось Марии.

— Спасибо. Честно говоря, я не вижу для нашего агентства смысла в этом участвовать. Охрана, профессиональная разведка и контр-шпионаж, детективная деятельность, ответственное сопровождение лиц и грузов, — перечислив, Мария пожала плечами, — … у нас нет полицейских функций. И мы не дураки вроде.

— Ладно, Маш, не надо. У вас персонал грамотный, тренированный. Оружием пользоваться умеет. Настоящие бойцы…

— Боюсь, что…

— Дослушай! Скоро такой гром манданет, что лучше сейчас решить, что вы и с кем. Не согласны — валите из страны, теряйтесь, потому что выжить можно с нами и никак по-другому. Или все, кто может оружие держать, с нами впрягаются, или мы их убирать будем, в лагеря и к стенке!

Зыков отвалился назад, кивком дозволив говорить Имомали.

— Вас наймет наш фонд. — Имомали стал объяснять что-то про финансы, но Мария не слушала. Ее поразило, что Зыков, мелкая криминальная тля, каких еще вчера Имомали с его миллионами покупал пачками, отирая о них ноги, как о тряпку — этот Зыков теперь позволял Имомали говорить, командовал им.

Имомали понимал, о чем она думает, это было в его глазах, ими он вел второй, неслышный разговор с Марией:

«Наступило время, когда приоритетом становится выживание и сохранение капиталов, материальных и людских, Маша. Мы должны сейчас прогибаться, как уже прогибался бизнес под криминал каких-то двадцать лет назад — я пережил ту волну, переживу и эту; она пройдет, но сейчас главное перетерпеть, сомкнув зубы, стараясь не вдыхать глубоко вони. Потом снова станем респектабельными, забудем, что зашли в болото с говном и сидели по шею, но сейчас войти еще предстоит, и если ты пойдешь со мной, мы будем союзниками, и после я тебя не забуду».

— …уже пригласили из Израиля спецов по уличным беспорядкам. Они не смогут, по понятным причинам, работать внутри вашей структуры, но проведут курсы и останутся в ранге инструкторов фонда. Вы получите форму, эскиз разработан, и новое оружие, с учетом изменившихся функций.

— Я должна посоветоваться с владельцем. Я всего лишь…

— …исполнительный директор. Мы связались с ним вчера, он в Марселе, цветет и пахнет, возвращаться не собирается. Сказал, вам решать. Сколько у вас людей в штате?

— Сорок шесть. Оперативный состав — двадцать четыре.

— Обсуждается вопрос перемещения кадров. Сейчас кризис, правительство сокращает бюджетников, милицию в том числе. Уволенных к вам направим, Антон займется, а вы их натаскайте. Используйте как массу, своих поставьте командирами. И с улицы нанимайте, мы дадим средства.

— Название уже придумали для нас?

— А как же! Фонд образуется при поддержке Союза Национального Единства, вы будете называться службой урегулирования конфликтов.

— Вы нарочно? Суками?

Зыков прыснул, Имомали выглядел сконфуженным.

— Не подумали…

— Мобильные отряды регулирования. МОР. Нормально?

Закивали, соглашаясь с предложением Марии.

— Сколько людей мне нужно освоить?

— Оперативников двадцать четыре? Ну, скажем четыреста восемьдесят. Пятьсот для ровного счета.

— И в каждом районе так, по всей стране? Это армия.

— Так и Россия не Люксембург, как вы хотели?

Переговоры, превратившиеся в получение инструкций и уточнение деталей, продлились до обеда.

Потом Мария спустилась этажом ниже, в тренажерный зал, и два часа подвергала себя сладкому, известному любому спортсмену мученичеству физического напряжения. Без спорта, как без красивых вещей, она не могла обойтись, поддерживая себя в прекрасной форме.

Ее тело было инструментом, и она умела на нем играть. Она была сильнее большинства мужчин, превосходя их если не физической мощью, то умением ударить в нужное место с нужной силой.

Финансовое предложение Имомали было щедрым. Выходя на улицу, Мария вычислила в уме разницу между новой зарплатой и старой и решила потратить ее, перейдя на другую сторону улицы, где втиснулся среди старых построек громадный, нагло богатый торговый центр.

Спустившись в переход, миновала группу ряженых в серые балахоны сектантов. Стуча шестами с бубенцами, подергиваясь в такт ритму, они пели мантру — Маша не пыталась разобрать текст. Главный, молодой парень с длинными, расчесанными на пробор и перехваченными на лбу тесемкой волосами и крупным кадыком на худой шее, кричал о конце света сорванным до хрипоты голосом. Он радовался этому концу: Бог заберет только его и тех, кто успел присоединиться, остальные же погибнут, корчась в муках. Как будто Бог — кассир супермаркета, отметивший в очереди к кассе юношу-сектанта и сказавший — «за этим не занимать, закрываемся». Истеричная радость юноши заполняла узкий переход, билась о его стены, отражаясь, наполняясь звоном, вылетала на улицу. Мария невольно ускорила шаг.

В торговом центре было пусто. Тихо лилась из невидимых колонок приторная музыка, задачей которой было не раздражать. Флейта, поддерживаемая скрипками, выводила «I Can’t Get No Satisfaction», ставшую тягучей и сладкой, как карамель.

Пошла по второму этажу, где была женская одежда, заранее определив сумму, какую хотела потратить. Продавщицы угадывали ту, кто будет покупать, а не ограничится просмотром и примеркой, и суетливо бегали вокруг, докучая.

Платила картой и черкала на пакете адрес, чтобы позже курьеры доставили вещи домой. Купила плащ, две юбки, серый брючный костюм, несколько пар чулок, нижнее белье, две газовых, легче ветра, итальянских водолазки, а деньги оставались. Повсюду шли распродажи, и Мария в конце перестала мерить одежду, убивая покупками определенную ею сумму, а в динамиках по кругу звучала роллинговская песня, сожранная и перемолотая моллами.

Она не могла получить удовлетворения и ушла, купив на оставшиеся деньги глупый и дорогой французский парик, который тут же выбросила, не вынимая из пакета. Стороживший добычу бомж за ее спиной ринулся к урне и разочарованно отошел — в пакете не было еды.

Шла пешком. Любила Москву. Не город, где росла в восьмидесятых — расхлябанный, ленивый, ухарский, а новую его инкарнацию. Он соответствовал ей — такой же подтянутый, строго, но красиво и удобно одетый. Новые высотки с темными, отражающими солнце стеклами, подходили к ее очкам, строгие линии деловых центров гармонировали с классическим силуэтом ее брючных костюмов, черных или темно-серых.

Зазвонил телефон. Номер не был ей знаком.

— Не составите компанию за ужином? — спросил Имомали, торопливо пояснив: — Жена с дочкой в Лондоне, а я не люблю есть один.

На вытянутую руку к обочине принял старый, проеденный ржавчиной «Логан» с обмотанной крест-накрест полосками скотча фарой.

Водитель не спросил, сколько заплатит, сразу поехал. Это не было внове — ее подвозили и бесплатно, в надежде взять номер телефона, которым она щедро делилась, всякий раз новым. Не удивило и поведение водилы — первую минуту молчал, затем посмотрел тайком на ее ноги, ощупал взглядом грудь и, поймав взгляд, заискивающе улыбнулся. Как другу, будто нет мыслишек, как бы вставить. Она внутренне поежилась.

На что, интересно, рассчитывает, думала Маша, оценивая сомнительные прелести мужчины — лысину, вытеснившую со лба на затылок и к вискам темно-рыжие волосы, очки с толстыми стеклами, за которыми глаза кажутся удивленными, пояс сала вокруг талии, неожиданно сильные руки, обтянутые майкой до локтей.

Водитель, посопев, выдавил натужно:

— Хорошо хоть, по городу стало можно проехать, — имея в виду, что в Москве стало меньше машин.

— Что хорошего? Офисы позакрывали, народ перестал ездить. Сами еще работаете?

Водитель коротко кивнул, глядя на дорогу, и Маша заключила, что затронула неприятную тему. Но он посмотрел на нее с улыбкой, и теперь она поняла, что тут не так. Улыбкой владелец «Логана» прикрывал выражение глаз. Она уже где-то видела такое, где?

Он протянул руку к магнитоле и сделал громче. В выпуске новостей говорили о Лунатике.

— Вот творит, а? — Водитель покосился на нее, приглашая к разговору, и ей показалось странным восхищение в его голосе.

— А вы-то чего так радуетесь?

— Ну… как… — он нервно засмеялся, — он ведь этих, шлюх убивает, проституток всяких. Вам вот нечего бояться, приличная женщина. Хочешь жить — телом не торгуй, правильно?.. Это ж грех смертный. А во-вторых, как он ментов по носу щелкает, правда?..

Водитель, глядя вперед, несколько раз мелко кивнул, соглашаясь с собой и подбадривая себя. Психолог на радио высказал предположение, что последние несколько жертв не принадлежат перу — здесь ди-джей хохотнул, а психолог извинился — Лунатика, а убиты последователями, имитаторами, как во время волны недавних поджогов, когда почин одного ненормального подхватили десятки скрытых пироманов.

— Да щас! — зло огрызнулся водитель и щелкнул клавишей, переключая канал. — Поймать не могут, блеют тут…

— Вас послушать, он герой.

— Да уж, по крайней мере, не такой мудак, каким расписывают!..

— По-вашему, он правильно делает?

— А по-вашему нет? — Водитель сжал губы и несколько раз шумно вдохнул и выдохнул через нос. — Эти девки разносят болезни, а ментам по фиг, потому что и им отстегивают, а они ведь матери, они рожать должны, кого они родят? Чему детей научат? И если хоть одна блядь после Лунатика задумается и в Хохляндию к себе уедет — выходит, не такой он плохой, а? Не так уж и неправ? Может, он то делает, что надо?

После каждой фразы он оборачивался к ней, теперь не улыбаясь. Скорость машины стала выше, а Мария вспомнила, где видела такое выражение глаз — у мужа подруги, бившего жену и пристававшего, как потом выяснилось, к ее дочери от первого брака.

— Остановите машину.

Водитель выжал газ, и щелкнул клавишей центрального замка.

— Да куда ж вы так торопитесь, послушайте! — В его голосе появилась ирония, которую мог себе позволить только человек, уверенный в своем превосходстве. — Вам не кажется, что у Лунатика, может быть, обострена гражданская совесть? Он видит порок, и хочет убрать его с улиц, чтобы дети наши не видели, школьники, они же видят, копят с обедов на проститутку!.. Откройте газету, любую, объявления — везде проститутки! Сверху — интервью с патриархом, а внизу — девочки, круглосуточно, выезд и апартаменты! Это ж в каком мире мы живем?

Как нарочно выехали на участок, где светофоров еще долго не будет. Скорость выше восьмидесяти, а водитель все говорил, перескакивая с одной темы на другую, и Мария с ужасом поняла, что он озвучивает то, что не раз проговаривал наедине с собой:

— Они ж на улицах стоят, все видят, и никто ничего, будто так и надо, будто нормально! И уже обычные женщины проститутками становятся, всем олигарха подавай, да? — посмотрел на нее зло. — Тоже такая?

— Останови машину! — Мария вытащила пистолет и уставила в лицо водителя.

— Ну, стрельни, оба разобьемся!.. Давай, шалава!..

— Сбрось скорость, прими к обочине, я выйду!

Он посмотрел на нее и хотел сказать что-то грубое, что поставило бы ее на место, но победил себя. Или испугался ее глаз. «Логан» принял к обочине и остановился. Мария вышла, послав дверь назад толчком, но та не закрылась. Водитель наклонился через сиденье, чтобы закрыть, а Мария быстро пошла по улице и свернула в первый переулок; убедившись, что сквозной, пересекла его, держась ближе к стене и оглядываясь, не идет ли следом. Она не боялась, здесь было другое. Она могла убить его, но это было бы как раздавить голой ногой большую, мерно водящую мешком подбородка жабу — хоть ты и победишь, до конца жизни не отмоешься от воспоминания о неприятно чвякнувшей под ступней плоти. Уже от того, что ехали вместе, хотелось помыться и сделать душ горячим, и оттирать тело жесткой мочалкой, до красноты, до крови.

Я не буду никуда звонить. Никаким ментам. А как же другие де… Я не буду никуда звонить, точка! Забуду его и эти пятнадцать минут, потому что соприкоснулась со злом, и не надо его будить, оно не любит, когда его будят, и поворачивает к разбудившему свой лик.

Как бы плохо ты ни думала о мире, ты ему льстишь, повторяла Маша, успокаиваясь чужой формулировкой. Она вспомнила, где еще видела такие глаза.

Пятнадцать лет назад она с подругой ехала в Пицунду, в поезде; спонтанный, авантюрный шаг, но сдали сессию и радовались, дуры молодые, все было по плечу, весь мир; взяли плацкарту, но поезд был пуст и перешли в купе; выходили на маленьких станциях купить картошку в газете, или пирожки у бабок; все было хорошо, пока датый худой мужик лет сорока с расплывающимися, как старые чернила, тюремными мастями на пальцах не выгнал второго соседа и стал петь под гитару, разглядывая девчушек, которым едва исполнилось восемнадцать; пил коньяк и заставлял их пить; уходил в ресторан за догонкой; а они сидели, как кролики, боясь пошевелиться даже когда его не было; он все сильнее напивался, потом стал расстегивать ремень, путаясь, и наконец — хлясь! — открыл со смачным щелкающим звуком, который Мария помнит до сих пор; обе плакали и бесполезно скулили о каком-то «не надо», и тогда он ударил подругу Марии по щеке, и звук был как от ремня; и все происходило при закрытой, но не запертой двери; по проходу, шатаясь в такт ходу поезда, ходили люди, звенела ложками в стаканах проводница; за окном проносились поля и полустанки; и в глазах его было то же выражение, которое Мария видела сегодня у водителя, попутчика, лунатика; тот же взгляд на тебя, как на насекомое, как на вещь.

Смешно вспомнить, их спас немой — из тех, что ходят по вагонам с газетами, заходя на одной станции, сходя на другой. Он открыл дверь, оценил картину и протяжно замычал, замахав руками кому-то в проходе. Сбежались пассажиры, проводники, вызвали линейный наряд. Пьяный попутчик сразу стал мелким, угодливым и попытался обратить все в шутку, а молодой парень из соседнего купе, воодушевленный его беззащитностью, плачем девчонок и поддержкой толпы, дал ему в морду.

Надо выпить, чтобы прийти в себя.

К Имомали добралась в хорошем подпитии. Мелькнула мысль зайти в какой-нибудь двор и купить у малолетнего шныря дудку «тантры», но это было бы совсем ребячеством.

Чего я точно сегодня не буду делать, так это спать с ним, повторяла про себя, подъезжая на Профсоюзную. Машину заказала из кафе, попросила водителя-женщину. Ни с кем не буду спать, ни за какую самооценку.

— Маша, не подумай превратно, — сказал Имомали десятью минутами позже. Сидели в столовой, он ел, а Мария, отказавшаяся от угощения, пила мартини, второй бокал. — У меня дочке шестнадцать.

Стук ножа и вилки о фарфор, скрип — когда резал мясо.

— Она с парнем встречается, неподходящим.

Удар, удар, удар — гоняется вилкой за ускользающей по тарелке зеленой горошиной. Наконец поймал — торжество на лице. Победитель.

— Жулик, гопник мелкий. Останется с ним — пойдут наркотики, трах, пьянство. А у меня репутация. Мне эти варианты с желтой прессой могут помешать.

— А чем я могу помочь?

— Пусть исчезнет. Но чтобы со мной не связывали. Не то Светиным врагом стану, а я ей друг.

Подавил отрыжку, прижав кулак ко рту.

— А ваш друг, Зыков?

— Не хочу быть ему должен. Лучше тебе. Понимаешь, какие люди меня должником хотят иметь?

Он дал ей фотографию, номер телефона и адрес парня. Симпатичного. Будь он постарше и вне работы, Мария, наверное… Нет, вряд ли. Она трезво мыслила и понимала, что сексом мстит мужчинам. Мстить этому мальчику, Алишеру, ей было не за что. Даже если придется устроить так, чтобы он надолго исчез, это не будет местью или чем-то личным. Она посредница, курок пистолета, нажимает на нее отец девушки, в которую Алишер по несчастью влюбился. Вот уж правда, зла любовь.

Как бы плохо, Али, ты ни думал о мире, ты ему льстишь, сказала бы Маша парню, окажись он рядом.

* * *

Выпуски новостей стали чаще и шли теперь без всякого расписания. Кроме обычных выпусков, передавали специальные и дополнительные. На любом канале, куда ни ткни, был президент. Хорошо и убедительно говорил, и каждое слово было продумано и выверено.

Нам предстоит, говорил он, преодолеть последствия кризиса, и это означало, что самое страшное — позади. Копируя манеру удачливого предшественника, он позволял себе повышать голос и бросать в министров едкой фразой, чтобы пьяный у экрана одобрил его. Но все это не имело значения.

За словами не чувствовалось силы, напротив, видно было, что он не уверен в себе и боится, и нажимом в конце каждой фразы успокаивает не зрителя, а себя. И не получается. Сам не верит в написанное спичрайтерами. Члены правительства с испуганным пониманием кивают, а когда кому-нибудь из них приходится давать пресс-конференцию, говорят растерянно и удивленно, как свидетели высадки НЛО.

Лента новостей частила, но мало кто обращал внимание на стрельбу в Ингушетии, стычки в Косове или нигерийскую войну. Все почувствовали глухие, затаенные, но уже ощутимые толчки Истории. Мир был чреват, и срок разрешения уже подходил, и нетерпеливый малыш ворочался в чреве, двигал в тесноте ручонками, отчаянно вертелся, а человечество, подобно врачу с акушером, склонилось над лоном в ожидании. Только этого плода боялись.

Старики меняли рубли на валюту и запасались продуктами.

Молодые защищались цинизмом. Сидели в модных кофейнях, лениво звеня ложками о края чашек с ристретто; болтали о надуманном характере кризиса, что это даже хорошо, необходимая чистка перед обновлением, и что их самих пока, слава богу, не коснулось. Предпочитали не замечать, что сортир в кофейне стал грязным, потому что из трех уборщиц осталась одна. Что смуглые пареньки в шапках «Emporio Armani» с черкизовского рынка уже не прячут угодливо глаза, а смотрят с улицы через окно во всю стену с веселым вызовом, прикидывая, что снять и где у нее кошелек, а где мобила. Надо за ней посмотреть, ара, куда идет, аман скэ, следом пойти, шенис дэда мотхан, дать по башке, да ладно, че ты, э, нормально все, вырвать из ушей, снять с пальцев, сорвать с шеи золото, билять.

Кто-то говорил: худшее позади.

Кто-то уверял: все только начинается.

Последние были правы. Они всегда правы. Факт: сбываются именно пессимистичные прогнозы, и точнее всего предугадывают будущее люди с хронической депрессией, и чем глубже мрак в их душах, тем вернее предсказание. А оптимизм — выдумка. Опиум народа, отказ от реальности, и трезвый человек — всегда пессимист, а оптимисту надо провериться.

Крючков, как он это делал уже в меньшем объеме, в другое время и с другим своим последователем, поджег мир с разных сторон и сел смотреть, что будет, потирая в предвкушении руки.

В середине июня и мир, и страна сорвались с катушек.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПОЕЗД В ОГНЕ

Этот поезд в огне,

И нам не на что больше жать.

Аквариум.

НОЧЬ ЕДИНЕНИЯ

Эхо выстрелов тонуло в небе. Патроны следовало беречь, но никто не умел стрелять, и надо было учиться. Игнат разобрался быстрее других, проявив коронную сметку, и выступал на правах учителя. Сергей старался, у Карловича не получалось, Винер откровенно дурачился.

Стреляли в опрокинутую пластиковую бутыль, повешенную на сук в двадцати метрах. Задача казалась простой, но заряды уходили то выше, то в сторону. Винер и Карлович, давно составившие пару, посмеивались, придавая стрельбе характер игры. Игнат злился. Сергей с ужасом думал: а случись беда и придется защищаться? Это касалось не только стрельбы, Винер и Карлович старательно избегали любых ситуаций, где требовалось дать мужика.

После охотничьих ружей взялись за «Сайгу» и пистолеты. Пошло веселее. Винер удивил, взявшись за ум и оказавшись метким. Беда была в том, что для выстрела ему обязательно требовался упор.

От лагеря ушли далеко, но место выбрали неудачно. Рядом было болото, и скоро стали жалить комары. Их тихое, назойливое гудение раздражало, не давало сосредоточиться. Время от времени кто-нибудь запоздало и смачно хлопал по шее, и скоро все чесались, беспрерывно отмахиваясь. Игнат был близок к тому, чтобы начать расстреливать маленьких кровопийц.

Винер предложил сменить место, но он ныл с утра — почему сегодня, почему так далеко — и единственный его разумный совет приняли с раздражением, и Сергей не уходил уже потому, что так пришлось бы признать правоту Миши.

К полудню расстреляли сотню патронов, десятую часть запасов. Опять придется дергать Кошелева, думал Сергей, предстоит еще женщин учить, и новичков, когда подъедут.

Последним стрелял Карлович. Он поднял пистолет в согнутых руках, левой поддерживая правую, сощурился, прицеливаясь, но опустил оружие и посмотрел вокруг, на ровные, уходящие в небо стволы сосен, на холм слева, на изгиб реки с правой стороны.

— С большим удовольствием пострелял бы в тех, кто за нами наблюдает.

Сергей все это время ощущал чужие глаза на затылке, и остальные, он понял из молчания, тоже. Карлович был первым, кто сказал вслух.

— Карлыч, не тяни кота. Нам баню делать, — поторопил Игнат старика.

Пока Карлович достреливал обойму, медленно, с расстановкой, вбивая выстрелы, как гвозди одним ударом молотка, Сергей сидел на поваленной сосне, расколотой молнией посередине. Переводил взгляд с одного участка леса на другой, чтобы определить, откуда следят. Был уверен, что сможет, надо только расслабиться, довериться инстинкту.

— Все, собираемся! — С последним выстрелом Карловича он поднялся, хлопнул в ладоши. — Я вперед, Карлыч замыкающим.

Когда собирались, тихо добавил, опустив голову, ни на кого не глядя, еле размыкая губы:

— Пойдем через холм, смотрят оттуда. Вести себя как обычно, не дергаться.

Пошли цепочкой. Игнат за спиной Сергея переместил ремень ружья и держал его наизготовку, дулом вниз.

Человек по другую сторону реки отвел бинокль от глаз. Это был Паша Головин.

— С такой стрельбой только ждать, пока они друг дружку перестреляют.

Тот, к кому обращался, ответил не сразу. Он несколько раз открыл и закрыл глаза, сильно сжимая веки, потер переносицу и тряхнул головой. Со стороны казалось пытается проснуться. Он был много старше, худой, с седым бобриком стриженых волос, и больным желтым лицом, так иссеченным морщинами и впадинами, что кожа казалась ядром грецкого ореха.

— Паш, ты же видел, они учатся. Время на них работает. Или сам решишь, или я кого подключу.

— Сам справлюсь.

Пашу обидел тон. Мизгирь был пришлым, арендатором и не имел права так говорить с ним на его земле. Попробовал бы так с отцом. Не может! Срывается на сыне. Тридцатилетнего Пашу всю жизнь воспринимали сынком, и его это достало.

— Еще, Мизгирь: дело у нас общее, но земля наша. И подключать здесь вы никого не будете, ладно?

Мизгирь кивнул, согласившись, но Паша не почувствовал удовлетворения. Надо было его на «ты» назвать, думал он, и пожестче сказать, погрубее. Не найдя, как справиться с эмоцией, и подозревая, что даже молча Мизгирь обыгрывает его, Паша опять уставился в бинокль.

Четверо поселенцев поднимались на холм, раздробившись на двойки — молодые ушли вперед, старик и калека плелись сзади.

Сергей ускорил шаг, хоть это было нелегко на подъеме. Теперь он точно определил, откуда смотрел чужой — из бурелома справа. Лучшую позицию для наблюдения трудно было придумать, и потом, Сергей знал это, с той же уверенностью, как если бы увидел наблюдателя или услышал издаваемые им звуки.

Он нарочно не шел к бурелому, чтобы не спугнуть засевшего там, а обходил по касательной, сокращая ему пути к отступлению — куда бы тот теперь ни бросился, он попадет либо к реке, либо на Игната, либо на Винера с Карловичем.

До бурелома оставалось не больше сорока шагов, когда незнакомец разгадал его план и, шелестя листвой, ломая ветки, бросился наутек, в сторону, которую хотел перекрыть Сергей обходом.

— Игнат, за ним! — заорал Крайнев и рванул к бурелому, на ходу достав пистолет.

Он пролетел через бурелом, царапая руки высохшими ветками, разрывая ткань штанов о колючки — и успел разглядеть мелькнувшую среди стволов фигуру беглеца. Будь время задуматься, он поразился бы ее виду, полузвериному-получеловеческому, но он был захвачен азартом погони.

За ним вскрикнул Игнат, но Сергей не стал останавливаться. Он бежал вниз с холма так быстро, как мог, бежал неразумно, рискуя упасть от чрезмерного разгона. Пистолет мешал, он сунул его за пояс и прибавил ходу. Он не снижал скорости перед препятствиями, вспрыгивая на поваленные стволы деревьев, отталкиваясь от встречных валунов, хрустя сминаемым под ботинком кустарником, но беглец оказывался проворнее и быстрее.

— Куда они? — удивился по ту сторону реки Паша, наблюдавший в бинокль.

Лес летел навстречу Сергею, хлеща по лицу ветками, облепляя руки и губы паутиной, сливаясь в яркое пятно из зелени и прореженного листвой солнца. Сбежав с холма, Сергей перепрыгнул через ручей. Лес здесь был реже, и Сергей снова увидел беглеца.

— Стой!..

Если бы эти слова хоть когда-нибудь останавливали! Сергей видел его спину, мелькавшую впереди, еще дважды и каждый раз прибавлял ходу. Он не сразу заметил, что почва под ногами стала сначала пружинить, отзываться влажным причмокиванием, и только когда нога провалилась в черную болотную жижу по колено, Сергей остановился.

Беглец завел его в болото.

Тяжело дыша, ощущая огненный кол в горле и быстро колотящееся сердце, Сергей смотрел по сторонам, понимая, что соглядатай не убежал, а снова притаился и наблюдает сейчас за ним.

— Кто ты?..

Эхо разнесло вопрос по лесу, не дав ничего взамен.

— Что тебе нужно?.. Выходи, я тебе не сделаю ничего!..

Так он и поверит преследовавшему его с пистолетом мужику.

— Что ты следишь за нами?.. Что тебе надо?..

Сергей понял, что не знает, как вернуться. Из болота выбрался быстро, поскольку вовремя остановился и толком в него не зашел. Приложил руки ко рту рупором и несколько раз без результата позвал своих. Не питая надежды, посмотрел на мобильный — приема не было. Компас остался у Игната.

— Господи, этого не хватало…

Поискал глазами место, куда присесть — такого не было. Тогда подошел к самой толстой осине, оперся о нее спиной и опустился на корточки, приняв позу, в какой сидят в деревенских сортирах. Вытащил сигареты, бросил пачку на землю рядом, закурил, закрыл глаза. И вдруг с потрясающей отчетливостью понял, куда нужно идти, точно так же, как перед этим почуял, где сидит наблюдатель.

Сергей встал и пошел в том направлении — неожиданное наитие, а главное, уверенность, придали сил. Он отошел уже далеко, когда случайно зацепился ногой за развязанный шнурок и чуть не споткнулся. Если бы, завязав шнурок, он взял себе за труд оглянуться, он увидел бы, как грязная, с изломанными ногтями рука прибирает с земли забытые им сигареты.

Назад шел долго, поражаясь, сколько успел пробежать за короткое время. Винер, Игнат и Карлович ждали за буреломом.

— Ну и где ты ходил столько?.. — Винер недовольно развел руки.

Игнат, сидевший на рюкзаке, выглядел подавленным. Переживает, что отстал, понял Сергей.

— Смотри, что нашли, — Карлович кивнул на что-то в руках у Миши, а тот ответил старику злым взглядом: Карлович украл у него новость.

Миша поднял вверх смятую пачку сигарет с заткнутой за целлофан зажигалкой.

— «Черт, черт, покурил — отдай!» — с улыбкой произнес он явно заготовленную реплику.

— Мои, — сказал Сергей, — здесь «Голуаз» на сто верст не продают.

Кроме сигарет наблюдатель оставил пару бычков, докуренных до фильтра.

— Кто бы это ни был, покурить любит, — сказал Карлович.

— Уже хорошо, — заметил Сергей, и пояснил: — я его видел. Сначала подумал, зверь. Если курит, то уже человек как минимум.

— Тебя это успокаивает? Опиши точнее, кого видел, — попросил Миша.

— Точнее не получится. Я его разглядеть-то толком… — Сергей сосредоточился. — Маленький, метр шестьдесят, не больше. Одежда или шкура тускло-рыжая, волосы, может, грива, цвета серого песка… Получеловек-полузверь. Хотя, наверное, все-таки человек. Кожа… и на лице, и на руках, темная, но неравномерно, будто в лужу упал и не отерся. И еще, какие-то ветки торчат, и пятна по одежде зеленые, как камуфляж.

Он замолчал, вспоминая. Карлович хмыкнул, покачав головой, и медленно захлопал в ладоши. На него воззрились.

— Сергей, ты лешего описал, — и улыбнулся, гордый произведенным эффектом.

— Лешие не курят.

* * *

В лагерь вернулись к трем. После обеда принялись за работу. В мае Сергей представлял жизнь в лагере смесью активного туризма и дачного отдыха. Ошибался.

Все их время было занято работой. Тяжелой, изнурительной пахотой до содранной на руках кожи, до ломящей к вечеру спины. Утром стонали, так пекло перетруженные накануне мышцы. Руки не разгибались.

Винер, Карлович, Ольга и Глаша, наезжавшая по выходным, занимались посадками и огородом. Под них отвели землю за главными корпусами, где был зеленый театр, ботанический сад и прогулочная зона. Сами бы не справились — помогали узбеки, жившие колонией в брошеном коровнике за Серговом.

Главным у них был Ильхан, юноша с большими глазами и оливковой кожей. Он говорил тихо и мало, и его люди, большей частью женщины, тоже снижали тон, обращаясь к нему. Он плохо владел русским — не понимая вопроса, улыбался.

Они высадили картошку, капусту, свеклу и морковь, отвели грядки под салат, зелень, горох и бобы. Посадили яблони, сливы и груши и выделили место для ягоды. Узнав, что они переезжают надолго и будут еще люди, Ильхан посоветовал завести кур и коров.

Сергей быстро сошелся с Ильханом, через него узнавал о жизни в деревнях. Ильхан старательно обходил вопросы, связанные с Головиными. Делая вид, что не понимает, прикрывался улыбкой, пробиться через которую было невозможно.

Занозив руку, Сергей зашел домой, взять йод и пластырь. Кровать была разворошена. Он нарочно не застилал ее по утрам, чтобы на второй половине, ближе к стенке, оставалась смятая Глашей постель, хранившая отпечатки ее тела.

Сергей делал это не из любви. Смятая постель напоминала ему о том, что он женат, потому что сам он слишком быстро забывал об этом. Лагерь был для него отпуском в одиночку. Глаша была сильной личностью, может, сильнее его, и оказавшись один, Сергей испытывал невольное облегчение. Здесь никто не оспаривал его авторитет, никому ничего не приходилось доказывать.

Когда Глаша, одна или с Никитой, приезжала в «Зарю» или Сергей на пару дней возвращался в Москву, отношения между ними походили на натужный мир двух старых противников. Сергей считал часы до отъезда. И Глаша, он чувствовал, ждала, когда он уедет. Господи, как мы здесь-то будем жить? — думал Крайнев. Мы в Москве уживались потому, что мало видели друг друга. А здесь все наружу вылезет.

Сергей прокалил иголку над пламенем зажигалки, вытащил занозу и сел на край постели дезинфицировать ранку. Боль успокоилась.

Нет ничего хуже, чем два хороших человека в несчастливом браке, думал Сергей. Боимся обидеть друг друга, тратим время на попытки сохранить хоть что-то — и из-за этого живем в постоянной борьбе. Мы как будто плывем по океану в старой дырявой лодке и бесконечно затыкаем дыры, которых становится все больше.

Но правильно ли жить с подавленными чувствами? Недовольство все равно прорывается в скандалах или пожирает тебя изнутри. Может, лучше быть честными? Разойтись и пытаться по-другому устроить жизнь. Ведь ясно — лучше не будет. Рано или поздно дойдет до разрыва, или, еще хуже, будем доживать в молчаливом отчаянии, сохраняя видимость мира неясно ради чего.

В наших отношениях никогда не было искренности, думал Сергей. Открытости. Взаимопонимания. А с тех пор, как родился Никита, я и вовсе стал лишним. Глаша с Никитой образовали свой мир, в котором я был чужим. И не только их стараниями. Сам отстранился. Я упустил Никиту. Всегда был чем-то занят. Уезжал с рассветом, а возвращался, чтобы пожелать ему спокойной ночи. А по выходным нужно было ехать в Шолохово, или менять резину, или встречаться с друзьями.

Между мной и семьей всегда была дистанция. Всегда было что-то недоговоренное, неудобная правда, похожая на семейное проклятье, о котором все знают, но никто не говорит.

Он сидел на кровати и смотрел вниз невидящим взглядом. Надо идти работать, думал он. Работа поможет вытеснить эти мысли. Он помотал головой, будто просыпаясь, и хотел уже встать, как вдруг увидел под тумбочкой, где пол был пыльным, свернутый в клубок носок Никиты. Они искали его все утро, когда Никита с Глашей уезжали. Глаша забыла дома рюкзак со сменкой, и носки были одни. Смотрели, казалось, везде. В итоге мальчик поехал в кроссовках на босу ногу.

Сергей поднял носок и почувствовал, как к горлу подкатывает комок и становится трудно дышать. Он заморгал, прогоняя слезу.

Что ж ты творишь, говорил он себе. Красивая, умная и сильная женщина выносила и родила твоего ребенка, продлила тебя, связала с тобой жизнь, а ты сидишь, жалеешь себя и хочешь убежать от ответственности, потому что так легче. Маленький человек, плоть от твоей плоти, ищет своей рукой твою, большую, чтобы ты вывел его на дорогу, а ты руку убираешь.

Тебя не любят? Сам не любишь? Да любовь вообще — инфантильное чувство. Это болезнь, а болезни проходят. Мощнее и глубже любви спокойная уверенность в человеке рядом. Семья и продление рода сильнее любви. Потому что это — добро, а любовь — боль.

Ты станешь сильным и уверенным и больше не будешь сомневаться ни в Глаше, ни в себе. Не любишь — построй вместо любви счастье. А будут счастливыми жена и сын — они дадут тебе счастье взамен. Это и значит быть мужчиной. Мужем, отцом.

Игнат бросил в окошко камешек, и Сергей вздрогнул от неожиданности.

До вечера Винер, Ольга и Карлович пололи грядки, а Игнат и Сергей налаживали баню — отчищали от ржавчины бак, чистили трубу, подбивали прохудившиеся полки.

К заходу солнца, после пробной топки, истопили по-настоящему. Небольшая, сделанная по капризу одного из старых владельцев баня вмещала троих, и парились по очереди.

Потом красные, распаренные, уселись перед домом Карловича и Винера, живших через стену. Пили пиво и смотрели телевизор, вынесенный Карловичем на окно и поставленный лицом к улице. Все были одеты тепло, в куртки и вязаные шапки, чтобы не простудиться. Телом владела усталая нега, как это бывает после хорошей бани, когда чувствуешь себя чистым, и новым, и расслабленным.

В вечерней небесной синеве алели полосы заката, похожие на следы когтей, вспоровших вскровавившуюся африканскую кожу.

Смотрели старый фильм. Аккуратные герои советских шестидесятых в тонких галстуках возились с проблемами, казавшимися сказкой, и сам черно-белый фильм выглядел большей сказкой, чем иной современный детский, кровавый и мрачный.

После фильма, смотренного ради атмосферы, пошли новости. Они превратились в сводку будничных катастроф, никого уже не удивлявшую.

— Переключите, надоело! — попросила Ольга. На нее зашикали.

Нестабильность владела миром за исключением России и Белоруссии, такое впечатление складывалось из новостей. Безработица увеличилась, жизнерадостно сказал в камеру интервьюируемый политик, и уровень жизни резко падает, но правительство борется с этим, выделяя деньги банкам и снижая налоги экспортерам нефти.

Поселенцы одобрительно засвистели и зааплодировали.

Далее ведущий походя сообщил о намеченных на завтра демонстрациях — одной от объединенной оппозиции, другой — от правящей партии и лояльных граждан. Винер, склонный перепроверять новости за диктором, полез в интернет.

— Ну, это он гонит, про поддержку… Никто и не собирался, видно, в последний момент придумали… Ого!.. — он стал читать, — «… Объединенный оппозиционный комитет планирует вывести на улицы по всей стране от семи до девяти миллионов человек…»

— Миша, замолчи, ладно?! Дай новости послушать! — заорали все разом на его умничанье.

Ведущая сообщила о беременной медведице в московском зоопарке. Эту новость, как и шедшие ранее, восприняли отстраненно — здесь и сейчас они казались не более реальными, чем события советского черно-белого фильма.

— Ни фига себе!..

Все прыснули, а Игнат подавился пивом, и оно пошло у него носом. Миша любой ценой пытался быть в центре внимания, и с момента, как он замолчал, все ждали, что он выкинет на этот раз, чтобы все опять смотрели на него.

— Миш, ты как оте пацаны, шо в президентов говном кидаются, чтобы их по телеку показали. — Игнат был с Восточной Украины, и говорил напевно и мягко. — Серьезно, от лишь бы на тебя все смотрели!

— Да слушайте вы, хватит ржать!.. Не то… вот… на заседании… чрезвычайного съезда депутатов…

— Миш, ближе к теме…

— …утвердили положение… — Миша замялся, закусил губу, и обвел всех неожиданно растерянным взглядом, — о временном выходе Белгородской, Курской и Орловской областей из состава Российской Федерации…

— Что?!

— … и образовании Республики Юга России с учреждением временного правительства…

С мест сорвались все, кроме Ольги, которая поняла не новость, а реакцию мужчин, окруживших ноутбук и разом потянувшихся к клавиатуре.

— Хватит скроллить, я не дочитал!..

— Тихо, успокойтесь все!

— Сделай рефреш! Написано: обновляется ежеминутно, а этой новости полчаса уже!

Миша нажал рефреш, но страница не загрузилась.

— Иди в другие службы! В «дни», в «эрбэка»!..

Он стал загружать еще сайты, но никак не мог попасть на полный текст — даже там, где новость была в числе главных, ссылка на нее не загружалась или вела на пустую страницу. До Карловича дошло первым:

— Так мы не найдем ничего. Они новости трут.

— Что?

— Цензура контролирует местные медиа, от телевизора до интернета. Сейчас они все подтирают.

Две секунды, чтобы осознать услышанное. И опять загалдели разом:

— Рейтерс!.. Гугл-ньюз!.. Си-эн-эн давай!..

Ничего не грузилось. В телевизоре ведущая сообщила о начале прямой трансляции совместного визита президентов России и Белоруссии на службу в храм Христа Спасителя.

Миша бегал пальцами по клавиатуре, скакал по поисковикам, но все, что находил, было осколками новостей, отраженным эхом, и даже этого было достаточно, чтобы понять: сегодня произошел первый в стране раскол. Russia melts, — гласил комментарий западного журналиста со страницы, которую кто-то скопировал себе в блог.

— Так и должно быть… — повторял Миша, — так и должно быть… Первыми отпадают развитые аграрные регионы, которые не хотят кормить индустриальную метрополию… так и должно быть, все как по нотам…

— А что дальше, Миша? — Оля по-прежнему не видела в новости ничего страшного, но волнение мужчин передавалось и ей, а она его, в соответствии с общей женской привычкой, удесятеряла.

— Дальше?.. Если им центр сразу не даст по зубам, жестко, без разговоров, за месяц полстраны отпадет.

— С названием не очень подумали, — Карлович пытался обратить все в шутку. — Их теперь «рюриками» задразнят.

На экране была вечерняя Москва. Из-за президента улицы рядом с храмом перекрыли. Золотые купола масляно блестели в подсветке. Ведущий с кружком микрофона в петлице с воодушевлением отсчитывал минуты до появления президентского кортежа.

— Да выключите вы эту херь гламурную! — заорал Сергей.

Карлович выключил. Стало тихо.

— А еще ж радио есть, — вспомнил Игнат, — радио они не глушат?

Игнат побежал за приемником, Сергей — за телефоном. Как там Глаша и Никита?

* * *

Смысл акции был в стремительности. Все должно было закончиться к утру — стоило промедлить, дать слабину, опоздать — и могла зашататься, а там и рухнуть вся конструкция.

Москву разделили на пятьдесят районов, каждым управлял свой штаб, районные штабы подчинялись окружным, те, в свою очередь, главной сходке Союза Национального Единства, СНЕ.

Антону достался район неподалеку от дома, в Москворечье, квартал от «Седьмого континента» до перекрестка Цоя-Высоцкого.

Он одевался у зеркала, равнодушно разглядывая себя: щетина, мешки под глазами, отекшее лицо, скорее бы сдохнуть, а Ксюшка обвиняюще смотрела из комнаты, ожидая, пока он обратит на нее внимание. Не дождалась.

— Пап, ты так пытаешься доказать, что ты урод, что вот-вот им станешь.

— Рот закрой.

— Вот видишь. Но я даже не об этом. Пока ты себя жрешь, еще не так противно.

Повернувшись, он задел рукой пепельницу карамельного цвета, и она разлетелась по полу узкими кривыми осколками. Он не стал собирать, замел ногой к плинтусу.

— Я не создаю реальность, — ответил дочери, — я в ней живу. У меня выбора нет.

— Есть! Не ходи, исчезни!

Антон сел на тумбу для обуви и стал шнуровать кроссовки. Ксюша подошла ближе, стала напротив, хотела обнять, потянулась к отцу, но обожглась об его взгляд.

— Пап, миленький, пожалуйста, не ходи, ты же до конца жизни себя ненавидеть будешь…

— Да хватит!.. — заорал Кошелев, схватил девчонку выше локтей и несколько раз сильно встряхнул. — Что ты лезешь ко мне?! Я работаю, поняла?! Ра-бо-та-ю!..

— Я тебя не пущу, — твердо сказала девочка, когда он перестал ее трясти.

— Хоть понимаешь, как это смешно выглядит?

Ксюшка, сжав губы, упрямо смотрела исподлобья. Запищал телефон. Бугрим прислал эсэмэс — пора, все собрались. Антон накинул пиджак и вышел, отодвинув с пути девчонку.

Машин было тридцать восемь — по две на адрес. Собрались на подземной стоянке построенного, но не запущенного из-за кризиса «Седьмого континента». Стоянка была пуста, места хватало. Пахло мелом, с пола от каждого шага вздымалась белая пыль, а большие листы полиэтилена, закрывавшие не до конца отделанные секции, колыхались от волн воздуха, как корабельные паруса в слабый ветер.

Ожидавшие разделились на две группы. В одной, негромко, больше для вида, чем от веселья, смеялись «снежки», ребята из бригад Союза Национального Единства — молодые, коротко стриженные, в спортивной одежде. В другой настороженно молчали два десятка одетых в штатское оперов. Антон знал и тех, и других. Он не работал в ментовке уже две недели, уйдя под Зыкова, и руководил теперь районным отделением СНЕ.

Глядя на две кучки, Антон понимал непрочность их связи — не останется внешних врагов, подумал он, примемся друг за друга.

Он вышел на середину площадки, ожидая, пока кончатся разговоры. Бугрим, работавший теперь на него, стал за плечом. Шум стих.

— Добрый вечер. Долго говорить не буду. Адреса у вас есть. Что делать знаете. На местах вас ждут наши помощники из патриотических движений.

Взял паузу, проверяя настрой собравшихся. Нацистов не жаловали ни менты, ни снежки, но в последнее время наци стали ярыми защитниками власти. В Кремле к ним тоже присматривались. Наконец лидеры с обеих сторон встретились, обнюхали друг друга и взаимно понравились.

— Каждую группу прикрывает наряд милиции, или моровцев, но их привлекать нельзя, даже при форс-мажоре. Они задержат, кто пойдет на помощь, не дадут вашим прорваться, если побегут. Но ни на одном объекте с вами не должно быть никого в форме. Вы — народный гнев, ясно? Дальше: никаких убийств. Никакой стрельбы. Насилие в крайних случаях. Главная и единственная задача — доставить людей из списка в место сбора, сюда, и сдать их мне, живыми. Я не говорю про красть, мародерствовать, насиловать. Ломать — можно, брать — нельзя. Замеченного грохну лично.

Люди перед ним молчали. Кто-то закашлялся. Антон посмотрел на часы:

— Сверяем: двадцать три минуты. Настроить приемники в машинах на частоту восемьдесят восемь и один эфэм. Сигнал: «Радиостанция работает в тестовом режиме». Понятно? — раздался тихий гул, некоторые повторяли вслух. — Что?

— У меня магнитола сломана, — пояснил поднявший руку снежок.

— Возьмите у него номер, скинете эсэмэс, — бросил Антон в толпу. — Взяли? За три дня тебя, барана, предупреждали! У кого еще не работает?.. К часу ночи все должно быть кончено, крайний срок — час ноль пять. Держитесь графика. Железная дверь — плюс десять минут, сопротивление — еще пять. Не уложились в график — все, аллес, бросили, ушли, передали моровцам или ментам по цепочке. Долбить буду не тех, кто не смог, а тех, кто не ушел в срок. Все, с богом!

Воодушевленные задачей, снежки и опера рассаживались по машинам без прежнего напряжения. Ими овладели охотничий азарт и бодрящее чувство сопричастности к чему-то большому и значительному. Многие нервничали, стараясь скрыть мандраж за показной бравадой или, напротив, нарочитой хмуростью.

Уезжали тихо, с ближним светом, по очереди. Никто не разгонялся, чтобы не привлекать внимания. Последний экипаж выехал за две минуты до начала новостей. На стоянке остались фургончик Бугрима и грузовая «Газель» с обшитым дюралевыми листами кузовом. Водитель спал в кабине.

Сели в фургон Бугрима. Чтобы поймать волну, пришлось выехать со стоянки. Бугрим повертел антенной телевизора, появилось изображение. Смотрели «Россию-бродкастинг». Трансляция шла по метровым, здесь передавали выпуск финансовой аналитики. Бугрим убрал звук, разлил по чашкам кофе. Антон вытащил из внутреннего кармана фляжку и хорошо сдобрил кофе коньяком. Последние минуты тянулись медленно, как мед с ложки.

— В курсе, Федосеева выпустили, козла этого?

— Ты что, ему два года еще!

— Позавчера, я сам охренел. Тюрьмы чистят. Все время думал, при Сталине эти пидорасы из НКВД и ГБ, понимали, что творят, или верили, что так и надо?

— Что надумал?

— Все они прекрасно понимали.

Еще не было полуночи, а город перед ними был пуст. Три месяца назад, когда он проезжал дважды за ночь с патрулем по этим улицам, на них всегда, до самого утра были люди — молодняк, алкаши, гопота.

— Слышь, Бугрим, преступность на семьдесят процентов выросла, а улицы на сто опустели.

— Все, время! — сказал Бугрим другим голосом, спокойным и четким.

— Радиостанция работает в тестовом режиме, — донеслось из приемника.

— Началось.

Но началось не у них, а у тех, кого послали на землю. Они так и сидели в машине, глядя на пустые улицы. Бугрим щелкал маникюрными ножницами, ровняя усы перед откинутым зеркальцем кармашка.

— Своих в Туапсе услал, к теще. Все к хлебу ближе.

— Сам чего не поехал?

— А!.. Она только и годна — апокалипсис пересидеть, гадюка. А здесь пока, вроде…

— Громче сделай.

Бугрим нажал на пульт, и тонкие зеленые столбики уровня громкости поползли влево, заполняя низ экрана.

— …прерываем вещание для экстренного сообщения, — ведущий, статный молодой кавказец в темном костюме и голубом галстуке, прочел новость перед самым эфиром, и сейчас ему стоило труда не показать волнения. — Сегодня вечером, около двадцати двух часов двадцати восьми минут по московскому времени было совершено покушение на президентов Российской Федерации и Республики Беларусь. Включаем прямую трансляцию от храма Христа Спасителя в Москве.

Это, конечно, перебор, думал Антон, прихлебывая кофе, все больше похожий на коньяк, и глядя на сменяющиеся кадры, которые впоследствии станут историей. С другой стороны, медийщики знают что делают. Может, так и нужно работать со зрителем — топором в мозг.

Оператор умело монтировал картинку с нескольких камер. Кто-то снимал на телефон — изображение было зернистым, плохим и дергающимся, кто-то пользовался ручной камерой, прячась от выстрелов за машиной. Еще одна камера упала от взрыва, но продолжала работать, глядя на происходящее с асфальта — именно ей видны были облепившие со всех сторон президента, прижавшие его к земле и закрывшие своими телами охранники в одинаковых темно-серых костюмах. Они беспрестанно вертели головами по сторонам, орали в гарнитуры, не слыша ответов и самих себя, и были похожи на стаю напуганных громом горилл, набившихся в тесную клетку. Загоревшиеся автобусы преграждали дорогу машинам «скорой» и милиции.

Вертолет, облепленный спецназовцами, как леденец муравьями, пошел на посадку, и темноту снизу прорезал расширяющийся ярко-желтыми клубами луч ракеты, ударившей в бок вертолета. Аппарат споткнулся, завертелся в небе, задымил черным густым шлейфом, и по извилистой, пьяной траектории пошел вниз, пока не упал, корежа асфальт, и не расцветил ярко-оранжевым, слепящим взрывом ночную улицу.

Человек за камерой охнул: «Господи!..», кто-то выругался, кто-то закричал, кто-то заплакал. Камера двинулась вбок, смазав картинку, и объектив поймал жмущихся друг к другу в панике людей за линией ограждения.

— … Во время посвящения… простите, посещения молебна в храме Христа Спасителя, — нервно частил ведущий, впервые в жизни спотыкаясь губами о слова, — экстремисты напали тремя группами, одна из них перегородила…

На экране продолжалась прямая трансляция с истерически мигающим красным Live! а в нижнем углу возник маленький квадрат с хроникой покушения.

Процессия из нескольких лимузинов и десятка мотоциклов сопровождения медленно подъезжает к храму; президент, улыбаясь, выходит из машины, застегивая верхнюю пуговицу пиджака; идет к ожидающей его группе священников. К подсветке храма прибавились прожекторы телевизионщиков, и в этом вечернем блеске, в этом единении власти и веры чувствуется имперская мощь, подлинная сила; из следующей машины выходит президент Беларуси, то ли выторговавший себе отдельное появление, то ли поставленный знать свое место; за миг до того как рука президента России встретится с рукой митрополита, раздается мощный взрыв, изображение дрожит; охают репортеры, высоко и нервно кричит раненая женщина; визжа шинами, на дорогу вылетают автобусы, и через мгновение взрываются — в кабинах сидели смертники-пешки, расходный материал. К храму теперь не прорваться, дорога заблокирована, и террористы расстреливают его с двух точек. Их самих не видно, камеры выхватывают лишь опасное мельтешение, жалящее дымящие остатки президентского кортежа желтыми укусами автоматных очередей.

— Смотри, что он орет!.. — крикнул Бугрим, выставив палец в экран, где в этот момент дали изображение с лежащей на асфальте камеры.

Бугрим схватил пульт, очертил и затем увеличил сегмент картинки — молодой охранник нервно орал что-то, глядя прямо на зрителя. Из-за стрельбы его слов не было слышно.

— Выключите… Камеру… — стал повторять Бугрим за движением его губ, — они… видят нас… Прикинь, Антон? Террорюги смотрят телек, чтобы видеть, куда стрелять!

Молодой охранник на экране вскинул руку с пистолетом, но тут пуля ужалила его в шею — он крикнул, сморщился, зажал фонтан бьющей крови рукой, и, собрав последние силы, стал стрелять в камеры. Антон и Бугрим инстинктивно отпрянули от экрана. Изображение пропало и сменилось серым снегом телевизионных помех, который держали больше сорока секунд. Чтобы в это время у зрителей сложилось ощущение катастрофы, понял Антон, чтобы они почувствовали себя брошенными, и ими овладела паника.

Изображение вернулось. Ведущий потрясенно смотрел вбок.

— Так что теперь будет? — растерянно спросил он у кого-то в студии: на него шикнули, и он снова посмотрел на зрителя, по привычке улыбнувшись. Улыбка выглядела жалко.

— Нам только что стало известно, что жизнь президента вне опасности. Террористы уничтожены. Кадры с места событий, пожалуйста…

Картинку дали не сразу. Теперь монтировали в другом темпе — меньше склеек, длинными кадрами, на средних планах. Президент без пиджака, рука обмотана бинтом с проступающей кровью, бледный и решительный, идет к дымящемуся микроавтобусу, откуда в него стреляли. Теперь это место ярко освещено и не кажется страшным. На обугленных трупах шипит, лопаясь пузырьками, пена из огнетушителей.

— Чем же их поджаривали так? — спросил Бугрим, нервно почесывая щеку. — Из гранатометов, что ли, херачили? Теперь и не разобрать, кто…

Оказался неправ. Вместе с президентом камера нырнула дальше и увидела из-за его плеча в белой рубашке тела еще шестерых нападавших — их оттащили и сложили рядком у бордюра.

— Я хочу сделать заявление, — сказал президент.

Ожидая, пока репортеры займут удобную для съемок позицию, он поежился — то ли от пережитого стресса, то ли от холода наступающей ночи. Кто-то подал ему одежду — это оказалась черная куртка штурмового подразделения ФСБ с желтой флуоресцентной аббревиатурой ведомства на груди и рукавах.

— То, что произошло сегодня, бросает вызов нашей стране, нашему народу, нашей культуре. Жестокий и коварный враг посмел напасть на нас в самом сердце нации, на пороге нашей национальной святыни, в месте, священном для каждого русского человека. Подверглось надругательству все, что для нас дорого, близко и свято. От лица всего русского народа я заявляю — с Россией нельзя разговаривать на языке насилия, угроз и шантажа. Враг пытается погрузить нашу страну в хаос. Время, которое пришло, будет временем тяжелой борьбы, горьких утрат, временем опасности. Но бросивший вызов почувствует силу нашего гнева! Как сказал наш великий предок, кто с мечом к нам придет, от меча погибнет. Я хочу сказать народу, доверившему мне власть, и тем, кто на эту власть покушается… Я клянусь отдать все силы этой борьбе!

За спиной президента в кадре появился молодой мужчина в костюме с порванным плечом, всклокоченными волосам и кровавой ссадиной на лбу, пресс-секретарь. Он хотел что-то сказать президенту, но охрана не пустила его. Он стал настаивать — президент обернулся и коротким кивком успокоил охрану. Молодой человек приблизился к президенту и взволнованно зашептал ему на ухо.

Президент обернулся к камере. Лицо его побледнело и вытянулось.

— Мне сообщили, что от нанесенных террористами ран скончался мой друг и лидер своего народа, президент Республики Беларусь. Этот великий человек отдал самое дорогое, что у него было, свою жизнь, служа народу. Мы никогда не забудем этой страшной и великой жертвы. И я не успокоюсь, пока не будут похоронены все, кто стоял за сегодняшним покушением!

В уголке его глаз блеснуло.

— Вместе с братским белорусским народом мы скорбим об утрате лучшего из ее сыновей.

Через несколько мгновений он скрестил руки перед собой на груди буквой Х, так, чтобы кулаки упирались в плечи, давая понять, что съемка закончена. Изображение застыло в стоп-кадре, съежилось до четверти экрана, и президент, скрестивший руки, уплыл за правое плечо диктора. Картинка получилась мощная — лицо президента было мужественным, почти свирепым, через бинт на руке просачивалась кровь, а в глазах, блестящих слезой, уместились и гнев, и скорбь. Руки, сложенные на груди андреевским крестом, придавали ему вид жреца.

— Как говорится в совместном заявлении пресс-центров МВД и ФСБ, покушение было спланировано и осуществлено радикальной исламистской группировкой «Джаафар», — читал диктор с телесуфлера, — которая в последние годы считается одной из наиболее…

— Почему муслимы? — поинтересовался Антон.

— За исламистов удобнее прятаться, — пожал плечами Бугрим. — С одной стороны, не возникает сомнения, что они на такое способны. На то и муслимы, чтобы стрелять и взрывать. В их мотивы лезть никто не будет, достаточно бороды и Корана в машине. А с другой — они слишком размыты. Слишком транснациональны. За их спины можно кого хочешь вписать, по очереди, хоть в стране, хоть за пределами. Быдляк уже сигнал получил: виноваты черные. А верхушке осталось выбрать, на кого бирку повесить. Или мы с Китаем против Америки, или с индусами против Китая, или с Америкой против тех и других. Скоро до нас доведут, кто рулит «Джаафаром».

Прошло десять минут. Ведущий повторял то же самое, по кругу, и они сделали тише. Бугриму позвонили.

— Бугай, здорова!.. — звонивший был пьян и орал громко. — Земляк твой, узнал?.. Как вы?.. У нас перевыполнили, сто семь взяли вместо ста трех, и пятерых сразу ухуячили…

— Ты дурак, такие вещи по телефону?!..

И бросил трубку. Ведущий на экране оживился, они снова сделали громче.

— …представители Соединенных Штатов Америки, Китайской Народной Республики и Индии выступили с заявлениями, в жесткой форме осуждающими этот варварский акт терроризма.

— Задергались, суслики! — засмеялся Бугрим.

— Новости продолжают поступать, и сейчас становится понятно, что нападение в Москве было частью глобальной террористической атаки. В тяжелом состоянии доставлен в больницу президент Франции…

— Херасе! — изумленно протянул Антон.

— Вот именно, — ответил Бугрим, до которого дошла масштабность замысла.

— …скорбит вместе с народом Германии. К другим сообщениям выпуска. Тысячи патриотически настроенных москвичей вышли сегодня на улицы столицы. Стихийный «Митинг неравнодушных», как успели его окрестить, проходит сейчас сразу в нескольких районах столицы, и вот мне сообщают, что подобные же шествия начались и в других городах страны, Санкт-Петербурге, Ростове, Нижнем Новгороде, Екатеринбурге. Милиция не предпринимает попыток остановить шествия. Силами правопорядка получен приказ сопровождать демонстрации, не допуская актов насилия.

Вдруг ведущий выпрямился и удивленно посмотрел на кого-то вне кадра. Оттуда шикнули.

— Я не буду это читать. Это ложь. Это подстава, слышите! Люди! — Он нервно глянул в камеру. — Не верьте, вас…

Его прервал рекламный джингл «России-бродкастинг»: двуглавый орел оторвался от кремлевской башни, поднялся вверх, мощно взмахивая крылами, пока земля за ним не обернулась шариком не больше теннисного мяча; облетел планету, камнем устремился вниз, пролетая над Россией, и снова царственно угнездился на башне.

В кресле ведущего сидел теперь плотный, стриженный бобриком мужчина с покатыми широкими плечами, вторым подбородком и плохой кожей. Он пренебрежительно отмахнулся от гримера с кисточкой, поднял к глазам лист бумаги, и принялся монотонно, с ростовским акцентом, читать:

— К нам поступают сообщения об отдельных силовых акциях патриотически настроенной молодежи, ля… Народный протест, как правило, принимает формы гражданских арестов руководителей этнических преступных группировок и людей, подозреваемых в связях с террористами, ля, чтобы не допустить, ля, стихийных актов насилия, Союз Национального Единства России, Содружество Спасения Родины, и Комитет Защиты Экономических Свобод, ля, создают бригады народной дружины под эгидой Министерства внутренних дел, ля… Мы просим всех…

Бугрим нажал на MUTE. Мужчина на экране продолжил хлопать ртом, иногда отрываясь от бумаги и зло глядя в камеру.

— Следак, по роже видно. Коллега, — произнес Бугрим. — Я такого кино интересного тыщу лет не видел.

— Я тоже, — согласился Антон, — наши едут.

* * *

Этой ночью сотни машин одновременно остановились у подъездов сотен московских домов. Из машин выходили люди, чья темная одежда сливалась с сумраком. Время выбрали удачно — все были дома, но еще мало кто спал. Глубокой ночью уже бы не открыли, а сейчас все пребывали в ложном ощущении собственной безопасности, создаваемом работающими телевизорами, шумом за стеной, редкими прохожими на улицах, телефонными звонками.

Весть о покушении взбудоражила Москву. Впоследствии находились люди, уверявшие, что первые аресты начались если не раньше самого покушения, то, по крайней мере, одновременно с ним. Но их слова, даже если и были правдой, уже не имели значения.

Кое-кто успел догадаться, что произойдет. Но бежали единицы. Среди ночи, по пустой Москве, с торопливо собранными документами и драгоценностями, не успевшими умыться сонными женами и наспех одетыми ревущими детьми — куда? Те, кто хотел бежать, бежали раньше; оставшиеся и тогда, и сейчас, уповали на судьбу и здравый смысл.

Бригады Союза хорошо подготовились. Намеченные квартиры, загородные дома загодя обесточивали, отключая электронные блокираторы засовов, и многие теперь сожалели о снятых когда-то уродливых железных дверях. Но даже там, где они остались, это не задерживало снежков — они выбивали замки специальными тяжелыми молотами, резали стояки и крепления переносными сварочными стиками и врывались в темные квартиры, шаря по темноте расширяющимися фонарными лучами.

К сварке прибегали редко — почти все открыли сами.

Врагов вытаскивали из кухонь, гостиных, постелей в прихожие, крошили ударами пистолетных рукояток зубы, ломали кулаками носы, тащили, упиравшихся, за волосы или за ноги. Кто-то пытался драться, и это было на руку нападавшим. Смельчака оттаскивали в угол и обрабатывали металлическими прутами, бейсбольными битами или короткими дубинками с утяжеленным концом, топтали и стаскивали окровавленное бессознательное нечто вниз по лестнице, оставляя кровавый след, ломая зубы о бетон ступенек.

Родственники врагов прятались за дверью, в туалете, под кроватью, оставшись одни — торопливо звонили кому могли, но редко кто им отвечал.

Брали не только мусульман. Воронка разбора затягивала грузин и вьетнамцев, индусов и тайцев. В доме на Ярославской улице, уже после того, как бригада снежков уехала, увозя избитого таджика, проспиртованный ветеран Чечни поднялся к соседу-юристу сверху и продырявил его тремя выстрелами из «Макарова», приговаривая, что все зло в стране — от жидопидоров.

Взять удалось не всех. У кого-то были надежные двери, кто-то отстреливался. Через двадцать минут бригады снежков сворачивались, рассаживались по машинам и растворялись в темноте, как и не было. И тут же, скрещиваясь с отъезжающими лучами фар, на место прибывали наряды милиции и регуляторов из МОР.

Им открывали двери, запертые от налетчиков. Им отдавали оружие, которым оборонялись. После их приезда — успокоенно вздыхали.

В городе хаос, говорили приехавшие. Кошмар что творится. Столкновения на этнической почве. Юнцы шумят. Мы их обуздаем, но завтра, сейчас не хватает рук, с такими-то событиями. Вы поедете с нами, иначе мы не гарантируем вашей безопасности. Нет, родные могут остаться. Они не трогают жен и детей. Боюсь, вы должны поехать. Мы настаиваем. Не заставляйте применять силу.

В телевизоре в это время мудрый политический обозреватель, на созванной ради этого и срочно пущенной в эфир передаче, понимающе щурясь, вглядывался в собеседника, политолога в голубой рубашке с белым воротом и манжетами, в которых поблескивали золотые запонки.

— В очередной раз встает вопрос о работе служб безопасности, — говорил политолог, — им пора научиться действовать на опережение. Предугадывать ситуацию, а не ужесточать меры задним числом.

— Вы считаете, покушение можно было предугадать? — Ведущий еле заметно шепелявил, но это было его фишкой, его вкрадчивый голос всегда узнавался безошибочно, даже вне картинки.

— И предотвратить! Президент в последние месяцы проводил последовательную протекционистскую политику. В условиях всемирного кризиса он, естественно, пытался ограничить рынки, и труда, и капитала, от влияния извне. Иностранцам запретили работать в торговле, в строительстве, были приняты меры, делающие невозможным вывоз капитала — это неминуемо должно было привести к попытке физического устранения президента.

В нескольких случаях пришлось вызывать спецназ. В Измайлове, на Шестой Парковой, в предназначенной под снос общаге заняли оборону вьетнамцы, превратившие здание в многоэтажный дешевый бордель с караоке-барами и массажными салонами. Они забаррикадировались и стали отстреливаться. Их выкуривали слезоточивым газом.

Арестованных свозили к районным штабам, там, связанных по рукам и ногам узкими пластиковыми защипами, с заклеенным скотчем ртом, бросали в кузова грузовичков. Машины шли колоннами по пять в сопровождении машин милиции и МОР. Трассы, по которым они следовали, для всех остальных в эту ночь были закрыты. Акция должна была закончиться к утру, таков был приказ.

Никто не знал всего замысла целиком, за исключением нескольких человек наверху. Чтобы не допустить утечки, каждого информировали в той мере, в какой требовала его задача, и хоть все участники Ночи Народного Единения чувствовали себя статистами большого действа, никто не понимал — какого.

Лидеры оппозиционных партий среди ночи стали созваниваться и назначили встречу рано утром, но не успели, их арестовали тоже. Некоторые бежали или прятались у знакомых, торопливо составляя и вывешивая на своих сайтах письма об отказе от борьбы и поддержке президента.

— Вы считаете, за покушением стоят чьи-то конкретные интересы? — спрашивал ведущий, опять умно щурился и бил по губе пальцем, проникая в коварный замысел мировой криминальной закулисы.

— Выносить определения — прерогатива соответствующих органов. Я лишь говорю, что политика президента затрагивала интересы преступных этнических группировок. Двадцать лет мы сквозь пальцы смотрели на иммиграцию. Иммигранты находились вне поля действия закона, выдвигая из своей среды лидеров криминального типа, образовавших элиту. Эта элита имеет интересы в банковском и финансовом секторах. Она паутиной опутала органы исполнительной власти. Она господствует в некоторых областях народного хозяйства — посмотрите на дорожное строительство. Эта элита в последние годы делала настойчивые попытки влезть, так или иначе, во власть. И наивно было бы полагать, что она спокойно воспримет попытки президента выбить почву у нее из-под ног.

Главный сборочный пункт находился у деревни Жилево, в сорока пяти километрах от Москвы. Здесь загодя разбили палаточный городок, обнесли оградой и расставили часовых. Опера и снежки сдавали арестованных под роспись спецвойскам МВД и ГУИН и уезжали. Они не знали, что произойдет с арестованными дальше.

С половины первого до трех утра сюда доставили восемьсот шестьдесят пять арестованных со всей Москвы. Двести сорок девять из них были включены в расстрельный список. Их казнили во внутреннем дворе, образованном расставленными буквой «П» палатками — выводили, ставили на колени, пускали пулю в затылок. Расстреливали командами. В каждой было два офицера, врач, и двое рядовых, которые оттаскивали трупы и забрасывали их в армейские грузовики, загодя простеленные целлофаном.

Все остальные арестанты видели расстрел. Те, кого допрашивали — через маленькие оконца палаток, а те, кто дожидался допроса — с улицы, от входа в палатку, где их нарочно держали.

— Когда я говорю об этнических криминальных группировках, я не имею в виду бандформирования, или бригады, — пояснял политолог, собрав пальцы в щепотки и двигая ими синхронно, словно ухватившись за суть, и суть эта напоминала женские соски. — Это транснациональные, паразитические по своей сути наросты на экономике.

— Существующие отдельно, или…

Политолог замотал головой:

— Нет, они всегда смыкаются по национальному признаку, или сотрудничают по деловому. Мы все знаем, что грузинская мафия очень тесно, на уровне семейственности связана с нынешним правительством Грузии, а китайцы…

— А логичным ли будет предположить — я просто продолжаю вашу мысль, — что правительства отдельных стран могут осуществлять свои интересы на территории России…

— …посредством мафии? — договорил за него политолог. — Это и происходит.

— Идем дальше! — прерывал его ведущий. — Как все мы знаем, подобные московскому покушению события произошли сегодня в двенадцати европейских странах. Есть в зале люди, считающие это простым совпадением?.. (Смех в зале.) Прекрасно! Напрашивается вывод о…

Он вопросительно, через дужку очков, посмотрел на политолога. Тот молчал. Улыбнулся, покачал головой, признав хитрость ведущего, но молчал. Пауза затянулась, в зале стали смеяться.

— Мы так можем далеко зайти, — сказал политолог.

— Мы же просто фантазируем! Давайте как в научно-фантастическом романе, а?

— Хорошо. Если бы мы были в романе, я говорил бы о конфликте элит.

— Или конфликте миров?

— Я предупреждал вас.

Арестованных заставляли передавать собственность и сотрудничать с властью, называя имена и схемы, схемы и имена. Их не кололи, не было ни времени, ни подготовки у следователей. И не приходилось. Раздававшиеся во дворе хлопки были лучшим аргументом.

Подписывавших меморандум на двух страницах отпускали. По приезде в Москву те, у кого не забрали еще документы, должны были сдать их и встать на учет. Естественно, они должны молчать о том, что произошло. Естественно, контакт в любой форме с любым из названных ими людей будет считаться нарушением лояльности. Вы и ваши родственники будут живы, только если проявите лояльность к помиловавшей вас власти. Плюс еще одно небольшое дело, которым нужно было заняться сразу по возвращении. Ваши попрут на улицы. Остановить их вы не сможете. Надо, чтобы поперли правильно.

— Стукачей сюда давай! — орал солдатик во дворе.

В квадрат, образованный воткнутыми в землю штырями с красными флажками и натянутой между ними проволокой, сажали отпущенных. Они садились по-турецки, с по-прежнему стянутыми за спиной руками, и старались не смотреть друг на друга. Не из-за стыда, а чтобы не видели их лиц, чтобы самим не знать, кто сдался.

Но все равно видели, узнавали друг друга и становились повязанными общим позором.

Во дворе продолжали стрелять приговоренных. От реки, через поле, полз туман цвета разведенного в воде молока, и люди казались до пояса погруженными в облако. От выстрелов шло эхо, короткое и сухое, будто кто-то в небе бил палкой в ответ на каждый выстрел.

В длинной палатке за буквой «П» завтракали члены инициативного комитета Союза Национального Единства. Они помогали консультациями.

Зыков, не без удовольствия вырядившийся по такому случаю в камуфляж и берцы, вышел во двор. До светло-зеленой будки туалета идти было через весь лагерь. Уроды, не могли ближе поставить, подумал он, и стал писать на траву, сделав пару шагов от входа. Мочился от выпитого за ночь кофе долго. Длинно, протяжно пукнул, сказал:

— Антон Кошелев.

Мобильный телефон набрал его пса.

— Привет, Антошка, — сказал Зыков, наблюдая, как иссякающая струя дробится в тумане на желтые капли, — я из Жилева. Все гуд. За два часа уничтожили враждебную элиту, мало того, сделали ее лояльной. Через час они домой вернутся и будут чурок своих под ногтем держать, как полицаи. От, сука!

Капля мочи попала на мысок ботинка.

— А завтра — вторая часть мармезонского балета. Ты готов?

За спиной Зыкова проехал к шоссе первый грузовик, груженный избитой и униженной новой национальной элитой.

Этим повезло. Они были випами, и с ними обошлись мягко.

Еще шесть тысяч человек, в основном белых, либеральную погань, привезли в первый из четырех концлагерей под Кубинкой. Концлагеря были новыми, здесь пахло свежей стружкой, и офицеры нервничали, справятся ли, все ли верно организовали. Здесь стреляли целый день. Рядом было стрельбище, и люди в Кубинке считали, стреляют там.

Офицеры радовались и вздыхали облегченно. Все работало.

* * *

Имомали высадили на Профсоюзной. Идти до дома было не больше десяти минут. Уже рассвело. Ему всегда нравилось это время суток, когда ночь уже отступила, а день еще не успел начаться: серое время, заполненное прохладой и необычной для Москвы тишиной. В этот час гаснут уличные фонари и на улицу выходят дворники в оранжевых спецовках.

Сегодня их не было, и никто не убрал стекла разбитой цветочной лавки, и вызверившиеся розочками пивные бутылки у остановок. Он не знал, что ночью были митинги Народного Единения, но догадался по запаху мочи от обгаженных стен, по разбросанным повсюду пустым пакетикам из-под чипсов и сушеных кальмаров, по выпавшему за ночь на асфальт, шуршащему под ногами снегу из семечной шелухи.

Кто теперь будет все это убирать, подумал Имомали.

Слабый порыв ветра донес до него запах гари. Дойдя до поворота на Кржижановского, он увидел над кучей жаркого пепла тонкие сваи и обгоревшие деревянные столбы, похожие на гигантские, нацеленные в небо сгоревшие спички.

Это были остатки узбекского кафе, где он иногда покупал лагман по пути домой. Его собственный дом, на который Имомали смотрел сквозь марево жара, дрожал очертаниями и казался нереальным. Еще далеко, пронеслось в его голове, еще не меньше километра. Он прошел мимо кафе, зачем-то оглянувшись по сторонам, перешел узкую улочку и нырнул в образованный тремя девятиэтажными зданиями блок. Это были элитные дома, стоимость квартиры в которых не уступала цене особняка на Юге Франции.

Проходя мимо детской площадки, он почувствовал, что ноги отказывают. Сел на перекладину качели. Винт противно скрипнул. Если бы так и сидеть здесь, думал Имомали, если бы этот момент длился вечность. На его лицо упал солнечный луч. Начался день.

Пришел домой, нашел второй телефон жены, но сеть не работала. Стал звонить с городского, но международные вызовы не проходили. Вошел в интернет. Набил письмо, а оно никак не уходило. Он не мог звонить никому из близких или знакомых. В свете задуманного им это ставило их под удар. Осенило: позвонил Маше Кировой. Она — майор МОРа, как-нибудь выкрутится.

— Любым путем свяжись с ними и попроси оставаться там. Уговори, убеди, прикажи — как хочешь. Москвы для них больше нет. Пусть живут там, все.

Закончив разговор, Имомали прошел на кухню, достал из подставки нож, омыл его под водой, воткнул лезвие в запястье с тыльной стороны, и с силой повел вверх, к локтевому сгибу — правильнее резать вены вдоль. Было больно, и он крикнул. Вскрыл слабо, не мог резать себя. Положил лезвие на локтевой сгиб с внутренней стороны и стал пилить. Переложил нож в левую руку. Рукоятка скользила от крови, рука немела, поэтому правую руку разрезал хуже.

Имомали сел в кресло, опустил руки вниз и стал ждать, пока из него выйдет жизнь.

Он боялся смерти там, в поле. Думал, главное — жить. Но сейчас он не мог найти в себе сил сделать то, что ему приказывали. Он не сможет, и его убьют. Умереть дома, от своей руки, казалось легче и естественнее.

Во рту пересохло. Захотелось воды.

Вот и все, думал он. Всегда чего-то ждешь, всю жизнь, не понимая, что она проходит в ожидании — раз за разом пропускаешь свой поезд, сидя в здании вокзала и посматривая на часы, зевая и мучаясь скукой. Сначала учишься жить, потом растишь детей, но момент покоя и гармонии, к которому стремишься, никак не приходит. Как хочется вернуться, господи, как же хочется вернуться, подумал он и заплакал, а руки неприятно жгло, будто они были стеклянными, и кто-то водил по ним изнутри громадным куском пенопласта.

Во дворе остановился грузовичок. Борт кузова перепрыгнул парень в рабочем комбинезоне. Напарник, мужчина постарше, подал ему сверху свернутые в трубу плакаты и ведро, из которого торчала ручка валика. Парень мазнул стену клеем, выдернул из свитка плакат, и, не заботясь соблюдением углов, криво разгладил лист. Президент в черной куртке ФСБ стоял, сложив руки на груди накрест, а в его глазах были решимость и слезы.

В девять утра новостные порталы обнародовали указ президента о введении на территории страны чрезвычайного положения, и второй, о программе Национального Спасения. Дума была распущена: вся власть переходила президенту. С горечью он сообщал, что на период действия чрезвычайного положения будут ограничены гражданские свободы, в том числе слова и собраний. Президент выражал надежду, что представители прессы, бизнеса и гражданского общества с пониманием отнесутся к вынужденным мерам.

Слишком много событий произошло в последние сутки, и для слишком многих еще не произошедших были заложены основы. На этом фоне потерялись другие распоряжения президента, в частности, об объявлении вне закона правительства так называемой Республики Юга России.

* * *

— Самое прикольное, они эту историю мутят под православную тему.

Сергей оторвал голову от столика и уставился на сидящего напротив Крючкова. За замызганным окном электрички мелькал жидкий и пыльный, толком не расцветший придорожный подмосковный лес. Крючков держал в руках раскладной ножик со сломанным лезвием-открывашкой, и скреб им коричневую раму окна, пытаясь что-то нацарапать.

— Сейчас попы начнут объяснять, что так и надо, все, мол, нормально, правильно черных вырезали. Надергают цитаток…

— Давно тебя не было. — Сергей потер глаза, поморгал, приходя в себя от муторного, тряского дорожного сна.

— Дела, — коротко ответил Крючков.

— Что тебе от меня нужно, понять не могу. Зачем все эти религиозные прогоны?

— В нужное время в нужном месте, братэлло.

Он улыбнулся Сергею и с гордостью посмотрел на дело рук своих — по раме шла кривая надпись Sodom. Насколько помнил Сергей, это было название хэви-металлической группы.

— Что там в Москве, не знаешь?

Он выехал с утра и мчал быстро, рискованно входя в повороты, за что и поплатился — «Фалькон», не вписавшись, ушел с дороги в кювет и остановился, ударившись фарой в столб. Отзвонив Игнату, Сергей бросил машину, на попутках добрался до Кимр и ехал теперь на электричке в Москву.

Крючков пожал плечами:

— Какая разница? В мире сейчас не это главное. — Он прыснул. — Прикинь, с утра Пакистан по Индии ядерной бомбой хуйнул!.. Под шумок, так сказать! Знаешь, как в лифте, один пернет, и все начинают. Индусы, естественно, в ответ. А ты говоришь Москва! Все, зема, понеслась манда по кочкам!

Он выбил на ляжках дробь и подмигнул.

— Вот ты мудак больной! — удивился Крайнев. — Там же люди погибли.

— Так эт для их же блага. Им же в кайф. И облученным, только у этих кайф подлиннее. Бог же обрек. Он же рулит миром. Есть такая тема, типа, один говорит: куда ж ваш бог смотрит, если у него под носом такое? Он же этот мир создал! А второй отвечает: он создал, а потом отдал людям, и те, вроде, обосрались, а бог не при делах, он, мол, только смотрит сверху, качает головой, и думает, от вы, суки неразумные. Не-а. Сливает он вас. Вчера с ним разговаривал, — Крючков снизил тон, и наклонился. — Думаешь, вы ему нужны? Думаешь, он за вас цепляется? Все! Он забил! Поверь мне как инсайдеру. Вы для него — тараканы в коробке. Он в вас игрался. У него и без вас — миллион проектов и головняков, где справиться? Он вас создал, отбежал на пару тысяч лет, поссать, сунулся обратно — а вы расплодились, и всю коробку — засрали, прогрызли, испоганили. Короче, Сереж, он коробочку на мусорку отнес, и подпалил с боков, типа, не получилось, лайф гоуз он, двигаемся дальше. Чуешь, жар подходит? Все же рушится, все смешивается — а вы, чем глаза разуть, меж собой деретесь, дурики.

Вдруг на мобильнике, не ловившем сеть с позавчерашней ночи, появилась елочка. Сергей бросился набирать Глашу, но елочка опять исчезла.

— Ты, — сказал Сергей Крючкову, без толку нажимая на клавишу вызова, — проекция моего ума. Тебя нет в природе. Я заметил, у меня как только обостряк какой, сразу ты являешься.

— Ну, а хоть бы и так. Но смотри, я один являюсь! Второй-то не торопится, напарничек мой, а? Нужен ты ему… Привык, что к нему приползают, а самому зад оторвать — гордые мы!.. си на небеси, мазафака!

Сергея передернуло.

— Ой, а че это мы дергаемся?.. Главно, носить на себе орудие пыток — нормально, да? — Он постучал себя в солнечное сплетение. — А если б его повесили, ты бы виселицу таскал? И этого, с языком на плечо? Или, прикинь, ему голову отрубили? Такая плаха, и башка, с кружком внизу, как у окорока… Не, че-то гоню, с пацанами тантры дунул на вокзале с утра… О! Электрический стул, и пена изо рта из брюликовой пыли, нормально? А серьезно, есть фишка: если рисуешь, как человеку больно, ему в натуре больно. Вуду-тема, они там куколок иголками… Если так посмотреть, получается, вы бога своего две тыщи лет дрючите миллионократно, немилосердно. И то, что на Голгофе было, это детский лепет для него, перышком по пяткам, а потом — вот реальные пошли мучения. Вы его и тогда казнили, и щас продолжаете. Каждый миг ему миллионы гвоздей в руки, и колючек в лоб — фабрики отливают, художники стараются, чтобы понатуральней, кино вон снимают… Вы его две тыщи лет распинаете, чего б ему не осерчать? Любой бы взвыл.

— То ты змий мудрый, то гопник, — Сергей не слушал его, глядя в окно, — сам-то определись.

— А это, мил человек, от тебя зависит. Думаешь, я образы выбираю? Не-а. Прихожу в том, в каком человек меня ждет. Захотел папу мудрого — вот тебе папа, захотел пацана уличного, каких ты всю жизнь ссал — вот он я, приехали!

…Электричку откладывали. Сергей порывался ехать на попутках, но его отговорили. Из Москвы доходили разные слухи, и держаться стоило поближе к людям. Отправились под утро.

— А с твоей точки зрения вообще форшмак. Если проекция. Знач, вот они, твои мыслишки затаенные. Это не я тебя искушаю. Сам таким хочешь стать и не решаешься. Мужик же, по сути — грязная скотина, ты понимаешь, о чем я… Знаешь, что мужику нужно, чтобы стать дьяволом? Расслабиться. Серьезно. Я — это мужское начало, Он — женское. И в тебе сейчас баба с мужиком рубится — мужик хочет послать все на хрен и жить как хочется, а баба уговаривает: люби жену, береги семью, будь добреньким! А на самом деле они ж тебе не нужны. Сына ты не хотел, жену не любишь…

Сергей дернулся и посмотрел на Крючкова раненым взглядом.

— Откуда знаю? — с улыбкой потянул тот. — Так я же — ты, Сережа. Ты сам.

Крючков, сложив ножик, встал и пошел к выходу из вагона. На ходу запустил палец в нос, скатал козявку в шарик, и запустил ее щелчком в стекло.

— В нужное время в нужном месте, братэлло! — крикнул, не оборачиваясь.

Сергей остался в вагоне один. Состав в Москву шел пустым.

Когда поезд, зашипев и дернувшись, остановился на полустанке 32-го километра, рядом остановилась электричка из Москвы. Она была набита под завязку. Люди стояли в проходах, влипнув друг в друга, образуя слитную человеческую массу, и в глазах их был страх.

Выйдя на Савеловском, Сергей на минуту привстал к толпе, собравшейся под висящим на кронштейне телевизором в кафе.

— События вчерашнего дня, — говорил премьер-министр, — следует рассматривать в связи с позавчерашним покушением на президента. Это звенья одной цепочки, пункты одного плана. Мы были готовы и к этой провокации, и к тому, что она окажется массовой. Я обращаюсь ко всем гражданам Российской Федерации с просьбой проявить выдержку и терпимость. Нельзя обвинять в действиях отдельных преступников целые народы. Нельзя возлагать ответственность за преступления отдельных…

— Что случилось? — спросил Сергей.

Никто не отвлекся. Он повторил вопрос громче. Откликнулась бабка справа, маленькая, плотная, как гриб-боровик, с объемным зеленым рюкзаком за плечами.

— Приезжий, что ли?

Сергей кивнул.

— В президента, знаешь, стреляли?.. Ну… А вчера черные все на улицу вылезли. Миллиона два.

— Да триста тысяч всего, бабка, что ты несешь! — обернулся парень из толпы, по виду студент-хиппи.

— По телевизору сказали — два!

— Это по стране…

— Ну, они вылезли, наши тоже дома сидеть не стали.

Не сами додумались — уважаемые люди нашептали, что если сидеть, забьют, загонят, надо выйти и показать русским, что мы в той же ситуации, что мы в одной лодке. Связались и с молодежью — те уже дрались прошлой ночью и готовы были драться в эту. Нет, ребята, миром, только миром.

Они вышли с детьми и женами, и с плакатами в поддержку правительства страны, которую многие считали своей. Шли по улицам, улыбаясь хмурым встречным, а на их плакатах восхвалялась страна и ее лидер, проклинались террористы всех мастей, а день выдался для июня прохладным, и кто-то пошутил про Первое мая, и правда было как Первого мая, старики еще помнили этот праздник, и все стали улыбаться, и на Проспекте Мира, и на Октябрьской площади, и на Садовом.

Суки, еще и скалятся, будто их город.

— А до этого ж закон издали, про границы…

— Акт об ограничении в правах отдельных категорий граждан! — с раздражением поправил бабку студент.

— Ну, такой, что чуркам нельзя ничего, или пусть уезжают. Они и вышли, вроде недовольные, чтобы видели, сколько их. Напугать, поди, хотели.

Снежков и наци заранее проинструктировали — не дать чуркам пройти в центр. Рассекать колонны на группки и теснить с главных улиц. Начнут залупаться — а они начнут — тогда подключатся менты, моровцы и армейские. Базировались отряды народной дружины в переулках и небольших улицах, перпендикулярных движению колонны, чтобы в случае приказа быстро разрезать демонстрацию на куски.

— Милиция их хотела в центр не пустить, да куда там… Газики опрокинули и на Тверскую поперли.

Не было первого удара битой или велосипедной цепью, обмотанной с конца липкой изолентой, чтобы получалась ручка. Не было первого камня в толпу из подворотни, или из толпы — в витрину. Все само собой получилось.

Широкие, многолюдные потоки демонстрантов стекались от окраин к центру, срастаясь на перекрестках. А из переулков, с тротуаров недобро смотрели, потом кричали, а после — врезались в толпу с кулаками и ножами, и так же быстро отбегали — молодые парни, белобрысые, веснушчатые. Колонны их выталкивали, продолжая движение, уже неостановимое.

На Старой площади колонна, двигавшаяся с севера, все-таки остановилась. Дорогу преградили милиционеры с пластиковыми щитами, в шлемах и с дубинками. За ограждением стояло несколько бронированных машин с закрепленными наверху широкими шлангами. Спрятавшийся за плексигласовым щитком стрелок-водомет походил на карлика-колесничего.

Полковник милиции искаженным через мегафон каркающим голосом раз за разом просил демонстрантов разойтись.

Может, они бы и разошлись, но хищник всегда считает остановку жертвы признаком слабости. Когда тело колонны встало, из всех переулков ринулись на нее снежки и наци, но теперь им не давали уйти просто так, а догоняли и били. Откуда-то полетела бутылка с зажигательной смесью, где-то выстрелили.

Рассекать, рассекать дали команду, и теперь уже все силы вгрызлись в тело миллионоголовой змеи, но было поздно. Половина отрядов выступила раньше и была отбита, и толпа готова была к драке, поэтому мужчины стали обороняться, а женщины интуитивно побежали вперед. Туда стали отступать и мужчины, и движение массы пошло к центру, как изгиб по кнуту после взмаха.

Передние шеренги пошли вперед и уперлись в ограждение. Полковник добавил в голос нажима, менты заорали в лица демонстрантам, чтобы отступили, те просили сдвинуть ограждение, потому что сзади напирают, в итоге люди, разделенные хлипкими воротцами, орали друг на друга, не слушая.

— А потом весь город разворотили. Тут такое было… Сколько народу поубивали…

Повторилось везде — так же перегораживали, так же напирали, так же не удерживали, так же не рассекали. Так же опрокидывали заслоны, затаптывая и милицию, и друг друга; с тем же удивлением молодое, хлипкое пацанье в милицейской форме махало дубинками, загоняя митингующих обратно. Так же рано или поздно звучали выстрелы.

Началась бойня. Когда смяли первую линию ограждения, со второй стреляли уже не разбираясь. Резиновая пуля проломила голову годовалой девочки на руках у матери. Дура, взяла, думала, все спокойно будет, рядом шла с демонстрацией, на мужа смотрела. Вот откуда взялась злость, с какой отец девочки и его товарищи забивали насмерть девятнадцатилетнего пацана-ментенка, плакавшего, удиравшего от них на корточках, потерявшего и шлем, и дубинку.

Те из милиции, кого не успел расплющить каток злой людской массы, в панике разбегались, организуя оборону или прячась в зданиях, где им открывали. Никакие правила подавления уличных беспорядков не работали в такой толпе, а приводили лишь к ожесточению и сопротивления, и натиска.

Демонстрантам удалось победить благодаря невмешательству армии. В полдень, еще до начала всего, пока колонны ползли к центру, солдаты вдруг расселись по грузовикам и уехали, бросив милицию. Армия показывала силу ориентированному на ФСБ и МВД президенту — так оценили потом эту паузу сведущие в политике люди.

С часу дня и до пяти вечера в Москве не было власти. Улицы залил поток возбужденного победой народа.

Эти люди слишком долго отказывали себе в достоинстве, слишком долго давили в себе гордость. Их спины согнулись от вечных поклонов, на лицах пролегли глубокие морщины от услужливых улыбок, но сегодня правила были нарушены. Они были варварами, захватившими Рим, и легкость, с которой они опрокинули хозяина, опьяняла. И в этом радостном победном угаре забылись поставленные с утра цели. И победители, только что бившие ментов, снежков, скинхедов, стали бить белых. Москвичей. А те, привыкшие, что их защищает система, не умеющие драться, прятались или униженно просили вчерашних слуг отпустить их домой.

— Ну, потом, слава богу, армия вмешалась. За ночь, вродь, навели порядок.

— Сейчас в спальниках шуруют, — студент кивнул на экран, где шел прямой репортаж из охваченного беспорядками Бирюлева.

— Приезжий, ты куда? Драпать надо, из Москвы-то!

— У меня там жена!.. — крикнул Сергей, уже взявшись за тяжелую ручку входной двери. — Жена и сын!

Он вышел на улицу и застыл.

Это был не его город. Это была другая Москва.

На обочине стояли остовы нескольких обгоревших машин, а у тех, что уцелели, были выбиты стекла и спущены колеса. Во время беспорядков жгли, случайно или намеренно, большие рекламные щиты, и теперь они висели по улицам и заборам, как огромные выжженные окна. Было много мусора, особенно битого стекла, ледяными грудами лежавшего у непристойно открытых, разоренных магазинов.

Захватив вчера город, демонстранты не сумели распорядиться победой. Никто не знал, что с ней делать, да не за ней и шли. Лидеров, подбивших народ на демонстрацию, здесь не было. Их помощники, занимавшиеся организацией, предоставившие автобусы, плакаты, объяснившие маршрут — потерялись уже с началом стычек.

Женщины с детьми потянулись домой, но скоро вернулись, обеспокоенные. Успевшие перегруппироваться снежки вместе с наци, ментами и моровцами теперь, по новой тактике, не будут давать вернуться, попытаются задержать мятежников в центре.

Молодежь стала бить витрины. Старшие пытались их остановить, но без признанного авторитарного лидера сделать это оказалось невозможным. Стали напиваться, бить камнями окна нижних этажей. На Октябрьской вломились в «Спортмастер» за кроссовками, нашли прячущихся в подсобке продавцов. Парней забили тем, что попалось под руку — блинами от штанг, коньками, а девушек насиловали, долго, даже когда армия очистила улицы, но еще не пошла по подъездам.

Еще до того, как появилась армия, толпа стала рыхлой, аморфной. Яростное веселье победы уходило, у горла собирался комок от мысли, что будет дальше. Теперь выяснилась их неоднородность. Они были люди разных наций, разного положения, приехавший в Москву месяц назад таджик не мог найти общего языка с азербайджанцем, считавшим себя москвичом по праву рождения.

Люди стали расходиться. Менты пропускали тех, кто шел поодиночке или группами не больше трех. Даже если бы они их и задержали, сажать было бы некуда. Но во дворах, на подходах к дому, их ловили, избивали, а иногда казнили снежки или гопники.

Последняя часть противостояния получилась наименее драматичной. Генералитет добился компромисса с президентом, и войска стали теснить мятежников. Те не сопротивлялись, основной массой послушно следуя доносившимся через громкоговоритель командам офицеров.

Отдельные очаги сопротивления подавлялись быстро и жестко — по ходу колонны слышались то там, то здесь хлопки одиночных выстрелов, реже — короткие автоматные очереди.

Их собирали на Калужской, отделяли детей и женщин. Мужчин гнали дальше, по Ленинскому, в область. Все, кто мог держать оружие и охранять порядок, были здесь — милиция, армия, регуляторы из МОР.

Девать их было некуда. На всех инструктажах говорили о зачинщиках и лидерах, и взять хотели пять-шесть тысяч, а этих оказалось двести сорок. Офицеры сидели и совещались, и чесали затылки, пока генерал Якимов волевым решением не приказал отсечь голову колонны, лидеры все равно там, а остальные пусть расходятся.

В область повели семьдесят тысяч, и это все равно было много. Отпустили еще половину, через час — еще, и оставшихся семнадцать тысяч довели до Бронниц, а там в концлагере сказали — вы охуели? Мы на три тыщи рассчитаны. Где мы их будем хоронить?

* * *

Сашка Погодин чувствовал неладное с утра. Будто ушел из дома и утюг не выключил или воду не закрыл. Но он был у себя, в квартире, каждая деталь в которой подбиралась с целью произвести впечатление на девушек. Смотрите, какой я стильный, и квартира у меня сплошь минимализм, вишневый венге, Армани Каса и Япония. Каждая вещь соответствовала цвету пола, текстуре обоев, модной тенденции, но не Сашке. Это был дом напоказ. Он в нем не жил, он здесь баб трахал.

Дело в Родинке, думал он. Она закрылась. Пытался вызвать на разговор — уходила. Отношения, казавшиеся до этого светлыми, наполненными счастьем и обещанием счастья еще большего, подернулись мутью недомолвок. Он перестал ощущать их единство.

Оставался секс, которым Родинка стремилась заполнить встречи. Ведет себя со мной как с раковым больным, которому боятся сказать диагноз, думал Сашка, лежа с ней в минуты после и кожей ощущая неуют общего молчания.

Надвигалось что-то страшное и окончательное в их отношениях. Подспудное биение тайны, на которой строился их союз, становилось мощнее, громче были удары: в скором времени все должно было стать явью. Решиться, так или иначе.

Их любовь длилась слишком давно, чтобы они питали иллюзию насчет разрыва. Много раз пытались разойтись, но вскоре опять соединялись. Они были обречены на эту любовь, болезненную, запретную, горько счастливую.

Сашка не представлял себя без нее. Она одна была ему ровней. Его суженой, единственной на все времена.

Но он знал: стоит показать, как дорога тебе женщина, и ты станешь слабым в ее глазах. Женщины ценят сильных и топчут тех, над кем властны.

Они полюбили друг друга одиннадцать лет назад с первого взгляда, взахлест, до одури. Но он мучил ее, одновременно приближая и отталкивая, пока она не сказала: знаешь, дорогой, хватит, тебе — туда, мне — в эту сторону. И вышла замуж за другого.

Сашка налил водки и выпил. Скоро в теле появилась приятная теплая вязкость. Повторил.

Что-то непоправимое, плохое идет…

Если Родинка уйдет, понял Сашка, я не смогу жить. Кем я ни заполнял пустоту, все эти девушки, женщины, бабы, были для меня не-Родинкой, она перечеркнула все мои отношения, всю мою жизнь. Я дышу через нее. Я должен быть с ней, как диабетик с инсулином. Я люблю ее, и если она уйдет, я физически погибну. А она собиралась уйти, вот что Сашка чувствовал.

Он выпил еще рюмку. Ходил возбужденно по комнате, запустив руки в волосы. Становилось страшно при мысли о том, что он собирается сделать, но он знал, что не может теперь отступить. Он будто стоял, раскачиваясь, на краю скалы, и смотрел на воду, вниз, собираясь прыгнуть, зная, что опасно, но он все равно прыгнет, захвачен уже петлей соблазнительного зова бездны.

Остановившись у зеркала в прихожей, он нервно, вызывающе засмеялся отражению, потер щеку. Надо было побриться, подумал он, и потер щеку сильнее, почти царапая кожу ногтями. Я скажу все сегодня или сделаю что-то с собой. Не по телефону, нельзя по телефону. Он не звонил ей уже неделю, после ссоры, и теперь не хотел затенять своего главного мотива прошлыми обидами. Лицом к лицу, и ей, и ему, и будь что будет. Эта ясность, определенность того, что откроется и вспыхнет тлевшее годами — дали ему силы открыть дверь и выйти на улицу.

Москва чадила. Огня Сашка не видел, но повсюду был дым, мешавший дышать. Горели автомобильные покрышки. Между домами бегал группками озабоченный, деловито хмурый молодняк. Иногда слышался звук разбитых стекол, какие-то крики из дворов, но о массовых беспорядках и столкновениях Сашка узнал, сев за руль, из радио. Ди-джей хохмил, называя происходящее элитной чисткой, и спрашивал у слушателей, все ли поняли, что он имел в виду.

Половина станций молчала.

После освобождения Москвы войсками Якимова, беспорядки раздробились по районам. Били лавки и магазины черных. Их было не так много, и не было радости разорить цветочный фургон. Кто-то сказал, что «Перекрестки» и «Пятерочки» принадлежат азербайджанцам. А после, упившись, били уже все и всех.

Машин на МКАДе не было. От Капотни до поворота к дому Родинки он доехал за двенадцать минут. А там встал, притормозив так резко, что бросило вперед.

Бирюлево горело. Прямо перед ним перегораживала дорогу лента ежа против шин. Справа от его машины, задрав одну ногу на тротуар и выставив в небо арбуз живота, лежал мертвый пэпээсник с воткнутой в рот полосатой палкой регулировщика.

Горели машины на обочинах, магазины, автомастерская. Несколькими машинами перегородили проезд от центра к МКАДу, и подожгли их. Вдалеке, уже после поворота на Липецкую, Сашка увидел группку из пяти, кажется, человек. Они были в бейсболках и прикрывали нижнюю часть лица банданами и платками, повязав их на нос, под глаза, по-ковбойски.

Один разбил увесистым камнем ветровое стекло «Вольво», брошенного у обочины, и исчез внутри. Подал своим друзьям вещи из машины, открыл нажатием рычажка дверцу бензобака. Открутили заглушку, вставили в бензобак промасленную тряпку, зажгли и что есть силы побежали.

Тряпка догорела, но взрыва не было. Парни переглянулись, пожали плечами, засмеялись. Подождали еще и один собрался уже возвращаться к машине, когда рвануло.

Взрыв потряс Сашку красотой. Ему показалось, что машина выбросила свою суть, огненную душу в этом бешеном оранжевом столпе. Внутреннее сгорание стало внешним. Так и надо, думал зачарованный Сашка, чем ехать сто тысяч километров, везти пердящего в твои подушки менеджера среднего звена — лучше один раз красиво взорваться.

Сашка наблюдал за огнем как загипнотизированный, пока они не заметили его машину. Тот, что вскрывал «Вольво», показал на Сашку пальцем, и они, набирая ход, сначала быстро пошли, а затем побежали к нему.

Сашка, очнувшись, резко стал разворачиваться, не глядя назад, и машину тряхнуло, а он стал выворачивать руль, гоня от себя мысль так мягко на бордюр не наедешь это мент с палкой во рту, газанул, и вовремя — камень ударил в заднее стекло.

Господи, Родинка в центре этого ада, его Родинка.

Он бросил машину на кольцевой, на стоянке большегрузов. Бегом, через пустырь и гаражи, добрался до Липецкой. Перебегал от дома к дому, выглядывая из-за углов и подъездов, пропуская всех, пережидая, чтобы было безлюдно.

Ему везло. Люди сидели по домам. Стреляли из двух мест, от ментовки и со стороны «Перекрестка», где был выезд на ростовскую трассу и в центр. Он видел, как люди в квартирах, ловя паузы в стрельбе, заклеивают разбитые окна скотчем.

Родинка даже не поздоровалась. Открыла дверь и пошла назад, в комнату. Сашка почувствовал себя задетым.

— Можешь поздороваться, хотя… — начал, идя за ней, и осекся на пороге детской.

Никита лежал на кровати. Лицо его было белым, а под глазами темнели багрово-синие овалы. Голова была обмотана бинтом. Он спал или был без сознания.

— Господи, что с ним?..

— Вчера пошла в магазин. Не хотела его брать… — Глаша спрятала лицо в руки, не в силах говорить.

Сашка прошел в комнату и опустился перед кроваткой мальчика. Поднял руку, хотел его погладить, но остановился, испугавшись. На лбу сына, с левой стороны, трепетала жилка под белой кожей, уходя под бинт.

— Я не знала, что там творится. Я думала… — ей опять не хватило воздуха, — это все в телевизоре, а мы-то…

— Что случилось, Глаша?

— Мальчишки напали. Мы пошли к магазину, а там… Мы развернулись и пошли обратно, а надо было бежать, но я подумала, что если бежать, они, как собаки, почуют страх и побегут за тобой…

— Тихо, Родинка, тихо…

Он хотел обнять ее, она предостерегающе подняла ладонь — не надо, справлюсь сама.

— Уже подошли к дому, и тут из-за угла… Человек восемь-десять. Маленькие все, Саша, школьники, лет по тринадцать… Пьяные. Вырвали сумку, заставили сережки снять, кольцо. А потом… Старший, лет пятнадцати, — Глаша выпрямилась и посмотрела в сторону. Голос ее стал спокойнее, как если бы она рассказывала о ком-то другом, — сказал, что у меня красивые сиськи. Чтобы я показала.

— Ублюдки черножопые!.. — ярость вскипела в Сашке, он сжал кулаки, руки задрожали.

Глаша посмотрела на него удивленно.

— Саша, это наши мальчики были. Я их знаю половину. Они ходили ко мне на кружки. Ваня Полетаев на йогу, Кирилл Андрейченко на рисование, я его маму хорошо знаю. Я показала им грудь, Саша. Ничего страшного. Тогда он попросил меня догола раздеться, только не здесь, а за гаражами, рядом. Я его спросила, он понимает, о чем просит? Он дал мне пощечину. Ему пришлось на цыпочки подняться.

Она снова замолчала, опустошенная рассказом.

— Чай будешь, Саш?

Он кивнул автоматически, не понял, чего она хочет, занятый осознанием услышанного. Она пошла на кухню.

— Стой, какой чай, что дальше было?..

— Никита бросился на него. С кулачками. Кроха шестилетняя, защитник мамкин. — Она улыбнулась и тут же прикрыла нижнюю половину лица рукой, чтобы не зареветь. — Он ведь его почти побил, мой мальчишка… Тот даже руками стал закрываться, а Ника лупил его наотмашь, а я стояла, как дура… Потом они все на него набросились. Толпой били. Саша, объясни мне, это же наши дети, не инопланетяне какие-нибудь, они же с нами жили, день за днем, откуда в них это, как они могут малыша ногами…

— Успокойся, Глаша, успокойся!

Она замолчала. Не стала плакать. Слеза прокатилась по ее щеке, как собравшаяся из мелких одна крупная капля по стеклу, во время дождя.

— Меня как… перемкнуло. Помню как пятно, как не со мной. Накинулась на них и стала бить, скотов… Вот у меня видок был! Из подъезда Муртаза выбежал, консьерж, помог. Надо ему денег дать или вещи какие-нибудь… Кое-как Никиту домой на руках донесла. Думала, убили…

Теперь она всхлипнула и стала говорить дальше высоким голосом, растягивая слова и плача, не заканчивая предложение, а переходя на следующее и его тоже бросая на середине:

— Обтерла его, как могла, вроде дышит. Вырвало его. Стала звонить, но не едет никто, понимаешь? Слава богу, участковая, хорошая тетка попалась, по телефону меня… Сказала, на сотрясение похоже… Опять, в аптеку не пойдешь, что дома было…

— А где твой… — Саша с трудом удержался от мата, поймав его на самом краешке губ, — долбаный муженек? Где Сергей? Отсиживается по своим… деревням?!..

— Не ори, — спокойно попросила Глаша, посмотрев на него так, словно впервые увидела, — ребенка разбудишь. А Сережа там, где и ты был. Не здесь. У вас, мужиков, всегда свои дела, важнее.

Потом пили кофе, курили. С ним она много курила, и вообще, становилась другой, не такой, как с Сергеем.

Он посмотрел Никиту. Ниже шеи тело мальчика было в синяках и кровоподтеках. Лицо или прикрыл, или по нему меньше попали.

— Ангел мой, — тихо, в платок прошептала Глаша.

Холодильник был полупустым. Порывшись в шкафах, Сашка нашел пачку спагетти, банку томатного соуса, чеснок и затвердевший кусок сыра. Он сварил макароны, посыпал их тертым сыром, достал из морозильника початую бутылку водки. Это он научил Сергея так пить, и Крайнев всегда держал там водку на случай, если Сашка заглянет.

Глашу развезло после третьей рюмки. До этого еще опилась валокордином, так что легло на старые дрожжи. Саша уложил ее на диван в гостиной, сунул под голову подушку, укрыл пледом. Он хотел поговорить, но сейчас было не время. Помял ступни, ее всегда это расслабляло, и он знал, куда жать, чтобы ей нравилось.

Проснулся Никита. Сашка покормил его. Мальчик чувствовал себя лучше, его больше не тошнило, но голова кружилась при малейшем движении. Они поболтали.

— Мы здесь задержались, — сказал мальчик.

— Здесь — где?

— В городе. Давно пора было к папе ехать.

Сашку передернуло от ревности. Может, сказать? Нет, не время, не сейчас.

— А мама хочет? Уехать?

— Да. Все время говорит.

Поев, Никита заклевал носом и опять задремал. Саша ушел в гостиную, сел на пушистый серый ковер, покрывавший комнату от стены до стены, и стал смотреть на спящую Глашу.

Неужели обманула? Какая же загадка управляет душой этой женщины, что даже за одиннадцать лет изматывающей, исступленной любви он не смог разгадать ее?

Не стал долго разглядывать Глашу — это казалось чем-то не очень чистым, чем-то исподтишка, будто он каким-то образом использовал ее беззащитность.

Пошел на кухню и выпил еще водки, понимая, что любовь проявляется острее не в момент физической близости, не в сексе и сплетении пальцев, не в стихах и балладах. Высшую любовь познаешь, охраняя сон своей женщины и ребенка.

К вечеру проснулись. Глаша чувствовала себя разбитой, и Сашка с трудом уговорил ее выпить пятьдесят граммов. Никита выклянчил у матери мультик. Она сдалась, решила побаловать, хоть и понимала, что нельзя ему сейчас. Сашка принес в детскую плеер, подсоединил к маленькому телевизору, и они втроем посмотрели «Тачки» и всего «Винни-Пуха». Вот от этого я бежал все эти годы, думал Сашка. И неужели случайный пьяный трах и гудящая с похмелья голова лучше того, чтобы сидеть с семьей, обнимая жену и сына, и смотреть мультики? Какой же ты дурак, Саша.

Никита долго не мог уснуть, выспался днем. Пока Глаша его укладывала, Сашка смотрел новости. Говорили, что все хорошо, но нельзя выходить на улицу. В Европе слажали только итальянцы, у них все вышло из-под контроля. Немцы были молодцы. Французы называли задержанных интернированными. Их лагеря были похожи на дешевые гостиницы, в каких Сашка жил студентом, путешествуя по миру с двумя сотнями баксов.

Показали репортаж из Африки. В Судане воевали племена. Вожди были убеждены, что богов можно остановить жертвенной кровью, и пленников с врагами вырезали всех.

Если бы богов можно было так умилостивить, думал Сашка!

Водка кончилась. В баре он нашел ликер и пил его из бутылки, не разбавляя. А, может, правы суданцы? Может, бог — алкаш? Только бухает не что-нибудь, а кровь, проливаемую в его имя? Все его существование всегда сопровождалось кровью, единственной причиной которой был он и его учение. Шесть тысяч лет он держался, бухал по две стопочки в столетие, иногда срывался, уходя в загул, как с тридцать девятого по сорок пятый. После Хиросимы подвязал, не больше пары пива, а сейчас его прорвало. Выдернуты зашитые торпеды, снята психологическая блокада, нет рядом ворчащей жены — и он хлещет кровь тоннами, и не может остановиться, пока не отключится и не грохнется на пол в своих небесных сферах.

— Поехали ко мне. Оставим ему записку.

Она молчала.

— Мы же собирались это сделать. Когда он там освоится. Ты говорила, ваш разрыв — дело решенное, и так будет легче, если сначала вы месяц-другой поживете отдельно. Для этого ты и согласилась с ним ехать. Помнишь, мы обо всем этом говорили?

Она опять молчала, и Сашка стал понимать, она ждет, чтобы он сам подошел к очевидному и озвучил его.

— Старая песня? Ты меня обманывала, не его? Правда, ехать собралась? Родинка, мы проходили уже! Не раз, не два. Помнишь, как после свадьбы ко мне прибежала? Мы — семья, я, ты, Никита, он ширма. Как бы мы ни разбегались, нам все равно вместе быть!

— Саша, говори тише. Я Никиту еле уложила.

Он замолчал.

— Я буду с Сергеем, я решила.

— А я все скажу, я не могу больше. Думаешь, он простит?

— Буду просить. А выгонит — к тебе не пойду. Хватит. Это болезнь, никакая не любовь.

Она пошла в комнату, примирительно коснувшись его плеча.

Сашка не признавал в Сергее соперника, даже был благодарен ему. За Сергеем было удобно прятаться. Сергей был тем, что мешало Сашке жениться, вопрос «а как же Сережа» останавливал их с Глашей от того, чтобы пойти дальше.

Но теперь Сашка понял, что все эти годы в Глаше шла борьба, и она не любила его, обманывая Сергея, а выбирала из них двоих, и теперь выбрала. Сашку изнутри ударило так, что перехватило дыхание. Гнев, ревность и обида охватили его. Он ощущал себя обманутым и преданным. Она изменяла ему со своим мужем.

Спокойно. Все это уже было, и это чувство не ново. Случалось и раньше — и каждый раз Родинка возвращалась. Надо переждать. Он не будет делать первого шага — женщины любят сильных, а тех, над кем властны — топчут.

Он будет терпеливо ждать, пока она придет сама. Но когда она будет готова, ему нужно оказаться рядом. Он поедет следом, и будет с ней.

Спали долго, порознь, проснулись после полудня. Сашка решил выйти. Выглянул с балкона. С одиннадцатого этажа понять ситуацию сложно, но он видел, что хоть вокруг грязно и нагажено, люди стали ходить по-другому. Медленно, иногда останавливаясь, будто ищут что-то. Как с похмелья.

Глаша просила не ходить. Он объяснил, что нужно побыть одному.

Вниз спустился пешком, из страха застрять в лифте. Сейчас не помогут.

Улица выглядела так, словно ночью по ней прошелся кортеж из мусорных машин, не собиравших мусор, а разбрасывавших.

Ближайшая аптека была на втором этаже «Перекрестка». Магазин грабили. Не хулиганы, а жители ближних домов. Они выбегали, прижимая к груди ящики с печеньем и коробки с чайниками. Бежали домой или к машинам. Работали семьями. Торопливо забросив краденое, бежали за новой порцией. Они напомнили Саше людей, заказавших в ресторане салат-бар и пожирающих его сколько смогут, по максимуму отработать уплоченные.

Старушка в берете плавно и величественно обходила суетящихся соседей, неся двадцать коробок клюквы в шоколаде. Уложила их одна на другую, и верхняя упиралась в подбородок. Встретившись взглядом с Сашкой, счастливо улыбнулась.

Сашка поднялся на второй этаж. Аптечный ларек за стеклянной стенкой был закрыт. Сашка спустился вниз, взял в магазине ведерко с замороженными шашлыками, самое тяжелое, что нашлось, поднялся и швырнул ведерко в стенку. Стекло осыпалось с приятным звоном, как сосулька с крыши.

Долго рылся в ящиках, постигая классификацию. Из списка Глаши нашел не все, но прошло много времени, и надо было идти к беспокоившейся жене.

Сашка усмехнулся. Впервые назвал ее женой, пусть про себя. Раньше боялся, а один вечер изменил его. Забота — вот что это, думал он. Другая сторона любви. Хорошо бы Сергей не вернулся.

Он спустился вниз и набрал продуктов: пучок вянущего салата, помидоры, сыр, масло, хлебцы. Остановившись у холодильника, взял креветок. Проходя мимо пустой кассы, задержался, порылся в кармане и положил на столик кассира две купюры. Женщина, тянувшая в каждой руке по пакету, а за спиной — набитый рюкзак, посмотрела на него как на идиота.

— Чтобы от вас, уродов, отличаться, — бросил Сашка.

Уже спускался по ступеням, когда на стоянку магазина влетел ментовский «Рейндж», и из него выбежали несколько милиционеров в голубых рубашках с короткими рукавами и дубинками. Мародеры бросились врассыпную. Уходили, кто догадался бросить краденое. Остальных били по ногам, почкам, ставили на колени, скованными руками за голову, и бежали дальше. Улица перед магазином покрылась коленопреклоненными людьми, как шахматная доска — фигурами посередине партии. Кто-то побежал, в кого-то выстрелили.

— На колени, руки за голову! — Сашка не понял, что обращаются к нему. Обернулся и увидел крепкого, бритого мента без фуражки, и, к счастью Сашки, без дубинки.

— Я здесь живу.

— На колени, бля, встал!.. — мент выхватил пистолет и нацелил в Сашку.

Сашка опустился сначала на колени. Пакеты с покупками держал на весу, чтобы не ставить на землю. Позой напоминал теперь футболиста, забившего гол, проехавшегося на коленях по траве с победно вздетыми руками.

Может и убить.

— Товарищ капитан!.. — донесся из-за спины знакомый, не сразу узнанный голос. — Товарищ капитан, я его знаю, он живет здесь, он не мародер.

— Одно другому. Ты кто?

— Я тоже здесь живу, Сергей Крайнев, вот права, посмотрите адрес…

Сергей дал капитану права, и пока тот смотрел, подмигнул Сашке.

— Как зовут?

— Меня? Александр… Погодин, Александр Олегович…

— С нами поедешь, Олегович. Не хер продукты красть.

— У меня лекарства. В семье вчера пострадали.

Мент посмотрел по-другому.

— Покажи, — попросил.

Саша показал лекарства.

— Ладно, иди! — А когда они уже пошли к дому, крикнул вслед: — Мужики! Теперь вместе держитесь.

Они вошли в подъезд и встали, ожидая лифта.

— Что случилось? Зачем лекарства?

— Где ты был?

— Саш, ты можешь ска…

— Где ты был, бля, Сережа?! Никиту с Глашей чуть не убили!..

МАРШ БОГА ЧЕРЕЗ МИР

— Пишем? Головко, работаем?.. Двадцатое июня, допрос под запись, ведет старший следователь военной прокуратуры Кирилл Цабадзе. Представьтесь, пожалуйста.

— Капитан Сагдеев, войска специального назначения, подразделение «Стражник».

— Когда и при каких обстоятельствах вы в первый раз увидели генерала Якимова?

— Ну… я вообще его видел всего однажды, так что, строго говоря, этот раз и первый, и единственный…

— Мне повторить вопрос?

— Через три дня после покушения и Ночи Народного Единства. Простите, Национального…

— Будьте конкретнее. (Пауза.) Назовите дату.

— Девятого июня.

— Расскажите об этом дне подробнее.

— Мы двое суток не спали, сначала покушение, потом демонстрации, беспорядки… Обычно нас не выводят на улицы, другие задачи, но в этот раз вы видели, что творилось. Я был старшим наряда. Около шести вечера меня вызвали в штаб и велели передать руководство моему заместителю, старшему лейтенанту Бокию. Меня провели к руководителю штаба, полковнику Яременко.

— Вы разговаривали с глазу на глаз?

— Нет.

— Кто, кроме вас, был в кабинете?

— Генерал Якимов. Он не представился, просто сидел за соседним столом…

— Откуда вы узнали, что это Якимов?

— Вы серьезно?

— Капитан Сагдеев…

— Я видел его по телевизору. Читал его книги. Голосовал за него на выборах. Достаточно?

— Продолжайте.

— Полковник Яременко сообщил мне о гибели моей семьи. После этого…

— Что случилось с вашей семьей?.. Капитан?..

Пауза.

— Мою жену и сына убили во время беспорядков.

— Подробнее. Кто убил, за что?

Снова пауза.

— Капитан, мне из вас щипцами вытягивать?

— Они выезжали из Москвы. Моя жена Наиля и сын Андрей. Ему три года. Было три. Я сам им велел, пока эта заваруха… У нас дача в Подмосковье.

— У вас есть личный автомобиль?

— Да. В смысле был, его…

— Продолжайте.

— На выезде их остановили. Это был совместный патруль милиции и отряда снежков.

— Капитан Сагдеев…

— Союза Национального Единства. Моя жена хотела договориться с ними. У нее были с собой деньги, драгоценности, и она… Простите.

— Дайте ему воды.

Долгая пауза.

— Спасибо. Она… Наиля была… ярко выраженной… азиаткой. Черножопой.

— Следите за словами.

— Они ее так назвали! Они приказали ей съехать с главной дороги и стать в рукаве дублера, это на Ленинском…

— В деле есть.

— Забрали ключи. Закрыли в машине и сожгли заживо.

— Дайте еще воды.

— Не надо, я в порядке. Я хотел ехать туда, но Яременко спросил — зачем, а я не мог ответить, ну… не мог же я туда не ехать? Дальше плохо помню… крышу сорвало. Меня скрутили, что-то вкололи… Очнулся в машине Якимова, он сам вел. Сказал, самое смешное, моих убили наши, то есть, кто за порядок, за власть. Так и сказал: самое смешное. Я ответил, что их убили скоты, мрази, которым нет на земле места, которым дышать нельзя, и я все равно их уничтожу, при чем тут наши не наши. Ему понравилось, как я сказал.

— Он сам сказал?

— Нет. Я понял. Такие вещи понимаешь. Потом он дал мне коммуникатор…

— Свой?

— Не знаю. Чей-то. Там были документы, много, и видеозаписи допросов «зачинщиков беспорядков».

— Что это были за документы, кратко?

— В них был изложен сценарий этнических чисток в России. Эти демонстрации не были стихийными. Правительство само их спровоцировало, чтобы разделить общество… Чтобы бедные меж собой дрались, пока богатые драпают…

— Меня не интересуют ваши обобщения. Кем были подписаны эти документы?

— …там в следующей волне евреи были! Потом иностранцы!.. Вообще — все, кроме классово близких!

— Хватит!.. Отвечать только на вопрос! Кем были подписаны документы?

— Разными людьми.

— Был среди этих людей президент Кондаков?

— Нет. Якимов сказал, что президент слишком умен…

— Спасибо. После того как вы изучили документы…

— Послушайте! У нас в отряде — только половина русских. В доме, где я живу — не больше. Мы люди, мы граждане этой страны…

— Капитан…

— …а нас стравливают друг с другом, чтобы решить мутные задачи политические…

— Успокойтесь!

— … Хера вы мне тут «успокойтесь»! Мальчишка, во взводе у меня, Руслан, дагестанец, на вызове брата своего арестовывал! Брата!.. Это не этнический конфликт!.. Это гражданская война, понимаете вы, хватит уже успокаивать! У тебя самого морда не рязанская, понимаешь, что и твоих могут в машине…

Звуки ударов, мат, падающая мебель. Допрашивающий выравнивает тяжелое дыхание:

— Я попросил бы воздерживаться от анализа политического момента в стране. Придерживайтесь фактов, пожалуйста. Чем закончился разговор с Якимовым?

— Мы долго говорили. О политике в основном. Генерал убедил меня, что за беспорядки, за гибель людей ответственен один человек. Он спросил, готов ли я его остановить. Я согласился. Вечером я получил видеозапись.

— Что на ней было?

— Он сжег их живьем. Всех, кто был тогда в наряде. Я всю ночь слушал, как они орут. По кругу.

— Сагдеев, факты.

— А что факты… Скучно. Он поменял охрану после покушения. Поручил ее генералу Якимову. Смешно, да? Половина были мордовороты из наци, для имиджа, ничего не умели. И мы, офицеры. Дело техники. Я раз пять мог его снять. Но я хотел…

— Унизить его?

— Показать его место. В тот день в Казани началось, потом Урал, потом Питер затопило, а в обед передали, что в Англии грохнули премьера… Ощущение было — конец! У него расстройство сразу, раз пять бегал. И вот с ним я, и бык один, из снежков. Я его по затылку вырубил, выбил дверь в сортире, и… президента вашего. Фотки видел?

* * *

За ягодой шли утром, в туман. Молодая, ярко-зеленая трава подросла уже высоко, и Игнат сам надел резиновые сапоги и Ольгу заставил.

Они под любым предлогом покидали лагерь, атмосфера в котором после отъезда Сергея стала душной.

Поселите человека в раю, он вам ад устроит, думал Игнат, входя в лес. Трава под широким шагом свистела от обильной росы.

Началось в день отъезда Крайнева. Остающиеся четверо пришли проводить. Сергей собирался нервно, садился за руль, но, вспомнив, возвращался в дом то за правами, то за ключами от квартиры. Он мог и не говорить последней фразы. С другой стороны — должен был сказать.

Сергей завел мотор, после напоминающего писка машины пристегнулся и каждому коротко кивнул, заменяя этим более личным жестом формальное «держитесь тут».

— Постараюсь быстрее, — сказал, — Игнат, за старшего.

Вытащил из бардачка связку ключей — от ворот, складов, бросил Игнату, тронулся.

— Стоп, стоп!.. — Миша рванул за машиной, подволакивая ногу, выбросил вперед трость и успел стукнуть ею по крылу.

Машина встала, Сергей высунул голову в открытое окно.

— Кто он такой? — спросил Миша, сунув тростью в Игната и не поворачиваясь к нему, а глядя возмущенно на Сергея.

— Не понял вопроса.

— Что тут не понять?! — повысил голос Винер. — Я спрашиваю: кто он такой?

— Миша, у тебя проблема?

— Да!.. — Он обвел всех затравленным взглядом. — Вообще-то, это моя земля! Не хотелось бы напоминать, но это я вас сюда пригласил! И почему я, в своем доме, должен подчиняться?

— Он мужик, — ответил Сергей, — это в двух словах. Ты не руководитель.

— Я собственник!

— Миша, — начал закипать Сергей, — ты же толком с узбеками поговорить не можешь, ты бестолковый, в хорошем смысле…

— Та ладно, Сергей, не надо. Все нормально. — Игнат протянул Винеру связку с ключами. — Пусть Миша старшим, ничего страшного.

Теперь он кивнул Сергею, успокоить. Миша заметил. Машина Сергея отъехала, и он зло уставился на Игната:

— Только не надо одолжений делать! «Пусть Миша»…

Заковылял к лагерю, Карлович, после небольшой задержки, за ним, неловко улыбнувшись Оле и Игнату.

Руководил Миша плохо. Считал: раз наделен властью, надо ее постоянно осуществлять. Как нарочно, после двух месяцев работ по восстановлению и в огородах, наступило затишье. Пополов с утра, Игнат уходил рыбачить, прихватывая Ольгу или Карловича. Предлагал Мише — тот отказался, не отрываясь от бумаг с планами строений. Изучал их озабоченно, в очках и покусывая ноготь, словно решая задачу, недоступную другим.

Потом стал выдумывать работу. Любую попытку переубедить расценивал как покушение на лидерство, кричал, дулся, ожидая извинений, потом прощал всех и хлопал в ладоши, призывая вернуться к работе, показывая, насколько он выше мелочей.

Колонисты чистили корпуса; составляли опись медицинского оборудования в терапии, рубили деревья, чтобы открыть вид на реку, подчиняясь некомпетентным и глупым указаниям Винера. Проще было сделать ненужное, чем идти на конфликт.

Сам Винер не касался инструмента. Он полюбил ходить повсюду с бумагами, раскладными схемами и смотрел в них каждые пять минут, озабоченно качая головой.

Однажды, проснувшись раньше всех, Игнат решил порыбачить. Собрал удочки, соорудил завтрак, оставил Ольге записку. Через два часа к реке приковылял красный от волнения Винер и устроил истерику — он должен знать, где его люди, и каждый обязан спрашивать разрешения, прежде чем уйти по своим делам, когда остальные, вообще-то, работают!

Теперь приходилось отпрашиваться. Миша не мог просто кивнуть — уточнял, куда идут, когда вернутся, так ли необходимо, нельзя ли в другой раз. Мелкие проволочки выпячивали его благородство, когда он разрешал отлучиться.

Карлович стал тенью Винера. Он таскался за Мишей следом, а когда Миша был занят (он всегда был занят), ходил к Оле и Игнату с указаниями. Казалось, его радует такой поворот событий.

Миша велел построить навес и поставить под ним два стола. Это был его командный пункт, здесь он сидел часами, весь в схемах, с кофе. Каждое утро в девять трое поселенцев выстраивались перед ним, и он раздавал задания на день.

Как назло, все не ехал Сергей. Мобильная связь работала временами, а стационарную в лагере так и не подключили. Дважды он звонил, раз прислал записку по электронке. Он мог задержаться до середины июля.

Игнат приходил к мысли набить Мише морду, так тот доставал. Повода долго ждать не пришлось.

На утреннем разводе Миша сказал, что не видит смысла зря расходовать время и продукты. Пусть Ольга готовит на всех четверых, и вообще возьмет на себя кухню. Ольга сказала:

— Пошел ты, Миша! Может, мне еще носки твои стирать? — повернулась, ушла домой. Моросил летний дождь, густой и мелкий.

— Игнат, с женой поговори, — бросил Винер, глядя ей в спину, а Игнат подумал, что сейчас убьет хромоногого говнюка.

Карлович, прочитав намерение Игната по глазам, подскочил к Мише и горячо зашептал тому что-то на ухо. Потом схватил Игната под руку и потащил из-под навеса.

— Миша — владелец земли, ничего не поделаешь, — зашептал Карлович, когда отошли от Миши на достаточное расстояние. — Если мы хотим жить в лагере, надо прислушиваться к нему. Думаешь, мне это нравится?

— Думаю, да, — ответил Игнат. — При Сергее под дурачка косил, а сейчас типа премьер-министр.

— Игнат, ты не понимаешь, — не обиделся Карлович, — это способ сохранить мир. Хочешь конфликта? — его голос стал серьезнее. — Ты набьешь Мише морду в его доме, а у него ключи от оружейной. Намек понял? Он не сахар, но сейчас мы будем под него играть.

Игнат не мог не признать правоту Карловича.

— Я его одерну, — продолжал Карлович. — Он отстанет от Оли. Но мы так же будем каждое утро приходить, получать задания и отпрашиваться, когда захочется выйти, потому что это — недорогая цена за мир. Ты понял?

Игнат пошел догонять жену.

Они перестали дружить. По вечерам Винер и Карлович сидели перед телевизором, а Ольга и Игнат — на веранде своего дома — пили чай, слушали радио.

Когда пошла земляника, вздохнули с облегчением. Это давало повод покидать лагерь на весь день — занимались зимними заготовками.

Звонили Ольгины родители. Они перебирались на дачу, пересидеть, и переменили мнение насчет их союза. В каждом разговоре прощались — с такими событиями и связью неясно было, когда удастся поговорить в следующий раз.

До обеда набрали по половине ведерка. Земляника росла на открытых полянах и поросших травой прибрежных залысинах, поэтому, не заходя глубоко в лес, они двигались вдоль реки. Сели перекусить, и это был лучший момент дня. Ольга достала из рюкзака завернутые в фольгу бутерброды с сыром, разлила по чашкам кофе с молоком из термоса, стала чистить яйца.

Игнат любовался ею, дивясь, откуда в столичной штучке появилось чувство земли, дома, очага. Ольга загорела, кончики волос посветлели от солнца, а руки загрубели. Она пыталась ухаживать за ними, но маникюр держался до первой прополки. Сейчас бежевый лак на ногтях облупился, доходя неровными краями лишь до середины.

Ольга резала огурец, а Игнат взял ее руку, прервав ее хозяйственное устремление. Она посмотрела на мужа с удивлением.

— Что?

Он поднес ее пальцы к губам и поцеловал. Ольга хотела забрать руку, стесняясь грубости кожи, мозолей, мелкой грязи. Потом усмехнулась и погладила Игната по щеке. Он не был неженкой, и она дразнила его Железным Дровосеком, так он был нескладен, такими крупными были его черты. Тем ценнее была ласка.

Возвращались засветло. Болели руки, спины. Днем переобулись в кроссовки, а переброшенные через плечо сапоги отзывались на каждый шаг слабым резиновым шлепком.

Игнат предложил срезать через лес. Там было прохладнее и тише, и каждый звук слышался отчетливей. Хохот, донесшийся до них через полчаса, прозвучал как над самым ухом, и Игнат, дернув Олю за локоть, повалился на землю, встретившись с ее взволнованным взглядом — приложил палец к губам.

Смех повторился. Эхо было неглубоким, вдогонку к звуку, значит, смеялись недалеко.

— Пойду посмотрю, — прошептал Игнат. — Ты здесь оставайся, приду потом.

— Я с тобой, — возразила Ольга, а Игнат не стал спорить.

Он пошел в направлении, откуда донесся смех.

Вышли к ручью. Стали слышны другие звуки — обыденной работы, несуетной и устоявшейся. Впереди, между деревьями, Игнат заметил свет открытого пространства, а в нем — чуждый лесу тусклый блеск. Теперь пошли от дерева к дереву, заранее выглядывая место, куда ступить. Деревья здесь стали реже, перемежаясь пнями.

Наконец Игнат замер за стволом, и, не поворачиваясь, остановил Ольгу поднятой ладонью.

Перед ними была вырубка, большая, километр в поперечнике. Блеск, который им виделся, давало солнце, отражаясь от стен одной из восьми теплиц.

Это были длинные строения со стенами, кое-где стеклянными, кое-где затянутыми полиэтиленовым листом. За стенками виднелась зелень. Теплицы отстояли друг от друга на десять метров. Пространство между ними было засажено зеленым кустарником.

С одного края к вырубке вела колея, продавленная гусеницами трактора. У первой теплицы стоял «Исудзу» на больших колесах, и кузов из-за них казался непропорционально малым. У машины курили, переговариваясь, трое. Больше всех суетился молодой, с закрывающей глаз иссиня-черной, вороньей челкой. Игнат не знал, что это Паша Головин.

Паша говорил быстро, взахлеб, смеялся, тряся плечами и прикрывая рот ладонью, но спутники не поддерживали его смех, отвечая вялыми улыбками. Один, пожилой и жилистый, матерый, с лицом в глубоких морщинах, казалось, не слушал Пашу, обшаривая цепким взглядом окрестности. Паша, чтобы обратить на себя внимание, стал трогать его за локоть, но старик поставил его на место злым и спокойным взглядом. Это был Мизгирь.

К компании подошел и почтительно замер, не приближаясь, человек в выцветшей до песочной желтизны рабочей куртке. Паша недружелюбно посмотрел на него. Тот снял бейсболку и заговорил, раболепно склоняя голову. Игнат узнал Ильхана. Паша недовольно кивнул, Ильхан махнул рукой кому-то за спиной — и женщины, их Игнат тоже знал, помогали с огородами, понесли к машине Паши объемные, но, судя по женской походке, легкие пластиковые мешки. В «Исудзу», насчитал Игнат, вошло больше двадцати.

* * *

Есть дни, насыщенные событиями так плотно, что — хоть водой разбавляй, чтобы на неделю хватило. Сегодня был как раз такой.

Не успел Миша проснуться, как по телевизору сказали, что Израиля больше нет. Новость шла третьей, после указа нового президента о расширении функций МОР и репортажа об отделении мятежного Урала. Миша чистил зубы. Услышав новость, замер с мятной пеной во рту и вокруг губ, потом сплюнул бело-зеленым в траву.

— Сочувствую, — сказал Карлович.

— Не пори ерунды, — сказал Миша, хоть в горле собрался комок. — Это не моя страна. Я ничего не чувствую. У тебя наверняка в предках татары, ты ж не плакал, когда в Казани резня была.

Диктор сообщила, что, по мнению ученых, локальные ядерные конфликты на территориях Индии, Пакистана, Израиля и Ирана не окажут заметного влияния на экосистему планеты. Нет оснований связывать ядерные удары с затоплением прибрежных районов Северной Европы и аномальной жарой в Испании и Португалии, жертвами которой стали несколько десятков тысяч человек.

— В голове не укладывается, что Иерусалима нет, — Карлович выглядел потерянным. Плечи опустились, он стал старше лет на пять. — До этого была хоть какая-то надежда.

Он ушел варить кофе. Мише сейчас непременно нужно было заняться простой физической работой, чтобы вытеснить трудом тяжелые мысли, но, как назло, он не мог ничего придумать.

Позже сидели на веранде. Карлович заварил кофейник, принес со склада объемистую упаковку датского печенья, что подразумевало долгий разговор.

После съемок с вертолета воронки взорвавшегося в Египте реактора атомной электростанции дали репортажи из Берлина, Парижа, Вены, Лондона. Бегущая строка сообщила, что активисты движения за добровольное уничтожение Европы запустили вирус «Jimmy Dean» в системы водоснабжения восьми европейских столиц. Прежде, чем застрелиться, их лидер снял интервью на видео. Читал с листка и после каждой фразы смотрел в монитор с затаенным весельем стенд-ап комика.

— Европейские народы повинны в самых страшных грехах за всю историю человечества. Они пошли по пагубному пути сами и увлекли за собой весь порабощенный ими мир, и истинной свободы можно достичь лишь стерев европеоида с лица земли…

Карлович выключил телевизор.

— Такие уроды есть всегда, но только в страшное время их слушают. Издыхаем, Миша. Глобальный человек состарился и умирает. Симптомы были: войны, этнические конфликты, кризисы. Организм сигналил, а мы не лечились. Надо было зарабатывать, изобретать, осваивать… Вот и сгорели на работе. Раньше удавалось как-то сдерживать, а сейчас… Люди терпеть разучились. Все, не раздумывая, пойдут, класс на класс, страна на страну, раса на расу, сосед на соседа. Человек будет себя кромсать, пока заразу не вырежет. Главное, чтобы до смерти не зарезал.

Миша смотрел на Карловича с брезгливым снисхождением.

— Карлович, когда ж ты поймешь, не все вокруг человека вертится? Мы не больны. Мы — болезнь.

Дал собеседнику время осознать его мысль.

— Нас уничтожают. Не знаю — Природа, Творец, Мироздание, неважно. Планету поразил вирус цивилизации. И Земля с ним борется.

— Почему сейчас, не раньше?

— А мы как вши. Они на теле день живут, и наши сто лет — ночь для планеты. Успели нагадить. Выжрать недра, растопить ледники, вырубить лес, продырявить озоновый слой, взорвать тысячи бомб на ее коже, под каждый куст ядерных отходов набросать. Мы всего сто пятьдесят лет Землю уничтожаем. А для нее это была ночь, она проснулась и поняла, что больна. Нос заложен, по горлу наждаком проехали, башка раскалывается. Представь, что Земля — жива. У нее иммунитет и инстинкт самосохранения. Как она поведет себя с нами, в ответ на то, что мы сделали с ней? Что будет противодействием на наши действия? Просто убьет вирус, изживет нас — она уже начала. Она сводит людей с ума и насылает бедствия. Поиграла магнитным полем — миллион стариков в морге. Тряхнула корой — под лавой двадцать деревень в Латинской Америке. Послала волну — нет миллиона тайцев, повернулась боком к солнышку — пропал урожай в Африке, сбрасываем со счетов еще три миллиона жизней. А наш этот радикализм в политике, войны — реакция на действия планеты падкого на злобу человеческого мозга. Сейчас Земля чешется. Ищет верный способ разделаться с нами. Будет еще страшнее. Земля уничтожит цивилизацию.

— Обречены?

— Конец цивилизации не конец человека. Нет тварей, живучей нас и тараканов. Затаимся по углам, располземся по дырам, разбежимся по лесам. Погибнут старики. Молодые и безжалостные выживут. Никакого милосердия и сочувствия. Каждый сам за себя, все против всех. Ад. Умрут старые порядки, старая мораль и старые законы. Победит тот, кто переступит человека и станет зверем. Спасет мир зло, а не красота, потому что не красивые выживут, а злые. И хлеб будет не у тех, кто вырастит, а у тех, кто наворовал муки.

— Или у тех, кто будет стоять с пистолетом у затылка хлебороба.

Реальность выдернула их из мира страшилок автомобильным сигналом — оба дернулись от неожиданности.

У ворот стояла старенькая «Шевроле-Нива», низко севшая из-за прикрепленных сверху обмотанных веревкой узлов и сумок. У открытой двери машины стоял пожилой мужчина в клетчатой рубахе навыпуск, спортивных брюках, висевших на коленях мешком, и выгоревшей бейсболке. Заметив Мишу и Карловича, мужчина снял кепку, вжал голову в плечи, поклонившись, и отер тыльной стороной ладони пот со лба.

— Здравствуйте. «Заря»? — Миша не ответил, сразу насторожившись к старику, а Карлович кивнул. — Карабышев, Валентин Егорович, а это жена моя, Люба…

Женщина в машине не спала. Она откинула голову назад и приоткрыла рот. Ее грудная клетка тяжело вздымалась и опадала, лицо блестело от пота, и, хотя глаза были открыты, она вряд ли понимала, что происходит.

— Мы из Москвы. Нам адрес дети дали… Они на Алтае, там сейчас с китайцами заваруха…

— Я не разрешу вам остаться.

Старик замер. Посмотрел на жену, на Мишу, на Карловича, и, найдя ровесника, остался на нем, потерянно улыбаясь:

— Вы писали, принимаете людей.

— Мы не возьмем вас. Простите.

Старик никак не мог принять окончательности отказа. Он начинал выпрашивать, и его слабость ожесточала Мишу.

— Пожалуйста… Жене плохо. У ней сердце больное.

— В Яшине есть врач. Сорок километров отсюда.

— У нас бензина мало. Ей отдохнуть бы. Мы можем хоть пару часов…

— Я не пущу вас, потому что тогда вы останетесь.

— Да вы люди или нет?

Старик посмотрел на Карловича. Тот отвел глаза. Старик нахмурился, но без злобы, а озабоченный новой задачей — куда теперь ехать, что делать, сел в машину и вымолвил, спокойно и буднично:

— Будьте вы прокляты!

Миша, сложив руки на груди, смотрел вслед машине.

— Может и правда, человечество не заслуживает жизни, — сказал Карлович.

— Иди, помоги ему, добренький! Возьмем стариков, придется кормить и лечить их! Обделяя тех, кто полезен лагерю! Куда идешь, туда или в лагерь?

Он выставил палец вслед уехавшей машине. Карлович, опустив глаза, пошел к воротам.

— Очень легко быть абстрактно добрым! — крикнул ему вслед Миша. — Прошло это время!

К вечеру вернулись Игнат с Ольгой, озабоченные новой проблемой.

— Они там траву растят, — рассказывал Игнат. — Сорта — под крышей, а грядки дичкой засадили. Всерьез размахнулись.

Раздался гром, вечернюю темноту прорезали яркие белые молнии, и крупные тяжелые капли застучали по крыше веранды, как миллион маленьких барабанщиков.

— Вот они почему нервничали, — подытожил Миша. Проблема примирила их с Игнатом. — Мы им кость поперек горла.

— Что делать будем?

— А что мы можем делать?! — Миша занервничал. — Сидеть и ждать, что еще?

Он встал, подошел к краю веранды и стал смотреть на ручейки из сливавшихся с крыши по водостоку капель. Хотел просто подумать, но слова сами сорвались с языка.

— Когда уже Сергей вернется…

А утром к ним снова был гость. У ворот остановился массивный «Мицубиси-Щилд». От ливня дорогу размыло, и большие колеса «Щилда» покрылись густой коричневой грязью.

Со стороны пассажира в мокрое земляное месиво спрыгнул румяный толстячок в пиджаке и заправленных в розовые резиновые сапоги брюках. Когда подошел ближе, стало ясно, что краснота на лице имеет причиной не румянец, а давление.

Толстячок представился Дмитрием Ивановичем Глушенковым, из яшинской администрации. Когда он спросил старшего, Миша ответил не без колебаний. Глушенков попросил посмотреть документы на «Зарю» и внимательно их изучил, шевеля губами, поднимая гербовую бумагу к солнцу, удостовериться в водяных знаках.

— Копии нет? Не против, юриста своего пришлю?..

Глушенков попросил чаю. Пил, потея, протирая шею мятым платком, но застегнутый на все три пуговицы пиджак не расстегнул и галстук не ослабил. Солнце блестело, отражаясь в его розовых сапогах.

— У жены взял. Мои с дыркой. — Он посмотрел на Мишу с сочувствием. — Жалко вас. Честно слово, жалко. Такой путь, в Москве все бросили… Есть куда вернуться?

— А почему мы должны возвращаться?

— Я поговорю, чтобы вам еще недельку дали. Все ж люди, все понимают, собраться надо, тудым-сюдым…

— Мы никуда не поедем. И я так и не понял, кто вы в администрации и какое отношение имеете к нам?

Глушенков сочувственно поцокал языком, щурясь в неопределенную даль.

— Я к вам по-людски, а вы ругаться… Слышали, что в стране происходит? В этом бардаке человека хлопнуть — три секунды. Понимаете, Миша, закон уже не работает. — Тут он щелкнул пальцами и посмотрел на Винера с фальшивой радостью. — …Придумал! Здесь, в двадцати километрах, наш же район, чудесная деревенька есть, Хлебородово. Заброшенная правда, но вам же не привыкать. По божеской цене уступлю.

Миша молчал. Глушенков махнул рукой.

— Так берите! Разбогатеете — вернете. Я вас понимаю, по-человечески. У самого дети. Эти с вами разговаривать не будут, — произнес он доверительным шепотом, наклонившись к Мише.

— Мы не уедем.

— Как знаете, — сказал Глушенков серьезнее и протянул Мише пухлую ладонь. — Как мужчина понимаю. Но как человек… сгнобят же.

Игнат проводил его до ворот. Иногда Глушенков хватал его за локоть, и на цыпочках, как женщина, перешагивал лужи.

Вечером в лагере отключили свет.

Утром Миша решил ехать в Кашин. За руль «Фалькона» сел Игнат. Они не отъехали от «Зари» и километра, как дорогу им перегородил ствол упавшей лиственницы. Дерево было не таким старым, чтобы его не поднять, но и не таким молодым, чтобы через него переехать.

— Надо сдвинуть, — сказал Игнат, заглушил двигатель и вышел из машины.

Не успел он пройти и трех шагов, как Миша крикнул вслед:

— Нет! Игнат, в машину, бегом!..

— Зачем?

— В машину!

Игнат стоял справа от машины, а стреляли слева, и это его спасло. Пуля срикошетила о капот «Фалькона» и прошла в нескольких сантиметрах от локтя Игната, а он еще секунды две стоял, не понимая, что происходит.

— Игнат, в машину, что ты стоишь! — заорал Миша и сам повернул ключ в замке зажигания. И вместе с машиной проснулся Игнат — бросился на сиденье, сразу утопил педаль в пол и рванул задним ходом от перегородившей дорогу лиственницы. Вслед еще раз выстрелили. Пуля прошла мимо.

Влетели в лагерь бледные, нервные, закрыли ворота на цепь. Игнат бегом рванул в оружейную. Под нее переделали кабинет в административном корпусе. Через минуту вернулся с двумя ружьями, «Сайгой» и пистолетом.

Торопливо перенесли вещи в один из незаселенных домов. В коттедже Миши и Карловича зажгли и поставили на подоконник свечки — чтобы, если придут ночью, сначала — туда.

Спали по очереди, сменами. Когда пришла пора Винеру и Карловичу, Игнат отправил Олю спать, а сам отвел Винера в сторону.

— Спасибо. Ты мне сегодня жизнь спас.

— Нет. Хотели бы убить, обоих бы грохнули. Пока просто пугают, надеются, что уберемся. Но если и дальше в стране так пойдет… просто почикают.

— Надо уезжать.

— Мне некуда.

— Нам тоже.

С этого дня трения между ними прекратились. Угроза сплотила их, в ее свете предыдущие разногласия стали казаться мелочами. Они по-прежнему сталкивались краями непростых характеров, но теперь от этих столкновений не было искр.

* * *

Антон сидел на кровати и пил коньяк, пока Зыков рылся в комоде, выставив в сторону Кошелева объемный, бабий зад с просвечивающей сквозь тонкую ткань брюк линией трусов. Потел Зыков как свинья. Белая рубашка на его спине, груди и вокруг подмышек пошла пятнами, и, проходя мимо Антона, Зыков всякий раз обдавал его облаком тяжелого тошнотворного запаха, вдвойне противного от угадываемого в шлейфе «Armani Code».

— А ты помочь мне не хочешь? — раздраженно спросил Зыков.

— Я уже везде смотрел, — в сотый раз ответил Антон.

Шерстили квартиру Имомали на Профсоюзной. Искали давно понравившиеся Зыкову четки с вкрапленными бриллиантами, древние, приносившие, по словам Имомали, удачу. Зыков в последние недели, подставив Имомали и зная, что тот обречен, только и мог думать что об этих четках.

— Самому ему не сильно они помогли… Так он их, с другой стороны, и не брал в последнее время. И вот, видишь чем закончилось. Их точно стырить не могли?

Точно. Квартиру взломал Антон, тело выносили тоже при нем, а потом он сразу ее опечатал.

— Думаешь, вот, Петр Вадимыч, дурак старый, повелся на эти четки… Это не из-за камешков. Скоро камни на хлеб менять будем, камней будет — хоть дачу строй… А в четках этих сила, она важнее…

По комнате гулял ветер — уходя два дня назад, Антон открыл все форточки, чтобы ушел трупный запах, и теперь о смерти Имомали напоминало только высохшее багрово-коричневое пятно на белом ковре в гостиной. Посреди пятна можно было разглядеть два белых квадратика от ножек кресла, в котором нашли мертвого хозяина, свесившего вниз располосованные руки.

Зыков бросал на пол глаженые квадратные пласты постельного белья. Нашел пакет с купюрами по пятьсот евро, заржал:

— Как ни поднялся, а в душе так и остался торгаш с рынка. Натуру не обманешь! Гляди, бабки держал под простынями!

Кряхтя, Зыков поднялся с колен. Взяв одну простыню, утер пот с лица. Взгляд его остановился на семейной фотографии, совсем свежей. Он поднес ее к глазам и стал изучать, впитывая каждую деталь.

— Когда ж ты успела так подрасти, Светочка?.. Вот кому бы я вдул, Антошка, вот кого я бы позюзюкал многократно… Она ж свеженькая вся, крепенькая, кожица гладкая… Вот бы жопку покусать, а?

Он сглотнул слюну и почесал себя внизу брюк.

Слава богу, думал Антон, девчонка с матерью в Лондоне. Рассказала ему об этом Маша Кирова, с которой он сдружился. Постели в их дружбе не было, сцепились характерами и одинаковой оценкой происходящего. Держались друг за друга, как утопающий за обломок корабля, интуитивно, без надежды уцелеть в шторм.

Зыков ударил рамкой об угол комода, жалобно звякнуло треснувшее стекло. Он вытащил фотографию и сунул ее во внутренний карман висевшего на стуле пиджака.

В этой спальне искать больше было негде. Зыков пошел во вторую, но по пути завернул в детскую, откуда вскоре донеслось его тяжелое пыхтение.

Мерзость какая, равнодушно подумал Антон и приложился к бутылке. Хороший коньяк пил Имомали.

По улице прошел отряд снежков, слышно было, как они рычали гимн — «мае ате-е-ечество!!». Тьфу, срамота какая.

Антону было скучно. Бугрима перевели на север, добивать вьетнамцев, Ксюшка пряталась с самой ночи Единения, и он спивался, сам пугаясь скорости процесса, но обуздать себя не мог, как не смог бы остановить надвигающийся паровоз упертыми руками.

Шаги Зыкова показались ему мягкими, даже вкрадчивыми. Но это не может быть Зыков, вот же он, пыхтит в детской! Антон поставил бутылку на кровать, спокойным и медленным движением достал пистолет и поднялся с кровати, придержав матрац ладонью, чтобы не скрипнул.

Осторожно вышел в коридор. Квартира была большая, в десяток комнат, и звуки чужих шагов доносились из прихожей.

Выглянув туда, Антон увидел темноволосую девушку в джинсах, футболке, кедах и с рюкзаком за плечами. На рюкзаке были нашивки — одна с Юнион Джеком, вторая — с Биг Беном. Господи, да я же ее знаю. В мае, сто лет назад, в другой жизни, следил за ней, «вел» до «Коломенской». Девушка повернулась к нему и тихо охнула от неожиданности, прикрыв рот ладошкой. Антон поднял пистолет вверх и раскрыл ладонь второй руки — спокойно, ничего не сделаю.

— Вы… вы кто? Вы что здесь делаете? — спросила Света.

— Уходи, — прошептал Антон.

Но за его спиной уже запыхтело чудовище, обдало его запахом пота и «Армани».

— Светочка, здравствуй! Не узнала? Петр Вадимович, дядя Петя! Папа не рассказывал про меня? Я тебя вот такой помню…

* * *

За первый месяц после убийства генерала Якимова власть менялась дважды.

Вскоре президент, или тот, кто называл себя главным в стране, контролировал только Москву и область. Не было никакой возможности, а главное — нужды пытаться склеить распавшуюся страну.

Хотя страна не распалась, как она может распасться? Распалась власть, ее институты и учреждения.

В каждом городе находились сильные люди, сраставшиеся с администрацией и милицией. Ощетинившись от остального мира стволами, они пытались навести относительный порядок хотя бы на своем островке жизни. К ним шли силовики — Москва казалась далекой, верхи были заняты бесконечным самосверганием, и казалось правильным защищать свою шкуру и живот вместо абстрактных общих интересов.

Армия разбежалась, распалась на маленькие и большие части, как дрейфующая по весенней реке льдина. Одни бежали домой, другие сколачивали банды и жили силой своего оружия, грабя города или подряжаясь служить местным божкам.

Гражданская война не начиналась в этот раз с какого-то одного события — она покрыла собой, как одеялом, весь мир. Накопленное десятилетиями оружие оказалось кстати. Но интересы имели тенденцию к дроблению — и не отряды образовывали армии, а, наоборот, армии распадались на отряды, те — на группки, начинавшие тут же ожесточенно воевать между собой. Этим и объяснялся парадокс, что орудие массового поражения толком не использовали — за все лето было еще всего три ядерных взрыва да массовое отравление химическим оружием в Турции.

Насилие стало главным способом общения. Споры между людьми, городами, объектами разрешались теперь выстрелом. Убийство стало обыденным, будничным способом решения проблемы — занимая город, село, деревню, страну противника — жителей вырезали, так как это проще всего избавляло от проблем нынешних и грядущих.

Больницы стали местом, куда приходили умирать старики.

Гигантская приливная волна обрушилась на восточное побережье Северной Америки. Нью-Йорка не стало. После инсценированной глобальной террористической атаки в Европе и уничтожения чужой элиты, в ответ пришла уже настоящая волна терроризма. Угнетенные меньшинства в России, Франции, Англии поднимали бунты, собирались в отряды, воевали.

Лето царило страшное, душное. Июль, отыгрываясь за холодный июнь, задирал столб термометра до сорока пяти в средней полосе. К небесному жару добавлялось тепло костров, где жгли трупы. Не успевали, и смерть множила себя, расползаясь заразой. Утилизация миллионов трупов оказалась главной проблемой, более опасной и более разрушительной, чем ядерная война.

Первыми человечество отбросило стариков, как космический корабль отгорающие ступени. Людей старше шестидесяти не осталось. Старики вымерли.

Молодые вырезали себя сами.

Коса смерти шла по полю жизни, срезая траву с мерной, безжалостной неумолимостью. Пожар, наводнение, резня, массовое самоубийство, отравление, война, взрыв, пела коса с каждым взмахом. На род человеческий наслали сотню кар, и кто уцелел в войне — падал жертвой вируса. Коса свистела, выкашивая массив человеческой травы и оставляя редкие, невидимые косарем оселки.

Человечество бежало в пещеры — во всех смыслах.

* * *

Указы шли один за другим. О национализации нефтяной промышленности, ограничении отпуска топлива и переводе его на талоны, всеобщей трудовой и воинской повинности, конфискации оружия.

— Как они собираются национализировать нефть, если Сибирь откололась? Остатки в резервуарах? Надо ехать, все, нельзя уже тянуть, — говорил Сергей.

Глаша возражала:

— Куда мы с ним поедем?

К Никите приходил врач. Осмотрев ребенка, прописал постельный еще на месяц.

Сергей договорился с Кошелевым, без Зыкова, и тот обещал выделить купе, но ехать нужно было немедленно, с каждым днем становилось труднее. На машине через две области было опасно. Поезда шли с охраной.

— Меня завтра хлопнут, свои или чужие, и накроется твой отъезд. Решай быстрее, — говорил Антон.

Застать Кошелева было трудно. Он вылавливал банды молдаван и хохлов, таджиков и волжан, ушедших в подмосковные леса и грабивших коттеджные поселки и небольшие городки. Люди разбегались из Москвы по дачам, за ними мигрировала преступность.

Антон рассказал Сергею, что в области творится гражданская война-лайт. Дачники сбиваются в комитеты, отряды самообороны, воюют с бандитами или нанимают одну группу грабителей против других. Ярость с обеих сторон дикая, ежедневно сотни трупов. Когда снежкам, армейским или моровцам доводится поймать бандитов, их не арестовывают. Армейские гусеницами давят, чтобы патроны сберечь для черного рынка, а снежки или моровцы кувалды возят и забивают насмерть.

Он разделял мнение Бугрима, называвшего такую политику «долбоебической».

— Их не трогать, — говорил Бугрим, — они местных данью обложат и успокоятся. А потом пахать к ним пойдут. А сейчас им бежать некуда, они вне закона и жрать хотят. Мы им выбора не оставляем. От жрачки двигаем и казним ужасно, у них выхода скоро не останется, кроме как объединиться и нас победить. Мы их сами в армию сгоняем. Будет хард.

Оказался провидцем. Банды гастарбайтеров в Подмосковье объединялись вокруг бывшего цветочного торговца Мамедова. Они уже не бежали, а принимали бой от ментов, и снежков, и армии, избегая только отмороженных моровцев. Начали уже нападать сами, занимая целые районы, и теперь ментам приходилось идти в партизаны.

Главными эмоциями были страх и ненависть. Они порождали насилие.

Сергей поймал волну студенческого движения сопротивления. Глаша запрещала слушать при Никите, чтобы не травмировать мальчика, и они с Сашкой сидели на кухне вдвоем и курили, закрыв дверь.

Мальчишка-студент рассказывал, как его и друзей взяли прямо на улице, избили и сунули в товарняк, где было столько людей, что приходилось стоять. Долго куда-то везли, потом гнали ночью через маленький городок на окраину, загнали всех на футбольное поле, огороженное сетчатым забором, и там они сидели несколько дней.

Подходили к забору, просили у проходящих людей воды.

— Вы еще не сдохли, зверьки черножопые? — орали из пьяных компаний. — Пить тебе? На, блядь, пей!

И швыряли в забор бутылками.

Тетки из соседних домов, когда темнело, несли воду и еду, какая была. Хватало только детям и тем, кто стоял у сетки. Солдаты в ограждении отводили глаза, чтобы не заметить.

Антон дал Сергею временный билет ополченца СНЕ, но срок его истек, и нельзя было выйти на улицу из страха попасть в лапы патрулю. Одна за другой приходили повестки из милиции и военкомата, но Сергей не хотел убивать врагов по газу или нефти.

Засобирался и Сашка Погодин. В мае он высмеял идею Сергея, но в новых обстоятельствах его присоединение выглядело само собой разумеющимся. Сашка потрахивал какую-то тетку из мэрии, и она выправила ему удостоверение сотрудника аппарата. С ним Сашка мог, в отличие от Сергея, спокойно передвигаться по Москве.

Сергей и Глаша ссорились из-за пустяков. Глаша хотела взять, по мнению Сергея, много, и ненужное. Одно купе, говорил он, это значит — никакой мебели, никаких стульев маминых. В «Заре» все есть.

Чтобы вспыхнуть ссоре, достаточно было мелочи, и Сергей не сразу понял, что они злятся друг на друга оттого, что рухнул мир, а они не знают, как с этим справиться.

Он стал слушать Глашу, не переча ни в чем. Она, почувствовав это, расслабилась и разлилась в нем, в его спокойствии и понимании.

Дважды заходил участковый, искал Сергея.

— Он уехал, — говорила Глаша.

— Вы же знаете, он закон нарушает, — укорял не веривший участковый, добрый и старый мужик. — Граждане от шестнадцати до шестидесяти обязаны зарегистрироваться, для трудовой и воинской повинности. Если он отсиживается, кто это говно, простите за выражение, разгребать будет? Вы понимаете, какое сейчас время? По области дезертиров и уклонистов отстреливают, хотите, чтобы вашего мужа к стенке поставили?

— В следующий раз квартиру обыщет, — подытоживал Сергей, когда дверь за ним закрывалась.

Наконец готовы были ехать. С вечера Сашка договорился с «Газелью». Это обошлось в почти все драгоценности Глаши и погодинскую коллекцию запонок. Прощались с золотом без сожаления. Не будем же мы его жрать, сказал Сашка.

Золото было судорожной валютой, имевшей ценность только для тех, кто верил, что все обойдется. Пока таких было большинство.

Погодин и Глаша вынесли Никиту на носилках. Сергей вышел последним, когда все было погружено, а машина заведена. Они боялись, что его увидит и задержит один из патрулей, рыскавших по Москве в поисках уклонистов.

Подъезжая к мосту на Автозаводской, встретили колонну танков.

У вокзалов стояло оцепление, людей не пускали.

— Это хорошо, — успокоил Сашка заволновавшуюся было Глашу. — Не пускают тех, кто без билетов. Значит, внутри легче.

Оказалось не так. С утра началась стачка грузчиков на Казанском. Они перегородили поездам движение, и люди, отчаявшиеся в Москве и желавшие уехать уже куда угодно, лишь бы отсюда, стали штурмовать Ленинградский и Ярославский, а к нему как раз и шли Крайневы и Погодин.

Обвешались вещами, став от этого ниже ростом, подняли носилки с Никитой и пошли. Их запустили, стоило Сергею предъявить подписанный Антоном посадочный талон. Этот документ оказывался здесь, на вокзале, главным и достаточным, чтобы у него не просили удостоверение или паспорт со штампом — подразумевалось, что в СНЕ, когда выдавали документ, все уже проверили.

В самом вокзале было многолюдно, но не так, как на подступах. Ободренные отсутствием давки, путники пошли к поездам. Глаша шла впереди, разбивая толпу, и прося посторониться.

Она вышла из вокзала и охнула. Саша, шедший с носилками впереди, чуть не ударил ее в спину.

Площадь перрона была вся заполнена людьми. Сквозь тройное оцепление из ментов и снежков люди пытались прорваться к поездам. Но не получалось даже у тех, кто был с билетами. Толпа, видевшая за ограждением пустые поезда, сама отменяла билеты, как бог сейчас отменил жизнь. Тот, у кого билет, уедет, а остальным, что, помирать? И они нарочно задерживали тех, кто с билетами, лаяли на них, били локтями, прорываясь сами к узкому, в сорок сантиметров проходцу между ограждениями. Вместо билетов совали в руку майору серьги, броши, кольца, доллары, евро, пачки рублей. Людей здесь было не меньше тысячи, а сзади напирали еще. Чтобы выйти к поездам, нужно было пройти спрессованную тридцатиметровую людскую массу, нервную и озлобленную.

— Что делать-то?.. — протянул Сашка.

— Ничего, Никит, придумаем… — стал успокаивать сына Сергей.

Он пошел к Глаше и стал что-то ей говорить. Она качала головой, не соглашаясь, а Сергей взял ее за плечи и еще раз повторил. Она поверила ему, кивнула и пошла с ним к Никите.

Она подошла к носилкам и опустилась на колено. Со всех сторон толкали люди, спешившие влиться в толпу, и Сашка с Сергеем стали по бокам от Глаши, чтобы защитить.

— Никита, берись за мамину шею, — она раскрыла объятия, малыш потянулся к ней, — держись крепко, и ни на что внимания не обращай.

— Вещи бросаем, — сказал Сергей, — лишь бы уехать.

Он наклонился и осторожно достал из кармана красной «сэмсонайтовской» сумки пистолет. В зеленой сумке был нож, он дал его Сашке.

— Главное — Никиту с Глашкой посадить. Полезут — режь.

— Я не смогу, — протянул севшим голосом Сашка.

Сергей отдал ему пистолет и взял нож сам. Талоны на посадку отдал Глаше.

— Держись, сынок, — сказала Глаша, положив руку на затылок мальчика, пригибая его голову к своему плечу.

Она шла вперед и просила людей расступиться — к ней оборачивались, ошеломленные просьбой, чтобы срезать колкостью, но увидев бледного, с черными кругами под глазами ребенка, интуитивно, несознательно сторонились. Очнувшись, пытались не пустить, но она уже успевала втиснуться плечом. Сергей и Сашка пробивались за ней, она была острием их клина.

Глаша не останавливаясь говорила: пропустите, у меня билеты, ребенок больной, пожалуйста, пропустите.

Скоро встали, но стоять было нельзя, это означало проигрыш. И она стала пихать тех, кто впереди, ногами, а Саша и Сергей лезли руками через ее плечо, оттаскивали людей за одежду.

Злоба толпы обернулась к ним. Саша и Сергей встали по бокам от Глаши, орали в ответ на крики толпы, самым резким Саша совал в живот пистолет, Сергей — нож, и вдруг порезал какую-то тетку, не нарочно, и она заорала; крик стал сигналом для толпы, толпа задергалась, забушевала, волны движения пошли по ней. Люди стали бить друг друга локтями, шипеть.

Глаша увидела впереди заграждение — оставалось метров пять. Встретившись с сочувственным, как ей показалось, взглядом молоденького мента, она вытащила талон и стала размахивать им, как вдруг кто-то больно ударил ее под ребра, она с криком согнулась, вцепившись в Никиту, чтобы не уронить, и у нее вырвали из рук бумажку.

Глаша пронзительно закричала, вцепилась в руку вора зубами, и тут ее еще раз ударили, в висок. Она выпустила сына из рук и упала на корточки, а воронка толпы затянула назад Сашку и Сергея.

Толпа сомкнулась над Глашей, ее обступили со всех сторон, стали давить, и ей пришлось собраться, чтобы не потерять сознание. Кто-то наступил Никите на руку, и он закричал. Она хотела защитить сына, но ее толкнули назад, наподдали под ребра, и строй чужих ног, как страшный лес, вырос между ней и сыном.

Глаша страшно заорала, и, расталкивая эти ноги, озверев в попытке добраться до своего ребенка, все-таки прорвалась к Никите, испуганному, озиравшемуся по сторонам, смятому людьми. Она схватила его и поднялась с ним, и заплакала, тогда заплакал и он. Глаша прижала его к себе и пошла в другую сторону, к выходу, успокаивая себя тем, что главное — не билеты.

Толпа не пускала ее, и тогда она, развернувшись, рванулась вдруг опять к проходу. И столько воли и силы было в ее рывке, что она пробилась сквозь это плотное людское море, и прошла через ограждение и майора к вагонам, и ни охранники, ни снежки не посмели ее остановить.

Она вдруг оказалась на свободном участке, рядом никого не было, редкие пассажиры разбредались по поездам, а толпа, частью которой она была всего миг назад, так же гудела, переливалась, роптала позади.

У Глаши не было талона, но это было меньшее зло. Она прошла сюда и была уверена, что теперь вывезет сына из этого чертового города, чего бы ей это ни стоило.

— Прорвемся, — прошептала она сыну древний девиз, невесть как всплывший на поверхность памяти. Так любил говорить ее отец.

— Прорвемся, — повторил Никита.

Она вспомнила о Сергее и Сашке. Что с ними?

— Будь с ней… Ты за нее отвечаешь, понял? Иди, у меня еще дела! — орал в это время один другому. Они подошли к самому ограждению, вцепились в него, и теперь ясно было, что пройдут. — Я позже приеду… Иди…

Он сжал плечо друга, потом пошел спиной назад, чтобы дать товарищу место для прохода. Тот прошел, и за ним пошел еще кто-то, и толпа стала теснить Сергея назад.

Глаша обернулась и увидела, как Сашка протискивается в проход, выдирая куртку.

Он пошел к ней, пытаясь на ходу отдышаться.

— А где Сергей? — спросила Глаша, но уже все поняла.

— Он позже приедет. У него еще дела.

Бросил тебя, как я и предупреждал.

— Какие дела? Какие дела, что ты говоришь?!

— Глаша, уже все! Пойдем в вагон!

Одни, одни, остались одни.

Она обуздала себя, понимая, что нервом ничего не изменить.

— У меня нет талона.

— Договоримся, — улыбнулся Сашка.

Я могу увезти их куда хочу. Мы будем вместе. Все устроилось как должно быть.

* * *

До ВДНХ доехал на метро. Оно продолжало работать, но поезда ходили редко, платить за проезд нужно было тут же. Хорошо хоть теряющими смысл деньгами. Он отдал контролеру на входе восемьсот рублей и сбежал вниз по зубчатым ступеням застывшего эскалатора.

Страшно было до чертиков. По улицам шастали патрули, и он невольно ускорял шаг, прятал глаза и жался к стенам, когда видел их. Чудом пронесло.

У стоянки пригородных автобусов было сложнее. За деньги везти не хотели, топливных талонов, золота или продуктов с собой у него не было. Сергей пожалел, что перестал бриться — покрывавшая щеки щетина придавала ему разбойничий вид.

— Куда вам? — спросила крашеная дама из окошка фиатовского микроавтобуса.

— В Подмосковье, Шолохово.

— Зачем?

— У меня там мать.

— Там — где?

Сергей не хотел отвечать, но женщина спрашивала явно со своей целью.

— Котовского, двадцать четыре.

— Хрущевки желтые? — Она заулыбалась.

— Да, — ответил Сергей.

— Стрелять умеешь?

Он ответил утвердительно. Она качнула головой, и Сергей не сразу понял, что тетка предлагает ему сесть.

Ехал сзади. В пути тетка объяснила: ехать страшно, повсюду бандиты рыщут. Бросают «ежа» на дорогу, пассажиров забивают, головы рубят лопатами, чтобы патроны не тратить.

— А мне, — говорила тетка, весело глядя на дорогу, — как раз сегодня край — в Москву. Случись что, какие из нас с Петровичем вояки, правда, Петрович?

Пожилой водитель, нервно вцепившийся узловатыми руками в руль, недовольно покачал головой. Его достала и тетка, его начальница, и необходимость рисковать жизнью ради ее дел.

— Значит, так, Сереж, что начнется, я тебе сразу вот такую штуку дам, — она полезла под сиденье, где у нее стояла сумка, и достала «Стечкина», — и в твоих интересах будет нас защищать, ферштейн? Я-то сама не умею, а Петрович лет десять как не стрелок.

Она прыснула, Петрович поморщился.

Выехали из Москвы. Все вокруг выглядело вымершим. Заправки вдоль дороги не работали. Стекла магазинчиков были разбиты. Изредка на обочинах попадались остовы сгоревших машин, легковых и большегрузов.

Один раз Сергей увидел сложенные в ряд трупы. Они лежали на автобусной остановке, ногами к дороге, расставив ступни, босые у всех, галочкой. Рядом стоял армейский грузовик. Мальчик в висящей мешком военной форме хотел полить трупы из канистры — офицер дал ему подзатыльник и канистру забрал.

Зазевавшись, водитель чуть не въехал в зад автобусу, перегородившему две из трех полос. Шины «Фиата» заскрипели, их качнуло, но Петрович выровнял машину, объехав.

— Смотри, куда едешь, Ваня! — беззлобно укорила тетка, а он опять ничего не ответил.

Сергея при торможении бросило вперед, и он увидел папку, которую тетка сжимала под мышкой. Из этой папки торчали серые края талонных листов. Их невозможно было спутать ни с чем.

Вот почему не дала оружие сразу, подумал Сергей. Соблазн был бы велик: по нынешним временам тетка везла состояние. В каждом листе было, быстренько, восемь на шесть, сорок восемь талонов по пять литров, это сколько же, двести сорок, а таких листов у нее было минимум шесть. Полторы тонны бензина! Немногие бы устояли.

Она не умеет стрелять. Рука Сергея нащупала в кармане нож. Сзади — ей в шею, подумал он, затем — Петровичу к кадыку, тормози, сука, к обочине.

Выбросить обоих, забрать оружие, заехать к матери, вынести на руках, рвануть по Ярославке, объехать Сергиев, и Кармазин, оттуда, по пустой дороге — час до «Зари». С талонами он вернется героем. Можно выменять на продукты и оружие, окрыситься стволами на мир и выжить.

Кто они тебе? Людишки, каких ты не замечал, когда все было хорошо. Они бы тебя, не задумываясь. Полторы тонны, Сережа. Спасешь семью и лагерь.

Когда они высадили его у дома матери, тетка позвала пальчиком и сунула в руку два талона.

Дверь подъезда была сорвана с петель. Сергей удивился силе, примененной к бессмысленному действию. Прошел внутрь. На ступенях валялся мусор, не тот, что образуется повседневным человеческим бытом, а остающийся, когда переезжают в спешке. Пуговицы, носки, батарейки, разбитые стенные часы, разлетевшиеся по полу желтые исписанные листы из тетради в линейку, потерявшие смысл осколки чьих-то воспоминаний.

Двери двух из четырех квартир на первом этаже были сломаны. За третьей раздался шум, будто кто-то смотрел на Сергея в глазок, а потом отбежал. Сергей пошел вверх быстрее, ноги и руки похолодели, а в животе противно просело. Он уже знал: что-то случилось, но гнал от себя эту мысль, словно, не думай он ее, это изменило бы произошедшее.

Дверь в квартиру матери была взломана, но притворена. Сергей открыл, и в нос ему шибанул запах мочи и кала.

Квартиру ограбили. Взломали дверь, стали искать, чем поживиться, но здесь не было ничего — тогда разорили. Занавески были сожжены и болтались тонкими черными бровями над удивленными глазами окон. На полу валялись осколки посуды, одежда, книги. Размотанные рулоны туалетной бумаги простерли белые извилистые языки по коридору.

— Мама! — заорал Сергей и рванулся в комнату; стукнулся коленом о стол, споткнулся, бросился к кровати на корточках, закричал, вцепившись в волосы:

— Мама!..

Глаза Татьяны Ивановны были закрыты. Она лежала, выставив в потолок заострившийся меловой нос. Щеки запали в пустоту открытого рта, скулы очерчены были резче, и лицо ее казалось большего размера, надетым на маленький череп и обвисшим на нем.

— Мама, господи, мамочка… — Сергей боялся коснуться ее руки, боялся почувствовать окончательный и безразличный холод.

Он встал на колени и стал бить кулаком тумбочку у ее кровати, раз за разом, чтобы разбить дерево, чтобы самому больно. Закричал, затряс рукой. Обессиленно отвалился назад, спиной о стену. Рука наливалась теплым, и ныла, по щекам текли слезы.

Он надеялся: мать умерла до того, как пришли воры, и не видела, как они роются в ее вещах, как рисуют на стенах свастику и ломают мебель. Надеялся, что они не издевались над ней. Не стряхивали на лицо пепел. Еще он надеялся, что она умерла, не сильно страдая. Надо убедить себя, думал он, что она умерла счастливой, через десять минут после укола, обмякая, улыбаясь, погружаясь в ватное облако дремы.

Мать шевельнулась.

Сергей резко отскочил от кровати, надавив на больную руку и ойкнув.

Мама повернула голову, и из ее горла вырвался короткий клекот, будто она пыталась откашляться от слизи.

— Мама… — прошептал Сергей и бросился к ней.

Он пощупал руки — они были еле теплыми, погладил по щеке, позвал, но она не пришла в сознание.

Надо что-то делать, господи, надо что-то делать. Сергей приподнял одеяло и поморщился от вони, заморгав. Памперс пропитался калом и мочой, простыня пожелтела. Сергей снял одеяло и пошел на кухню. Открыл кран, но воды не было. Колонка, вспомнил он, во дворе есть колонка, он уже ходил туда, когда в прошлом октябре перекрывали воду.

— Сейчас, мам, я сейчас… — забормотал он, хватая в ванной ведра.

У колонки была очередь. Люди напряглись при появлении Сергея, потом расслабились. Веснушчатая лопоухая девчонка сказала, что «Орбита» больше не торгует за деньги, а «Овощной» закрылся совсем, и что Кирилловым хорошо, Руслику талоны дают, а у них папа с Москвы не вернулся.

Сергей принес воду и стал, задерживая дыхание, протирать мать. Он вытащил из-под нее простыню, и она лежала на прорезиненной блекло-зеленой прокладке. Он бегал к колонке трижды, пока ее не вымыл и не навел порядок в квартире. Это было бессмысленно, он знал, и с тем большей яростью соскребал с мебели грязь и возил мокрой тряпкой по полу. Он не мог позволить маме лежать посреди разрухи, он искупал невнимание к ней этой чистотой. Уборка занимала его и отодвигала мысль — что дальше?

За рядом кухонных тумб, в пыли, нашел кубик бульона в желтой фольге и сварил. Кормил мать. Ложка стучала о зубы, бульон лился на подбородок, и потом — на грудь, но он видел, как она сглотнула несколько ложек.

— Я здесь, мама, все нормально, — повторял Сергей.

За окном стемнело. Сергей закончил уборку. Подошел к матери и услышал какой-то звук. Склонился. Мать сипела. В сипении Сергей узнал высокие, длинные стоны. Она мучалась.

Ей больно, господи, больно!

Бросился к аптечке — ни невроксана, ни реланиума. Пошел к соседке, но той не было или не открыла. Побежал к больнице, шатаясь от усталости.

— Вы понимаете, чего просите? — спросила седая медсестра, дыхнув на него спиртом. — Даже не думайте. Вообще…

Она махнула на него рукой. Они стояли в начале коридора, а за ними, на стульях, каталках, на полу, лежали и сидели старые люди.

— Этим-то вы помогаете!

Она обернулась назад, как будто не понимая, о ком речь.

— Им? А что делать? Их привозят по ночам и выбрасывают, как на свалку… — Она икнула. — Не на улице же оставлять. Им здесь умирать удобней. Не в смысле помощи, а морально. Мы им что можем… И никакие мы не герои… Пока лекарства покупают — продаем, а там свалим, на этих не посмотрим. У меня четверо брошенных детей в онкологии. Вот с ними я не знаю что делать!

Он сунул ей в руку два талона. Она вынесла девять ампул невроксана, по пять кубов.

Ночью он не спал. Сидел на полу, у кровати матери, разговаривал вслух и хотел думать, что она его слышит. Вспоминал детство. Отца. Тогдашнюю Москву.

Он был обязан ей жизнью и всеми проблемами в ней. Она не была плохим человеком, но не умела любить. Ей не привили любовь в детстве и своему сыну она передать ее тоже не могла. Нечего было передавать.

Как она живет, думал Сергей. О чем думает? Думает ли? Что она сейчас — человек, или функционирующая, не умеющая мыслить и понимать себя плоть? И главное, что она чувствует? Покой или муку? Что ее ждет? Как он повезет ее, ради чего? Что делать, когда кончится невроксан? Хватит ли сил терпеть эту боль, и у него, и у нее? Он не знал.

Ночи были теплыми, и он открыл окно. Спустился вниз, порылся в кухнях разграбленных квартир, и в одной нашел банку с остатками растворимого кофе, в другой — сахарницу с приставшим ко дну окаменевшим сахаром.

Вернувшись, сварил кофе.

Мама спала. Сергей, сидя на полу в темной комнате, смотрел на нее, и тщетно пытался найти общее для обоих теплое воспоминание. Его не было. Отца он толком не помнил, а после того как тот ушел, мама всегда была слишком занята добыванием денег, своей личной жизнью, еще чем-то, но у нее никогда не хватало времени на сына. Он не смел упрекнуть ее ни в чем, она подняла его в одиночку, но он понимал также, что она убегала в свои заботы и проблемы от него, как он убегал в работу от Глаши с Никитой, и эта эмоциональная отстраненность от самых близких досталась ему в наследство от нее. Она просто воспитала его так, а он сейчас передавал это сыну.

Я упрекаю ее, подумал Сергей. Упреками ничего не добиться. Она меня не любила — так ведь и я ее не любил. Даже в последние годы, занимаясь больницами, врачами, сиделками, я не отдавал ей долг и не из любви все делал — я ждал, что меня похвалят. Она не хотела узнать меня, так ведь и я не пытался узнать, кто она, о чем думает, чего желает, а чего боится. Всю жизнь мы были незнакомцами друг для друга.

Сейчас я должен полюбить ее, понял Сергей. Не как мать, и не за то, что мать, а как маленького, слабого и несчастного человека, который целиком зависит от меня и моих решений.

Всю ночь он думал о ней. Вспоминал по крохам все, что было ему известно о ней, ее детстве, ее родителях. Он увидел маленькую, бойкую на язык девчонку из уральской деревни. Семья была бедной, они недоедали, а в школу детям приходилось ходить за семнадцать километров, и летом было еще ничего, а зимы стояли морозные, и темнело рано, но она ходила каждый день, ведь это был единственный способ уехать в город и вырваться из семьи. В городе была общага техникума и копеечная стипендия, и снова голод, а потом любовь, молодая и яркая, и аборт, и бросил. Через несколько лет она вышла замуж, не по любви, а за того, кто предложил. Родила сына, чтобы привязать к себе мужа. Не получилось. Ушел. Жизнь толкала и шпыняла Татьяну, била ее, устраивала пятый угол из обстоятельств, мутузила, как школьные хулиганы на переменах — смешного толстяка. Мама всю жизнь искала покоя и надорвалась, так и не найдя. Какое право он имеет упрекать ее? Она не знала, что такое любовь, жизнь не показала ей любви, так что она могла дать сыну?

И даже сейчас, в конце пути, жизнь не дала ей покоя, только боль и немочь. Маленькая, несчастная женщина. Его мать.

В картонную коробку из-под обуви он собрал все лекарства, уцелевшие после грабежа. Среди пузырьков, таблеток и тюбиков с мазями, полупустых, закрученных с конца, он увидел градусник.

Ему было восемь лет. Мазута, шестиклассник и, по мнению Сергея и его друзей, самый страшный человек в школе, если не во вселенной, отобрал его «двацулик» на обед, и сказал, что теперь с него — по «двацулику» в день. Сережа со страхом ждал следующего дня, и когда настало утро, понял, что не сможет пойти в школу. Нельзя было жаловаться учителям — прослывешь стукачом, не было друзей старше и сильнее Мазуты, и все, что ему оставалось — отдавать деньги взамен на унижение и «подсрачник».

Он сказал матери, что заболел. Что трещит голова, температура, слабость и вообще. Мать прикоснулась губами ко лбу — это, наверное, был единственный их поцелуй в детстве, и сказала, что температуры нет, пусть померяет. Он сунул градусник под мышку, и со всей силы прижал руку к туловищу, думая, что так выцыганит хотя бы пару делений на столбике. Мама принесла чай с малиной. Прошла минута, прежде чем горячая жидкость в стакане и градусник соединились в мозгу Сережи.

Его охватило радостное и лихорадочное чувство найденного выхода. Он вытащил градусник из-под мышки и сунул его в стакан с чаем. Градусник треснул. В комнату зашла мама. Сережа сидел, сунув руку с градусником в чай, и покрывался пунцом. Мама вышла.

Он встал, снял пижаму и надел рубашку. Залез в штаны и услышал возвратную трещотку телефонного диска — мама куда-то звонила. Наверное, в милицию, подумал Сергей. Чтобы забрали, за то, что обманываю и градусники ломаю.

Он на цыпочках подкрался к двери. Мама звонила в школу, чтобы сказать, что Сережа заболел и его не будет пару дней. Потом зашла в комнату и с притворной строгостью велела Сергею раздеваться и в постель, и никакой школы, пусть не выдумывает. Второго градусника у них не было, и она посмотрела мальчику горло, найдя его красным. Она заставила Сергея выпить теплого молока с медом, потом подтащила к его кровати кресло и стала читать ему, чтобы он не напрягал зрение. Это был Стивенсон, «Остров сокровищ».

Он лежал дома три дня, а когда вернулся в школу, оказалось, что Мазута про него забыл, увлеченный новыми проектами.

Сергей не заметил, как уснул.

Утро постучалось в окно солнечным лучом. На своем пути он зацепился за деревья и оконную раму, и до Сергея добрался пятнами — одно упало на лицо, другое — на руку.

Сергей встал, заварил кофе, почистил зубы, выдавив пасту на палец. Он оставлял здесь свою одежду, когда ночевал, и сейчас нашел ее, нетронутую грабителями. Разделся догола в ванной и протер себя, смочив в ведре полотенце. Постоял, мокрый и свежий.

Вернувшись в комнату, опустился перед кроватью на колени и тронул мать. Она продолжала спать. Сергей потряс ее за плечо, и старуха открыла глаза, подернутые мутной пленкой. Они встретились взглядом, и Сергей подумал, что мама все понимает — и что сейчас произойдет, и зачем Сергей разбудил ее, даря шанс почувствовать это утро.

Мама выпростала руку из-под одеяла, и силы на этом кончились, рука бессильно упала. Мама пошевелила пальцами, попыталась что-то сказать, но с губ сорвался лишь тонкий, неприятный хрип. Она смотрела на Сергея, и в глазах ее читалось — помоги, сделай что-нибудь, чтобы я сказала. Сергей взял ее за руку. Она была покрыта частыми коричневыми пятнами, пальцы были скрючены и непрерывно дрожали.

Держать руку Сергею было мучительно, в ее слабости было доверие, а он боялся, что у него не хватит сил. Вдруг мама потянула его руку на себя, приложила к губам и сухо клюнула поцелуем, а потом обессиленно откинулась на подушку и отвернула лицо к стене. Задышала глубоко, нервно и быстро, и сжала руку Сергея, и не отпускала, вцепившись.

Зажав зубами кончик, Сергей разорвал упаковку шприца. Отломил горлышко ампулы, поставил на пол. Сунул в нее иглой, но не попал. Ампула опрокинулась, и лужица невроксана расползлась по полу.

Сергей открыл вторую ампулу. Опустил в нее шприц и набрал весь.

Аккуратно отложив шприц на тумбочку, Сергей повернул руку матери, и одной рукой, помогая себе зубами, перетянул жгутом выше локтя. Ему пришлось освободить свою вторую руку. Он стал бить по вене матери двумя сложенными вместе пальцами, указательным и средним, хотя синяя гряда вены и так хорошо виднелась, вздымая белую, сухую кожу.

Нашел вену, поддел иглой кожу, надавил большим пальцем на поршень шприца и ввел невроксан, все пять кубиков.

Прошла минута. Мама несколько раз прерывисто вздохнула и стала медленно водить головой, открывая и закрывая рот, как сломавшаяся заводная игрушка. Потом коротко, подобно плачущему ребенку в перерывах между всхлипами, втянула воздух, и застыла.

Вечером Сергей снова пошел в больницу и узнал, где хоронят стариков.

Он не мог оставаться в Шолохове и вышел в ночь. Планировал идти в день по сорок километров, и за пять дней добраться до «Зари».

Он шел по пригороду, а потом по тропинке между полем и дорогой, зная, что остался один.

THEY SAW THEIR ROME BURN

Стачка началась в отстойнике Казанского. Бунтовали грузлы. «Караван» регуляторов доехал до «Комсомольской» за семь минут. Москва опустела. Закон о прикреплении запрещал покидать город без специального разрешения, но народ бежал. Наживались на этом чиновники СНЕ, выдававшие разрешения, и полевые менты, контролировавшие трассы и вокзалы. Кошелев говорил ей, что обычный вокзальный мент поднимает в день сто граммов золота.

У вокзалов гудело. Толпы желавших выехать штурмовали поезда, а на площадях, у обугленных железных бочек стояли грузлы.

Платили им плохо, но быть близко к поездам значило быть близко к продуктам. Продовольственные карточки ввели, но ничем их не обеспечили. Полки еще работавших магазинов были пусты, еду доставали на черном рынке. Отвалились Краснодарский край и Урал с Поволжьем, и не было хлеба, а грузлы воровали домой сахар, консервы, муку.

Конкуренция была высока. Ожидая наряда, вчерашние учителя, менеджеры, консультанты и ночевали здесь, на площади, разводя костры в бочках. Местность у вокзала по ночам напоминала лагерь древней армии — огоньки, окруженные темными фигурами, гул разговоров, режущий ноздри запах мочи. Сюда съезжались проститутки. Окружали темную массу грузлов тонкой раскрашенной, пахнущей духами цепочкой, как ярким ремнем. Смеялись, перебрасывались пошлостями. Уходили во дворы или за ограду трамвайной линии, если совсем по-быстрому. Часто на работу добирались вместе — муж шел к грузлам, жена — к шлюхам.

Контролировал вокзалы всесильный СНЕ.

Сегодня паренек из Люберец надорвался на разгрузке мешков с крупой. Он выглядел старше своего возраста — плечистый, кровь с молоком. Его часто выбирали, и он хорошо работал, разделяя свойственное молодым заблуждение, что он вечен. Когда его стошнило кровью, смотрящий мог бы позвать станционного доктора, если б тот не сбежал неделей раньше, поняв, что всей его медицины — колоть снежкам морфий и героин и ставить капельницы от похмелья. Смотрящий мог бы отправить больного в город, но это замедлило бы разгрузку вагона, и ему бы досталось от смотрящего за вокзалом. Он мог хотя бы кликнуть врача из разномастной толпы грузчиков, запрудившей подходы к вокзалу. Но он велел оттащить мальчишку в сторону и укрыть мешковиной, пусть отлежится. К трем пополудни парнишка умер. Весть о его смерти разлетелась по привокзальной площади. По толпе грузчиков прошла рябь возмущения, как волна от брошенного в воду камня.

Люди, ревновавшие друг друга, старавшиеся оттолкнуть соседа локтем, когда раздавали работу; становившиеся приятелями, когда работы не было и приходилось ждать, грея ладони у огня из бочек; эти люди, объединенные общей обидой, когда смерть одного стала делом каждого, ринулись к путям, смяли жидкую охрану снежков и перекрыли подступы к поездам.

СНЕ вызвал регуляторов. Людей не хватало, и с Марией сегодня были всего девять человек, четверо — вчерашние менты, трусливые неповоротливые тюлени. Сейчас они стояли у стеклянной стены вокзала, глядя на бушующее перед ними возмущенное людское море. Грузлов было не меньше пятисот.

— Так и будем стоять? Выпускайте своих гавриков, живо!

Мария смерила любопытным взглядом невысокого шустрика лет сорока, заместителя смотрящего СНЕ. Он не был приспособлен к такой работе и сейчас нервничал. Скоро его сожрут, подумала Мария.

— Надо дать им успокоиться. И устать. Когда гнев не находит выхода на внешнего врага, он обращается на главарей. Толпа раскалывается. Случайные уходят. Их связывает ярость, а она не может длиться. И смотрите на небо, сейчас дождь пойдет. Пусть помокнут.

После дождя толпа уменьшилась вдвое.

Мария вышла. Бойцы за ней. Стачечники расступались. Их претензии были адресованы снежкам, и грузчики надеялись: регуляторы займутся тем, ради чего и созданы, устранят суть конфликта.

Перед выходом к поездам Мария забралась на высокий бетонный бордюр, державший электронное табло расписания. Головы стачечников оказались на уровне ее колен. Она поднесла ко рту портативный, размером с две скрепленных вместе сигаретных пачки, громкоговоритель.

— Меня зовут Мария Кирова, я антикризисный офицер. Готова выслушать ваши претензии.

Стачечники заговорили разом, и она помотала головой.

— Тихо… Тихо! Так ничего не добьемся. Нужна переговорная группа, человек пять-семь. Мы останемся здесь. Остальные подождут за пределами вокзала. Я обещаю, — ей пришлось повысить голос, чтобы перекрыть недовольный гул толпы, — пока не закончим переговоры, ни один состав не будет разгружен. Но пассажирские мы задерживать не будем. Люди ни при чем, правда? Прошу выходить организованно. Сначала — те, кто справа от меня.

Моровцы, образовав, насколько могли, коридор, помогали людям выйти. Грузчики перекрикивались, решая, кого оставить, и скоро Мария уже видела тех, кто был ей нужен. Зачинщиков.

— Делегаты, проходите сюда. Не больше семи.

Набралось шесть. Не подпитываясь энергией возбужденной толпы, они чувствовали себя неуверенно, но храбрились.

— Ну, давайте теперь спокойно поговорим, — сказала она.

Как же все похоже, думала Мария, глядя в искаженные обидой — и надеждой — лица. Все хотят одного и того же, но никто не получит ничего. На вас ездили и будут ездить, и, что обидно, не варяги или масоны, а те, кого вы выделяете из своей среды. И случись кому-то из вас завтра получить власть — он усядется на спины вчерашних товарищей и начнет хлестать их до крови, с оттягом, чтобы заслужить одобрение тех, кто его посадил, кого тоже везут несчастные рабочие скоты.

Мария, изобразив сочувствие, медленно кивала, а грузлы торопились, выплескивая все, раз нашелся человек, готовый слушать.

Был среди них парень лет тридцати в перевернутой козырьком назад бейсболке. Мария задерживала на нем взгляд чаще, чем на других. Он не был красив, но от него шел жар молодости и здоровья. Когда Мария попросила кого-то подытожить требования, слово взял он.

— Я тут недавно, но все эти движения Союза понял. Короче — Союз должен убрать из списков своих людей. Или пусть работают! Дальше, этот парень… — кто-то из делегатов подсказал ему имя, — Гриша, да… Он кормилец, у него мать осталась и сестра малая. Надо пенсию. И похороны за счет Союза. И чтобы хоронили нормально, а не в яму с известью, правильно, мужики?

Делегаты одобрительно гудели. Парня хлопали по плечам, жали руку, а он смотрел на Марию. В его взгляде смешались гнев, мольба, и, Мария могла поклясться, мужской интерес. Вдруг он подмигнул ей. Когда возбуждение улеглось, Мария ответила:

— По порядку. Гришу хоронят за счет Союза. Пенсии не будет, но его матери найдут работу с пайком. Замена равноценная, согласитесь. Что касается вас… Ничего не получите. Будете пахать и перестанете варежку разевать. Не нравится — уходите с вокзалов, желающих много.

Они осознали, что, выведя толпу за пределы вокзала, Мария разрезала тело бунта, оставив мозги без мускулов, а силу — без мозгов. Она продолжала:

— Сейчас бригадиры Союза набирают на площади новые бригады, под тем предлогом, что мы договорились. Возвращайтесь и скажите, что все в порядке.

Делегаты молчали. Они сдадутся, поняла Мария, глядя на парня в бейсболке, широко раскрывшего глаза. Он был похож на ребенка, которого обманули, подарив какашку в конфетной обертке. Он растерянно оглянулся на коллег, пожав плечами:

— Идем, мужики?

— Нет.

Мария с самого начала чувствовала опасность, исходившую от кряжистого мужичка лет пятидесяти. По ходу переговоров он молчал, уступив инициативу парню в бейсболке.

— Найдете сегодня грузчиков — завтра вокзал захватим. Повезете грузлов с других вокзалов — не пустим. Будем срывать работу, пока ваш сраный Союз нас слушать не начнет.

— Да! — подключился парень в бейсболке. — Ни хрена мы не пойдем! Мы, блин, умрем, с места не сдвинемся!

Мария достала пистолет и выстрелила в парня. Он дернулся, брызнув из головы кровью, и упал на спину, разбросав руки. Грузчики торопливо, по-бабьи, расступились от него, кто-то вскрикнул. Двое моровцев взяли парня за ноги и потащили к тележке носильщика. Труп оставлял за собой кровавый след, длинный и широкий. Кровь, смешиваясь с мокрой грязью на асфальте, становилась черной.

— Вернитесь к своим, скажите, что все нормально.

Уходя, грузчики не смотрели на тело. Кряжистый сделал шаг к тележке, к нелепо раскинувшему ноги парню в бейсболке.

— Эй, эй!.. — Мария подняла пистолет. — Отошел, быстро!

— Он вроде дышит.

— А тебе какое, на хер, дело? Доктор, что ли?

Кряжистый выпрямился и посмотрел на нее.

— Здесь нет доктора. На тысячу грузчиков — ни одного доктора.

— Пошел вон!

Тележку с трупом закатили в здание вокзала.

— Неплохо бы иметь доктора, — сказала Мария заму смотрящего, пока он расписывался в акте наряда. — Хотя бы для своих ребят. Передоз там, похмелье.

— Был тут один. Удрал.

— Найдите другого. Вставай, Стас, разыгрался…

Парень с тележки встал, потянулся, покрутил шеей и с улыбкой раскланялся. Моровцы не обратили внимания, а снежок дернулся. Стас пошел к нему, скосив глаза и выпятив вперед руки, как зомби.

— Есть у вас тут душ? — гаркнул на зама.

Вечером дали воду. Мария набрала ванну, бросив в нее сразу шесть ароматических шариков. Стас принес ей целый ящик. Шарики давали запах и примиряли с желтоватым цветом воды, которая теперь не бывала чистой.

Она легла в горячую, пряную воду. Пар осел на зеркалах и плитке. Выпила вина. Попыталась расслабиться.

Ей было плохо. Не сумев избавиться от детских идеалов, она ненавидела себя за то, что делала. И нарочно доводила себя до края, действовала жестче, чем требовалось, желая найти покой в еще большем, окончательном падении, но и это не работало. Становилось хуже. Ею руководили сволочи, дававшие ей сволочные задания, но она сволочью не была, и не могла стать, и это сводило ее с ума.

Приехал Стас. Она все еще сидела в ванне, доливая в нее горячей воды, а в бокал — вина. Слышала, как он открыл дверь, прошел в гостиную, полез в бар.

Она дала ему ключи от квартиры на пятый день знакомства. Не влюбилась. Устала.

Вышла из ванной, укутавшись в желтое махровое полотенце, и Стас сразу отставил бокал в сторону, обнял ее. От него пахло улицей и коньяком.

Он повел Марию в спальню, снял с нее полотенце, усадил на кровать, положил руки ей на колени, развел их в стороны, и какое-то время просто смотрел, но взгляд его был жаден, и Мария чувствовала его кожей, пошла мурашками. Он подтолкнул ее в грудь, чтобы легла на спину, и стал целовать — медленно, дразня, от колен вверх. Целуя, раздевался сам.

Она не была настроена на долгую прелюдию, по крайней мере в первый раз. Стас не успел снять трусы и носки, когда она потянула его за плечи, обняла и заправила в себя. Ее возбуждало, что он не успел принять душ и даже толком согреться — кожа его рук хранила уличную прохладу, от тела исходил легкий, едва ощутимый запах пота, а она была распарена и чиста.

Почувствовав, как Стас напрягся, Мария выскользнула из-под него, перекатила его на спину и помогла кончить рукой.

Они лежали, тяжело дыша и глядя в потолок. Она не кончила в этот раз, но ей было хорошо.

— Ты меня утром не похвалила. Как тебе мой номер?

— Плакала в душе.

— В книжке прочитал, «Секреты Голливуда». Где шея — крепишь пакет с кровью…

Она положила ладонь на его губы.

— Не хочу про кровь. И про работу не хочу.

Часть его семени попала ей на живот и теперь стягивала кожу, высыхая.

— Я в душ, восстанавливайся.

Может, полюбить его? — думала Мария, подставляя лицо струям. Он тоже меня полюбит, если я захочу, я умею управлять людьми. Я могла бы впустить Стаса в себя и сама войти в него, и мы бы проросли друг в друга. Но правильно ли это? Всю жизнь я избегала связываться надолго, уходила от серьезных отношений, боялась, они будут неидеальными, что толкает меня теперь? Дурное время, одиночество? Потребность любить, пусть даже не единственного, а того, кто не противен?

Я хочу уйти, поняла Мария. И не нахожу в себе сил. Вдвоем легче. Скажу ему, решила она и потянулась к вентилю крана.

Занавеска душа со звоном отошла вбок, и Мария не успела повернуть головы, как Стас набросил ей на шею удавку из струны, и, резко перекрутив, затянул.

Марию спасла его неопытность. Догадайся он заточить струну или вложить в первый рывок больше силы, она была бы уже мертва. Но Стас промедлил, и она успела защитить шею ладонью, из которой сейчас струилась по локтю теплая кровь. Капая на белый фаянс ванны, капли тут же размывались струями душа, и в сток уходила розовая вода.

Стас дернул удавку вниз, заставляя Марию присесть, чтобы навалиться всем телом. Мария, скрипя голой кожей по ванне, изо всех сил оттолкнулась от днища, распрямив ноги как пружины, и ударила Стаса головой в лицо. Он вскрикнул и упал, таща ее за собой, и они вместе обрушились на пол. От удара он ослабил хватку, и Мария, резко мотая головой, стала бить затылком в его лицо. Падая, они опрокинули плетеный ящик с банной косметикой, усеяв пол ватными дисками, палочками и щетками для пилинга. Мария увидела пилку для ногтей. Стас отчаянно завопил, и разжал ладони, когда она воткнула пилку ему в бедро и провернула ее. Приподнявшись, она с силой, до противного хруста, ударила его локтем в лицо. Стас отключился.

Шлепая мокрыми ногами по паркету и оставляя следы, Мария выволокла его в комнату, усадила на тренажер для пресса и стянула руки и ноги пластиковыми захватами. Обмотала скотчем под коленями, поясницу и грудь. Теперь он не мог двинуться. Разорвала полиэтиленовые кофры для одежды и устлала ими пол.

Когда Стас пришел в себя, его левый глаз заплыл, сломанный нос болел, а во рту набухал слюной и кровью скрученный в клубок белый спортивный носок Марии. Она обмотала скотчем его лоб, как раненного в голову — бинтами, и прикрепила скотч к ножкам стульев так, чтобы Стас мог смотреть только вверх.

Девушка переоделась в джинсы и футболку и сейчас обрабатывала красные полосы на шее заживляющим кремом. Порез на ладони закрыла пластырем. Увидев в зеркале, что Стас очнулся, подошла, опустилась перед стулом на колени, уперлась ладонями в его голые ляжки и сказала:

— Стасик, родной, слушай меня. Ты расскажешь, кто тебя нанял. Скажешь, кто, и это будет правдой. Понял меня?

Он кивнул, но недостаточно уверенно.

— Ты меня хорошо знаешь, я своего добьюсь. Имя…

Она выдернула носок, и он закашлялся. Кровь сбежала по подбородку и капнула ему на грудь. Мария любила спать на ней. Любила исходящий от нее запах.

— Ненавижу… тебя, — прокашлявшись, сказал Стас. — Я хотел тебя убить, я сам, слышишь? Ты меня достала, сука ненормальная…

Она снова запихнула носок ему в рот. Ушла на кухню. Через мгновение вернулась с ножом. Это был маленький, с лезвием в пять сантиметров, «Золинген». Она воткнула его в ногу Стаса, чуть ниже колена. Задергавшись, он замычал из-под носка, и в его мычании проскальзывали высокие нотки.

Через полчаса она снова вытащила кляп, но теперь он не мог уже визжать, а только плакал и сипел.

— Я буду резать тебя до тех пор, Стас, пока ты не скажешь, кто тебя нанял. Видишь? — она указала на автомобильную аптечку, которую принесла из кладовки. — Я буду перевязывать тебя, чтобы ты не истек кровью. Скоро перейдешь точку невозврата. Когда уже не заживет. Тогда мне придется тебя убить. Не как утром, а по-настоящему.

Кто-то хочет ее убить, могущественный и изворотливый настолько, что сумел подобраться к ней так близко и завербовать регулятора. Он будет посылать еще людей, и конец этому положит только смерть, его или ее. Она обязана узнать имя.

Через час Мария положила на столик рядом со Стасом шприц с морфином. Она уже не заклеивала парню рот.

— Помнишь, я говорила про точку невозврата? Мы перешли ее. Что бы мы ни делали, тебя уже не спасти. Жить тебе осталось час, может, два, организм молодой. Можешь провести последний час в боли. А можешь сказать имя, и боль уйдет. Для тебя уже ничего не имеет значения. Тот, кого ты боишься назвать, ничего тебе не сделает, сегодня ты умрешь, можешь мне поверить.

Она не расслышала имя. Пришлось ближе наклониться к его рту.

— Крайнев… Сергей… Крайнев. Не знаю, кто он, только имя. Встречались… один раз. Было темно, я… не запомнил… Лет… тридцать пять — тридцать семь… Худой, чуть выше среднего… В моей записной — его номер… Шприц… Пожалуйста, шприц… Машенька…

Она заклеила ему рот полоской скотча. Он стал плакать, пуская из носа зеленые пузыри с кровью. Обойдется без укола.

Она слыхом не слыхивала ни о каком Сергее Крайневе и была уверена, что их пути никогда не пересекались. У него не было причин желать ее смерти, и все же он ее заказал. Марии предстояло разобраться, зачем. Она пощелкала клавишами и нашла в мобильном Стаса телефон Крайнева. Само собой, не отвечал.

Собралась в дорогу. Вещи уместились в спортивную сумку и рюкзак. Ей не было жаль покидать квартиру.

Стас, увидев, что она уходит, задергался на стуле, требовательно замычал. Не обратила внимания.

Осмотрев себя в зеркало лифта, спустилась к охране. При разговоре прятала руку с пластырем за спиной, а ворот куртки подняла, чтобы закрыть шею.

— У меня сегодня друг был. Он звонил, забыл оружие забрать.

— Как зовут друга?

— Стас Аюшев.

— А когда он вышел? — охранник изучал журнал визитов.

— Когда вы спали.

Он покраснел, черкнул в журнале и выдал Марии электрошокер и щегольскую семизарядную «Беретту».

Мария выехала со стоянки и покатила по ночной Москве, набирая скорость. За всю дорогу попались две попутных машины — экипаж ночного патруля и черный БМВ с тонированными стеклами и правительственным номером. Трудно было поверить, что еще весной на трассах стояли почти круглосуточные пробки. В апокалипсисе свои плюсы.

Мария надела наушник и щелкнула клавишей быстрого набора.

— Привет, не спишь?

— Нет.

— Как ты?

— Нормально. Маш, извини, я сейчас немного…

— Да, прости. Две просьбы. Послезавтра позвони моим, скажи, пусть вскроют мою квартиру и заберут там Стаса Аюшева, это моровец.

— Мертвый?

— Думает, что да. А вообще он нас переживет, такие, как он, живучие.

Она сделала ему четыре пореза, не глубже пары сантиметров, и ковыряла их, лишний раз доказав, что мужчины плохо терпят боль и что нет боли страшнее мнимой.

Кошелев хмыкнул.

— Валяй вторую.

— Дома у меня нет доступа, а в контору я сейчас не могу… — вообще не могу, подумала Маша. — Мне нужно найти человека. Записывай…

Она продиктовала ему данные. Антон напрягся, спросил:

— Зачем он тебе?

Он знает его, поняла Маша, знает! Слова следовало выбирать осторожнее.

— Я должна с ним встретиться. Антон, это очень важный вопрос, понимаешь? Жизнь человека зависит. Я должна поговорить с ним, чем скорее, тем…

— Его нет в Москве.

— Где он?

— Тверская область. Между Яшиным и Кармазиным, санаторий «Заря». Ближайший населенный пункт по карте — деревня Сергово.

— Спасибо, Антон. Я позвоню.

Она развернулась на стрелке и поехала к Дмитровскому шоссе. В «Заре», посмотрела по карте, будет к утру.

Ей придется убить Крайнева, пока он не повторил попытки убить ее.

На выезде из Москвы остановил армейский патруль.

— Не советую ехать в одиночку, — склонившись к окну, сказал лейтенант с двумя перекрещенными пушками в петлицах, — там стреляют. Утром пойдет колонна, дождитесь.

— Спасибо, — ответила Мария и нажала на газ.

Выехав из города, она испытала невероятное облегчение, как в конце долгого похода, когда сбрасываешь с плеч тяжелый рюкзак. Ей давно хотелось уехать, нужен был только предлог.

Мария была жесткой и волевой особой, а жесткие и волевые люди отличаются от обычных тем, что в их голове звучат не два голоса, а один. Второй — голос сомнений — они безжалостно глушат.

Этот едва слышный голос пробивался к ней только во сне. Накатывал, как морская волна во время прилива, и как волна, уходя, оставляет на берегу медуз и водоросли, так голос оставлял слова и образы. В них было обнесенное забором место в лесу, среди сосен, берез и лиственниц, люди с оружием, и еще что-то страшное, скользкое и отвратительное, но вместе с этим и что-то прекрасное, светлое.

Мария включила дальний свет и увеличила скорость.

* * *

На «Добрынинской» зашла девчушка в грязном полосатом платье с неуместным в жару длинным рукавом и в синих шерстяных чулках, сбившихся на лодыжках в гармошку. Вышла на середину вагона, подняла к груди картонную табличку с каракулями, и прокашлялась, привлекая внимание пассажиров. В выражении ее лица смешались стыд, грусть, и безразличие.

Кто-то спрятал глаза — в пол, окно, книгу. Другие смотрели сквозь побирушку с терпеливой тоской, ожидая, когда она пройдет мимо, и убирая колени, чтобы, не дай бог, не соприкоснуться с краем ее платья.

За деньгами полез один Сева. Он сидел в конце вагона, и нищенка, ожидая следующей станции, стала рядом, взявшись за поручень у самых его глаз. На ее пальце, из-под розового пластикового перстенька со Шреком выглядывали блекло-синие полосы татуировки, скрыть которую, по всей видимости, и было основной задачей зеленого монстра.

Во второй, опущенной вниз руке, побирушка держала картонку, неровно оторванную от ящика. Сева скосил глаза и прочел — «УВОЖАЕМЫЕ ПАСАЖИРЫ ПОМОГИТЕ НА ХЛЕБ».

Банально, подумал Сева, вот и не подают. Напиши правду, это будет страшнее.

«МНЕ ТРИНАЦОТЬ ЛЕТ И УЖЕ ТРИ Я НОШУ СИФИЛИЗ ЖРУЩИЙ ИЗНУТРИ МАЮ ПЛОТЬ НЕ ЗНАЮ НИ ПАПИ НИ МАМИ И СЛАВА БОГУ ПАСКОЛЬКУ ЗНАКОМСТВО С ЛЮДЬМИ МЕНЯ ПРОДАФШИМЕ ИЛИ БРОСИФШИМЕ НЕЧЕМ НЕ ОСВЕТИЛО БЫ МОЙ МИР Я РАБОТАЮ С СЕМИ УТРА ДА ДЕВИТИ ВЕЧИРА ПАТОМ ПЬЮ ВИНО ИЛИ НЮХАЮ КЛЕЙ ИЛИ ДУЮ ТАНТРУ В ГРЯЗНАЙ КВАРТИРКИ НА ВАКЗАЛИ ТРАХАЮСЬ БЕЗ ЛЮБВИ ДАЖЕ БЕЗ ПОХОТИ ЛИШЬ БЫ Я УМРУ АТ ПЕРИДОЗА АТКАЗА ПОЧИК В ПЬЯНАЙ РАЗБОРКИ НО ВЫ ТОЖИ УМРЕТЕ МЫ ВСЕ УМРЕМ»

А эти-то чем лучше? — подумал Сева и стал вешать таблички на пассажиров вагона.

«МНЕ ШЕСТЬДЕСЯТ СЕМЬ СЫН АЛКОГОЛИК ОТБИРАЕТ ПЕНСИЮ БЬЕТ МЕНЯ».

«МНЕ ДВАДЦАТЬ И Я ДОЛЖЕН ДЕНЕГ ИЛИ ВЫБРОШУСЬ С БАЛКОНА».

«МНЕ ТРИДЦАТЬ ТРИ Я НЕНАВИЖУ МУЖА КОГДА ОПЯТЬ НАВАЛИТСЯ НА МЕНЯ ЖИРНЫМ ТЕЛОМ ПОЛЕЗЕТ В УХО ЯЗЫКОМ СХВАЧУ С ТУМБОЧКИ РАСЧЕСКУ С ОСТРЫМ КОНЦОМ БУДУ БИТЬ ЕГО В УШИ ГЛАЗА ТРАХАТЬ ЕГО ДО СМЕРТИ МАЛЕНЬКИМ СТАЛЬНЫМ ХУЕМ ЗА ТО ЧТО ДЕЛАЛ СО МНОЙ».

Сева вышел следом за нищенкой.

— Иди сюда, — позвал, — не бойся.

Девчушка стрельнула глазами в толпу, где ждал напарник, но тот испугался Севы и затерялся среди спешащих к эскалатору.

— Напиши, что родных убили во время беспорядков. Люди будут чувствовать вину. И повторяй вслух, они глаза прячут.

Он пришел домой и решил поспать. Ему часто снилось детство. Он опять был толст, вечно потел, дети били его, а учителя унижали, зарабатывали дешевый авторитет, топча изгоя вместе с другими детьми.

А дома ругались родители, не разводившиеся только из-за него, верившие в нелепицу, будто жить с двумя орущими психопатами ребенку лучше, чем с одним.

Отец был экспедитором и жил нормально, только уезжая из дома, а мать в его отъезды приводила дядь и просила Севу не говорить папе, а Сева читал книжки, запершись в детской, и слышал, как они.

Проснулся мятым, в теле и мыслях. Стоя под душем, думал, вот почему он не любит ностальгическую музыку. Потому что ни хрена хорошего она ему не напоминает. Под эти песни его били, под них его не замечал отец и трахалась за стенкой мать.

Что бы Сева хотел вернуть из детства, так это свежесть восприятия. И ему это с недавних пор удавалось.

Он был дважды женат и дважды разводился. Женился из благодарности за то, что ему дали. Обе жены ушли. За обеими полз на коленях, размазывая слезы и умоляя вернуться.

Он не заметил, как постарел. Стал сутулым, животастым, лысеющим мужчиной с плохой кожей, потными ладонями и запахом изо рта. Он носил очки и не смотрел людям в глаза. Он работал администратором в службе занятости. Его считали замкнутым, но исполнительным и безвредным.

Дважды у него были связи с женщинами с работы, на одну ночь. Наутро, без спасительного флера алкоголя, женщины чувствовали себя с ним неловко. Сева принадлежал к породе людей, выйдя от которых хочется с облегчением перевести дыхание.

Он считал себя выше остальных, но завидовал людям. Они жили, а он пережидал жизнь за работой, книгами и телевизором. Он толстел, наблюдая за ползущей вправо стрелкой весов уже не с ужасом, а с мрачным, противоестественным удовлетворением.

Иногда плакал. Ни с того ни с сего. Если везло — удавалось дойти до рыданий, после которых чувствовал себя легким, очищенным, возродившимся. Утерев слезы, возвращался к обыденным делам, в меньшей мере ощущая чувство вины перед всеми за свою жалкую, неудавшуюся жизнь.

Каждый день, ложась спать, в момент, предшествующий погружению в сон — Сева называл его качелями, — он представлял, что лежит на земле, свернувшись в клубок, прижав колени к груди и закрывая лицо руками, а большие и сильные мужчины бьют его ногами. Севе больно, но он терпит с радостью, понимая, что, побив вдоволь, его, несомненно, простят, и позволят быть рядом с настоящими людьми.

Ночью в выходные он ездил по району, высматривая проституток. Они стояли на обочинах у заправок или автобусных остановок. Все были некрасивы, но Севу возбуждала неодолимая притягательность порока, волновала сладость доступности.

Пару раз он брал их, но когда они отъезжали за гаражи или в лес и торопливо сдвигали назад кресла, ничего не получалось. Девушки возвращали ему деньги, а он не брал, желая, чтобы они ушли.

Ту подобрал в два часа ночи, на пустой остановке. Сидела с бутылкой пива, положив ногу на ногу, болтая носком розовой туфли. Оглянувшись, пошла к машине, Сева опустил стекло. Согласилась поехать к нему.

Лифт не работал, пришлось подниматься на шестой по лестнице. Пропустил ее вперед и пошел следом, не отрывая глаз от виляющего зада. Ни тогда, ни раньше, на стоянке, их никто не видел.

Дома выпили, покурили, помолчали, выпили снова. Сева пошел в душ первым. От волнения мошонка сморщилась.

Он вышел из ванной вовремя, как раз чтобы увидеть ее торопливо обувающейся у двери. Сева поразился женской интуиции — она знала, что будет, даже когда он еще не знал.

Сначала она толкалась и материлась, потом предлагала вместо себя подругу. А дальше Сева не помнил ничего, кроме обрушившейся на него волны сокрушительного восторга.

Он жил.

Он вернул новизну и яркость ощущений.

Теперь, выбирая девушку, он следил за ней. Представлял, как они встречаются. Ходят в рестораны, в кино, куда-то еще — Сева не знал, куда ходят влюбленные. Он признается ей в любви. Она краснеет, прежде чем признаться ему. Он трахает ее на кровати с черным бельем, в колеблющемся свете горящих свечей, она стонет и извивается под ним, познавая удовольствие, которое дарит ей он, ее любовник и повелитель. А потом он дарует ей вечность.

Сева посмотрел на часы. Было рано. Он взял гантели и стал равномерно поднимать их от таза к плечу, стараясь не двигать локтями. С того дня он качался. Нагрузка на мышцы давала радость, доходящую до эйфории. Иногда, швырнув гантели на резиновый коврик, он орал от распиравшей его энергии. Он по-прежнему был толст и нехорош собой, но плечи стали шире, осанка улучшилась, руки налились силой, а живот слегка сдулся и обмяк. Дряблая кожа с остатками жира теперь свисала с боков, подобно перебродившему тесту, вырвавшемуся из-под крышки и обвисшему над краями кастрюли.

Ему стало нравиться оружие. Он собирал ножи.

Книжные полки были забиты трудами по истории и мифологии Древнего Рима, Третьего рейха и Скандинавии эпохи викингов. Читая их, он уверялся в себе как в воине и понимал жертвоприношение основной своей задачей. Он осознал, что не один на земле. Одиночество его временно, он вызревает для большого и важного дела, перед которым померкнет кажущаяся значительность нынешних людских дел.

Они все вели себя одинаково. Сначала смеялись над Севой. Потом угрожали. Дрались. Когда и это не помогало, торговались. Предлагали деньги, подруг, сделать все, что он захочет. Выходил парадокс, поскольку Сева, собственно, и собирался делать то, что хотел.

Сева был спокоен и говорил мало — сядь, успокойся, замолчи, протяни вперед руки, мне придется тебя ударить, если не замолчишь, вытяни ноги, чтобы я мог их связать, да, вот так, спасибо. Он никогда не врал им и не говорил, что отпустит. Предпочитал молчать, но если они спрашивали, отвечал правду — нет, я не выпущу тебя отсюда.

Они уходили из этого мира, но Сева знал, что есть другой, и они будут ждать его там, и он придет — как повелитель и творец.

Он жалел и любил их. То, что он делал, было высшей формой любви и жалости, сочувствия и понимания. Любят и жалеют за страдания — чем выше страдания, тем сильнее любовь, и боль, а не распутство полового акта, является высшей формой единения любящих. Сева и сам хотел боли, но они пока не любили его, а он хотел, чтобы любили. Чтобы плакать вместе. Сева был сентиментален.

Он вышел в ночь. Пошел к машине. Между мусорных контейнеров бегали крысы.

Бензин берег. Не мог тратить больше десяти литров в неделю. Хорошо хоть, шлюх стало больше. Стояли сотнями вдоль дорог.

Поехал в Бирюлево. Тянуло в район — здесь взял первую, здесь увидел Князя. Это был момент просветления. Сева принес накануне жертву и чувствовал обычные опустошение и стыд. В ответ на его слабодушие явился Он.

Сей Князь посмотрел на него, и в его взгляде Сева разглядел двух вечных подружек, мудрость и усталость, а еще — боль, и она делала их единомышленниками. Жизнь Севы наконец обрела смысл, а все, что было раньше — унижения, слезы, экстаз и горечь, было приготовлением к Предназначению. Его проверяли, прежде чем допустить к следующему уровню понимания жизни и собственной сути. Понимание это, был уверен Сева, успокоит его и дарует величие. Радость подчиниться Князю была сладостнее радости повелевать.

Он опустился на колени, и чувствуя, как его душат слезы восторга, сказал тихо:

— Я пойду за тобой, хозяин. Я сделаю все, что ты скажешь.

Он закрыл глаза, и слезы горячим очищающим дождем пролились на его щеки. Князь сей прошел рядом с Севой, протяни руку — коснешься. Чувство близости было таким острым и волнующим, что Сева на миг перестал дышать, его дух замер, и сердце перестало биться, а следом случилось радостное и волнующее ослабление всех членов. Это было, подумал Сева, как небесный оргазм, не вызывающий, в отличие от плотского, ни опустошения, ни вины. Он нашел своего бога и присягнул ему.

МНЕ СОРОК ОДИН И Я ИЗБРАННЫЙ ВОИН КНЯЖЕСТВА ЕГО.

Девица была из тех, что ему нравились — худая, с длинными стройными ногами, и, как сам он, рыжая. Легче найти общий язык. Про бесстыжую и дедушку лопатой. Прежде чем остановиться, дважды проезжал мимо — она говорила с другим водителем, склонившись к окну машины, смеясь. На третий раз оказалась свободна, а Сева не ожидал этого и чуть не проскочил мимо. Пришлось сдавать назад.

— Отдыхаете? — спросила, склонившись к окну.

— Если ты работаешь.

Представилась Жанной. Знала место во дворах — он уговорил поехать в лес.

Когда села, подумал — случайно ли появление девушки, являющейся коллективным портретом его предыдущих жертв на точке близ мест его охоты? Или кто-то дотошный и проницательный просчитал его и теперь ловит на живца, и Сева уже проглотил приманку?

Он отъехал от точки и увидел, как за ним тронулся старый синий «Вольво».

Сева полагал, что о нем забыли — когда ежедневно гибли миллионы, кому какое дело до худых рыжих шлюх, поэтому перестал осторожничать. И теперь должен был поплатиться.

С другой стороны — к лучшему. Он и так здесь задержался.

Он взял из кармана куртки короткий и толстый стальной брусок, завел правую руку с ним за левое плечо, для размаха, и с силой ударил Жанну в лицо. Она вскрикнула и дернулась от неожиданности, а Сева, не отрываясь от руля, продолжал бить и бить ее, и она забрызгала кровью салон и перчатки Севы.

Сева нажал на газ, «Логан» взревел, и стрелки приборов поползли вправо — одна плавно, вторая — рывками. От рева мотора хотелось сглотнуть.

«Вольво» набирал скорость следом. Вскоре они мчались по Липецкой на ста сорока.

Сева не был хорошим водителем, но знал трюк. Стоило поторопиться, ведь тот, сзади, настигал.

Сева сбросил скорость перед поворотом, а войдя в него, не стал газовать, а еще сильнее притормозил. Машину протащило с пару десятков метров и чуть повело, но он остановился. Не теряя времени, Сева выдернул ключ и бросился прочь из «Логана».

Здесь не было света, и это было ему на руку. Он едва успел отбежать к кустам, как из-за поворота, визжа шинами, не снизив скорости, вылетел «Вольво» — и через миг со страшным, тяжелым лязгом, ударил «Логан» в багажник.

Сева побежал к машине. Из-под смятой крышки капота «Вольво» шел дым, под ногой трещали осколки стекла и пластика. Водитель открыл дверцу и полез наружу, но его оглушил удар, и он был заторможен в реакциях, как всегда бывает после аварии.

Сева ударил его кулаком в висок — тот даже не поднял руку, чтобы защититься. Сева потащил его к «Логану», выбросил с переднего сиденья девку и посадил туда незадачливого преследователя. Быстро отъехал.

Далеко тащить в лес не стал. Сбросил со спины на окруженной деревьями детской площадке, не доходя до железки.

Луна была полной, и он без света смог прочитать в правах — Антон Кошелев.

Сева достал нож, положил на землю у ног и разделся догола.

* * *

Поселились в привокзальной гостинице, став единственными постояльцами. Сняли два сообщающихся люкса. Это было недорого, и здесь еще принимали рубли.

Официант с набрякшими веками и лиловым носом пьяницы доставлял еду в номер. Его руки дрожали, речь была сбивчивой — по скорости, с какой он, роняя приборы и скороговоркой извиняясь, сервировал стол, было понятно, что им владело желание опохмелиться. Сашка предложил ему воспользоваться мини-баром. Официант не стал противиться. Бутылочкам на полке стало просторнее, лицо официанта обмякло и расплылось, речь стала медленной.

Они расспросили о жизни в Кармазине — ответы успокаивали. Все разъехались «на огороды»: перебои со снабжением научили горожан полагаться на себя. Работы нет, он остался один, хотя по штату официантов пятеро — от этого и пьет. Внешний вид его не оставлял сомнений, что пьет он уже лет тридцать, но Сашка удержался от комментариев. Уважай ложь других людей о себе, и они в ответ начнут уважать тебя.

— Лациса шлепнули утром. В прямом эфире. — Глаша, укоризненно глянув на официанта, увела Никиту из комнаты. — Во дворе каком-то, вывели и расстреляли.

Лацис был председателем СНЕ.

— А кто вместо, понятно?

— Хохол какой-то, Литвиненко, Черненко…

Все, кто мог удрать, удрали, но власть давала шанс распределять остатки, и за посты продолжали драться. Платить приходилось дорого. Место в верхах стало, как спина быка на родео: все равно упадешь, вопрос — когда.

Приезжал Игнат, но Сашка уговорил Глашу пожить в Кармазине ради Никиты. Непонятно, что их ждет в «Заре», а здесь по крайней мере есть доктор.

Волнения обошли город стороной. У соседей, в Вольнице и Яшине, стреляли, здесь после июньских беспорядков успокоились.

Деньги таяли, надо было зарабатывать. Свет города собирался в гостиничном ресторане, единственном оставшемся в Кармазине, и Сашка свел полезные знакомства. Через неделю он вошел советником в Комитет городской самообороны. Ему выдали старый «ТТ», и он никак не мог подобрать к нему кобуру. Штатные казались грубыми, и он носил пистолет за поясом или в сумке. Выделили ему и машину. Это был «Мэверик» пятнадцати лет от роду. Кузов стал ржаветь, но за двигатель в гараже мэра ручались.

Скоро переехали. В городе осталась треть населения, и жилья было много. Им выделили второй этаж старого купеческого дома, построенного больше ста лет назад. На этаже было шесть комнат, ванная и печь. Сашка думал: если придется здесь зимовать, а ему этого хотелось, надо уже сейчас запасать дрова.

Глаша, войдя в комнату, поняла, что прежние жильцы не выезжали, их выгнали, силой и в спешке. Позже соседи подтвердили — здесь жили Абдурахмоновы, владельцы универсама. Их вывезли и убили в июне, непонятно кто, но универсам отошел зятю военкома.

Кармазин ни от кого не отделялся и ни к кому не присоединялся. Он словно надеялся пересидеть смуту в углу, не открывая рта. Пока получалось. Из ближних деревень везли продукты. В городе работал завод сельхозтехники и было несколько больших промышленных складов на вокзале. Мэр говорил, если ничего не случится, они протянут зиму, а там как бог даст. Напившись, он рассказал Сашке о стратегическом армейском хранилище в семи километрах от города, но — т-с-с-с, это для себя, когда совсем херово будет.

Здесь не было СНЕ и МОРа, только вооруженные отряды самообороны из милиции, бывших охранников и добровольцев, всего четыреста человек.

Сашка быстро привык к этой жизни и не хотел ничего менять. Его стараниями у «москвичей» стал собираться здешний свет — мэр с супругой, милицейский полковник, городские торговцы и директор школы. Сашка блистал, Глаша терпела.

У них не было близости, но Сашка не отчаивался. Должно пройти время.

Через неделю стало казаться, что это в другом мире сражаются страны, армии, города и люди. Новости извне были страшным сериалом, заканчивавшемся с нажатием на пульт. Бомбили Екатеринбург. США объявили, что «…национальный суверенитет не может быть извинением для непринятия контрмер в ответ на угрозу существования человечества…» и раздавили танками Мексику, а через два дня убили уже их президента, и страну терзала теперь гражданская война. «Джимми Дин» свел в могилу девяносто миллионов человек в Европе, еще полмиллиона европейцев расстреляли на санитарных кордонах, и это было каплей в море смертей, учитывая, что творилось в Азии и Африке. Ближнего Востока не было.

Сергей все не ехал. Связь появлялась на пару часов в сутки, но он не звонил. Удалось связаться с Зарайском, где жили Глашины родители. Мама хотела ехать к ним, в «Зарю», это было всего в трехстах километрах, но заболела, и родители решили остаться дома.

Днем Глаша ходила с Никитой гулять в парк. Он был тихим, чистым и заросшим, не парк даже — лес. Пологий, поросший деревьями и кустарником склон вел к широкому извилистому ручью, сквозь бегущую воду которого виднелось дно. Среди камней, травы, ила и черных, разбухших кусков дерева, даже на вид скользких, Глаша заметила серебристый кружок.

— Что это? — спросил Никита.

— Ты же видишь, монетка.

— Я достану?

— Не надо. Монетки в воду бросают, когда хотят вернуться.

— А мы бросили в Москве?

— Нет.

— Мы не хотим возвращаться?

Я не хотела уезжать, подумала Глаша.

— Просто забыли.

Никита сунул в ручей руку. Под водой его кожа казалась светлее.

Каждый раз, думала Глаша, попадаешься на одну удочку. Думаешь, можешь изменить жизнь простой сменой обстановки. Вышла за Сергея, чтобы доказать и себе, и Сашке, что он ею не владеет. Не получилось.

С Сашкой теряла рассудок. Могла броситься на него, желая расцарапать красивое, насмешливое из-за косящего глаза лицо, а через секунду лежала у его ног. Всегда разумная, взвешенная в словах и поступках Глаша дурела при Погодине, хотела раствориться в нем, отдать ему душу, стать его частью. В молодости они год были вместе. После первой измены она поняла, что Сашка ее разрушит. Будет мучить изменами, ссорами, расставаниями и примирениями, пока оба не сойдут с ума. Будущее представилось ей так четко, что встретив первого порядочного парня, Глаша его окрутила.

Жить без любви оказалось покойно и скучно. То, что первое время виделось счастьем, стало тоской. Добрый и чуткий Сергей представлялся одномерным — она раздражалась, видя его, и от этого раздражения появилась злая, кривая складка от носа к губе. Сергей был предсказуем, и от понимания того, что в ее жизни уже все случилось и так и будет до конца, пресно и серо, она начала стареть. Через полгода позвонила Сашке. Встретились в крохотном номере гостиницы «Измайлово». Он тоже жил тогда не один. Оба плакали, много говорили, без конца курили и занимались любовью.

Годами Глаша спрашивала себя — неужели это я? Я, в чьей жизни все должно быть правильно? Обманываю мужа, выдумываю пошлые «кофе с подругой» и встречи одноклассников, чтобы торопливо отдаться любовнику в украденном куске дня, между работой и домом?

Когда Сергей рассказал о «Заре», Глашей овладело радостное, пугающее волнение. Давай уедем отсюда, хотелось кричать ей, поселимся в избушках среди леса и забудем обо всем — там мы точно станем другими людьми, а все проблемы, вся ложь — все останется здесь. Потом она сказала себе: не изменится ничего. Я буду ненавидеть Сергея, которого следовало бы любить, и любить Сашку, которого впору ненавидеть. Отравлю жизнь обоим. Надо идти к Сашке и жить с ним.

Сидели голыми на Сашкиной кровати и на черной простыне между ними стояла пепельница. Совещались, что и как сказать, чтобы Сергей поверил. А потом она вернулась домой, села на стул за спиной Сергея, чтобы не смотреть в глаза, и соврала, что едет. Лгала, а сама умирала внутри.

А потом Сергей стал человеком, какого она всегда хотела иметь рядом. Может, он всегда им был, просто она не разглядела, нося в сердце Сашку. Или потребовались новые обстоятельства, в которых характер проявился неожиданными гранями. Теперь она могла и хотела полюбить Сергея, и это пугало ее, потому что было как с новым, незнакомым мужчиной, которого не знаешь, но к которому влечет, и ты предчувствуешь: будет.

Никита играл с божьей коровкой. Сонная и медлительная, она никак не хотела расправлять крылья и лететь; Никита дул на нее, она падала.

— Мам, знаешь, что божьи коровки — хищники?

Она не знала.

Сергей не звонил. Может, его нет в живых. Если он не появится, я опять буду с Сашей, подумала она. Ей стало неприятно. Покой парка, только что умиротворявший, стал душить. Захотелось в город.

Домой шли через вокзал. Там собралась толпа. Слушали какого-то мальчика. Он стоял на деревянном помосте, откуда в праздничные дни выступал мэр, и говорил громко и нараспев, заряжая энергией толпу и сам от нее заряжаясь.

Глаша подвела Никиту к водонапорной колонке, и, поскрипев рычагом, стала мыть ему лицо и руки. Подошла бабка с ведром и бидоном.

— Кто это? — спросила Глаша.

— Болтун какой-то, — махнула рукой бабка, — язык без костей, вот и мелет.

Люди все прибывали. Улица, которая вела к их дому, была теперь запружена людьми, и толпа густела по мере приближения к помосту.

Выступавшему было не больше двадцати двух. Светловолосый паренек с редкой бородой, в светлых джинсах, черных кроссовках и выцветшей футболке, обращаясь к людям, ходил по помосту из угла в угол и быстро переводил взгляд с одного человека на другого:

— …Кто из вас машину заправляет кефиром?

В толпе засмеялись. Паренек после каждой фразы делал паузу, чтобы в головах слушавших осел смысл сказанного.

— …Кто утюг горячий водой заливал, чтобы остыл?.. Нет, серьезно?.. Никто? Почему?.. — Толпа молчала, считая вопрос риторическим. — Почему, я спрашиваю?

— Это ж техника, — сказал кто-то.

— Правильно, еще почему? — подстегивал толпу выступавший.

— Ну…

— Что, громче?

— Инструкция, говорю, есть!..

— Так почему мы берегли свою технику, соблюдая инструкции, а жизнь свою не берегли?

Он поднял брови и стал смотреть на людей удивленно. Казалось, его самого поразил этот вопрос. Миновала пауза.

— Инструкция же была! Смотрите!.. — закричал он громче, так, что первый ряд толпы невольно подался назад. — Нам дали жизнь и инструкцию к ней, а мы что? Ни одного пункта нет, чтобы не нарушили! Написано в инструкции к телефону — не лить воду на провода, никто и не льет. Написано в инструкции к жизни — не прелюбодействуй, никто и не… — Он замолчал, обвел толпу глазами. — Ага, щас!..

Кто-то засмеялся, но утих, когда в толпе зашикали.

— Так почему с проводами нельзя, а с жизнью — можно, а? Что мы сделали с жизнью, люди? Что мы с ней сделали, не слышу?..

— Сломали… — робко протянула из первого ряда худая, бледная девушка лет семнадцати, в черной майке, с заплетенными в десятки мелких косичек волосами. Она смотрела на парня как завороженная.

— Сломали!.. — заорал он. — Грешили ежедневно, каждый миг божий закон нарушали, в церковь ходили, чтобы совсем сволочью себя не считать и если других планов не было, только по выходным верили, зевали перед алтарем, бесам, бесам поклонялись, жрали, распутничали, жопами в морду друг другу трясли — не ве-ри-ли! — что, и сейчас не верите? И сейчас атеисты? Да каких вам еще знамений надо, — орал он, брызжа слюной, а в глазах его блестели слезы, — чтобы вы верить стали? Ученые причины ищут, чтобы объяснить, а очевидной избегают — это Божий гнев! Все предсказано было! Так отчего сейчас, пока миг остался, не уверовать, не покаяться? И перед самой могилой в сердце Христа не пустите?

Он вдруг страшно, высоко завыл, вцепившись в волосы, и стал рвать их и орать срывающимся, истеричным голосом:

— Уверуйте!.. Уверуйте на пороге ада!.. Уверуйте в Господа нашего!.. Верую!.. Верую в Господа, в Христа Спасителя!

И толпа отозвалась ропотом — верую…

Парень упал на колени, раскинул руки, поднял голову кверху и отклонил корпус назад:

— Кайтесь!.. Кайтесь со мной!.. Каюсь, Господи, в грехах своих, в неверии, Господи, прости меня…

По всей площади люди стали опускаться на колени. Многие смеялись и хотели уйти, но их не пускали, дергали за одежду, заставляли тоже встать на колени.

— Верую в тебя, Господи, поклоняться буду Тебе, не бесам, не попам толстопузым, Тебе, верить буду не по воскресеньям, а каждый миг, Ты есть суть моя, Боже… Прости меня, прости за всю мою жизнь, грязную, мерзкую, дай мне светлого прощения, дай искупить…

Парень зарыдал, а следом за ним заплакали в толпе. Глаше стало страшно. Она взяла сына за руку и стала боком протискиваться вдоль стены дома, чтобы обойти помост и толпу с правой стороны. Она касалась, проходя, стоявших на коленях, и те зло и укоризненно смотрели на нее.

— На колени!!!

Толпа обернулась к ней, как зверь. Парень выставил в нее палец, и смотрел исступленным взглядом. Он трясся, лицо его было красным и блестело от слез. Глаша увидела, что на всей площади стоят только они с Никитой.

— На колени, грешница! — затянул плачем парень, как бабки тянут на похоронах. — Или не признаешь Бога своего?

Какой бред, думала Глаша. Этого не может быть. Он же сумасшедший. К ним со всех сторон потянулись руки. Они хватали ее и Никиту за одежду и тянули вниз, к асфальту.

— Уберите руки… Уберите руки, что вы делаете! — Она выдернула из этих рук Никиту, но они все равно тянулись, как выросший в одну секунду куст с ветками из плоти.

Парень вдруг понимающе и разочарованно хмыкнул. На лице его появилась кривая улыбка. Он поднялся с колен.

— Братья, сестры, оставьте ее. — Он поднял вверх руки.

В его взгляде появилось подозрение. Он спросил:

— Откуда ты, сестра?

Все, хватит, подумала Глаша и хотела развернуться, чтобы уйти уже куда угодно, хоть в парк, лишь бы прочь. Но дорогу назад преградили тетки из толпы, вдруг ставшей морем, повинующимся воле белобрысого Нептуна с площадки.

— С Москвы она… — донеслось из толпы, угрожающе и злорадно.

Лицо парня скривилось, будто его протянули крапивой по голой руке. Он закрыл глаза, обхватил голову руками и стал медленно и косолапо ходить по сцене, раскачиваясь из стороны в сторону, словно страдал мигренью или был готовящимся к экзамену студентом. Потом остановился и опять выставил в Глашу указательный палец, но глаз не открыл и головы не поднял, а стал трястись сам и сильно трясти ногой, как в танце. Он стал крутить головой в такт слышимой одному ему мелодии и махать второй рукой у уха, держа в ней невидимый бубен, и его нерв передался толпе, и Глаша поняла, что если он захочет сейчас, их разорвут, достаточно одного его слова.

— Пал Вавилон, ибо яростным вином блуда напоил народы! — заорал парень, и вопль его был как взрыв давно зревшего фурункула. — Пал!.. Пал Вавилон!..

Он стал бить себя по щекам. И Глаша поняла, что толпа хотела не подмять, а спасти ее, спрятать от безумца с помоста.

— Ты, милая, поклонись, спину не сломаешь…

Она посмотрела вниз и увидела мольбу в глазах пожилой женщины. Глаша опустилась на колени рядом.

— Никита, ты тоже…

— Но мам…

— Быстро.

Парень на сцене поднялся и стал хлопать в ладоши, выбивая ритм. Он хлопал, вертел головой и бил ногой в пол, танцуя.

— Кто?.. Люди, кто со мной к Богу пойдет, кто из вас?..

— Я! — крикнула девушка с косичками и пошла к помосту. Она залезла коленом на его край и оперлась о деревянный пол руками. Сзади люди помогали, упершись руками ей в зад; парень опустился на колено и подал ей руку.

Они вышли на середину помоста.

— Веруешь, сестра?

— Да. В смысле, верую.

Она волновалась, и терла потные ладони о джинсы.

— Веруем! — вскричал парень и вздернул ее руку вверх, как если б она была победившим в поединке боксером, а он — рефери; и столько в его крике было мальчишеской радости, так заразительна была его улыбка, что все на площади заулыбались вместе с ним и захлопали.

— Молись со мной, сестра!

Она заплакала, он ей улыбался. Оба опустились на колени. Она сказала, что не знает слов, он шепнул ей: не страшно. Она сказала, что любит его, он ответил, что и он ее тоже любит.

Он стал читать нараспев молитву: люди в толпе закрывали глаза и раскачивались в такт его голосу, не разбирая слов. Глаша с отвращением поморщилась, увидев, как впавшая в транс девушка трет себя между бедер, стоя на коленях и разведя ноги в стороны. Парень тоже это заметил, но поведение девушки умилило и растрогало его.

Он взял ее за шею, притянул к себе и поцеловал в мокрый, слюнявый рот:

— Унижай себя, сестра, унижай! Ибо кто унизится — возвысится, а кто боль претерпит во имя Божие, будущей боли избежит!

Мужчина рядом с Глашей ударился лбом об асфальт. Звук был глухим и плотным. Он поднялся. Содранная кожа набухла кровью — капельки прочертили извилистый путь по брови и щеке и упали на светлую майку, но на лице мужчины была улыбка, пьяная, распутная, словно этим ударом он достигал удовольствия плотского. Он шептал что-то, но говорил не с Богом, а о своей жизни, и Глаше страшно было прислушиваться, и ей удалось усилием воли не слышать того, что говорил мужик.

Они молились еще час. Потом пели. Когда парень собрался уходить, из толпы спросили, как его зовут.

— Я слуга Бога, у меня нет имени.

Мы хотим рассказывать о тебе, сказали из толпы. Разносить твое слово.

Парень задумался. За его левым плечом стояла девушка с косичками, опустошенная, вряд ли понимающая, где находится. На ее майке был изображен распятый Христос. Терновый венец на его голове был декорирован стразами, в губах прибалдевшего Иисуса торчала трубка для марихуаны, и он откровенно кайфовал под иерусалимским солнцем. Надпись над его головой гласила: Always Look At The Bright Side Of Life. От частой стирки буквы стерлись. Краска осталась на фрагменте …Look A…, и парень усмехнулся:

— Зовите меня Лука.

Его не отпускали, пока не благословил. Он ломался, толпа уговаривала. Он сел на край помоста, свесив ноги и набросив одну на другую. Люди пошли по одному, быстро целуя его в кроссовку. Уйти было нельзя. Толпа потянула с собой Глашу и Никиту. Они оба поцеловали его в пыльный замшевый носок «Найка», и она, и Никита.

Прошла еще неделя. Сергей не звонил.

* * *

Беженцы приходили ежедневно. Стучали в железные ворота и, не дождавшись, кричали, чтобы открыли.

И Миша с Карловичем, и Игнат с Ольгой выбрали дома далеко от дороги и теперь ссорились, кому бежать к воротам.

После того как Ольга пустила, а Миша потом выгнал молодых супругов, ее ровесников, Винер уже никому не доверял общение с беженцами. Он носил с собой пистолет, но беженцы уходили спокойно. Они еще не вполне понимали, что случилось. Им казалось, вот-вот все выправится, надо только подождать, и, получив отказ здесь, шли дальше.

За месяц после пропажи Сергея — теперь они именовали его исчезновение так — Миша не пустил в лагерь никого.

— Но они же подходят под твои требования! — горячился Игнат. — Ладно ты не хочешь пускать стариков, хорошо!.. Но парень этот, вчера, врач, понимаешь ты — врач! И жена его — учитель, молодые оба, тридцати нет, и детей нет, это идеальная пара, Миша, по твоим же критериям!

— Они не подходили.

— Господи, почему?

— Мы не знаем, что он за врач. Может, он врет. Или вдруг он косметолог, на фиг нам такой?

У Игната не хватало слов. Вечером Карлович отозвал его в сторону и сказал шепотом, хоть Миша был вдалеке и слышать не мог:

— Игнат, как ты не понимаешь — он боится конкуренции. Парень вчерашний был лидер, ты же видел, по глазам. Миша боится, что его подомнут.

— И что делать?

Карлович пожимал плечами.

— Миша прав по-своему. Мы не знаем, кто этот человек. Сейчас у нас равновесие, неважно, какой ценой достигнутое.

— Так что, будем вчетвером сидеть?

— Дождемся Сергея. А пока — Миша наш лидер, и мы должны его поддерживать.

В лес теперь ходили только парами и всегда — с оружием.

За это время у всех выработался инстинкт — держать сигареты в руке или кармане. Тогда Леший, как они называли теперь «лагерного», вскрыл форточку склада и украл семь блоков.

Игнат ездил в город дважды — и каждый раз Ольга плакала и не пускала его, а когда он возвращался, часами не разговаривала с ним, обидевшись, что Игнат ослушался.

— Пусть они едут! — говорила она, а Игнат смотрел на ее покрасневшие от слез веки и хотел поцеловать их. — Там стреляют, я не хочу одна остаться!

Оля стала нервной и раздражительной, и они ругались чуть не каждый день, чего раньше не было. Она часто плакала, и злилась на Игната по любому поводу, даже когда он ничего не делал. Игнат ее боялся и ходил за Олей как потерянный, пытаясь успокоить и выяснить в чем дело, пока она не заорала, чтобы он оставил ее в покое, потому что у нее задержка, и уже понятно, что это не просто так! Она зарыдала и пошла прочь, а огорошенный Игнат какое-то время стоял, не зная, что ему делать, потом догнал Ольгу, обхватил за ноги, поднял, и закружил. Она плакала и била его кулачками по плечам, а Игнат смеялся.

Единственная беженка, кого Миша согласился бы взять, оказалась не беженкой. Рослая красивая женщина со светлыми волосами, холодными голубыми глазами, статью модели и сложением пловчихи, искала Сергея Крайнева.

Миша, обидевшись на ее нежелание остаться, ничего ей не сказал.

Игнат, чтобы насолить Мише, рассказал ей о живущей в Кармазине Глаше.

ПЕРЕКРЕСТКИ

С августом пришли дожди. Люди говорили, что радиоактивные, и прятались в домах. Саша с Глашей и Никита считали это бредом:

— Да поймите, рядом нет источников радиации! Взрывы были в Азии, на Ближнем Востоке и в Америке, а в Европе только реактор, и то далеко от нас, нечего беспокоиться!

Кармазинские недоверчиво кивали, считая про себя, что москвичи умничают.

Саша уходил на работу, Никита с Глашей сидели в дождь дома. На улице было промозгло и сыро, и сырость забиралась в дом. Они стали топить печь и полюбили сидеть у ее теплых боков, с чаем и книгами.

Никита всегда был ее мальчиком. Он не был близок с Сергеем, и не сближался с Сашей. Это ранило Глашу, но иногда она эгоистично радовалась этому — тем больше Никита открывался ей. Он и внешне был ею, унаследовав все ее черты и ничего от отца. И на мир Никита смотрел тем же удивленным, вопросительным взглядом. Он был очень добрым, трогательным и ранимым, и она боялась отпускать его в мир, и они почти всегда были вместе.

Иногда он играл во дворе с соседскими детьми. В компании были и его ровесники, и ребята постарше, и Глаша, наблюдая из окна, поражалась поведению Никиты. Он держался немного в отдалении, и его уважали, хоть он не пытался быть лидером. Его слушали.

Когда были дожди, они сидели у печки и разговаривали. Глашу удивляла проскакивавшая в словах Никиты недетская мудрость, и она вдруг заревновала. Ей показалось, что у Никиты есть и другая мать, какая-то мощная, невидимая сила, а задачей Глаши было просто выносить его. Она раздражалась на Никиту и уходила — в комнату, на кухню. Никита не обижался, будто все понимал. Иногда он казался ей таким взрослым, что было страшно.

Однажды в дверь позвонили. Открыв, Глаша увидела на пороге высокую красивую женщину. Светлые волосы были забраны на затылке в пучок, одежда была сухой, значит, ехала на машине.

— Здравствуйте. Вы — Глаша?

Глаша сразу ощутила силу этой женщины. Сила затмевала красоту. Воля женщины бежала впереди ее внешности, и Глаша подумала, что мужчинам, должно быть, трудно ужиться с нею.

— Меня зовут Мария. Мне нужно поговорить с вашим мужем.

— Он на работе.

— Где это?

— Не знаю точно. Спросите в мэрии.

— Я имела в виду Сергея.

Глаша покраснела. Она назвала Сашку мужем, потому что так их называли в Кармазине, и она привыкла.

— Я не знаю, где Сергей.

Они стояли друг против друга и молчали. Мария чувствовала, что Глаша недоговаривает. Глаша не доверяла силе этой блондинки. Она сложила руки на груди и ждала, пока Мария уйдет.

— Мама, скажи ей.

Глаша не заметила, как подошел Никита.

— Почему?

— Скажи.

Ей не хотелось, но теперь она не могла не сказать, они были двое против нее одной.

— Два дня назад Сергей был в Икшенске. Он идет в Зарайск, к моим родителям, потом сюда.

— Откуда вы узнали? Связи нет.

— Он попросил передать встречного водителя.

— Почему сам с ним не поехал?

— Он пошел проверить моих родителей. Он знал, что я буду волноваться. Если хотите, подождите в городе, хотя я не знаю, сколько ему времени потребуется дойти. И дойдет ли он, — добавила она тише, увидев, что Никита вернулся в комнату.

— Как мне найти ваших родителей?

Глаша назвала адрес.

— Спасибо.

Поклонившись, Мария быстро и легко сбежала по ступеням.

Глаша пошла на кухню и увидела, как девушка садится в серебристую «Тойоту». Дождь густел, и падавшая на окно влага лилась по стеклу сплошным потоком, делая размытые очертания улицы внизу похожими на фантазию импрессиониста.

Скоро приехал выглядевший озабоченным Сашка.

— В область армия вошла. Ходят по городам и… обирают. Решили сражаться. Я иду в разведку, несколько дней меня не будет.

Она поцеловала его в щеку. Сашка, рассчитывая на большее, потянулся к ней, а она стала его сторониться, отклонила голову и сделала шаг назад, и он глупо выглядел, наклонившись с открытым ртом и вытянутыми губами.

Она заварила ему кофе, а он достал из письменного стола четыре коробки с патронами и второй пистолет. Про армию он сказал правду, и про решение тоже, а про разведку соврал. Он хотел поехать в Зарайск и убить Сергея, и удивлялся, как такая простая мысль не пришла ему в голову раньше. Сегодня на работе вздремнул, устав, а когда проснулся, мысль была в голове, четкая и ясная, будто ее туда положили.

* * *

Сергей шел по обочине, выставив руку и оборачиваясь на ходу при звуках подъезжающей машины. Они были редки и никто не сбрасывал хода. Наверное, нужно держать в руке талон на бензин, предположил Сергей, показать, что могу заплатить.

Ночью прошел дождь. Асфальт уже высох, но земля не успела впитать всю влагу. Небо было усеяно облаками столь густо, что, казалось, кто-то выпотрошил на голубой ковер ватное одеяло. Иногда облако становилось между солнцем и землей, и вокруг делалось серо.

Скоро дорога стала уже, а поля сменились лесом. Деревья подступали к самому полотну. Недавно был ураган, и упавшие стволы лежали кое-где на дороге. Здесь было темнее и тише. Шаги Сергея отдавались в воздухе звонким эхом.

Дорогу перед ним перебежала белка, рано начавшая линять — бурая шерсть прерывалась рыжими пятнами. Белка настороженно замерла на середине полотна, у стершейся линии разметки, грациозным рывком подняла голову, посмотрела на Сергея — и, торопливо перебирая лапками, юркнула в лес.

В июне Сергей дошел до Дмитрова, когда его поймали и мобилизовали в городскую дружину СНЕ. Они должны были охранять город, но вместо этого сражались с отрядами конкурентов мобилизовавшей их дмитровской власти, конфисковали продукты на складах местных торговцев и занимались прочей местечковой ерундой.

Километрах в десяти от города шли тяжелые бои двух осколков армии, с танками и авиацией, но их это как бы не касалось.

Сергей научился драться. Стычки были ежедневными. Это было почти работой. Он просто бил тех, кто был на другой стороне или стрелял в них, если совсем отмороженные.

Сергей никак не мог связаться со своими, не мог бежать. За дезертирство расстреливали каждого пятого в роте. Наконец их отправили в Истру, решать какой-то спор. По пути отряд попал в засаду, почти все бестолково погибли. Сергею удалось скрыться в лесу. С собой у него были нож и спички. Он решил пойти к лагерю через Зарайск. До него было пятьдесят километров, и там были родители Глаши.

На второй день пути он встретил в лесу дезертира. Решили идти вместе. Дорогой часто натыкались на трупы. Сергей обходил их, а дезертир, парень из Зеленограда, коротконогий, с глупым лицом, завязывал нос майкой и обшаривал карманы. По пути ограбили небольшую деревню. Брать там было нечего, но был телефон, и удалось позвонить. Игнат рассказал, что Глаша с Сашкой и Никитой в Кармазине, и дал адрес.

Хотелось есть. Есть было нечего.

Потом дезертира убили. Они шли по дороге, разрезавшей пополам деревню, сожженную и пустую. Вдруг раздался выстрел, дезертир схватился руками за живот и упал. Сергей бросился в обугленные развалины дома и спрятался за почерневшим от дыма остовом печи. Дезертир возил ногами по асфальту на середине дороги и выл. Сергей хотел высунуться, но снова выстрелили. Пусть бы его убили, или он умер сам, подумал Сергей, тогда я смогу убежать.

Дезертир стал затихать, иногда матерясь, протяжно и неразборчиво, как пьяный. Сергей со своего места отполз к полю, оборачиваясь, не идет ли кто за ним. У поля привстал и, не выпрямляясь, побежал не разбирая направления, лишь бы от деревни.

Через три дня дошел до Икшенска. Город был выжжен. Здесь шли бои между армией и армией. На обочинах дорог в пригородах стояли, устало свесив дула, подбитые танки, много было другой техники — бэтээров, бээмпэ. Трупы Сергей обыскивал. Ему повезло: под одним мертвецом, гражданским, он нашел заряженный с обоих стволов обрез. Мертвец лежал под солнцем и дождем два дня, тело его распухло, а обрез вонял. Когда Сергей опустил тело, из него пошли газы.

Местные уверили, что отсюда до Зарайска спокойно — армии ушли, бандитов из лесов повыкурили, да и народ, кого не убили, разбежался. На вопрос Сергея — куда — пожимали плечами. Ему предложили остаться, поработать за паек на уборке трупов, но он отказался.

Он покинул смрадный город утром и пошел в Зарайск. Быстро разошелся и стал желать, чтобы никто не проехал, не остановился — тогда бы он и дальше шел, широко и свободно шагая, с удовольствием перебирая ботинками землю.

Ему нравилось идти, нравилось нагружать мышцы, а приятнее всего было чувство уверенности, подготовленности к походу — ботинки надежны и в меру разношены, ветровка не пропускает влагу, но «дышит», лямки рюкзака подтянуты так, чтобы не болтался, но и не натирал. И рюкзак, и ветровку дал мужик из Икшенска, тот самый, предлагавший работу «на трупах». Во всем городе, сказал он, способных работать осталось не больше двух сотен. А трупов тыщ семь, вот и считай. Мужик нравился Сергею своей деловитостью, хваткой и жаждой устраивать жизнь, несмотря ни на что.

Он предложил Сергею вернуться, если тот передумает. Сергей пожал ему руку.

Через час он вышел к небольшой деревне. Дорога разрезала ее надвое, оставив на каждой стороне с пяток домов, а жилыми из них выглядели два. Увидев за забором возившуюся в огороде женщину в резиновых сапогах и наброшенном на цветастый халат пуховике, Сергей окликнул ее и попросил продать еды за талон. Их в его кармане лежало двадцать, и были они результатом обыска трупов.

Хозяйка вынесла кусок хлеба, холодную вареную картофелину и два сырых яйца, еще налила молока в маленькую пластиковую бутылку из-под «Кока-колы». Следом показался бритый плотный парень в майке, видимо, сын, с ружьем в руках и настороженным взглядом. Мать махнула ему: все нормально.

— Куда идете?

— В Зарайск.

— Вы сами-то не ходите. По дорогам всякий народ шатается, из-за ботинок убьют. На остановке ждите, под березами старыми, автобус в два будет, с охраной. А так, если голосовать, никто не подберет.

Он поблагодарил, пообещав так и сделать и заранее зная, что не послушается. Ему хотелось и дальше идти. Испросив позволения хозяйки, присел тут же, на лавке у забора, и перекусил. Спросил, далеко ли Зарайск, оказалось — прошел пять километров, осталось двадцать.

— Как вас зовут?

— Вам зачем? Клавдия Ивановна.

— Вам уходить надо, Клавдия Ивановна. Дом на самой дороге.

— А куда я пойду? Здесь хозяйство, огород. — Она помолчала, и добавила зачем-то: — Куры нестись перестали почти. От стресса.

Он уже отошел от деревни на порядочное расстояние, когда ветер донес до него далекое урчание приближавшегося автомобиля. Не зная почему, повинуясь инстинкту, залившему внутренности холодом, Сергей быстро сошел с дороги, прошелестел ногами по влажной траве в кювете и скрылся за толстым стволом старого дерева.

Машина остановилась. Хлопнула дверца. Раздались шаги — водитель спускался в кювет. Обрез нельзя, услышит, лихорадочно соображал Сергей. Могу ударить ножом, но даже если получится — вдруг их двое? Трое? Двигаясь плавно и тихо, как в замедленной съемке, Сергей отвел полу куртки и нащупал рукоятку ножа, прикрепленного к поясу.

Шаги незнакомца приблизились и замерли. Он стоял так близко, что Сергей почувствовал запах лосьона после бритья — неожиданно изысканного, с учетом обстоятельств. Палец Сергея нашел застежку ножен. Сразу в шею, думал он, резко и сильно.

Вжикнула молния, и после двух секунд возни незнакомец стал мочиться на сосну. Потом прокашлялся, затянул молнию и пошел обратно, влажно хрустя под ногой травой и мелкими ветками. Дверца машины хлопнула, взревел мотор.

Сергей сполз спиной по стволу и сел на ворох лежалых, выцветших иголок и волглого мха. Это мог быть простой человек, случайный водитель. Я даже не посмотрел, кто это, но готов был убить его.

Если бы Сергей глянул сейчас на дорогу, в водителе «Мэверика» он узнал бы своего друга Сашку Погодина.

В Зарайск пришел под вечер. Асфальт сменился бетонкой — в землю были брошены плиты, где-то прилегавшие друг к другу плотно, где-то покореженные. Отдыхать к концу дороги он останавливался чаще, привалы длились дольше.

Завтра будет мышцы тянуть, думал он, злясь на себя. Сейчас он понял, что этим казавшимся уже глупым пешим походом оттягивал момент встречи с тестем. Упоение собой, своим телом и природой прошло, Сергеем овладели усталость и безразличие. Он шел, впав в тупое оцепенение, механически переставляя ноги. Бедра ныли, кожу на щиколотках саднило. Вдобавок он заблудился в городе, пропустил нужный поворот, хоть и знал дорогу, и вынужден был возвращаться обратно в начинающих густеть сумерках, добавив к пути еще километр.

Зарайск был мелким городком, еще более жалким оттого, что размерами уступал иной деревне. Война его пощадила. Он был разграблен, выпотрошен, но не сожжен. На главной улице, напротив горкома, за памятником Ленина, стояла виселица на восемь человек. Два места пустовали.

К тому времени как он нашел дом тестя, солнце зашло. Сергей присел на «доминошную» лавочку во дворе — отдышаться и собраться с мыслями.

За девять лет брака он видел Владимира Антоновича трижды. Это был мощный широкоплечий старик с крупными чертами лица, кустистыми нахмуренными бровями, постоянно воюющий с миром. Он был слишком велик для квартир, людей, отношений — входя в дом, непременно бился головой о притолоки и неуклюже сбивал вазы; знакомясь, давил человека, неосторожно унижал его, не заботясь этим.

Его сторонились и пугались — неизвестно было, что он выкинет в следующую минуту. Характер всегда вел его по жизни не в ту сторону. Он всюду искал правду, ему мешали «они». Ругаясь с начальством и сослуживцами, теряя одну работу за другой, все более замыкаясь в ожесточенном поиске идеала он оказался в конце концов брошен всеми, кроме жены. Дочери разлетелись из дома сразу после школы, а жена за тридцать лет супружества была так забита и высосана им, что отгородилась от него, считая мужа чем-то вроде неприятной работы.

Единственной его отдушиной была охота. Уходил в лес на неделю, на две, и там был на месте, там находил ответ на вопросы и покой душе — гоняясь за опасностью, видя дикого кабана и понимая его, напиваясь до исступленной одури ночами напролет, там он обнажал варварскую, дикарскую свою натуру.

Зятьев презирал — Сергея больше, чем мужа старшей дочери, Женю, шустрого водителя из соседней Штеровки. Люди, работающие руками, стояли в его шкале ценностей выше. Сергея и подобных ему он считал ворами — так и сказал в первый же вечер знакомства, опрокидывая в себя стопку и глядя Сергею в глаза с презрительным вызовом.

Два года назад Сергей привез Владимиру купленные по совету Глаши охотничий фонарь и носки с подогревом — тесть назвал их пидорскими и демонстративно отдал жене. На следующий день они ушли на охоту, что должно было, по мнению Глаши, их сблизить. Ничего не вышло — Сергей чувствовал себя скованно и ошибался, тесть чувствовал свое одиночество нарушенным и злился.

Сидя у костра, глядя на его большие, сильные руки, ковырявшие печеную картофелину, на толстую шею, знавшую лишь грубую вязку свитеров, на его осанку зверя Сергей не мог поверить, что силой его чресл на свет произошла Глаша. Такой человек, думалось ему, может давать жизнь только танкам или деревянным солдатам.

Более они не пересекались.

И теперь я хочу забрать этого человека в «Зарю», сказал Сергей про себя. Он же меня сожрет там. Всю душу вынет.

За два года, что он не был в Зарайске, все изменилось. Дом, построенный немецкими пленными, обветшал. Деревянная лестница прогнила, ступени прогнулись к центру, крошась во влажную коричневую стружку; стены покрыла плесень.

В доме было восемь квартир на двух этажах — в семи никто не жил. Двери двух были заварены железными листами, значит, хозяева надеялись вернуться, в остальных не осталось даже дверей — дыры косяков открывали редкому гостю облупившуюся краску рассохшихся деревянных полов, вздувшиеся пузырями пожелтевшие обои, пустые глазницы окон.

Дверь в квартиру Глашиных родителей была незаперта. Сергей отжал ручку, и она, скрипнув, отошла внутрь.

Сергей все понял, переступив порог — по гнетущей, напряженной тишине в комнатах, по взглядам людей, где скорбь смешалась со страхом, по затаенному ожиданию скорого облегчения, по особому воздуху, в котором настоялись запахи старости, больного дыхания и лекарств.

Глашина мать умирала. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять. Она лежала на разложенном в гостиной диване, с несколькими подушками под головой, и на фоне их белизны ее лицо казалось желтым. Как и моя мать, подумал Сергей. Как все старики.

У дивана сидел врач в накинутой на светло-зеленый халат кожаной куртке. Сестра в такого же цвета халате, брюках и косынке собирала чемодан. Женя, муж Глашиной сестры, пополневший, отпустивший усы, совал врачу в руки талон, тот отказывался. Еще в комнате было несколько пожилых, незнакомых Сергею женщин в платках — под скорбными гримасами они прятали радостное любопытство к смерти. Им нравилось быть рядом с болезнью, но это меркло перед вот-вот откроющимися на их глазах дверьми в вечность — или пустоту, кто как верил.

Женя заметил Сергея, только проводив врача. Обнял с излишней горячностью — рад был ему не как другу и родственнику, а как здоровому молодому мужчине. Пошли покурить на улицу: Женя не хотел говорить в доме.

— Нам самим позавчера сказали. А у нее уже три недели эта история. Почки отказывают, видел, желтая какая?

— Что случилось?

— Отбили ей все. В городе, когда заваруха была. Непонятно кто, за что. Домой еле приползла, кровью харкала.

— Почему Татьяна не приехала?

— С тестем она. Антоныч бухает пятый день. Сурово пьет, насмерть. — Женя сощурил глаза перед тем, что собирался сказать. — Это… она еще долго помирать может. А мы с Танькой в Тейково едем. У меня там товарищ, военная часть, за забором, стратегический запас… Потом и не пустить могут. Может, поговоришь с ним? Он тебя уважает…

— О чем поговорить?

Женя докурил сигарету до самого фильтра, потушил плевком, закашлялся.

— Врач сказал, спасать бесполезно. Тут мы, втроем, по-мужски решить должны.

— Что решить?

— Ты знаешь.

А ты откуда знаешь что мир убивает стариков руками молодых?

— Я думаю — смысл ей жить? Или Глашку спросить?

Если Глаша узнает, она мигом приедет. Не сможет не приехать, когда все будет сказано.

— Нет, не надо.

— Нам бы ехать уже… А она так может еще месяц лежать.

Сергей вернулся в дом, подошел к теще и сел на угол дивана. Она спала. Сергей взял ее за руку — не по устремлению души, а из-за того, что от него ждали именно этого. Старушки, зашелестев юбками, сгрудились в дверном проеме, жадно ловя их эмоции.

После десяти старушки засобирались. Ушли, частя поклонами. Женя остановился у какого-то друга — у него везде были друзья — и Сергей с тещей остались вдвоем.

Она пришла в себя, и они поговорили. О пустяках. Она спросила, что творится в мире. Мира больше нет, ответил Сергей. Потом теща попросила реланиум. Он дал ей, и она заснула.

Заняться было нечем. Сергей сел на широкий подоконник, подтянул колени к груди и обнял их руками. Женщина мерно и тяжело сипела за его спиной. Порывшись в лекарствах, он нашел еще таблетку. Водки не было. Выпил и улегся на старой, скрипучей, зло колющей спину ржавыми пружинами кровати.

Сон не шел. Сергей ворочался, вставал, открывал окно для свежего воздуха, потом закрывал его от холода — и все это время равномерное, глухое сипение старухи неотступно преследовало его и забивалось в уши. После трех Сергей провалился в дурную, некрепкую дрему.

Проснулся через пару часов. Шея затекла и болела, а веки пекло изнутри, стоило закрыть глаза. Он прошел на кухню, заварил кофе. Было светло, но город еще спал, будто ночь не ушла сразу, а зацепилась вязким темным облаком за сонные пространства квартир.

Сергей открыл окно на кухне. Утренняя прохлада покрыла тело мурашками, он передернул плечами. Какое счастье, что я есть, подумал Сергей. Мое тело, мои мысли, даже мои проблемы — какое счастье быть человеком! Как хорошо жить, думал он, стараясь растянуть этот миг.

На лестнице послышались шаги. Дверь отворилась, и вошел Женя. Вытер ноги, но обуви не снял, не собираясь задерживаться. Остановился в прихожей, поздоровался кивком. Выглядел помятым, сквозь запах дешевого одеколона пробивался перегар.

— Сейчас Антоныч подойдет. Поговори с ним.

Зашел тесть. Он был пьян, и лицо его было красным. В прихожей он споткнулся, стал заваливаться и упал бы, не подоспей дочь и Женя. Таня кивнула Сергею из-за плеча тестя, здороваясь. Владимир Антонович вырвался из их рук, дернул недовольно плечами и ввалился на кухню.

— Ты… — сказал, не глядя на Сергея. И бросил назад: — Водки!

Таня выставила на стол четыре рюмки, пошла в прихожую, достала из сумки водку.

Разлили. Не дожидаясь, пока все чокнутся, старик выпил, хлопнул рюмкой по столу и кивнул, чтобы повторили. Выпил и Сергей. Водка была теплой и застряла в горле. Сергей посмотрел на Женю и Татьяну, и они молча вышли, прикрыв дверь.

— Как мать твоя? — спросил тесть, по-прежнему не глядя на Сергея.

— Умерла.

Тесть повелительно кивнул. Он никогда не наливал себе сам, если рядом был кто-то еще. Сергей налил, ему и себе.

— Владимир Антонович, я…

— Не старайся. Эти, — он ткнул большим пальцем за плечо, — уши прожужжали. Суки болотные!

Крикнул громко, нарочно, чтобы слышали за дверью, и там заворчали.

— Вы езжайте, я с ней умру. Я начал уже… Утром просыпаюсь, печень — вот такая, с боку вываливается. У меня в подвале… шесть ящиков. Когда она… запрусь здесь и упьюсь до смерти. Только, сука, не люби меня. Понял?.. Не люби, когда умру!.. И жалеть не надо… Ненавижу… Всю жизнь ненавидел… Да не тебя… — махнул он на Сергея рукой, — а вообще…

Он обвел рукой круг, имея в виду, скорее всего, мир. Сергей не стал уточнять.

— Слава богу, развалилось все… Говно был мир… Только она… да девчонки… никогда жить не хотел, из-за нее только… Если ее не будет, хули мне тогда?..

Он позвал Женю с Таней и еще раз повторил им, что сказал Сергею. Они стояли, почтительно выпучив глаза, как школьники перед директором, и не возразили даже ради приличия. Владимир Антонович, шатаясь, пошел к жене.

— Володь, ну, опять ты напился… — донесся слабый голос тещи.

Таня разлила, и они опять выпили. Посидели молча. Сидеть было бессмысленно, сидение ничего не решало, все торопились, и главное, тяготились этим сидением, считая про себя минуты, когда можно будет сказать «ну…» и проститься, но продолжали сидеть.

Надо, наверное, сказать что-нибудь, думал Сергей, но чего перед ними ваньку-то валять?

— Ну а что, пожили оба… — протянул Женя, — хорошая пара была.

Таня ткнула его локтем в бок за это «была», Сергей задумался. Прав старик, думал Сергей. Смерть возвышает, и живые всегда больше любят мертвых, чем других живых. Вот и сейчас все ждут, пока старик умрет, чтобы наконец начать любить его.

Он пошел к теще и поцеловал ее. Тесть не заметил протянутой ему руки, свирепо и угрюмо глядя в окно.

Сергей вышел из дому и пошел прочь. Шел другой дорогой, к трассе на Тверь, с которой можно было свернуть к Яшину.

Через полчаса вышел из города. Хмель стал выветриваться. Натруженные накануне ноги с утра болели, но сейчас боль стала привычной, присущей ходьбе.

Скоро город уменьшился вдали так, что его каменные пятиэтажки стали казаться разрисованными спичечными коробками, поставленными на линию горизонта. Пройду еще часов пять, думал Сергей, а там заночую, где бог даст.

Сзади его нагоняла машина. Сергей обернулся, приложил руку к глазам, чтобы не мешало солнце, и увидел приближающийся «Мэверик». Машина набирала скорость, слышно было по реву мотора.

Между машиной и Сергеем было еще триста метров, когда голос в голове Крайнева явственно произнес: БЕГИ! — и Сергей не раздумывая, повинуясь инстинкту, побежал на обочину и прыгнул, оттолкнувшись обеими ногами, в кювет, а «Форд», рыча, визжа резиной, пронесся по месту, где Сергей только что стоял.

Сергей приземлился на ноги, но не устоял. Спуск был крутым, и он дважды перекувыркнулся в воздухе. Машина наверху затормозила. Сергей поднялся, и посмотрел вверх — от дороги шел человек. Солнце било ему в спину, и Сергей не мог разглядеть лица.

Человек поднял руку и выстрелил.

* * *

Дождь зарядил надолго. Десять минут назад он яростно атаковал крыши домов, дороги и тротуары, крупными, мощными каплями, высекая пузыри из мгновенно образовавшихся луж, а теперь успокоился, обреченно поливая землю из столпившихся в небе серых туч.

Мария никак не могла выбрать подходящий режим работы дворников — слишком быстрое мелькание раздражало, слишком медленное — вгоняло в сон. Она не спала уже двое суток и достигла состояния, когда не помогают ни кофе, ни энергетические напитки, ни таблетки. Когда приближавшийся по встречке грузовик ослепил ее фарами и гневно просигналил, она поняла, что если не остановится сию же минуту, убьет и себя, и кого-нибудь еще.

Она опоздала на день. Допившийся до скотского состояния огромный старик с красной рожей, обвисая по дверному косяку, сказал, что Сергей ушел вчера. Если он идет к Кармазину или Яшину, он пойдет по тверской трассе, и если так, она может догнать его за пару часов. За спиной старика она увидела комнату и диван, на котором лежала мертвая пожилая женщина.

Мария не могла понять, зачем преследует Крайнева. И не очень ясно ей было, что делать, когда найдет. Но стоило таким мыслям прийти в голову, как тут же взметался внутренний голос, и Мария не была уверена, что ее. Иди за ним, иди за ним, иди за ним, — говорил голос.

Марии нужно было поспать, хоть полчаса. Не на открытом месте — опасно. Она обрадовалась, когда укутанный в прозрачный дождевик патрульный махнул ей палочкой, веля принять к обочине. Остановлюсь за его микроавтобусом, подумала она. Получу персональную охрану, лучше и не придумаешь.

Она открыла окно, и дождь тут же принялся за ее левую щеку.

— Старший лейтенант Черемицын, — представился патрульный, склоняясь к окну.

— Мария Кирова, служба регуляторов. — Мария заметила, как он задвигал кадыком, выпрямился и постарался втянуть живот.

— Понятно. Куда направляетесь?

— Яшин.

— Это двести сорок кэмэ. Заправки закрыты, у вас бензина хватит?

— Да. Я могу вздремнуть тут? Не спала два дня, чуть в столб не въехала.

— У нас в заднем отделении лежанка, в «Форде». — Черемицын махнул головой назад, в сторону микроавтобуса, смущенно пожал плечами. — День долгий. Кемарим по очереди. Если не брезгуете…

— Нет. Спасибо, лейтенант. Не знала, что здесь милиция осталась.

Мария съехала с дороги за микроавтобус — шины «Тойоты» повело на размытой в кашу грязи. Прикрыв голову сумкой, торопливо выскочила из машины и побежала к «Форду», вспомнив на середине пути: оставила ключ в замке.

Повернувшись назад, увидела прямо перед собой здоровяка в темно-зеленой армейской плащ-палатке с накинутым на голову капюшоном.

— Здравствуйте, — успела сказать Мария перед тем, как здоровяк огрел ее переносным фонарем.

Пришла в себя от бьющих по лицу капель. Лежала на земле рядом с «Тойотой». Здоровяк сидел в кресле водителя, Черемицын возился с бензобаком.

Они забрали оба ее пистолета, но, просунув руку под поясницу, Мария убедилась, что прикрепленная к задней стороне ремня гибкая обоюдоострая пластина — на месте. Осторожно двигая пальцами, чтобы не заметили, Мария сначала вытащила пластину, затем затолкала под рукав сорочки.

Ей не составило бы труда справиться с обоими, но не в нынешнем состоянии. Голова раскалывалась, и Мария сомневалась, что сможет подняться без посторонней помощи.

Когда Черемицын посмотрел на нее, стало противно и неприятно, словно по губам проползла улитка.

— Очнулась! — весело крикнул он здоровяку, толкнул его в плечо и пошел по грязи к Марии. — Боялся, убьет, черт здоровенный. Машенька, как бак открыть, скажи нам?

— Сейчас уйдете… все равно… найду… но хоть… поживете, пока… искать буду… — Марии трудно было говорить, в голове гудело, и каждое слово отдавалось в черепе, будто он был колоколом.

— Деловая! — с лица Черемицына пропала улыбка. Он стал поднимать с земли комья жидкой грязи, и бросать их в лицо Марии. — Да кому ты нужна, деловая?

— Мои знают… куда я уехала. — Комок попал ей в рот, она закашлялась, отплевываясь.

— И что? — нахмурившись, Черемицын посмотрел вокруг. — Ты же видишь, что творится. Всем плевать на все. У твоих, даже если ты им сказала, своих дел по горло, не поедут они сюда. Побоятся. Все теперь, каждый сам за себя…

Накидав на лицо женщины грязи, он наклонился, прижал ее ладонью и размазал, втирая в кожу, волосы, рот Марии.

— Теперь бензин важнее, чем корочки. Кто ты сейчас? Грязь, такая же… Ну, как бак открыть? Какой кнопочкой? Как заглушечку убрать? Говори, Маша…

Он говорил и размазывал грязь по ее лицу, впихивая ее пальцами в рот, а Мария пыталась отвернуть лицо, плевалась и плакала — не от боли и обиды, а чтобы он почувствовал себя богом, чтобы ему хотелось напиться ее унижением, и это дало бы ей время.

Медленно, чтобы он ничего не заподозрил, опьяненный властью над ней, она отвела руку вбок, далеко как могла, а затем махнула ею перед его лицом, вспарывая Черемицыну горло, быстро, на лету повернула пластину в пальцах и ударила с другой стороны под ухо, сильно, так, что лезвие вошло в горло на всю длину. Все длилось секунду.

Черемицын стал заваливаться на нее, орошая кровью: она хлестала из шеи, ее не могли остановить пальцы, которыми он тщетно пытался удержать в себе жизнь. Мария уклонилась, но не смогла из-под него вылезти. Дождь заглушал звуки борьбы, и здоровяк обернулся не сразу: к тому моменту, как это случилось, Мария успела открыть защелку кобуры Черемицына и вытащить его двенадцатизарядный «Молох».

— Стоять, сука, убью!.. — закричала она, и впервые за все время службы ее голос сорвался на визг.

Здоровяк застыл, не испуганный, но удивленный. Мария, держа его на прицеле, сталкивала с себя Черемицына, а тот пытался схватить ее рукой за горло, второй придерживая свое. Наконец ей удалось отпихнуть лейтенанта. Он уткнулся лицом в грязь и стал затихать, дергаясь и хрипя.

Мария поднялась. Ее шатало, руки тряслись. Нужно сразу убить его. Сразу убить, думала она, сказав вместо этого:

— Руки за голову и на землю. Быстро!..

Здоровяк медленно завел руки за голову, продолжая изучать Марию удивленным взглядом.

— На колени! На колени, падаль, я стрелять буду!

— Нам не так бензин был нужен, как патроны, — спокойно сказал он. — Мы тебя поэтому и остановили. Видим, номера с флажком регуляторским. Ствол-то пустой у тебя.

— На колени, или стреляю!

Он сделал шаг вперед, и Мария нажала на курок. Раздался металлический щелчок. Она успела нажать на курок еще дважды, прежде чем здоровяк нанес ей сокрушительный удар в грудь, от которого она снова упала в грязь, отлетев на два метра.

— Санька убила, тварь! — Здоровяк вытащил из-за пояса пистолет, им оказался ее «Овод», и нацелился в Марию.

Девушка схватила мокрый острый камень, с трудом поднялась на ноги и приняла боевую стойку. Здоровяк всхрапнул, подавившись смехом.

— Тетка, ты вообще из берегов вышла? С камнем против пушки?

— Тоже… от отпечатка, — сказала она, кивнув на «Овод», — как машина…

Она блефовала. Здоровяк стал крутить пистолет перед глазами, разглядывая, она рванулась к нему с камнем, но не успела — он молниеносно наставил на нее пистолет, но тут раздался хлопок, голова здоровяка дернулась от появившейся вместо уха красной воронки, влажный воздух с другой стороны окрасился кровавой взвесью; он упал сначала на колени, а потом завалился набок, в лужу, брызнув по сторонам черной жижей. Мария оглянулась и увидела шедшего от поля бородача в песочной штурмовке с поднятым капюшоном и прижатым к плечу обрезом.

— Про палец — правда или соврала?

— Правда, — ответила Мария и пошла к пистолету. Главное было добраться до оружия. Ковыляя по грязи, она спиной ощущала взгляд незнакомца — если он хоть чуть-чуть заботится о своей безопасности, он не даст ей поднять «Овод».

Он дал. Мария повернулась к нему, взяла на мушку, а он посмотрел на нее сквозь дождь и пожал плечами:

— Смысл?.. — прошел мимо, кивнул на трупы. — Дезертиры. Я сюда через поле шел. В овражке, метров триста отсюда, два трупа. В трусах и майках, экипаж. И форма армейская.

Он подошел к «Форду», с усилием открыл дверь. Стены салона были испачканы кровью.

— Шины твои проколоты. Надо бензин в «Форда» перелить.

— Не получится, — сказала она, — защита от воров. И у меня там литров десять всего.

В «Форде» бензина не было совсем. Они пытались пробить бензобак «Тойоты», но ничего не получилось.

— Идти сможешь? — спросил незнакомец.

— Да, — ответила Мария.

Лучше было бы идти вдоль дороги, но дождь размыл землю, и они предпочли скорость безопасности и пошли по асфальту. Он отдал ей ветровку, но Мария уже была мокрой с ног до головы. Под ветровкой на нем оказалась форма СНЕ.

— Тоже дезертир, — пояснил он.

— От этих не считается.

Скоро дождь перестал, и до первого привала они шли два с половиной часа.

Еды ни у него, ни у нее с собой не оказалось. Он разорвал надвое пакет, и они присели на траву, подстелив целлофан.

— Давай хоть познакомимся, — сказал он.

— Зачем?

— Чтобы разговаривать.

— Зачем?

Он усмехнулся и протянул руку:

— Денис.

— Кира.

Оба поняли, что врут, и оба засмеялись.

— Куда идешь, Денис?

— В Тверь.

— Сам оттуда?

Он кивнул.

— А я из Москвы.

Пошли опять. Скоро раздался гром. Небо дрогнуло, пошатнулось и мигом позже пролилось дождем. Прятаться было негде — они шли по дороге меж полей, а до полоски леса, учитывая, что почва размокла, пришлось бы добираться не менее получаса.

Еще час шли под дождем. Было сыро и холодно. Иногда тело Марии пронзала судорога, так было промозгло.

— Сколько нам еще идти? До ближайшего жилья?

— В таком темпе? Часов сто.

— Я не смогу.

Она не ныла, констатировала факт.

Стемнело. Дождь прекратился, но было уже все равно. Денис вдруг остановился, и стал оглядываться по сторонам.

— Я уже был здесь!.. Охотился, с тестем. Пойдем…

От шоссе вниз уходила грунтовая дорога. Он быстро пошел по ней, оставляя ботинками глубокие следы. Они шли еще полчаса, и он свернул направо, потом опять направо. Тропы теперь не было, одна колея.

— Вот, — сказал ее спутник и остановился.

В просвет между деревьев виднелся деревянный дом, приземистый и вытянутый. Денис обернулся к ней:

— Дай пистолет. Или иди первой, у меня патронов нет.

Она пошла первой. Окруженный забором дом находился в небольшой ложбине. Мария поскользнулась на спуске, стала падать, задрала дуло вверх, и случайно нажала на курок. Лес огласился выстрелом.

— Спасибо не убила, — сказал Денис.

— Пожалуйста, — огрызнулась она.

— Если там кто-то есть, напугать их теперь точно не получится.

За несколько минут, отбив плечи, они высадили калитку.

Денис поднялся по ступеням на крыльцо. Козырек прикрывал веранду от влаги. На полу скопилась пыль, не нарушенная следами.

— В лотерею когда-нибудь выигрывала?

— В детстве.

— Крупно?

— Ручку пластмассовую, — она пожала плечами, — беспроигрышная, в супермаркете. А что?

— Нам вроде повезло.

Он взломал дверь обрезком железной трубы, найденной у сарая.

Судя по тому, насколько проржавел замок, и по толщине пыли, покрывавшей все внутри, здесь никого не было несколько месяцев, если не лет. В углу прихожей стояла железная буржуйка, а в сенях вдоль стены были сложены дрова.

— Что это?

— Домик охотничий.

— Ты здесь с тестем был?

— Нет, — Денис усмехнулся, — это не для охотников, для лошков зарайских. Из тех, знаешь, кто на охоту ружье забывает.

Его слова подтвердились лежавшими на книжной полке пачками презервативов.

— Тесть кремень был мужик, на земле спал.

— Умер?

— Почти.

Она не поняла ответа, но не стала переспрашивать.

В доме было две комнаты и кухня. В комнатах стояли кровати, была еще большая каменная печка, начинавшаяся в одной комнате, а заканчивавшаяся в другой.

Первое время печка чадила, и им пришлось открыть окно. Вскоре стенки печи и трубы прочистились, и через час стрелка термометра на стене доползла до семнадцати. Денис подкинул еще дров. Высыхавшая на теле одежда плохо пахла. Денис нашел упаковку свечей и расставил их по дому по три, четыре штуки.

Он пошел на улицу, где под крышевыми стоками стояли бочки для сбора дождевой воды. Они были полны, и он натаскал в дом воды.

Мария рылась в ящиках комода.

— Нашла белье. Смотри, твой размер?

Она бросила Денису несколько маек и трусов, достала простыни, пододеяльники, полотенца. В шкафу нашлись свитера и камуфляжные брюки.

Он поставил на печь чайник и ведра, и скоро у них была теплая вода. Сначала Денис, а после Мария умылись, как могли, и переоделись в найденное белье. Порывшись на полках рядом с печью, Денис нашел консервы и стал смотреть срок годности. Вскипятив воду, приготовил кофе с молоком, разогрел тушенку, заварил кипятком гречневые хлопья, смешал с тушенкой.

Они поели, сидя на кроватях по разные стороны печи. От ее кирпичных стен шло тепло, а Денис продолжал подбрасывать дрова, и скоро Маше стало жарко в свитере и она сняла его, оставшись в майке.

После ужина Денис отнес грязную посуду на кухню и помыл. Расставляя тарелки в посудный шкаф, нашел бутылку настойки. Они выпили по тридцать граммов и полчаса подождали, прежде, чем пить дальше. Это был травяной настой. Сушеные зверобой, полынь, и черт знает что еще, заливали водкой и держали так. Местные верили, что этот настой лечит от всех болезней. Не знаю, как насчет болезней, сказал Денис, но по шарам лупит крепко. И оба смеялись.

Настойка разморила. В печке щелкали дрова. Было тепло и уютно. Свечи давали неяркий свет, не доходивший до стен, и темные углы казались зловещими.

Они разговаривали.

— Лет пятнадцать назад, в Лефортово… У меня там девушка жила, — говорил Денис, — я приехал вечером, пошел от остановки пешком. Был октябрь, темнело рано. Ехал в сумерках, а к дому подходил уже ночью. Фонари не горели. Свет был только от маленького магазина в подвале. Я пошел туда купить вина. И увидел, как двое пацанов, лет шестнадцати, избивали третьего. Забивали насмерть. Я стоял и смотрел. А потом развернулся и пошел за дом, прочь. И все это время, пока не завернул за угол, старался идти медленно, неслышно, и боялся, что они меня заметят.

— Ты мог бы позвонить.

— Пришлось бы объяснять ментам, почему я, здоровый парень, не вмешался. А пока они доехали, его б убили. Но больше всего я боялся, что меня зло отметит. Оно не трогает трусов. А если ты задеваешь его, оно замечает тебя, и все, ты на крючке. Я боялся зла.

— Но меня-то ты спас.

— И убил человека.

— Плохого.

— Если мы хорошие. Вчера меня пытались убить. Просто так. Я шел по обочине, а он хотел сбить меня, а когда не получилось, стал стрелять, но стрелял плохо, совсем не умел. Я выстрелил в ответ, кажется, задел, и он убрался. Люди стали убивать вперед. Заранее. Не на угрозу, а на всякий случай. Он увидел меня и решил убить, пока я не убил его.

Они выпили еще, и разговор зашел о чем-то другом. Вскоре, как часто бывает в таких обстоятельствах, стали рассказывать о детстве, юности.

Они смеялись и говорили взахлеб, перебивая и подсказывая друг другу, хором договаривая конец фразы.

Неправда, что любви не бывает или что она проходит через год, и неправда, что нет подходящих друг другу людей и что надо любить того, кто рядом, а не искать недостижимого. Люди устают искать и боятся одиночества, и любят силой того, кто рядом; но есть и искра, и она бывает, и они сейчас высекли ее.

Они встретились. Они созданы друг для друга. Эта любовь освободит их.

Она смотрел на его руки и глаза. Это был ее мужчина. Тот, которого она ждала всю жизнь, чьи черты искала в случайных спутниках, за которые цеплялась, найдя хоть одну.

Он видел ее улыбку. И понимал, что любовь поглотит его, сделай он хоть шаг, и станет его воздухом, без которого он задохнется. Она была рекой, из которой не выйти. С ней нельзя было — наполовину.

Они растворятся друг в друге, и станут взаимными смыслами. Каждый из них для другого — ключ, который откроет спавшую душу.

— Здесь можно жить, в принципе, — сказала она.

Они сидели на кроватях, друг против друга, хмельные, чистые, влюбленные, и он понял, что она хотела сказать. Надо было пойти к ней и провести рукой по ее щеке, и поцеловать, и стать единым с ней. Он сказал:

— Спокойной ночи.

Он устал и хотел спать.

Маша проснулась от запаха.

— Сегодня суперзавтрак, — сказал Денис, — кофе и яичница с тушенкой.

— Где яйца взял? — спросила она, и оба рассмеялись.

Он взболтал омлет из яичного порошка, сухого молока и воды. Толстый желтый блин на сковороде видом напоминал застывшую строительную пену, а вкусом — резину. Волокна тушенки окружали блин полукругом, как волосы — лицо, и они назвали омлет китайцем.

— Я, наверное, первой пойду, — сказала Мария, — а ты завтра. Или наоборот.

Он не спросил почему. И сейчас было больно расставаться, но стоит привязаться — не смогут друг без друга. У него семья. У нее, наверное, тоже кто-то есть.

Дождя не было. Через час Марию подобрала машина. В ней ехали муж и жена, обоим под сорок, похожие на учителей. Муж улыбался Марии, жена смотрела строго и подозрительно. Муж сказал, что Москва, в тщетной попытке удержать власть, направила в ближние области армию из снежков, армейских, и прочего сброда. Они стреляли, в них стреляли в ответ, насилие возрастало на насилие, и жестокость множилась в порочной закольцовке.

— Лучше не говорите, что из Москвы, тем более офицер. Разговаривать не будут, шлепнут сразу. Затеряйтесь пока. Или совсем. Вы на мою не обижайтесь, — хохотнул муж, обернувшись на заднее сиденье, к Марии, — она все время такая. Это ее идея была вас взять. Кто вы, забыл, откуда?

— Из Зарайска, — сказала Мария, — беженка.

Водитель удовлетворенно кивнул.

Через пять дней она снова была в Кармазине, и здесь узнала, что Крайнев не вернулся, а жена, сын и их друг уехали в «Зарю», и что у поселенцев большие проблемы с яшинскими бандитами, и что уже стреляли, но обе стороны не лыком шиты, и никто никого не победил, и, может, не победит, но воевать будут, точно.

Следовало вернуться в Москву. Но она продолжала оставаться в Кармазине из глупого упрямства. Убить Крайнева стало ее манией. Внутренний голос, раньше являвшийся только ночами, осмелел и стал громче. Останься, говорил он Марии. Ты должна быть здесь, это твое место, предназначение и судьба.

Семья оставила Крайневу записку в двери — значит, ожидалось, что он придет. Дом напротив пустовал, старый, деревянный. Маша заняла в нем квартиру с окнами на бывшее крайневское жилье. Она не могла наблюдать за домом все время и уповала, что визит Крайнева, если вообще состоится, попадет на ее дежурство.

После отлучки или утром, проснувшись, она заходила в дом и проверяла записку. Белый лист торчал в двери.

В Кармазин с юга ворвалась бригада из армии Мамедова. Всю ночь стреляли. Утром мэр откупился продуктами. К вечеру на город напали дезертиры, пьяные и грязные. Захватили мэрию и милицию, и склады. Их было много, но воевать они не умели. Найдя спирт, перепились, и ополченцы выбили их к утру, вывели за город и там расстреляли. Людей в этих схватках не берегли. Народ стал уходить из Кармазина по деревням, но через несколько дней напуганные люди возвращались и говорили, что в деревнях вообще ад. А здесь еще ничего.

Проснувшись, Мария прошла в дом напротив и убедилась, что белый лист по-прежнему в двери. У меня нет еды, подумала она. Нужно пойти на рынок и что-нибудь выменять.

Она получила за карреровский браслет банку растворимого кофе, кирпич плохого хлеба, сырого и серого, бутылку молока, коробку овсянки и десяток картофелин. Она положила все в картонный ящик и пошла домой, неся ящик перед собой.

Денис шел ей навстречу, по той же стороне улицы, но смотрел в землю, думая о своем. Она не сразу узнала его — он похудел и был сед, и постарел лет на десять за эти две недели. Он прошел бы мимо, не окликни она его.

— Привет, ты что здесь делаешь?

Он посмотрел на нее и улыбнулся. Она тоже улыбнулась и впервые за долгое время испытала смущение, девичье, заставляющее алеть щеки и перехватывающее дыхание. Стояла и краснела, как дура, и не знала, что сказать.

— Привет, — сказал он.

Стояли, и молчали.

— Бред какой. — Оба засмеялись, и смех сломал лед.

Дорога в месте, где они стояли, шла под уклон. Люди сверху шли, притормаживая, люди снизу поднимались, пыхтя. Тротуар был узкий, и Машу с Денисом огибали, чертыхаясь. Он взял ее под локоть и отвел на обочину, в тень липы у старого дома, дерево стен которого от древности было черным и казалось мокрым.

Она держала перед собой ящик в вытянутых руках, и он взял его. Когда руки Маши освободились, она убрала со лба прядь.

По пути он рассказал ей, что болел, наверное, простудился, тогда, под дождем. Она выдумала повод, оправдывавший ее пребывание в Кармазине. Он почуял ложь, но выспрашивать не стал.

Они пришли в ее жилище, и теперь она угощала его. Сварила овсянку, напоила его горячим и сладким кофе, плохим, но крепким. Вскипятила воды, и он умылся в старом жестяном корыте, гулко звеневшем, когда она доставала его с полки в прихожей.

Не стали задергивать шторы, чтобы в квартире было солнце. День был ясный и жаркий, и пылинки плясали в солнечных лучах, а с улицы доносился ленивый гомон маленького городка срединной России.

В квартире был диван, старый, скрипучий, просиженный до вмятин, и Маша бросила на пол широкое ватное одеяло, а сверху — простыню и плед, чтобы потом укрыться.

Он подошел к ней и поцеловал, и это был поцелуй, в поисках которого она прикасалась к сотне не тех губ.

Потом они лежали, и она не хотела выпускать его из себя.

— Было как в первый раз, — сказал он.

— Да, — согласилась Маша, подумала, и спросила: — А у тебя что, первый раз хороший был?

Теперь подумал он.

— Нет. Ужас.

— У меня тоже. Зачем тогда говоришь?

Он засмеялся, приподнялся на локте.

— Мне никогда и ни с кем… Черт, все банальности… — задумался, подбирая слова. — До тебя я никого не любил.

Лишь бы не увидел, как я хочу заплакать, думала Мария. Он спросил, есть ли у нее сигареты. У нее были.

— Почему…

— Сейчас, а не тогда? — ответил он буднично. — Нас в любой момент могут убить.

— Что с тобой случилось?

— Я был в аду, — ответил он, — я умирал.

— Как тебя на самом деле зовут?

— Сергей. А ты?

— Маша.

На следующее утро стал собираться. Маша спросила, есть ли у него патроны. Нет, сказал он. Зачем тогда носишь обрез? Так боятся. Лишний раз не подойдут. Она предложила взять ее пистолет. Он отказался.

Он помахал ей с улицы рукой. Она махнула в ответ, придерживая простыню у груди.

Он вошел в дом напротив и через минуту вышел, вчитываясь в записку.

Маша опустилась на пол и зашептала:

— Дура я, дура, господи…

Ей захотелось плакать, но она быстро прошла к шкафу и достала пистолет. Надела белье, джинсы, кроссовки. Набросила куртку. Переложила пистолет за пояс.

И что, Маша, пойдешь и убьешь его? Догонишь и влепишь два выстрела — в спину и контроль в голову, человеку, первому и единственному своему, которого любишь и который есть лучшее, что было в твоей жизни? Валяй, Маша, правильно, твой стиль.

С пистолетом в руках села на уголок дивана и заревела.

У нее оставалось кольцо из белого золота, подаренное матерью. Она выменяла его на две бутылки вина и напилась до полусмерти, первый раз в жизни.

Уснула на диване. Среди ночи проснулась оттого, что стало рвать.

В ванной стояла у зеркала, глядя на свое лицо с красными веками и припухшими губами. Ну, куда теперь, Маша? Дальше что? Нет ни талонов, ни золота, ни машины. Нужно искать работу. Самый грамотный вариант — прибиться к сильному.

В Кармазине она сильных не видела. Город держался на хлипком союзе людей власти, но они уже начинали постреливать друг друга. Кроме того, город стоял неподалеку от федеральной трассы. То, что его пока не тронули, было чудом.

Она навела справки и пошла в Яшин. Добралась с попутками за день.

Вечером нашла бар, где сидела вся местная срань, пошла к стойке, попросила водки. Пока пила, чувствовала спиной лапающие взгляды.

Бармен был курчавый армянин, казавшийся из-за круглого живота беременным на седьмом месяце. Звали его Вазген. Она спросила его о Крайневе.

— А, с санатория, москвич… Оружия набрал, людей, шваль со всех деревень. Здесь не любят его.

— Почему?

— Самый умный.

— А кто… скажем, на острие этой ненависти?

Вазген не ответил, но посмотрел за ее спину. Она обернулась и увидела компанию: шестеро или семеро, в полумраке и сигаретном дыму не разглядела. Главным был молодой парень, выглядевший не хозяином, а пленником окружавшей его свиты — они были толсты и коренасты, он был худ и бледен. Густая черная челка свисала на глаз, закрывая его. Этого парня она и искала.

Она взяла еще водки, подошла и села к ним за стол. Они играли в карты. Шла раздача. Никто не сказал ни слова. Раздача закончилась, черноволосый посмотрел в карты и недовольно бросил их на стол, рубашкой вверх. Потом посмотрел на Марию и сказал:

— Слушаю.

— Ты Павел Головин. За спиной тебя дразнят Головешкой, у тебя плохие отношения с отцом, и ты не можешь выкурить людей из «Зари». Тебя побеждают.

Павел хмыкнул.

— Это, типа, ты так круто вошла, и я сейчас должен психануть, а ты потом мне что-то скажешь, вроде, у нас общий враг, и только вместе мы справимся, такую херь, да? Давай сразу, чего у тебя?

— Я хочу в твой отряд.

— Тебя как зовут?

— Мария.

— У меня в отряде женщин нет, Маша.

— Почему?

— От них несчастье.

— Это на корабле.

— Тогда традиция.

— Традиции надо нарушать.

— Ради чего, Машунь?

Она достала пистолет, а эти хряки даже не дернулись, продолжая сжимать веера карт в мясистых, унизанных печатками пальцах. Она наставила пистолет на Павла. Он смотрел с интересом.

— Это раз, — сказала Маша, — а это — два.

Отвела пистолет влево и трижды выстрелила. Пули кучно легли в черно-красный кружок дартс на двери, все в центр.

— Кто из твоих так может?

* * *

Его окружали трупы и беженцы, беженцы и трупы.

Согласие во власти, как он и подозревал, было недолгим. Если наверху армия и СНЕ, ФСБ и милиция еще пытались договориться, лишь иногда, на высокой ноте нерва, отстреливая друг друга, то по мере спуска по пищевой цепочке терпения становилось меньше.

Менты с моровцами ненавидели армейских, армейцы ненавидели всех, а снежки пытались подмазаться то к первым, то ко вторым, то к третьим, но через пару дней в любом альянсе их шакалья сущность вырывалась наружу, и они втыкали нож в любую повернутую к ним спину.

Москва распалась вслед за страной. Кабинеты, президенты и чрезвычайные комитеты менялись с такой быстротой, что Кремль стал похож на телешоу по поиску талантов, предоставляющее сцену каждому участнику на три минуты. Были части и полки, подчинявшиеся Кремлю — вернее, тому, кто заседал там в данный момент. Но они решали свои задачи, а Печатники и Мневники, Ярославка и Бутово принадлежали не им, но тем, кто был сильнее или считал себя вправе силу оспорить.

Голод, готовясь к длинному выступлению, пару раз щелкнул пальцами перед ожидающей в концертном зале толпой. Продуктов в Москве было достаточно, особенно с учетом того, что население столицы отныне едва превышало миллион, но продукт был валютой, какую каждый держал при себе в ожидании худших времен. Люди недоедали, а на складах, в ангарах, пустых офисных зданиях лежали тысячи тонн еды, которой богатые звери хотели снова поработить слабых.

Люди бежали из Москвы. Очередь в кабинет Антона на Бакинской не исчезала. Люди приходили и ждали, как Антон знал, сутки и больше. Они зассали и засрали все кругом, и скоро вонь эта стояла в его кабинете. Он пропитался ею, перестал обращать на нее внимания, и приносил ее домой. Светка ворчала.

С начала августа он перестал вникать в обстоятельства людей и ставил печати и выдавал пропуска всем без разбора. Очередь уменьшилась.

По дороге домой он видел бесконечно бредущую в сторону ростовской трассы вереницу с рюкзаками и сумками, чемоданами и тюками. Модными стали «кенгуру» — так называли велосипеды с прикрепленными к ним тележками на колесах, куда могли поместиться два человека или несколько сумок. Счастливые обладатели «кенгуру» ехали посередине трассы или с правой ее стороны, если их сопровождали еще и пешие члены семьи.

На юге, где работал Антон, порядка было больше, чем в остальной Москве. Раз в неделю устраивались сходки, на которых контролировавшие разные районы люди уверяли друг друга в лояльности, и зачем им это надо, в свой же бассейн ссать.

Перетащил к себе Бугрима. Тот открыл склады и стал натаскивать в них продукты, тряпки и оружие.

— Знаешь, в чем разница между обычной властью и быдлячьей? — говорил Бугрим. — Обычная умножает блага страны, а быдлячья их только распределяет. В России-матушке власть всегда была быдлячьей, иную народ не принимал, быстренько свергал. Русский народ, Антох, как плохая баба, которой одни козлы нравятся. Стоит нормальному человеку прийти, вы его или свергаете, или убиваете.

Зыков берег Свету, как обжора бережет вкусный кусочек, двигая на край тарелки и поглядывая на него, пока ест остальное. Опасаясь, что, будь она рядом, не выдержит, прыгнет и сожрет, Зыков отослал Свету жить к Антону, чтобы всегда была под присмотром. Иногда заходил, заносил подарки — бриллианты, золото.

— Во-первых, пусть посмотрит, что на улице творится, мягче станет. Во-вторых… может, привыкнет ко мне, — следующее слово далось ему с трудом, — полюбит. Я ж старый, Антон, мне любви хочется.

А пока он продолжал вылавливать по Москве малолеток, но они приходили сами и не сопротивлялись, зная его власть и рассчитывая на помощь; это обламывало Зыкова, и он стал раздражителен.

Антон перестал спать. Чтобы уснуть, горстями ел транки, запивая водкой, но только дурел. Он стал медленным в движениях, словах и реакциях и часто обнаруживал себя посреди неудобной тишины, когда на него смотрели и ждали ответа, а он не понимал, о чем речь.

От недосыпа, таблеток, непреходящей усталости и вечного похмелья ему казалось, он живет в коробке из ваты. И вата вся была с кровью, из комков, какими зажимают место укола в вену.

Он ненавидел ночи за их изматывающее одиночество. Брал женщин, но они были лишними между ним и ночью: помаявшись с полчаса, поняв, что так хуже, Антон выпроваживал очередную, сразу чувствуя себя если не лучше, то комфортнее.

Он садился на балконе, пил, курил без конца, поневоле вспоминая июльскую ночь.

Он долго пробивался из забытья на поверхность яви, словно выныривая к свету со дна моря смолы. В голове шумело, в глазах плясали оранжевые чертики.

Лунатик был толст, но с неожиданно сильными, накачанными руками и грудью. Он был гол, и этим смешон. Между белыми ногами болтался крохотный комок вялой серой плоти, окруженной рыжим волосом, кучерявым и тонким. Зад был в оспинах и вислый. Лунатик стоял к нему спиной, склонив голову, и иногда двигая ею и плечами. В руке его был нож. Он говорит с кем-то, подумал Антон. С кем-то несуществующим. По крайней мере невидимым.

Так продолжалось долго, может, полчаса. Потом он пошел к Антону.

— Сейчас не срок. Ты тоже нужен.

Антон медленно кивнул. Главное — не раздражать его. Но Лунатик его разгадал.

— Думаешь, я псих?

— Ты? — Антон задумался. — Стоишь голый, под луной, с ножом… Ты нормальный.

— Ножом — тише и удобней, а голый я чтобы кровью не заляпаться. Все разумно.

— Ты сумасшедший.

— Это мир был сумасшедший, не я. Сейчас все в норму приходит.

Он неторопливо оделся, и трудно было представить, что этот незаметный дядечка в очках, немодной куртке, серых брюках и сандалиях с дырочками и есть Лунатик.

Он присел перед Антоном на корточки.

— Мне пора. Я пойду за повелителем, и ты приходи.

Он долго и пристально посмотрел на Антона, пока тот, к собственному ужасу, не отвел глаза. Он не испугался Севы, но признал за ним правду. Правда давала Севе силу, которой не было у Антона. Зудящее чувство вины за прошлые грехи делало его треснутым сосудом, а Лунатик был цельным.

Лунатик влажно, с чувством, поцеловал Антона в щеку, затем поднес к его глазу лезвие ножа, и одним быстрым и сильным движением взрезал кожу кошелевского лица ото лба, наискось, через висок и скулу, к подбородку.

Как он уходил, Антон видел одним глазом. На второй натекла кровь, и мир казался подернутым красным туманом.

Антон вернулся на Липецкую. Шел с трудом, в голове шумело. Жанке повезло — отделалась синяками, и губу он ей разбил до носа. Крови было много, но кости целы. Антон устроил ее секретарем в СНЕ.

Он сел в гостиной и включил телевизор. Телевидение поразительным образом работало. Ведущий с зачесанными назад волосами, в обтягивающем блестящем свитере, улыбался зрителю, держа в руках две морковки:

— Клара, дорогая, как ты отреагируешь, если я скажу, что семья из трех человек может кормиться с участка в двадцать квадратных метров?

Клара пожала плечами, а не видимый Антоном зал загудел так возмущенно, что ведущему пришлось притворно испугаться и закрыть уши руками.

— Что?.. Не может быть?.. И тем не менее это так, и я собираюсь вам это доказать вместе с моей сегодняшней помощницей, очаровательной Тамарой Михайловной из Липецка. По своей неприхотливости корнеплоды не знают себе равных!

Света спала в соседней комнате, расчищенной Антоном для нее. Кошелев полагал, что с ее появлением в доме станет больше уюта и чистоты, но ошибался. Света, с детства разбалованная няньками, зацелованная родителями, не понимала ничего в хозяйстве, и это ему приходилось ухаживать за ней, готовить ей еду, учить стирать одежду. Порой он сгоряча на нее кричал. Она не отвечала, делая круглые глаза и дрожа подбородком, и он извинялся. Он помогал Свете искать ее парня, Алишера, понимая глупость этой затеи, но не говоря ей правды, а напротив, подбадривая.

Они свыкались с совместным бытом. Она писала ему список, чего достать, он давал ей задания на день, что сделать по дому.

— Оставайтесь с нами, — ведущий подмигнул в камеру, — телевидение помогает выжить.

Антон уснул под утро, откинув голову на спинку дивана и открыв рот. Его разбудил звонок Зыкова.

— Послезавтра вези Свету. Чтобы белье, платье вечернее… Все как полагается, хорошо, Антон?

Он оценил размеры девушки на глаз и был рад, что угадал. Света, в свою очередь, была рада подарку. Он выложил одежду и белье на кровать, а сам ушел в другую комнату.

— Откуда это? — спросила Света из-за двери.

— С бугримовского склада.

— У него есть вкус.

— Нет. Он бедный ребенок, оттого и толстый. Стремится наесться впрок, и с вещами так же — тащит все, особенно блестящее.

Она вышла через двадцать минут, и успела подкраситься. Глядя на нее, Антон подумал, что это лучшее ее время, состояние на пути от ребенка к женщине, от невинности к зрелости. Она уже обрела опыт, но не пресытилась, и сейчас идет ее прекрасная пора, еще остро ощущаемая, но уже и чувственная. Она была прекрасна, и если мир и спасала красота, то она была именно такой, Светкиной, а потом ее стало мало, и от этого мир кончился.

— Что за праздник? — спросила, улыбаясь.

Он пожал плечами. На бретельке платья за ее спиной болтался ярлык с размерами и ценой. Антон подошел и оборвал его, зажав нитки с двух сторон в кулаках, чтобы не повредить ткань.

Она захотела устроить ужин, раз такое платье, и настояла, чтобы Антон тоже переоделся, а он все не мог заставить себя сказать ей про завтра. Они пили шампанское и что-то ели, что-то вкусное, но он просто бросал куски в рот, механически жевал и невпопад улыбался ее радости.

Потом она захотела танцевать, а он не хотел, и она погасила в доме свет, стала носиться по комнатам, зажигая свечи, а он все не мог сказать ей, потому что момент каждый раз был не тот, и чем дольше он тянул, тем труднее становилось; наконец она схватила его за руки и потащила на середину комнаты, и тогда он сказал.

Света долго смотрела на него, не врет ли, и поняла, не врет, и тогда сказала:

— Тогда… надо белье постирать. Я не ношу новое.

Это было глупо.

— Ничего, — выдохнул Антон, — ничего.

Он лег спать, и слышал, как она плачет на кухне. Через час дверь в его комнату открылась и зажегся свет. Антон, хоть и не спал, поморщился. Света стояла на пороге, ее глаза, нос и губы распухли от слез, а бретелька сползла и висела у локтя. Света поправляла ее, но та снова падала. Света пришла с шампанским.

— Давай напьемся. Я не хочу ему доставаться.

— Нет. Ничего не получится.

В эту ночь он заснул, потому что бодрствовать для него было невыносимо.

Утром она сидела, забравшись с ногами на подоконник, обняв руками согнутые колени и опустив в них лицо. Не в моих силах помочь ей, думал Антон, — все, чего добьюсь, — погублю с ней и себя.

— Ты вообще спала сегодня?

Она помотала головой.

— Я хотела прыгнуть. Но вечером казалось, еще десять часов. Вечность. Всю ночь сидела здесь и считала — восемь часов осталось, семь с половиной, так много еще. Вон как долго стрелка бежит… И все было рано, можно было еще пожить, эту минуту, и эту… Пора?

Антон кивнул. Подошел к ней и протянул руку, а она вдруг отодвинулась к стеклу, замотала головой, ее губы и подбородок задрожали. Он взял ее за локоть, она попыталась оттолкнуть его, но быстро обмякла и сдалась. Он отвел ее в ванную, принес с батареи высохшее за ночь белье. Не стал закрывать дверь, опасаясь, что она попытается сделать что-то, и ей пришлось раздеваться на его глазах.

После душа она стала краситься, ярко и густо. Теперь она понимала, почему проститутки красятся вызывающе, она постигла природу этой привычки. Нанося крем, крася губы помадой, она скрывала себя, творила новую Свету, с которой случится то, что должно случиться, и эта Света не была ею, а была совершенно новой личностью, даже внешне, с агрессивным, бесстыдным гримом.

— Я готова, — сказала получасом позже.

Антон оторвал взгляд от улицы и посмотрел на нее. Света стояла перед ним, испуганная и прекрасная. Она уже не ждала помощи, но старалась скрыть страх, отчего выглядела и дерзкой, и беззащитной. Кроме вчерашнего платья темно-синего шелка, на ней были туфли на шпильке, а запястья обнимали тонкие браслеты из белого золота. И даже грим, яркий и вызывающий, не портил ее. Антон помог Свете застегнуть на шее тоненькую цепочку с капельками бриллиантов. Она встала к зеркалу, и он был за ее плечом, слева, и цепочка белого золота закрыла на шее часть татуированной вязи, сообщавшей, что под ней — человек.

Он посмотрел в зеркало и подумал, что так могла бы выглядеть его жена, и на мгновение представил, что они сейчас собрались выезжать — на выставку, в кино или куда там ходят счастливые семьи по вечерам. Она что-то увидела, встретившись с ним глазами в зеркальном отражении.

— Что? — спросила робко.

— Ты красивая, — ответил Антон.

Предложил ей таблетку. Ты отстранишься. Это будет как не с тобой, сказал он, помещая продолговатую серую капсулу в ее ставшую влажной ладонь. Она отказалась.

Когда они приехали, Зыков обедал, о чем сообщила Ирина. Двадцать минут ждали в прихожей. Антон листал старый журнал, ничего в нем не понимая, Света сидела, сложив руки на коленях, выпрямив спину и уставив взгляд в одну точку.

Пригласили внутрь. Они прошли в комнату. Зыков был одет в пижамные штаны и халат из фиолетового шелка с черной каймой. Он подошел к ним и поцеловал Свете руку. Поморщился, разглядывая шею с татушкой.

— Ну, зачем такое тело портить… я б тебе не разрешил.

И погрозил по-отечески пальцем.

— Папа говорил, ты на фортепиане училась.

— Что?.. Да…

— Прошу.

Антон увидел в углу гостиной пианино. Раньше его там не было. Света села, и, побив клавиши пальчиком, пробуя звук, заиграла «К Элизе». Она все время спотыкалась, и мелодия раздражала.

— Люблю на них смотреть. Самая лучшая часть, — Зыков говорил с Антоном тихо, шепотом, не отрывая глаз от Светиной спины, — ждать. Через пять минут. Пять раз стрелочка пройдет.

И Зыков покрутил в воздухе пальцем. За спиной Антона кто-то кашлянул. Обернувшись, он увидел Ксюшку.

— Ты наркоту, что ли, жрешь? Куда смотришь?

— Никуда.

— Бля, Антон, ты с этим завязывай, понял?

Зыков подошел к Свете и положил руку ей на шею. Она напряглась, а он погладил ее по плечу.

— Антон, иди, — Зыков не повернулся к нему.

Кошелев продолжал стоять.

— Антон, иди, сказал!

На сей раз Зыков повернулся и в голосе его послышались недовольные нотки. Света тоже обернулась и увидела нерешительность Антона. В глазах ее появилась надежда. Она сбросила руку Зыкова со своего плеча и рванулась к Антону, но Зыков перехватил ее за локоть и потащил к себе. Она стала вырываться, он дал ей пощечину, впился пальцами в голое плечо и потащил к спальне.

— Пошел вон, пялишься! — заорал на Антона.

Антон достал пистолет, догнал Зыкова и ударил его рукоятью в ухо. Зыков взвизгнул и присел. Светка вырвала локоть из его рук и отползла к стене. Антон схватил с дивана подушку, и приставил ее к затылку Зыкова.

— Ори, — сказал Светке шепотом, — ори, сказал!

Она закричала, а он выстрелил через подушку в затылок Зыкову, и пуля вышла через глаз, и Светка снова закричала, громче. Зыков повалился на пол, и по паркету стало расползаться пятно крови. Она была алой. На шее Зыкова висели четки Имомали. Антон прошел к двери и стал слушать. Все было тихо. Он пошел в спальню и принес простыни. Одну обмотал вокруг головы Зыкова, и, пока та не успела пропитаться кровью, схватил Зыкова подмышки и поволок в спальню. Остальными простынями стал затирать пол.

Светка стала тихонечко выть, закрыв рот рукой и тряся плечами.

— Успокойся, — сказал Антон, — помоги.

— Я в туалет хочу! — Она поцокала каблуками в спальню, где был туалет, но увидела там Зыкова с красной тряпкой на голове, и ее стошнило в комнате.

Она вернулась через пять минут. Антон ждал ее. Он подошел к Свете, обернул бретельку вокруг кулака и рванул. Раздался треск ткани.

— Чулки снимай.

Света, ничего не понимая, заморгала, потом часто и старательно закивала, обняла его за шею и потянулась для поцелуя. Он оттолкнул ее и зло зашипел:

— Господи, дура, просто чулки сними!

Она сняла, оставшись с голыми ногами.

— Приготовься, — попросил Антон.

Он взял ее за плечи, а потом влепил пощечину. Голова Светы мотнулась, девушка вскрикнула, кожа покраснела. Но крови не было.

— Извини, — он ударил еще раз, сильнее. Из носа девушки на губу стекла кровь. — Теперь плачь.

Она заплакала. Он взлохматил ей волосы, схватил за локоть, и потащил из комнаты, нарочно быстро, чтобы она не поспевала за ним на каблуках и спотыкалась.

Он стремительно протащил ее через прихожую, мимо Ирины:

— Петр Вадимыч отдыхает, не дергать.

Все равно пришлось ехать домой, за оружием и талонами. У подъезда ждал Бугрим. Кошелев бросил, не останавливаясь:

— Я уезжаю.

— Куда?

— Отсюда. Я Зыкова замочил.

— Что?

— Что слышал!.. Короче, я валю из Москвы, ты ни при чем.

— Куда поедешь?

— Далеко.

— Я могу помочь?

— Нет, тебя вообще здесь видеть не должны, тебе же лучше.

— Возьми меня.

Он был двух метров роста и весил сто тридцать килограммов, но сейчас выглядел ребенком, которого не берут на рыбалку.

— А склады?

Бугрим пожал плечами и забрал у Антона ключи от машины.

— Поеду на вашей, вы мою берите.

Ксюшка осталась ждать на улице, пока они со Светой собирали вещи. Хватило семи минут.

Первым тронулся Бугрим. Антон завел «БМВ». Бензина было в аккурат вырваться из Москвы. Ксюшка сидела на лавочке перед подъездом и ковыряла носком кеда землю.

— Садись, поехали, — раздраженно прикрикнул Антон.

Ксюшка встала и подошла к его окну.

— Я не поеду, пап.

— Садись, еще тебя уговаривать! — Он терял терпение.

— Езжайте! — Она поцеловала его в щеку. — Ты самый лучший, папка. Ты теперь и без меня сможешь. Я к тебе не приду больше.

Она отошла, он нажал на газ, и видел ее в боковом зеркале, пока машина не выехала со двора.

Ехать через центр было опасно, через МКАД — долго. Он поехал через центр.

Ирина пошла к Зыкову. Он приказал не беспокоить, но было время пить лекарства от печени, а она была жесткой в этом вопросе, и Зыков ее боялся.

Она зашла в гостиную, и его там не было. Пахло рвотой. Ирина пошла в спальню, с каждым шагом напитываясь тревогой, словно входя в нервное облако.

Зыков лежал на полу в спальне, выставив в потолок пузо, а голова его была замотана в белую шелковую простыню, ставшую черной от высохшей и загустевшей крови. Ирина опустилась на колено. Она не знала, что делать, и сложила его руки на груди. Потом вышла в коридор и позвонила Антону. Он не брал трубку. Она поразмыслила, кому еще позвонить, и набрала Казаха.

Взял его помощник, попросил подождать.

Говорила ему, мудаку, думала Ирина, держа у уха трубку. Они давно не спали, и он давно не бил ее, и их отношения напоминали заурядный, устоявшийся, не особенно счастливый брак. Но Зыков был ее мужчиной, и мог убить за нее, и она понимала, что должна подхватить его дело, а это означало в первую очередь убить тех, кто убил его.

Казах стал набивать цену. Она согласилась дать ему что захочет, и Казах пообещал найти Антона в любом уголке земли.

— А девку? — спросил Казах.

— И девку, — ответила Ирина.

— Давно он мертв?

— Кто?

Казах помолчал. Он говорит о Пете, подумала Ирина, моем Пете, и Петя сейчас мертв, его убили.

— Не знаю. Они уехали минут двадцать назад.

Положив трубку, она пошла в гардеробную, смотреть костюм для похорон. В последний год Зыков пополнел, и она остановилась на сером, с эластаном.

* * *

Их перехватили на Дмитровской, перед мостом. Мент в будке регулировщика перевел светофор на красный, и Антон послушно остановился, хоть рядом никого не было.

В заднем зеркале увидел приближавшийся мотоцикл. Водитель пригнулся к рулю, а седок сзади, одной рукой держась за спину водителя, расстегивал объемную куртку на груди. Не успеть, понял Антон, и заорал Свете:

— Ложись!

Она не поняла, и он схватил ее за затылок и с силой нагнул вниз. Мотоцикл сбросил скорость, обогнул «БМВ» по дуге и с визгом затормозил в пяти метрах впереди. Седок, в руках у него был теперь автомат с коротким дулом, нажал на спусковой крючок, и пули яростным градом обрушились на «БМВ». Сетка лобового стекла взорвалась и пошла трещинами, и просыпалась осколками вниз, а крик Светы потонул в грохоте. Как только автомат замолчал, Антон дернул за рычаг передач и вдавил в пол педаль газа. Машина рванула с места. Он держался за руль, не поднимая головы. Машина налетела колесом на бордюр, их тряхнуло, Света опять вскрикнула.

Им вслед стреляли из пистолетов. В машине пахло маслом.

Антон выпрямил голову, свернул в арку сталинского дома, и резко притормозил, так, что его бросило на стекло. Потянулся к дверце через Свету, щелкнул рычажком запора.

— Прячься! За мусорку!

Девушка шмыгнула за стоявшие у стены в ряд три ржавых бака, а он вышел из машины, и едва успел поднять пистолет, как в арку въехал мотоцикл. Водитель стал тормозить и поворачивать колесо, чтобы дать седоку прицелиться, и эта задержка стоила им жизни. Расставив ноги и перехватив левой рукой правую, Кошелев за четыре секунды разрядил в них магазин «Зауэра». Пули впивались в их тела, выбивая кровавые фонтанчики, мотоцикл завалился набок, ревел и царапал бешено вращающимся колесом асфальт, вырываясь из-под мертвого водителя; стрелок в последнем мышечном спазме жал на спуск, и пули автомата били в старый кирпич арки, бессмысленно кроша кладку; оба механизма пережили своих хозяев.

В воздухе пахло стреляными гильзами и дробленым камнем.

Кошелев выбросил на асфальт пустую обойму и торопливо вставил новую, отходя к правой стороне арки, в тень. Он не видел следующей машины, но расслышал скрип покрышек при торможении. Раздались хлопки дверей, тихие, неразборчивые команды и шелестящие по асфальту торопливые шаги. Антон перестал дышать, чтобы лучше слышать — так и есть, двое побежали вдоль дома, чтобы зайти в тыл. Значит, оставшиеся будут ждать их, и у него есть двадцать секунд преимущества.

Света смотрела на него из-за баков. Он показал на себя и выбросил один палец, затем на нее и выбросил два — она склонила голову в знак того, что поняла.

Антон пошел к выходу из арки, держа пистолет в полусогнутых, выставленных вперед руках.

Он выиграл две секунды, которых хватило на четыре выстрела: первым он прострелил горло одному из преследователей, остальные ушли в молоко — оставшийся живым соперник, мгновенно сориентировавшись, спрятался за падающим товарищем и два раза, вслепую, выстрелил из-за него.

Антон побежал вперед, как вдруг пуля сильно стукнула его в левое плечо, развернула, и бросила на землю. На мгновение, ослепленный болью, он перестал соображать, а когда пришел в себя, увидел, как враг поднимается из-за тела поверженного. Они встретились глазами, вскинули оружие и вспороли воздух выстрелами одновременно, но Антон оказался удачливей.

Света помогла ему подняться и потащила к «Мондео»: пока она искала в карманах убитых ключ, Антон, спрятавшись за задним крылом, отстреливался от подоспевших двух других.

Бросили «Мондео» сразу за кольцевой, в ста метрах от лукойловской заправки, где на обочине их ждал Бугрим. Света помогла Антону выйти из машины, он висел на ней. Вместе с Бугримом уложили его на заднее сиденье.

Отъехав сорок километров, нашли в поселке врача. Дрожащими от похмелья руками старый терапевт вытащил пулю, продезинфицировал и зашил рану, пока Бугрим поглядывал в окно, поигрывая пистолетом.

За десять километров до Дмитрова машину пришлось бросить. Дорога здесь была вся разворочена взрывами и ехать было невозможно, а на обочине лежали сложенные в ряд мертвые солдаты, всего семеро, все молодые и босые. Далеко впереди ухали пушки, будто великан бил в барабан.

У Антона поднялась температура. Его трясло, он не мог сам идти и даже говорить, только дрожал и стучал зубами. Света дала ему аспирин, но это не помогло. Ему нужен был покой, нужно было отлежаться.

Они развернулись и поехали обратно. Бугрим свернул на проселочную, и они доехали до мертвого поселка из четырех домов и здания почты. Бугрим спрятал машину в сарае, а Света убралась в доме.

В деревне не было еды, но на почте Бугрим нашел мешки с гранулированным кормом для скотины, и она кормила Антона, разводя гранулы в воде, а сама ела сухие.

У них не было градусника, и слава богу, потому что Света знала, что у Антона температура, с какой не живут. Они мочили в ведре простыню и оборачивали ею голого Антона, а он был горячим и стучал зубами.

Они провели здесь пять дней. Бугрим с утра уходил искать еду, но ничего не находил, и они ели корм. Вышли, как только смог ходить Антон. Он сам настоял.

До «Зари» шли неделю, и пришли к ночи. Издалека увидели в глухой синеве бело-оранжевые точки. Это были костры. Вокруг «Зари» разбили лагерь беженцы. Всего их было полсотни.

Старик с седым волосом, цветом как поровну смешанные соль и перец, сказал, что принимать будут завтра с утра, и в день принимают не больше пяти семей, и если записываться, то это вон на тот конец, к Любови Михайловне. Ну и что, что раненый, здесь с детьми больными, и то в очереди.

Бугрим и Антон пошли к воротам. Часовой по ту сторону ворот велел им стоять. Антон попросил позвать Крайнева. Часовой молчал. Антон стал стучать в ворота кулаком, и часовой выстрелил ему под ноги.

— А у них тут не сильно веселее, — буркнул Бугрим.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧЕЛОВЕК ОТМЕНЯЕТСЯ

The End Is The Beginning Is The End.

Smashing Pumpkins

С ЧЕРНЫМ НЕ ОШИБЕШЬСЯ

Через восемь дней после того, как Светка получила неожиданный отцовский подарок (Али прости не могу не лететь люблю этот город потом вместе слетаем), кто-то постучал в дверь его квартиры. Постучал, не позвонил.

Два опера и следак в белом льняном пиджаке, который ему не шел.

— Поехали, — сказал опер.

— Куда? — спросил Али.

— Поехали.

Шесть дней его вызывали на допрос, и следак в белом пиджаке говорил одно и то же:

— Где бабки, Али?

Али молчал.

— Али, ты понимаешь, что тебя как человека нет? У тебя ни паспорта, ничего. Никто не знает, что ты здесь. Мы тебя можем держать, пока не сдохнешь. Где бабки, Али?

В камере на четверых сидели шестеро. И вдруг всех выпустили. Остался один в блоке. Весь день не приносили еды. И на второй день. Он стал кричать в коридор и во двор, из окна, но никого не было.

На третий день раня пальцы, вытащил из кровати пружину и стал ковырять бетон в месте сочленения с решеткой. Не получалось ни хрена, и на пятый день подумал, что умрет здесь.

На шестой коридоры заполнились гулом, и Алишер заплакал от радости. Новых было много. К нему сунули троих, журналиста, преподавателя из Бауманки и глуповатого парня из Воронежа с лицом грубым и желтым, как картофелина.

— Я им говорю — кому я расскажу? По всей Европе то же самое, по всему миру, кто меня слушать станет? — горячился журналист, тощий и патлатый.

— Вы о чем? — спокойно интересовался препод из Бауманки.

— А вы не знаете! Ага… Хорошо, — говорил спокойнее, — у меня были данные, что за два дня до Ночи Единения очистили от заключенных все исправительные заведения Москвы и центрального района. Но я не собирался публиковать! Негде! Нет интернета!.. Все и так все знают! И что в Подмосковье за май-июнь двадцать концлагерей построили, все знают! У нас же в стране не утаишь ни хрена, а я не какой-нибудь борец за правду, я жить хочу, я продажный, пусть других сажают!

— Вы ничего не поняли, юноша, — говорил препод, старше юноши лет на семь, — нас уничтожают как класс, а не за дело. Нас выдавливает вселенское быдло. Мы — политические. Для нас не нужно повода, кроме ума. Нация сплачивается, уничтожая нас. Обыдлевшему народу легче сражаться.

— А его тогда за что?! — орал журналист, показывая на воронежского как на предмет. — Не академик же Лихачев, классический быдлоид!

— А если я по голове дам? — огрызался воронежский.

Он был курьером. Принес слайды, в редакции менты — и все на коленях. И его до кучи.

Еды все равно не дали, зря Алишер надеялся. И на следующий день тоже.

Он не знал, что быть голодным больно.

Он не думал о Светке и только вспоминал, как они сидели в ресторане и ели или готовили утром яичницу с грудинкой, и грудинка шипела на сковороде, выпуская сок, и ломти становились из белых прозрачными, потом твердели и покрывались корочкой; и тогда он разбивал яйца, и жир стрелял, и Алишер убирал голову, чтобы не в глаз, и белок становился из прозрачного белым на раскаленной сковородке, и главным было — не передержать, чтобы не затвердел краями желток, а остался мягким, чтобы макать в него черным бородинским или ломтиком батона и жрать это все. А еще он грел молоко в ковшике, и рядом, в турке, варил кофе, обязательно крепкий, густой. Смысл был в том, чтобы не дать закипеть и убрать оба ковшика с огня, когда шапки — белая и черная — пойдут вверх. И много коричневого сахара, чтобы кофе был крепким, и сладким, и сытным, и в больших кружках, про которые, если видишь на витрине, думаешь, господи, какой идиот их купит, наверное, идиот, который не жрал шесть дней, и будет хлестать густой кофе с молоком и чтобы сахара, и хорошо, что хоть не отключили воду, иначе они давно друг друга поубивали бы.

Али проваливался в сон, и там тоже была еда.

— …Мы увидели последний рывок дряхлого европейского льва, — слышал он сквозь сон, — Европа думала, за последние пятьдесят лет ей простят предыдущие пятьсот, но варвары ничего не забыли. Стали покусывать, а Европа подманила их и рявкнула.

— Господи, вы какую-то ерунду несете, нас третий день не кормят!

Счастливчик, подумал Али.

— Я вам объясняю, что мы уже мертвы, не дергайтесь. Знаете, что произошло? Столкнулись не экономические интересы, а расы. Духи наций. Европейцы сказали ста миллионам варваров — мы вас убьем, если вы нас не убьете. Варвары победят. Всегда побеждают, закон истории. А нас расстреляют. Хорошо бы сразу. Нам повезло, мы в первой волне, в ней чаще сразу.

Журналист погрустнел.

— У меня до всего этого были… настроения. Разгонялся на машине, думал — вот, сейчас, на сантиметр руль, и все, кончится мучение, останавливало, что с собой придется кого-то взять. Водителя встречной… А сейчас жить хочется. Парадокс, мать его!

В коридоре послышались шаги и лязгнула дверь справа, в самом начале блока. Удивленные голоса, затем выстрелы — шесть подряд, и после паузы — еще.

Открыли дверь второй камеры. Все повторилось.

— Что это? — взвизгнул по-бабьи журналист.

— Расстрел, — сказал препод, встал на колени, спиной к дверям, и начал молиться.

В третьей камере пытались завалить дверь, не успели.

Когда расстреливали четвертую, орал весь блок.

Али сидел в шестой. Выстрелы и крики раздавались все ближе.

— Завалим их, — лихорадочно шептал воронежец, — ну, сколько их там, сколько? Если все сразу, главно, кто с оружием…

В замок влез ключ. Препод молился, журналиста трясло.

— Блядь, они же нас поубивают всех! — заплакал воронежский и обхватил голову руками.

Дверь открылась. Мент в расстегнутой рубашке и висящем на застежке галстуке, красный, потный и пьяный, вскинул автомат к плечу и стал расстреливать людей одиночными. Али упал на колени, поднял руки и заорал:

— Я не политический! У меня бабки есть!

Везде орали, и надо было перекричать, воронежский тоже орал, но его убили, и жавшегося в угол журналиста убили, и молившегося препода в затылок, и выстрелы гулко звучали в камере.

— Я не политический! У меня бабки есть! Я не политический!

А мент навел автомат, но следак в белом пиджаке, тоже пьяный, поднял ствол и крикнул менту:

— Он не политический! У него бабки есть, серьезно тебе говорю!

— Сказали, всех валить!

— Политических!

Следак нес сумку с запасными магазинами. Заключенные, кто слышал, тоже стали орать про бабки, что у них есть.

— Сразу у всех бабки появились, — недовольно пробурчал мент.

— Где? — спросил белый пиджак у Али.

— Здесь не скажу, убьете, — ответил парень.

Пиджак пожал плечами и поднял пистолет. Хотел бы убить, думал Али, уже б выстрелил. А маленькая черная дырка в дуле, злая и мертвая, плевала на его логику, и говорила: жажда убийства и опьянение смертью дороже и выше золота.

Пиджак убрал пистолет, и они вышли, закрыв Алишера с трупами. Они достреляли блок, а потом забрали Али и повели к выходу, и он шел мимо открытых камер, и везде были трупы, и пахло кровью и стреляным.

— Кто меня заказал? — спросил Али, когда ехали к нему. Сидел сзади. Наручники не надели.

Они молчали. Они не люди, понял Алишер. Бесы, скрывавшиеся во мраке. От них пахло смертью — не падалью, а свежим, только совершенным умертвием — кровью, и мясом, и порохом. Они вошли в состояние убийства, и хотели убивать, и Али подумал, что надо быстрее завязывать, потому что по глазам видно: наркоманы, и скоро станут нервными, злыми и суетливыми, пока снова не убьют.

— Гонит. Откуда рыжье у пацана двадцатилетнего… Бензин дороже, — говорил мент, которому не хотелось ехать на «Коломенскую», а хотелось убить Алишера: вытащить за волосы, чтобы возил ногами по полу, швырнуть к стене, поймать на мушку, и поводить, пока умоляет.

— Не-е-е, он богатенький Буратино, — пиджак поймал взгляд парня в зеркале. — Маша сказала, он давно в фармазонской теме, намыл себе, правда, Алик?

Они пили водку из горла, и она была теплой, морщились. Они злились, что все бабки и ништяки достаются моровцам и снежкам, работающим «в поле», а им — ни хрена, кроме грязной работы.

— Но ты нам подсыплешь рыжего, да, Алишер?

Следак засмеялся, и мент засмеялся, и Алишер засмеялся с ними, и мент спросил, какого хера он ржет, и чтобы он эту улыбочку стер, а то ему вобьют ее в глотку вместе с зубами. Они были шестерками, знавшими, что они шестерки, и злившимися.

Дома все было перевернуто.

— Ты уж прости, — сказал пиджак, — искали нычку твою. Ну, давай сокровища.

Мент ушел в комнату и включил телевизор, и Алишер видел, что его уже колотит.

Алишер пошел на кухню, достал из морозильника завернутый в прозрачный пакет двухкилограммовый кус мяса. Сунул в микроволновку, поставил на разогрев, а пока взял с полки холодильника йогурт и хотел открыть, но оборвал язычок и никак не мог зацепить ногтем фольгу. Грязным тюремным пальцем Алишер пробил фольгу, отодрал ее и стал трясти белую студенистую массу в рот.

Микроволновка запищала. Али вытащил тарелку и снял тонкие пласты телятины, окружавшие маленький пакет. В нем деньги, кольца, серьги с бриллиантами, браслет.

— Кто меня заказал? — спросил снова.

— Какая разница? — протянул следак. — Ну, Маша Кирова, дальше что? Говорит что-то?

Алишер покачал головой — не говорит.

— Не тем людям дорогу перешел, — добавил следак, — ты с девкой какой-то мутил, а папе это не нравилось.

Алишер бросил пакет следаку, не предупредив, и тот не успел поймать, и пакет измазал его красным:

— Вот ты, мудак косорукий!

— Все? — нетерпеливо спросил из гостиной мент.

— Еще вторая нычка! — крикнул парень.

— Так доставай, где она?! — рявкнул пиджак.

— На антресолях.

Следак ушел в ванную и стал замывать пятна на пиджаке, а Алишер взял на кухне табурет и поставил к антресолям: мент смотрел ящик, и Алишер неслышно открыл дверь и пошел вниз по лестнице, а пройдя два пролета и услышав сверху голоса — побежал.

Не поймают. Они бегать не умеют, а на машине он их по дворам задрочит.

Бежал, как паралитик. Он не знал, сколько времени не ел, тело было легким, а ноги — ватными. Другие ходят быстрее, чем он бежал. Упал, царапнул асфальтом выставленные руки и снова побежал, шатаясь, и успел свернуть за угол.

Его не преследовали. Пиджак делил нычку, а мент чувствовал себя обманутым. Он уже представил, как убьет черножопика и лишний патрон в магазине зудел, как заноза.

Али хотел есть, надо было где-то жить, и телефон, позвонить Светке.

Пошел к Аслану, того убили. Сунулся к Потапову, тот свалил из Москвы. Пришлось идти к Харону.

Харон процветал. После беспорядков ночная Москва погрузилась на дно декаданса — только в этой волне богатые сынки знали, что мир точно обречен, и они точно умрут молодыми. Переходили пределы. Нюхали, кололись, ели, бросали под язык, глотали, вообще все.

Харон пробил — Имомали дэд, Светка с матерью в Лондоне.

— С твоей рожей в Москве опасно, — сказал Харон. — Ты благодари Бога, что в тюрьме пересидел. Валил бы где поспокойней.

— А где?

Харон пожал плечами. Они стояли на втором этаже клуба, а на первом развернулась оргия. Голые тела сплелись в клубок, пахло бухлом, травой и плотью, и это было не возбуждающе, а противно, как крысиные роды.

— В Европу не суйся, дохлое место. Рашка раскололась. Логичней на юг ломиться, к хлебу, но туда сейчас все.

На шее Харона золотая цепь, курит «Монтекристо», а рожа испуганная.

— Урал не получилось подавить. Скоро они ответку кинут. Будут Москву бомбить, точняк уже. Мы тут решили, когда уже все будет, закрываемся, с бухлом, и друг другу — передоз. Можешь с нами.

Али поблагодарил и отказался. У Харона не было интернета, но он знал, где есть. Алишер написал записку Светке. Свернул и дал Харону. Тот развернул и хмыкнул.

— Зачем писал? Я бы так запомнил.

«Оставайся там. Люблю тебя. Алишер»

Как он мог знать, что мать уговорила Светку остаться, а потом эта записка, и она сбежала от матери и чудом прорвалась к нему через Европу, на последних самолетах, и вторым чудом было, когда в Шереметьеве почти всех с трапа погрузили в воронки, а ее не тронули.

Он не мог оставаться в Москве. Куда ехать? — думал, сидя на кухне хароновского клуба. Здесь был свет и белый кафель, и это было хорошо после крысиных родов в прокуренном клубе.

Он закрыл глаза и увидел серую пыльную дорогу под палящим солнцем, и желтые поля с двух сторон. Поля упирались на горизонте в курчавый зеленый лес, а вдоль дороги росли тонкие молодые березы и ели. Если пойти дальше, увидишь реку, и вода в ней красно-коричневая.

Вот куда надо, к этой реке. Он не знал, где она, но представлял, в какой стороне, как плохой ученик представляет, где Африка и где Австралия.

— Где-то там, — сказал Алишер и протянул руку в стену.

В берлоге Харона он нашел Плейстейшен. Взял на кухне три пачки чипсов. И половину ночи резался в «Apocalypse WoW», набивая живот картофельными хрустяшками. С улицы доносились выстрелы. Там бесы стреляли людей. А он жал на консоль и сотнями убивал бесов, из базуки, «Калашникова» и плазменного ружья.

Утром пошел к вокзалам. Нацепил найденную в хароновских подсобках желтую безрукавку дворника, надвинул бейсболку и взял в руки щетку на ручке. При появлении патруля или группы людей мел землю.

В перегороженной баррикадами Москве мести можно было везде.

Он видел, как семьи выходят из домов и уезжают или уходят, взяв, что помещалось в руки. На Таганке пожилой мужчина с рюкзаком толкал широкую коляску для двойняшек, и в одной ее половине сидела двухлетняя девочка, а во второй стояли сумки, и мужчина плакал.

Еще — убирали во дворах. Собирали стекла, разводили подальше от дома костры и жгли мусор, и убирали планету, вымирая. Эти люди были сильнее и крепче следаков в пиджаках, и харонов, и снежков, и моровцев.

Он задержался, помогая на «Курской» убрать с дороги во двор горелый ГАЗ. Когда убрали, пожилая женщина стала мести во дворе, и Али тоже махал щеткой. Они смели мусор в кучу, но не было совка, и женщина сорвала со стены плакат со скрестившим руки президентом, сложила его вдвое и они стали заметать на него.

Он пришел к вокзалам и пробился в отстойник. Узнал, что пассажирские не ходят, одни грузовые и спецвагоны. С утра в его сторону отправлялись с поездом две спецроты, сказала тетка с выбивавшимися из-под форменной железнодорожной пилотки пергидрольными локонами; все от Москвы отпали, так она пытается хоть ближние области закрепить, силу показать. Поедут «разговаривать». Кого надо постреляют, чего надо отберут, обратно хотят сорок груженых вагонов притащить.

— Оставайся, — щелкала семечки, и скорлупка одной, похожая на маленькую индейскую лодку, прилипла к ярко крашенной губе изнанкой кверху, и тетка не замечала ее, — железка всегда будет работать, при любой власти, с голоду не помрем, паек дадут. Парень симпатичный, найдем работу.

Она пообещала посадить его утром в поезд, и он остался с ней.

Ночь была жаркой, пьяной, пили водку, сидя голыми на старых скрипящих стульях, держали окна открытыми, и слышны были гудки поездов, и суетливая трескотня выстрелов то от Садового, то от Красносельской. Она договорилась с проводницей. Он убрал с ее лба налипшие волосы и хотел поцеловать в щеку, а она подставила губы.

Алишер стоял в проходе между купе и смотрел на листок с маршрутом. Кривая синяя линия была дорогой, жирные точки на ней — города. Взгляд Алишера остановился между Кармазиным и Яшиным. Здесь.

Солдатики не трогали. Ходили пьяные из купе в купе, шатаясь, и просили чая.

Ехать было шесть часов, и два прошли. Али стоял в проходе, смотрел в окно, и поезд притормозил, зашипев. Станция и вокзал из красного кирпича. Вокруг часов на башенке: СМОЛЯНКА.

— Слетай к бабкам… — навалился пьяный лейтенант с добрым лицом. Сунул Алишеру горсть мятых купюр, уронил одну и хотел поднять, а потом махнул рукой. — Картошечки, молодой, с укропчиком, огурцов, и бухнем. Заходи, не меньжуйся, а то ты здесь, мы там. И сигарет, любых, с фильтром.

Вернулся в купе, а Алишер вышел из поезда и пошел к бабкам на перроне. У них была картошка, и огурцы, а сигарет не было и он ушел буфет, в здание вокзала. Купил и хотел обратно, как вдруг в здание с двух сторон, от платформ и от города, вошли люди, много. В гражданском, с оружием. Закупорив выходы, стали двигаться навстречу друг другу, от стены к стене, как в лабиринте, между лавок зала ожидания. Проверяли документы и, найдя без документов, просили встать и отойти, и кавказца попросили отойти, а Алишер застыл в дверях, думая, что у него нет документов, и он черный, и поезд вот-вот тронется, и что его, наверное, убьют.

Кто-то тронул за плечо. Обернулся, увидел дядьку лет шестидесяти, с пшеничными усами, набегающими на губу, в выцветшей брезентовой ветровке и защитной панаме с дырочками, как у погранцов.

— Засада, хлопчик? — голос мягкий и спокойный.

— Похоже.

— Тамар, мы через кухню выйдем! — крикнул дядька буфетчице. — Бери сумки.

Алишер взял. Их было две, и был еще рюкзак, но его дядька сам взял.

Прошли через кухню и оказались во внутреннем дворе, где стоял мусорный бак и курил на корточках повар. За дощатым забором тронулся, вздохнув, поезд Алишера. Дядька нахлобучил ему на голову панаму.

— Идем к машине, по сторонам не смотри.

Прошли через площадь у вокзала, миновали наклонившегося вперед с пальцем в будущее Ленина, к деревьям, в тени которых припаркованы машины. Дядька прошел к «Патриоту» и открыл багажник.

— Пока не смотрят, залазь. — Али залез.

За городом дядька остановил машину и выпустил. Было жарко, Алишер в багажнике вспотел. Дядька дал воды, и он сначала выпил, а потом снял майку, намочил и протер лицо, шею и торс. Дядька представился Иваном Макарычем.

Алишер поблагодарил Макарыча, не зная, что дальше и куда идти, и был рад, когда Макарыч сказал, чтобы парень пожил у него, а там видно будет.

Опять поехали, и окрестности были красивыми и однообразными. Лес, вымершие деревеньки в пять домов, поля с травой и клевером. Алишер провалился в бестолковый и обрывочный дорожный сон и проснулся, когда движение прекратилось.

Макарыч остановил «Патриота» перед широкими железными воротами, зелеными со звездой. От них шел кирпичный забор, его венчала спираль колючей проволоки, нанизанная на сваренные ежом куски ребристой арматуры. Въехали. На пятидесяти сотках особняк в два этажа, квадратный и некрасивый; деревянная баня; два колодца, дощатый сарай и два вытянутых одноэтажных здания с узкими бойницами окон под крышей. Коровники, наверное. У ворот две горы песка. Ровными краями напоминают пирамиды.

Рядом две конуры. Овчарки дремали, но стоило Алишеру подойти, разразились яростным лаем и дернулись к нему, натянув цепи ошейников.

— Любят человечинку, — усмехнулся Макарыч. — За забором еще земля. Пятнадцать соток. У москвичей взял, у дачников. Пять дней торговались. Тыщу талонов хотели, я говорю — пятьсот. Через день давай пятьсот, я им — триста. В оконцовке за сто взял. Сейчас думаю, пару дней продержаться, за так бы отдали, чтобы до станции довез. Доброта губит.

Он отправил Алишера в баню. Вода была теплой, пара не было совсем, но Алишер с удовольствием помылся, намыливая тело треснувшим куском серого мыла и растираясь до красноты мочалкой. Вымыл голову. На полке в предбаннике нашел старый станок и пачку тронутых ржавчиной, но не использованных лезвий. Намылил щеки и побрился, два раза вскровив кожу и пустив красные ручейки по белой мыльной пене.

В дверь постучали, и женская рука просунула в открытую на ладонь дверь чистую одежду.

— Спасибо! — сказал Алишер. Дверь закрылась.

Дали застиранную рубаху, выгоревшие камуфляжные брюки и свежие носки, а на подставке у дверей ждали армейские ботинки, разношенные так, что кожа напоминала крошащуюся кору.

Напротив бани стоял дощатый стол с длинными лавками. Крупная хмурая девушка, в чьих чертах угадывался Макарыч, поставила перед Алишером тарелку каши с тающим в середине кружком масла, положила хлеб, налила молока. Макарыч сел напротив и подмигнул девице. Не скрывая неодобрения, она ушла на кухню и вернулась с бутылкой замороженной водки, покрывшейся от жары инеем.

— Употребляешь, хлопчик?

— Не особо.

— Хорошая штука, если меру знать.

Танька, так он обращался к девушке, поставила миску с квашеной капустой, нарезала туда лук, бросила клюквы, залила постным маслом; хотела нарезать крупными кольцами мятые, хрусткие соленые огурцы, но Макарыч прогнал, махнув рукой.

— Кто ж огурцы режет, дура. Два года в городе, пропала девка.

Алишер усмехнулся — не словам, а новому неожиданному состоянию, в котором были Макарыч и баня, водка и огурцы, и дура Танька. Макарыч еще налил, а когда выпили во второй раз, закрутил горлышко.

— И хорош. Значит, спать будешь в сарае, Танюха покажет, постель даст. Друзья твои подойдут, все расскажут. В двух словах, порядок такой, хлопчик — с утра встаем и пашем. Веди себя как человек, и с тобой будут по-человечьи.

Кроме Алишера, работников было восемь, семь парней и одна девушка, Инга, высокая, худая, с соломенными волосами и веснушчатым вытянутым лицом. В движениях и речи была плавной, здесь ее называли тормознутой и наказывали чаще остальных.

Обращались как со скотиной. Не издевались, не били без нужды. Все, кроме Инги, жили в сарае. Вдоль стены — двухъярусные нары, сколоченные недавно, смола не затвердела.

Вставали с рассветом. Глотали завтрак из водянистой каши и хлеба, запивали жидким, без сахара чаем.

Алишер с двумя молчаливыми молдаванами работал «на фундаменте». Это был разрытый рядом с сараем котлован шириной девять, длиной четырнадцать метров. После завтрака Али включал бетономешалку, облепленную окаменевшим раствором и похожую на отложенное драконом в грязь яйцо, подтаскивал мешки с цементом, и подвозил на тачке песок. Он отгрыз лопатой у пирамиды изрядный кус, и Макарыч, проходя мимо, чесал щеку, бурча, что придется брать еще самосвал.

Алишер вливал в зев бетономешалки воду, бросал песок и цемент. Чтобы день шел быстрее, воображал, что воюет с чудищем, каждой брошенной лопатой затыкая ему пасть. Вода обращалась мутной жижей, потом густела, становясь похожей на серое тесто, и плеск жидкости сменялся хлюпающим звуком.

Отдыхали десять минут в два часа. Молдаване садились на землю, обняв колени руками, и смотрели в точку, и всей разницы между ними было, что один курил, второй — нет. Первого звали Стефан, второго — Мирча, но Алишер не мог усвоить, кто есть кто, и думал, они сами не уверены. Пытался разговорить — отвечали односложно, без охоты.

Трое работали в поле. Двое были подмосковными алкашами, из недавно опустившихся. Им не нравилось у Макарыча, но здесь была крыша над головой, давали есть и иногда наливали, и это был не худший из возможных вариант. Третий был Игорь Терехов, рекламщик из Москвы, примерно тридцати лет. Загорелый, длинные волосы расчесывал на пробор, подвязывал тесемкой. Дважды пытался бежать, и оба раза его ловили и били во дворе прутьями. Долго, освежаясь в тени квасом, — пока отдыхали, давали прутья Мирче и Стефану, и они тоже били. В третий раз, сказал Макарыч, поймаю — убью.

— Не убьет, — шептал Игорь Алишеру тихо и горячо. — Он через меня других учит. Все смотрят на мою спину и ссут. У Макарыча кругом — сваты, братья да друзья. Я первый раз до ментовки добежал, спасите говорю, у вас тут рабство в деревнях. Поржали и сюда отвезли.

— Опять побежишь? — спрашивал Алишер.

— Когда все готово будет. Все-все. Знаешь, для чего фундамент строим? Для других рабов. Макарыч еще землю присматривает. А беженцев — пруд пруди. Сейчас еще он ловит, а скоро сами приползут. За краюху работать будут.

Зятя Макарыча, Танькиного мужа, звали Малым. Он был невысок и белобрыс, и лицо его было недовольным. Был грубым и любил орать. Надо было наказать кого-то — звали Малого. Не Макарыч — он бы их чаще бил.

Инга жила в доме, на первом этаже. Занималась кухней, хозяйством, курами и свиньями. Татьяна била ее и ругала. Инга на ругань хмурилась.

У них был свободен один час, с девяти до десяти, от ужина до отбоя. В этот час Инга мыла посуду. Али ей помогал.

Она жила здесь с конца июня. Муж говорил, пока нет работы и вся эта кутерьма в Москве, могут отдохнуть, как давно хотели, вдвоем, с лодкой и палаткой. Нашли поляну на берегу, у леса. Плавали, купались, и он рыбачил, пока она варила на костре кофе.

Потом навстречу их лодке по реке прошла моторка, где сидел Малой. Он посмотрел на них тяжело и недружелюбно и не ответил на приветствие. Его лодка ушла, и успокоилась вода, растворив пенный след, а супруги захихикали, и муж изобразил Малого, нахмурившись и надув губы.

Малой и Макарыч пришли на следующий день, мужа убили, а ее забрали.

— Витя пытался с ними разговаривать, а они вязали нам руки. Почему мы их слушали? Надеялись обойдется. Губит не страх, а надежда, что обойдется.

Малой поселил ее на первом этаже и на третью ночь стал с ней жить. Танька ревновала и плакала. Инга бежала, но сразу поймали. Малой обиделся. Говорил с ней всю ночь и плакал. Он ей открылся, а она его предала.

— Я бежать хочу, — прошептал Алишер, — пойдешь со мной?

Он не знал, зачем врал. Он не собирался, но что-то нужно было сказать, а говорить, что все наладится, глупо, вот он и сказал, что бежит.

Инга кивнула, медленно, боясь быстрым движением спугнуть сказанное.

— Куда?

— Есть место. Километров двести.

Ложь обросла мясом и перестала быть ложью. Он взял ношу и должен был тащить.

После отбоя свистнул Игорю и спросил, не присоединится ли.

— С ума сошел? Она тормознутая! Она тебя свяжет по рукам и ногам — раз, Малой ее не найдет — не успокоится — два.

— Ты же хотел бежать.

— Когда все готово будет. Все-все, понял? Может, в сентябре. Может, перезимовать придется. Надо все распланировать.

Наступила среда, и их разбудил рев. Они сгрудились у узких окон и в сером утреннем свете увидели, как Татьяна, босая, тряся грудями, животом и задом бегает в белой комбинашке по огородам, а Малой, в майке и блеклых трусах, идет за ней с ремнем и лупит бляхой. Когда нагнал улепетывавшую на четвереньках Таньку и зажал ногами ее бока, так, что оба стали похожи на лошадь и привставшего в стременах седока, и начал хлестать ее по спине и по заду, Макарыч крикнул:

— Хватит! Хорош, в дом…

Малой пошел к дому, высматривая, чтобы не наступить на морковь. Танька, отдышавшись, рванула за ним и обняла сзади ноги. Малой оттолкнул жену, наклонился над ней и выматерился.

Когда Инга вышла из дома, на ее правой щеке был закрепленный полосками пластыря бинт, и казалось, к ней прилип брошенный и расплющенный ударом снежок. Она вынесла белье, на котором виднелась кровь, и замочила в тазу.

В перекур рассказала, как на рассвете к ним прокралась Танька и стала резать Инге лицо, суке, чтобы не была такой смазливой. Слава богу, только щеку покарябала.

— Сейчас напились и помирились. На кухне сидят, целуются. Сделала им яичницу, подаю, она говорит — ты, сучка, не думай, что все закончилось. Я тебя со свету сживу.

— В бане хозяйской, на полке, за свечками, пачка старых лезвий. Сможешь взять?

— Да, наверное. Зачем?

— Достань. Завтра бежим.

Малой пришел к ней. Пьяная Танька отключилась, и весь день спала. Он тоже был пьян и сразу уснул. Макарыч читал на веранде. Инга поднялась в спальню молодых и взяла со столика ключи Малого. Танька не шелохнулась, хрипло и тяжело дыша, и у Инги мелькнула мысль взять на кухне нож.

Она вернулась к себе, улеглась рядом с Малым и набросила его руку поперек своей груди. Перед тем как лечь к ним заглянул Макарыч. Инга сделала вид, что спит. В комнате пахло перегаром и потным телом Малого.

Инга подождала час, а потом еще и тихо, медленно, не дыша, встала, сунула ноги в кроссовки Малого и пошла к сараю. Повернула ключ в замке и открыла дверь. Алишер ждал.

— Кто хочет, может с нами, — шепнул в заспанную темноту сарая. Не ответили. Оставил дверь открытой.

Она захватила нож, а он сжимал в руке лезвие. Не пошли к воротам из-за собак. Прошли мимо котлована к стене. Алишер с вечера приставил к ней сколоченную из досок подставку для кирпичей, чтобы не мешала ходить. Никто не заметил. Теперь взобрался на нее, подал руку Инге и поднял следом. Доски скрипнули, и они замерли, ожидая лая, но обошлось. Он подсадил Ингу, и она взобралась на забор, развела руками кольца проволоки, пролезла на другую сторону, легла на поперечину животом и подала руку. Алишер подтянулся, и они спрыгнули на землю по ту сторону.

Свобода встретила прохладой и сыростью.

В лес бежали через заросшее травой и сорняком поле. Трава опустилась под тяжестью росы, и их обувь и ноги ниже колен стали мокрыми. Была полная, низкая луна, и они бежали, высоко поднимая ноги, и мокрая трава влажно шелестела от их движений. У нас два часа пока проснутся, думал Алишер, и мысли шли в такт с дыханием — два-ча-са, два-ча-са, два-ча-са. Лес густой, много бурелома, они не сунутся ни на машинах, ни на лошадях. Значит, ноги против ног. А кто у них бегун, как Алишер? Ни-ко-го, ни-ко-го.

Поле кончилось, начался лес. Влетев в него, Инга остановилась, уперла руки в бедра и засмеялась через прерывистое дыхание.

— Инга, ты чего?.. Что ты делаешь? — Он тоже остановился.

Она схватила его за щеки, притянула к себе и поцеловала — без страсти, как целуют детей, потерлась носом о его нос и засмеялась. Он засмеялся тоже. От бинтов Инги пахло лекарством.

— Свобода, господи! — прошептала она. — Пойдем…

Они опять двинулись, на этот раз медленнее, настраиваясь на долгий бег. Шли на северо-восток — Алишер чувствовал направление, будто в мозгу был компас. Он знал, что через три часа упрутся в железку и должны перебежать, и через равнину — снова в лес.

Ветер донес собачий лай.

* * *

Он шел по запаху.

Где пахло трупами, были люди.

Он подбирался и смотрел через траву, кто.

В Путятине к свалке подъехал грузовик, и солдат в выгоревшей защитной куртке стал ругаться с рабочими, кому разгружать, и как-то договорились. Откинули борт, и на землю высыпалось несколько трупов. Другие хватали крючьями и стаскивали, пока не освободилось место, чтобы забраться в кузов и бросать оттуда.

К Ельникам даже не приблизился. Оттуда слышались взрывы. Был вечер, и уже стемнело, но там было светло от взрывов и стрельбы, и свет дрожал. Больше всего, удивился Али, это было похоже на карнавал.

Нельзя было идти по городам, и Али пошел через деревни.

В этой, как и в двух других до нее, никого не было. Он хотел есть, он ни хрена не ел, кроме ягод, уже три дня, и если дальше так пойдет, он вырубится где-нибудь в лесу и сдохнет, а его тело расклюют вороны и сожрут лисы-падальщицы.

Во дворах росли яблони, но он не мог на них смотреть. Каждый раз после этой кислой зелени его так пробивало, что он терял куда больше, чем получал.

Он зашел в один дом и ничего не нашел, кроме битой посуды и сломанной мебели. И во втором ничего не было. Наверное, прошли беженцы, думал Алишер. Прошли и вымели подчистую, и ему опять ничего не достанется, и тогда он ляжет спать в эту постель, и не будет вставать, и умрет, лучше так, чем на дороге.

Ты не мужик, понятно? Ты такой же, как они. Это ты меня убиваешь!

Еле переставляя ноги, мотая головой, чтобы прогнать сон, он заставил себя выйти к третьему дому. И услышал шум. Суетный и злой, какой издают дерущиеся собаки, только рычание было глухим и не прорывалось яростным клекотом, как в драке.

Алишер выдрал из забора палку, крепкую и с гвоздем.

Он шел медленно, выставив палку перед собой, и завернул за дом.

Черная овчарка с белой грудью и грязная рыжая дворняга смотрели на него безумным и злым взглядом, а перед ними в дорожной пыли лежала задранная коза, с объеденным боком и ногами.

Собаки смотрели на Алишера, он смотрел на козу. Бока не были вздуты, хоть она лежала на солнце, и вокруг не вились мухи, и не было смрада, и все это значило, что коза свежая. Перед ним было двадцать килограммов мяса, не считая собак.

Собаки зарычали. Слабо, из глубины горла. Овчарка напрягла грудь и присела, готовясь к прыжку. Дворняга пошла вперед, с наглым вызовом глядя на Алишера, и он попятился, и тогда она пошла быстрее, но в трех метрах перед ним остановилась и стала рычать громче, а потом гавкнула, зло и яростно.

Уйти в дом, дождаться, пока доедят и побегут дальше, и доесть кости, высосать что останется, думал Алишер, но вдруг гавкнул на дворнягу, резко и оглушительно, и та присела, и шерсть на ней вздыбилась. Она оскалилась и зарычала, и Алишер зарычал в ответ, громче, и крепче вцепился в палку, и поднял ее над плечом.

Овчарка прыгнула стремительно, и он не заметил. На счастье, не могла достать до него и приземлилась метрах в двух. Гавкнула на Алишера, он на нее, подключилась дворняга, и они рычали и гавкали друг на друга.

— Уйдите! — орал Алишер. — Мне все не надо! Возьмите сколько вам надо, и уйдите! Р-р-рав!.. Я не мог ее взять, слышите?

Ты не мужик, понятно?

Первой бросилась дворняга — трусливо, к ногам, сразу перебирая задними лапами, чтобы отбежать, и он с размаху саданул ей палкой по пасти, и она высоко и нервно заскулила, отпрыгивая. Бросилась овчарка, метя в горло, но он успел закрыться, и она впилась в руку выше локтя, а он заорал и ударил ее кулаком в мокрый черный нос. Она разжала зубы и упала, на миг перестав соображать, а он с силой дал ее ногой в бок, и ее мягкая плоть обернула его ботинок буквой «С».

Дворовая бросилась снова, но он не обращал на нее внимания, только отпихивал. Вся его злоба пошла на овчарку, главное — ее переломить. Она отбежала от него и низко, угрожающе рычала, пятясь и выбирая время для нового прыжка.

— Ну, иди, иди сюда, — выталкивал Алишер и тоже рычал, широко обнажая зубы и выпячивая нижнюю челюсть. — Иди, я тебе…

Бросились одновременно — дворовая вцепилась в икру, но он смотрел на овчарку, и, когда она бросилась, сунул палкой ей в пасть. Она ударилась о гвоздь мордой, мотнула телом в воздухе и страшно взвизгнула, налетев на Алишера. Он упал, но быстро вскочил и стал бить овчарку палкой. Ее морда кровила. Она заскулила и убежала, и Алишер наподдал дворовой, и та убежала следом.

Остановились у забора соседнего дома, а Алишер воздел вверх руки и победно заорал.

Он утащил козу во двор и свежевал ее осколком стекла из выбитого окна. Принес воды из колодца и промыл укусы на руке и ноге. Нашел в доме старые, глаженые шторы из ситца, разорвал на полосы и соорудил повязку. Развел костер. Омыл козу, разрубил ее на куски и сварил во дворе, в большой кастрюле, сразу всю. Поискал в домах, нашел соль. Собаки рычали, когда он появлялся на улице. Он рычал в ответ. Они его боялись, он их — нет.

Бульон был густым и клейким, светло-коричневого цвета. Он знал, мясо надо варить долго, иначе будет жестким. Прошел час, и он отчерпнул бульона в кружку. Подождал пока остынет, и выпил половину. Уселся на лавку и стал ждать, пока стошнит. Через пять минут выпил еще бульону. Потом поел мяса. Много не надо сразу. Взял кости и выбросил собакам во двор. Те забили хвостами и подняли пыль.

Он занес кастрюлю в дом и закрыл дверь. Лег на железную кровать, закрыл глаза и проспал сутки кряду.

Он не мог поступить по-другому. Оба пропали бы.

Они бежали по лесу, быстро, изо всех сил. Инга отставала. Он останавливался, ждал ее, и она, когда подбегала, тоже останавливалась отдохнуть, а он тащил ее дальше и кричал, что нельзя, нет времени, догонят, если она не поторопится.

Один бы ушел. Легко. А она тормозила.

Лес шел на спуск. Деревья были реже, и бежать стало легче.

Сзади хрустнула ветка, и Инга крикнула от боли, и эхо ее крика ударило в верхушки деревьев, спугнув птицу.

Он повернулся и пошел к ней, к белеющему в предрассветной серости светлому платью. Шел и чувствовал: случилось худшее, но гнал от себя эту мысль.

— Что? — спросил чуть не со злобой.

— Я… оступилась, — на последнем слове она заныла, а Алишер испытал такое раздражение, что захотел ее ударить.

— Ты смотрела под ноги?!

— Не ори на меня, пожалуйста…

Он склонился к ней, снял с ноги кроссовку, стал щупать ногу. Она застонала.

— Перелома нет, — сказал Али, — вывих. Надо идти, Инга. Постарайся идти.

Быстро и зло, обдирая кожу с рук, он выломал у лежащего на земле дерева толстую ветку и дал Инге, чтобы шла. Помог подняться, обнял за талию, а она положила руку на его плечо, и они заковыляли вниз.

Двигались медленно, и ни за три, ни за пять, ни за сто часов не добрались бы до железки. Спуск с холма занял шесть минут. Она стонала и ойкала, но не говорила, что больно и что она не может, а терпеливо шла. Поднялись вверх из впадины за семнадцать минут. Она взмокла и натерла руку о костыль. Снова пошли, и через три минуты она неловко поставила здоровую ногу, и ей пришлось наступить на больную, и она снова вскрикнула и упала и теперь не поднялась, а навзрыд плакала в траве; а он стоял над ней, не зная, что делать, и собаки лаяли все ближе.

— Не бросай меня! — плакала Инга. — Я не могу обратно, я себе вены перегрызу!..

— Мы вдвоем не уйдем.

— Али, миленький, возьми меня, пожалуйста…

— Прости.

Он повернулся и пошел, а она истошно заорала вслед:

— Они же меня разорвут! Али!.. Али, вернись!.. Ты… Ты не мужчина!.. Не мужик, понятно? Ты такой же, как они! Это ты меня убиваешь, ты!..

Али побежал, наказав себе не разбирать слов. Снова донесся лай собак. Десять минут, думал Алишер, не больше. Хорошо, что она их задержит.

* * *

До «Зари» оставалось двенадцать километров, но Сергей не мог больше идти. Он устал и решил заночевать. Не хотел спать в лесу, и в Сергово идти не хотел — кто знает, что там творится. Да и в «Заре», если честно.

Он помнил, что если пройти еще немного, будут развалины старой церкви, а еще дальше, за ними, пустой коровник перед поворотом на Старово. Сергей решил посмотреть церковь, а не понравится — идти спать в коровник.

Церковь стояла в двух километрах от дороги. Когда-то здесь было большое село с шестью десятками деревянных домов. При большевиках церковь закрыли, а в тридцатых село уничтожил страшный пожар. Все — дотла, и заново отстраивать не стали. Церковь тоже. Людей рядом нет, зачем отстраивать церковь, в которую никто не будет ходить?

Сергей прошел к развалинам. Вечера в июле были поздние, луна стояла низкая, тяжелая. За десятилетия церковь обветшала. Кирпич, из которого была сложена, крошился, краски и штукатурки не осталось, все облупилось и ушло, как красота у старика. Внутри все заросло травой, а стены покрылись густым зеленым мхом до уровня колен. Кучи сваленного на пол кирпича, досок и бог знает чего еще тоже поросли.

В куполе зияла дыра, и Сергей мог видеть в нее звезды. Он не ощущал на щеках дыхания Бога. Это была старая, разваливавшаяся от времени постройка.

Сергей снял рюкзак и расстелил на земле ветровку. Прошелся по лесу и набрал веток и сучьев, выбирая сухие, крепкие и толстые. Дров натаскал много. Ночи бывали холодными, и он хотел нажечь угольев, чтобы не мерзнуть.

Он развел костер и достал из рюкзака хлеб и сало, которые выменял вчера на нож на кармазинском рынке. Нож было жаль, но есть хотелось больше. В Кармазине узнал, что Глаша, Никита и Сашка уехали в «Зарю», не дождавшись его. Записка была вставлена в щель между косяком и дверью, и на ней размашистым и не до конца уверенным почерком Никиты было выведено короткое — «Папе».

«Идем в лагерь. Ждем там. Нас отвезет твой друг Антон. Передает привет и говорит, что так лучше».

В тот день из охотничьего домика первой ушла Маша, а он решил идти позже. К обеду навалилась неожиданная усталость. Он списал на стресс. Его стало знобить. Трясущимися руками затопил печь и все бросал дрова, и скоро в комнате стало жарко, а ему все было холодно. Он закутался в одеяла, напялил одежды и выпил три чая, но не согрелся. Дрожа, разбил дрова на уголья, закрыл печь, добрался до кровати и пал в дурную и потную дрему.

Он потел, и его трясло от холода. Зубы стучали так, что он чуть не прокусил язык.

Он бредил. В его горячечных, бестолковых видениях была Мария, и Никита с Глашей, был Сашка, был человек, который стрелял в него с дороги, и человек этот смешался с Сашкой, они наложились друг на друга краями и слились в одно; потом появился Крючков, и он больше не был приблатненным и развязным дурачком — это было сильное и злое существо, мощь которого невозможно было постичь, и с ним была маленькая девочка лет восьми, в футболке с Губкой Бобом, в летних штанах и кедах, и звали ее, знал Сергей, Ксюшей, он видел ее на фото в доме Антона. Крючков был зол на нее, а она его не боялась, и Крючков хлестал его волнами немочи и боли, а Ксюшка гнала Крючкова прочь и говорила Сергею, что все будет хорошо, и она уже делала это, и все уже происходило.

Он не знал, сколько валялся. Все это время он не выходил на улицу, с трудом добираясь только в прихожую, помочиться в ведро. Эти походы длились по десять минут, с отдыхом и остановками, и он чувствовал, что идет не один, а несет в себе других, всех, кто ему снится.

Сергей не хотел вспоминать о том, что случилось накануне в Кармазине. Это не было наваждением, и окажись Сергей опять в этих обстоятельствах, он поступил бы так же, но там была одна жизнь, а здесь другая, и он будет помнить об этом дне, но не будет вспоминать о нем.

Он разрезал вторым, плохим ножом, хлеб и сало и нанизал тонкие кусочки вперемешку на ветку. Протянул ее к костру, и скоро сало зашипело, падая тяжелыми, прозрачными и жирными каплями на уголь. От огня сало чернело по углам, а хлеб твердел. Он стал дуть на хлеб и сало и есть их. Он не ел с самого утра, когда вышел из Кармазина, и проголодался.

— Приятного аппетита, — донеслось из темноты, — приличные люди здороваются в гостях.

Крючков шагнул из темноты и стал так, чтобы на него падал лунный свет из дыры купола. Он был в черных брюках и плотной черной рубашке со стоячим воротничком, подшитым белой тканью. На ногах его были начищенные черные ботинки, тело в талии перехватывал ремень, к которому крепились наручники, фонарь и пистолет в кобуре.

— А я не в гостях, — отозвался Крайнев. Его рот был набит хлебом и салом, отчего получилось «в гофтях», — уж не у тебя точно.

Крючков улыбнулся. А Сергей схватил из огня палку и гневно швырнул в него:

— Да иди ты в… дурак!.. Как у тебя язык поворачивается поганый твой!..

Крючков отбил горящую палку, отошел к стене и вернулся со складным деревянным стулом с сиденьем и спинкой из куска плотной ткани. Разложил его и сел у костра, держа спину ровно и закинув ногу на ногу.

— Ты не знал, что это моя тема? — пояснил разозлившемуся Сергею.

— Рот свой закрой!

— Грубить не надо, — сказал Крючков, и Сергей осекся.

Стало тихо. Крючков посмотрел на ногти и остался доволен — были ровными, ухоженными, и покрывавший их лак заметен не был.

— Он убьет меня так же, как я его, поверь.

Крючков достал из-под стула сумку, из нее — черный кожаный футляр с красным термосом внутри. Открутил крышку, и в нос Сергею ударил запах кофе.

— Мы составляем все. И нам тесно. Вы — оружие. Он сделал сильный правильный ход, и почти погубил меня. Я знал его Человека, и говорил с Ним, и Он был слаб. И я давил и уничтожал Его, не понимая, что чем ближе я к победе, тем глубже мое поражение.

Кофе был горячий, и Крючков хлебал его мелкими птичьими глотками.

— Он стал теснить меня. Я должен был ответить. Я создал Церковь.

Последняя фраза полыхнула на Сергея рыком тысячи львов, и он подался назад.

— Он дал человеку Бога, а я отобрал, и посадил Его в тюрьму. Вы сами отдали Его. Моя порода…

Он зло усмехнулся, потянулся к Сергею и потрепал его по щеке, и этим унизил.

— Сначала я затенил слово. Пустил слух, что слово божие непросто, там сонмы скрытых смыслов. Потом убил разговор человека с Богом, заменив его молитвой. Вывел лик его из сердца на картинки. И люди стали говорить с Богом через меня.

Он допил кофе и налил еще, и подал Сергею. Тот отказался, и Крючков выплеснул черную жидкость на стену.

— Я толкал людей грешить, отпуская им грехи, благословляя грешить вновь, ибо все отпустится. Я говорил от его имени, и обратил его победу в свою. Я поднял на Христе такую власть, что никому не снилось. И откровение я сочинил. Про то, что меня повергают. Чтобы принизить себя. Кто унизится — возвысится. Ничего еще не решено, Сережа. Ничего.

— А старцы? — спросил Сергей. — Мученики святые? Страстотерпцы? Их ты тоже обманул, бесья рожа?

— А мальчики-идеалисты, топившие свой народ в крови, так, что свергнутым тиранам не снилось? Благие намерения, Сережа. И те, и другие, и мальчики, и старцы, не знали, кому служат. А когда понимали, было поздно! Надо было или умирать срочно, или делать вид, что все в порядке. — Он склонился к Сергею и заговорил жарко, торопливо: — Я побеждаю, Сережа. Ты же видишь. Чуть-чуть осталось… А ты маешься. Неуютно тебе на его стороне, плохо. Смысла он тебе не дал, и ты его ищешь и не находишь, потому что смысл — у меня.

— И что это?

— Воля, Сережа. Сила и Воля. Воля, побуждающая Силу претворить ее. Я — Насилие. Ты боишься, когда я против. Но я буду с тобой. Он обрек тебя на страдание, вопросив, кто ты есть и каким должен быть. Я отвечу ему за тебя. Ты есть ты и никто больше. Сильный. Гордящийся своим желанием.

— Почему я? Я что, какой-то избранный? — зло и иронично спросил Сергей.

— Ты подходишь. Нужное время, нужное место, задатки. Тебе предначертано.

Он выбил из пачки папиросу и закурил, быстро и нервно.

— Нет идеального материала. Работаешь с тем, кто под рукой и склонен. В последний раз — бедный художник австрийский, мальчишка. Сидел в грязном кафе с бомжами, а у меня времени не было выбирать. Как он плакал в тот вечер… Я поставил ему речь и приоткрыл картину. И он пошел ломать народы! Но ваш, второй… Он мне не доверял. Себе на уме был, не открывался, никогда как надо, все по-своему! Они не должны были драться, у каждого своя задача, из-за него все! И он победил. Но я учусь на ошибках, Сережа. Я подготовился. В прошлый раз я прорвался в немцах. В этот раз — во всех. И это начало. Мы сбросили старые фигурки и расставляем новые. Ты должен выбрать сторону. А ты — мой, Сережа. Я тебя знаю. И ты — меня. Меня искать не надо, я рядом, я в тебе, я — то, что человек хочет. Я — желание. Будь со мной. Стань Князем мира сего. Мы вместе начнем Историю, и начнем ее с Исхода. Исхода Его из сего мира, из ваших душ. Ты предсказан. Мы одолеем. Я — Порядок.

Он поднял руку, отведя тлеющую папиросу в пальцах, чтобы не обжечь Сергея, и коснулся подушкой большого пальца его лба.

Сергей увидел, как входит в Город.

Въезжает на колеснице, а люди толпятся по обе стороны дороги, так, что она кажется переброшенным через людское море мостом. Они машут руками и бросают цветы, радуясь Сергею и славя его, а он держит руку поднятой, а спину — прямой, и глядит на них с уверенным спокойствием победителя и думает, что вырежет всех, расчищая мир.

Он увидел, как народы преклоняют перед ним колени.

Как краснеют реки от крови непохожих.

Как собирает он власть мирскую, и мир зависит от воли его.

Крючков убрал руку. Он ждал ответа.

— Ты врешь, — сказал Сергей. — Я плохо знаю и не умею объяснить, но ты врешь. Я сердцем чувствую. Да, наверное, человек грешен. — Крючков хмыкнул на это «наверное». — И плохого в людях больше, чем хорошего. Сильно больше. Но не только оно есть. Есть крупица света в каждом. Любви. Добра.

Крючков ернически зааплодировал, а Сергей повысил голос:

— И эта крупица нас людьми делает! Я, знаешь… еще когда в Москве, до всего, стоял в пробке — и ненавидел этот город, людей в нем ненавидел, себя тоже, а потом видел церковь с дороги — и хоть я не верю в Бога, но церкви эти люди строили от искры, а не от тебя! И что бы ты ни говорил — это памятники светлому в людях! Я смотрел из пробки на купола, и становился лучше, и добрее, и на людей по-другому смотрел. И церковь — это не святость на земле, а вечная борьба человека за чистоту! Линия обороны против тебя! И они стоят по земле, эти церкви, монастыри и часовенки, и напоминают нам о войне, а не они бы — ты б давно победил. Вот я и говорю — врешь ты. Даже если не от Бога церковь — так точно не от тебя. От человека. Это — волеизъявление человека Богу! Она от лучшего в нас, и потому свята! Я выбрал сторону!

— А ты веришь?

— Что? — вопрос сбил Сергея с толку.

— Простой вопрос — веришь? Да-нет, Сергей, быстро.

— Нет. Я не верю в Бога. Но я видел его свет и благодать, и я хочу верить. Хочу!..

— Никогда не говори дьяволу, чего ты хочешь, — усмехнулся Крючков. — Вдруг как дам тебе веру?

— Ты не можешь. А я поверю. Я благодать видел, — сказал Сергей, — и познал светлую любовь божью.

— Это в яме? — спросил Крючков. — Ага… Обстоятельства помнишь?

Сергей сморщился, закрыл глаза, и как ни старался, не смог удержать плача. Слишком страшно было вспоминать.

— Я — Зверь, — сказал Крючков, — Зверь чист и непорочен. Зверь не умеет издеваться. А нет муки такой страшной, какой один светлый человек другого светлого не подверг, ты видел.

— Уйди, — плакал Сергей и опускал глаза, — оставь меня…

А Крючков подныривал под него и смотрел в лицо.

— Звери не пытают. Не ненавидят. Не вырезают род свой. Не забрасывают трупами ямы… Голову ровно!.. — заорал на Сергея. — Ближе к нему!.. Голову ровно!.. Вот твой свет!.. Вот твои крупицы!..

— Я видел благодать божью… — плакал Сергей, — Боже, где ты…

— Голову ровно!.. Ближе к нему!.. Вот твой Бог!

Крючков обнял его, и Сергей плакал на его груди.

— Возвысся до Зверя, — прошептал Крючков.

Потом встал и пошел в глубь церкви.

— Я к тебе не явлюсь. Хочешь, приходи.

Сергей лег рядом с костром и заснул. И снилась ему яма.

Он вышел из охотничьего домика и пошел в Кармазин. За два дня до того выстирал свою одежду, форму СНЕ со споротыми нашивками, и идти в чистом было приятно.

Он дошел до Бражникова и услышал выстрелы. Он стоял на открытой равнине, с полями по обе стороны и домами поселка далеко впереди. Стреляли оттуда, и это не был бой с его хаотическим перестуком. Это была работа. У Сергея все просело внутри, а ноги задрожали и захотелось присесть. Он развернулся и побежал, и увидел, как ему навстречу из леса идут люди с оружием.

Он поднял вверх руки, а они подошли и забрали его обрез. Их было четверо, они были в форме моровцев.

— Я союзник ваш, — сказал Сергей, — видите, форма…

— Ах ты ж, сука! — сказал самый молодой и ударил.

Повели к Бражникову, к выстрелам. Прошли через поселок. Он шел впереди с поднятыми руками, и ему еще не было так страшно.

Вышли за поселок, он остановился и стал мотать головой, и затянул:

— Нет. Нет… Не-е-ет.

Его ударили в шею, и он упал на колени.

— Голову ровно!.. Ближе к нему!.. Голову ровно!..

У дороги был овраг. На его краю стояли стадом пленные, десятков шесть, и к ним подводили новых. Охраняли четверо моровцев с автоматами. Еще четверо расстреливали. Пленных ставили на колени на край оврага и стреляли с двух метров, чтобы не запачкаться кровью. Берегли патроны. Ставили по двое, один обнимал другого сзади и прижимался к нему, и две головы пронзали одной пулей, и тела падали в овраг сами или их приходилось подтолкнуть ногой, и на их место ставили новых.

— Голову ровно! — кричал моровец, добиваясь, чтобы стрелявшему две головы казались одной. — Ближе к нему!

И пленники ставили ровно голову и приближались ко второму, и обнимали крепче.

На обочине, покосившись, оставшись одним колесом на асфальте, а тремя другими уйдя в почву кювета, стоял армейский джип, и в нем сидел небритый майор с задымленным лицом.

— Голову ровно!.. Ближе к нему!

Он не отрываясь смотрел на казнь и вдруг стал орать. Хрипло и громко, на одной ноте, не отводя глаз от расстреливающих, он сидел в джипе и орал. К нему пошел другой моровец и стал его перекрикивать:

— Федорычев, хорош, успокойся, Федорычев!.. Заткните его кто-нибудь!..

Майору сунули в лицо кулаком раз, два, он не понимал, где находится, но замолчал.

Сергея втолкнули к пленникам, и он стукнулся плечом о мужчину в белой рубахе. Мужчина был стрижен, сед, и щеки его покрывало серебро щетины. Держался спокойно. Расстреливать брали с другого конца, а пленных подводили к этому. Мужчина посмотрел в начало очереди и сказал.

— И так жизнь короткая, еще и ждешь все время.

— За что нас?

— Вас за форму. МОР со СНЕ воюют.

— А вас?

— За х…й, — он усмехнулся, — правда. По гендерному признаку. Они чистят местность от мужчин.

— Ближе к нему!.. Ровно голову!..

Были последние минуты жизни, а Сергей не чувствовал ничего, кроме страха и абсурдной веры, что обойдется. Было жарко, стоять в толпе было неприятно, и плохо пахло от людей, и стоя в толпе, он стал думать, как в любой очереди, в любой пробке — скорей бы.

В толпе переговаривались. Кто-то плакал, кто-то молился. Кто-то стал материть моровцев. Его вытащили без очереди, и он дрался.

Мужчина рядом раскатывал в пальцах комочек земли и улыбался.

— Не боитесь? — спросил Сергей с завистью.

— Нынче увижу бога своего, — ответил мужчина, и пришла их очередь.

Сергея поставили первым, и он увидел, что овраг заполнен мертвыми. Сзади стал мужчина, и обнял его за поясницу, сцепив руки замком.

— Голову ровно! — закричал моровец, и седой поставил ровно голову.

— Ближе к нему! — и седой прижался к Сергею.

Раздался выстрел, и оба упали в яму. Наверху короткие команды заканчивались точкой выстрела. После каждой падали тела.

Сергей был жив. Он не понимал, как это возможно.

Стрелять закончили. Сергей лежал, погребенный под мертвыми, и ему трудно было дышать. Моровцы не уходили, переговаривались. Он не слышал о чем, только шум голосов.

Пригнали деревенских, и те стали забрасывать овраг землей. Закопать было невозможно, нужна была техника. Моровцы ругались с деревенскими. Скоро разошлись. Стало тихо.

Сергей попытался двинуться и не смог. Собрал все силы, уперся в тело под ним, и попытался сдвинуть массу со спины и плеч. Тела двинулись, и все. Как глупо, думал Сергей, выжить в расстреле и умереть в яме. Попытался еще раз. Ничего не получилось. Сил становилось меньше.

Я умру, понял Сергей. Я точно умру.

Он закрыл глаза и стал прощаться. Вспоминал Глашу, и Никиту, и девушку, которую он спас и которую полюбил, Сашку Погодина и Иру Давыдову, с которой встречался в восьмом классе, и Игоря Полищука, и всех родителей, своих, Глашкиных, всех пожилых, мудрых и добрых людей. Вспомнил своих друзей и просто добрых людей, встреченных им в жизни, и поразился тому, как их много, и сколько в них красоты. Он вспоминал свет этого мира, свет в этих людях, и понимал, что не зря жил. Этот свет и был смыслом, и ради него жилось. Этот свет был доброта, и любовь, и Бог. И Сергей видел этот свет, и чувствовал его в себе, и счастьем в жизни были моменты, когда его свет соединялся со светом других, и это соединение света люди называли любовью, дружбой, радостью.

Он успокоился. Он не один. Он часть света, и если что-то хорошее было в его жизни, то это были мгновения, когда он дарил свой свет другим, делился им. Эта мысль принесла ему покой и силы, чтобы смириться со смертью.

Я не зря жил, думал он. Я не зря умираю.

И в тот момент, как он так подумал, он сам стал светом.

Он оказался в небе. Он не знал, как это возможно, и если бы ему понадобилось описать, что он видит и чувствует, он бы не смог.

Он был бестелесным зрением и чувством. Вокруг, сколько хватало глаз, был голубой эфир и облака, и сознание Сергея преисполнилось покоя и радости, когда он понял, что это не небо, а свет, о котором он думал. Просто в жизни ему попадались крупинки, а здесь светом было все.

Так вот оно, говорил Сергей про себя с грустью и восторгом, вот ради чего все. Значит, я умер и попал сюда. И здесь не одно только небо и пустота — он стал чувствовать еще что-то. Надо только открыться.

Он открылся. И почувствовал, что здесь — все что ему дорого. Его первый поцелуй, в девятом классе, у нее дома, закрывшись от родителей, под битловскую «Because»; здесь было утро, когда Никите не исполнилось еще полгода, и он спал между Сергеем и Глашей в большой кровати, Сергей тогда проснулся, и увидел, что малыш лежит с открытыми глазами, наклонился к сыну, а тот раздвинул губы, обнажив беззубые розовые десны, и Сергей не сразу понял, что несмышленыш улыбается ему, огромному, всклокоченному со сна, небритому чудищу; здесь был вечер, когда мама читала ему «Остров сокровищ». А еще здесь были ответы на все его вопросы, нужно только не торопиться и слушать. И была красота, отзвуки которой он ловил в людях и музыке, и они беспокоили его душу, как загадка о природе света.

Он хотел здесь остаться. Но понял — не сам, а по движению света, — что еще не время.

Он не знал, сколько длилась галлюцинация.

Очнулся утром. Он стоял на дороге, и рядом с ямой лежал застрелившийся Федорычев, а дальше валялся выброшенный моровцами пустой крайневский обрез. Сергей взял его и пошел в лес. Там река, там вымоется.

Он не знал, как выбрался, понимал лишь, что ему помогли.

ШАГИ ЕГО

Перед пропускным пунктом двое. Стройные, грязные.

— Следующий!

Открыли шлагбаум. Идут к столу поперек дороги. За ним худой парень с бледной кожей и недоверчивым взглядом. Наверное, Винер, которым пугают друг друга беженцы.

— Фамилии?

— Богданов Юрий.

— Богданов Вадим. Мы братья.

— Что-то не сильно похожи.

— Сводные.

— Документы?

— Забрали в Дубне, при аресте.

— Кто?

— Бандиты. Мы с колонной шли, беженской. Всех постреляли, мы ушли.

На лавке, наверное, Антон, который бухает, и поэтому мягче, как говорили у костров. Повезет, если на него попадешь.

— Откуда?

— Москва.

— Как там?

— Плохо.

— Возраст.

— Мне тридцать шесть, Юре тридцать два.

— Профессия?

— Маркетолог.

— Юрист.

— Вредные привычки?

— Нет.

— Наследственные болезни?

— Нет.

Перед Винером анкета опросника. На пяти страницах. Вопросы задает по памяти, ответы черкает вслепую. Вопросов много, и они не дошли до конца первого листка, а Антон уже зевнул и полез в сумку за желтыми полосками, и Вадим толкает Юрия, смотри, и тот, толкает в ответ, успокойся.

Желтые полоски значат — новички, их выдают, чтобы лагерные их учили.

— Где ваши родственники?

— Отцы… в смысле, отец погиб. Мама в Ростове.

— Жены, дети?

— Нет.

— Политические взгляды?

— Ну… не знаю, демократы, наверное.

— Каждый за себя.

— Демократ.

— Демократ.

— Миш, хорош, может?

Винер не повернулся.

— Вы не приняты. Не подходите.

— Что?

Миша выставил руку на выход. Богдановы посмотрели на Антона, он сказал:

— Миш, нам мужики нужны.

— Такие нет.

— В смысле?

— Они не братья, а пидоры.

— Да пусть хоть зоофилы.

— А вдруг они СПИД принесли? Здесь дети, вообще-то, — и Богдановым: — уходим!

От дерева клацнул затвором охранник.

— Скоты, — сказал Юрий.

Миша щелкнул кобурой и глухо брякнул о стол пистолетом.

— Следующий.

— Миш, ты нас всех под удар ставишь. Нам. Нужны. Мужики. Ты не понял?

— Вдвоем пришли, — ответил Миша, — а по дорогам детей и баб полно. Не подбирали, самим бы спастись. Не нужны нам такие, Антон.

Этих опрашивали для вида. Шансов у них не было. Тетка была толстой, без дураков, живот как у беременной стиральной машиной. Еще и видит плохо, и чтобы рассмотреть Мишу или Антона, вздергивает веко пальцем. С ней испитой интеллигент за пятьдесят, с мутными глазами.

— Фамилии?

— Меня зовут Шерон, фамилия — Стоун, а это — мой гражданский супруг, Том Круз. Не узнали?

Антон хрюкнул в кулак.

— Не переживай, тетя пошутила. Вера Богданович, а это — Виктор Анатолич Венятин, ассистент.

— Ассистент? А вы кто?

— Магистр экстрасенсорики.

— Экстрасенс?

— Если побыстрее любите.

— Ну, тогда…

— Поколдовать по-волшебному?

Миша пожал плечами.

— Этому не наливать сегодня, вчера хорош был, — она повернулась к Антону, — проблемы с печенью, сердцем и поджелудочной. Проблемы мягко сказано. Хочешь боль сниму?

— Не против.

— Анатолич!

Анатольич порылся в кармане и бросил Антону пузырек с аспирином. Тетка вздела веко и косым глазом уставилась на Винера.

— Артроз? Ногами позже займусь, а сейчас несварение. Что ел-то?

Антон выдал им желтые повязки и повел по аллее в лагерь.

— До конца и налево, упретесь в столовую, спросите Свету. Веселые вы.

— А у нас выхода нет. Мы, когда плачем, страшные.

— Поэтому и пустили. Я вашего птенчика давно срисовал, как он по веткам скакал.

Надо присмотреться, думала Вера. Не так прост. Их очередь подошла вчера, но она пропускала людей, пока Анатолич подглядывал.

Анатолич, маленький и серый, сливался со всем, как булыжник. У забора рядом с КПП рос клен с широкими ветками, и Анатолич забирался на него и смотрел. Час назад спустился и сказал, что черненький три раза бегал в сортир, ковылял быстрее и задерживался дольше; а ко второму приходила девушка и пилила его, а он морщился. Она хотела отобрать фляжку, к которой он прикладывался, он не отдал.

Это была маленькая уловка. Большими пользовались по другим поводам.

Антон пошел домой, извиниться перед Светкой. Он был старше ее в два раза и жалел ее. Девчушка не умела еще справляться с эмоциями, и в отношениях ее штормило. Из-за пустяка могла дуться, или плакать, но так же легко отходила, к счастью.

У дома перехватил Сашка Погодин. Долго не мог сказать, что ему нужно, сильно заикался.

— Нэ… н-н-нэ… — он выпустил со вздохом воздух, как паровоз пускает пар, приложил пальцы к вискам, поднял брови, и с усилием вытолкнул: — н-н-надо д-дальше ехать. Зде-д-десь все уже.

Глаша объяснила Антону, полтора месяца назад Сашка говорил нормально. Потом ранило. Пуля попала в голову, но, слава богу, не пробила череп, а прошла по касательной, содрав кожу на голове слева. Сашка даже не потерял сознания — его хватило, чтобы вскочить в машину и уехать от стрелявших, но с того дня стал сильно заикаться.

Антон поставил его и еще троих с оружием объезжать на «Фальконе» брошенные деревни и собирать в лагерь все, что может пригодиться, продукты, вещи.

— Бензина сколько осталось?

Сашка начал говорить, но в этот раз заикания не победил; отчаявшись, показал на пальцах пятерку и ноль.

— Последний рейс сегодня, — сказал Антон. — Езжайте к Кармазину, в яшинскую сторону не суйтесь.

Хлопнул Сашку по плечу, пошел домой.

Странно — они никогда не обсуждали, кому чем заниматься. Сложилось само. Антон и Бугрим отвечали за безопасность, оружие, и оборону. Винер с Карловичем ведали беженцами, запасами и приемом в лагерь. Гостюхин натаскивал молодежь — учил драться, стрелять, орудовать ножом. На Игната упала вся хозяйственная махина — люди под его руководством клали печи и рыли выгребные ямы, валили лес и окружали лагерь рвом, и он спал не больше шести часов в сутки, но ему так было лучше.

Антон пришел домой и извинился перед Светой. Простила не сразу, только когда пообещал не пить по крайней мере пару дней, пока печень не успокоится. Отдал ей фляжку и снова пошел к КПП. По пути завернул на склад, взял бутылку вина и половину выпил сразу, а остальное прихватил с собой. Когда перебирал, тошнило. Под языком начинало жечь, и страшно болели живот и спина. Было ощущение, будто кто-то засунул в его внутренности изогнутую стальную проволоку, и шурудит ею. В моче была кровь, и каждый раз, когда он мочился, казалось, от живота к мочеточнику бежит раскаленный стальной шарик. Иногда он не выдерживал и стонал.

Светке с ее детским максимализмом казалось, проблема уйдет, стоит устранить причину. Антон пробовал не пить. Но стоило перестать подпитывать организм алкоголем, начинало болеть сердце. Он не пил два дня, рекорд последней пятилетки, не считая болезни — и на третий у него страшно схватило в груди. Его вырвало, в голове помутилось, и он стал падать, хотел схватиться за что-то правой рукой, но она онемела, и он упал, хорошо Светки рядом не было.

На КПП Миша принимал семью. Муж лет сорока, ничего не решавший, подмявшая его жена, маленькая, румяная, сын-подросток, и с ними дед в коляске. На вопросы отвечала жена. Их фамилия была Павлив, шли они из Оляльино.

— Что у вас?

— А что везде? Воды нет, света нет. Магазины закрыты, карточек не дают, каждый день то бандюки, то солдаты, всем жрать надо. Раньше плевать всем было, а сейчас соседи — евреи то, евреи се, стали со свету сживать, короче. Из пятнадцати тыщ в городе человек триста осталось, так нет вместе быть, наоборот, грызутся, зла не хватает…

Она махнула рукой.

— Можете остаться. Втроем, дед не нужен. — сказал Миша.

Они даже не успели обрадоваться.

— Как не нужен?

— В лагере нужно пахать и драться. А он — ест. И за ним руки нужны.

— Вы что говорите, — впервые заговорил мужчина, — это мой отец! Я что его, бросить должен?

— Ничего вы не должны, — оборвал Винер, — хотите оставайтесь, хотите идите.

Антон не мог выносить таких сцен, но он научился подавлять себя, понимая, что позволяет решать сердцу, а позиция Миши — правильнее и нужнее лагерю.

— Останутся. Все, с отцом! — послышалось вдруг от ворот, и Винеру пришлось подняться с места, чтобы увидеть, кто это там говорит и как его пропустили.

К ним шел седой человек с бородой, в засаленной одежде. Он был худой и взгляд его широко открытых глаз был диким, и Винер не узнал его.

— Сергей?.. — удивился Кошелев. — Серега-черт, где ты был?!

Он набросился на Сергея сильно, не рассчитал, чуть с ног не сбил. Обнял Крайнева, стал бить по плечу, а Сергей улыбался, но чуть отстранился. Антон радовался, что появился нормальный человек, а то Винер доставал уже.

— Что с тобой? Выглядишь, как… не знаю. Где ты был, бродяга? — Он взъерошил волосы Сергею, — мы тебя месяц ждали, какой, два месяца!

— Вот именно, — подал сзади голос Винер, — сентябрь на дворе, не хочешь рассказать?

— Здесь. Я месяц назад пришел. В лесу жил. Подумать надо было. Потом расскажу.

Обернулся к Павливым.

— Вы остаетесь.

— Только без деда.

Миша сказал громко, и все повернулись к нему.

— Останутся все, — сказал Сергей жестче.

— Ты не имеешь права. Ты не знаешь, как мы живем…

— Имею! Я ношу Христа в сердце! — оборвал Крайнев. — Ты ж еврей, Миша, ты должен понимать, что творишь! Вспомни бога, кровь свою вспомни!

— Ты что несешь, Сергей? Ты болен?

— Они останутся!

В его голосе слышалась воля. Антон понял, что сейчас все зависит от него, от того, какую сторону он примет. Миша смотрел на Антона, Сергей смотрел на Мишу.

— Проходите, — сказал Антон. — Спросите в столовой Свету.

— Я требую созыва Совета, — процедил сквозь стиснутые зубы побелевший от гнева Винер. — Закрывайте ворота, сегодня принимать не будем!

Часовые на воротах его послушались. Миша схватил трость и быстро заковылял по алее к корпусам.

Глаша убедила себя — Сергей умер, и увидев его, решила: он ей мерещится. Потом охнула, прижала руку к груди и пошла к нему, обняла за шею, коснулась щекой:

— Сереж, господи, где ты был? Что с тобой? Ты… как старик.

— К вам шел, — отшутился Сергей, снимая с плеча обрез. — Никита где?

— С Иркой Смирновой, в садике, позвать?

— У вас садик есть?

— Ну, да, садик, школа. Детей в кучку согнали, чтобы работать не мешали. Похудел…

Она пощупала его бок и завалила вопросами — что ел? Как почки? Не спал на земле? Не ел падали? Это нельзя, даже если голод сильный, потому что Драпеко, это их доктор, ты его не знаешь, сказал, что…

Он обнял ее и сказал:

— Хватит. Пойдем к Никите и корми меня.

Пока он ел, она грела воду в двух больших ведрах на печи. Он не стал брить бороду и попросил ее подровнять кончики ножницами. Никита вился вокруг отца как привязанный.

Глаша убирала со стола, стараясь, чтобы руки не дрожали. Она уже оплакала Сергея, и стала думать, как ей жить дальше. И вот он вернулся, живой, невредимый (по крайней мере, так хотелось думать), и она должна быть счастлива, но приход Сергея поселил в ней сумятицу и разброд. Что теперь делать?

Она помогала ему мыться в корыте и со страхом ощущала, насколько он чужой ей. Пыталась себя успокоить, списать на разлуку, мол, не видела давно, отвыкла, но комок в горле никак не проходил, и она гнала мысль, что Сергей всегда был чужим, и ей легче, когда его нет рядом.

А сейчас она вдобавок чувствовала, что вернувшийся человек не был совсем и Сергеем — в его глазах появился странный блеск, какой бывает у людей, увидевших что-то страшное и сошедших с ума, но неспособных забыть виденного.

Она не была рада его появлению. Лучше бы он не возвращался.

У них совсем не было его одежды, и пришлось идти к Сашке, носили один размер.

Сергей надел белую футболку, старые джинсы, а сверху — спортивную куртку на молнии. Перед уходом поцеловал Глашу, а она инстинктивно сжала губы.

Совет лагеря ждал в административном корпусе. Совет не избирали, образовался сам собой, и кроме знакомых Сергею Винера, Игната, Карловича, Сашки Погодина и самого Антона, туда вошли двое новых — Драпеко, врач и Гостюхин, бывший когда-то в Москве мелким чиновником. Сергей спросил, хороший ли врач Драпеко, а Антон сморщился и махнул рукой.

— Нормальный нужен доктор. Я могу у сафоньевских выменять на гречку, пробивал уже. У них врач, из Питера, парень молодой.

— Уже рабами, что ли, торгуют?

— Ну, можно договориться.

— А он-то к нам пойдет?

— Конечно пойдет, они его на цепи держат! — невесело хохотнул Антон. — И он им не нужен, главное. Они целенаправленно там спиваются и его поят, он сидит целый день на цепи бухой. Да он побежит к нам! Сейчас бы Мишу на гречку раскрутить. У нас гречка есть, в принципе.

— Что значит есть? — возмущенно накинулся Винер, который ждал их у корпуса и застал конец фразы. — Она сегодня есть, а завтра нету, Антон!

Дождя не было уже второй день, а перед этим дождило сильно, и лавки были сырыми, но Сергей попросил, если можно, перенести встречу на воздух. Он почти месяц не заходил в помещения, и теперь ему в них было неудобно.

Винер поковылял звать совет на улицу.

Антон поздоровался с проходящим с лопатой на плече мужчиной. Тот ответил и скользнул любопытным взглядом по Сергею. Стал чужим здесь, подумал Сергей. Он не узнавал лагеря — здесь было много людей, выкосили всю траву, подровняли кусты, и ни один человек не стоял без дела — всюду стучали молотки, жужжали пилы, звонко врезались в почву лопаты.

Антон, пока не пришли остальные, стал рассказывать, что было в лагере.

С середины августа пошли и не исчезали беженцы. Разбили лагерь у стен «Зари». Тогда же напали яшинские, Паши Головина. Неделей раньше вырезали бы всех. Но в лагере уже появились Антон с Бугримом, и последний настоял на введении охраны. Людей не хватало, и они вышли к беженцам, выбрали десятерых крепких мужчин, и пустили их с семьями в лагерь.

Когда напали яшинские, завязалась стычка, короткая и яростная. Они не ожидали сопротивления, и их удалось отбить. Погибли шестеро яшинских и двое из лагеря.

— Кто?

— Одного ты не знал. Вторая Оля, Игната жена. В голову, сразу умерла. Они только поженились. Здесь, устроили обряд, с венками…

— Как он сам? — спросил Сергей.

— Плохо, — ответил Антон.

После смерти Оли Игнат обозлился. В Совете держался крайне правой, жесткой позиции. Разобравшись с яшинскими, принялись выживать. Стали рыть вокруг лагеря ров шириной три метра, глубиной два. Сами бы не справились, звали беженцев. День и ночь работали, копали, били на глубине ломом, вычерпывали воду после дождя. Обещали лучших работников брать в лагерь, и те драли землю с утра до вечера лопатами, огрызками досок, когтями. Брали в неделю одного, и надо было видеть лица остальных, когда он с семьей заходил в лагерь.

Винер согласился принимать людей. Составил опросник на пяти листах, из полутора сотен вопросов девять были проверочные, врет человек — не врет. Сквозь опросник пробивалась одна семья из шести, и то потому, что на Винера давили Глаша, или Антон, или Аревик.

— Аревик?

— Девушка его. Да, Винер девушку завел, мы сами охренели. Армянка, пришла с двумя детишками, на дороге подобрала, ее без опросника принял. Хорошая девчушка, на него хорошо влияет. Отлежалась пару дней, хотела опять на дороги идти, детвору собирать, мы не дали. Это благородно, но все равно что сдохнуть.

Миша принимал в лагерь мужчин, которые могли драться, и женщин, способных рожать. Если в паре или семье кто-то не отвечал требованиям, предлагал разделиться.

Все, кто был в лагере, сдали драгоценности, талоны, дорогую одежду. Антон с Бугримом и Гостюхиным отвезли все в Кармазин и выменяли на продукты. За городом, едва его не задев, прошла Освободительная армия России, выжгли за собой все. Сашка Погодин, ходивший в друзьях у кармазинского мэра, взял у него грузовики, и команда из «Зари» объезжала разоренные, покинутые людьми в спешке деревни и потрошила их. Делили поровну между лагерем и мэром. Тогда они сделали основной запас на зиму. Трупы обыскивали. С гражданских снимали дешевевшее золото, у армейских бывало оружие. Потом на этом же грузовике объехали деревни поблизости и там, где никого не было, шерстили все, вывозя одеяла, шторы, корм для скота, лопаты и косы, сливали бензин и солярку с машин и тракторов, собирали с огородов несобранную картошку.

У «Зари» теперь полста стволов, включая шесть автоматов и два пулемета. Патронов, правда, мало.

Мелкие стычки происходили каждый день. К лагерю совались дезертиры и банды мародеров. После пары выстрелов уезжали. Особо наглые пытались обобрать беженцев, и Антон с Бугримом ходили разбираться.

В лесах баловался Ильханчик. Оружие ему дал Паша Головин, хрен его знает, какие у них отношения. Воевали на его стороне те же женщины, сменив мастерок на ружье. Пару раз были перестрелки между ним и заревскими, но без жертв, попугать.

Беженцы приносили слухи. Армия Мамедова захватила Москву и через неделю, не зная, что с ней делать, оставила. Люди сбивались в коммуны и старались выжить на земле, обнесясь заборами. Коммун таких было немного — пройдя сюда из Москвы, люди натыкались на пять-шесть. Все новости о мире сводились к тому, что России еще повезло, а за рубежом «вообще пиздец».

— Я так думаю, учитывая Китай и гражданскую, в стране народу миллионов пять осталось.

— Меньше, — сказал Сергей, — сильно меньше.

Собрался совет. Игнат обнял Сергея. Карлович, которого успел настроить Винер, ограничился сдержанным рукопожатием.

Драпеко оказался старым потерянным человеком, чье присутствие в лагере объяснялось только профессией. Мягкий, неуверенный, он принимал любую точку зрения и не имел собственной. Он пил и врачом был никудышным.

— Где Гостюхин?

— По своим делам, — неохотно буркнул Игнат.

— Кому голос отдал? — спросил Антон и пояснил Сергею: — Кто не может быть на совете, отдает голос. Сашка сейчас в Кармазине, он мне отдал. Так кому Гостюхин…

— Сергею.

— Что?

— Сергею, Крайневу.

— Он же его не знает.

— Я два раза переспросил.

Решили начать. Винер сразу попер:

— Сергей, пока тебя не было, все изменилось. Мы выстроили жизнь в лагере. Продовольствием себя обеспечили. Сейчас нас сто пятьдесят семь человек, и мы переживем зиму. Заняты почти все дома, и мы возьмем еще человек тридцать-сорок, не больше.

— Есть еще корпуса. — сказал Сергей, и было видно, что он не хочет спорить, а просто выясняет позицию Миши.

— Они не отапливаются. Там нет печей, и класть их не из чего. Все решается советом, и у нас не было еще раскола ни по одному вопросу. Не хочется, чтобы твой приезд внес сумятицу. Твое шоу на пропускном показало, что ты, мягко говоря, устал. Хорошо, что пришел, но в совет ты сейчас не войдешь.

— Я не собираюсь.

— Вот и хорошо. Значит мы поняли друг друга.

— Я пришел править лагерем, Миша. Без совета.

— Стой, как… — Винер нервно засмеялся, — как, стой…

Он готовился к спору и заранее настроил Игната и Карловича, что Серега болен, но Миша привык к власти и не думал, что с ним так можно.

— Ты понимаешь…

— Я все понимаю, Миша, ты тоже. Все, можем дальше…

— Нет, не можем! — взвизгнул Миша. — Не можем! Умный какой, три месяца не был, пока мы подыхали, а теперь пришел командовать!

Миша чувствовал, что теряет поддержку, и бегал глазами по лицам:

— Что вы все молчите? Не видите, он ненормальный! Я требую голосования! Кто за предложение Крайнева? — Миша поднял руку и тут же смутился. — Я имел в виду, кто против.

Поднял Карлович, и следом — Драпеко, который хотел поднять последним, но сдался под взглядом Миши.

— Игнат! — требовательно окликнул Миша.

— Воздержусь. Был бы за, но Сергея давно не было, пусть обживется.

— Хорошо, кто еще за? — подняли руку Сергей и Антон. — Прекрасно. Трое против двоих.

— Четверых, — поправил Антон, — у нас голоса Сашки и Гостюхина.

— А у Сергея нет голоса! Мы в совет его не приняли, значит, три против трех, не проходит!

— Миша, можно тебя на пару слов? — Сергей встал.

— Говори при всех. У меня нет секретов.

— Хорошо. Будешь мешать, убью. Времени нет на твои игры. Выживать надо.

— Меняю мнение, — сказал Игнат, — я за Сергея. Четыре против трех.

— Двух, — Драпеко дернул вверх руку, пока Игнат не опустил свою.

— Спасибо, не было нужды, — сказал Сергей, — идем дальше. Значит по беженцам — открываем ворота и берем всех.

— Что?! — удивление было единодушным.

— Мы открываем ворота и берем всех беженцев. Тех, кто пришел, и тех, кто придет.

— Можно переголосовать? — спросил Игнат, и все засмеялись, кроме Миши.

— Сергей, ты, наверное, хочешь объяснить… — начал Антон, которого слова Сергея тоже насторожили.

— Я не псих. Мои действия разумны в этих обстоятельствах, а ваш эгоизм сработал бы против лагеря. Головин сам ущучить не сможет — найдет союзника. Не получится у него — армия через нас пройдет. Найдется сила, которая переломит. Да хоть сами беженцы. Скопятся у забора и ломанутся, оголодав. Сотню убьете, а вторая вам глотки перегрызет. От мира не спрячешься за забором, все равно постучит. А мир сейчас злой. Сколько народу погибло — представляете, какое зло по нам хлещет?

— И что делать? Всех к себе тянуть? А кормить чем?

— Справимся. Это не каприз, а единственный способ выжить. Надо расширяться и народ собирать.

— А стариков?

— И стариков, и инвалидов, и детей особенно. Чем больше мы сейчас соберем, тем крепче станем.

Сергей говорил убедительно. Они понимали, что нельзя делать, как он предлагает, но чувствовали за ним силу.

— Вы не поняли, какой Зверь нам противостоит? — спросил Сергей. — От него не спрячешься. С ним драться придется. И надо людей сплотить. Сразу скажу: я знаю как спастись. И я спасу лагерь, чего бы мне это ни стоило. Через кого бы ни пришлось перешагнуть. Хотите — помогайте. Нет — распущу совет. Кто против — сейчас уходите.

— Один вопрос. — Карлович говорил тихо и немного робко, как говорят с больными: — Откуда ты знаешь, как надо?

— Мне Бог сказал, — ответил Сергей.

Все замолчали, огорошенные. Сергей продолжил:

— По-старому не выжить. Спрятались и ворота закрыли — значит заранее проиграли и ждем, кто нас сломает. Нельзя трястись за свою шкуру. Своя шкура — не сплотит. За свою шкуру обороняясь, дерутся. А надо наступать. Надо через силу выживать. Страх за жизнь — слабый стимул, он человека драться не учит. По вам видно. Сдохнете, если закроетесь. Это проигрыш!

— Что предлагаешь? — спросил Антон. — Кроме громких фраз?

— Нам сейчас страшная крепость понадобится. Я соберу всех, кого могу. До единого. Люди сейчас потеряны и не знают, во что верить. Я буду вязать людей вокруг лагеря через добро. Через веру. Через кровь. Через Христа. Через землю. Через род. Если сплотимся — станем силой, и нас не тронут. Иначе — смерть. А потом сами вперед пойдем. Мы должны победить Пашу Головина и сотню таких головиных прежде, чем они на нас нападут. Мы станем силой, на которую они напасть побоятся. И если старик за внука во врага зубами вцепится — я возьму и старика и внука.

Неожиданно вступил Карлович.

— Я… поддерживаю Сергея. Да, Миша, да!.. Ты все время говорил, мы должны стать новыми людьми, без жалости, без чувств, без морали, потому что победит сильнейший, жестокий, и так далее. Ты принимал в лагерь тех, кто может сражаться, работать и рожать, но это путь к слабости! Нас здесь сто пятьдесят, и нас не раздавили, пока не заметили. Ты собирался вывести новую расу, а вместо этого вывел самых молодых к стенке, под расстрел…

— Прекрати!

— Не затыкай мне рот! Речь и о моей жизни! Ницше бы тобой гордился! А я думаю, что сочувствие и жалость, которые ты сейчас отвергаешь, не они погубили человечество, а злоба, ненависть и алчность! И если сейчас мы хотим создать новое общество, почему мы первым делом тащим в него грехи и предрассудки? Почему делим мир на черных и белых? На чурок и православных? На здоровых и больных? Мы сами закладываем под себя бомбу! Я не могу прогонять людей. Я плачу каждый раз. Почему я должен это делать?

— Потому что жрать хочешь, — коротко ответил Винер, а Карлович махнул на него рукой.

Как старые супруги, подумал Антон. Занудный муж и забитая жена, решившая высказать, что наболело.

— Ну да, — подключился Игнат, — я Мише все время говорю, а что если у твоих идеальных людей ребенок-урод родится — его куда? Убивать, как немцы?

— Нацисты, ладно? — зло сказал Игорь Вольф, молоденький паренек, охранявший совет с ружьем на плече. Ему было шестнадцать, и у него была тонкая длинная шея. Все засмеялись.

— Откройте беженцам, — сказал Сергей, — хватит болтать.

* * *

Паша Головин уважал Крайнева и не мог поверить, что тот, вернувшись, стал идиотом: открыл ворота беженцам и оставил открытыми для всех, кто придет.

Принесший весть Голупа, шестерка и ординарец, двухметровый кабан, стоял в двери, красный от смущения, стараясь не смотреть на голую Марию.

— Иди, чего встал! — облегчил Паша его страдания, затем хлопнул Машу по заду, громко и смачно, клюнул поцелуем в щеку и стал одеваться.

— К отцу? — спросила девушка.

Его разозлил вопрос.

— Не твоего ума дело.

Пашу раздражало отношение к нему как к сынку, и он дергался от любого упоминания об отце, все ему слышался намек на его несостоятельность.

Он ушел, а Маша пошла в ванную. Здесь стояли два ведра с водой, и еще вода была в ванне, заткнутой пробкой. Наносили несколько дней назад. Надо сказать Голупе, чтобы натаскали новой, подумала Маша. Она намочила полотенце и стала обтирать себя.

Что будут приставать, она знала и спокойно ждала, пока прорвется потное и похотливое мужское кодло, чтобы доказать всем на примере одного. Им стал Голупа, без хозяина хамовитый и наглый. Сидели во «Вьюге», ужасном кафе с пластиковыми цветами, обитыми вагонкой стенами и календарем с голой бабой на мотоцикле. Ждали Пашу, должен был приехать с инструкциями от отца, буднично напивались. Она сидела отдельно. Голупа подсел, датый, и стал шутить. Лицо было красным, он поминутно оглядывался на свой столик, откуда его подбадривали.

Она терпела его три минуты и попросила уйти. Он стал лезть к ней руками, она отбила, он рассвирепел. Потянулся к ней, и она дала пощечину. Могла, конечно, уложить сразу, но ей надо было, чтобы все слушали — и понимали.

Голупа в ярости опрокинул стол, стал теснить ее к стене и крикнул, чтобы закрыли дверь. Он шел на нее, а мужики окружили их и стали хлопать — раз, раз, давай, Голупа!

Она пятилась до стены, и Голупа заулыбался, и тогда она начала его бить. Его считали самым сильным в банде, за габариты, боец был никакой. За минуту боя, а драка больше не длится, если не в кино, Маша убедительно отымела Голупу. Он держался за стойку, красный, потный, сипел сквозь сломанный нос, а она взяла нож и ударила сзади, между его безвольно растопыренных ног. Он заорал, и она закричала, перекрикивая:

— Смотрите, уроды! Следующего убью. Понятно?

Стояли и молча смотрели на нее.

Она вытащила из Голупы нож, и великан упал на пол, хватая себя между ног и вереща из-за крови на пальцах. Мария вышла. Она направила нож выше и вбок, и то, что казалось ударом в мошонку, было на деле глубоким и кровавым порезом задницы.

Вечером, у себя, не раздевалась, зная, что Паша придет «рулить проблему». Она выбрала старый деревянный дом на окраине Яшина, а все из головинской бригады селились в хоромах цыганского поселка.

Яшин был город-призрак. Людей, кроме банды Головина и трех десятков «обоза» со шлюхами, слугами и официантами, в городе не осталось. Бомжей и сумасшедших отстрелили для чистоты. Когда начался бардак, Голова-старший натащил в лесные схроны тонны продовольствия, одежды, спичек, батареек, бинтов и сухого спирта, — всего, что стало валютой. Запасы менял на оружие, готовясь уничтожить «Зарю», но пока не считал себя готовым.

Она сидела у окна при свете свечи и смотрела на пустую, темную улицу, ожидая, пока прискачет Паша.

Мария видела по глазам, как он ее хочет. Но он был из избалованных мальчишек, ждавших, пока девушка упадет в ноги, признается в любви и потащит в постель. А сам не решался, оставаясь ребенком. Злым и капризным, выдирающим у мухи ножки и крылья, чтобы посмотреть, что дальше.

Из темноты донесся перебор копыт, дробный и медленный. Паша приехал со всем отрядом. Спешился у ворот и вошел. Отряд остался.

Паша поздоровался, сел и стал без конца поправлять падавшие на глаза волосы. Она предложила чаю. Он положил на стол руки и сцепил ладони.

— Они злятся, что их баба опустила.

Она ответила движением губ, намеком на улыбку.

— Мне не надо, чтобы у меня в отряде, между людьми, напряги были.

— Мне тоже.

— Ты их создаешь, Маша.

— Мне уйти?

— Ты лучший боец, как я тебя отпущу? Да и поздно уже. Какими они теперь вояками будут? Я все думал, когда ехал…

— Что надумал? — спросила Маша, а он опустил глаза.

Паша стал тереть пальцем о ладонь, сильно, до скрипа. Потом посмотрел на Машу и пожал плечами, подчеркивая, что у него нет выхода.

— Или я, или все, Маша.

Он дал ей два варианта, но был и третий. Убить его, ввязаться в перестрелку с остальными и попытаться вырваться. Но куда? Я умру, или меня убьют, и я никогда не увижусь с Сергеем.

И опять внутренний голос, который диктовал все решения последних месяцев, сколь бы глупыми они ни казались, прошептал: ты должна остаться. Мы недалеко от цели. Мы прошли почти весь путь и сейчас не можем свернуть из-за твоей нерешительности. Это всего лишь мясо, Маша. Он будет пользовать твою плоть, но ты сохранишь душу. У тебя есть предназначение, и оно выше тебя и твоих желаний, и сейчас я говорю тебе — выживи.

Ее молчание длилось долго, и Паша чувствовал растущую обиду. Ему казалось, и он даже представлял, пока ехал, Маша бросится ему на шею и признается, что сама хотела быть с ним, но не знала, как сказать, а сейчас каждым мигом длящейся паузы она показывала, как он ей противен.

— Ну? — спросил он холодно, стараясь не смотреть на Машу.

— Я буду с тобой.

Ради нас с Сергеем. Чтобы выжить.

Он отпустил людей и попросил вина. Для нее это было деловое решение, а Паша влюбился. Они стали жить вместе, и это успокоило отряд.

Она подбивала Пашу выступить против «Зари», пока там было всего полторы сотни людей, почти без оружия. Ею не двигала ненависть к Крайневу. Мир поменялся с того времени, когда он на нее покушался, какое там, мир вообще перестал быть. Но у него была жена, и сын, и придуманные обязательства, и это мешало ему быть с Машей. Она не хотела боли его близким. Но понимала, война — лучший выход из любой ситуации, короткий и четкий ответ на все вопросы, а она устала ждать и хотела уточнения всего — жизни, любви, отношений.

Загадка предназначения мучила ее. Она не любила загадок и хотела ясности.

* * *

— Хитрая сволочь, — протянул Головин-старший, глядя на шахматную доску. Он был сед, стар и величав, и при взгляде на него на ум приходило слово «патриарх». Седые волосы зачесывал назад, но они не держались и распадались на пробор. На его носу, крупном и мясистом, покоились очки в тяжелой старомодной оправе.

— Почему? — спросил Паша, не из интереса, а потому, что отец ждал, чтобы Паша спросил. Паша с детства изображал папину публику.

— Собирает земли вокруг себя. Как Карл, Дмитрий или Тиберий. Идет первичное накопление материала. Биологический закон — сильнейший расширяется. Только так выживают.

— Я могу на него сейчас напасть.

Паша, как пришел, стоял в дверях, ожидая, когда отец предложит сесть. Тот не предложил, а садиться самому сейчас было уже глупо.

— Никто на них нападать не будет, Павлик, мы уже проиграли. Можем мир с ним заключить. Расширение, Паша, расширение.

— Чего ж мы тогда не расширялись?

— Я стар, ты глуп, — он передвинул пешку, — кому расширяться?

— Спасибо, пап. Что ты умеешь, так ободрить.

— Я правду говорю. Кто как не отец?

Паша прошел в комнату и остановился за его спиной, глядя в окно. Отец жил в центре Яшина, один в двухэтажном доме. Прислуживавшая ему глухая бабка, Вера Николаевна, бывшая при Головиных уже лет тридцать, при встрече гладила Пашу по плечу, мол, недавно какашки из-под тебя убирала, а сейчас какой красавец. Тоже не принимала его всерьез. Никто не принимал. Ни одна блядь.

— Ты ничего не хочешь. Не не можешь, а именно не хочешь. Ты рос в шелковых пеленках, тебя из роддома на лимузине забирали.

На единственном на весь Яшин, из проката, в нем перетрахалась и переблевалась на свадьбах половина города.

— У тебя никогда не было цели. Только круто выглядеть и тусоваться с такими же… — Он удержался от ругательства. — Ты мог получить образование. Мог в Москву уехать, были же задатки. Но ты не хочешь. Я не понимаю ваше поколение. Ничего не хотите, деньги брать и то ленитесь. Вы и мир просрали, лень было защищать. Ничего не хотите, не умеете, не може…

Паша накинул ему на шею шнур от шторы. Это был перекрученный канатик с золотой ниткой, и душить было неудобно, но отец был слаб и почти не сопротивлялся. Паша стащил его на пол и лег на него спиной. Ему мешала гардина, но он дернул, и штора оборвалась, и теперь ему было легче.

Он устал и сполз с отца.

— Можем, пап, все можем.

Он не знал, задушил или нет. Пощупал шею и ничего не понял. Маленького зеркальца, чтобы приставить ко рту и убедиться, не было. Паша посидел несколько минут, и когда отец не пошевелился, пошел вниз, к Вере Николаевне. Раздался короткий крик, за ним выстрел, громкий, глухой.

Паша снова поднялся и стал шарить по ящикам и шкафам и бить в них стекла.

Вернувшись домой, выпил стакан виски и попросил Машу съездить проверить старика. Живет один, мало ли. Она все поняла по его дрожащим рукам.

Бродяга какой-нибудь залезет и грохнет из-за еды, продолжал Паша. Сто раз ему говорили — возьми охрану. Сто раз — надо жить компактно, в соседях. Мой город, отвечал, ничего не боюсь. Вот тебе и твой город, козел упрямый.

* * *

— Ты понимаешь, что он сумасшедший? Религиозный маньяк! У него галеники, ему дьявол является, он мне сам говорил! Это нормально? Ко мне почему-то дьяволы не являются. Господи, о чем мы говорим — он ночь в яме с трупами спал, и было ему озарение! И он — Антон, вдумайся — воспарил! Представляешь, какая каша в мозгах? Он мой друг, но нельзя, чтобы он лагерем руководил! Здоровый человек не будет месяц в лесу жить! Мы его все любим, но сейчас ставки другие!

Антон не отвечал, шел вперед, а Миша едва поспевал следом.

— Ответь! Уже нельзя быть похуистом, Антон, на тебе Светка!

— Светку не приплетай, ладно?

— Почему? Она от тебя зависит, ты мужик, почему ее не приплетать? Забудь о вашей дружбе великой, честно, ты согласен с тем, что он делает?

— Нет! Доволен?

— Да.

Миша и вправду успокоился. Он начал курить в последний месяц, полагая, что ему идет курить, и сейчас полез за сигаретой. Он нарочно вытащил сегодня на охоту Антона. Хотел всех поодиночке обработать. Сашка Погодин и Карлович уже с ним, и Игнат склонялся.

Земля напиталась дождем, и сапоги на сантиметр утопали в ней, и в следах появлялась вода. Было холодно и мерзко. Они остановились.

— Мудаком меня считаешь? Кто-то должен быть мудаком, — сказал Миша, останавливаясь у валуна, огромного пористого камня, поросшего с одной стороны мхом, — а мне не привыкать. Меня всю дорогу шпыняли, в школе, во дворе, в институте. И дружили со мной объедки, еще считали, я благодарен должен быть. Я ж калека, чего мне перебирать!.. Он набрал в лагерь пятьсот рыл, читает им лекции о Боге и крови, а нам жрать скоро нечего будет! Скоро зима! Все умрем, и мы, и они!

— Чего ты от меня хочешь?

— Надо его снять, чего я от тебя хочу…

— Соображаешь, что говоришь?

— Да. Речь о моей жизни. И о твоей, и о всех. И о его, кстати, тоже!

Антон уперся руками в валун рядом с Мишей. Камень был теплым. Он всегда был теплым, и зимой на нем таял снег.

— Сергей налепил на меня ярлык фашиста, и меня уже не воспринимают. Но что он творит… Это он фашист, самый настоящий. А вдруг он завтра о самосожжении заговорит? Или надо будет вырезать кого-то, кто по крови его не устраивает? При его авторитете…

Антон и сам так думал, хоть и гнал эти мысли. Жизнь в лагере была, как снежная шапка на весенней крыше — пока держится, но вот-вот рухнет. Запасы таяли, все болели, люди начинали ссориться и воровать. Еще две недели назад в лагере царил порядок, а сейчас он умирал от подхваченного с воли вируса под названием хаос.

Драпеко пытался лечить кого мог, но боялся показать себя никудышным доктором, и был озабочен не тем, как вылечить больного, а как сохранить реноме. Поэтому при любой болезни сразу пугал и говорил, что медицина бессильна, хоть он и постарается.

Чтобы принять беженцев, в корпусах ставили печи. Выбирали большие помещения, вроде столовой и спортзала. Ночами было холодно, печи топили нещадно, и они разваливались. Приходилось подселять беженцев к «старым» колонистам, и это вызвало волну недовольства. Половина не пускала «новых» на порог.

По требованию «стариков» собрали в столовой общий совет лагеря, на который пришли по одному-два человека от семьи. «Старые» и «новые» стояли двумя кучками, и Миша подумал, здрасте, приехали, уже и в лагере воюющие классы.

— Мы эти дома вылизали, приспособили, руки стерли в кровь, я сам печку выкладывал! — горячился Андрей Синявский, сильный и правильный мужик, прорвавшийся из Москвы с женой и двумя детьми, угнав армейский бэтээр и управляя им по памяти времен службы. — А вы мне суете еще шесть человек! Шесть!

— Теплее будет, — спокойно отвечал Бугрим. — Андрей, ты чего хочешь, я понять не могу?

— Не надо было их брать. — Андрей вслух говорил то, о чем думали все.

— Так может, и тебя брать не надо было? — нервно бросил Митрич, злой старичок из «новых». — Сам пролез, другим на улице подыхать? Твой, что ли, лагерь?

«Новые» и «старые» разом загалдели друг на друга, вспоминая обиды.

— Вы не работаете ни хрена! Мозоли свои лечите! — кричали «старые». — А мы пахали и пашем за вас! Мы все здесь делали, а вы пришли на готовое!

— Да вы люди или нет? Все, кто может работать, работают!

— А у вас не может никто! Вы больные все!

— Просто надо остановиться в какой-то момент! — пыталась перекричать гул Ирина Мельникова. Ей было сорок, она потеряла семью и хотела отдохнуть в лагере и пойти искать своих, но никак не находила сил, вот уже месяц. — Мы сейчас дошли до предела! Больше пускать не надо, слышите меня? — Это уже в сторону совета. — И так на головах друг у друга!

— В корпусах построим новые печи, — брал слово Игнат, — как поймем, что они в порядке, «новые» переселятся обратно. Они у вас временно.

— Что временно, то постоянно! — кричали с двух сторон.

— А почему мы должны в спортзал выезжать? — кричала молоденькая девушка из новых, покачиваясь, успокаивая качанием годовалого малыша. — И вообще, какое право у них, — кивала на «старых», — занимать лучшее жилье? Кто успел, тот съел, что ли? А у меня ребенок на руках и мужа нет, я что, второй сорт?

— Да у тебя мужей поллагеря уже! — крикнул Синявский, и в обеих толпах захохотали.

Девушка покраснела, на глаза выступили слезы:

— А чем я ребенка кормить должна, умник?! Вот я сейчас женам вашим скажу, как вы от семьи отрывали, чтобы со мной в кустах покувыркаться! Сволочи!..

Она плюнула в сторону «старых» и стала пробиваться к выходу. На середине пути остановилась, вгляделась в толпу, в сразу покрасневшего лысоватого мужчину средних лет. Он сделал ей знак глазами и посмотрел на супругу, худую морщинистую воблу со злым взглядом.

— Юрий Алексеевич, вы сегодня ко мне не ходите, ладно? — нервным голосом, в котором вот-вот должна была прорваться истерика, сказала девушка. — Я знаю, я вам за прошлый раз еще должна, но потом сочтемся, отработаю. Ваша-то вам все равно не даст…

Она пошла к выходу, уже не сдерживая слез, а мужчина принялся сбивчиво оправдываться:

— Люд, я не понимаю, о чем она, вообще ненормальная…

— Дома поговорим, скотина! — шипела жена сквозь зубы.

Сергей во время таких собраний хранил молчание. Сидел и смотрел поверх голов, а отдуваться за его непродуманные, странные решения приходилось совету.

Когда сборище разошлось, Миша повернулся к Сергею. В глазах было торжество. Сергей выдержал взгляд. Он сказал:

— Я ничего не буду менять. Мы будем выживать вместе.

— Серег, та давай хотя бы новых не принимать, — подал голос Игнат, стараясь не смотреть на Крайнева. Миша это отметил.

— Нет, Игнат.

Сергей поднялся и вышел, они остались сидеть.

— Кто-нибудь хочет прокомментировать? — спросил Миша.

— А что т-тэ-тут гэ-г-говорить, — Сашка пыхтел и краснел от желания высказаться, — и тэ-так все п-п-понятно.

Антон вышел, чтобы не слушать дальше. Он не мог принять ничью сторону. Сергей творил странные, нелепые вещи, но он был ближе Антону по-человечески, был сильным и прямым мужиком, которого все уважали. А Винер, и Карлович, и примкнувший к ним Погодин принадлежали к категории людей, каких Антон сторонился. Как тяжел выбор, думал Антон. Хотелось выпить. Не чтобы отодвинуть проблему, а чтобы выбрать что-то по пьяни и держаться этого выбора, сколь бы неправильным он ни казался. Он впервые пожелал, чтобы явилась Ксюшка. Она всегда толкала его в какую-то сторону, а сам он сделать выбор не мог.

Винер докурил и размазал окурок по камню, чтобы затушить. Получилась черная угольная полоса.

— От тебя не только Светка зависит, — сказал Миша, — все мы. Весь лагерь. Понятно, что с Сергеем надо решать. Понятно, что миром не обойдется. Победит тот, у кого оружие. В лагере — две вооруженных силы. Охрана подчиняется тебе и Бугриму. Гостюхинские пацаны слабее, и оружия у них меньше, а понадобится — сможем все забрать. Ты должен определиться, Антон.

От лагеря донесся женский крик, потом еще один. Женщина кого-то звала, повторяя имя из трех слогов, с ударением в центре, но было не разобрать.

— Никто не хочет вреда Сергею. Мы заботимся о себе и близких.

Впереди затрещали ветки, влажно заквакала трава под тяжестью быстрых шагов. Кошелев приложил ружье к плечу, сощурился, стал водить дулом, потом сплюнул в сердцах и поднял ствол вверх:

— Тьфу, елки, напугала!

— Ребят, Никиту не видели?

Куртка на Глаше была расстегнута, платок развязался и болтался по плечам. Под курткой короткий халат — выбежала, не успев одеться.

— Нет, Глаш, что случилось?

— Никита пропал. В лагере нет, обыскалась, сказали, в лес ушел.

У нее задрожал подбородок.

— Никита!.. — крикнула. — Никита!

Она побежала дальше, и Антон ринулся за ней, но Миша вцепился в его локоть.

— Ты решил, с кем ты?

— Отпусти!

Антон ушел, и Миша подумал, зачем схватил его за руку. Можно было просто спросить. Наверное, стало обидно, что они могут бегать за детьми. Будь у него сын, он бы мог за ним разве что шкандыбать и потерял бы. Сын стеснялся бы его. Не хотел бы, чтобы их вместе видели. Его бы дразнили из-за отца, и он бы возненавидел Мишу. Бедный мальчишка.

Но это в старом мире. А здесь? Где Миша будет не неудачником-программистом, а лидером новой общины? Может, его ребенок тоже станет лидером, прирожденным, разделит право отца? Проживет яркую, полноценную жизнь, какой не было у Миши?

Надо поговорить с Аревик и завести ребенка. Нет, не надо говорить — надо просто завести ребенка.

Но сначала остановить Крайнева.

* * *

Когда пришли новые, стало хуже. Раньше у Никиты было два мира. Лагерь и лес. А теперь в лесу ходили новые. Отец не сразу пускал их в лагерь. Только больных. С остальными несколько дней говорил, иногда ночами. Они жили возле лагеря табором, вразброд, как придется, и лес перестал быть пустым.

Они гадили.

Везде лежали скомканные обертки, фантики, тряпки, гнутые велосипедные спицы, сломанные тулова кукол с дырками на месте рук и ног. Покрывавший землю ковер, недавно зеленый с желтым, выглядел теперь как после пьянки. Хотелось убраться. Папа, пусть они в лесу уберут.

И они какали.

Никита любил выбегать к реке. У него было сокровенное место, его. Надо было подняться на холм и остановиться на пятачке, с которого открывался вид на всю Медведицу — лагерь был справа, мост — слева, а за спиной — лес. Никита бегал так каждый день, это был его секретный обычай. Вокруг всегда были взрослые, и лагерь, и жизнь людей — а здесь он четко и остро ощущал себя Никитой, ощущал свое я, ощущал в себе отдельного человека. Мысль была велика для его возраста, и он не понимал ее, а чувствовал как мог в свои шесть, и жалел, что не взросл и не умен еще додумать хорошую и важную эту мысль.

А сегодня он бежал, а потом увидел, что на пятачке сидит дядька со спущенными штанами, и какает, и перед ним Медведица, а слева мост и справа лагерь, а сзади лес. Папа, пусть они не…

— Бесполезно, — раздалось сзади.

Никита обернулся. У березы стоял человек в выцветшей штормовке, резиновых сапогах и с плетеным лукошком для грибов.

— Реакция на красоту — снять штаны и нагадить. Вот люди.

Мама просила его не говорить с беженцами. Мало ли, говорила, что они с собой принесли, пусть их Драпеко сначала посмотрит.

— Будут какать, Никитос, все здесь закакают.

Но он не беженец. Чистый, опрятный. На папу чем-то похож. Только папа бледный, а этот загорелый, без бороды, и зубы у него ровные и белые, а родинка на шее неприятная, будто темная улитка прилипла.

— Ты помнишь парк бирюлевский, да? Москва, Ник. Не Запердюевск. Помнишь, с папой замок лепили? Снежный городок, помнишь?

— Да.

— А на следующий день пришли?

Они пришли и увидели, что все их замки и машинки, львы и хомяки, домики и жирафы…

— Их описяли.

— Это мягко сказано, описяли. Эти быдлоиды рядом стояли всю ночь, пиво пили, ходили за новым, а писяли, Никитка, на городок. Для гэ-гэ, понимаешь? Им правда было гэ-гэ. Им по всей твоей земле гэ-гэ. Пока ты их не взнуздаешь, мальчик, пока ты им рты удилами не порвешь, не будут слушать. А вот мордой ткнешь в их гэ-гэ, а потом плетьми протянешь… Вот тогда чистюлями станут. С ними только так.

Он опустился перед мальчиком на корточки, и Никита заметил, что глаза у него — как небо ночью, туда смотришь, а там — бездна.

— В другой раз палку возьми да запусти в такого. Вот сюрприз будет! — Он прыснул и прикрыл рот ладонью, как маленький, и Никита засмеялся тоже. — Ты приходи сюда. Ты мне нужен, ты же Крайнев. Большие дела тебя ждут…

— А как вас зовут?

— Николаем. Дядя Коля. У меня тут много друзей. Я тут всех знаю.

— И папу?

— И папу.

— А он ваш друг?

— Хм… Как тебе сказать, — он смешно почесал под ухом, — папа твой вообще отдельный разговор. Ну, бум дружить?

Он протянул мальчику руку, и это был честный жест. Ему подавали руку как равному, а не как взрослые обычно, сюсюкая и считая тебя дурачком.

Его ладошка вспотела, и прежде чем подать дяде Коле, мальчик потер руку о штаны. А когда он уже нес ладонь навстречу мужской руке, что-то бросилось на них и смяло, что-то большое, быстрое, вонючее, и Никита так испугался, что не смог крикнуть, и тут напавшее на них существо грубо схватило его за шиворот и швырнуло к деревьям. Никита весь измазался и стал мокрым, упав в напитавшиеся дождем листья.

Напавший был человеческого роста, но не человек, а зверь в рыже-серой шкуре, со спутанной, грязной гривой и весь в маленьких ветках. Они торчали из него, как свечи из торта. Леший, вспомнил Никита, в лагере дразнят его Лешим.

Леший, сжимая в руках длинную палку, тыкал ею, как копьем, в дядю Колю, защищая мальчика спиной. И страшно орал:

— Малых сих!.. Не тронь малых сих!..

Дядя Коля без труда уворачивался, и лицо его было злым. Когда ему надоело играть, он схватился за край палки и дернул, ободрав Лешему руки, и тот вскрикнул и упал на колени.

— Ты даже не знаешь, о чем речь, — сказал Крючков.

— Не трожь… малых сих…

Николай шагнул к Лешему, а тот поднял голову и не выдержал его взгляда, и снова опустил, но когда Николай хотел пойти к мальчику, Леший вцепился в его ноги. Головы не поднял, заплакал от страха, и со стороны нельзя было понять — удерживает он или молится ему.

— Смерд, — сказал Николай, выдрал ноги и ушел в лес.

Леший повернулся к мальчику. Его лицо было человечьим, но грязным и заросшим. Он выглядел, подумал Никита, как тысячу лет бомжевавший на Казанском неандерталец. Леший понес ко рту дрожащий палец, грязный, с изломанным ногтем, и прижал его к губам, словно прося тишины, а потом произнес, невнятно и нервно, и слова давались ему с непривычки тяжело:

— Отринь его… Отринь…

— Никита! — крикнули рядом.

Леший бросился в кусты.

— Господи, Никита, где ты был? — Мама выбежала на поляну, села перед ним и, держа мальчика за плечо, смотрела на него и щупала его уши, спину за шеей, нос. — Я тебе сто раз говорила, не уходи, маме не сказал, не ходи, а за территорию вообще…

— Мам, меня двадцать минут не было.

— Я знаю, сынок, я знаю. — Ее лицо вдруг сморщилось, в глазах показались слезы, и следующие слова она сказала через плач, напевно: — Я просто почувствовала, с тобой что-то плохое… Прости, сынок.

Она крепко прижала его к себе и гладила по спине.

— Прости мамку. Все у нас будет хорошо, нельзя даже мыслей таких…

* * *

Как страшно смотреть на себя.

Даже когда молчишь. Он боялся представить, каким выглядит, когда разговаривает. Вернее, пытается. Только один раз он увидел. Он говорил с Синявским, что-то пытаясь доказать ему, и видел, как этот мудак смотрит в сторону и покусывает губу, чтобы не засмеяться. Они стояли у дома Синявских, и дети уже смеялись над ним, и мать дала им по подзатыльнику, чтобы ушли.

Спорили по хозяйству, Синявский упирался, всем видом показывая, что клал на здешние порядки, пустили — спасибо, а пахать только на себя буду. Сашка пыжился, пытаясь надавить, но ничего не мог сказать толком. В эту минуту в доме открыли окно, и Саша разглядел себя в зеркале ровно на п-п-половине п-п-п-попытки что-то скэ-кы-каа-зать. Лицо было перекошенным и красным, губы оттопырились, и косоглазие, раньше добавлявшее шарма, выглядело теперь еще одним уродством.

Глаша жалела его, и это было гадко. Она словно низвела его с позиции мужчины на место ребенка, и он злился.

Он был уродцем, как он сам себя называл, всего полтора месяца, и этот жалкий срок ничего не значил в сравнении с предыдущей жизнью, в которой он был красавцем и ходоком. Он никак не мог свыкнуться со своим новым качеством. По утрам он просыпался и чувствовал себя хорошо ровно секунду — пока не приходила стыдным воспоминанием мысль об уродстве. И тогда день был испорчен, жизнь — испорчена. Он подходил к девушкам и пытался говорить с ними, но теперь они чувствовали себя с ним скованно и неудобно. Он плевался, когда говорил, не мог по-другому, и они отстранялись, и ему хотелось кричать, что он не такой, он молодой, сильный, красивый, уверенный в себе мужчина. Но он не мог кричать! Он говорить толком не мог! И в-в-в… в-в… виноват в этом б-бэ-бб… был К-кэ-крайнев.

Никогда Саша так его не ненавидел.

И презирал себя за те минуты, когда мог убить его — стоял, нацелив пистолет, в пятнадцати метрах, и решение было в его пальце, и в последний миг отвел руку в сторону и выстрелил мимо, потому что так было правильно. И тут же получил пулю взамен.

Он понимал, что одно качество человека перебивает другое. Заикание превозмогло его обаяние. И если есть качество, способное победить его нынешнее уродство, то это — сила. И власть, которой он добьется. Пусть он заикается. Но когда он будет сильным, никто не посмеет смеяться. Напротив, все начнут заикаться, чтобы быть похожими на него.

Каждый день власти Сергея Сашка воспринимал, как свое унижение. А потом к нему подошел Миша и сказал, что собирает людей против Сергея.

М-мог бы н-не с-спрашивать.

* * *

Курить… Курить хочется.

Он бежал по лесу, и в голове его была только эта мысль. Он разучился мыслить как человек и жил теперь по наитию. Как добыть еды, где спать, как согреться.

Курить… Покурить…

Он девять лет не брал в рот этой гадости, сначала было плохо, потом ничего, приспособился, осталась только привычка что-то жевать, забивать чем-то рот постоянно, и он подбирал и грыз веточки и корешки, горькие, терпкие.

А потом поселились эти, и он бегал в лагерь, следить за ними. Они были белыми и чистыми, и если бы он не разучился думать как люди, он удивился бы: надо же, и я раньше был таким. А сейчас они интересовали его с других позиций — несут ли угрозу? Что у них можно украсть?

Один из них оставил на столике сигареты.

Он взял, не мог не взять, и бежал по лесу, сжимая в одной руке блестящую пачку в целлофане, жесткую, строгих идеальных пропорций, а в другой — зажигалку.

Забрался в хижину, укутался в шкурки и тряпки, подгреб под себя сухой травы, чтобы было теплее, и достал сигарету.

Если он и скучал по чему-либо из мира, это были сигареты. Верх человеческого гения. Круглые, аппетитно набитые трубочки с крапчатым фильтром и двумя блекло-золотыми полосками, тесно упакованные в пачку, и когда достаешь, сигарета едва уловимо ласково скрипит о бока оставшихся в пачке подружек.

Он поднес сигарету к носу, вдохнул, опьянился ароматом и еле удержался, чтобы не сожрать всю пачку.

Выкурил две сразу, а третью не стал, боялся, что вырвет.

После каждой затяжки слушал голос леса — как отреагирует? Тому было все равно, молчал. Он давно молчал.

А сегодня утром вдруг заговорил. Голос столкнул его с лежбища и выпихнул наружу, и заставил бежать, к лагерю, быстро, как только может.

Он бежал и вдруг наткнулся на облако страшной, черной силы, и хотел бежать обратно, но голос толкал его вперед, и он сделал то, что люди назвали бы — «взмолился».

Зачем туда идти? Там злая сила! Ты уберегаешь меня от рыси и кабана, от коварной лисы и пришлых волков, кровожадных от крови, разжиженной блудом с собаками. Защищаешь от них, но толкаешь к силе, в сто раз сильнее, и в тысячу — злее? Там смерть.

Но голос приказал идти, и вытолкнул из глотки слова, пришлось заговорить, впервые за девять лет.

— Малых… сих… малых сих…

А теперь он бежал обратно. Он привык бегать, так лучше в лесу, но сейчас бежал от страха. Он увидел Зло, и понимал, что оно его не оставит.

Ему было страшно. Он бежал и орал. И хотелось курить, будто это могло спасти.

Если бы он мог думать как человек, то пришел бы к выводу, что голос не за него, как ему казалось раньше, и оберегает не бескорыстно, а готовит к чему-то и не дает раньше времени пропасть.

Думай он как человек, понял бы, что должен что-то исполнить, какую-то задачу, а будет ему страшно, плохо, останется он жив — это голос не волновало.

Он был средством. Голос им управлял.

Если бы он умел думать как человек, и если бы человек этот был умным, и если бы он видел всю картину, он бы сказал — ты лучше других слышишь голос. Лучше их всех слышишь. Вот твое качество, а задача будет истекать из него.

Он бежал по лесу и громко орал, и слезы прочертили две светлых полосы на его щеках, от глаз — к скулам.

* * *

Кошелев держался особняком. Новые заселялись сначала в центре, а он занял коттедж на окраине лагеря, ближе к реке.

Света хотела жить с ним, он ее прогнал. Тогда она поселилась в другой половине дома, а к нему приходила наводить порядок и приносила еду, пока он не объяснил, что присутствие другого человека — любого — раздражает его как переполненный кишечник, и если она не уберется, он ее выкинет. А если она считает, что должна ему, он ее от этого долга освобождает.

Лагерь заполнялся. Скоро к нему подселились соседи. Света перебралась на его половину. Он снова хотел наорать, но она сказала:

— Антон, пошел ты в жопу со своими тараканами, понятно? Я здесь живу, с тобой, и все!

Ругаться не любила. Покраснела сама.

Он пошел на склад, взял спальный мешок и ушел к реке.

Мелкая упрямица пришла следом. В руке Светы был чайник.

— Я залила туда вино и набросала корешков. Если разогреть, можно считать глинтвейном.

Он развел костер, повесил на сук чайник, и огонь лизал желтыми языками бока чайника, и они стали черными. Он сказал ей, что по возрасту она ближе его дочери, чем ему. Она попросила рассказать про дочь.

— Было лето, и мы отдыхали у Юлиных родителей. Жены, — пояснил Антон. — Я с Ксюшкой пошел на речку. Я был датый, еще с собой взял. Было жарко, развезло, уснул. Когда проснулся, ее не было. Вещи на берегу, а Ксюшки нет. Пять лет назад. Все.

Она погладила его по щеке. Ладошка была узкой, и сухой, и мягкой, и Антону стало жаль себя.

— Прости себя, — сказала Света, — ты виноват, но сколько можно уже. Бедный.

Он повернул голову и поцеловал ее ладонь.

Они вернулись в «Зарю», в свою половину дома. В лагере стали говорить про нее — «Кошелева», «Антона жена». Ему это нравилось. Словно он был голодным, и теперь насытился, словно ему было стыдно раньше, а сейчас он гордился.

Они были разными. Найдя перо на застеленной кровати, он думал, что пора менять подушку, а она — что прилетал ангел.

Она делала все, чтобы он бросил пить. Заставила Драпеко попросить Антона не трогать спирт и водку, понадобится для больных, и Кошелев методично уничтожал запасы лагерного вина. Приходил на склад и брал сколько хотел, никто слова не говорил. Светка пыталась пристыдить, Кошелев отвечал, что он коррупционер со стажем и не может отказаться от привычки воровать у народа.

Вечером заступал в наряд. Лагерь охраняли восемнадцать человек. Шестеро патрулировали внутри, двойками; трое, и с ними старший наряда, сидели на КПП, остальные несли вахту в лесу, на подступах. В случае опасности они должны были предупредить, вернувшись или выстрелив.

«Открытые двери» Крайнева приносили плоды. Под его защиту в «Зарю» пошли старики из окрестных деревень. Они вели с собой скотину. Теперь в лагере были три коровы, два десятка кур, шесть свиней и козы. Молоко и яйца давали детям. Но что было важнее — деревенские принесли знание, как жить с природой, что и когда сеять, чем богаты лес и река.

Прискакал на лошади степенный мужичок в кирзачах. Долго шептался с Сергеем, потом Крайнев позвал Антона и попросил показать мужичку оружие и взять с собой в ночное.

Мужичку все понравилось. Он привез жену, детей, бледную незамужнюю тетку и еще пять человек, а с собой они привели двенадцать лошадей. Мужичка звали Деминым. Он был завхозом Фоминской турбазы на Волге, а люди, которых привел — оставшимися сотрудниками. Хотели выжить, отгородившись от мира, не получилось.

Их взял под себя Мизгирь. В этих землях, рассказывал Демин, осталось четыре силы. В Яшине сидят Головины, но они не суются дальше. Их всего человек пятьдесят. Вы здесь. Между Кармазиным и Волоцком — Лука, бесноватый юноша-пророк, собравший вокруг себя то ли пять, то ли десять тысяч народу. А у Мизгиря банда из бежавших зэков, ментов, дезертиров. Он взял Кимры и земли кругом. Людей у него под штыком три сотни, а народу под ним — тысяч пять. Власть его расползалась, как ползет по бумаге тлеющий без пламени огонь — медленно, неизбежно.

— Все деревни под себя собрал, — говорил Демин, — и к нам шныри его добрались. На машине, все путем, бензин есть. Вы, говорят, под Мизгирем. Пока до всех руки не доходят, просто объезжаем, но теперь лошади не ваши, и земля не ваша, и сами вы не свои. Пашете на Мизгиря, а он вам жить дает. Вот я и стал искать, к кому приткнуться. К Головешке не поехал даже, это опять в рабы, да и слаб он против Мизгиря.

— А к Луке?

— Был у Луки.

— И что там?

— А против этого пацанчика Мизгирь слаб.

— Как это?

— У него дух есть. Вера. Люди его на земле спят и коренья жрут. И счастливые. И все к нему бегут. Из-под Мизгиря, из-под всех.

— Что ж ты там не остался?

— Страшно стало. Лука этот… не от Бога он.

Антон молчал, вынуждая Демина продолжить.

— Он людей распинает. Врагов и кто не по его живет. Чтобы узнали, что Христос чувствовал. И вроде это не казнь, а возвышение. А знаешь, что самое дикое? Он тоже с ними висит. Только его снимают.

— Наши побегут к нему?

— Ваши нет. Сергей молоток, сумеет всех повязать.

Четверо всадников на деминских, теперь лагерных лошадях несли дозор на дороге, и Антон считал лагерь защищенным.

Они выстоят. Перед Головиными уж точно. Он помнил первую схватку.

Яшинские приезжали днем раньше. Подкатили вечером к воротам, позубоскалили, крикнули, что если из девчонок кто на дискотеку хочет — это к ним. Посигналив, оглушив шансоном из колонок, поорали на беженцев, уехали. Теперь понятно: смотрели как охраняют.

Следующей ночью пошли со стороны леса, где забор был из сетки, легко клещами перекусить. Их было полтора десятка, а еще одна группа, поменьше, стала обстреливать ворота.

Если бы не Гостюхин, лагерных убили бы. С первыми выстрелами все часовые, которым Бугрим наказал не покидать пост, побежали, как щенки к сиське, к главным воротам. И Бугрим с Антоном тоже. Разучились воевать.

Главный отряд яшинских должен был, тихо пройдя через дыру в заборе, зайти в тыл. Так бы и вышло, если б у самых пределов лагеря, пока они резали сетку, на них не напал со стороны леса Гостюхин. Он убил двоих, а они даже толком его не разглядели; стали палить в лес и задели одного своего. К дыре в заборе, на выстрелы, освещая тьму фонарями, побежали лагерные. Завязалась перестрелка, ожесточенная и бестолковая. Яшинские замешкались, и главный, двухметровый детина, приказал идти вперед, но первого же ступившего на землю лагеря подстрелили, детина заорал: «Назад!» — и побежал в лес.

Удирая, они вытянулись в цепочку, а Гостюхин бежал параллельно, как волк за стадом овец. У него был нож. Он бежал, выбирал время и наносил удар. Он убил еще двоих.

Яшинских от входа отогнали, и Антон побежал к дыре в заборе. Здесь, вцепившись в волосы, плакал Игнат над мертвой Ольгой. Его хотели оттащить от тела, а он стал драться. Схватил ее и унес в дом, словно там бы ожила. До нее в лагере никого не хоронили.

Антон и Бугрим побежали в лес. Сесть яшинским на хвост и мочить одного за другим, мстить и карать.

Изогнутый месяц был ярок и казался дном стакана с огнем, поставленного Богом на синюю скатерть неба. Они бежали, как звери, уклоняясь от веток, управляя телами, тормозя и разгоняясь.

Опоздали. Яшинские смылись — кто выжил. Последний не добежал до своей машины метров сто. Гостюхин настиг его, когда машина, взревев мотором, тронулась. Яшинский закричал, но другие не остановились.

Когда Бугрим и Антон выбежали к полотну, Гостюхин уже начал.

Его одежда лежала ворохом на траве у обочины. Яшинского он положил на полотно и тоже раздел. В руке Севы был нож.

Антон так резко остановился, что сзади на него налетел Бугрим.

Гостюхин услышал их, повернул голову, всмотрелся.

— Я же говорил, Антон, придешь.

За всю жизнь не было человека, которого Антон ненавидел бы больше, чем Севу, — не считая себя, конечно. Он мог убить его прямо здесь, пяти секунд хватило бы: прицелиться, выстрелить, вбить страшные огненные гвозди в обнаженную плоть, добить упавшего на землю.

Но Сева их спас. Антон оставил его в живых не из благодарности — это было вложение в будущее лагеря. Он никогда не встречал людей, так заточенных под войну. Сева сам был войной.

Антон позволил ему собрать молодежь в отряды и учить подростков и девчонок выживать и драться. Антон сквозь пальцы смотрел на отлучки Севы, продолжавшиеся по неделе, а то и по две — Сева брал нож и уходил в лес, и Антон гнал из головы мысль, куда и зачем, он знал, что Сева охотится на одиноких бродяг и беженцев, чтобы защитить лагерь и с этой стороны, принеся жертву зловещему богу своей больной психики.

В последние дни Антон пил больше обычного. Он принял решение. Состояло оно в том, чтобы обмануть друга и, воспользовавшись его доверчивостью, воткнуть нож в спину. Не аллегорически, буквально. Сергея нужно убить тихо, значит, скорее всего нож. Его не получится просто сместить, лагерь сразу расколется, и не избежать внутренней войны, а они не могут себе этого позволить.

Он вызывал Сергея на разговор. Сергей выслушивал Антона, не прерывая, но не соглашался с ним, объясняя с терпеливой улыбкой, словно ребенку — он не ищет, как спасти лагерь, а знает единственно верный способ.

Антону было бы легче, веди себя Сергей как псих и узурпатор. Но этого не было. Сергей стал, напротив, спокойнее и мягче. С ним рядом было хорошо. Он манил к себе чистотой и открытостью. Он был как святой. Но Антон не видел другого выхода, кроме убийства, хоть и знал, что ему до конца жизни не отмолиться.

Он не мог заснуть, уходил на улицу. Проверял посты, курил. Проходя мимо домов, слышал, как там храпели старики, плакали новорожденные, стонали любовники, дождавшиеся, пока все лягут, чтобы торопливо познать любовь в переполненных комнатах. Антон думал: я иду на страшное, кровавое преступление ради этих людей, но стоят ли они того? Оценят ли? Получат ли урок? Я убью святого ради грешников — неужели это и есть определенная Богом мера обмена?

Светка выходила, накинув его куртку на ночнушку, звала домой. Ложась, он не прикасался к ней, будто был грязным, не хотел запачкать еще и ее.

* * *

Шел Алишер ночами, днем спал. Не из страха людей — ночью было холодно, и он грелся движением, а днем трава и почва прогревались, он мог спать без риска простудиться.

Он понятия не имел, куда шел. Когда пес укусил его, померкла карта в голове Алишера, отключился внутренний компас. И теперь он шел за хлебом. Как собака, на запах.

Даже в темное время не выходил на дорогу, шел вдоль, чтобы в любой момент спрятаться. Один раз мимо проехал бэтээр. На нем сидели люди с автоматами поперек груди и пьяно орали. Бэтээр заехал в деревню, там началась стрельба, и ночь освещалась выстрелами.

В лесу его жрали комары и мошка, у реки жалили оводы. Он искал деревни, чтобы спать в домах. Боялся трупов и закрывался на засов, но спал все равно плохо, урывками. Это было глупо, но он представлял, как ночью трупы сначала дергают руками, потом неуверенно поднимаются и медленно сходятся к его двери, и нет силы, способной остановить их заторможенную неумолимую поступь.

Он стал спать в сене, и его соседками были мелкие полевки. Он быстро привык, а они носились по нему, и он просыпался, когда лапки легко пробегали по лицу.

В лесу ел ягоды и грибы, в домах находил лук, чеснок, иногда — квашеную капусту или соленые огурцы. Срезая объеденные крысами бока, варил тыкву. В погребах, в ящиках с песком, находил прошлогоднюю сморщенную морковь, на полу попадались мелкие картофелины. Когда было совсем плохо, перекапывал огороды, чтобы найти хоть что-то оставшееся, несобранное.

В пути ему попадались лисы, барсуки, и он видел издалека волка. Не было оружия, а так бы выстрелил. Пытался убить зайца, швырнув в него палкой, но промазал.

Ночью увидел впереди желтую колеблющуюся точку. Костер. Подошел по дуге, мало ли кто.

У костра сидел пацаненок лет двенадцати. На нем была взрослая кожаная куртка с вышитым на спине орлом, распростершим крылья. Пацан был грязным, с всклокоченными сальными волосами. Он развел костер недалеко от дороги, и это было глупо и опасно.

Алишер смотрел на него из-за дерева и случайно треснул веткой. Мальчишка вскочил, выставил вперед горящую палку и стал бегать по темноте круглыми от страха глазами.

— У меня папа есть!.. — кричал мальчишка. — Он сейчас вернется! У него пистолет!

Алишер вышел из-за дерева, протянув вперед руки с зажатыми в ладонях картофелинами. Они сели у костра, и мальчик зарыл картошку в золу.

— Опасно так, у дороги, — сказал Али.

— Нет, — ответил мальчик, — здесь по ночам не ездит никто. Да и днем боятся.

Он жил здесь. Ночью грелся у костра, днем спал в шалаше. В деревни не шел из-за трупов. Заговорили о зиме. О том, что делать, где жить.

— Возле Старова, в санатории, людей берут, — сказал мальчишка. — У них Крайний старший. Злой, говорят, мужик. Даром кормить не будет. Даст лопату в зубы, землянку копай и живи.

— Землянку я и здесь могу выкопать.

— Здесь тебя убить могут, а у него армия своя, с автоматами.

— А ты что не идешь?

— Батю жду.

Он доставал палкой картошку, выкатывал из золы, и она дымилась с травы.

— А далеко этот Старый?

— Какой?.. Не Старый, Старово! Километров семьдесят.

Три дня пути, прикинул Алишер. Четыре, если идти ночами.

— А в Дедовское лучше не ходи. — Он махнул рукой на восток.

— Что там?

— Местная банда. Людей на тушенку крутят.

— Как?..

— Так, в банки трехлитровые. Сам видел.

— Как ты видел?

— Нас с батей взяли. Мы, значит, в сарае сидели и видели. Батя доску оторвал, и я пролез, а он нет. Он говорит, ты иди, жди меня, я щас. Куртку вот дал.

Они разламывали картошку, покрытую черной коркой, а внутри белую, дули, чтобы остыла, но все равно обжигались и быстро дышали открытыми ртами.

— Пойдешь со мной в Старово? — спросил Алишер.

— Не, — ответил пацан, — надо батю ждать.

* * *

Сергей увидел его накануне, со спины. Сначала не поверил глазам. Хотел подойти ближе, но рассмотреть не получилось, тот ушел в лес. Сергей был уверен, что не ошибся.

Он собрался найти Антона и рассказать, но налетел Драпеко и по всегдашней своей привычке сразу стал оправдываться. Если бы у него был форкан или хотя бы сумамед, он бы постарался, а так — только он просит понять его правильно — он не может взять на себя ответственность. Сергей оборвал его, попросив говорить толком.

Заболел дед Павливых. Сначала думали простуда — был слаб, потел ночами, кашлял. Драпеко позвали, но сразу прийти не мог: принимал беженцев и лечил что посерьезнее, какие уж там простуды. Деда поили малиной и укрывали всем, что найдется теплого. Драпеко зашел к нему только сегодня, чтобы диагностировать пневмонию. Стал колоть бисептол, Сергей, но вы понимаете, на этой стадии…

Сергей отправил двоих в заброшенный мертвый Кармазин, искать лекарства. Задание было почти самоубийством, и Антон возражал, крича, что лучше пусть старик умрет, а не два молодых парня с оружием, но Сергей его не слушал. Ребятам сказали, что те идут в разведку, а лекарство — так, заодно.

Сергей не был наивен, понимал, что не сможет править, устраивая всех. Но он не ожидал, что противодействие будет таким сильным. Сейчас он опирался только на беженцев. Они были благодарны за то, что он впустил их в лагерь, но недолго. Через неделю они считали себя старожилами и орали на собраниях: хватит пускать, все, самим бы выжить. И становились врагами.

У него не было поддержки во власти — ни человека, ни силы. Только люди, толпа, а она легка в смене пристрастий. Рано или поздно, и скорее рано, его свергнут. Вооруженная охрана — сейчас в ней было сорок человек — подчинялась Антону, а тот тоже перестал его поддерживать. Был еще какой-то Гостюхин, тренировавший молодежь, но за четыре недели, что правил лагерем, Сергей ни разу его не видел. Гостюхин уходил по каким-то делам, приходил и уходил снова, и Сергей никак не мог его застать.

Сергей понимал, что его свергнут, и вопрошал — что делать? Голос отвечал ему — верь. Иди предначертанной дорогой.

Глаша тоже его не понимала. Вечером, в редкую свободную минуту, пыталась переубедить, заставить пересмотреть позицию или отменить решение. Он старался не теряя терпения объяснить, что идет не своей дорогой, а указанной свыше. Она нервничала и выходила из себя, а он плотно сжимал челюсти, чтобы не ответить. Они снова были чужими. Никита все видел.

С утра они молчали — эхо вчерашней ссоры. Он наносил с улицы дров и стал топить печь.

Дрова были свежие, плохие, не горели, тлели. Надо было дать им воздуха, и Сергей поколотил кочергой. Дрова взялись пламенем, но Сергей знал: прикроешь заслонку, опять начнут тлеть.

Они с лета делали кирпич и выкладывали им печи — маленькие, уродливые, но не разваливающиеся и дающие тепло. Без электричества кирпич делали вручную, его не хватало, и Сергей, скрепя сердце, дал добро разобрать одну конюшню. На заготовку дров отправил семьдесят человек. Они валили деревья, там же, в лесу, пилили, кололи на дрова и тянули домой, вязанками, на самодельных телегах.

Складывали везде, под навесы, и в административном корпусе, на первом этаже. К зиме не просохнут и будут гореть плохо, с чадом, но люди не замерзнут.

Быт был кошмарным, но не катастрофическим. Обжиться не успели. Все дома были, по сути, ночлежками. Теснота добавляла напряжения меж людьми.

По совету Антона, стали сооружать вокруг забора частокол. Сейчас он защищал западную, самую опасную сторону, но Антон настаивал, чтобы лагерь окружили весь.

— Макаренко! Макаренко, убирай свою хуистику! — орал Бугрим за окном. — Нет, он пока весь лагерь не развалит, не успокоится!

Макаренко был активным и бестолковым, везде лез, и всех это раздражало.

С едой было плохо. Заготавливали что могли. Сюда он бросил больше всего людей. Женщины ходили в лес за грибами и ягодами. Лето выдалось урожайным, и по лагерю протянулись нити с нанизанными, сморщившимися под солнцем, пряно пахнувшими запятыми подсыхающих грибов. Ягод тоже уродилось, но на грибах и ягодах не проживешь, а охота здесь бедная, и из четырех бригад охотников две каждый день возвращались пустыми, а другие приносили зайцев и куропаток, не стоивших потраченного выстрела.

Он отменил охоту и посылал теперь в лес подростков. Они ставили силки на зайцев и птиц, любых, тащите хоть ворону, сказал он.

Две бригады ходили по реке с бреднем. Рыбы почти не было.

Режим был вроде военного коммунизма. Все пахали, все получали паек. В свободное время могли еще сами что-нибудь мутить. По домам все лук высаживали. Дети били из рогаток воробьев в семейный котел. По вечерам берег Медведицы усеивали рыбаки. Все ставили сети и часто дрались, разбирая утром улов. Охрана впускала и выпускала всех, поэтому люди свободно мотались по лесам.

Нужно было срочно наводить порядок. Ставить народ в рамки. Назревала диктатура, единственный способ выжить. Анархия — гибель. Идеологии не было никакой. Попав в лагерь, уже через пару недель переставали воспринимать власть. Сергей пока отказывался признать, что держать людей в узде можно только страхом.

Лагерь себя проедал. Запасы таяли. Появилось подозрение, что воруют. Беженцы, стоявшие у лагеря в карантине, рассказывали: молодежь из лагеря предлагает оголодавшим беженкам пойти в кусты за банку консервов. Кто-то соглашается.

Кошелев вывел к фонтану тех, у кого был доступ к еде, и сказал, что грохнет любого, замеченного в краже. Винер потом брюзжал, что угрозы никогда никого не останавливали, и расстрелы не остановят. Воровать продолжали. Сергей собрал лагерь и объявил, что замеченных в воровстве будут казнить. При всем народе, чтобы другим неповадно.

Воровали и друг у друга. В основном продукты и «ништяки», в которых числились фонарики, батарейки, ножи, сигареты. У фонтана появился стихийный обменник. Хорошо шли водка, сигареты, продукты, секс. Золото вообще не котировалось.

Притворясь больными или сговорившись с бригадиром, чтобы «не замечал», молодые мужики уходили на неделю-другую в мародеры.

Проблемой был молодняк. Уходили в ночь за двадцать километров, меняли в деревнях вещи на коноплю, ходили по лагерю обкуренные, смешливые или забивались в приступах параноидального страха в подвалы и плакали. Выдумали свое приветствие и орали ревом: «Нам пиздец!», и отзывом было: «Всем пиздец». Карлович предлагал и за это стрелять, но остановились на урезании пайка и тяжелых работах.

Беженцы являли страшную и трогательную картину. Они были похожи на людей, несущих свечку через ураган. Они рассказывали, как проходили через деревни. Их пропускали, но не разрешали остаться. Женщины из деревень давали им продукты. Мало и плохие, но выбор для голодного — роскошь. Они отходили от деревни на два-три километра, и их догонял молодняк, отбиравший все ценное — часы, одежду. Заставляли раздеваться догола, чтобы посмотреть, не спрятано ли что на теле. Женщин насиловали. То, что по первости пугало, потом становилось обыденным, и группа беженцев просто ждала, пока попользуют кого-то из них, чтобы продолжить путь. Иногда возвращались в деревню жаловаться — а что я могу поделать, говорил главный, везде одно и то же, идите пока живы.

Но они выстояли. И прошли. Злу не удалось их сломить. Они не были святыми или ангелами, и, придя в лагерь, на второй день начинали собачиться из-за еды, места, просто от нервов — но на пути в «Зарю» они подбирали детей, и стариков, и одиночек, и слабых.

Сергей говорил со всеми. Наедине не мог, времени бы не хватило. Собирал группками, рассказывал о себе, о лагере, о новых законах и принципах жизни. Старые рухнули, все забудьте. Мы будем жить здесь так, и выживем.

К концу сентября в лагере было пятьсот человек. Во второй декаде октября, пасмурной, холодной, мокрой, их стало больше.

Глаша с утра пекла хлеб. Сергей, засидевшийся с советом за полночь, не поужинал и был страшно голоден. Никуда не пойду, пока не поем, думал он.

В дверь постучали. Сняв шапку, в открывшуюся щель просунул голову Марат, семнадцатилетний парнишка из Колпина, с сережкой в виде распятия в левом ухе и заткнутым за пояс пистолетом.

— Здрасте… Серег, беженцы пришли.

— И что? Пустите.

— Их много.

— Всех и пустите.

Парень мялся, не уходил.

— Сколько?

— Я не считал.

— Десять? Двадцать? Сто?

— Человек двести, наверное.

Их было больше, и они продолжали подходить. Скоро вытоптанная прошлыми волнами беженцев поляна перед лагерем была полна. Люди садились на рюкзаки или на землю, подстилая под себя куртки.

Они шли от бетонки парами и группами по трое, четверо, а ближе к лагерю сливались в толпу. Шли короткими, неуверенными шагами, будто постоянно спотыкаясь. Тех, кто не мог идти, несли на самодельных носилках из двух палок и куртки или плаща. Детей тащили на закорках.

Они все устали, и во взглядах была безнадежность.

— Давно идут. Ноги в кровь стерли, — сказал Карлович, подойдя к Сергею со спины.

— Сколько их?

— Пока… триста — триста пятьдесят.

Бугрим выставил у ворот охрану — четверых с автоматами и восьмерых с ружьями. В шестнадцати метрах от ворот, на заборе, оборудовал огневую точку с пулеметом.

Сергей вышел говорить с пришедшими.

Старшей у них была Нина Васильевна, женщина лет пятидесяти, худощавая и маленькая, жесткая в разговоре.

Шли из Волоколамска, где была их община. Там они вычистили город от трупов, собрали еду и жили на окраине, в одноэтажных домах, по старой памяти называемых частными. У них были чистая вода и лекарства, и они могли перезимовать.

— Мы не подумали об охране. Все уже вроде друг друга перебили, было тихо. Даже оружия не собрали. Я, дура, зациклилась на лекарствах.

Их выбила банда, в которой было всего двадцать человек. Приехали на танке и двух джипах. Когда волоколамцы засели, стали стрелять по домам, а деревянные давили. Били боком танка, дома качались, ломались внутрь гнилой доской и дранкой.

Дали уйти только пустыми, не разрешили взять ничего.

— Вообще разговаривать не стали! Мы им: дайте хоть документы возьмем, а они: идите пока живы. Теперь они там зазимуют. — Она посмотрела на Сергея. — Говорят, вы пророк. Говорите о Боге, о любви. Вы правда верите, или это просто ваш способ набрать больше сил?

— Верую, — ответил Сергей.

— И как вы объясните, что теперь эти подонки выживут на нашем поту, а мы умрем? Миром правят сволочи, Сергей.

— Нас Господь ведет. Как знать, от чего вы ушли и к чему придете. Может, вы должны были оказаться здесь. Может, все к лучшему.

Она посмотрела на него, будто он сказал бестактность.

— Не смейте так говорить. Даже не упоминайте о Боге, я ненавижу его за то, чему он дал случиться. К лучшему, говорите? Мы шли через Яшин. Там одна главная улица. Нам преградили дорогу бандиты и потребовали плату. Сначала спросили врача, желательно акушера, потом потребовали заплатить. У нас ничего не было. Хотели пойти назад, но нам опять перегородили дорогу и сказали, что выход тоже стоит. Я отдала двух девочек. Иру Казакову, она вела у меня математику, и Гордиенко Аню.

— Они бы все равно их забрали, — возразил Сергей, — они все равно забрали бы ваших девушек, может, больше двух, и тогда бы отпустили.

— Может быть. Но что бы вы сказали Ире и Ане о неисповедимости господних путей? В чем их предназначение?

— У них больше шансов выжить, чем у нас, — подал голос Винер. Он подошел давно, но пока не вмешивался в разговор.

— Я знаю, вы берете людей, — сказала Нина Васильевна. — По пути пересекались с бродягами, такими же, как мы, так только и разговоров, что о вас и Луке. Почти все к нам прибились. Вы — новая надежда, Сергей. Единственная.

— Спасибо. Бог меня наставил.

— Нас четыреста девять человек. Утром было четыреста двенадцать, трое умерли. Здоровых, наверное, двести. Мы — обуза. Я понимаю, что мы можем потянуть на дно ваш лагерь. Я прошу вас: возьмите здоровых и дайте остальным воды. Я их уведу.

— Куда?

— Умирать, куда мне их вести? Многие уже на грани. Пройдем километров пятьдесят… Мне нужно, чтобы вы взяли кого-то. У других появится надежда, и я смогу их увести.

Сергей коснулся ее плеча, встал и пошел с Мишей к лагерю, по пути попросив Игната дать людям воды и позвать Драпеко, пусть осмотрит, кого успеет.

— Мы не можем двести человек взять, — сказал Винер, — сам понимаешь. Надо дать им грибов, ягод, пусть дальше идут.

— Мы возьмем всех, — сказал Сергей, — до единого.

— Ты больной, Сережа, ты понимаешь, что ты — убийца? Твоя праведность угрожает лагерю. Мы всех не прокормим. Если ты этих пустишь — мы начнем дохнуть. И жрать друг друга, а зиму каннибалы переживут, этого хочешь? Знаешь, что здесь зимой будет? Блокада ленинградская, даже хуже! Здесь фашистов нет, откуда героизм брать?

— Мы справимся, Миша.

Глаша с женщинами варила гречку в больших столовских кастрюлях. За час варили четыре. Чтобы накормить беженцев, понадобилось восемь.

Поев, люди спали. Дождя на счастье не было. Сергей попросил Нину Васильевну собрать два десятка человек, трезвомыслящих.

— Мы не можем принять всех. Тогда и мы погибнем, и вы. Сейчас возьмем детей и больных. Вокруг — десятки брошенных деревень. Мы покажем. Там есть дома с печами, дров нарубите. Дадим немного продуктов. Пару стволов на деревню. Вы будете нашими. Я буду защищать вас, как тех, кто в лагере, но и вы придете, когда позовем. Вы в нашем круге. Вы с нами.

Среди попавших в лагерь был Алишер. У него была кишечная инфекция, и он бредил. Ему помогли зайти в лагерь и бросили в углу спортзала. Сюда сводили всех больных, и Драпеко их потом осматривал.

Те, кого не оставили, уходили вечером. Шли партиями. С каждой кто-то из «Зари», показать дорогу. В лагерь взяли девяносто человек, по деревням отправилось триста девятнадцать.

Кошелев подумал, что действия Сергея разумны. Он вкладывал ресурс в людей, окружал себя поясом безопасности, пускал своих кормиться с пустующей земли. Он расширял границы. Если придется воевать, деревни задержат врага. Будут драться, повязанные с Сергеем долгом и оставленными в «Заре» близкими.

На совете было тихо. Сидели вшестером — Бугрим, Антон, Сергей, Винер, Карлович и Сашка Погодин. Они слышали, как со склада выносят мешки с крупой и ящики с консервами.

— Я что хотел обсудить… — начал Сергей. — Среди нас страшный и опасный человек. Преступник. Нужно решить, как с ним быть.

— Ты о Гостюхине? — спросил Антон.

— Так ты знаешь, что он…

— Лунатик? Да. Слава богу, поздно узнал, не успел прибить. Он сидел с беженцами, снаружи. Если б не он, нам бы не жить. Он яшинских остановил.

— Но он…

— Псих. И руки в крови по локоть. Но он с нами. И я рад. Он солдат, лучше я не видел. Он бешеный пес цепной, но цепь — у нас в кулаке. Он на совет не ходил, пока я с тобой не поговорю.

— Так теперь он начнет и сюда ходить?

— Время странных союзников диктует, Сергей. Вернется мир, я его первый шлепну.

Сергей не нашел что возразить, только покачал головой.

— Вы мне другое объясните, — нервно вступил Винер. — Что мы в декабре будем есть? Еды осталось на пять недель, с учетом сегодняшнего транша. А принимая во внимание растущую щедрость Сергея, думаю, срок надо еще сократить. Что мы будем есть в декабре, Сергей?

— Не знаю.

— Декабрь вот-вот. Что мы будем есть…

— Миша, откуда я знаю, что мы будем есть?! Корабль по Медведице приплывет пустой, с консервами, их и будем есть! Под парусами, Миша!

Засмеялись.

— Я не настроен шутить.

— А я не шучу. Бог спасет, Миш, на него уповай.

— И что, это поможет?

— С таким подходом, как у тебя, — нет.

Сашка Погодин обвел всех взглядом.

— М-мне скы-казать, о чем все думают?.. Т-ты реально ба-больной… Уже всякие рамки. Чтэ-то мы б-будем жрать, Сережа? Жена тэт-твоя, сэ-сын? С-с-слово божье?!.. — заорал на Крайнева.

— Бог спасет, Саша, — ответил Сергей, — а ты не богохульствуй.

Сашка вскочил и в отчаянии схватился руками за голову.

— Ставлю вопрос о смещении Крайнева с поста… хрен знает, на который он себя самоназначил! — зло выбросил Миша и поднял руку. Он качался на стуле, зацепившись ногами за ножку. — Кто за?

— Ды-давно пора! — Сашка поднял руку.

— Вы не можете меня снять!

— Почему это?

— Власть моя не от мира сего.

— А, ну да, конечно, чуть не забыли…

Поднял руку Антон. Он не сидел за столом, а стоял у стены, справа, за спиной Крайнева.

— Кошелев, ты что?! — набросился на него Бугрим.

— Я знаю, что делаю, Бугрим, это не твои дела. Ты не в совете.

Сергей обернулся к Антону. Он был удивлен, но не злился.

— Антон, говорю вам — Бог спасет. Голода не будет.

— Так что, сидеть, чуда ждать?

— Да, уповать.

Вверх пошла рука Карловича.

— Большинство, — сказал Винер.

Дверь открылась, резко и протяжно скрипнув. На пороге стоял Сева Гостюхин. Резиновые сапоги блестели от влаги, к ним прилепились листья и травинки. Он тяжело дышал, лицо покраснело и вспотело. Он бежал через лес. Его глаза остановились на Крайневе.

— Славься, повелитель! — сказал без пафоса, быстро и обыденно. — В лесу, двенадцать кэмэ отсюда, склады продовольственные.

— Чудо, — сказал Бугрим.

Это были теплицы Головиных. Их очистили и забили мешками и ящиками с продуктами. Перед теплицей на площадке горел костер. Пламя освещало две фигурки.

Пошли вчетвером — кроме Сергея и Лунатика, еще Антон и Сашка Погодин. Сейчас они прятались за деревьями перед вырубкой.

— Охраняют четверо, — сказал Лунатик, — двое спят. Да и эти… смотри, хозяин, как винтовку держит…

— Я не хозяин тебе.

— Это ж скэ-колько тэ-там жратвы, — подал голос Погодин, — п… пф… п-перезимовать точно хватит. Мэ-можно прям сейчас снять.

— Сейчас не надо никого снимать, — возразил Лунатик, — нужно подготовиться. Оцепить. Снять охрану. И пустить людей, чтобы таскали. За ночь два конца можно сделать. Сто человек взять, самых здоровых, каждый килограммов пятьдесят вытащит. Полтонны продуктов. А лучше машину раздобыть, но тогда крюк. А еще проще на яшинских войной пойти. У них такой склад не один.

— Мы не возьмем ничего, — сказал Сергей. Всем уже настолько надоело, что никто голоса не поднял. Слова Сергея, правильные и умные, звучали оправданием, которого никто не хотел слушать: — Два рейса за ночь мы не сделаем, это пятьдесят километров. Все ослабли, дай бог так пройти, а груженым… Если мы это сделаем, наберем продуктов на две недели. Но тогда Головин нас точно уничтожит. Не успокоится. Мы пока не готовы. Может, позже…

Антон и Сашка пошли назад, не дослушав. Гостюхин стоял рядом с выражением лица, эквивалентным собачьему вилянию хвостом.

Вернулись под утро. Курили у корпусов. Вышли Антон с Бугримом и Карловичем. Крайнев пошел к себе. Лунатик подождал и пошел за ним, пес. А Сашка Погодин сказал между затяжками, тихо, но все услышали:

— Ны-надо валить его. Пэ-пока сэ-сами не пэ-подохли.

* * *

— Знаешь… Знаете…

— На ты.

— Хорошо. Я считаю, все эти «прости» да «извини» — лажа. Просто слова. А то люди сделают говно… извини, плохое что-нибудь, а потом — чего ты от меня хочешь, я же извинился…

— А как тогда? Если ты сделал плохо, даже не со зла, и хочешь загладить?

— Нужно хорошее сделать. Сравнять счет. А «извини» да «прости»… Их по сто штук в минуту можно накидать, и опять говно плодить.

— Как с нашей ситуацией быть? — Сергею, похоже, доставляло удовольствие смущение Алишера.

— Фиг знает. Ну, скажу я, прости, извини, ты же и так видишь, мне жалко.

— Тебе и тогда было.

— Да. А что я мог сделать?

— Ничего, наверное.

— Когда так говоришь, мне еще хуже. Я себя вообще говном чувствую.

— Я ничего не говорил. Ты сам так считаешь. Это хорошо.

Гавкнула собака. Алишер весь напрягся и посмотрел в сторону звука обеспокоенным взглядом.

— Что? — спросил Сергей.

— Нет… Ничего… — Алишер выглядел потерянным и сказал невпопад: — Думал, за мной…

День выдался солнечным и холодным, и с утра земля уже блестела от заморозков. Алишер только несколько дней как мог ходить, и сегодня набрался смелости отозвать Сергея в сторону, поговорить. Думал, со стыда провалится. Ничего, вытерпел.

— Сергей, в общем, я тебе очень сильно должен. Я отдам долг.

— Ничего ты мне не должен.

— Я по-другому считаю.

Сергей посмотрел на него с хитрой улыбкой.

— Хорошо, — сдался Алишер. — Прости.

— Бог простит. — Сергей похлопал его по плечу и поднялся. — Я хотел спросить, как ты сюда попал?

— Случайно. — Алишер пожал плечами.

— Один умный человек сказал, что случай — псевдоним Бога.

В интонации Сергея Алишер уловил, что тот по-прежнему ждет ответа.

— Меня вело что-то. Или кто-то. Не знаю, как стрела в мозгу, куда идти.

— И все?

— Ну… нет. Я иногда видел это место. Понимаю, как бред звучит, но…

— Сейчас ничего не звучит как бред. Вокруг не бред? — Сергей развел руки. — Ты слышал голос?

— Нет.

— Вспомни.

— Нет, точно. Почему ты спрашиваешь?

— Я не верю в случай. В тот вечер я познакомился в Москве с тремя людьми. Сейчас все трое здесь.

— А с этими двумя…

— Говорил. Одному являлась погибшая дочь. Другой знал. Мы части какого-то плана. Понять бы, какого.

— И я?

— И ты.

ЭКСТРОПЫ

Живот стал заметен на четвертом месяце. Пашка радовался. Ее не тошнило, она переносила все легко, и это его расстраивало. Он представлял беременность и роды в виде картинок из кино. Если Маша беременна, ее должно тошнить, и она должна капризничать с едой, и он каждое утро спрашивал, не тошнит ли, а когда она говорила, что нет, выглядел разочарованным. Паше как будто не доставалось того, за что платил.

Он представлял себя отцом. Он будет качать малыша на руках, учить ходить, а когда парень вырастет, будет клевать его в мозг, как его самого клевал папаша. Паша не сомневался — будет мальчик. Маша ждала девочку.

Ее волновали роды. Пресс был хороший, тренированный, но таз узкий, и она боялась рожать. Не по-бабьи, истерично, а разумно и взвешенно — у нее узкий таз, ей тяжело и опасно рожать. Надо искать акушера, сказала она Паше. Надо искать хорошего акушера. Но рожать же в апреле, сказал Паша, а она возразила, что к апрелю акушеры вымрут, пусть ищет сейчас.

Они держали город и трассу. Дорога была пустой. Не стало беженцев. За первые три дня ноября не было никого. На четвертый прошла машина. «Чероки» на зимней резине.

— Дороги не чистят, — объяснил водитель, рыжий грузин Каха, — обратно по снегу поеду.

Он был из Москвы и класть хотел на здешние порядки. Сидел, вытянув скрещенные ноги, пил чай, жадно смотрел на Машу. От него пахло потом и табаком.

— Как Москва-то? Не стоит? — хохотал Паша своей шутке.

— Да чо Москва… — отвечал Каха, — Москва нормально. Нет Москвы.

Он вытащил смятый листок из кармана, разложил его, упер в него пальцы и двинул Паше. Стол скрипнул.

— Знаешь его?

Маша посмотрела через плечо Головина. На фотографии был Антон Кошелев. Линии складок скрещивались на его лице как прицел.

— У Крайнева в лагере, военкомом.

Каха вздохнул с облегчением:

— Второй месяц ищу, точно он?

— Он, он. Старый знакомый. Кошелев Артем.

— Антон.

— Да, Антон.

Каха так обрадовался, что даже про Машу забыл.

— Его человек один в Москве ищет, серьезный.

— Ты ж говорил, нет Москвы.

— А-а, говорил… В Подмосковье сидят — там люди, там. Очень крутые. Голову его хотят. Возьмешься — фуру жрачки пригоню.

— Да мне жрачки не надо, не голодаем. Людей бы.

— Э, не проблема люди.

Договорились не везти из Москвы, а нанять мизгиревских. Сосед пугал Пашу, и Мария говорила, скоро он их сожрет. Паша хотел переманить его людей. Немного, чтобы самого не свергли с перепою. Только пехоту, никаких блатных.

Под вечер напились. Паша заснул за столом, Мария ушла в спальню и заперлась с пистолетом. Каха пришел, стучался, она его не пустила.

Через три дня Каха пригнал фуру с продуктами. К концу недели приехали шестнадцать бойцов от Мизгиря. Со своим оружием, грязные, молчаливые.

Сели разговаривать, решать — как.

* * *

Сергей понимал: примут Слово только дети. Взрослые — треснуты, устоялись в грехе. Могут увлечься Словом, но быстро остынут. Не пустят веру в себя.

В детях будущее. Дети примут Слово.

Он никогда не останавливался подумать. Учился, работал, любил, растил сына, но не останавливался. В августе, дойдя до лагеря, увидев беженцев и охрану у ворот, он понял, что сейчас опять не будет времени.

И он ушел в лес. Ел грибы, ягоды и дикие яблоки. Ловил в реке рыбу и собирал ракушки, разводя створки камнем и выедая бело-желтую, упругую плоть.

Сначала Слово не давалось ему. Тогда он понял, что делает что-то неправильно. Чего я хочу? — думал он. Чтобы получить ответы, надо правильно сформулировать вопрос. А он звучит так: кто я? И когда будет получен ответ на этот главный вопрос, станет ясно и как жить, и что делать, и что добро, а что — зло.

Он садился на землю или ложился, когда было тепло и сухо. Смотрел в кажущееся бесконечным небо, то светлое и прозрачное, то низкое и серое из-за туч. Обнимал деревья. Дышал травой. Он больше не мог жить без смысла.

Кто я, просил он, не понимая, у кого. Ответь.

Земля стала отвечать ему через наитие. Это был язык, которым он говорил с природой. Им он задавал вопросы и на этом языке получал ответы.

Кто я?

Человек. Наполовину зверь, наполовину — дух.

Что делает меня — мною?

Место. Кровь. Род. Вера.

Я не понимаю.

Это просто. Не бойся думать. Ты не один. Человек не бывает и не может быть один. Он связан кровью и родом с сотнями предыдущих колен и миллионами — будущих. Ты — звено бесконечной цепи. Лист на дереве, а не лодка в океане. В тебе — дух места.

Что это?

Я жива. Не так, как ты привык думать. То, что ты называешь интуицией, или наитием — наша связь. Как пережженная пуповина, остающаяся только тенью чувства. Места везде разные, и с людьми они говорят по-разному. Поэтому каждый род уникален, и нет похожих.

Что мне делать?

Учись говорить с собой. Научишься — учи других.

Он учился понимать землю. Чувствовать дух места.

Он думал, он постиг, он вернулся сильным.

Беженцы больше не шли. Дождей не было. Природа замерла, сухая и чистая, затаив дыхание перед зимой. А та подходила. Земля по утрам подмерзала и покрывалась инеем, а изо рта шел пар. Воздух был прохладен и хорош. В него хотелось крикнуть.

Сергей ждал неделю, прежде чем дать Слово волоколамским. Они натерпелись, а он хотел, чтобы успокоились и очистились от ужаса. Тогда будут готовы.

Они ждали его в лесу. Он всегда говорил в лесу, постройки его сбивали.

Он выходил из лагеря, когда его поймали за локоть. Это был Борзунов, сорокапятилетний бизнесмен из Киева, хороший и честный. Он пришел в лагерь с тремя детьми, и только старший был его, остальных подобрал в дороге.

— Сергей, вопрос.

— Да, Петр Николаевич.

— Вы сейчас говорить будете?

— Да.

— Я подумал… Вы все о Боге, о Христе правильно говорите, и если мое мнение — вы святой человек…

— Но?

— Церкви у нас нет. Нехорошо как-то. Много же верующих. Если построим и молиться будем, это ж не грех, что не освящена.

Сергей задумался. До поры он избегал этого вопроса. Уж больно непростым был.

— Собирайте лагерь, Петр Сергеевич, — сказал он, — я буду говорить Слово. Через час. Поторопитесь, пока в лес и к речке не ушли. Соберите всех до единого. В лесу волоколамские ждут, новенькие, им тоже скажите, ладно?

Он пошел в лес, но не туда, где его ждали, а много правее. Тропа шла по вершине холма вдоль речки. Он дышал холодным воздухом, идти было легко и думать не хотелось. Надо отдохнуть, думал Сергей, много на себя валю.

Он уже далеко ушел от людей и решил остановиться. Лес был вторым местом, где приходило Слово, а было еще главное, Место Откровения, но далеко. Сергей редко бывал там. Каждое посещение Места выматывало его, и он чувствовал — отбирало силы. Он словно тратил на каждое откровение два-три года жизни, и чувствовал себя сейчас так, как, он думал, чувствуют себя в пятьдесят.

Он выбрал у подножия сосны место, где не было корней, только ровная земля. Снял куртку, сложил вдвое и сел — спиной к сосне, лицом к Медведице.

Сначала было холодно, но Сергей стал глубоко дышать, расслабился и изгнал холод из тела.

Боже, помоги мне, думал он. Чувствую силу Твою. Не дай ошибиться. Проведи.

До этого дня лагерь ни разу не собирали весь. Люди хотели собраться у летнего театра, но он бы всех не вместил. Тогда ушли к корпусам. Обычно Сергей говорил Слово, сидя среди людей. Но его слушали тридцать, сорок человек. Сейчас он хотел обратиться ко всем, и надо было найти или сделать возвышение, с которого он мог бы говорить.

Считалось, если Сергей просит о чем-то, человек, которого попросили, в ответе за выполнение. Сейчас распоряжался Борзунов. Он не мог скрыть воодушевления. Он сказал детям, и Лене, женщине, с которой сошелся и стал жить здесь, что скоро построят часовню. Этого многие хотели.

Наконец решили с помостом. Борзунов предложил козырек над входом в столовую. Это была площадка на высоте четырех метров, поддерживаемая бетонными колоннами. Шириной она была пять метров, длиной — шесть с половиной. К козырьку приставили лестницу, и двое подростков мели площадку вениками, поднимая пыль и сбрасывая вниз мелкий мусор.

Пришел Сергей. Был радостным. И рядом с ним было хорошо и радостно.

Люди собрались и впервые увидели, как их много. В лагере было шестьсот семьдесят четыре человека. В толпе у столовой переговаривались, смеялись. Царило оживление. Люди любили Сергея. От его голоса становилось спокойно. Ему хотелось верить.

Сева Гостюхин собрал всех своих. Он учил молодежь драться и выживать. Сейчас под его крылом было пятьдесят человек, от пятнадцати до тридцати. В лагере их дразнили кадетами. У всех были ножи на поясе, у некоторых — огнестрельное, ружья или пистолеты. Они беспрекословно подчинялись Севе, и, как и он, обожествляли Сергея. Сева расставил их цепью позади толпы.

— Здесь все? — спросил Сергей у Антона.

— Да. Кроме охраны и КПП.

— Собери всех.

— Что?

— Сними охрану и собери всех.

— Я не могу, ты что?!

Крайнев положил руку на плечо товарища.

— Антон, я тебя уверяю, пока звучит Слово, мы под защитой.

— Я не сниму людей с охраны, Сергей.

— Тогда я сниму тебя с поста, на который тебя никто, кстати, не назначал, и охрану отзовут другие люди. И еще, пока ждем, попроси людей принести лавки и стулья. И пусть сделают чаю, горячего, много.

Антон был недоволен, но Сергей не хотел об этом думать. Придет время, поймет. Все поймут.

Скоро собрались все. Люди начали уставать, кто-то попытался вызвать Сергея аплодисментами, и на него зашикали.

Сергей поднялся по лестнице на козырек. Люди подались к козырьку, и впереди произошла небольшая давка.

— Прошу вас!.. Секунду!.. — Люди под ним успокоились. — Разговор долгий, лучше не толпиться. Кому как удобно, да… Всем меня слышно?

Из толпы крикнули: нет.

— А так нормально?.. — Он повысил голос. — Что я хотел сказать… Ко мне часто подходят с просьбой о часовне. Я никогда ничего не запрещал. Кроме этого случая. Я запрещаю церковь.

Толпа потрясенно выдохнула. Стали перешептываться. Сергей ждал, а гул рос.

— Что такое Церковь? — спросил он, в толпе смолчали, и он повторил вопрос. — Что такое Церковь, ответьте мне?

Стали кричать много, и разное.

— Место Бога на земле, место, где говорят с Богом, понятно… Так вот, — его голос стал громче, — говорю вам — не от Господа пошла церковь!..

Толпа взревела.

— Нет места, где живет Бог и где с ним можно говорить! — во всю силу легких кричал Сергей. — Бог — вокруг, везде, и говорить с ним надо каждую секунду, каждый миг! Как вы назовете место, которое забирает близкого и дорогого вам человека, и разрешает с ним видеться только в присутствии его слуг? А? Говорите?

Он дал поселенцам сказать и повторил сам:

— Тюрьма!.. Церковь — тюрьма Бога. И вы знаете, кто его туда заточил.

Из толпы стали кричать:

— Да как ты смеешь?! Как у тебя язык поворачивается?! Типун тебе…

Борзунов схватил в охапку детей, что-то коротко бросил жене и они стали выбираться из толпы. Другие последовали его примеру, но все наткнулись на кадетов — те, не говоря ни слова, толкали людей назад.

— Слушать!!! — Сергей покрыл голос толпы своим, и столько было воли и силы в его приказе, что толпа затихла.

— Главная ересь дьявола — вывести из нас Бога. Бог — это ты. Он. Она. Парень в синей куртке, да, ты… Я. Все мы. Он в каждом, а не на небе. Это лучшая наша часть, которая от нас неотделима. Бог смотрит на нас глазами ребенка. Бог в дыхании любимого человека. Вот что есть Бог. Любовь и светлое чувство. Нравственный закон и благодать. Но в нас есть и худшее. Есть сатана. И чтобы не дать ему победить, мы должны все время говорить с Богом внутри себя, отдавать себя Богу, а Бога никому не отдавать! Что сделал сатана, чтобы Бог не изгнал его из души человеческой? Сам изгнал Бога из души в церковь, да на картины, отделил Бога от человека. И кто остался в нас?

— Дьявол… Сатана… Черт… — донеслось из толпы.

Ему и сейчас пытались возражать, но теперь толпа, ставшая послушным инструментом, сама успокоила недовольных: кого-то — цыкнув, кого-то — ударом. Недовольные собирались вокруг Борзунова. Сергей поймал глаза Севы, тот понимающе кивнул, возьмет на заметку.

— Свято место пусто не бывает. На него черт приходит. Бог — наша душа, — продолжил Сергей. — Нельзя забрать душу. Не церковь вкладывала, не ей и забирать!.. Где была она последние полгода, когда сатана шел по земле?..

Люди молчали. Ответить было нечего.

— Бог — ты сам, и не нужны переводчики в разговоре с собой. Не нужно особого места, чтобы говорить с собой. Это место — внутри тебя и ты сам. Ежесекундно, не замолкая, говори с Богом, знай, он есть в тебе, он смотрит твоими глазами на твои дела. Это трудно, не получится согрешить, а потом поставить свечку и купить прощение. Бог всегда в тебе! В другой раз, когда соберешься ударить ребенка — Бог увидит. Купишь другого человека для дьявольской похоти — Бог увидит. Захочешь убить — увидит. Так может, — высоко вскрикнул Сергей, и в его глазах блеснула слеза, — может, и остановит?.. Если не в церкви будет, и не на образе, а в тебе, может, отведет руку грешащую? Одернет от зла? Вдруг увидишь Его глазами? Может, тогда поборешь дьявола в себе? Мы изгнали Бога из душ и чуть не потеряли мир, так, может, пора вспомнить?.. Пора воскресить Бога в себе? Ведь это мы яростно грешили, пока не затопили мир кровью…

Он закрыл лицо руками и ровно и глубоко задышал, чтобы успокоиться. Он уже захватил толпу, он чувствовал это по тишине и очарованному шепоту, и кто-то уже плакал внизу. Слово тяжело давалось Сергею, он словно каждый раз бросал в людей куском душевной плоти, а сейчас перед ним была толпа, и он боялся, что, сказав Слово, отдаст слишком много, умрет. Но он должен был сказать. В этом было предначертание.

— Не дадим второму остаться одному в душе. Не будем отдавать Бога. Я не прошу избавиться от икон или крестов. Но помните, это — перенесенный из души Бог. Больше переносите, меньше остается.

Руки людей в толпе непроизвольно легли на грудь. Кто-то прикрыл крест, чтобы не отдать, а кому-то стало в нем тесно.

— Как же нам говорить с Богом? Как узнать, чего он хочет? Как отличить его слова от дьявольских? Бог говорил с нами. Есть книга Его. Она проста, и в ней все сказано. И Святой человек приходил, и сказал, как надо. Дьявол нагнал мути, затенил слова Бога. Так читайте их сами. Каждый день читайте истину Его. Мы — хорошие. Мы — святые. Мы — Бог!

В толпе уже больше плакали. Убежденность Сергея и его внутренний огонь делали его блестящим оратором. Он владел толпой, и те, кто только что смеялся, теперь, вытянув шеи и открыв глаза, впитывали каждое его слово. Он брал из толпы скрытую, спящую энергию, пропускал через себя и обрушивал на людей ярким, слепящим пламенем Слова. Люди плакали, и улыбались, и держались друг за друга. Были и другие, кто боялся и роптал, но они не смели поднять голос против толпы. Сергей чувствовал их, но их было меньше, он знал, скоро убедит и их. Винер тоже здесь. Ему страшно.

Рядом стоял Карлович. Скривив рот, шептал Мише то, о чем тот и так думал:

— Они хотят лидера… что бы он ни сказал, они послушают… пойдут за ним только потому, что он знает, куда идет… сейчас все Бога ищут, потому что смерть рядом, а он им Бога дает…

— Поселите добро и его слово в себе! — голос Сергея разносился в осеннем воздухе. — За века второму стало вольготно в нас, и сразу он не уйдет. Но мы поборемся. Он слабее. Вы сами — свои творцы, потому что творите себя ежесекундно. Только не замолкайте! Говорите с Богом в себе! Говорите с собой!

— Как говорить, научи!

— Молча, — Сергей засмеялся, в толпе засмеялись в ответ, — нет, правда. Молча. Я вот иду в лес, сажусь у реки, и говорю про себя. Все вопросы, все проблемы свои, — теперь он говорил спокойнее, без нерва, и казался соседом по площадке, обычным мужиком. — Почему вы пришли сюда? — Толпа загудела, Сергей сделал вид, будто прислушивается, потом закивал головой, улыбнулся. — У всех были свои причины. Кроме одной общей, конечно. — Внизу опять засмеялись. — Я не про крушение мира. Еще до него меня кто-то вел сюда. Почему мы выжили? Каждый из вас — один из тысячи. Почему? Почему я прыгнул в кювет до того, как машина поехала на меня? Вспомните ваш путь сюда. Я уверен, каждый избегал ловушек.

Люди в толпе согласно кивали и переговаривались, вспоминая.

— Интуиция. Голос Бога в нас, — сказал Сергей. — Он и говорит, и слушает. Он привел нас сюда, обведя вокруг ям дьявольских. Я был в смятении, но здесь успокоился. Я искал, и здесь нашел. Интуиция, наитие — вот что объединяет нас, вот что нас свело, голос Бога свел, чтобы мы начали новую эру с Его именем. В ком нет Бога, кто случаен здесь — сам уйдет, место его не потерпит.

Сергей устал, повертел затекшей шеей. Ему хотели передать стул, он отказался, но попросил чаю. Девчушка с черными косами забралась по лестнице и подала ему термос. Сергей потрепал ее по голове, налил чаю в крышку термоса, стал пить. Чай был горячим, от крышки и из термоса шел пар.

— Как умер мир? — спросил Сергей. — Из-за чего? Я скажу вам. Мы, оставшись без Бога, зашли слишком далеко. Смирились со злом. Отвели взгляд от беззакония. Грех стал нормой и высмеял добро. Ум был циничным и неверующим. Народ поклонялся стыду. Распутству. Обжорству. Мошне. Да кто мы такие, люди, чтобы вести себя так?.. — крикнул, и люди, не ожидавшие, дернулись. — …Смеялись над Богом. Думали, свободны от Него. Это не свобода. Мы рабами дьявола были. И цели нам ставил дьявол. Поэтому и спивались, и кололись. От тоски по изгнанному Богу. От пустоты в душе. Мир был миром дьявола. И победой Бога было разрушить его! Победа Бога вокруг нас! Человек умножил знания — но Бога, присмотреть за ними, не было в душе. Позволил бы Бог атомную бомбу сбросить?

— Нет, — ответила толпа.

— Разрешил бы землю уничтожать ради заводов? Моря травить?

Толпа снова ответила — нет.

— Это дьявол нас толкал к смерти. И Бог вступил с ним в бой. И обрушил башню вавилонскую, чтобы спасти нас. И спас.

У его ног царило молчание. Он говорил негромко, но в холодном ноябрьском воздухе слова его звучали звонко и отчетливо, их слышали все.

— …Он по мысли — пророк и император! — шипел Карлович за спиной Миши. — Ты понимаешь, куда он всех тащит?

Но тут ему дали сзади по шее, сильно, чтобы не мешал говорить вождю.

— Вам кажется, мира нет. Но он остался. В нем хаос. Энтропия. Мы избраны, чтобы создать новый мир, честный и справедливый, по слову Его. Мы — сила Бога, любви и разума. Мы — экстропы. Все предсказано. Падет мир. И придет антихрист, искушать народы.

«Лука… Лука…» — пронеслось по площади.

— Но мы составим божье воинство. И победим. Потому что мы — на святой земле, и в нас — святая сила. Вдумайтесь, что значат эти слова! Человек не один, не сам по себе, он — часть рода и замысла. На какой земле мы живем?

— На русской, — ответили из толпы не очень уверенно.

— А что стесняешься, громче говори! — смеясь, подбодрил Сергей.

— На русской!

— Вот так и надо! Гордись этим!

Люди опять засмеялись. Толпа теперь, чувствовал Сергей, разделилась на две группы. В первой, большой, были люди, доверявшие ему безраздельно. Вторая, в которой не набралось бы и сотни, пыталась слиться с первой, так же улыбаясь, аплодируя, одобрительно крича, но Сергей мог их видеть, всех до единого, и знал, что придется работать с каждым.

— Мы забыли, кто мы. Забыли свою землю. И наказаны за это. Так пора вспомнить, что это за земля. Наша с вами. Она нас взрастила, мы в ответе за нее. И в ней — сила, которая поможет выстоять. То, что происходит сейчас, уже было. Семьдесят лет назад Зверь уже приходил на землю. Поглотил страны, поверг народы. Велика была сила его. И здесь божий дух переломил хребет Зверя. Не Гитлер и не Сталин вели войну. Они были пешками одного цвета. Здесь — Божий дух преодолел беса. И дух этот — в нас! Мы несем его, как Бога в себе! Это наша кровь! Мы уже повергали беса этой кровью. Нам нечего бояться. Дух этот зовется — Русь! Русь в нас. Русь шагает с нами и оберегает нас! В каждом нашем движении, каждом биении сердца — Русь. Русь выстоит. У народа — своя душа, и не вытравить ее лагерями, не выпоить водкой, не растлить безбожием. Мы избраны выжить и пронести дух Руси. Кто мы? Славяне. Мы — славные. Мы — Бога славим.

— …Что он несет? — продолжал тихо Карлович. — Кого обманывает? Русский народ добр, когда трезв, и добр к равным. Если хоть одно условие не соблюдено — звереет…

— Мы — нация! И благо нации сильнее блага человека! Придет время — и каждый пожертвует собой для нации! С духом нации побеждают в войнах! Выживет нация — и вы станете бессмертными!

Голос Сергея набрал мощь, он выпрямился, а за ним выпрямились люди в толпе.

— Мы пали, чтобы восстать! Чтобы исторгнуть из себя Ярость Крови!.. Остановить беса, как остановили его в сорок первом!.. Миллионы сынов бросая под пули и в виселицы, миллионы младенцев надевая на штыки сатаны!.. Русь, приди в меня! — Сергей разбросал руки и замолчал, глядя в толпу, и люди тоже стали кричать: Русь! Русь! Русь!.. А он обводил взглядом людей, свое воинство, и его молчание и уверенный взгляд были сильнее слов, и толпа умерла бы за него, и за Бога, и за Русь, не раздумывая. Это был экстаз. Многие плакали.

— Кто придет с добром — всех примем! Любого человека, любую кровь! Сейчас нас нет и тысячи. Говорю вам: соберем здесь миллионы. Здесь — сердце нации, в этом месте! А место это святое. Здесь издавна сходятся Бог и сатана, на этой земле, в нашем духе. Поэтому остальной мир боялся нашего зла и восхищался гением, исходящим от нашего добра. Мы — вековой перекресток Сил. Это наша судьба, наша великая задача, наша ответственность.

Толпа отозвалась ревом на его слова.

— И в нашей крови — Бог и добро! Русь.

— Русь! Русь! — кричала толпа, и тянулась руками к своему князю, и правой тянуться было легче.

— Мы победим, потому что враг выживает злом, а мы переможем его милосердием. За нас Бог, и нет сильней союзника. И мы не боимся смерти, — сказал Сергей тише и опустился на одно колено. В движении этом не было ничего мистического. Он устал стоять, а еще он так помещал толпу в другое состояние, задушевное, теплое. И говорить стал задумчиво, медленно. — Потому что смерти нет. Она — только знак на пути. Ничто не исчезает без следа. Все становится чем-то. Наша плоть, разлагаясь, питает землю и прорастает травой к солнцу. Может ли исчезнуть душа? Нет. То, что есть, не исчезает. После смерти она распадается на миллионы «я». Я не буду понимать себя, как Сергея Крайнева, но мой разум, мое «я» никуда не денется, просто станет другим, продолжит быть. Человек может умереть, но он не может перестать быть. Мы вечны! Мы бессмертны! Как вода переходит в пар и лед — так душа меняет форму, но остается! И частички наших «я» будут вечно здесь, в этой земле, как частички наших любимых, наших отцов и матерей, наших предков, которые не знали нас, но за нас сражались. Смерти нет, люди! — В глазах его стояли слезы, и люди перед ним плакали. — Смерти нет, есть любовь. И мы не сами по себе. Мы, каждый — искры тысячелетнего божьего пламени. Мы, и Бог в нас, и эта святая земля — История. Предки наши живут в нас. Мы будем жить в своих детях. Мы будем жить в Руси, как Русь живет в нас, как живет Иисус. — Он распростер руки в стороны, разведенными пальцами вниз. — Земля дает нам силу, и она тоже Бог. Бог — в земле, а не на небе. Захотите молиться — не к небу обращайтесь, а к земле, она есть душа. Ведь мы дети божьи, мы из чрева пришли, и плоть наша, отслужив, уйдет в землю, а душа на ней останется. Уничтожая землю, уничтожали мы Бога своего. А то, что пало на нас, — не проклятие, но испытание божье. Бог хочет понять, кто из нас заслуживает его царства. Мы должны слушать землю и слышать ее зов в себе. Мы должны стать природой, а в природе мы — звери. В природе нет мира. Помните это.

Он еще говорил, и теперь смешно. В толпе смеялись. Прошло еще полчаса.

Наконец люди разошлись. Сергей спустился вниз. Его ждали Глаша и Никита. Ему нужно было отдохнуть, и они направились домой.

Глаша с Никитой сели на веранде, а Сергей обогнул дом, стал коленями на землю, и обхватил руками локти, словно мерз.

— Только одно, Господи! — шептал он. — Только б не ошибиться. Направь меня, прошу! Не дай зла сотворить! — Он заморгал, сглотнул комок в горле. — Я узрел благодать твою. Как же я буду в этом холоде? Я к тебе хочу… — он заплакал, — я боюсь. Дай мне силу, Господи, дай мне силу быть сильным… Я знаю, ты чаши не пронесешь… Так дай хоть силы. Дай силы выдюжить. Дай благодати, чтобы я ее нес…

Никита рисовал палкой на земле. Глаша сидела на белом пластиковом стуле, а чужой седой бородатый человек с дикими глазами стоял на коленях позади дома, и сюда доносились его слова, произносимые высоким тоном.

К ножке ее стула прилип мокрый кленовый лист. Мимо прошли, поздоровавшись, две женщины. Одну Глаша не знала, а вторая, полная, была Верой, колдуньей или чем-то в этом роде. К ней бегала половина женщин лагеря, погадать или за оберегом.

Женщины почтительно и с некоторой опаской посмотрели за дом, где молился Сергей. Глаша не могла слышать, о чем они говорят.

— Великий человек… — шепотом протянула первая, хрупкая пожилая татарочка Лиля.

— Он? Нет. Вот дочь его великой будет, — ответила Вера.

— У них сын, ты что?

— Никита не его.

Лиля прикрыла рот рукой, потом ею же махнула на Веру. Но разговор был интересным, и она продолжила:

— Я слышала, Глаша рожать больше не может.

— И что? Одна баба в мире?

Вера с Крайневым была в контрах. По крайней мере, льстила себе, так думая. Влиятельный враг повышает самооценку.

Она помнила, как увидела его впервые. Она жила здесь полторы недели, и ее поставили на чистку грибов. Она возненавидела эту работу, возненавидела руки, вечно мокрые и в слизи, и бесконечные грибы, которые приносили ведрами и валили в тазы с водой.

Крайнев пришел к обеду, когда она уже была вымотана, и думала, как бы ей откосить, и готова была хоть в лес, рубить осины.

За спиной Крайнева маячили два мальчика лет двенадцати и девочка лет десяти. За ним всегда ходили дети, где бы он ни был. А еще поблизости всегда вился, хоть деньги на него ставь, Сева Гостюхин. Вера не видела его, но ощущала тяжелое и спертое дыхание Севы.

Крайнев ничего не сказал, но другие тетки на чистке быстро, без слов вышли, положив маленькие ножи сбоку от стульев.

— Здравствуйте, — сказал Сергей, глядя на нее напряженно, изучающе. — Зачем вы сюда пришли?

— Сама удивляюсь, — ответила Вера и покрутила перед ним грязными руками, — не за этим, точно.

Он молчал и смотрел на нее взглядом, который заставляет людей оправдываться.

— Чья ты? — спросил он, и теперь Вере показалось, что он глядит не на нее, а внутрь нее, минуя глаза и погружаясь сразу на их дно.

— В смысле? Чьих кровей или…

— Чья ты? — переспросил он.

— Слушайте, Сергей, я вас очень уважаю, но это мимо. Со мной ваши штучки — мимо.

— Кто ты? Не ври. Я знаю, ты часть замысла.

— Я вас сводила, — сказала Вера тише и серьезнее.

Сергей успокоился. Подозрение подтвердилось.

— Кто за тобой?

— Не знаю. Мне дали коды — пророк, воин, и я конструировала ваши пути, но у меня ничего не получалось, и я пошла сюда, думала, здесь легче будет.

— И как?

— Никак! Исчез голос, все. За Кармазиным исчез, я дорогу перестала видеть.

Теперь он спрашивал, уточняя, и не смотрел на нее.

— Кто говорил с тобой?

— Голос.

— Какой? Мужской, женский?

— Я не знаю.

— Детский?

— Я не знаю. Я не слышала голоса. Он оставлял слова внутри меня. Во сне. Я просыпалась, понимала, что должна делать, но не знала, зачем.

— Что ты должна была делать?

— Свести семерых в этом месте.

— Кого?

— Я не знаю, мне давали коды.

— Какие?

— Пророк. Тактик. Стратег. Воин. Мать царя. Бес.

— Кто седьмой?

— Я не помню. Все было как во сне. Мне оставляли задание, имя, и я работала.

— Что конкретно ты делала?

— Много чего. Ко мне приходил мальчик, что-то просил, не помню. Я должна была подослать его к женщине с твоим именем.

— Что за женщина?

— Я не помню.

— Какой у нее был… код?

— Мать царя.

— Кто с тобой говорил, постарайся вспомнить!

— Я не помню.

— Кто тебе приказывал? Это важно. Я должен знать, кто за тобой.

— Я не помню.

— Мужчина. Загорелый, родинка на шее, вот здесь. Девочка, лет восьми, черненькая, с хвостиками, в розовой майке. Кто из них? Ты кого-нибудь видела?

— Нет. Я больше ничего не знаю.

Она врала.

* * *

Когда встречаешься с человеком, которого долго не видел, но думал о нем, в первые минуты неловко. Не соответствует образу в голове. Он не хуже и не лучше, просто не такой, ведь образ в голове больше ты, чем он. Отсюда неловкое молчание, смешки, глаза в землю и суетно спотыкающийся разговор из одних банальностей.

Со Светкой так не было. Они долго не виделись и изменились. Перед Алишером сидела женщина семнадцати лет. Они пошли к реке, чтобы им не мешали.

— Я каждый день с тобой говорила. Не сама с собой, а как будто посылала сигнал и получала обратно. Ты получал их?

Нет. Не получал. Он перестал думать о ней после расстрела в тюрьме.

— Да.

— Вот видишь. Сергей правильно говорит. Это интуиция. Поэтому мы выжили. Мы — люди будущего.

— Ты его любишь?

Улыбка сошла с ее лица. Ей было хорошо, и она не хотела говорить на болезненные темы. Он ждал.

— Я останусь с ним, Али.

— Ты его не любишь! — Алишер не убеждал ее, а подытоживал ощущения. Она ничего не сказала, но он понял ответ так четко, как если бы ему проорали его в ухо.

— Я не знаю уже ничего. Если я уйду, ему будет плохо. Это тоже любовь, просто другая. Кто сказал, что любовь одна? Ведь можно любить ребенка и мужчину?

— Свет, прошу тебя, не надо. Ты только хуже делаешь.

— Я люблю и его, и тебя. Я волновалась за тебя. И у меня нет сейчас вины, и я счастлива, что вы здесь оба, что живы, но если я вернусь к тебе, вместо любви пойдут обида и ревность. Я хочу любить вас обоих. Как сейчас.

— То есть останешься с ним.

— Ты чужой, Али. Когда говоришь так — чужой.

— Я не знаю, что тебе сказать, Свет. Ты все правильно говоришь, но мне-то что делать? Как жить? Как мне одному, когда ты рядом?

Она стала его жалеть, но это было еще хуже. Он же не ребенок, чтобы его уговаривали. Они долго сидели, и никто не уходил первым. Вот, думал Али, пришли два человека в место, где ничего не было, и сразу стало грустно. В лагере гавкнула собака. Али дернулся.

Он боялся собак. Боялся, что собаки Макарыча, любившие человечинку, прибегут к его, Алишера, собакам в деревню, а те скажут, что теперь Али знает по-собачьи, и они будут искать Алишера, и рассказывать всем собакам в мире, как умерла Инга, а от собак не спрятаться, они везде, и рано или поздно одна из них прогавкает ему. А ему придется оправдываться в ответ и тоже гавкать, ведь собаки не понимают по-человечьи.

— За мной собаки бегут, — сказал он Свете, — мне уходить надо.

Псы дикой охоты за мной.

Он встал и подал ей руку, она протянула свою. Ладошка была теплая, шелковая. Вместе пошли в лагерь и молчали. Она увидела у конюшен Антона и пошла к нему, облегченно вздохнув, а Алишера резануло по нутру и ее облегчение, и сочувственный кивок Антона.

Обойдусь без вашей жалости, уходя, подумал Алишер.

Было хорошо работать. Изводить себя, делать что-то простое, тяжелое и полезное. Он бросался на работу с яростью голодного. Но потом приходила ночь, и он опять не мог спать. Было б лучше, если б ее здесь не было. Было б лучше, если б он сам сюда не приходил.

Надо уйти, понял Алишер, иначе он не выдержит. От собак, от Светки, от всего.

С ним жили девятеро холостяков, все кадеты. Они называли дом «общагой». Он тоже пошел в кадеты, но не из желания научиться драться, и так умел. Это позволяло еще убить время. Он подождал, пока все уснут. Оделся. Взял рюкзак, положил в него нож и кусок плохого, сырого хлеба из пайка. Никто не проснулся.

Он вышел на улицу. Луны не было, и он постоял минуту, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте.

И что, вот так уйду сейчас, и все? — думал он.

Али не хотел запомнить Светку радостно бегущей к Антону. Ему нужно было вытеснить это воспоминание другим.

Я пойду к ней. Не проститься. Просто к ее дому. И буду всю жизнь помнить ее спящей в нем, и она будет Светкой, не моей и не его, а спящей.

В доме Кошелевых горел свет.

Услышу ее голос и уйду. Сохраню услышанное слово, отпечатаю его в голове и буду вспоминать ее через это слово, оно станет ключом к ящичку памяти, где хранится Светка.

Он подошел ближе, там говорили глухо, он слышал гул, но не мог разобрать ни слова. Уже хотел уходить, как кто-то прямо над его головой открыл форточку, и оттуда вышел теплый, дымный воздух, запахло сигаретами.

— Больше не открывай, не надо! — Он узнал голос Винера.

— Пэ-пусть п… п… пэ-роветрится! — Это был косоглазый, Сашка Погодин.

— Господи, вот ты запуганный! — сказал Антон Винеру и пошел к окну.

Алишер прижался к стене. Кошелев выглянул, пощупал темноту взглядом и пошел обратно.

— …Чем дольше мы ждем, тем труднее становится. Люди его боготворят уже… — Это был Винер.

— Может, и нам стоит? — вступил Антон. — Нет, серьезно! Мне самому страшновато при его прогонах, но с точки зрения выживания он делает толковые шаги. Сегодня за час так толпу сплотил, баб можно было с голыми руками на Головина пускать, порвали бы.

— Т-тебе п-понравилось? — иронично и зло поинтересовался Погодин.

— Оставлять его нельзя, — густой хрипловатый голос принадлежал здоровому хохлу с усами, как его, Бугриму. — Такие разговоры всегда плохо кончаются.

— Может, договориться? — Алишер узнал Игната.

— Нет! — снова Винер. — Нельзя. Вы видели, как его толпа любит? Вы видели, во что он нас ставит? Убить, сейчас, немедленно. Вопрос как оформить. Нас подозревать не должны.

— Он к реке молиться ходит, — сказал Карлович, — я видел. Садится к березе и глаза закрывает. Подойти, и в шею.

— Ты, что ли, резать будешь, умник? — пробасил Бугрим.

Все знали, что убивать будут они с Антоном, у других не получится.

— Надо будет, я убью, — спокойно и с достоинством сказал Карлович.

В комнате воцарилось молчание, а потом все разом засмеялись неожиданной храбрости Карловича.

— Карлыч, от ты, оказывается, вояка, — подзуживал Бугрим.

— То, что Сергей пытается строить, пахнет фашизмом, — продолжил Карлович, не обращая внимания на смех. — А фашизм — политический принцип дьявола. Мы не можем быть спокойными нигде, пока его не остановим.

— Антон, что с оружием?

— В охране сейчас пятьдесят два человека. Мы с Бугримом пробивали, не в лоб, конечно. Они нас поддержат.

— Стволов?

— Тридцать пять.

— Почему так мало? Остальные где?

— У кадетов.

— Как с ними?

— Главное — Гостюхина хлопнуть, — Антон прокашлялся. — С ним не договориться, он пес крайневский. Его нужно сразу, с Сергеем…

— Кто? Игнат?

— Та не могу я! Когда Олю убило… В ту ночь он там же дрался. За нас.

— Я сэ-сэ-делаю.

— Да закройте форточку уже, не май месяц! — сказал Винер.

Форточка противно скрипнула, когда ее затворяли.

Получасом позже, уходя от Сергея, Алишер повторял себе: ты спас святого. Ты отдал долг. Ты спас святого. Ты отдал долг. Ты спас…

Нет, дорогой, говорил второй Али, сидевший глубже первого, — ты ударил в ответ. В спину, правда, гордись! До этого упивался благородством — вот, мол, уйду в печали. Но ты просто отступался от своей женщины, которую трахает другой мужик. А сейчас все переиграл. Браво! Готовься к переезду.

* * *

Одного вырубил, но другие навалились, повисли на руках, одолели скопом. Разозлившись его сопротивлением, стали бить, вытащили на улицу, а Светка орала и прыгала на них, и ей засветили пощечину, и ее голова мотнулась, и тогда Антон прекратил драться, поднял руки.

В волосах Бугрима было спекшееся кровавое пятно: не могли сладить, пока не вырубили обрезком трубы по башке. Его руки были связаны проволокой, а вокруг шеи был обмотан провод, конец которого держал в руках один из крайневских псов, кадетов.

Распоряжался Гостюхин. Хотел поставить пленников на колени, но не решился при Сергее, и они стояли в ряд, со связанными за спиной руками, все пятеро, за гаражами, при свете всего пары факелов, чтобы не разбудить лагерь. Сашке Погодину сильно разбили лицо, он шатался и упал бы, если б его сзади не поддерживали двое кадетов. С разорванной губы вниз тянулась тонкая нитка крови, левый глаз заплыл в синяк. Его брал сам Гостюхин, Сашка исхитрился пару раз хорошенько стукнуть его, и потом Сева отыгрался, прыгая на нем, ударяя ногой лежачего в лицо, как футболист. Убил бы, если б Сергей не приказал: всех брать живыми.

— Что ж вы наделали? — спросил Сергей с тяжелой болью в голосе. — Что мне теперь делать с вами? Не было печали… Вас казнить надо, перед всем народом, завтра! Идиоты, господи, какие идиоты… Вы ж не против меня, вы против Замысла пошли. Понимаете, кому служите, кто вас направляет?

Они молчали. Спорить было бесполезно.

— Я вас изгоняю. Скажите, что из домов брать, что с собой возьмете, ребята вынесут.

— Ты не можешь, это моя земля, — сказал Миша.

— Уже нет, Миша. Давно.

Гостюхин не скрывал недовольства, но Сергей не обращал внимания.

— Миша, Антон, у вас жены. Им лучше остаться здесь. Безопаснее. Но если вы хотите и они согласны…

К главному выходу, через весь лагерь, не повели. Сергей боялся не того, что их попытаются освободить, а того, что толпа, узнав о намерениях заговорщиков, разорвет их.

Пока их брали, Сергей молился. Просил Господа укрепить и дать силы. Как же тяжело идти путем Твоим, Господи! Это потому, что ты первый, отвечал кто-то. Ты прокладываешь путь, и по твоим следам будет легче.

— Вы — нашего рода, — сказал Сергей семерым уходящим. — Вернетесь — примем.

А Гостюхин, когда вел к воротам, говорил шепотом, чтобы Сергей не слышал:

— Бойцов ваших разоружили и поговорили. Все за нас. Кто сунется обратно — убью. В лесу перехвачу.

Если бы не он, Сергея бы убили. Он защитил хозяина, это была его миссия.

Алишер схватил Свету в злые сильные объятия, не давая ей идти; Антон крикнул, чтобы оставалась, но она, непонятно где взяв силы, оттолкнула Али, плюнула ему в лицо и побежала к Антону.

— Я пойду с тобой, и не говори ничего!

Она пошла с Антоном, а Аревик — с Мишей. Обе были заплаканы, веки набухли, глаза красные. И Сергей тоже плакал, когда молился.

Из оружия им дали ножи. В мешки и рюкзаки торопливо насовали продуктов. Вывели к задним воротам.

— Ближние деревни заняты, — сказал Гостюхин, — идите дальше, в сторону Яшина.

Они готовы были идти.

— Погодите! — сказал Сергей. Он опустился на колени и поклонился, коснувшись лбом земли. — Простите меня.

* * *

Они шли всю ночь и все утро, и потом весь день. Крайневский пояс безопасности охватил круг в двадцать километров, с лагерем в центре. С Мишей идти было трудно, никак не могли приспособиться к его шагу. Наконец Бугрим сказал:

— Та ну тя, Миша… — и забросил его на плечо.

Миша возмущенно забарабанил его по спине, прося отпустить, и Бугрим согласился с одним условием: если понесет Мишу на закорках. На том и порешили. Двигаться стали быстрее.

— Надо носилки сделать, — предложил Антон.

— Та, носилки… Он килограмм сорок весит. Молчал бы, я б его вообще не замечал.

Проходили деревни, заселенные волоколамскими. Кошелев, учивший посельчан из деревень пояса военному быту, не мог сдержать довольной ухмылки. За ними наблюдали, но наблюдавших не было видно, и только когда их, узнав, окликали, они замечали дозоры.

Правду не рассказывали. Говорили, выделились, ищут жилье.

Попались две выжженных деревни. Жить в них было невозможно.

— Скоро Яшин, — сверился с картой Бугрим, — там Головины.

— До Яшина еще четырнадцать километров. Вот… Вереинка, мы сейчас в нее идем?

— Да.

Вереинка, хоть и вытянулась вдоль дороги двадцатью домами, уцелела. Людей не было. Дома были разграблены, стекла выбиты.

Решили заночевать. Нашли дом с хорошей печкой, как могли вычистили, подмели пол, заделали дырки окон, где досками, где тряпьем. Набились в комнату и надышали, натопили так, что скоро уже убрали одеяло с окна, чтобы впустить свежий воздух.

— Ну что, надо обсудить, наверное… — подал голос Миша.

Все молча двинулись, показывая, что готовы слушать.

— Я понимаю, сейчас кажется, катастрофа, все плохо, но… я, на самом деле, рад. Правда. Не могу объяснить почему.

— То же самое, — сказал Бугрим, — хоть и проиграли. А то неопределенность какая-то, ни туда, ни сюда.

Все закивали.

— Здесь дышать легче, — сказал Карлович.

— Кэ-как горб с-со спины, — добавил Сашка Погодин. — Я все с-смерти его хотел. А с-сейчас не хочу. Отпустило. Не дал бэ-бог убить!

После фразы все замерли, а потом грохнули хохотом. Смеялись долго и за вечер не раз вспоминали. Они поговорили еще о пустяках, вспоминали ночь, чувствуя облегчение, что остались живы. Потом реплики стали реже, а еще через пару минут все замолчали. Антон чувствовал, что молчание заострено на нем, все ждут его слов.

— Ну, что… Карлыч сегодня правильно сказал: мы нигде не можем быть спокойны. Мы ушли. Но это не значит, что он победил. Земля Мишина. Я понимаю, сейчас об этом смешно говорить, но это так. И людей, которые остались, спасать надо. Сергей хороший человек. Он мой друг. Думаю, я имею право так его назвать. Но он болен. И тысяча человек стали заложниками его больной психики. Скоро их будет больше, и я не думаю, что он излечится.

— А при нем еще Сева, — добавил Карлович.

— Да, — Антон сам собирался это сказать. — Нет гарантии, что он не начнет казнить несогласных. Думаю, все понимают, что мы воюем с Сергеем. В этой войне нам нужен главный. Предлагаю себя.

— Господи, ну, слава богу, а то как красна девица… — забурчал Игнат.

— Все за? — спросил Бугрим для порядка.

— Против, — тихо, стараясь не смотреть на Антона, сказал Миша.

— Почему, Миш? — спокойно спросил Антон.

— Мы должны решать вместе. — Он долго собирался, прежде чем продолжить, и его не торопили. — Сегодня, когда брали, думал, грохнут. Потому что я сам Сергея убить хотел. Меня власть за пару месяцев из человека в говно превратила. Власть по природе своей аморальна. Это победившее зверство. Я не хочу, чтобы ты в зверя превратился, Антон.

— Слова, — сказал Антон. — Просто красивые слова. Если ты такой демократ, хорошо, давай вместе решать. Кто за меня?

Подняли руки все, кроме Миши.

— Сообща решили, как ты и хотел.

Легли все в одной комнате. Места на кровати и диване отдали семейным. Карлович, Погодин и Бугрим спали на полу. Разговор ушел к другим, приземленным темам.

— Какие у нас варианты? — спросил Игнат.

— Искать деревню, — ответил Карлович.

— Умрем с голода, — возразил Миша.

— Есть головинский склад, — не уступал Карлович, которого за недавний героизм все стали звать «Кремень» — в шутку, но не без уважения.

— Сколько оттуда утащишь? На неделю? Это если захватим, а то ведь убьют!

— Зайду с другой стороны: завтра у нас еще есть что жрать, а потом зубы на полку.

— Задолбали, спать ложитесь! — пробасил Бугрим.

Поворочались, покрутились, и теперь молчание нарушил Бугрим.

— А вот меня, например, куда девать по его логике? — говорил, продолжая внутренний спор. — Я же хохол, так? То есть, типа, родная кровь, но не русский, да? На меня все эти прогоны распространяются, что я избранный и так далее, или я второй сорт?

— Ну… должны по идее, — подал голос Игнат, тоже украинец. — Мы же славяне. Славные.

— Славные? — не выдержал Винер. — А ты знаешь, славный мой, что в Треблинке немцы гнали евреев только от вокзала и по лагерю, а заталкивать в печи ставили украинцев: у фашистов психика была слабая, не выдерживали! У меня там прадед погиб, я говорил?

— Двести раз, Миша! — отвечал Антон, и все смеялись. — Нам что, скинуться и памятник твоему прадедушке поставить? Мой дед подо Ржевом погиб, я же не хожу с постным лицом, будто мне весь мир что-то должен. Чего ты от нас хочешь? Да. Вечная память жертвам еврейского народа, давайте жить дальше!

— В печи… — нервничал обиженный Бугрим. — Знаешь что, Миша? Перевожу наши отношения на деловые рельсы. Тебе понравится, ваш подходец…

— Как это? — осторожничал Миша, предчувствуя подвох.

— Сегодня я тебя тащил целый день, завтра — твоя очередь.

Тут хохотали все. Сашка собирался ложиться, когда Антон позвал его в сени. Здесь было холоднее, и Сашка дрожал.

— Как ты?

— Нэ-нормально. К-костей не са-сы-сломал, а мэ-морда заживет.

— Пойдешь обратно в лагерь.

— Т-ты что?

— Поговоришь с Глашей. Она должна нам помочь.

— А п-при чем зд-десь…

— При том. Я видел, как вы друг на друга смотрите. Попробуй встретиться с православными. Борзунов втихую от Сергея часовенку устроил в лесу, объясню где. Их там человек тридцать молится, мусульман еще десяток, считай, наши люди!

Все устали, но заснуть не могли.

— Мне одному кажется? — спросил Карлович с пола.

Казалось всем. Они ощущали слабые толчки. Вслушавшись, можно было уловить ритм. Землю шатало.

* * *

— Так его живым брать или как?

— Мне сказали голову привезти. Нахуй мне живой?

Паше не понравилось, что Голупа обратился не к нему, а к Кахе. И Маша это заметила. Господи, как же он любил ее! Поверить не мог, что такая женщина с ним, носит его ребенка. В ее присутствии он чувствовал себя сильнее. Паша перехватил нить разговора:

— Идем так: через Вереинку и Красный Выселок, потом — в лес, вот здесь. По дуге шестнадцать километров. Здесь и переночуем.

Выступать решили в пятницу. Стукач из крайневских рассказал, что в субботу работать заканчивают раньше, наливают выпить — и танцы. Они знали, сколько и где патрулей, дали каждому отряду задачу. Паша был уверен, что прошлой ошибки не повторит.

Их было шестьдесят семь человек, хорошо вооруженных, понимавших, что делать. Паша говорил и со своими, и с мизгиревскими. У всех заметил веселый предбоевой мандраж. Они были готовы.

Самых злых и ловких он собрал в истребительный отряд.

— Когда возьмем лагерь, верхушку стрелять без разговоров. Главное — Крайнева. Потом — еврейчика, Кошелева, хохла здорового и долбанутого этого, Гостюхина. Старых стреляйте, молодых, если не дергаются, не трогайте. «Зарю» под себя поставим, пусть работают.

* * *

С утра притащили чудо.

Черного котенка пяти недель отроду с пушистыми крыльями на спине. Семилетняя Инночка Вольф прятала его и кормила молоком, которое ей давали, и размоченным в воде хлебом. Сестру привел Игорь Вольф, молодой и задиристый.

Котенка смотрели в коридоре административного корпуса, где хранились дрова. У Сергея не было кабинета, он все решал на улице. Сюда пришли из-за деликатности вопроса — чтобы другие не видели.

Котенок был обычным, и крылья были обычными, похожими на лапы, только плоскими.

— Может, его утопить? — подал идею Сева.

— Может, тебя утопить? — огрызнулся Вольф.

Оставлять котенка было нельзя. Разнесется слух по лагерю, поднимется паника, люди стали суеверны.

— А чо ты его принес сюда, умник? Хамит еще… — злился Сева. — Щас самого утоплю!

— А чо ты орешь сразу?

— Чо-чо, ничо!

Девочка заплакала.

— Хватит, успокойтесь! — сказал Сергей и обратился к Игорю: — Держите его дома. Не показывайте. Хоть в клетке, но чтобы не видел никто.

Наклонился к Инне.

— Ты отвечаешь, хорошо?

Котенка унесли, накрыв одеялом. Драпеко убежал читать энциклопедию и к обеду сообщил, что это не чудо и не чертовщина, а кошачья астения, такое бывает, скоро сами отпадут.

Потом пришел Синявский. После изгнания Миши он отвечал за склад. Там завелись крысы, и Синявский просил совета, что делать. Есть яд, но сыпать химикаты рядом с продуктами? И потом, крысы перемрут и будут там валяться.

— Собери кошек по домам, какие есть. И в деревнях надо выменять.

При упоминании о кошках Сева хрюкнул в кулак, вспомнив «чудо».

Сергей пошел домой утеплять окна. Дома с ним не разговаривали. Пусть их.

Надрали ваты и старых тряпок и затыкали ножами и вилками щели. В дверь постучали.

— Сейчас, секунду! Держи. — Сергей сунул хмурому Никите клок ваты и пошел на улицу, по пути подхватив с вешалки куртку.

Во дворе стояло пятеро ребят, добровольцы. Среди них Алишер. За ним бежали собаки, он чувствовал, они близко, и надо удирать, пока не начал разбирать слова.

Сами стали в шеренгу и были похожи на призывников у военкомата. Все молодые, нет двадцати, с тонкими шеями. Сергей не настаивал, это было их решение. Обсуждали Слово в своих кружках, проросло желание помочь.

Сергей смотрел на их лица, открытые, светлые и решительные.

— Я не могу вам приказывать идти, остаться. Я бы хотел, чтобы остались. Вы нужны здесь. Руки ваши. И детей у вас нет. Женитесь, ребенка хоть оставьте.

— Сергей, мы решили.

— Оружие возьмите.

— Нельзя Слово с оружием нести.

— Знаете, на что идете? — Они молчали. — На великий подвиг кровавый. Никто не вернется. — Он подождал. — Помните, что бог с вами и в вас. С вами идет Русь, и вы идете Словом объединять земли русские против Зверя. В этом — ваш путь и предназначение. С этой минуты говорите со всеми и направляйте сюда, у кого нет дома или кто слаб. Беженцев, тех, кто в деревнях прячется — всем дело найдем и место. Не хотят уходить — учите их Слову. И сами в себе Бога слушайте.

— Русь, — сказал один доброволец, другие подхватили тихим хором: — Русь.

— С Богом, мальчики!

Он спустился к ним, обнял каждого и благословил. Вернулся в дом, но не смог клеить окна. Стал собираться.

— Глаша!.. Глаш, я на день отойду!

Молчала.

— В Место, — пояснил Сергей, хоть она не спрашивала.

Выходя, ощутил толчок под ногой. Будто мир тряхнули.

Взял нож и спальник. Шел через задние ворота. Их охраняли два мужика за пятьдесят, Макаренко и Борзунов, и Игорь Вольф. На охрану ставили тех, кто не мог работать, как молодые.

— Я до этого… бедлама, прости господи, похудеть мечтал, — говорил Макаренко. — Сейчас, чувствую, похудею.

— А я думал, апокалипсис — это пустой супермаркет, и все бесплатно, — прокомментировал Вольф.

— Главное — зиму пережить, — сказал Борзунов. Голосу недоставало уверенности. — Переживем, интересно?

— Бог поможет! — крикнул сзади Сергей.

Они не заметили, как он подошел, и вытянулись, убрав улыбки, а он, не остановившись, подмигнул и прошел через ворота в лес.

Борзунов старался не встретиться с Сергеем глазами. Он третью неделю водил людей молиться в лес. Сделали часовню, шалаш. Снесли туда иконы, из тех, что молодежь насобирала по домам и стаскивала в склад в корпусах.

Борзунов не знал, что Сергею это известно, донесли, и он теперь шел к Месту, чтобы с другими вопросами задать и этот.

Два пацана с вырезанными из дерева автоматами бегали в ближнем лесу и кричали «Русь!.. Русь!..», изображая ртом выстрелы.

Борзунов покачал головой. Макаренко заметил:

— Ну про Русь-то лучше, чем про пиздецы!

Лагерь остался за спиной. Сергей пошел влево, к мосту.

В месяц познания он бродил по лесу, отдаваясь наитию. Интуиция была богом, и он растил ее в себе. Закрывал глаза и по часу, по два шел вслепую. Понял, что всю жизнь был слеп.

К концу месяца он мог ходить, не открывая глаз, сутки.

В последний день шел с закрытыми глазами долго и почувствовал, что вышел из леса, но не открыл, а так и шел вперед. По насыпи поднялся на дорогу и выбрался на асфальт.

Он оказался у Кармазина с южной стороны. Город был разорен и брошен, и в нем не было живой души, только крысы и собаки.

Кто-то скомандовал: открой. С левой стороны он увидел Волгу, узкую здесь, и сваренный из стальных листов, прошитый заклепками мост над ней.

С правой — искусственное озеро. А на его берегу, в пяти километрах от Крайнева, над землей нависала огромная радиолокационная тарелка. Когда Сергей увидел ее, у него перехватило дыхание. От ее размеров, от ужасающей громадности. Она подчиняла себе все и подминала под себя лес, и Волгу, и Крайнева, и была небом, подавившим землю.

Сколько же в ней? Километр, два? У Сергея задрожали руки. Он понял, что она чувствует его, знает, что он здесь, но она неживая, мертвая, и что это и есть зло, и такова его суть: оно искушает, и наносит удары, и думает, и говорит, но оно — мертвое. В нем нет жизни, ибо жизнь есть Бог.

И тогда, на этом месте, Сергей постиг.

И ворвался в его пространство.

Во все стороны, насколько хватало глаз, простиралась серая пустыня. Почва растрескалась на скорлупки, тянущиеся вверх ссохшимися краями. Небо было низким и серым.

Крючков сидел на единственном во всей пустыне сером валуне, спиной к Сергею, обняв себя за локти и повернув голову вправо, почти параллельно линии плеча.

— Ну?

Сергей ощутил напряжение, с каким тот ждал ответа.

— От тебя мертвечиной несет. Врешь ты. Это не Его мир обрушился, а твой. Он его обрушил. И Он грядет. И ты боишься. Слышишь шаги и собираешь всех под себя, но обречен.

Крючков смотрел на него отстраненно и равнодушно. Он изменился. Это был труп с содранной кожей и высушенной плотью на костях.

— Я мертв, но вечен, — ответил он. — А ты, сучонок, у меня кровью ссать будешь. И дети твои, и люди.

— Может быть, — сказал Сергей. — Но ты проиграешь. Ты уже проиграл. Тьма не может объединить, потому что тьма — только для себя. Объединяет свет. Нас больше. За нами правда.

Крючков поднялся и пошел от Сергея прочь, но руки его дрожали от ярости, и он развернулся, и зарычал за спину Крайневу, и в вопле его слились боль и похоть миллиона миров:

— Ничего не кончено, поняла?! Я тебя уничтожу!

За Сергеем стояла девочка лет восьми, в розовой майке с Губкой Бобом и летних штанах с сеточкой.

— А не должно быть зари? Знамений? — спросил Сергей.

Она усмехнулась.

— Это он такие штуки любит.

Засмеялись оба, не шутке, а появившемуся чувству родства. Было холодно, и Сергей снял ветровку и отдал девочке.

— Почему ты не пришла раньше?

— Я не уходила. Я все время была.

Она с ногами забралась на валун, где только что сидел Крючков. Валун был тепл.

— За что ты нас? — спросил Сергей.

Ксюшка отвернула голову в сторону. Так делают дети, когда их воспитываешь, подумал Сергей. Она снова повернулась к нему, и в ее глазах были слезы.

— Я видела, к чему вы шли. Я вижу будущее, как ты — прошлое. Вы лезли, как дите к газовой колонке. Через год я всех бы потеряла. А сейчас спасла одного от каждой тьмы.

Она рассказала ему, как сила, величие и мощь, которых ему не постичь, обрушились на землю и расчистила ее от людей, уничтожая жизнь. Произошло так потому, что добро перестало сдерживать зло. Намеренно. Чтобы, проиграв эту битву, выиграть в следующей. И как теперь добро начинает борьбу. И он призван к этой борьбе.

— Научи меня делать правильно.

— Не могу. Ты должен сам понять. Мне не жалко, но в этом смысл.

Без ветровки стало холодно. Сергей передернул плечами. По рукам пошли мурашки.

— Я хочу попросить тебя… — Она замялась. — Когда почувствуешь, что становишься богом — останься человеком.

— Кто я?

— Ангел.

Сергей засмеялся. Ксюшка смотрела серьезно. Глаза у девочки были старые.

— Ангел воинства его. Ты избран. В ангеле, как в человеке, как во вселенной, двое борются. Ты выбрал. Этот, — мотнула головой в сторону, куда ушел Крючков, — не оставит, не надейся. Тебя не искусил, начнет других подсылать. Кого-то знаем, кого-то нет.

— Миша?

— Чужой.

— Антон?

— Павший. Душой с нами, а по факту — видишь что творит.

Говорили долго, перебрали многих. Потом стала учить его Слову.

— Учись быть сильным и жестоким, — говорила Ксюшка, — Бог есть бескомпромиссная любовь к ближнему. Познав ее, нельзя смотреть, как кому-то плохо. Надо идти и бороть Зло.

— Начни с детей, — голос ее был звонкий и старый в то же время, — терпеливо веди их дорогой, с которой сам оступился. Учи их — бог в зеркале, а не в небе.

Иногда по ее лицу пробегала рябь, его края дрожали, как в плохо настроенном телевизоре.

— Что будет дальше?

— Все предсказано. Придет лжехристос и искусит народы. Будет битва. Ты будешь сражаться. Помни, кого посылали в мир до тебя. Их кровь в тебе. Их дух.

В душе Сергея появилась окрыляющая мощь. И страх, что не справится с задачей.

Она долго учила его в этот раз. И потом, когда он приходил к ней, тоже. Она говорила ему, что и как сделать, как с кем поступить. Потом, в лагере, ему было плохо и больно от непонимания людей, от их противодействия, но он знал, ради чего живет, а здесь ему говорили — все правильно.

* * *

Алишер с трудом отделался от Лехи Буркина. Тот предлагал нести Слово вместе, работать парой. Я бы тебя в напарники не взял, даже если бы уличный сортир грабил, подумал Али. Сделал скорбное лицо, наплел о личном подвиге и распростился с Лехой у развилки, где дорога расходилась одним концом на Кимры, вторым — не пойми куда, к видневшейся на горизонте деревне без названия.

Али пошел к деревне. У него был нож, и он выломал в лесу хороший крепкий сук — от собак. А что теперь, прятаться? Будут лаять, он им полает по бокам.

В деревне жили волоколамские. Пришлось снова состроить постную мину и поговорить о Слове. Язык у Али был подвешен, и получасовой проповедью он развел волоколамских на теплый ночлег (положили на печке) и хороший, с учетом обстоятельств ужин — накануне вытащили из силков зайца.

Он по-прежнему парился насчет Светки, но отдалил боль от себя. Отнесся как к ране — ну, ткнули ножом, предположим, в плечо, что ж теперь, орать двадцать четыре часа в сутки? Поболит, перестанет. Он успокаивал себя, болело страшно.

Али ушел из лагеря, потому что не терпел несвободы. Там нужно было пахать, а он был уверен, что и так проживет. Все эти прогоны со Словом его не трогали, и Сергею он не был ничем теперь обязан. Откупился выше крыши, даже чересчур.

За этими мыслями он заснул, а проснулся, услышав голос. Тот сказал прямо над ухом: что разлегся? Иди расхлебывай. Спасай кого предал. По твоей же логике.

Алишер слез с печи, оделся и вышел в ночь. Небо было расцвечено мириадами звезд, и мерзлая земля звенела под ногами.

* * *

Глаша чуть не вскрикнула, увидев Сашку. Он сидел в кустах, отодвинув ветки, чтобы она его видела, и приложив палец к губам, чтобы не издала неосторожного звука. Он знал их любимый маршрут прогулок — от ворот вдоль реки к полям, и свернуть по второй тропе к орешнику. Он часто ходил здесь с ними, у Сергея на это времени не находилось.

Сашка поманил ее рукой.

— Никита, смотри, чтобы не шел никто, — шепнула Глаша, пошла к кусту и присела на корточки. — Здравствуй, Саш! Как ты?

Сашка усмехнулся и поднял кулак с оттопыренным пальцем:

— П-пэ-п… привет, Рэ-родинка.

Его лицо было багрово-синим от побоев, а на треснувшей нижней губе запеклась черная кровавая лепешка. Глаша протянула руку, чтобы погладить его, но побоялась сделать Сашке больно, и рука замерла в воздухе. Сашка взял ее за ладонь и положил себе на щеку.

Так они сидели не меньше минуты, молча. Потом он вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул Глаше. Она развернула и стала читать. Посмотрела недоуменно на Сашку. Он выдержал взгляд.

— Нет, — сказала Глаша. — Я не могу.

Сашка заикался, а сейчас ему трудно было говорить еще из-за разбитой губы. Он поднял руку, чтобы Глаша не прерывала его, и начал:

— Я тэ-ть… ть… тебя люуу бэ-лю. — Он не хотел выглядеть смешным, и от этого волновался еще больше и заикался сильнее. — Я хэ… хэ… хэха-ачу чтобы вы с нэ-Никитой бэ-были щ… ща… счастливы. Вэ-вы не будете с ним… Он п-плохой человек. С-сэ-страшный. А т-ты… ты м-моя едэ-динственная…

Он гнал слова изо рта, выталкивал с силой, летела слюна, и ему было стыдно, что он говорит так некрасиво самые правильные и лучшие в его жизни слова.

— Т-ты одна для мэ-меня… Дэ-другой нет… Т-ты моя жизнь, пэ пэ… поним мэм… м…

— Я понимаю, Саша.

— К… к… к… — Он покраснел, напрягся, но не смог перескочить через эту «к» и заплакал от злости и унижения, обхватив лицо ладонями. — Я х-хочу с тэ-тобой быть. И с Нэ-Никитой. Я люблю вас. Вы м… м… моя сэ-семья.

— Мы тебя тоже любим, Саша.

Он поднял голову. Она впервые сказала «мы», и это слово придавило Сашку счастьем.

— Но я не сделаю, о чем ты просишь. Не смогу убить.

Он боялся, что будет заикаться, и заранее написал все на бумаге.

— Уходи с… са-а-амной.

— Куда? У меня Никита.

Он согласно кивнул, извиняясь за свой эгоизм, — не подумал о ребенке.

— Приходи сюда. — Глаша взяла его за руку. — В это же время, мы всегда здесь гулять будем.

Позвали Никиту. Сидели, разговаривали о пустяках, больных тем не касались. Глаша не стала рассказывать, что случилось в их доме вчера утром.

Она проснулась от шума за стенкой. Там была какая-то суета, что-то двигали и говорили коротко, нервно, торопились. Никита сопел рядом. Он в последние дни стал нервным и часто просыпался среди ночи, и она взяла его к себе в постель, а Сергея переселила на кухню. И была этому рада. Стараясь не касаться сына, она встала, набросила халат и прошла на кухню. Сергей пил горячий отвар из смородиновых листьев. Она сквозь сон слышала, как его будили ночью.

— Что случилось?

— Ерунда.

— А у соседей?

— Переселяются.

— Зачем?

Вторую половину дома делили три семьи — старики Иевлевы из соседней деревни, Тамара Репенко с сыновьями-двойняшками и брат и сестра из Бутова, Веня и Женя, оба долговязые, с соломенными волосами.

— Им дадут другой дом.

— А кто будет здесь жить?

— Гостюхин и четверо его ребят.

— Я не хочу.

— Если б не он, меня б убили.

— Кто? Что ты говоришь?

Он рассказал. Она слушала, чувствуя, как внутри нее все проседает, и тело охватывает нервная волна окончательного решения. Она уже знала, что скажет, и еле дождалась, пока Сергей договорит. Она долго, слишком долго терпела, и труднее всего было вытерпеть эти последние секунды.

— Я ухожу от тебя.

— Что?

— Я тебя не люблю. Пока ты не пришел, все хорошо было. От тебя одно несчастье.

Он встал и пошел к ней, раскрыв руки и покровительственно маня ладонью. Она отступила на шаг.

— Не прикасайся ко мне, заору!

Глашу трясло, и она знала: стоит ему ее коснуться, она заорет и будет с ним драться, потому что даже находиться с ним в одной комнате ей было неприятно. Сергей взял ее за плечо, и она заорала во весь голос. Он держал крепко, и она стала вырываться, и тогда он встряхнул ее и дал пощечину, такую сильную, что голова мотнулась, в ухе зазвенело, а во рту появился привкус крови. От неожиданности она замолчала.

Сергей крепко держал Глашу за локти и смотрел не на нее, но сквозь. Его глаза были покойны и пусты.

— Прости. У тебя истерика.

Чем спокойнее был его голос, тем сильнее закипала в ней ярость.

— Я тебя ненавижу! — сказала Глаша высоким и напевным от сдерживаемого гнева голосом. — Я не жила с тобой, а девять лет умирала и себя уговаривала… Я не знаю, плохой ты, хороший, мне плевать, я не хочу быть с тобой, слышишь, ни одного дня! Я и так много потратила, ты меня достал уже, пусти!

— Как мне править лагерем, — зашипел Сергей, и в этом вопросе Глаша услышала приговор, — если я с семьей справится не могу? Я не дам тебе все испортить. Все как было. Никуда вы не уйдете. Никаких разговоров.

— Пусти ее!

Оба не заметили, как вошел Никита. Он смотрел на них снизу вверх, сонный, всклокоченный, и Глаша подумала, что пижамка уже мала, штаны чуть не до колен, надо новую, но где взять.

— Вернись к себе, — повелительно бросил Сергей.

— Не стой босой на полу, — сказала Глаша.

— Отпусти маму, — упрямо произнес мальчик.

Сергей разжал руки. Глаша бросилась к сыну. Они заперлись в спальне и сидели, пока Сергей не ушел. Никита трясся. При Сергее крепился, а теперь нервы выходили с дрожью.

— Что делать, мам?

— Молись, сынок.

Глаша не знала, что Сергей сразу позвал к себе Севу и велел не спускать с нее глаз, но так, чтобы она не видела. И сейчас Сева наблюдал за ними, укрывшись за низким колючим кустом.

Сева был рад, что они разделились. Видел, как Глаша с сыном пошли к лагерю, и вжался в землю, когда они проходили рядом. Сашка смотрел им вслед и ушел, только когда они скрылись за деревьями.

Сева пошел за ним. Пусть отойдет подальше: с ним могли быть другие, и Севе не хотелось, чтобы его крики были слышны в лагере.

Сашка, с уважением отметил Сева, обладал хорошим чутьем. Чуть не каждую минуту оборачивался, чувствовал слежку, но Сева держался за деревьями, перескакивая от одного к другому, и шел так, чтобы его шаги совпадали с Сашкиными и тот не мог отличить звуков.

Когда расстояние от лагеря стало достаточным, Сева вышел из-за дерева и громко хрустнул веткой. Сашка обернулся, их взгляды встретились. За мгновение Сева глазами сказал Сашке все.

Сашка бросился бежать, Сева — за ним. Сашка не был хорошим бегуном, и Сева бежал вполсилы, досадуя, что настоящей погони не получится. Он нагнал Сашку, свалил с ног мощным толчком в шею, добавил два сильных удара в голову и один по почкам, чтобы отбить охоту сопротивляться, и швырнул к дереву. Сашка упал. Из карманов вылетели сигареты и свернутая вчетверо записка.

Сева распутал веревку, которую носил под одеждой, на поясе для таких случаев. Вытащил нож, срезал с Сашки одежду, привязал голого к осине. Он носил с собой полиэтиленовый пакет, и ушел с ним искать ручей. Принес воды и, как мог, обмыл Сашу. Разделся догола и обмыл себя. Сашка что-то кричал, он не стал вслушиваться. Было морозно и хорошо. Он почувствовал, как кожа покрывается сыпью мурашек, а стручок и мошонка становятся такими маленькими, что, кажется, их нет, тело втянуло.

— Гордись! — сказал Сашке. Старался говорить буднично, но в голосе слышалось торжество. — Тобой традицию откроем. Я с тобой поработаю, а потом голову на кол насажу, с западной стороны, откуда нападают. Враг пойдет по лесу, наткнется на голову гнилую. Сто раз подумает.

Сашка что-то орал, Сева опять не слушал, приучил себя не слышать. Ему мешал беспорядок на поляне, он собрал с земли и забросил подальше сигареты. Поднял сложенный вчетверо листок, и зрачки его заходили от края к краю, когда читал.

— Вот зачем встречались!

— Н-н-не тэ-трожь ее!!.. — страшно вытянув жилы на шее и покраснев, заорал Сашка.

— Придется. Она — угроза хозяину. Ты о себе сейчас думай. Так и чуял, хрен вы успокоитесь. Надо было сразу… Ничего. Я всех найду и головы отрежу. Выставлю в ряд, всех восьмерых, вместе сгниете.

* * *

Решили разделиться в поисках жилья. Бугрим с Игнатом пошли на юго-восток, Антон и Света — на юг, к Кашину. Винер, Карлович и Аревик остались пока в деревне. С утра сварили пшенку. Завтракали шумно, Бугрим вышучивал Винера, тот неожиданно удачно отвечал.

Было хорошее холодное утро с ясным прозрачным небом без солнца. Дорогу не убирали, давно не было машин, и обочины завалили жухлые осенние листья. Антон шел по центру, а Света — по листьям, взметая их ногами. Листья внизу были мокрыми и не взлетали, а липли к сапогам.

— Как по лужам! — воскликнула Света, а Антон ухмыльнулся.

Он достал из-за пояса фляжку, сделал два глотка и протянул девушке. Она остановилась, возмущенная.

— Тебе мало, что я не замечаю, как ты с утра хлещешь?

— Это последнее вино.

Она заправила обратно под вязаную шапку выбившийся и мешающий взгляду локон и взяла фляжку. На ней были смешные разноцветные перчатки с обрезанными пальцами.

— За… — Светка подняла глаза, словно ответ был написан на небе, — давай за… или нет…

Антон улыбался. Не тому, что она говорила, ей самой. Он не знал, любовь ли это, слишком быстро и рано для любви, и кто он такой, чтобы посметь любить, но ему радостно было со Светой, он впитывал ее малейшие движения, изгиб шеи, ямки на щеках — вот они есть, вот пропали. Когда она обижалась, обнимала плечи руками крест-накрест, а когда радовалась, бросалась танцевать что-то хип-хоповое, чего не было в юности Антона. Он хотел узнавать ее дальше.

— Але, гараж, не спим! — щелкнула пальцами перед его носом. — Согласен, нет?

— Прости, я не слушал.

— Ты тормоз.

— Я тормоз.

— Я хочу выпить за нас. Скажешь, тупо? Банально? Мы ни разу за это не пили. Мы вообще пили один раз, у реки, глинтвейн. Но тогда не было нас. А теперь есть.

— Тогда за нас.

— За нас.

Она выпила и подала фляжку ему. Он допил до конца, а Света забрала фляжку и бросила в лес, как могла далеко.

— Ты что делаешь? Фляжка-то хорошая!

— А она тебе не нужна. Все, ты бросил! — Света обвила руками шею Антона.

— Да?

— Да. Заставлю. Я ж с Востока, деспотизм в крови.

Они смеялись, он обнял ее и не хотел отпускать. Сам не хотел пить. Хотел долго жить, чтобы быть с ней, хотел детей, здоровых.

— Я боюсь.

— Чего? — Провел ладонью по щеке девушки, она отзывчиво склонила голову.

— Что дальше.

— Найдем дом. Станем жить. Родишь пацана.

Землю тряхнуло.

— Что это? — спросила Света.

— Не знаю. Похоже на толчок подземный.

— Землетрясение?

— Здесь не бывает.

— Вчера тоже было, помнишь?

Тряхнуло еще раз.

* * *

Будь дырка пошире, Голупа бы ее трахнул. Не удержался бы. Она его заводила. Гладкая, правильная, ложащаяся в ладонь, будто выросла оттуда. Тактическая прецизионная винтовка «Юник Эльпайн». Нарыл в багажнике джипа московского крутыша. Остановили на подъезде к Яшину. Его мочили в кювете, орал, как… кхм, резаный, а Голупа, не любивший смерти, рылся в его вещах. Когда нашел винтовку в серебристом прорезиненном чехле, сердце обмерло. Любовь с первого взгляда. Взаимная, иначе бы Голупа не попадал в рубль с двадцати метров. Она была хорошо пристреляна, и он никогда не мазал. Он был лучшим стрелком в отряде, после Маши.

При воспоминании покраснел. После того случая его за глаза дразнили Жопорезом. Обидно, он ведь и трахать ее не хотел, даже согласись она, у него б не встал, он себя знал. Эту и многие другие глупости в своей жизни он сделал, чтобы добиться одобрения. И Пашке Головину прислуживал, чтобы тот похвалил.

Голупе мнилось, что наступит день, когда он совершит что-то важное и значительное, и тогда его признают. Будут смотреть с уважением и завистью, а Паша Головин похлопает по плечу, скажет, что непонятно, уцелел бы отряд без него. Голупа с торжеством посмотрит на белобрысую сучку, а она растеряется, а позже, когда будут ужинать за одним столом, вполголоса извинится, приблизив губы к его уху.

Голупе нравилось мечтать. Он перестал следить за дорогой, конь шел сам. Голупа нарочно напросился на задание — идти впереди отряда — и настоял, чтобы самому, без напарника. С тем пришлось бы болтать и помечтать не получилось бы.

Нужно было пересечь лес, выбраться на дорогу и доехать до Выськова. Он опережал отряд на час. Голупа перебросил винтовку с плеча, и она висела поперек груди, так ее можно было видеть и трогать.

Скоро выпадет и мне шанс, думал Голупа, слегка качаясь в седле в такт ходу гнедого Шамиля. Может, выеду на холм, и там он. Может, закрою глаза, а когда открою — увижу внизу, на дороге, брошенный армейский грузовик, набитый ракетами «земля-земля». Тогда мы с Пашей короли.

Голупа, наплевав, что был дозорным двигавшегося по пятам отряда, закрыл глаза и не открывал их, пока Шамиль не забрался на холм и не остановился. Голупа так убедительно нарисовал в воображении грузовик — темно-зеленый, с выцветшим ребристым тентом, дверь со стороны водителя открыта и свисает рука — что удивился бы, если б его на дороге не оказалось.

Он должен быть там. Он есть.

Голупа распахнул глаза. Не было грузовика.

Был шанс.

По дороге, в километре от Голупы, шли двое. Лицами к нему. Голупе везло — увлечены были разговором, вперед не смотрели. Он повернул Шамиля назад, вниз с холма, торопливо спешился, небрежно привязал коня к рябине, и, пригнувшись и отклячив зад, забрался на холм. Лег грудью на землю, приложил к плечу приклад, нашел путников прицелом, повел мушкой по дороге.

Опять повезло: путники, мужчина и девушка, остановились против него, на линии прицела, даже не пришлось сдвигаться. Их разделяла сотня метров. Голупа с такого расстояния в карту попадал.

Он погладил винтовку, едва касаясь. Ну, милая, не подведи. Он впервые стрелял из нее в человека. Выровнял дыхание. Расслабился. Успокоился. Сейчас была цель, была винтовка, и был он, а больше в мире не было ничего.

Решил стрелять в голову. И только тогда рассмотрел его лицо и понял, как ему на самом деле повезло. Мысленный пунктир траектории шел от Голупы к Антону Кошелеву, цели их атаки.

Девушка бросила в сторону фляжку, из которой только что пили по очереди.

Голупа положил палец на спусковой крючок. Медленно и плавно. Может, двоих сразу? Нет, не успеть, нужен Антон.

Набрал в легкие воздуха. Погнаться за девкой потом? Нет, голова дороже, не дай бог, украдут победу.

Выдохнул.

И нажал на спуск.

* * *

Сергей заночевал в лесу, не дойдя до Места. Перед тем как залезть в спальник, закрыл глаза, простер в стороны руки и стал слушать лес. Здесь не было врага, ни человека, ни зверя.

Наитие было слабым, похожим на сквозняк по ногам, когда кто-то открывает окно в соседней комнате, но Сергей развивал это чувство, зная: со временем оно станет главным. Наитие — утраченная, отмершая связь с природой, понимал Сергей, но ее можно восстановить.

Проспал всего четыре часа, но почувствовал себя отдохнувшим.

Когда проснулся, шел снег, первый в этой эпохе. Он был мелкий и твердый, похожий на соль.

Сергей вышел на дорогу. Ветер гонял крупинки снега по асфальту, и они цеплялись за жухлую, сухую траву обочин. Был мороз, его свежесть пахла разлитой водкой.

Сергей шел по асфальту и ощущал радостное воодушевление. Сердце колотилось громче, сильнее. Так было каждый раз, а потом наступало откровение, и он ничего не помнил, просыпался со Словом в голове.

Землю стало трясти. Он уловил ритм, похожий на приближающийся и нарастающий барабанный бой, только били в небесные сферы.

Он пошел быстрее. Блекло-багровой полосой высветилась заря.

Скоро лес вдоль дороги исчезнет, и он выйдет на открытое пространство, и там будет Волга, и мост из стали, и исполинская тарелка по другую сторону дороги.

Сергей закрыл глаза и пошел вслепую.

Крючков стоял меж деревьев в лесу, который редел, подходя к дороге. Он лепил голема. Их сходство бросалось в глаза, и кожа их была бледной, и светилась в отступающей ночи. Крючков исторгал из себя куски плоти и бросал на голема, как скульптор глину, и так же приминал и расправлял плоть пальцами на бледном снеговике.

— Проще всего, — говорил Крючков голему, — развести человека на мечте.

Голем пока не мог ему ответить, не было рта.

— Признаю, сам сглупил. Расслабился. Недооценил его. Стекляшками покупал, как дикаря — вот тебе власть над миром, поклонение народов… Скучно. Халтура, батенька! — Сказал, дурачась и картавя, прозвучало — «халтуг’а».

— Тбрак… шево о… хррртьл, — пробулькал голем.

— Чего он хотел? Быть хорошим. Но не просто, а лучше остальных. Хотел быть святым. — Крючков пожал плечами. — Нате!

Работая, Крючков взмок и расстегнул верхние пуговицы застиранного поло под комбинезоном. Воротник разошелся и открыл родинку на шее.

Голем был готов. Перед ним стояла девочка лет восьми в розовой майке с Губкой Бобом и светлых летних штанах с замочками.

— Пришлось пошарить в его черепушке и срисовать, в каком виде ему второй являлся.

— Он являлся? — спросил голем.

Крючков прикрыл веки.

— Пару раз. Наш друг болел, и… — Крючков качнул головой. — Мы схлестнулись слегка. Потом в яме. И тогда появилась ты, моя красавица!

— Скоро он? — спросил голем.

— Скоро, — ответил Крючков. Он слабел, пока лепил голема, потому что делился с ним своим духом и силой. — Ты знаешь, что говорить.

Девочка согласно кивнула. Они оба были мертвы, но знали, что мертвым быть лучше — все то же самое, только без боли.

Он махнул ей — иди. Глядя в спину удаляющейся Ксюшки, Крючков думал, что вот, опять началось, и он сделал ставку, и интересно, кого Тот против него выставит в этот раз. Лишь бы не проколоться с Сергеем.

А Сергей на дороге расставил руки и побежал. Шаги его становились шире, и вот он уже двигался огромными, длинными прыжками.

Он выбежал на равнину и пересек ее гигантскими скачками, и ноги его бились о мерзлую землю, как молоты, и она содрогалась от ударов его.

Он бежал к обернутой в его сторону и вверх громаде спутниковой тарелки и, приближаясь, рычал, глухо и грозно. У подножья тарелки его ждала девочка в розовой майке. Сергей оттолкнулся ногами, пронесся по воздуху и, падая на колени, расколотил землю, и пошла пыль.

Сорвал с шеи крест и отринул от себя антихрист, и обратил морду к небу, и исторг из груди вопль бесовский.

КОНЕЦ

Content

Олег Маловичко
Исход

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ГОРОД БЕЗ НЕБА

ПРОРОК

ТАКТИК

МЕСТНЫЕ

СТРАТЕГ

МАТЬ ЦАРЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ПОЕЗД В ОГНЕ

НОЧЬ ЕДИНЕНИЯ

МАРШ БОГА ЧЕРЕЗ МИР

THEY SAW THEIR ROME BURN

ПЕРЕКРЕСТКИ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ЧЕЛОВЕК ОТМЕНЯЕТСЯ

С ЧЕРНЫМ НЕ ОШИБЕШЬСЯ

ШАГИ ЕГО

ЭКСТРОПЫ