Кэтрин Ласки

ХАННА

Отец твой спит на дне морском,

Он тиною затянут,

И станет плоть его песком,

Кораллом кости станут.

Он не исчезнет, будет он.

Лишь в дивной форме воплощён.

Чу! Слышен похоронный звон!

Уильям Шекспир, «Буря»[1]

1

ПОРТОВЫЙ ГОРОД

Некоторым в море становится дурно. Когда неторопливые волны прокатываются под кораблём, их начинает мутить от качки. Но Ханна Альбери даже не могла себе представить, как это. Ей делалось дурно на земле. А однажды стало настолько плохо, что она едва не умерла.

Она ни за что не уехала бы прочь от моря, если бы не мисс Прингль из сиротского приюта — Бостонского Дома юных странниц. До чего же Ханна ненавидела эту женщину и её тонкий пронзительный голос, колющий как иголка!

Странная болезнь началась у Ханны в «день продвижения». Так в Доме юных странниц называли день, когда девочкам, достигшим четырнадцатилетнего возраста, сообщали, куда их отправят из приюта. Это было что-то среднее между торжественным окончанием учёбы и изгнанием. Считалось, что в четырнадцать лет девочки уже слишком взрослые, чтобы жить за счёт пожертвований, и должны сами зарабатывать себе на хлеб. Ханне и ещё двенадцати воспитанницам исполнилось четырнадцать ещё в прошлом году, но тогда из-за эпидемии скарлатины их не могли никуда отослать, и решение их участи отложили на год. Эпидемия прошла, и теперь настало время покинуть приют.

Пятнадцатилетние девочки ждали своей очереди вместе с теми, кому в этом году исполнилось четырнадцать. Мисс Прингль вызывала их по одной к себе в кабинет и сообщала, что их ждёт.

Воспитанницы сидели в ряд по алфавиту. Ханна была в очереди третья, перед ней — Люси Аббот и Тилли Адамс. Все девочки взволнованно перешёптывались, только Ханна сидела молча, она вообще очень часто молчала.

Вплоть до последнего дня в приюте воспитанницы предавались мечтам о том, как откроется их истинное происхождение и выяснится, что они стали сиротами лишь по вине роковой случайности или жестокой насмешки судьбы. В своих фантазиях каждая видела себя дочерью богатых родителей. А Сэди Кроуфорд, например, и вовсе считала, что она королевской крови. Сэди утверждала, что её родная мать была не то французской, не то русской княжной. А в «день продвижения» девочки начинали мечтать о том, как займут достойное их место.

— Вот увидишь, Бесси, — сказала Сэди, которая шла в списке сразу после Ханны. — Вот увидишь: если меня отправят в какой-нибудь благородный дом на Коммонуэлт-авеню, там все сразу заметят, что я необычайно утончённая. А если у хозяев будет сын, он наверняка в меня влюбится, и тогда я смогу отыскать мою настоящую мать, потому что у него хватит денег на то, чтобы помогать мне в поисках, и…

— Сэди, а помнишь Марту Гилмор? — перебила её Бесси, погружённая в собственные фантазии. — Так вот, Марту же взяли в шляпную мастерскую на Вашингтон-стрит, и в один прекрасный день — ей как раз исполнилось восемнадцать — туда пришёл джентльмен за шляпой для своей жены, и знаешь что?

— Что? — спросила Сэди.

— Влюбился в Марту с первого взгляда, развёлся с женой и женился на ней. Увидел, какая она красавица, какие у неё изящные манеры, и не устоял. Он сразу понял, что Марта не простая шляпница.

— Развёлся? — ахнула Сэди. — Ах, мне такого вовсе не нужно, ведь короли не разводятся. — Она повернулась к Ханне. — А ты как думаешь, Ханна?

Девочки на другом конце ряда захихикали.

— Почему ты спрашиваешь Ханну? — шепнул кто-то.

«В самом деле, почему?» — подумала Ханна. Она не участвовала в излюбленном развлечении воспитанниц. Это им фантазии о другой жизни давали силы и надежду на будущее. А Ханна была не склонна мечтать.

Тут из кабинета мисс Прингль вышла Люси Аббот. Она сияла от счастья.

Миниатюрная Корнелия Эллис вскочила со стула.

— Куда тебя отправляют?

— Для меня есть место судомойки в том модном ресторане для джентльменов на Винтер-стрит. Если буду хорошо справляться, меня могут перевести в гардероб. Ну, знаете, где гости сдают шляпы и пальто.

— Шляпы! Вот ответ! Шляпы! — воскликнула Бесси. — Что я вам рассказывала про Марту Гилмор?! Ах, Люси, вот и начало положено! Ты же всегда говорила: тебе кажется, что твой отец — настоящий бостонец!

— Да, да, и, наверное, знатный. Может быть, торговец шерстью, — кивнула Люси.

— А где ещё встретить такого джентльмена, как не в модном ресторане?

Ханна откинулась на спинку стула. Её никогда не занимали подобные мысли и мечты о родителях — знатных, незнатных, каких угодно. Девочке казалось невероятным, чтобы у неё обнаружились какие бы то ни было родственники. Ханна не представляла даже, на какое место может надеяться, и когда Тилли Адамс скрылась за дверью кабинета мисс Прингль, у неё чуть-чуть засосало под ложечкой от волнения. Она следующая. Но неужели так важно, куда попадёшь?

Однако меньше чем через десять минут ошеломлённая Ханна, стоя перед мисс Прингль, сама удивлялась: как только ей хватило глупости думать, будто это неважно?

— Правила есть правила. — Мисс Прингль сидела за столом очень прямо, будто аршин проглотила, и перебирала бумаги, очевидно касавшиеся Ханны. — Попечительский совет приюта имеет особое предписание относительно детей, которые по достижении четырнадцатилетнего возраста не оказались пригодны к работе по дому. А ты к ней, Ханна, без сомнений, непригодна. Отправить тебя служить в достойную бостонскую семью было бы так же неподобающе, — мисс Прингль выговаривала это слово так, будто сдабривала каждый слог толикой яда, — как обрядить корову в платье!

— А в лавку или…

— Не перебивай. К работе в лавке ты пригодна не более, чем к службе в доме.

— Почему? — выпалила Ханна.

Мисс Прингль поджала губы и смерила девочку взглядом, словно прикидывала, какую же из причин назвать первой?

— Я умею читать и писать лучше, чем многие другие воспитанницы, — сказала Ханна, сдерживая дрожь в голосе. У неё перед глазами всё поплыло.

— И поэтому ты, очевидно, надеешься на место стенографистки либо секретаря?

— Может быть, — тихо ответила девочка, изо всех сил стараясь, чтобы это прозвучало не очень дерзко.

— Никаких «может быть». Это совершенно невозможно! Прежде всего, для такой работы ты слишком молода. Кроме того, хотя ты и знаешь грамоту, в остальном ты довольно неуклюжа. Это ведь неприемлемо, если ты в приличном бостонском доме будешь проливать на господ суп и разобьёшь им весь веджвуд. — Ханна не знала, что такое веджвуд, но подумала, что не так уж часто она роняет тарелки и проливает суп. — Поэтому больше никаких разговоров. Попечительский совет постановил, что воспитанницу, для которой не удалось найти место в Бостоне, следует отправить сиротским поездом.

— Но я думала, смысл «дня продвижения» как раз в том, что раз мне пятнадцать, то я теперь слишком взрослая, чтобы считаться сиротой. Поэтому мне и нельзя больше жить в приюте. Как же тогда меня могут отправить сиротским поездом? — Ханне этот логичный довод понравился. А мисс Прингль — нет.

Она пристально посмотрела на девочку.

— Вот видишь, Ханна, — резко ответила мисс Прингль, — в этом-то и всё дело. Ты постоянно споришь и возражаешь. Как же я могу рекомендовать такую девочку на работу в благородном доме или приличном магазине?

— Но ведь я теперь не сирота. Я слишком взрослая.

— Только не для Канзаса, — сухо сказала мисс Прингль и встала, давая девочке понять, что собеседование окончено. — Через неделю в Салину, штат Канзас, отправляется следующая партия.

— Партия? — слабым голосом переспросила Ханна.

— Да, партия сирот.

— А кто-нибудь ещё из нашего приюта поедет? Будут там другие воспитанницы?

— Нет. Мы для всех нашли подобающие места.

«Подобающие». Ну почему же для Ханны нет ничего подобающего? Она ненавидела это слово. Мисс Прингль употребляла его чаще всех, но его переняли и другие взрослые в приюте. Вот, к примеру, мисс Бейкер, учительница домоводства. Не далее как вчера Ханна захотела утешить девочку, которую только привезли в приют, и угостить её тёплой булкой с кухни. А мисс Бейкер сказала:

— Нельзя врываться в кухню и брать кушанья без спросу. Это неподобающее поведение, Ханна!

— Почему? Она же проголодалась, — возразила Ханна.

— Спорить со старшим тоже не подобает, — вставила медицинская сестра мисс Экинс, которая как раз проходила мимо.

Как ни хотелось Ханне сейчас высказать мисс Прингль всё, что она думает, девочка только глубоко вдохнула и задала ещё один вопрос:

— А Канзас… он у моря, мэм?

— Боже мой, ну разумеется, нет! Я полагала, что ты умнее, милочка! — Мисс Прингль бросила на неё строгий взгляд и язвительным тоном добавила: — Похоже, у тебя всё ушло в волосы!

Волосы у Ханны действительно были необыкновенные: они меняли оттенок в зависимости от освещения. Сейчас, в комнате, залитой солнечным светом, казалось, будто по плечам девочки ниспадает пламенный каскад. В пасмурную погоду, когда моросил дождь, её волосы были тусклыми, словно едва теплящийся огонёк свечи в тумане. В ясные зимние дни, когда лучи солнца отражались от снега и сосулек, локоны Ханны сверкали как рубины. А если она оказывалась у моря в сумерки или перед рассветом, то они становились зеленоватыми, будто старая медь.

Мисс Прингль в два быстрых шага подошла к книжному шкафу и взяла атлас. Раскрыв его на карте Соединённых Штатов, она ткнула пальцем, испачканным в чернилах, в самую середину и постучала по бумаге.

— Дальше от моря не бывает, — усмехнулась она.

В этот момент у Ханны впервые случился странный приступ дурноты.

2

ПРЕЛЕСТНОЕ ДИТЯ?

Неделю спустя Ханна села на поезд. Первое утро в дороге она наблюдала за своими попутчиками — сиротами из других приютов. Некоторые были одного с нею возраста или старше, но таких оказалось меньшинство. Большей части девочек и мальчиков не исполнилось ещё и десяти. Ханна подумала, не оказались ли её ровесницы такими же «неподобающими», как она. Несколько взрослых девочек сели на поезд в Нью-Йорке. Быть может, им тоже не удалось «продвижение», потому что их сочли недостойными служить в богатых домах этого города.

Здесь никто не рассказывал, как в Бостоне, фантастических историй о сиротах, волею рока разлучённых со своими знатными и состоятельными родными. Но Ханна не могла не заметить, что все полны радостного предвкушения. Одна из младших девочек, чрезвычайно неряшливая и такая бледная, словно никогда не видела солнца, оживлённо рассказывала о «широких просторах»:

— Я слышала, там от любого дома до соседнего — по целой миле, а то и больше. Потому туда и везут детей — заселять пустые земли.

— И работать, — вставила другая девочка. — Там коров и кур больше, чем людей.

— Да работать не так уж тяжело, зато можно на дворе играть сколько хочешь. И пикники на лугу устраивать, — сказала пухлая девочка, у которой весь нос был усыпан веснушками.

— А ты корову доить умеешь? — спросила ещё одна.

— Нет, не умею. Но я быстро научусь — наверняка это не так уж тяжело.

— Может, мы все выйдем замуж за фермеров.

В ответ на эту фразу поднялся гомон.

— Эй, ты! — обратилась к Ханне голубоглазая девочка с курчавыми чёрными волосами, сидевшая через проход от неё. — Ты хочешь замуж за фермера?

— Хватит, Мейси! — захихикала её соседка.

— По-моему, мне ещё рано замуж. Хоть за фермера, хоть за кого, — тихо рассмеялась Ханна в ответ.

— Ой, фермеры рано женятся, — возразила Мейси. — Вот увидишь. И потом, мне кажется, что ты достаточно взрослая. Сколько тебе лет?

— Пятнадцать, — ответила Ханна.

— Одна девочка из нашего приюта сбежала с молочником в четырнадцать, — сказала Мейси. — А ты гораздо красивее, чем она.

— Спасибо, — улыбнулась Ханна.

— И наверняка гораздо умнее. Я видела, как ты читала газету, которую подобрала с пола. Так что, если выйдешь за фермера, сможешь вести его счета: записывать, какой урожай и почём продавать. Ты же знаешь арифметику?

— Да, даже немножко умею делить в столбик, — призналась Ханна.

— Ну вот! Самая настоящая фермерша! Я как тебя увидала — это когда села в Нью-Йорке, — сразу поняла, что ты не такая, как остальные. Я так и сказала Эми, моей лучшей подружке: «Гляди, правда, она совсем на других не похожа?»

Ханна не знала, что на это ответить. Мейси ведь, кажется, не смеялась над ней — тон у неё был добрый и искренний.

— А я, — начала веснушчатая Полли, — я бы больше хотела быть дочкой фермера, чем женой, потому что, когда у твоего папы большое ранчо, ты можешь найти себе жениха-ковбоя. А на Западе ранчо просто огромные и ковбои все сплошь красавцы.

Лицо Полли просияло, она мечтательно заулыбалась, и вскоре остальные девочки тоже притихли, придумывая себе сказки про Запад. Они фантазировали с таким же упоением, как воспитанницы Дома юных странниц в Бостоне, и им казалось, что поезд везёт их в счастливую новую жизнь. Но Ханна чувствовала, что с каждой милей рельсов удаляется от чего-то необыкновенно важного. Именно тут странная дурнота, которая не покидала её с того дня в кабинете мисс Прингль, обернулась болью.

Вечером, где-то между Пенсильванией и Огайо, Полли посмотрела на руки Ханны и удивлённо спросила:

— Что это?

Под манжетами запястья Ханны покрылись маленькими тёмно-красными пупырышками. К середине следующего дня они появились на руках и показались из-под воротника.

Одна из смотрительниц, надзиравших за девочками, отвела её в отдельное купе и велела раздеться. Сыпь распространилась по всему телу Ханны. Женщина испуганно ахнула:

— Говоришь, корью ты переболела?

— Да, мэм.

— Ну слава богу, хотя бы не принесёшь чуму в глубину страны.

Ханну затрясло от мысли о том, что она могла кого-то заразить чумой, и от звука страшных слов «глубина страны».

— А какие у тебя ещё симптомы?

— Симптомы? — неуверенно переспросила девочка.

— Ну, зуд, например.

Пока женщина не упомянула об этом, Ханна никакого зуда не испытывала, но теперь внезапно ощутила его. Хуже всего было под комбинацией — сшитыми вместе панталонами и сорочкой.

— Мне кажется, если снять комбинацию, станет легче, — призналась девочка.

— Ты собралась ходить без нижнего белья? — Смотрительница на несколько секунд лишилась дара речи и только глядела на Ханну, широко раскрыв глаза. — Нагишом? Дитя моё, неужели ты настолько испорчена?

— Нет, у меня просто всё чешется. И потом, ведь я не платье хочу снять — только то, что надеваю под него. Никто не узнает.

— Но… но… я же буду знать, — пробормотала женщина.

— Но вы ведь никому не скажете… Тогда получится, что это неважно, верно?

Тонкие губы смотрительницы, изрезанные вертикальными чёрточками, задрожали, потом приоткрылись, но она не издала ни звука — будто ощупывала ртом слова, которые не могла произнести.

— Я никому не скажу, — пообещала Ханна. — Ни единой душе.

Наконец женщина заговорила:

— Я этого не допущу. — Ханна почувствовала под грудью лёгкий холодок паники. — Ты останешься тут, в этом купе, до самого Канзаса.

— Но оно такое маленькое!

Смотрительница промолчала, строго посмотрев на девочку.

— А когда мне… ну, понадобится в уборную? — спросила Ханна.

— Я принесу тебе ночной горшок.

— Но я не понимаю! Мне же будет не с кем поговорить… За что вы меня наказываете? Лучше я буду ходить в комбинации и чесаться. Я не хочу сидеть тут одна!

— Ты больна!

«Нет, не больна!» — хотела закричать Ханна. Но она чувствовала, какой сухой стала её кожа, и вдруг поняла, насколько ей не хватает влажного воздуха туманного Бостона, где с моря почти всегда дует ветер.

— Молись, чтобы эта сыпь не перешла на лицо, — резко сказала смотрительница. — Иначе тебя никто не возьмёт! — С этими словами она вышла прочь и закрыла за собой дверь.

Окошко в купе было гораздо меньше, чем в общем пассажирском отделении, но Ханне это мало волновало. Она и так знала, что всё дальше и дальше уезжает от океана.

Смотрительница приносила ей еду в жестяной миске, но девочка почти не притрагивалась к пище. У неё пропал аппетит. Она перестала замечать, как идёт время. Зуд не проходил, но время от времени Ханне казалось, будто она покидает собственное тело, выскальзывает из мучительно горящей кожи и теряет связь с реальностью. Если как следует сосредоточиться, ей удавалось представить, как кожу ласкает приморский ветер.

Однажды поздно вечером поезд остановился на полустанке посреди голых равнин, и кондуктор объявил:

— Энтерпрайз! Следующая — Салина!

Ханна поняла, что пора одеваться, но от одной мысли о комбинации почувствовала невыносимый зуд. Она решила не надевать нижнее бельё. Потянувшись за платьем, девочка заметила, что пол возле койки и сама койка покрыты сверкающим белым порошком. Когда она нагнулась рассмотреть его поближе, то обнаружила, что на самом деле это мелкие кристаллы, напоминающие сахар. «Неужели это насыпалось с меня?» — удивилась Ханна.

Поддавшись неожиданному порыву, девочка подцепила ноготком несколько кристаллов и попробовала на вкус. Это была соль! Самая настоящая соль. «Как странно!» — подумала она. Ханна сразу ощутила на языке прохладу и лёгкое покалывание. Она почувствовала, что соль растворяется, но при этом от неё остаётся какой-то осадок. Девочка снова высунула язык и сняла с самого кончика что-то маленькое. Ханна удивлённо поморгала. У неё на пальце переливался всеми цветами радуги крошечный плоский овал почти правильной формы.

Девочку захлестнули противоречивые чувства: ей было и любопытно, и страшно, а потом вдруг сделалось невыносимо стыдно. Неужели эта странная соль в самом деле осыпалась с неё? Ханна поняла, что должна избавиться от непонятных кристаллов — от свидетельства того, что она не такая, как все. Она торопливо, пока её не застала смотрительница, принялась сгребать соль в ладонь. Ханна огляделась в поисках мусорной корзины, занесла было над ней руку, но тут что-то её остановило. Девочка зажала соль в кулаке и высыпала к себе в карман.

К тому времени, как поезд прибыл в Салину, лицо Ханны распухло до того, что стало вдвое больше обычного. На станции к ней и смотрительнице подошла дама внушительных размеров.

— Что это у нас тут? — осведомилась она, глядя на Ханну сверху вниз через очочки, зажатые складками жира на скулах, словно специально предусмотренными природой для этой цели.

— У неё сыпь, миссис Филипс. Но беспокоиться нет причин. Это прелестное дитя.

Ханна бросила сердитый взгляд на смотрительницу. «Ага, такое прелестное, что вы меня заперли в кошмарном тесном купе и через раз забывали вынести за мной горшок».

— Это просто аллергия, — продолжала смотрительница. — Аллергическая реакция, — нервно уточнила она.

— Аллергия на что? — спросила миссис Филипс.

— На комбинацию, — быстро сказала Ханна. — У меня под этим платьем ничего нет. Я под ним совершенно голая, — подчеркнула она и взглянула на смотрительницу.

— О боже! Нелегко будет объездить такую дикарку! — сказала миссис Филипс и улыбнулась. — Что ж, милочка, ты скоро узнаешь, почему Салина славится во всем Канзасе как столица родео. Мы лучше всех умеем обращаться с дикими лошадьми. Можно сказать, это наше излюбленное занятие.

— Вы будете на мне ездить?.. Как на лошади?

— Ну что ты, милочка, — добродушно усмехнулась миссис Филипс и взяла Ханну за руку. Девочка заметила, как поморщилась при этом смотрительница. — Я это сказала в переносном смысле. Это значит, что тебя надо научить, как вести себя в обществе.

Ханна закрыла глаза. Больше ей не хотелось ничего спрашивать.

— Как её зовут? — обратилась миссис Филипс к смотрительнице.

— Минуточку, я посмотрю. У меня тут записано. — В руках у той был листок бумаги. — Э… э… ты же не Лоретта?

— Ханна. Меня зовут Ханна Альбери, — тихо произнесла девочка.

— Хорошо, Ханна Альбери, пойдём со мной. — И миссис Филипс, к вящему ужасу смотрительницы, продолжая держать Ханну за руку, повела её за собой, совершенно не опасаясь чем-то заразиться от девочки.

Вдобавок к багровой сыпи, распухшему лицу и отсутствию нижнего белья Ханна отличалась от других детей тем, что была невероятно истощена. С каждой милей, отдалявшей её от старого портового Бостона и моря, девочку всё сильнее тошнило. Она почти ничего не ела, а когда поезд оказался на территории западных штатов, знаменитых своими прериями, Ханна, видя за окном только бескрайние колышущиеся поля пшеницы и кукурузы, не могла удержать в желудке ни кусочка.

Через четверть часа после прибытия в Салину Ханну вместе с ещё полусотней девочек и мальчиков — в основном из приюта в Нью-Йорке — выстроили на мостках в городской ратуше. Мистер Бенедикт, представитель Нью-Йоркского общества помощи детям, зачитывал фамилии тех, кто желал усыновить или удочерить сироту, и семьи по очереди поднимались на мостки и выбирали, кого увезти с собой на ферму. Первыми забирали крепких двенадцатилетних мальчиков либо пухленьких маленьких девочек. Только Полли стала исключением — её выбрала вторая же семья. Низкорослая, полноватая и на вид не очень способная к работе на ферме, она очаровала приёмных родителей ямочками на щеках и «прелестным скромным нравом», как выразилась смотрительница. Ханна усмехнулась и чуть не сказала вслух:

— Она и меня назвала прелестной.

Однако девочка сдержалась и продолжала молча наблюдать, как канзасцы со своими новыми «детьми» расходятся из ратуши. Рассматривая оставшихся, Ханна гадала, найдутся ли среди них такие, кого не отпугнёт её красное раздувшееся лицо. Правда, она хотела, чтобы не нашлись: может быть, если она окажется никому не нужна, её отправят обратно. Девочка держала руку в кармане платья и перебирала сверкающие кристаллики. Прикосновение к ним почему-то успокаивало.

Но едва в сердце Ханны затеплилась надежда от мысли о возвращении, мистер Бенедикт подвёл к ней пожилую пару. Оба, и муж, и жена, были высокие и худощавые, на шее у мужчины белел пасторский воротничок.

— Мы возьмём бедняжку. На один сезон, — сказала женщина. — По-христиански.

Слабый огонёк надежды затух в одно мгновение. Ханну не отвергли — по крайней мере, окончательно. Но и не приняли. Её согласились какое-то время терпеть. Всех «хороших» сирот уже разобрали, а выбрать её можно было разве что из христианского милосердия.

Преподобный Стаббс и его супруга оказались довольно приятными людьми. Однако как только Ханна ступила на порог их дома, примостившегося на холмике у окраины города, её здоровье начало слабеть ещё стремительнее. Каждый раз, как девочка вставала с кровати — ночевала она в комнатке при гостиной, — соляные кристаллики сыпались бураном. Ханна старалась аккуратно их убирать, но миссис Стаббс вскоре заметила неладное.

— Что это такое?

— Это с меня падает. Не знаю почему. Наверное, тут воздух слишком сухой.

Немедленно вызвали местного врача. Доктор Роуз с вниманием и заботой осмотрел Ханну.

Он положил один кристаллик себе на палец, пристально разглядывая.

— Никогда не видел ничего подобного. На первый взгляд похоже на дерматит, но такая необычная структура, и форма: не плоская, а… а… — Тут доктор надолго замолчал. Наконец он, так и не закончив свою мысль, обратился к Стаббсам: — Преподобный, не найдётся ли у вас увеличительного стекла? Я хотел бы внимательнее их рассмотреть.

Преподобный Стаббс сходил в кабинет за лупой.

— Любопытно… Чрезвычайно любопытно. Я убеждён, что прежде ни с чем таким не сталкивался.

Чем дольше Ханна смотрела, как доктор Роуз щурится на её кристаллики через увеличительное стекло, тем страшнее ей делалось. Ей казалось, что врач совершает нечто ужасное — вторгается не просто в её жизнь, а в самую сущность.

Доктор Роуз поднял взгляд и уставился на Ханну так же пристально, как до этого рассматривал кристаллы.

— Какого ты происхождения?

— Я из Бостона, — прошептала девочка. Врач поморгал, как будто ответ его чем-то не удовлетворил.

— Я имею в виду… — Он помедлил. — Кто твои родители? Знаешь о них что-нибудь?

— Она сирота, доктор. Её привезли сиротским поездом, — сказала Гертруда Стаббс и пожала плечами. Но доктор даже не взглянул в её сторону. Его внимание было приковано к Ханне.

— Какой они национальности, милочка? Может быть, ирландцы? В Бостоне много ирландцев, а у тебя такие рыжие волосы.

Теперь плечами пожала Ханна.

— Простите, — тихо ответила она. — Я про них ничего не знаю.

— Значит, тебя подобрали ещё в младенчестве?

Слово «подобрали» показалось девочке странным, но, наверное, по-другому сказать было нельзя.

— Да.

— И ты ничего не помнишь о раннем детстве?

Ханна никогда особенно не задумывалась о своём детстве. Она помнила себя только сиротой. Но сейчас, сосредоточившись — словно крошечные капельки медленно стекались в одну, — она что-то почувствовала. Что-то родное, близкое, как в то мгновение, когда она впервые попробовала на вкус соляной кристаллик и ощутила на языке прохладу. А вместе с этим ощущением появилась тоска неизвестно по чему. Но как можно тосковать по тому, чего не знаешь?

— Преподобный, — доктор снова повернулся к Стаббсам, — не затруднит ли вас одолжить мне конверт? Я хотел бы забрать несколько этих… этих… — он замялся, подбирая слово, — …кристаллов в качестве образцов. Я сегодня полуденным поездом еду в Канзас-Сити на медицинскую конференцию, так что у меня будет возможность обсудить это… это заболевание с коллегами и, возможно, изучить образцы под микроскопом.

Ханна отвлеклась от своих ощущений. Ей и без того было неприятно, что её назвали «образцом», но от одной мысли о том, что полдюжины докторов будут рассматривать кристаллики под микроскопом, девочка готова была запаниковать. Раз у тела есть какая-то тайна, подумала Ханна, то разгадать её должна она сама. А не доктор с коллегами. Девочка поняла, что должна ему помешать.

— Разумеется, — ответил преподобный Стаббс.

Гертруда Стаббс предложила доктору выпить кофе с домашним яблочным пирогом.

— Как я могу отказаться! — воскликнул тот.

Когда преподобный принёс конверт, доктор Роуз достал пинцет и аккуратно подобрал с одеяла несколько кристалликов. Затем обратился к Ханне:

— Позволишь взять один кристалл у тебя со ступни? Миссис Стаббс говорит, что больше всего мучений тебе доставляют ноги.

Разум Ханны лихорадочно заработал, однако она не смогла найти ни одной причины сказать «нет».

— Не бойся, я не сделаю тебе больно, — добавил доктор и откинул одеяло.

Но когда он выдернул пинцетом кристаллик, блестевший между пальцами ног Ханны, девочку пронзила сильнейшая боль.

— О… Прости, милочка. — Врач заметно разволновался. — Ну что ж, пожалуй, этого достаточно. — Он положил конверт с солью в свой кожаный чемоданчик, убрал туда же стетоскоп и другие медицинские принадлежности, а затем направился на кухню следом за хозяевами, не позаботившись закрыть чемоданчик.

Едва доктор Роуз скрылся из виду, Ханна выскользнула из постели и поспешила в кабинет преподобного. У него на столе лежала проповедь, которую он готовил к следующей воскресной службе. Девочка быстро нашла такой же конверт, как тот, что преподобный принёс посетителю, вернулась в комнату и подменила конверт с кристаллами на пустой. Она видела, как доктор загибал клапан, и решила, что он вряд ли заглянет в конверт до того, как прибудет на конференцию.

Днём Ханне стало хуже. Девочке теперь казалось, будто её кожа настолько пересохла, что сама она рассыпается в пыль, и скоро от неё не останется и маленького кусочка. У неё началась лихорадка, и она больше не могла встать с постели. Миссис Стаббс оставила дверь комнатки открытой, чтобы Ханна могла её позвать, если ей что-нибудь будет нужно. Однако девочка знала, что нужно ей только одно — уехать прочь. Из-за окна доносился вой ветра, гуляющего по прерии, сухой, с присвистом. Совсем не такой, как бурные вихри в бостонском порту.

К миссис Стаббс пришла приятельница поговорить о церковных делах. Ханна через открытую дверь слышала их беседу. Обсуждали они вовсе не свадьбу и не крещение, предстоявшие в конце недели. И не новый вышитый напрестольный покров, яркие и замысловатые узоры на котором вызвали немало толков. Нет, они обсуждали Ханну.

— Как только док Роуз уехал в Канзас-Сити, ей сразу стало хуже. Конечно, можно бы позвать того молодого врача, который недавно открыл практику в Пилчере, но я боюсь, что у девочки слишком уж тяжёлый недуг. Я вот что хочу сказать: док Роуз взял у неё образцы кожи.

— Образцы кожи! Господь всемогущий! — воскликнула гостья, Элизабет Бланчард. — Это как же так, Герти?

— Я тебе не рассказывала, что у неё с кожей?

— Нет, Герти, не рассказывала. Ты говорила, у неё какая-то сыпь.

— Ох, всё гораздо хуже. Что-то с этой девочкой не так. У неё кожа слезает такими мелкими блестящими кусочками — точь-в-точь сахар или соль. Док их назвал «кристаллы». А сыплются они, что пурга. Право слово, Элизабет, я по полдня за ней подметаю. И как у неё ещё вся кожа не вышла, ума не приложу. Понимаешь ли, одному Богу известно… ох, нехорошо, конечно, поминать имя Господа всуе, но я уж не знаю, как дальше быть. Одному Богу известно, на что она будет похожа, когда прекратит облезать. Бедняжка и без того уродлива так, что лошади пугаются. — Миссис Стаббс понизила голос и добавила: — Боюсь, как бы она не померла у нас.

Она словно порицала Ханну за то, что та смеет умирать, ведь тогда её с мужем могут призвать за это к ответу.

— А что док Роуз говорит про этот её недуг?

— Он говорит, это болезнь небывалая, — вставил преподобный, вошедший в комнату. — «Чужеродная», вот как он выразился.

— Ах, вечно он выбирает такие торжественные возвышенные слова, — заметила Элизабет Бланчард.

Но Ханне это слово показалось вовсе не торжественным или возвышенным, а, напротив, простым и точным. Вечером ей стало ещё хуже, чем прежде. Девочка так обильно потела, что простыни можно было выжимать. Она почувствовала запах соли и, кое-как приподнявшись, увидела на подушке, где лежала её голова, мерцающий отпечаток — словно налёт инея на окне. Только это был не иней, а соль. Ханна откинула уголок одеяла и ахнула: руки оставили на нём такие же следы. Невзирая на слабость, девочка выбралась из постели и сдвинула в сторону всё одеяло. На кровати будто спало соляное привидение.

Снаружи ветер завывал изо всех сил. Ханна босиком доковыляла до окна в гостиной. Она чувствовала себя не то чтобы слабой, а совсем лёгкой, невесомой — словно растворившейся в воздухе, превратившейся в пар. В облачко тумана. Девочка медленно прошла через темноту дома к окну, обращённому на восток, и с тоской посмотрела наружу.

В поезде Ханна слышала, что Канзас известен страшными торнадо, которые начинаются ранней весной. Её попутчицы рассказывали о том, как невообразимо огромные воронки грозно кружатся по прерии, засасывая всё на своём пути — сараи, телеги, даже целые дома. Говорили даже, будто однажды грузовой состав сорвало с рельс и отбросило на несколько миль, в другой город, и будто бы поезд рухнул прямо на здание вокзала и разрушил его до основания. Ханна поглядела в окно на чёрное небо и тёмно-фиолетовый горизонт, высматривая воронку торнадо. Если торнадо может поднять поезд и выбросить через несколько миль, ему наверняка под силу подхватить Ханну и унести обратно на восток.

Она была так поглощена своими мыслями, что не услышала, как скрипят половицы. Это Стаббсы вошли в гостиную, освещая себе путь ночной свечой. Муж и жена потрясённо посмотрели на Ханну, стоящую у окна. Девочка походила на серебристого призрака, такого же лёгкого, как перекати-поле, которое ветер гоняет по двору. Она как будто и не стояла, а парила над полом, а кожа в полутьме казалась почти прозрачной. Глаза Ханны сверкали, а волосы, густыми волнами ниспадающие до пояса, словно полыхали огнём. Настолько необычным, настолько «чужеродным» созданием предстала она сейчас, что Гертруда Стаббс обмякла и повисла на руках мужа. Преподобный же не сводил глаз с россыпи сверкающих кристаллов, посеребрённых лунным светом. Они окружали ноги девочки мерцающим сиянием. Сперва ему показалось, что это при свете луны кристаллы заиграли яркими цветами, но, приглядевшись, он различил оттенки, луне совершенно чуждые: мягкие переливы лилового и золотого, проблески розового и зелёного — точь-в-точь как зеленоватый отлив на рыжих волосах девочки, который преподобный неожиданно заметил. Кто же она: человек или видение? Тень? Призрак? Быть может, девочка только что умерла и на пути в мир иной оставила за собой шлейф из мерцающей пыли?

— Дитя моё? — Преподобный Стаббс шагнул к Ханне, волоча за собой жену. Гертруда Стаббс вцепилась в него, словно утопающий за обломок доски посреди бушующего моря. — Дитя моё, — повторил священник, — что ты тут делаешь?

«Молюсь о торнадо, — захотелось ответить Ханне. — Лишь бы только вернуться». Но в конце концов она просто сказала правду:

— Я должна возвратиться на восток, в Бостон. Я умру, если останусь тут.

Гертруда Стаббс начала приходить в себя. Она приблизилась к Ханне.

— Ты вправду так думаешь, дитя моё?

— Я точно знаю, — ответила Ханна. — Я каждый вечер молюсь Господу. Я должна вернуться. В этом краю мне не будет жизни. Если б я могла уехать обратно в Бостон, это было бы для меня величайшим благом.

— Благом? — прошептали преподобный и его супруга и переглянулись. Разве могут они отказать в благе созданию Божьему, пусть и такому необычному? Преподобный прервал свои размышления, опустив взгляд на сверкающие кристаллы, теперь ему показалось, что это дорожка, указывающая на восток.

— Да, тебе нужно вернуться, — твёрдо произнёс он. — Нужно.

Так было решено, что Ханна отправится ближайшим поездом, следующим на восток. Казалось, от одной мысли об этом девочка чудесным образом пошла на поправку. У неё появился аппетит: она начала понемногу есть простую пищу, а странная сыпь стала исчезать.

Ханна помнила: попечители Бостонского Дома юных странниц сочли, что она слишком взрослая, чтобы оставаться в приюте, а мисс Прингль недвусмысленно дала ей понять, что на работу служанки Ханне рассчитывать не придётся. Однако девочка знала, что в конце концов для неё всё-таки найдётся что-то подходящее. И она была убеждена в одном: ей необходимо вернуться к морю.

3

«ОНИ ВСЕ ПРАВИЛЬНЫЕ»

Ханна смотрела на порт Бостона, на пароход и грузчиков, таскавших с него тюки. Девочка подумала, что разница между нею и джутовыми мешками с кофе не так уж велика: и то, и другое — товар. А если товар испортился, его выбрасывают или сжигают. Инспектор спустился с корабля по трапу и кивнул экспедитору, подтверждая, что груз в хорошем состоянии. Заражённый или гнилой товар на этом причале выгружать запрещалось — вместо этого его вывозили на специальном буксире топить в море либо сжигать на «мусорном острове», почти всегда окутанном густой завесой маслянистого чёрного дыма.

Вернувшись в приют, Ханна с радостью обнаружила, что место мисс Прингль заняла куда более приятная дама по имени миссис Ларкин. Она была моложе и красивее своей предшественницы, и её голос напоминал вовсе не об иголках, а о весёлом журчащем ручейке.

— Не понимаю, почему это ты непригодна к работе по дому, милочка. Может быть, подавать чай в гостиной тебе и не доверят, но помогать на кухне ты наверняка сможешь. А шить ты умеешь, Ханна?

— Да, мэм.

— Ну вот! — бодро воскликнула миссис Ларкин.

Она раскрыла папку и, подняв палец, объявила:

— Пожалуйста! Семейство Хоули. Мистер и миссис Орас Хоули, дом номер восемнадцать по Луисбург-сквер, три дочери в возрасте от девяти до шестнадцати лет. — Миссис Ларкин перевела взгляд на Ханну, и девочка увидела, как её светло-карие глаза светятся весельем. — Боже мой, если эти юные леди хоть сколько-нибудь походят на меня и моих сестёр, то их платья постоянно придётся стирать и чинить! Думаю, тебе там самое место.

— Луисбург-сквер? Это же в Бостоне? — с надеждой спросила Ханна.

— Да, милочка. Бикон-Хилл — один из лучших районов в городе. Хоули чрезвычайно… — Она замялась, подыскивая слово. — Чрезвычайно утончённые. Это старинный бостонский род, очень состоятельный. — И она поспешила добавить: — Но это не причина беспокоиться. Я уже сказала: тебе не придётся прислуживать на балах и парадных обедах. Ты будешь… так сказать, почти всё время в тени. — Миссис Ларкин наклонилась через стол к девочке. — Зато там прекрасные условия, и ты сможешь зарабатывать почти сто долларов в год.

— Сто долларов?! — изумлённо переспросила Ханна. Она и представить себе не могла такую огромную сумму. У девочки никогда не было ни единого доллара.

— Начальное жалованье судомойки — один доллар семьдесят пять центов в неделю, плюс кров и стол. Работа семь дней в неделю, выходные — два воскресенья в месяц.

— Начальное жалованье, — прошептала Ханна.

— Да, начальное жалование. — Миссис Ларкин склонила голову набок и внимательно посмотрела на девочку. — Это же только начало. Работай прилежно и старательно, и ты сможешь достичь большего. Старшая горничная получает за год пятьсот долларов с лишним, а повариха… боже мой, повара и дворецкие зарабатывают почти по тысяче в год. Я знаю, что ты умница и будешь замечательно служить у Хоули.

— Вы хотите сказать… — Ханна замялась. Теперь, когда у неё появилась настоящая надежда на будущее, её как будто покинули все слова. — Вы думаете… это подобающее место для меня?

— Да, милочка. Что ж, вот тебе адрес. Вряд ли с тобой будет беседовать сама миссис Хоули — скорее всего, это будет дворецкий или экономка, возможно, повариха. Будь с ними любезна и не задавай слишком много вопросов. Я отправлю в дом рекомендательное письмо, где будет сказано, что ты умеешь читать. А математику ты знаешь, милочка?

— Я умею складывать, знаю на память таблицу умножения и немножко научилась делить в столбик.

— Чудесно! Хоть сейчас в Гарвард!

— А что такое Гарвард, мэм?

Тут миссис Ларкин расхохоталась.

— Ах, тебе не нужно знать про Гарвард, милочка. Девочек туда не принимают. — Ханна, задумавшись, закусила губу. Она решила, что непременно будет стараться на новом месте и научится всему, что нужно. И не только ради денег и ради того, чтобы зарабатывать ещё больше. А ради возможности жить рядом с морем. Соляные кристаллики перестали появляться на коже у Ханны, но те, что она забрала из конверта, словно сделались ещё ярче. Девочка теперь носила их на шее в маленьком мешочке, который тщательно прятала за корсаж. Она чувствовала, что ей необходимо держать его при себе, как талисман.

— Ханна, — громко произнесла миссис Ларкин, отвлекая её от раздумий. — Ты хочешь сказать что-то ещё?

— Нет… Только… Выходит, так можно заработать очень много денег?

— В самом деле! И что бы ты сделала, будь у тебя много денег?

Ханна наклонила голову, размышляя. Прежде она никогда не задумывалась об этом. Но тут ответ пришёл к ней сам — неожиданный, удивительный и в то же время такой простой.

— Ну, я бы купила дом. Даже не дом, а так — маленький домик у моря.

Миссис Ларкин выставила подбородок и откинула голову, как будто для того, чтобы лучше рассмотреть юную собеседницу.

— Ханна, ты… ты весьма своеобразная девочка.

Ханна притихла.

— Нет… просто я знаю, где мне хорошо, где я чувствую себя как дома. У моря.

— У любого моря? — поинтересовалась миссис Ларкин.

— А их много? — удивилась Ханна.

— Ну конечно же, милочка! Но ближе всего к нам Атлантический океан.

— Он подойдёт, — только и сказала девочка.

Миссис Ларкин с любопытством посмотрела на неё и рассмеялась.

— Что ж, я рада, что тебе не придётся далеко уезжать, чтобы найти себе море по душе.

— Они все мне по душе. Они все правильные.

— Правильные? — переспросила миссис Ларкин. Ханна пожала плечами и ничего не ответила.

Женщина с тёплой улыбкой потянулась через стол и погладила Ханну по руке.

— Для тебя всё только начинается, милочка. Если захочешь — достигнешь и небес. Хотя, возможно, лучше сказать, моря. — Миссис Ларкин весело засмеялась, а Ханна тихо улыбнулась сама себе и потрогала мешочек сквозь лиф платья.

Ханна посмотрела на Часовую башню. Стрелки показывали двадцать пять минут девятого. По пути на собеседование в Бикон-Хилл она сделала крюк, чтобы пройти мимо порта. В доме номер восемнадцать по Луисбург-сквер её ждали к девяти, но девочка решила, что явится на пять минут раньше. Это произведёт хорошее впечатление. Проворство — необходимое качество для служанки.

Миссис Ларкин дала Ханне книжку о том, как полагается вести себя прислуге — от судомоек до дворецких. Ханна почти наизусть её выучила. Чаще всего она перечитывала раздел о том, за что служанок увольняют. Причины были довольно ясны — все они, от пьянства до воровства, перечислялись под заглавием «Недопустимое поведение».

В основном девочка понимала их суть и знала, что таких прегрешений легко избежать, но один короткий абзац её испугал. Автор книжки, миссис Клермонт, писала: «Разумеется, если служанка ведёт себя необычно или эксцентрично либо по той или иной причине её присутствие в доме представляется неподходящим, допустимо прервать с ней трудовые отношения. Как правило, в подобных случаях служанке выплачивается выходное пособие».

Выплачивается пособие или не выплачивается, но слово «прервать» было жестоко и недвусмысленно. Ханна знала, что это значит: уволить, выгнать, выбросить прочь. А она не могла допустить, чтобы её выбросили прочь. Потому что теперь это могло означать, что ей придётся уехать далеко-далеко из Бостона. Туда, где нет солёного морского воздуха.

4

ДОМ НОМЕР ВОСЕМНАДЦАТЬ ПО ЛУИСБУРГ-СКВЕР

Ханна поднялась по крутому кирпичному тротуару Маунт-Вернон-стрит. Эта улица шла вдоль западной стороны площади Луисбург-сквер, у самой вершины холма, давшего название району Бикон-Хилл. Четыре ряда величественных домов из красного кирпича окружали зелёный парк, огороженный забором. Миссис Ларкин сказала Ханне, что дом номер восемнадцать будет третьим справа у дальнего края парка. Девочка остановилась и отсчитала три дома. Номер восемнадцать мало чем отличался от соседних зданий. Вид у этих домов был неприятно суровый: фасады без отделки, ряды тёмно-зелёных ставней, казавшихся почти чёрными. Ханна невольно вспомнила зловещие слова из книжки миссис Клермонт: «Разумеется, если служанка ведёт себя необычно или эксцентрично либо по той или иной причине её присутствие в доме представляется неподходящим, допустимо прервать с ней трудовые отношения. Как правило, в подобных случаях служанке выплачивается выходное пособие». «Я обязательно им подойду!» — сказала себе девочка и решительно направилась по дорожке к парадному входу дома номер восемнадцать.

Ханне понравилось, что это оказалось одно из немногих зданий с полукруглым фасадом — так дом выглядел более гостеприимным. Как при всех домах на площади, при доме номер восемнадцать имелся небольшой двор с низкой чугунной оградой. Посреди двора росло дерево. Листьев на нем ещё не было, но уже виднелись почки, налившиеся в ожидании весны, хотя до начала марта оставалась ещё неделя.

В центре двери дома номер восемнадцать красовалась отполированная до блеска латунная львиная голова, державшая в пасти большую букву «Х». Ханна взялась за букву и постучала ею по пластине дверного молотка, тоже с буквой «Х». Девочка подождала около минуты, но никто не открыл. Она постучала ещё раз, посильнее. И снова ничего. Ханна прислонилась к тяжёлой резной двери и прижалась к ней ухом, пытаясь расслышать, что происходит в доме. В это мгновение дверь с громким скрипом отворилась, и девочка, потеряв равновесие, уткнулась во что-то твёрдое.

— Ай! Ох! Простите, я не хотела…

— Надеюсь, что не хотели… Но, ради всего святого…

«О нет! Как я могла позабыть? Чёрный ход!» — пронзила сознание Ханны запоздалая догадка. Разве не прочла она в книжке, которую дала ей миссис Ларкин, что прислуга должна всегда пользоваться чёрным ходом с задней стороны дома? В первые же десять секунд, ещё не войдя в дом, Ханна успела опозориться. На ум ей пришли десятки слов: «ненормальная», «странная», «чужеродная»… «Да, не зря меня так называли, — подумала она. — Мне теперь хоть вывеску на шею вешай: „Ненормальная девочка пытается поступить на службу в дом по Луисбург-сквер“!».

Чрезвычайно высокий джентльмен отряхнул свой двубортный сюртук. Латунные пуговки на нём были так же тщательно отполированы, как дверной молоток, и так же украшены буквой «Х».

— Ах, мистер Хоули, я прошу прощения!

— Я не мистер Хоули, — сказал джентльмен, подчеркнув слово «не». — Я дворецкий, а вы, полагаю, та самая девушка, которую прислали из приюта.

— Да-да, Ханна Альбери. — Она протянула было руку, но вовремя поняла, что этого делать не стоит, и быстро сунула её обратно в карман. — Я собиралась войти с чёрного хода.

— Собирались? Почему же тогда вы постучали в парадную дверь?

— Я… я… похоже, я перепутала.

— Перепутали парадную дверь с чёрным ходом? Боже мой! Ну что ж, попробуйте ещё раз. — С этими словами дворецкий взял Ханну за плечи, развернул и вывел наружу через ворота.

— На углу повернёте налево. Потом ещё раз налево, к служебному подъезду. Откроете калитку с номером восемнадцать, пройдёте через задний двор и постучите в заднюю дверь. Флорри встретит вас, проводит ко мне, и мы начнём сначала, как полагается.

Ханна последовала его указаниям. На бочках и ларях в тесном заднем дворе был выведен краской только номер «18» — никаких букв «Х». Молотка на двери не было, так что девочка громко постучала кулаком. Тут же послышались шаги, и дверь распахнулась.

— Я про тебя уже всё слышала. Меня зовут Флорри. Ох, как здорово! — улыбнулась Ханне девочка с копной чёрных кудрей. На щеках у неё горел яркий румянец. — Пошли со мной. С мистером Марстоном чуть припадок не случился!

— Это было так глупо с моей стороны! Не знаю, как я могла позабыть. Ведь я так внимательно читала книгу.

— Какую книгу? — бросила через плечо Флорри.

— «Учебник миссис Клермонт для домашней прислуги».

— А ты читать умеешь?

— Да, меня научили в Доме юных странниц.

— А, — только и сказала Флорри.

Ханна закусила губу. Ещё одна ошибка! Опять она показала, что не такая, как все. Большинство служанок не умеют читать — ведь им пришлось рано бросить учёбу, чтобы пойти работать. А теперь Флорри подумает, что Ханна задаётся. Придётся потрудиться, чтобы с ней поладить. Но может, кое-что можно исправить прямо сейчас.

— Правда, читаю я не так уж хорошо. А с арифметикой у меня хуже некуда — едва могу сложить два и два.

— О, у меня получше, — сказала Флорри, а потом добавила: — Но складывает и вычитает у нас мистер Марстон. — Она помолчала. — И увольняет тоже. Это, пожалуй, считается за вычитание.

Флорри расхохоталась над собственной шуткой, и Ханна, как бы тревожно и неловко ей ни было, тоже постаралась засмеяться во весь голос.

— Ты такая умная, Флорри. — Тут она состроила весёлую гримасу. — Надеюсь, что меня не вычтут.

Флорри быстро ей улыбнулась. Добрая и дружелюбная улыбка немного обнадёжила Ханну.

Всё это время они петляли по лабиринту коридоров, походившему на разветвлённую кладовую — вдоль части стен тянулись полки, уставленные банками и жестяными коробками. Послышались запахи стряпни, и вскоре девочки прошли через двустворчатые двери на кухню.

— Новенькая, миссис Блетчли, — объявила Флорри.

— Погоди чуток, милая. — Полная женщина, у которой по всему лицу блестели капельки пота, пробовала какое-то кушанье, склонившись над большой кастрюлей. — Перцу маловато. — Она шмыгнула носом. Рядом с ней сидел мальчик и щёткой тёр картошку.

— Недолго тебе осталось мучиться с щёткой, Чонси. Скоро вернёшься к себе на конюшню, — сказала Флорри.

— Самое время. К приезду Хоули надо ещё сбруи начистить, — ответил мальчик.

— Сюда. — Флорри кивнула в сторону двери, ведущей с кухни в маленький коридор, и придержала её за собой. Ханна последовала за ней. Затем Флорри подошла к другой двери и постучалась. — Мистер Марстон, новая девочка пришла.

— Входите.

Дворецкий сидел за письменным столом, просматривая какие-то бумаги. На его крупном горбатом носу восседали очки. Он не поднял взгляда.

— Я вас оставлю, — прошептала Флорри, вышла и закрыла за собой дверь.

— Присаживайтесь, мисс… мисс…

— Альбери…

— Да-да, нашёл. Ханна Альбери. Садитесь, Ханна.

По тому, как дворецкий произнёс это, девочка поняла, что обращение по имени в этом случае вовсе не обязательно означает дружеское отношение — таков порядок вещей. Как и Флорри, она не удостаивалась формального «мисс» или «миссис». Младших служанок всегда называли просто по имени. К дворецкому же следовало обращаться исключительно «мистер Марстон».

Ханна села.

— Спасибо, мистер Марстон. — Это заставило его взглянуть на девочку. Мистер Марстон плотно сжал губы. На улыбку было не похоже, но Ханна решила истолковать это как знак одобрения. Выцветшие голубые глаза дворецкого задержались на ней. Затем он откинулся на спинку кресла и откашлялся.

— Итак, Бостонский Дом юных странниц сообщает, что вы ответственная девушка. Сообразительная. Хотя неспособность отличить парадный вход от чёрного…

— Простите, сэр… мистер Марстон. Я способна отличить… То есть я читала про это в книжке миссис Клермонт. Даже не знаю, как я могла забыть…

— Вы читали «Учебник миссис Клермонт для домашней прислуги»? — Немного кустистые рыжеватые брови мистера Марстона поползли вверх.

— О да, сэр. От первой до последней страницы, сэр. Я читала, как полировать лимонным соком и содой и как смешивать крахмал с борным мылом, чтобы…

Тут вошла миссис Блетчли.

— Мистер Марстон, вы не могли бы прибавить две бутылки сладкого хереса к заказу на вина и спиртное? Я совсем позабыла про весенний завтрак, который всегда устраивает миссис Хэ, а ведь надо же заранее вымочить фрукты.

— О, не стоит забывать про весенний завтрак миссис Хоули. А ведь после него ещё симфоническое чаепитие.

— Его-то я вспомнила.

— Миссис Блетчли, это Ханна.

— А, новенькая. — Повариха мельком взглянула на неё. — Бедная Дотти.

— Да, бедная Дотти, — повторил мистер Марстон.

Ханна понятия не имела, что это за бедная Дотти. Она решила, что Дотти, вполне вероятно, была прошлой судомойкой. Может быть, её выгнали, но траурный тон поварихи и дворецкого и их опущенные глаза заставляли предположить, что участь Дотти была гораздо печальнее.

— Она умеет читать, — добавил мистер Марстон.

— Ну, это ей не понадобится. — Теперь миссис Марстон обвела Ханну пристальным взглядом. — Хватит тебе силы поднять кусок льда в двадцать фунтов?

— Да, мэм, думаю, хватит.

— Дай-ка гляну на твои руки. — Ханна выставила руки перед собой, и миссис Блетчли принялась их рассматривать, поворачивая ладонями вверх и вниз в своих пухлых руках, выпачканных мукой. — Ну, работы они повидали мало. Зато ногти у тебя ровные и чистые. Следи, чтоб такие и оставались, даже когда чистишь каминные решётки. Грязных ногтей мы тут не потерпим, пусть ты и не будешь попадаться на глаза господам. — Повариха сделала паузу. — И никаких дружков, ясно? Этого мы тоже не потерпим. Уже проходили через такое.

Мистер Марстон приподнял голову и наморщил нос, как будто в комнату неожиданно проник дурной запах.

Ханна едва не онемела от страха. Ей обязательно нужно было устроиться сюда на службу. Но неужели мистер Марстон почувствовал в ней что-то неладное? Девочка поднесла руку к груди и потрогала мешочек сквозь одежду.

— Никаких дружков, — повторил дворецкий.

Сама эта мысль казалась Ханне абсурдной. У неё и подруг-то не было. К тому времени, как она вернулась из Канзаса, почти все её ровесницы уже разъехались из приюта. Девочка готова была здесь и сейчас поклясться, что останется старой девой, только бы её взяли на службу. Не из-за денег, хотя приятно было думать о том, что когда-нибудь она сможет накопить на маленький домик у моря. Ханне почему-то казалось, что вся её жизнь зависит от того, возьмут ли её в дом Хоули. Если ей откажут, куда она пойдёт? Хуже того, куда её отправят? Страшное слово «прервать» нависло над нею, словно топор, который в любое мгновение мог опуститься и уничтожить для Ханны всякую надежду жить около моря. Она снова коснулась груди и подумала о крошечных блестящих кристаллах в мешочке. Девочка сжала губы и постаралась успокоиться. Она посмотрела на миссис Блетчли, потом снова на мистера Марстона. «Пожалуйста, пожалуйста, — мысленно взмолилась она. — Пусть они решат, что я нормальная. Пусть скажут, что я подхожу».

— Думаю, подойдёт.

Ханна чуть не подскочила, услышав это. «Подойдёт! Я подошла им!»

— Она с Дотти почти одного роста. Может, тебе её форма подойдёт. — Миссис Блетчли отступила на шаг, оглядывая Ханну с ног до головы.

— Я тоже об этом подумал, миссис Блетчли, — сказал дворецкий.

«Значит, вы меня берёте?» — хотела уточнить Ханна, но тут мистер Марстон поднялся и дёрнул за шнурок, висевший за письменным столом. Опустилась выдвижная штора, на которой была нарисована сложная схема. Наверху жирными буквами было написано: «Домашняя прислуга дома номер восемнадцать по Луисбург-сквер». Сама схема состояла из множества прямоугольничков, выстроенных в несколько рядов и соединённых линиями. В верхнем ряду был один прямоугольничек со словом «Дворецкий», под ним находились ещё два: «Повариха» и «Экономка». Дальше следовали ещё полдюжины должностей, от гувернантки до камердинера и камеристки. Слова в этих трёх рядах были написаны крупно. Ниже стояло не меньше дюжины других должностей, уже мелкими буквами. Тут были и разнорабочие, и горничные, и поварята. Ханна задумалась, какое же место займёт в этой сложной системе она.

«Так берут меня или нет? По правде говоря, больше мне ничего и не хочется знать», — в отчаянии подумала девочка.

Мистер Марстон заговорил:

— Вы должны усвоить, что дом, где мы живём, поделён на две части, на два мира: верхний этаж и нижний. Верхний этаж — это мир Хоули, семьи, которая владеет этим домом. Нижний этаж — семья трудовая. Это мы, прислуга. Так же как Хоули связаны кровным родством, мы связаны работой. Ту семью возглавляет мистер Орас Хоули. Точно так же я, Сэмюэл Марстон, возглавляю трудовую семью.

Мистер Марстон взял указку, прислонённую к стене, и кончиком провёл под своей должностью на схеме.

— В мои обязанности входит, — продолжал дворецкий, — нанимать и увольнять прислугу, вести домашний бюджет и так далее. Но вам нет нужды знать эти тонкости. Существуют правила, которые распространяются на обе семьи. Мой долг — сообщить вам те, что касаются трудовой семьи. Правило номер один: члены трудовой семьи могут находиться наверху только во время работы. В иных обстоятельствах прислуге входить в господские помещения запрещено. Вся младшая прислуга женского пола живёт в доме и поднимается к себе в комнаты по чёрной лестнице. Во время работы мы не вступаем в разговор с членами хозяйской семьи, за исключением того, что отвечаем на заданные напрямую вопросы. Никаких бесед и болтовни между членами трудовой семьи и семьи Хоули быть не может. — Мистер Марстон отступил на шаг и посмотрел на схему так, словно восхищённо разглядывал прекрасную картину. — Это наша структура, наш порядок, наша иерархия. График уборки составляет экономка мисс Ортон.

Новых сведений было слишком много. У Ханны закружилась голова от обилия подробностей, от сложной схемы, от множества правил чуть ли не для каждого действия. Девочка больше не могла сдерживаться.

— Мистер Марстон, не хочу вас перебивать… Надеюсь, что я не нарушаю никакое правило. — Мистер Марстон наклонил голову и внимательно посмотрел на неё. — Но… всё это означает, что вы меня берёте?

— Да, берём. Именно так. Но прежде чем вы согласитесь вступить в нашу семью, стать гражданкой нашего маленького государства, вы должны уяснить себе законы, по которым живёт это государство. Ваше место вот здесь, — он постучал указкой по прямоугольничку со словом «Судомойка» в самом низу схемы. Над ним было не меньше десятка других. — У всех этих должностей есть свои права, обязанности и привилегии. Например, Сюзи, следующая над вами, будет надзирать за тем, как вы чистите овощи. Верно, миссис Блетчли.

— Верно, сэр.

Мистер Марстон встал.

— Работать будет тяжело. Но вы научитесь гордиться своим трудом, какую бы низкую должность вы ни занимали. — Он указал на схему. — Ничто не приносит такой радости и такого удовлетворения, как сознание того, что хорошо выполняешь свою работу. Вот в чём смысл службы. Мы отправим Вилли с тележкой за вашими вещами.

— У меня нет вещей, сэр. Только одна сумка. Я сама могу её забрать.

— Хорошо. Возвращайтесь через два часа. Хоули приезжают завтра. Их пароход причалил в Нью-Йорке два дня назад, они прибудут поездом в четверг в пять часов пять минут. Нам предстоит многое сделать за ближайшие… — Мистер Марстон вытащил из жилетного кармана часы на цепочке и открыл крышку. — Да, как я и говорил: нам предстоит многое сделать в ближайшие тридцать один час и тридцать пять минут!

5

ДВЕ ВАЗЫ

Ханна многого не понимала и многому удивлялась в первые дни службы в доме номер восемнадцать по Луисбург-сквер. А одно из самых удивительных и непонятных событий произошло в первый же вечер.

— Скорей! Скорей! Едут! Нужно их встретить в вестибюле! — воскликнула Флорри, вбегая в судомойню из кухни.

Ханна в замешательстве посмотрела на неё. Неужели Хоули возвращаются раньше времени? — Возьми уксус и шерстяные тряпки. Третья полка слева. А я наберу воды в ведро. Встретимся в вестибюле, — сказала Флорри и убежала.

«Кто же это едет? — удивилась Ханна. — И почему, ради всего святого, их нужно встречать с уксусом и тряпками для полировки?» Ведь не придётся же им с Флорри протирать уксусом хозяев или гостей.

Через пять минут девочка вышла в вестибюль, повесив тряпки на плечо.

— А кто едет, Флорри? — спросила она.

— Вазы, — коротко ответила Флорри.

Парадная дверь была открыта настежь, несмотря на то что снаружи моросил дождик. Ханна увидела, что мистер Марстон стоит навытяжку на ступеньках, пока по тротуару медленно подъезжает повозка, запряжённая двумя тощими лошадьми. Флорри встала за спиной у мистера Марстона, под крышей.

— Мистер Марстон, я всё время забываю, как эти вазы называются, по-японски-то?

— Вазы Кираяси, по имени мастера Кираяси из города Киото.

— И их везут из самой Японии? — поинтересовалась Ханна.

— Нет, только из Парижа, — ответила Флорри. — Хоули всегда берут их с собой, когда путешествуют. Верно, мистер Марстон?

— Совершенно верно. Эти вазы в шестнадцатый раз пересекли Атлантический океан. — Дворецкий развернулся к шести слугам, собравшимся в вестибюле. — Хорошо. Надо освободить путь для грузчиков. Мисс Ортон, вы готовы следить за углами? Вилли и Джонсон с инструментами на месте? Стремянки поставили? Чистящие средства наготове, Флорри?

— Да, сэр!

Мисс Ортон шагнула к Ханне. У экономки было худое узкое лицо. Казалось, что её нос немного наморщен, словно она постоянно принюхивается, не появится ли в воздухе посторонний запах грязи. Вид у неё был такой, подумала Ханна, как будто она каждый день оттирает кожу самыми едкими чистящими средствами, а потом нежится в ванне с раствором отбеливателя. Худобой и цветом лица мисс Ортон напоминала берёзовую ветку без коры. Волосы она гладко зачёсывала и собирала в тугой пучок на макушке. Жилистая шея торчала из накрахмаленного чёрного воротника словно связка хвороста.

Когда мисс Ортон заговорила, Ханне пришло в голову, что рот у неё похож на туго затянутый шнурком кошелёк.

— Вазы по прибытии мы чистим особым способом. Я вам объясню, и вы посмотрите, как это будет делать Флорри. Сначала мы стираем с них пыль метелками из перьев. Надеюсь, высоты не боитесь, милочка? Хорошо держите равновесие? Если нет, скажите сразу. Мы поручим это дело кому-нибудь ещё. Это чрезвычайно важно. Ничто, повторяю, ничто не должно угрожать вазам, ни в коем случае. Это гордость семьи Хоули и самая ценная вещь в доме.

— Ясно, мэм. Я не боюсь высоты.

— Хорошо. Давайте отойдём и понаблюдаем за прибытием.

Слуги притихли, когда по ступенькам поднялись восьмеро грузчиков с двумя длинными ящиками — по четверо на каждый. Через щели между досками Ханна разглядела что-то продолговатое, обёрнутое дерюгой.

Мистер Марстон занял позицию у самого входа в вестибюль и медленно пошёл спиной вперёд, держа руки высоко над головой.

— Ровнее, ровнее. Слева осторожнее. Сейчас будет резкий поворот. Через вестибюль, по правую руку останется утренняя гостиная, салон будет по левую.

— Так здорово! — прошептала Флорри. — Вазы приехали! Значит, хозяева и правда возвращаются. — Ханна посмотрела на других слуг. У всех блестели глаза, а лица, несмотря на пасмурный день, светились радостью, чуть ли не экстазом. Девочка решила, что причина во взглядах мистера Марстона на службу. Она припомнила, как подрагивал голос дворецкого, когда он говорил об удовлетворении, которое приносит хорошо выполненная работа. «Вот в чём смысл службы», — сказал тогда он.

Миссис Блетчли негромко вздохнула:

— Ну, теперь всё опять как надо.

Ханна задумалась, будет ли она когда-нибудь испытывать такие же чувства. Способна ли она разделить гордость, которой проникнут каждый из слуг, наблюдающих за странным ритуалом, похоже, необыкновенно важным для этого дома? «Они живут ради этого дома, — подумала девочка. — У них нет иной жизни». Но может ли она отказаться от любой другой жизни ради этого? Как-то раз Ханна шла мимо лавки, которая находилась неподалёку от Дома юных странниц, и увидела на витрине корабль в бутылке. Это её потрясло. Как можно было закупорить в бутылку судно, океан, ветер, надувающий паруса? Ей показалось, что кораблю не хватает воздуха, и он задыхается.

— Идёмте со мной, девочки, — велела мисс Ортон. — Пока вазы вынимают из ящиков, я объясню Ханне, как за ними ухаживать. — Ханна и Флорри пошли в салон следом за мисс Ортон. Оба ящика лежали на паркете, а Джонсон — плотник и разнорабочий дома номер восемнадцать — вместе со своим помощником Вилли вытаскивали из них гвозди. Они в два счёта вынули вазы и унесли ящики и солому. Потом слуги почтительно отступили, а мистер Марстон достал длинные ножницы и, красиво взмахнув ими, двинулся к завёрнутым в дерюгу вазам, которые лежали на сверкающем полу словно два мертвеца в саванах. Дворецкий обошёл их раз, другой.

— Я предполагаю начать первый надрез у основания, а затем сделать срединный разрез под углом в сорок пять градусов. — Он внимательно, словно хирург у операционного стола, готовящийся удалить важный орган, рассматривал своих «пациентов».

Мисс Ортон присела у конца свертка.

— Вам будет проще, если я ослаблю несколько верхних слоев?

— Да-да, хорошая мысль. И будьте добры, нож, миссис Блетчли. — Дворецкий сделал паузу. — Вы ведь принесли разделочный нож? — Миссис Блетчли хмыкнула и вышла вперёд.

— Да, сэр.

— Будьте любезны, постойте рядом, пока он мне не потребуется.

Флорри склонилась к уху Ханны и шепнула:

— Миссис Бэ терпеть не может, когда её ножи берут для работы не по кухне. Говорит, они от этого портятся.

Дворецкий срезал бесчисленные ярды дерюги и холста. На это ушло вдвое больше времени, чем на то, чтобы внести ящики в дом. Теперь Ханне были видны красивые синие рисунки на белом фарфоре: летящая птица, дерево, кусты и облака.

— Сейчас будет самое жуткое, — прошептала Флорри. Мистер Марстон вынул из кармана своего фартука три пары прорезиненных перчаток. Одну он дал Вилли, другую — Джонсону, а третью надел сам. — Это чтобы руки не скользили, когда они будут ставить вазы, — тихо пояснила Флорри. — Кроме ваз мистер Марстон не поднимает ничего тяжелей двухквартовой шампанского.

Что такое «двухквартовая шампанского», Ханна понятия не имела.

Дальше в салоне началось что-то вроде танца без музыки, где каждый исполнитель назубок знал свою партию. По знаку мистера Марстона все трое шагнули к вазе. Джонсон крепко взялся за основание, Вилли подхватил середину, а мистер Марстон обеими руками придержал изящное горлышко. Дворецкий едва слышно сосчитал до трёх, вазу подняли с пола, перенесли всего лишь на несколько футов и опустили у стены напротив камина. Затем вторую вазу таким же образом поставили с другой стороны.

Мистер Марстон отступил в центр салона.

— Молодцы. Отлично постарались. Мисс Ортон?

— Да, сэр. — Экономка подошла к нему с подносом, на котором стоял графин и три рюмочки. Мистер Марстон налил в каждый немного янтарной жидкости из графина, передал по рюмочке Вилли и Джонсону и взял себе третий. Затем дворецкий развернулся к остальным слугам. — За прекрасно выполненную работу. Вазы благополучно вернулись в дом номер восемнадцать.

— Ура! Ура! — воскликнул кто-то.

— А что они пьют? — поинтересовалась Ханна.

— Херес. Больше они никогда не пьют наверху. Мистер Хоули разрешил им: всякий раз, как вазы возвращаются домой, они выпивают по рюмочке. Правда, только мужчины — те, кто ставит вазы. А кучерам, которые привозят вазы на телегах, достаются щедрые чаевые от мистера Марстона.

— Очень хорошо, Ханна, — сказала мисс Ортон, осмотрев часть вазы, которую только что протерла Ханна. — А теперь спускайтесь. Передвинем стремянку к задней стороне вазы, будете стирать пыль там.

Вазы были высотой больше восьми футов, так что Ханне надо было осторожно переставить лестницу и, не торопясь, взобраться наверх. Тут девочка и увидела нарисованный хвост, пробивающийся через буруны. У неё ёкнуло сердце.

— Что это такое? — шепнула она вазе. От её дыхания гребень волны затуманился. Над бушующим морем виднелся только хвост. Остальное тело рыбы было скрыто бурлящей пеной. Вот только рыба это была или нет? Ханне подумалось, что такой хвост должен принадлежать какому-то бесконечно женственному и прекрасному существу. Изящные очертания хвостового плавника говорили о красоте и силе — невероятной силе. Тут Ханна заметила кое-что ещё. Чешуйки у этого существа были знакомой формы — плоские, почти овальные. У девочки перехватило дыхание. Она закрыла глаза и ощутила тяжесть мешочка, висевшего на шнурке под платьем. «Не может быть!»

— Ханна, вы закончили вытирать пыль? Я вам дам миску с уксусной водой и губку.

— Одну минуту, мисс Ортон. — Ханна медленно провела щёткой по хвосту, гадая, есть ли такой же рисунок на другой вазе, которую протирает Флорри.

Мисс Ортон передала ей миску с водой.

— Губку выжимайте насухо. Если протирать мокрой, останутся потёки, а это недопустимо, — предупредила экономка.

Через пятнадцать минут вазы были вымыты. Флорри понесла чистящие средства, губки и щётки назад в кладовую, а Ханна отпросилась в уборную для слуг. Ей отчаянно хотелось посмотреть на кристаллики, которые лежат у неё в мешочке, особенно на тот, который превратился в овал. В тускло освещенной уборной девочка развязала шнурок на мешочке и высыпала содержимое на ладонь.

— В виде капли, — прошептала она. — Точь-в-точь как на вазе. — Ханна опять закрыла глаза и задумалась. Ясно было одно: нельзя, чтобы эта загадка отвлекала её от работы. Для неё жизненно важно хорошо выполнять свои обязанности, ладить с остальными слугами и никому не давать повода усомниться в том, что она готова положить все силы, лишь бы в доме номер восемнадцать всё шло гладко.

Ужин накрыли в столовой для слуг, рядом с кухней. Состоял он из холодных блюд, за исключением рыбной похлёбки. Миссис Блетчли была слишком занята приготовлениями к приезду хозяев, так что ей некогда было и для слуг делать «вкусности», как она выразилась.

Мистер Марстон сидел во главе стола. Миссис Блетчли занимала место по правую руку от него, и дворецкий начал раздавать тарелки с едой только после того, как она села.

— А кукольный дом тоже привезли? — спросила у него повариха.

— Да. В целости и сохранности.

— Кукольный дом? — Ханна повернулась к Флорри.

— А, вы ещё не видели кукольного дома, Ханна? — произнес мистер Марстон.

— Нет, сэр.

— Кукольный дом почти так же важен, как и вазы, и едва ли не столько же раз пересекал океан. Видите ли, Ханна, несмотря на то что Хоули много времени проводят за границей, они чувствуют, что их родной дом здесь, в Бостоне. Когда девочки стали путешествовать вместе с ними, родители решили, что им не стоит забывать дом на Луисбург-сквер. Поэтому мистер Хоули заказал точную копию дома номер восемнадцать. Он нанял мастеров, чтобы те точно повторили в миниатюре всю мебель и отделку, восточные ковры, даже вазы. Кукольный дом — удивительная вещь. Девочки до сих пор с ним играют. Флорри и Дейз поручено протереть его и собрать. Полагаю, вы займётесь этим завтра утром, девушки?

— Мы уже начали его протирать, мистер Марстон, — сказала Дейз.

— Прекрасно. С приездом хозяев всегда столько дел, верно? — произнёс дворецкий, раскладывая еду и передавая тарелки по столу.

— Да, дел полно, — вздохнула миссис Блетчли. — К завтрашнему ужину я обещала подать хорошую крупную треску. Пошлю Вилли на пристань. Мистер Кёртис уже получил мой заказ.

— Мистер Марстон, — сказала Ханна, повернувшись к дворецкому. — А можно спросить про вазы?

— Конечно. Что вы хотели узнать?

— Есть в них какая-нибудь история?

— История? — переспросил мистер Марстон. — Вы имеете в виду их происхождение? Насколько мне известно, вазы изготовлены в прошлом веке.

— Нет-нет, я не об этом. Рисунки на вазах — птицы, море, рыбий хвост — это какая-то история?

— Может, из Библии? — предположил Джонсон. — Про Иону во чреве кита.

— Мне кажется, вряд ли про кита, — тихо сказала Ханна.

— А от какой рыбы этот хвост? Как вы думаете, милочка? — спросила миссис Блетчли. — Уж не от трески, это точно. У трески и лосося такой чешуи не бывает. — Все засмеялись, кроме Ханны. Она коснулась груди в том месте, где висел мешочек.

— Так ведь и не скажешь, целиком-то рыбу не видно, — заявила Флорри.

— Возможно, это какое-нибудь мифическое существо, — высказала своё мнение мисс Ортон.

— Возможно, — сказал мистер Марстон и несильно хлопнул по столу. — Так, я предлагаю всем сегодня лечь раньше. — Он опять вытащил часы из кармана жилета. — Поскольку, как я уже говорил, они прибывают поездом в пять часов пять минут. У нас остаётся двадцать один час тринадцать минут. А завтра утром первым поездом прибудет багаж. Комнаты девочек готовы?

— О да, — сказала мисс Ортон. — У Лайлы всё тщательно протёрто, все туалетные принадлежности вымыты уксусом. Завтра ещё раз сбрызнем постель розовым маслом. Ей не на что будет жаловаться. Если она в этот раз хоть единожды хлюпнет носом, я клянусь, это будет дело рук дьявола!

— Не следует сквернословить, мисс Ортон, — мягко пожурил её мистер Марстон. — Это христианский дом. Я убеждён, что вы, Дейз и Флорри достойно выполнили свою работу.

Разговор быстро перешёл от ваз к Лайле Хоули, старшей и, судя по всему, самой чувствительной из трёх сестёр.

— Но, — продолжал мистер Марстон, — нам вовсе не нужно, чтобы мисс Лайла покрылась пятнами из-за сенной лихорадки. Насколько я слышал, Стэнниш Уитман Уилер, молодой художник, о котором с недавних пор говорит и Старый, и Новый Свет, будет писать групповой портрет девочек этой весной в Бостоне.

Слуги заахали.

— А кто это такой? — спросила Ханна.

— Стэнниш Уитман Уилер, — мистер Марстон повернулся к ней, — появился будто из ниоткуда и всего в девятнадцать лет стал одним из лучших портретистов Америки. Он писал самые знатные семейства Америки, Англии и Франции. Хоули заказали ему, как я слышала, групповой портрет своих трёх очаровательных дочек — Лайлы, Клариссы и Генриэтты. Уилер сделал первые наброски этой зимой в Париже, а закончит картину здесь.

«Художник!» — подумала Ханна. Она никогда не встречала художников и с трудом верила, что может быть такая профессия: рисовать людей. Должно быть, художник видит не так, как все, чувствует не так, как все. Девочка не могла даже представить, что такой человек появится в строгом и упорядоченном мире дома номер восемнадцать.

6

КАМОРКА ПОД КРЫШЕЙ

Дождик так и не прекратился, а к ночи окрестности окутал густой туман, накрывший площадь жутковатой молочной белизной, и в темноте стало не так уж темно. Газовые фонари висели над тротуаром светящимися жемчужинами — фонарные столбы растворились в тумане.

Ханна стояла у своего слухового окошка и думала, какими окажутся три сестры. Она знала, что Лайла хрупкого сложения, а Кларисса считается самой миловидной из трёх и самой серьёзной. Младшая, Генриэтта, похоже, была любимицей прислуги. Девочки не учились в школе — у них была гувернантка, которая путешествовала вместе с ними. А ещё довольно много разговоров ходило о предстоящем на Рождество дебюте Лайлы в свете — ей исполнялось семнадцать.

Днём Ханна помогала Флорри готовить лимонно-уксусный раствор, чтобы мыть спальню. Она уже несколько раз слышала о сенной лихорадке Лайлы, но, похоже, это была не единственная её проблема со здоровьем. Слуги часто называли Лайлу «нервической», впрочем, о миссис Хоули они тоже так отзывались. Ханне страшно не нравилось это слово — похоже на «червивый».

Отвернувшись от окна, девочка оглядела свою каморку. Она впервые в жизни спала одна в комнате — не считая тех дней в Канзасе, когда она слишком дурно себя чувствовала, чтобы этому радоваться. Однако Ханна сомневалась, что будет радоваться и этой комнате. В молочно-белом свете, падавшем в окно с Луисбург-сквер, тёмная деревянная обшивка на стенах казалась бледно-серой, а немногочисленная мебель словно растворялась в воздухе. Ханне стало жутковато — того и гляди, из угла покажется привидение. Она быстро вышла в коридор и свернула к маленькому алькову, кое-как отгороженному занавеской.

— Флорри, ты спишь?

— Нет ещё. — Флорри отдёрнула занавеску и села на матрасе. — Что случилось?

— Она там умерла, так ведь? Дотти умерла в моей комнате? — спросила Ханна.

Флорри моргнула.

— Нет, не в комнате.

— Как это?

— Она там лежала больная. А когда ей стало совсем худо, её отвезли в благотворительное отделение при Массачусетской больнице. Там она и умерла.

— А её дух остался в комнате.

— Да нет… То есть я ни разу не видела её духа, ничего такого. Просто… Ох… — Флорри задумалась, подбирая слова. — В общем, в привидение она не превратилась, если ты об этом, Ханна.

— А почему тогда ты ютишься тут, а мне оставила целую комнату?

— Просто мне там не по себе. Дотти была странная девочка. Мне не нравилось жить вместе с ней, и, когда она сильно захворала, я перебралась сюда. Тут мне уютнее. Вот и всё. Ты не волнуйся. Иди ложись. Тебе подниматься раньше, чем остальным, так что ты всё равно не будешь подолгу оставаться в комнате. — Флорри задёрнула занавеску, и Ханна услышала, как та устраивается под одеялом на своём продавленном матрасе.

Ханну мало утешило то, что ей не придётся подолгу оставаться в комнате. Она, может, и вовсе не сможет спать, если там будет разгуливать призрак мёртвой судомойки. Но Ханна ничего не могла с этим поделать. Однако этой ночью ей не давали уснуть вовсе не мысли о Дотти и привидениях. У Ханны не шли из головы рисунки на вазах. Едва задремав, она представляла себе нарисованные волны и поднимающийся из пены хвост. Девочка почти что слышала шум моря и чувствовала, как в ней что-то пробуждается — что-то знакомое и в то же время далекое. Может быть, даже призрачное.

Ханна не отдавала себе отчета, что думает: «Я должна ещё раз посмотреть на эту вазу». Она просто встала с постели. В волнении, ощущая, что у неё как будто обострились все чувства, девочка тихо спустилась на четыре лестничных пролета. В салоне на ночь приглушили освещение, и лампы излучали только слабое сияние. Но густой белый туман проникал и сюда — мебель накрывали волны бледных отсветов. Ханну охватило неясное томление. Стремянки давно унесли, а она не смела придвинуть к вазе стул или кресло, чтобы лучше разглядеть хвост. «Но ведь не такого уж я маленького роста», — подумала девочка.

Она подошла к вазе, которую протирала днём. Ханне хорошо было видно хвост, она различала даже чешуйки, похожие на капли. Её сердце заколотилось. Девочка вытащила из-под ночной рубашки мешочек, снова развязала его и на этот раз вытряхнула на ладонь несколько плоских овальных кристалликов. Ханна взяла один и приложила к нарисованным чешуйкам. Он точно совпал с рисунком. Кристаллик блеснул радужным светом, а затем блеск вдруг усилился и скоро охватил вазу целиком, окружив её мягким сиянием.

Ханна прижалась щекой к прохладному фарфору. Ей стало удивительно спокойно. Она простояла так минуты две, приникнув щекой и ладонями к плавному изгибу вазы.

Когда девочка наконец подняла голову, хвост оказался ближе, чем она ожидала. Он касался её макушки. Прежде Ханна гадала, рыба это или нет, мужского пола это существо или женского, правда, в нём сквозило что-то женственное. Теперь в таких догадках не было нужды. Рыбой в обыкновенном смысле это существо точно не являлось. А ещё Ханна была уверена, что это женщина, и очень сильная. Ведь художник изобразил море бушующим, однако она легко скользила через волны. Не просто легко, а даже радостно. Ханна посмотрела, как хвост взмывает из гребня вала. Что бы это ни было за существо, оно выглядело свободным, безгранично свободным!

Девочка поднесла губы к вазе и шепнула, словно обращалась к духу, обитающему внутри:

— Что произошло? Это я сделала? Из-за меня ваза светится?

Но ответом ей была только тишина. Шёпот Ханны словно влился в мягкое сияние, которое начало растекаться от вазы по всей комнате. Как только девочка убрала кристалл обратно в мешочек, свет стал тускнеть, как будто волна покатилась с берега назад в море.

Ханна ещё несколько минут постояла около вазы, а потом поднялась к себе в каморку на третий этаж.

Ночью на берегу поднялся бриз и унёс туман обратно в море.

«Это был не сон», — подумала Ханна сразу, как проснулась. Она знала, что всё произошло на самом деле. Кристаллики у неё в мешочке не просто стали овальными — они превратились в точные копии чешуек на загадочном хвосте с вазы. У Ханны закружилась голова, и тут её словно громом поразило: она ведь нарушила правило! Первое правило, о котором говорил мистер Марстон: не заходить в хозяйские комнаты, кроме как по работе.

Вчера Ханна благодарила судьбу за то, что живёт рядом с морем и скоро получит целый доллар и семьдесят пять центов. Однако ночью она рискнула всем. Если бы её застали в салоне, то немедленно уволили бы, не заплатив ни цента. Но как же Ханна могла об этом забыть? Девочка похолодела, осознав, насколько неосторожна была. «Думай! Думай, Ханна! Впредь думай, прежде чем сделать глупость!»

7

ХУДОЖНИК

Работа в доме кипела с самого утра. Едва Ханна начистила дверной молоток и отнесла обратно на кухню тряпки и полироль, её позвала миссис Блетчли.

— Переодевайся в парадную форму и беги на третий этаж — девочкам надо подсобить с сундуками.

— У меня нет парадной формы, — заметила Ханна.

— Есть, есть. Запасная, как раз для судомоек. Ступай в чулан, первая дверь по левую руку после кладовой со столовым серебром. Там висит форма Дотти, она подписана.

Ханна пошла в чулан. Она увидела три вешалки с именем Дотти: на одной висело чёрное платье, на другой — розовое, а на третьей — сиреневое. К каждому полагался свой фартук. Но какое же надо было надеть? Девочка побежала обратно на кухню.

— А какую форму надевать, миссис Блетчли? Там целых три.

— Сиреневую, разумеется.

Ханна поморгала. Почему это должно было «разуметься», она не знала, но поспешила назад в чулан и торопливо натянула сиреневое платье. Мучаясь с застёжками, девочка услышала за спиной шаги. Это оказалась миссис Блетчли.

— Давай помогу застегнуть.

Через минуту Ханна повязала длинный белый передник и надела чепец горничной, без которого запрещалось появляться наверху. Он был похож на оладушек с оборками. Миссис Блетчли оценивающе оглядела её:

— Так, фартук не выглажен! Будь хозяева тут, я бы тебя не пустила в таком виде. И чепчик криво надела. — Она поправила головной убор. — Ладно, теперь беги наверх подсоблять Флорри и Дейз. Мисс Ортон объяснит, что да как.

На лестничной площадке третьего этажа Ханна чуть не налетела на Флорри, которую не было видно за огромным мягким облаком кринолинов.

— Иди в комнату Лайлы, Дейз уже там, — сказала Флорри.

— А которая комната Лайлы?

— Последняя справа, сразу после детской.

Ханна по пути заглянула в детскую. На невысоком столике стоял кукольный дом — точная копия дома номер восемнадцать, вплоть до фонарей на тротуаре. Девочка не удержалась и подошла посмотреть. Встав на колени, она заглянула внутрь. Даже без мебели дом был удивительно хорош. Ханна и вообразить себе не могла ничего подобного. От обоев до газовых рожков — всё было точно такое же, как в настоящем доме, только маленькое. Она нашла даже свою каморку — под самой крышей, со слуховым окошком.

— Давай скорей! — В детскую заглянула Флорри. — Я тебя потом позову помогать с домом. А сейчас беги к Дейз, она разбирает одежду.

Ханна встала и кинулась в комнату Лайлы помогать Дейз. Никогда ей не доводилось видеть такую прелестную спальню. Над постелью висел балдахин из тонкого газа с вышитыми цветами. Точно такие же цветы были нарисованы на передней спинке кровати. Шторы были из той же ткани, что и балдахин, а пол покрывал мягкий толстый ковёр с золотой бахромой. Туалетный столик украшали изящные фарфоровые статуэтки животных. Напротив стоял письменный стол с позолоченными краями, у стопки промокательной бумаги стояли в серебряных подставках тонкие перья. Рядом на полу красовалась бело-золотая ваза с плющом и маргаритками. «Уже маргаритки зацвели!» — подумала Ханна.

— На что это ты уставилась? — спросила Дейз, поднимая голову от сундука, который уже начала разбирать. Дейз была пухленькая и круглолицая, с ямочками на щеках и россыпью веснушек, из-за которых нос и щёки у неё казались розоватыми.

Ханна со вчерашнего дня не могла понять, что за говор у Дейз — необычный, чем-то похож на ирландский акцент, но не совсем. В Доме юных странниц было столько ирландских девочек, что Ханна наловчилась отличать говор Клэр от Слиго, а Килкенни от Килдера. Дейз тоже проглатывала гласные, как ирландка, но в конце слов и фраз, наоборот, растягивала их, а потом резко обрубала.

— Я на всё уставилась! В жизни не видела такой комнаты. Будто спальня принцессы.

Ханна огляделась вокруг. У неё в голове не укладывалось, что все эти красивые вещи принадлежат одной-единственной девочке, всего на год старше неё самой. Она готова была поспорить, что вся мебель и безделушки в этой комнате вместе стоят даже больше легендарной тысячи долларов, которую зарабатывает каждый год мистер Марстон.

Но Ханна подумала, что, если у неё будет свой маленький домик у моря, ей ничего такого не понадобится. Она украсит комнаты ракушками, а вешать шторы вовсе не станет — чтобы можно было смотреть на море и днём, и ночью. И одежды ей нужно будет куда меньше. В самом деле, хотя сыпь у Ханны давно прошла, она хорошо помнила, как приятно было ходить без нижнего белья — она совершенно не чувствовала себя «испорченной», как выражалась приютская смотрительница.

Дейз фыркнула:

— Да уж, мисс Лайла у нас настоящая принцесса, а то и королева. Видишь в углу жаровню?

— Вижу. — Там стояла маленькая фарфоровая жаровня для угля, разрисованная изящными цветами.

— Точно такая же была у той французской королевы, Марии-Антуанетты, которой голову отрубили.

— Ой! И кому же захочется держать у себя такую вещь?

— Мне точно не захочется, но я же не мисс Лайла! Она малость странная. А тебе надо будет каждый вечер, пока господа ужинают, прибегать сюда и топить жаровню, чтобы мисс Лайла легла спать в тепле.

— А это что за кроватка? — спросила Ханна, заметив крошечную копию большой кровати с таким же балдахином, вышитым цветочками.

— На ней спит Яшма.

— Кто такая Яшма? — удивилась девочка.

— Кошка. Между прочим, она не такая уж маленькая для кошки. Огромная жирная тварь. А вот тебе и первый урок, милая моя.

— Какой?

— Кроме самой мисс Лайлы, к Яшме никому нельзя прикасаться. Ни её сёстрам. Ни мистеру и миссис Хоули. Ни мисс Ардмор, гувернантке. Никому. Но ты будешь приносить Яшме миску молока, когда приходишь разжигать жаровню. А теперь иди сюда, поможешь.

И Дейз выпалила целый список указаний.

— Это отнеси к прачке, пусть немедленно выгладит. Мисс Лайла любит, чтобы её сорочки и комбинации лежали в среднем ящике стопками по четыре. Когда принесёшь обратно, не забудь — стопками по четыре. Туфли расставишь в гардеробной вот по этому плану. — Дейз дала Ханне аккуратно расчерченный лист, где была изображена каждая пара туфель и отмечено её место в обувном шкафу. Гардеробная мисс Лайлы была едва ли не больше, чем вся каморка Ханны. — И никогда, ни в коем случае не трогай статуэтки. Вытирать с них пыль можно только мисс Ортон.

— Почему?

— Я же говорю, мисс Лайла странная… у неё с головой малость неладно. — Дейз закатила глаза и постучала по своему чепцу.

— Я слышала, про неё говорят, что она «нервическая».

— Ну, пожалуй, можно и так сказать. — Дейз повернулась и стала разбирать нижние юбки.

— А остальные тоже?

— Нет. Для таких богатых и избалованных девочек они даже вполне ничего. Кларисса очень милая, но ей ужас как достается от Лайлы за то, что она такая красивая, хоть и младше неё на три года.

— А Генриэтта?

— О, Этти? — рассмеялась Дейз. — Этти — совсем другое дело!

— Как это «совсем другое дело»?

— Этти всего девять. Озорная, как мальчишка. Ох, слушай, милая моя, мне сейчас некогда про всех тебе объяснять. Сама увидишь: все три друг на друга не похожи. Только будь осторожнее с мисс Лайлой.

Ханна отнесла вещи прачке и поспешила обратно наверх. Дейз стояла на коленях в детской, окружённая коробками с подписями.

— Ты читать умеешь? — спросила она.

— Да.

— Это хорошо, быстрее справимся. — Она положила руку на стопку коробок слева от себя. — Это коробки с людьми. — И Дейз начала разбирать стопку. На одной коробке было написано: «Горничные». На другой — «Повариха, мистер М., судомойки». На третьей — «Семья». Потом Ханна увидела коробку с надписью: «Ковры и картины — первый этаж». Тут было не меньше двух десятков коробок с мебелью, вещами и фигурками людей, повторявшими обстановку и жильцов дома номер восемнадцать по Луисбург-сквер. Дейз и Ханна поставили у кухонного стола толстую куклу с седыми кудрями и в чепце. Это была миссис Блетчли. Затем они развесили и расставили кухонную утварь. Потом убрали крошечные бутылки в специальный шкаф в винном погребе и поставили рядом с ним фигурку мистера Марстона.

Для Ханны это занятие оказалось весьма познавательным. Она ещё многого не успела повидать в доме номер восемнадцать. Целых три часа они вместе с Дейз вытирали, полировали и собирали составные части кукольного дома. Они развесили картины в комнатах на нижнем этаже и разложили восточные ковры, сверкавшие, словно драгоценные камни. Японские вазы в кукольном доме тоже были, но рисунки на них казались совсем грубыми и простыми по сравнению с настоящими: бурные волны как будто застыли, а морские создания выглядели вялыми, словно лишились всех сил. Получилось, что художник попытался уменьшить весь океан и живущие в нём создания до одной капли воды.

— Ох, а это бедняжка Дотти, — вздохнула Дейз, открыв одну из коробок с прислугой. — Выходит, теперь это будешь ты, — сказала она и поставила куколку в каморку под крышей. — Ты же не против?

Ханна такого не ожидала. Она посмотрела на фигурку служанки в такой же холщовой юбке, которую она надевала утром, в фартуке с пятнами от угольной пыли.

— Вообще-то немножко против, Дейз. Может, мы её чуть-чуть переделаем?

— Отлично придумано! Запасная форма у нас есть. Мы её переоденем в дневное парадное платье, а ещё я вот что придумала! — Дейз вскочила и открыла шкафчик с бумагой, красками и кисточками. — Дотти была светленькая. Выкрасим ей волосы тушью, будут рыжие, как у тебя.

Девочки едва ли не четверть часа возились с куклой.

— Погляди-ка! — воскликнула Дейз, поставив её возле миниатюрного ведёрка для угля. — Здорово получилось, а?

— Да, отлично. Спасибо, — сказала Ханна и потянулась за следующей коробкой.

— Не трогай! — выпалила Дейз, когда Ханна приподняла крышку коробки с надписью: «Комната Лайлы». Ханна застыла. — Никому не разрешается трогать вещи из комнаты Лайлы в кукольном доме. Она сама всё вытирает и расставляет. Там даже есть фарфоровая кошечка, совсем как Яшма.

— Ясно, — сказала Ханна. — А комнаты других девочек?

К двум часам они закончили. Ханна переоделась обратно в форму судомойки, и её послали чистить каминные решётки и разводить огонь в комнатах на первом этаже.

Так она оказалась в комнате, куда прежде ни разу не заглядывала. Едва шагнув через порог, Ханна застыла. Она догадалась, что это музыкальная комната — Дейз обставляла её в кукольном домике. Там был большой рояль, а напротив него, у двух высоких французских окон, выходящих на сад, стояла арфа. Ханна поставила на пол ведёрко с углём и растопкой. Цветные струны, изящные очертания деревянного корпуса, блеск полированного дерева влекли её. До этого она видела арфу только на картинках. В комнате, кроме неё, не было ни души, арфа одиноко блистала в лучах утреннего солнца. На ней, разумеется, никто не играл, однако Ханна ощутила, как подрагивают струны. Но как же это? К инструменту никто не прикасался, и всё же девочка чувствовала, нет, почти что слышала колебание лёгкого звука — словно мелодия ждала, когда в неё вдохнут жизнь.

Внезапно Ханна поняла, что в комнате есть кто-то ещё. Она резко развернулась и оказалась лицом к лицу с высоким юношей с густыми чёрными волосами и изумрудными глазами. Девочка вскрикнула.

— Прости, я не хотел тебя напугать.

— Мистер Хоули? — Но нет, он был слишком молод для хозяина.

— Едва ли! — рассмеялся юноша. — Я Стэнниш Уилер.

— Тот самый портретист? — чуть слышно спросила Ханна. Ей вдруг почему-то стало не по себе, и она отвела взгляд. Эти изумрудно-зелёные глаза были беспокойными, словно течение бурной реки.

— Да, тот самый портретист. — Юноша наклонил голову в сторону и прищурился, как будто изучая Ханну. Он шагнул к ней, и у него на виске забилась жилка, а лицо побледнело. Ханна встревожилась. Что такого он в ней увидел? Ей показалось, что художник сейчас упадёт в обморок.

— Сэр, вам… вам дурно? — Девочка протянула руку, словно собиралась поддержать его, но Уилер тут же отступил на шаг, и Ханна залилась краской. «Дурочка! Дурочка! Какая же я дурочка! Высокий, сильный, здоровый мужчина. С какой стати ему падать в обморок?»

Он слегка покачал головой, вроде бы придя в себя.

— Всё хорошо, всё в полном порядке. Просто…

Художник замолчал, однако не сводил глаз с Ханны, словно что-то искал в её облике. Пунцовый румянец сошёл с её лица, но сердце девочки отчаянно колотилось, и у неё пересохло во рту. «Пожалуйста, уходите! — молча взмолилась она. — Что угодно, только уходите!»

Ханна подняла свою метёлку для пыли и принялась обмахивать ею совершенно чистый камин.

— Хозяева ещё не приехали. Они будут только ближе к вечеру.

— Да, я знаю. Я хотел осмотреть эту комнату, возможно, я буду писать девочек здесь.

Не поворачиваясь к художнику и продолжая вытирать несуществующую пыль, Ханна сказала:

— По-моему, я слышала от мистера Марстона, что мисс Хоули будут позировать в салоне, на фоне ваз.

— О да, я знаю. Бесценные вазы! — произнёс он несколько пренебрежительным тоном. Ханна не переставала чувствовать на себе его взгляд. — А ты… что ты думаешь об этих вазах?

Девочка внутренне похолодела. Она медленно развернулась.

— Вы не считаете, что они красивы? — спросила Ханна.

— О да, вазы очень красивы, — ответил художник. — Но мне кажется сомнительным предприятием сама попытка заключить нечто столь свободное, как море, в тонком слое краски на поверхности глиняной вазы.

Не задумываясь над тем, что говорит, Ханна ответила:

— Да, это всё равно, что засунуть корабль с парусами внутрь бутылки. Я однажды видела такое в витрине.

Художник опять наклонил голову и с ещё большим интересом посмотрел на девочку.

— Именно так. Есть вещи, которые нельзя ни в чём уместить.

«Но ведь именно этим он и занимается, — подумала Ханна. — Он ведь рисует портреты — запечатлевает жизнь на холсте, или по крайней мере пытается».

— Тем не менее, — продолжал Стэнниш Уилер со странной натянутой улыбкой. — Я готов держать пари, что ты считаешь вазы удивительно красивыми и что особенно тебя привлекает хвост, который пробивается через волну.

У Ханны застыла кровь в жилах. Художник протянул к ней руку, но девочка отвернулась.

— Прости, если я чем-то тебя оскорбил. Пожалуйста, прости, — сказал он.

Ханна сдерживалась, чтобы не потянуться к мешочку, спрятанному под платьем. У неё вошло в привычку прикасаться к нему, когда она волнуется. Но девочка чувствовала, что нельзя этого делать при художнике — тогда он узнает о ней слишком много. Он и без того как будто догадался, что Ханна недавно пробиралась ночью к двум вазам, которые стоят на страже неведомого мира.

Одно из важнейших предписаний в «Учебнике миссис Клермонт для домашней прислуги» гласило, что слуги ни при каких обстоятельствах не должны вступать в разговор с гостями дома, кроме тех случаев, когда это необходимо для исполнения их работы. Ханна закрыла рот. Мистеру Уилеру нет нужды знать, что она думает о вазах. Делиться с ним своими мыслями не входит в её обязанности.

— А, вот вы где, мистер Уилер! — сказал мистер Марстон, входя в комнату. — Ну что ж, вы посмотрели, что хотели. Но сомневаюсь, что Хоули согласятся поменять фон. Вы же понимаете, вазы и прочее.

Художник оторвал взгляд от Ханны.

— Да, я понимаю, Марстон. Но объясните мне вот что. Если Хоули в самом деле неоднократно перевозили вазы через Атлантический океан…

— Шестнадцать раз, если быть точным, — вставил мистер Марстон.

— Хорошо, и ещё берут их с собой в летний дом в Мэне, то почему нельзя переставить вазы из одной комнаты в другую?

— Этого я вам сказать не могу, мистер Уилер.

Повисла тишина. Слышно было только, как Ханна укладывает растопку в камин.

— Понимаю, — пробормотал мистер Уилер. И девочка услышала удаляющиеся шаги дворецкого и гостя.

«Он видит меня насквозь, как через стекло, через воду, — подумала Ханна, оставшись одна в музыкальной комнате. Сердце у неё бешено колотилось. — Он видит меня насквозь. Но как же это?»

8

РЕКА

Самообладание покинуло Стэнниша Уитмана Уилера, едва он спустился к подножию холма Бикон-хилл. Художник остановился, тяжело оперся на фонарный столб и прикрыл глаза.

— Этого не может быть. Просто не может быть! — пробормотал он и помотал головой, словно пытаясь избавиться от безумных мыслей, вертевшихся в его сознании. Уилер шагнул на проезжую часть Чарльз-стрит и чуть не попал под коляску.

— Смотри, куда идёшь, дурачина! — заорал кучер, резко поворачивая лошадь, чтобы объехать его. — Жить надоело?

— Может быть! — пробормотал Уилер.

Он перешёл Чарльз-стрит и оказался в районе, известном как Нижний Бикон-Хилл, где холм делался пологим, а извилистые улочки спускались к реке Чарльз. Уилер свернул на Бриммер-стрит и прошёл через небольшой квартал к угловому дому, где снимал на верхнем этаже помещение под жильё и мастерскую. Его устраивала и разумная плата, и хорошее естественное освещение — окна выходили на север. Но главное, оттуда было видно реку.

Уилер всегда селился в такой квартире, куда бы ни приезжал: в Бостон, Лондон, Париж или Флоренцию. Менялось только название реки: Чарльз в Бостоне, Темза в Лондоне, Сена в Париже, Арно во Флоренции. Но река была всегда. Река, несущая свои воды к морю.

Однако теперь море как будто само хлынуло на него. Уилер опустился на кресло у окна и принял свою обычную позу — оперся на подлокотник и обхватил подбородок рукой. Он стал смотреть на реку, наблюдая, как играет свет на воде. Иногда река походила на серую атласную ленту, которая разматывается в сторону моря. А иногда, как сегодня, первым ясным днём после нескольких дождливых недель, река была словно жидкая радуга. Уилеру река нравилась в любом обличье, хотя порой он улавливал насмешку в её переменчивом зеркале.

Когда художник вошёл в ту музыкальную комнату, и девочка обернулась… он был ошеломлён. Он никак не мог ожидать такого. И дело было вовсе не в её красоте. Просто в то мгновение, когда художник шагнул в комнату, ещё до того, как она повернулась к нему, он уловил нечто… какую-то плавную грацию в том, как она наклонилась к ведёрку с углём. «Знает она или ещё нет? А может быть, наоборот, может быть, она выбрала… нет… нет…» — размышлял он.

Стэнниш вступил в трудный спор с самим собой. Девочка удивила его своим замечанием насчёт ваз. Как она сказала? «Всё равно, что засунуть корабль внутрь бутылки»? Одно это уже говорило о том, что она ещё не сделала выбор: пребывает в неведении, нет, точнее, в невинности.

Это было слишком сложно. Уилер не мог отменить заказ. И он уже начал портрет. Хоули — одна из наиболее влиятельных семей в Бостоне, и в Париже они тоже пользуются уважением. К тому же картина будет демонстрироваться на Парижском салоне — важнейшей художественной выставке Старого и Нового Света. Эрве, его парижский агент, просто-напросто убьёт Уилера, если тот откажется. Но как ему продолжать работу над картиной в этом доме? Впрочем, возможно, ему не придётся часто с ней сталкиваться. Девочка, похоже, из младшей прислуги, в лучшем случае горничная.

Наконец спорящие голоса в голове художника стихли. Он посмотрел на реку и принял решение.

— Я великий художник! Я вот-вот достигну всего, ради чего трудился. И я знаю, от чего мне пришлось отказаться.

9

КРОВЬ И МОЛОКО

— У пирожных ягодка должна быть точно посредине, Сюзи! Следи, чтоб получалось точно посредине! Пускай Ханна тебе поможет.

Хоули приехали ровно в пять часов пять минут и теперь, почти что в восемь вечера, сели обедать. Ханна никогда не слышала, чтобы кто-нибудь обедал — у Хоули это почему-то называлось «обедать» — в такой поздний час. За три часа ей не довелось и одним глазком посмотреть на кого-нибудь из Хоули. Девочка подумала, что так будет и впредь: всё-таки ей далеко до горничных вроде Флорри и Дейз, не говоря уже об экономке мисс Ортон или Розанне, камеристке миссис Хоули.

Как только Ханна закончила помогать с десертом, миссис Блетчли напомнила ей, что пора растопить жаровню в комнате Лайлы и отнести миску молока «той твари». Девочка осторожно поднялась по чёрной лестнице, удерживая в одной руке миску молока, а в другой — ведёрко с растопкой, гадая, почему это миссис Блетчли назвала Яшму «тварью». На лестнице было довольно темно, газовые лампы на площадках горели совсем тускло. Когда Ханне оставалась всего половина пролёта до третьего этажа, она заметила, как в темноте бесшумно скользнуло что-то молочно-белое. У девочки ёкнуло сердце. «Дотти! — испугалась она, но тут же успокоила себя: — Нет. Привидений не бывает». Она ведь спала в постели Дотти, и никакие привидения ей не являлись. Ханна сглотнула и глубоко вдохнула.

— Дурочка ты! Дурочка, дурочка, дурочка! — шёпотом отругала она себя и, уверенно и громко топая, преодолела оставшиеся ступеньки.

— О! — сказал кто-то, когда она вышла на площадку. На верху лестницы стояла крупная женщина. Не просто крупная — огромная. Юбки волнами ниспадали с её крутых бёдер, а грудь выступала вперёд, словно скала над морем. Но лицо у женщины было доброе, губы бантиком, а щёки пунцовые, словно дикие яблоки. На ней было форменное платье, но без фартука, и от Ханны не скрылось, что это значит. Мисс Ортон тоже не носила фартука.

Отсутствие фартука говорило о том, что прислуга занимает высокое положение. «Должно быть, это Розанна», — подумала девочка, хотя на камеристку женщина вовсе не походила. Легче было представить себе, как эта румяная великанша чистит рыбу на Пристани. Но Флорри рассказала Ханне, что Розанна считается одной из лучших камеристок в Бостоне и что она единственная прислуга, за исключением гувернантки, которая ездит вместе с Хоули в Европу. Ловкая и умелая портниха, она может починить любую одежду, даже кружево, и знает невероятное количество способов удалять пятна с тканей.

— Несёшь обед её светлости, я так понимаю, — обратилась Розанна к девочке.

— Да, молоко для Яшмы.

— Лучше бы довезла на лифте, милочка. Меньше прольётся.

— Лифт был занят. Миссис Блетчли отправляла десерт с кухни в столовую.

— Да попросила бы её, дел-то. Все из кожи вон лезут, чтобы угодить Яшме, не говоря уже о её хозяйке, мисс Лайле. А я бы свернула шею этой проклятой кошке, а Лайле задрала бы юбку и как следует отшлёпала!

— Ох! — удивилась Ханна и чуть не разлила молоко.

— Ну иди, милочка, и смотри не разозли кошку. Когти у неё чудовищные. Кстати, у неё по шесть пальцев на каждой лапе.

Розанна развернулась и двинулась по коридору прочь от Ханны, поднимая ощутимый ветер своими широкими юбками. Роза в изящной высокой вазе задрожала и уронила лепесток, словно отдала дань уважения своей тезке.

В коридоре все газовые рожки ярко горели. Дверь в спальню Лайлы была приоткрыта. Войдя в комнату, Ханна услышала глухой треск — как будто рвалась ткань. Девочка быстро повернулась, расплескав немного молока, и увидела громадную белую кошку. Она даже не думала, что кошки бывают такой величины. Животное стояло перед жаровней, загораживая её от Ханны. Оно выгнуло спину и опять издало странный звук, похожий на треск, а потом, прищурившись, уставилось на девочку, и Ханна застыла. Теперь она догадалась, почему кошке дали такую кличку: глаза у неё сверкали, словно два драгоценных камня.

Ханна инстинктивно поняла, что Яшма не из тех кошек, которые откликаются на «кис-кис-кис». Девочка нагнулась и медленно поставила миску с молоком на пол. Кошка даже не удостоила угощение взглядом. Она не двинулась с места и всё так же смотрела на Ханну, выгнув спину. Кошачьи глаза излучали сине-зелёный свет, который, казалось, усиливался с каждой секундой и сосредоточивался в точке на груди у Ханны, где под форменным платьем висел мешочек.

Яшма зашипела и ещё сильнее выгнула спину. Ханна испугалась, что она прыгнет через всю комнату и вцепится ей в горло. Кошка загораживала ей жаровню, но девочка осмелилась шагнуть к ней. Яшма моргнула. Золотистая вертикальная щель мелькнула в сине-зелёном луче.

Прошла минута, потом ещё одна. Кошка не шелохнулась.

— Она ждала, что придёт Дотти, — произнёс голос из-за спины Ханны. Яшма белой молнией метнулась к хозяйке, и девочка поняла, что видела на лестнице вовсе не призрак, а кошку.

Ханна повернулась:

— Прошу прощения, мисс, она не подпускала меня к жаровне.

На пороге стояла стройная девушка годом старше Ханны и гладила кошку, устроившуюся у неё на руках. Лайла Хоули зарылась носом и подбородком в густую шерсть своей любимицы и пристально посмотрела на Ханну. Девочка ахнула. На неё взирали две пары одинаковых ледяных глаз, похожих на драгоценные камни.

— Ты новая судомойка, верно? — проговорила Лайла Хоули сквозь шерсть.

— Да, мисс.

— Яшма, она нам нравится? Она пришла разжечь нам огонь. Пусть разжигает, правда, Яшма? — Голос у неё был низкий, глубокий, грудной. Он походил на звук, который издавала кошка, но был мягче и тише. — Мы позволим ей развести огонь. Да. — Лайла помолчала. Потом высунула кончик языка и лизнула Яшму в нос. — О, я знаю, чего ты хочешь. Ты уже учуяла, да?

Лайла подошла к миске молока, присела на корточки рядом с ней и посмотрела на Ханну, продолжая говорить.

— Да, мамочка принесла тебе вкусненького, и никто не узнает наш маленький секрет. Судомойка ничего не расскажет. — Она достала из кармана платья что-то завёрнутое в газету. Яшма выбралась из объятий хозяйки и устроилась перед миской. Лайла развернула бумагу и взяла в руку два тёмных студенистых куска. Кошка тряслась от предвкушения. С бледной руки Лайлы капало что-то похожее на кровь. Она опустила куски в миску, и по молоку пошли тёмно-красные разводы. — Мы любим куриную печёночку, правда? И никто не рассказывает, как мы её таскаем из кухни тайком от миссис Блетчли и как мы приносим её наверх. И не будет рассказывать, правда, Яшмочка? Потому что mama не разрешает давать тебе наверху ничего, кроме молока. Дотти не рассказывала. И Ханна не будет рассказывать. Правда?

— Откуда вы знаете, как меня зовут, мисс?

— О, я непременно делаю себе труд запомнить имена всей прислуги. Особенно судомоек. — Лайла поднялась и подошла вплотную к Ханне. Девочка отступила. — Стой на месте! — приказала Лайла. Она подняла руки — кончики её пальцев блестели от крови. — А теперь повернись спиной.

— Для чего, мисс?

Лайла глубоко вздохнула:

— Тебе не полагается задавать мне вопросы. И потом, я делаю это для твоего же блага.

— Для моего блага?

Лайла закатила глаза, всем своим видом показывая, что её терпение на исходе.

— Ты же не хочешь, чтобы я вытирала руки об твой чистенький беленький фартук? Я вытру руки об твой подол, и ничего не будет заметно. Видишь, как я о тебе забочусь? — Уголки её губ приподнялись в напряжённой полуулыбке.

«Ну да, а мне придётся каждый день стирать подол», — подумала Ханна.

— Вообще-то давай ты просто нагнёшься и разведёшь огонь, а я вытру руки, пока ты растапливаешь жаровню. Очень удобно получится, не так ли? Два дела сразу.

Немного напуганная, Ханна покачала головой, но всё же повернулась и начала делать то, что велела Лайла. «Чем быстрее всё это закончится, тем лучше», — подумала девочка. Раскладывая лучины, она чувствовала, как натягивается подол её платья.

— Ах, Яшмочка, знаешь, кто сегодня приходил на обед? — болтала Лайла. — Мистер Уилер, вот кто.

У Ханны перехватило дыхание. Она изо всех сил старалась не думать о художнике с тех пор, как встретила его утром в музыкальной комнате, но теперь была вынуждена слушать Лайлу.

— Это самый красивый мужчина во всём Бостоне. И он собирается писать наш портрет. Всех нас вместе. То есть нас, девочек, без mama и papa. Я бы хотела, чтобы он рисовал одну меня, но mama сказала, что если у него хорошо получится, то она велит ему написать ещё и мой портрет. Ведь мы вернулись из Парижа только затем, чтобы mama приготовилась к моему дебюту. А дебют устраивается только затем, чтобы ввести юную леди в общество и найти ей мужа. Так что я думаю, Яшма, как только мы решим, какое платье у меня будет на дебют, мистер Уилер должен приступить к моему собственному портрету. Я хочу платье с открытыми плечами.

Казалось, этот странный монолог и негромкое чавканье кошки, лакающей кровавое молоко, отдаются эхом по всей комнате.

Лайла отпустила подол платья Ханны, и огонь разгорелся с первой же попытки. Девочке не терпелось уйти из этой комнаты. Она не стала желать хозяйке спокойной ночи, просто торопливо собрала растопку и спички. Лайла сидела на кровати, прижимая к себе Яшму и продолжая серьёзным тоном рассказывать кошке про платье, про свои красивые плечи и про то, как скучно было бы в Бостоне, если бы не мистер Уилер, и про то, как она надеется, что он летом поедет вместе с ними в Мэн. Ханна украдкой взглянула на неё. От потолочной люстры на девушку и её кошку падал круг золотистого света. Однако казалось, что Лайла и Яшма вовсе не освещены, — напротив, они словно излучали темноту жестокости.

По пути на второй этаж Ханна встретила на лестнице Дейз.

— Ну как, растопила Лайле жаровню?

— Растопила. Но до чего же мисс Лайла странная, Матерь Божья!

— Я тебе говорила.

— А кошка!

— О да. Лайла и кошка — та ещё парочка! — Ханна невольно вздрогнула. — Лайла опять притащила наверх куриные печенки, да? — спросила Дейз.

Ханна кивнула, а потом спросила:

— Как думаешь, мистер Марстон знает?

— Наверняка.

— И не рассказывает?

Дейз глубоко вздохнула.

— Видишь ли, милая моя, мистеру Марстону важней всего, чтобы в доме всё было «по заведённому порядку», как он говорит. А когда Лайла закатывает скандал, получается, будто в пруд камень кинули: покой нарушен, всё разваливается. У миссис Хоули нервы тоже не самые крепкие, и у неё начинается «депрессия», как они это называют. Потом мистер Хоули начинает беспокоиться, а у него сердце слабое. Короче говоря, со всех сторон плохо. Понимаешь?

— Э-э… наверно.

На самом деле Ханна не поняла ничего. А больше всего её озадачивала странная связь Лайлы с кошкой. Яшма дополняла свою хозяйку, словно маленький демон, тёмный дух. И тут Ханне пришла в голову поразительнейшая мысль: что быть вместе с тем, кто тебя дополняет, это настоящее чудо, доступное не каждому. Неужели она и вправду в чём-то завидует Лайле? В Лайле воплотилось некое состояние, которого так жаждала достичь Ханна.

Девочка пожалела, что не может пробраться в салон, прислониться щекой к прохладному фарфору вазы и закрыть глаза. Она знала, что расслышала бы в пустоте вазы бесконечную музыку моря.

10

НЕВИДИМКА

Дел у Ханны хватало — Хоули много времени провели в Париже и теперь с радостью встречались с бостонскими друзьями, которых давно не видели. Редкий день проходил без званого обеда или торжественного чаепития, а когда Хоули не принимали гостей сами, они ездили на балы и концерты, на вечера в клубы, в музеи и всяческие общества, в которых состояли. У прислуги было много работы. Бедная прачка трудилась день и ночь, так что ей даже наняли помощницу, чтобы утюжить, отбеливать и крахмалить белье. С Яшмой у Ханны установилось что-то вроде перемирия: кошка не обращала внимания на девочку, когда та приносила молоко. Лайла не заговаривала с ней при встрече. Когда Ханна приходила в утреннюю гостиную разжигать камин, Хоули, за исключением Этти, почти не замечали её. Ханна поняла, что становится невидимкой для хозяев, а книга миссис Клермонт приравнивала это к величайшему достижению прислуги. «Внимание привлекает лишь грубая, неуклюжая, неряшливая и нечестная прислуга, — писала миссис Клермонт. — Идеальная прислуга невидима для своих господ».

Единственной угрозой для невидимости Ханны была Генриэтта. Красивую и задумчивую Клариссу, среднюю из сестёр Хоули, нередко можно было увидеть за книгой, всецело поглощённую чтением. А по-настоящему заговаривала с Ханной, случайно встречаясь с ней в комнатах на первом этаже, девятилетняя Этти.

Как-то утром, когда Ханна укладывала растопку в камине в музыкальной комнате, Этти зашла с букетиком цветов.

— Привет, Ханна. Mama сказала скорее поставить их в воду и на маленький столик.

— Здесь будет званый вечер?

— Вроде того, — серьёзно ответила Этти. Она всегда старательно обдумывала каждое слово.

У Этти были тёмно-каштановые волосы и умные серые глаза, обрамлённые густыми ресницами. Даже когда она говорила о чём-нибудь важном и серьёзном, на подбородке у неё появлялась весёлая ямочка. И несмотря на многочисленные предупреждения миссис Клермон относительно непринуждённых бесед, Ханна любила поболтать с Этти.

— И как же это понимать: «вроде того»?

— По-моему, mama и papa хотят устроить домашний концерт.

— А на таких концертах кто-нибудь играет на арфе?

— Теперь уже не так часто. Раньше в Мэне была одна дама, которая умела, но она, кажется, умерла. У нас в Мэне арфа ещё лучше этой. Но сегодня, по-моему, будет тётя Алиса, она иногда играет на арфе.

— Я ни разу не слышала арфу, — призналась Ханна.

— Никогда не слышала, как играют на арфе? — изумилась Этти, широко раскрыв глаза.

— Ни разу.

— Это очень красиво. Взрослые говорят, это музыка ангелов. Хотя, по-моему, ангелы немножко скучные.

Ханна рассмеялась.

— И много будет сегодня гостей?

— Не знаю. Мне сказали, что я ещё слишком маленькая для таких вечеров. Но я слышала, что мистер Уилер придёт. Значит, Лайла будет целую вечность сидеть в ванне, а ванна у них общая с Клариссой, так что Кларисса страшно рассердится — это же её первый взрослый вечер в Бостоне. Но Лайла, знаешь ли, ужасно помешалась на мистере Уилере и… ой, чуть не забыла! Он ведь завтра начнёт нас рисовать, и mama велела напомнить, чтобы мне выгладили платье с передником. А Лайла сама себе выбрала наряд, но mama говорит, он слишком откровенный для девушки её возраста. — Серые глаза озорно блеснули. — Ну, ты понимаешь, Ханна, очень голый! Я думаю, Лайле хочется, чтобы мистер Уилер увидел её почти голой! — Этти хихикнула.

— Ох, потише, Этти. Приличные девочки так не говорят.

— Может, я вообще не очень приличная, — сказала Этти. Она улыбнулась, и у неё на подбородке появилась ямочка.

— А я уверена, что ты очень приличная, Этти.

— Нет, — возразила девочка, вдруг посерьёзнев. — Мне всего девять. По-моему, чтобы стало ясно, приличный человек или нет, надо, чтобы он был постарше. — Она наморщила лоб и пристально посмотрела на Ханну. — Понимаешь, когда дети плохо себя ведут — это просто плохое поведение, вот и всё. Нельзя про них сказать, что они приличные или неприличные, потому что они ещё маленькие. А для взрослых как будто есть особые правила, не очень понятные, но всё-таки, и когда их нарушаешь, сразу становится видно, что ты неприличный человек, а не просто плохо себя ведёшь.

Ханна встала и подбоченилась.

— Знаешь, Этти, для маленькой девочки, приличной или неприличной, ты очень много думаешь, и всё о сложных вещах.

— А я люблю думать, — без тени улыбки ответила Этти.

«Я тоже», — подумала Ханна. Для неё быть приличной в мире Хоули значило оставаться совершенно невидимой, следить за тем, чтобы форма была безупречно чистой, уметь вырезать цветы из редиски, как велит миссис Блетчли, — тюльпаны весной и розочки летом, зимой и осенью.

Вдруг Этти просияла, и в её ясных серых глазах не осталось и следа серьёзности.

— Ханна!

— Да?

— Я тут подумала и кое-что придумала! — воскликнула она и постучала пальчиком по виску.

— Насчёт манер и приличий?

— Ой, нет же! Это скучно. Я насчёт своих кос.

— Твоих кос?

— Ну да, кос. — Она потрогала свои толстые блестящие косы. — Мисс Ардмор каждое утро заплетает мне косы, но она терпеть не может это делать и всё время дёргает меня за волосы. Она всегда такая сердитая. Вернее, выглядит сердито. Ты не замечала? — Ханна обращала внимание, что мисс Ардмор в самом деле постоянно кажется если не сердитой, то раздраженной. Но это почти не бросалось в глаза, и девочка в который раз поразилась тому, что маленькая Этти различает такие тонкости в чужом поведении. Этти тем временем продолжала: — Как будто у меня косы специально растут для того, чтобы ей было на чем сорваться. Послушай, Ханна, я попрошу маму, чтобы теперь ты заплетала мне косы! Замечательно, правда?!

Не дожидаясь ответа, Этти выбежала из комнаты, окрылённая своей замечательной мыслью.

Спустившись вниз, Ханна услышала, как мистер Марстон обсуждает с миссис Блетчли меню обеда. Затем дворецкий обратился к мисс Ортон и напомнил ей, какой из фарфоровых сервизов нужно будет поставить на стол.

— И никакого георгианского серебра. Миссис Хоули считает, что оно по весу и отделке не подходит для этого времени года. И к завтрашнему званому обеду накрывайте так же, хоть он и предполагается более торжественным, а… Кстати, Ханна, миссис Хоули желает, чтобы завтра вечером стол был украшен жёлтыми тюльпанами, во французском стиле. В цветочной лавке на Пинкни для нас отложили нужное количество, но я не смогу завтра отпустить с вами Вилли, так что, боюсь, вам придётся сходить туда два раза. Жаль, что их не прислали сегодня вместе с розами для нынешнего вечера.

— Ничего страшного, мистер Марстон. Я быстро обернусь. А мне надо будет помогать накрывать на стол?

Повисла неловкая пауза. «Неужели я что-то не так сказала?» — испуганно подумала Ханна.

— Ах, милочка, нет! — мягко усмехнулся мистер Марстон. — Вам ещё рано. Видите ли, накрывать на стол — очень ответственная процедура. — Он вытащил из внутреннего кармана жилета длинную линейку. — Мы всё точно измеряем, верно, Флорри? — спросил дворецкий, кивнув в сторону той и Дейз.

— О да, сэр, — ответила Флорри. — Бокал для вина — в двух дюймах от бокала для воды. Салфетки в полудюйме от вилки.

— Превосходно, Флорри! — улыбнулся мистер Марстон, но тут же заговорил серьёзным деловитым тоном. — Должен сказать, всё идёт довольно гладко. Вы все заслуживаете похвалы. Переезд Хоули из Парижа в Бостон прошёл благополучно, и теперь жизнь, похоже, входит в нормальный ритм. В доме всё по заведённому порядку, как и полагается, и так будет даже тогда, когда мы уедем в Мэн.

— А когда мы уезжаем, мистер Марстон? — спросила Флорри.

— Точной даты мне пока не сообщили. Но я предполагаю, что небольшая группа слуг, как обычно, отправится в путь в начале июня, чтобы подготовить Глэдрок к прибытию хозяев.

Глэдрок — летний дом Хоули в местечке Бар-Харбор, штат Мэн, — Ханна видела на фотографии. Это было невообразимо громадное здание, крытое деревянной черепицей. Девочка сразу же заметила, как близко оно от моря. А после этого она увидела, сколько труб торчит на крыше, и ужаснулась, сколько же каминов ей придётся топить. Но ради того, чтобы каждый день видеть море, Ханна была готова и не на такое.

* * *

Мистер и миссис Хоули нередко приходили в утреннюю гостиную после завтрака выпить по второй чашечке кофе и обсудить планы на день. Ханна — в парадной форме, потому что ей поручили начистить канделябры на стенах, — как раз оказалась там, когда вошли хозяева. Она стояла в дальнем от них конце комнаты, и Хоули, быть может, вовсе её не заметили. Но девочка услышала, как миссис Хоули не то вздохнула, не то всхлипнула.

— Орас, как же нам поступить? Она так хорошо себя вела, и теперь она требует рисовать её с кошкой.

— Но ведь это не так уж и плохо, Эдвина. Я хочу сказать, лучше уж кошка, чем то платье, которое она хотела надеть. Это компромисс. А компромисс — это не обязательно плохо.

— Но кошка, на картине Стэнниша Уитмана Уилера? Не знаю, мне кажется, это неуместно.

— А он против?

— Не уверена. Он не отказался прямо. Думаю, он понимает, что у неё тонкая натура.

— Кто знает. Возможно, он разрешит ей позировать с кошкой, а потом закрасит её, если сочтёт, что так будет лучше, — сказал мистер Хоули. — Помнишь, как он поменял платье Беттине Латтимор и убрал с картины вазу орхидей — лучших орхидей из её собственной оранжереи? У него есть своё видение реальности. Но мне кажется, он, как правило, соглашается с заказчиком. Ему ведь не нужно, чтобы она позировала в дурном настроении.

— Разумеется. Но ты уверен, что он пойдёт нам навстречу? Он ведь хотел, чтобы мы переставили вазы в музыкальную комнату.

— Я знаю, и я категорически этому воспротивился. Но рисует он не меня, так что я могу пребывать в дурном настроении, сколько мне будет угодно, а ты знаешь, как я это умею, дорогая! Я хочу, чтобы девочки позировали в салоне. Чтобы по картине сразу было видно, что это Бостон. Мы бостонцы, пусть и проводим столько времени за границей.

— И что же будет видно по картине с кошкой?

— Строго говоря, кошка — тоже бостонка.

Эдвина Хоули залилась смехом.

— Ах, Орас, милый, как же ты умеешь меня развеселить!

В этот момент Ханна ускользнула через боковую дверь. Если хозяева и заметили её, они ничего не сказали. Может быть, им было всё равно. Ханна стала для них невидимкой. В девочке сейчас боролись два чувства. С одной стороны, быть незаметной очень полезно. Но при этом она для хозяев как мебель — неодушевлённый, бесчувственный предмет. «Меня нет! — подумала Ханна. — Я для них не существую! Но разве я не создана для чего-то большего?» Ей сейчас казалось, так же, как ещё совсем недавно на поезде, уносившем её в Салину, что у неё отняли нечто важное.

Когда Ханна вернулась на кухню переодеваться из парадной формы в обычную, она увидела, что миссис Блетчли просматривает вместе с мистером Марстоном список дел к званому вечеру. У миссис Блетчли всё время был в руках какой-нибудь список — то список покупок, то меню, то распорядок дел. Повариха прищурилась на листок бумаги, потом подвигала его к себе и от себя, как будто играла на тромбоне.

— Сюзи, где мои очки? — вопросила она. Одной из главных обязанностей Сюзи было следить за очками миссис Блетчли — повариха наотрез отказывалась повесить их на цепочку и носить на шее, жалуясь, что они мешают ей готовить.

— Вот, миссис Блетчли.

— Спасибо, милая, — кивнула повариха, нацепила очки, но на список всё равно посмотрела прищурившись. — Вот и славно. Так, Ханна, ты сегодня подаёшь ужин в детской — для мисс Ардмор и Этти. Постараюсь приготовить им что-нибудь вкусненькое — ты же знаешь, как Этти надувает губки, когда её не пускают к большим на праздник.

— Ах, миссис Блетчли, позвольте, я вас перебью, — сказал мистер Марстон. — Я позабыл сказать Ханне, что её обязанности несколько изменились. Миссис Хоули пожелала, чтобы вы каждое утро поднимались наверх после того, как закончите с делами внизу, и заплетали косы Этти. Полагаю, что на самом деле это было пожелание Этти. — Краем глаза Ханна заметила, как мистер Марстон приподнял бровь и слегка кивнул миссис Блетчли, как будто весело и вместе с тем одобрительно. Затем дворецкий добавил: — А желания мисс Этти обычно исполняются.

Но девочка подумала: одобрил бы мистер Марстон это решение, если бы знал, что Этти собирается с ней «болтать», пока Ханна заплетает ей косы? Не считается ли такая «болтовня» неуместной, не нарушают ли такие разговоры строгую границу между миром господ и миром слуг?

11

«СЛИВКИ» БОСТОНА

Ханне казалось, что день тянется уже целую вечность. «Всего половина седьмого, а сколько ещё дел осталось!» — думала девочка, поднимаясь по чёрной лестнице. Блюда для «детского обеда» она отправила наверх на лифте, и теперь нужно было накрыть на стол. Ханна открыла дверцу лифта на третьем этаже и прислушалась к голосам, доносящимся из комнат.

— Дейз, — говорила миссис Хоули, — скажи Лайле, что ей пора вылезать из ванны, иначе Кларисса не успеет выкупаться.

Из-за угла появилась Флорри, которую было едва видно за горой бирюзовых шёлковых воланов.

— Что это у тебя? — спросила Ханна.

— Платье мисс Лайлы. Настоящий Чарльз Уорт. Это у неё первое.

— А что значит «Чарльз Уорт»?

— А, самый знаменитый дом моды в Париже, — ответила Флорри.

Дейз пробежала по коридору обратно, безуспешно попытавшись заставить Лайлу выйти из ванны.

— Это невозможно! Вот ведь какая! — сердито пробормотала она.

Потом Кларисса в одном халате вылетела из своей комнаты и ринулась в гардеробную матери.

— Mama! — сказала она тоном, который вовсе не вязался с обычным благодушием Клариссы. — Mama, она говорит, что пустит меня в ванну, только если ты дашь ей свои изумруды.

— Это просто смешно. В её возрасте не надевают антикварные украшения. Она будет похожа на старуху.

— Я разберусь, мадам, — объявила Розанна и решительно выдвинулась из гардеробной. Весь облик камеристки говорил о силе характера и непреклонности. Она не терпела глупостей, особенно когда дело касалось её госпожи, которой она была беззаветно предана. Ханна и Дейз проводили Розанну восхищёнными взглядами. Качая широкими бёдрами и шурша юбками, она прошествовала по коридору, словно могучий парусный корабль, подгоняемый попутным ветром. Через минуту Лайла была выдворена в свою комнату, а Кларисса — водворена в ванну.

На обратном пути Розанна поравнялась с Ханной, которая как раз вернулась за вторым подносом для детской.

— Изумруды, как же! Раскатала губы! — прошипела камеристка, затем шагнула в комнату миссис Хоули и с изяществом, подобающим её должности, сообщила госпоже: — Всё в порядке, миссис Хоули. Не беспокойтесь. Она будет прелестна в этом платье от Уорта, а Кларисса уже принимает ванну.

— Этти! Что ты здесь делаешь? — прошептала Ханна, заметив, как малышка выглядывает из-за угла.

Серые глаза Генриэтты заблестели.

— Слышала Розанну?

— Да, — ответила Ханна.

— Обожаю, когда Розанна ставит Лайлу на место!

Ханна принесла в детскую второй поднос с блюдами.

Хотя эта комната давно перестала быть детской в полном смысле слова, в ней кое-что напоминало о прошлом её назначении. Прежде всего, конечно, кукольный дом, а ещё плюшевые игрушки Этти, которыми она занималась охотнее, чем кукольным домом. В углу, под шкафчиком с принадлежностями для рисования, стояла лошадка-качалка.

— По-моему, миссис Блетчли приготовила вам на десерт что-то особенное, — сказала Ханна, расставляя на столе тарелки.

— Ах, как любезно с её стороны, — ответила мисс Ардмор. — Она ведь всякий раз, когда в доме устраивают взрослый вечер, старается приготовить для тебя что-нибудь замечательное, верно?

— Лучше бы, — возразила Этти, — мама позволила и мне пойти на вечер.

— Когда подрастёшь, милая, она обязательно позволит, — сказала мисс Ардмор.

— Тогда Ханне придётся для меня пошпионить! — заявила Этти.

— Пошпи… пошпионить? О чём ты, Этти? — удивилась Ханна.

— Ну, пошпионить… как шпион! Хочу узнать, будет Лайла строить глазки мистеру Уилеру или нет!

— Этти! — воскликнула мисс Ардмор. — Это крайне вульгарно!

— Что вульгарно? Что я про это говорю или что Лайла строит глазки?

Ханна чуть не выронила поднос. «Ну и девчушка!»

Мисс Ардмор, запинаясь от возмущения, наконец выговорила:

— Этти, тебе не следует так разговаривать.

— Ладно, — пробормотала Этти и со значением поглядела на Ханну, ясно давая той понять, чего хочет.

— Этти, — сказала Ханна, — ты ведь знаешь, что я не прислуживаю в столовой. А только помогаю на кухне. И мисс Ардмор права. Шпионить нехорошо.

Мисс Ардмор чопорно кивнула Ханне, словно в знак благодарности. Разумеется, открыто поблагодарить её гувернантка себе не позволила бы. Мисс Ардмор редко заговаривала со слугами, по рангу уступающими старшим горничным. Она отчаянно держалась за своё особое положение в доме: будучи гувернанткой, мисс Ардмор не принадлежала к рабочему классу. Она была искренне благодарна миссис Хоули, когда та избавила её от обременительной обязанности заплетать косы Этти. Мисс Ардмор восприняла это как в некоем роде повышение по службе, однако в то же время была несколько оскорблена тем, что её сменила простая судомойка. Она предложила первые дни наблюдать за тем, как Ханна справляется с новой задачей, но миссис Хоули сочла, что в этом совершенно нет необходимости.

Мисс Ардмор не могла похвастаться ни влиянием на прислугу, каким пользовался мистер Марстон, ни безраздельным доверием хозяйки, как Розанна, свято хранящая секреты миссис Хоули. Хотя жалованье гувернантки было скромнее, чем у мисс Ортон или мистера Марстона, она тем не менее ставила себя выше них. Когда она искала место, то дала в «Бостон геральд» объявление следующего содержания: «Обучаю чтению и письму. Способна преподавать французский язык, игру на пианино, пение и рисование. При необходимости могу содействовать леди в домашних делах. Чёрной работой не занимаюсь». Мисс Ардмор пуще чумы и адских мук боялась, что ей могут поручить какую бы то ни было чёрную работу. Она, как и многие гувернантки, обладала неприметной, даже некрасивой внешностью и страдала от одиночества. У неё не было надежды ни на замужество, ни на другой источник дохода, и она могла рассчитывать только на то, что ей удастся получить место в респектабельном семействе, занимающем достойное положение в высшем обществе.

— Ну что ж, — сказала Этти, не обращая внимания на мисс Ардмор и продолжая разговор с Ханной. — Лайла может сколько угодно строить глазки мистеру Уилеру. А Кларисса всё равно красивее.

Мисс Ардмор встала:

— Генриэтта Хоули, я требую, чтобы…

Этти повернулась к ней и произнесла:

— Я просто хотела сказать, что Кларисса очень красивая, только ещё маленькая. Ей всего тринадцать, а ему, наверное, девятнадцать или даже целых двадцать. Но она всё равно такая красивая!

— А ты сама, Этти? — спросила Ханна и поставила на стол тарелку с нарезанным хлебом и маслом. — Ты ведь будешь такая же красивая, когда подрастешь?

Мисс Ардмор строго взглянула на неё. Ханна поняла, что перешла границу. Этот разговор вовсе не был необходим для исполнения её работы. Должно быть, мисс Ардмор тоже прочла книгу миссис Клермонт.

— О нет, не буду. Мне достался фамильный нос Хоули, — ответила Этти.

— А что же это такое? — удивилась Ханна.

— Право же, Этти, — вмешалась мисс Ардмор, — прекрати этот разговор.

Ханна быстро подхватила поднос и направилась к выходу. Когда она шагнула в коридор, Этти крикнула ей вслед:

— Это та огромная штуковина, которая растёт у папы между глазами и ртом!

* * *

Снова поднявшись наверх, чтобы забрать из лифта миску молока для Яшмы, Ханна увидела Лайлу и Клариссу, которые готовились спуститься к гостям. Обе выглядели прелестно. На Клариссе было розовое платье с цветочным узором, вышитым мелким жемчугом. Её светлые косы, уложенные красивой короной, украшали крохотные шёлковые розочки. Рядом с сестрой стояла Лайла в бирюзовых воланах. От пояса до самого края через весь подол наискосок шёл ряд атласных бантиков цвета слоновой кости.

Увидев Лайлу, Ханна не сдержала восхищённого возгласа. Она казалась намного старше своих шестнадцати. Лайла гордо подняла голову, наслаждаясь тем, какое впечатление произвела на Ханну.

— Вы… вы выглядите чудесно, мисс Лайла, — сказала девочка.

Но в эту минуту в коридор вышла миссис Хоули, которая выглядела не просто чудесно — великолепно. На ней было белое шёлковое платье от Чарльза Уорта с открытыми плечами, покрытое изящной чёрной вышивкой. Тонкие контуры листьев и завитков на светлой ткани смотрелись чётко, словно узор чугунной решетки. В безупречном обрамлении глубокого выреза на нежно-кремовой коже сверкали бриллианты. Рыжеватые волосы миссис Хоули были собраны в пышную прическу. Несколько локонов спускались к ушам, где мерцали бриллиантовые серьги. По сравнению с ней её дочери казались невзрачными, словно гувернантки.

— Ах, мамочка! — вздохнула Этти. — Ты такая красивая!

— Спасибо, милая. А разве твои старшие сёстры не хороши?

Ханна напряглась.

— О да, хороши! Лайла, ты очень взросло выглядишь. — Этти сделала паузу и повернулась к Клариссе: — А ты, Кларисса, выглядишь на свои года, зато красивее.

— Красивее, чем я? — спросила Лайла, наклонив голову и глядя на младшую сестрёнку. Ханна заметила, что вопрос она задала вовсе не строгим и требовательным тоном, а напротив, почти что умоляющим.

— Глупенькая! Я имела в виду, что Кларисса так красивее, чем обычно, когда ходит уткнувшись в книжку.

Все нервно рассмеялись.

* * *

— Скорей, Ханна! Положение чрезвычайное — Сюзи заболела! — воскликнул мистер Марстон, выбегая навстречу Ханне. — Нужно, чтобы вы прислуживали за столом. Скорей переодевайтесь в парадную форму! Быстрей, быстрей же! Дейз вам поможет.

Ханна поспешила в чулан, где висела форма. Дейз уже стояла в дверях, держа наготове чёрное шерстяное платье с длинными рукавами и стоячим белым воротничком.

— Я в этом буду похожа на пастора, — пробормотала Ханна. — Ой, какой колючий воротник!

С тех самых пор, как девочка вернулась из Канзаса, она почему-то особенно остро ощущала и мягкие, и колючие ткани. Её простыни оказались бесконечно приятнее на ощупь, чем муслиновая ночная рубашка, и Ханна привыкла спать голой. Ей это очень нравилось — без одежды она чувствовала себя такой свободной!

— Не ной, — сказала Дейз. — Справишься сейчас — и может, тебе ещё поручат подавать на стол, как уедем в Мэн, а там и прибавочку к Рождеству заработаешь, если тебя оставят прислуживать на званых вечерах. Давай-ка помогу фартук завязать.

— Ох! Слишком туго! Я едва дышу! — пожаловалась Ханна. Но тяжело дышать ей было не только из-за тугого передника. Как только Дейз затянула на ней пояс, девочка осознала, что снова увидит художника.

Ханна направилась было в коридор, но Дейз окликнула её:

— Погоди, Ханна, чепчик!

Дейз помогла ей надеть головной убор.

— Все волосы надо заправить внутрь. Миссис Хоули очень строго за этим следит.

— Я не люблю ходить в чепчике. В нём ужасно жарко! — проворчала Ханна. «Ну вот, кажется, я уже краснею! А если я что-нибудь на него пролью или опрокину? У меня и сейчас-то руки дрожат, а ведь я ещё без подноса».

— Сказано ходить в чепчике, значит, надо в чепчике, — сказала Дейз, заправляя выбившийся локон Ханны обратно под головной убор. Парадный чепец представлял собой гору кружев, с которой на спину падали три ленты. — Вот, теперь ты готова. — Она отступила на шаг и оценивающе оглядела Ханну.

— По-моему, я совсем не готова, Дейз. Я ведь ничего не знаю про то, как прислуживать в столовой.

— Не беспокойся, мы с мистером Марстоном за тобой присмотрим. Ты держись поближе ко мне и делай всё, как я. И вот что запомни: блюда подаёшь слева, а воду в стакан наливаешь справа.

Ханна нервно сглотнула и шёпотом повторила:

— Блюда слева, вода справа.

Она тряслась, как осиновый лист, когда вошла в столовую, и даже не смела поднять взгляд, чтобы посмотреть, где сидит Уилер. Ей предстояло пройти около десяти футов с первым блюдом — густым устричным супом. «Господи, только бы не пролить!» Всего гостей было шестнадцать, но Ханне досталось только три тарелки — остальных взяли на себя Дейз и Флорри.

— Не волнуйся, — шепнула Дейз. — После супа будет легче, суп самый трудный.

К счастью, Уилер не был в числе трёх гостей, кого поручили обслуживать Ханне. Впрочем, это не имело значения. Девочка чувствовала на себе его взгляд, и когда разносила суп, и когда потом, по знаку мистера Марстона, убирала тарелки.

Между супом и вторым блюдом Ханна стояла у стены рядом с Дейз. Мистер Марстон обозревал обеденный стол, как хищная птица, высматривающая добычу на болоте. Ни один стакан не должен оставаться более чем на две трети пустым. Обносить гостей булочками следует в строго определенные моменты. Убирать тарелки начинают, когда тот, кто ест медленнее всех, заканчивает свою порцию. Тут было много правил и тонкостей, и для того, чтобы всё шло гладко, требовалось точно рассчитывать время всякого действия. То, что мистеру Марстону удавалось обо всём помнить и без единого слова раздавать указания слугам, казалось едва ли не чудом. «Но так ли уж это важно по большому счету? — задумалась Ханна. — Что такого страшного случится, если чей-нибудь промах нарушит сложный порядок обеда?»

Девочка обвела взглядом собравшихся за столом. Одни из самых знатных и богатых жителей Бостона в гостях у старинного и уважаемого семейства. Мистер Марстон однажды сказал при ней, что Хоули — «высшая каста Бостона», и когда Ханна спросила, что такое «высшая каста», он ответил, что это значит «благородные люди». Однако их жизнь была скована строгими законами, в своём роде настолько же суровыми, как правила, которым Ханне приходилось подчиняться в приюте.

Лайла и Кларисса были самыми младшими в комнате. Остальные гости в большинстве своём были намного старше, чем даже мистер и миссис Хоули. Кроме мистера Уилера, сидевшего рядом с иссохшей седовласой дамой, у которой кожа на подбородке свисала широкими складками, словно присборенная атласная ткань. У двух женщин в причёсках покачивались огромные страусиные перья, но никто из дам за столом не мог сравниться с миссис Хоули. Джентльмены были в строгих костюмах, за исключением одного глубокого старика — его изношенный и неряшливый наряд, дополненный перекосившимся галстуком-бабочкой, с трудом можно было счесть «строгим», да и звания «костюма» он едва ли заслуживал.

Кларисса сидела по левую руку от матери, а Лайла — по правую. Миссис Хоули внимательно наблюдала за обеими в течение всей первой перемены блюд и слушала, как они ведут беседы с соседями по столу.

— Профессор Керрзон, — сказала Кларисса, повернув нежное личико к морщинистому и несколько растрёпанному джентльмену, сидевшему слева от неё, — читали ли вы статью в «Дейли эдвертайзер»?

Ханна заметила, что миссис Хоули покривилась при слове «статья». Дейз уже говорила ей, как хозяйка беспокоится о том, что Кларисса кажется «слишком уж умной» и что её начитанность отвлекает внимание от её естественной красоты. Но миссис Хоули окончательно побледнела, когда Кларисса продолжила:

— В статье говорится, что Теодор Рузвельт…

Девочка вдруг вздрогнула и осеклась. Ханна догадалась, что мать толкнула её ногой под столом.

— Mama…

— Не следует за столом говорить о политике, милая.

— Это не о политике, mama, это об охране природы. Он хочет выделить землю под заповедники.

— Заповедники! Что за глупость! — Миссис Хоули весело рассмеялась.

— Но mama, я собираюсь вступить в Клуб защиты природы.

— Прелестно! — Эдвина Хоули растянула губы в ослепительной улыбке и ловко сменила тему: — Кстати, о парках, видели вы этой весной тюльпаны в Общественных садах? Они просто восхитительны. К тому же, говорят, айва расцвела впервые за десять лет.

Кларисса, похоже, немного обиделась, но ничего не сказала, а погрузилась в обычное для неё благодушное молчание. Она никогда не дулась. Беседа за столом возобновилась в русле, которое Эдвина Хоули явно находила более приятным и приличным. Разговор быстро переходил от оперы к симфонической музыке, от лодочных прогулок по Чарльзу к «дворцу», который миссис Джек Гарднер строит в парке Фенуэй.

Всё это время Лайла совершенно определённо «строила глазки» мистеру Уилеру. Она метала в его сторону взгляды, вылетавшие из-под ресниц, словно птицы из клетки. Лайла натянутым тоном поинтересовалась у художника, какое платье он посоветует ей надеть завтра, когда она начнёт позировать для картины.

— Как вы думаете, к лицу мне будет это платье на картине, мистер Уилер?

— Оно всюду будет вам к лицу, Лайла, — дипломатично ответил он.

— О, мистер Уилер намерен писать ваш портрет, милая? — спросила пожилая дама с обвисшим подбородком.

— Да, — сказала Лайла, отвернувшись от художника. Ханна и мистер Уилер одновременно взглянули друг на друга. Их глаза встретились на секунду, от силы на две. Девочка не покраснела. Она отнюдь не почувствовала смущения или неудобства. Напротив, это был момент удивительного единения — словно Ханна с мистером Уилером перенеслись из столовой в другое место, туда, где обоим хорошо.

— И наш с Этти тоже. Мы будем на портрете все втроём, — пояснила Кларисса.

Мистер Уилер быстро оторвал глаза от Ханны.

— Совершенно верно, поэтому мы должны обсудить это с вашими сёстрами. Когда речь идёт о такой картине, крайне важно, чтобы цвета были сбалансированы.

— Почему? — спросила Лайла. Она произнесла одно-единственное слово, но оно было исполнено дерзости. Иссохшая дама моргнула, и её бледно-серые глаза как будто слегка выкатились. Профессор Керрзон принялся самозабвенно пилить ножом свой бифштекс. Ещё одна дама заинтересовалась орнаментом, вытравленным на бокалах для воды.

— Лайла. — Миссис Хоули повернулась к старшей дочери. Голос её дрожал. — Мистер Уилер — один из выдающихся художников наших дней.

Лайла слегка опустила подбородок и очень медленно повернула голову в сторону матери, а затем голосом настолько же уверенным, насколько не твёрдым был голос миссис Хоули, негромко сказала:

— Тогда он, как первый среди американских художников, должен знать, почему.

Разговоры мгновенно утихли. Юная девушка бросила на званом обеде вызов не просто художнику, а всем негласным правилам приличия. Тон, которым она обратилась к матери, — ровный, но сочащийся презрением, — не оставлял в этом сомнений.

Ханна и Дейз встревоженно переглянулись. В глазах миссис Хоули, казалось, блеснул огонёк отчаяния.

Мистер Уилер деликатно кашлянул:

— Лайла, я, как художник, обязан избрать для картины такую палитру, которая поведает истину о тех, кто изображён на портрете, отразит глубинные течения их натуры. В то же время я должен добиться баланса в оттенках, невзирая на ваши и ваших сестёр индивидуальные качества.

Лайла вздохнула, а затем заговорила кокетливым тоном, едва не щебеча.

— Что ж, я надеюсь, в результате всех этих балансов и оттенков портрет мне польстит.

— Я никому не льщу. Я просто открываю истину, — тихо сказал мистер Уилер и перевёл взгляд на Ханну.

12

МУЗЫКА!

— Что же это, Эдвина, теперь так принято? В Париже этому научились? — спросил пожилой джентльмен со взъерошенными волосами.

Эдвина Хоули улыбнулась:

— Мне никогда не нравилось, что после обеда мужчины остаются курить сигары, а женщины уходят в другое помещение. В конце концов, сейчас 1899 год — конец девятнадцатого столетия. Поверьте, в следующем веке от этого курьёзного обычая ничего не останется! Ни следа! — Она весело рассмеялась. — Пойдёмте же в музыкальную комнату. Мы подадим там кофе и крепкие напитки и заодно насладимся музыкой.

Когда всех гостей обнесли напитками, Эдвина Хоули поднялась.

— А теперь — музыка. Я уговорила тётушку Алису сыграть нам на арфе. — Она посмотрела в сторону пожилой дамы с обвисшей кожей.

Каждое утро в доме номер восемнадцать Ханна улучала минутку, чтобы постоять перед арфой в музыкальной комнате, воображая, какие звуки можно извлечь из этого инструмента. Даже в неподвижных струнах девочка, казалось, улавливала отголоски плавной мелодии. Наконец-то ей предстояло услышать эту музыку по-настоящему. Ханна притихла. Пожилая дама села на табуретку и слегка наклонила изящный инструмент, чтобы он опирался ей на плечо. И вот в мягком мерцании свечей дрогнули первые аккорды.

«Вода! Это музыка воды. Не неба, не райских садов, не ангелов, а воды!» Звуки арфы струились по комнате. Но это была не просто вода — в музыкальном течении была и жизнь, и краски. Ханна наблюдала за тем, как длинные пальцы гостьи извлекают музыку из струн. Она понимала, что тётушка Алиса играет хорошо, но неужели никак нельзя получить ещё более тонкий и нежный звук? Если бы только она давала струнам подрожать в воздухе на мгновение дольше! Сама того не сознавая, Ханна стала двигать руками вдоль краёв фартука. Плавные оттенки мелодии зачаровали её.

Только двое смотрели не на арфистку. Стэнниш Уитман Уилер снова увидел то, что почудилось ему, когда он в первый раз встретил Ханну в этой самой комнате. Он не мог оторвать глаз от девочки, как будто от неё самой исходила прекрасная музыка. Художник вспомнил, как играл свет на волосах Ханны, когда он увидел её в тот день. «Неужели она?..» — в который раз спросил он себя. Это было невозможно. И всё же…

— Что творится с Лайлой? — шепнула Дейз, повернувшись к Флорри. — Гляди, как она уставилась на мистера Уилера. — Флорри посмотрела на Лайлу и тихонько ахнула. На лице Лайлы Хоули застыло странное выражение, обращённое к Стэннишу Уитману Уилеру, который не сводил восхищённого взгляда с Ханны.

13

«МОИ СОБСТВЕННЫЕ НЕБЕСА»

— И что же считает истиной мистер Уилер?

Лайла Хоули зарылась носом в пушистую шерсть Яшмы, любуясь своим отражением в большом овальном зеркале. На ней было только нижнее бельё, и она спустила бретели лифа, чтобы обнажить плечи.

— Разве истина не в этих плечах, мистер Уилер? — спросила она у зеркала, поворачиваясь к нему то одним, то другим боком. В комнате горела только одна свеча, и в её мерцающем свете Лайла принялась заигрывать со своим отражением. Она делала кокетливые жесты, подмигивала ему, бросала лукавые взгляды через плечо, вытягивала губки для воображаемого поцелуя.

— Таким плечам не требуется лесть художника, верно? Они безупречны. А тот «граф-не-граф», как его называла mama, что делал нам визиты в Париже, говорил, что у меня кожа, как у греческой богини. Хотя если подумать, он же не видел ни одной греческой богини. Ведь они просто выдумка. Да и зачем мне нужен этот старый граф? У него волосы из ушей растут! Зачем он мне, правда, Яшма?

Девушка подняла кошку к самому лицу, и они обе взглянули в зеркало. Лайла видела своё отражение в сверкающих глазах Яшмы, похожих на драгоценные камни, а кошка — своё в глазах хозяйки.

— Конечно, он нам вовсе не нужен. Нам нужен сама знаешь кто! — Девушка негромко хихикнула, а кошка замурлыкала. — Он говорит об истине, но что такое истина? Эта дурацкая новенькая судомойка — истина? Я не знаю. — Лайла вздохнула. — Всё-таки она меня нервирует. Другое дело Дотти — ей можно было доверять. Такая тихоня, такая послушная. Помнишь, как миссис Партридж потеряла свою бриллиантовую брошь, а мы её нашли? Ну, пожалуй, нашла её на самом деле Дотти, а мы решили оставить себе, и я взяла с неё слово, что она никому не расскажет. И она молчала. Дотти хорошо умела хранить секреты. И теперь у нас есть брошка. Ах, я сейчас достану её из тайника. Давай наряжаться, Яшма!

Лайла опустила кошку на пол и подошла к стене, где труба от фарфоровой жаровни соединялась с кирпичной каминной трубой. Она присела и провела пальцами по кладке, отыскивая кирпич, который выдвигается. Яшма тем временем вышагивала туда-сюда, словно патрулировала комнату, охраняя территорию хозяйки от вторжения.

— О! На месте! — Лайла вытащила из тайника маленький свёрток папиросной бумаги. Яшма подошла к ней и стала тыкаться носом в бумагу. — Потерпи, милая, потерпи! — Через несколько секунд Лайла подняла над скомканной бумагой сверкающую брошь, усыпанную бриллиантами, как звёздами.

— Я тебе уступлю, милая. Примеряй первая. — Девушка ухватила толстый пучок шерсти между ушами Яшмы и заколола его брошкой. — Ах! Как же тебе чудесно!

Она подхватила кошку на руки и поднесла к зеркалу. Пламя свечи отразилось в бесчисленных гранях бриллиантов, и на стенах и потолке заиграли созвездия. Лайла начала медленно поворачиваться!

— Мои собственные небеса. Я сама себе создала небеса, прямо здесь! Я богиня… — она помедлила, — и мои плечи — само совершенство! — Лайла вдруг остановилась, наклонила голову и глянула в зеркало. — Знаешь что? Готова поспорить, у этой дурацкой девчонки на плечах веснушки. Она ведь рыжая. А у рыжих всегда веснушки. Когда-нибудь я узнаю наверняка. Что бы на это сказал мистер Уилер — девчонка, у которой вся кожа в уродливых веснушках?! — Лайла захихикала, а потом резко визгливо рассмеялась. Смех так громко отдавался у неё в сознании, что ей показалось, у неё вот-вот расколется голова. Девушка опустила кошку на пол и зажала рот руками, чтобы никто не услышал, как она хохочет. Она смеялась, пока из её прищуренных глаз не потекли слёзы, а Яшма громко мурлыкала и тёрлась об её ногу.

14

«ЗНАЙ СВОЁ МЕСТО, СУДОМОЙКА!»

Ханна так старалась выбросить мистера Уилера из головы! Но нет, его пригласили на обед, и он так странно сказал: «Я никому не льщу. Я просто открываю истину». Говорил он это в ответ на вопрос Лайлы, но смотрел прямо на Ханну.

Уилер как будто знал о девочке то, чего не знала она сама. Ханна ясно почувствовала это в музыкальной комнате, где гости собрались после обеда послушать игру на арфе. Даже не глядя на художника, девочка каким-то образом ощущала, что его внимание направлено на неё. Словно то мощное течение, которое она увидела в глазах Уилера, когда впервые встретила его, влекло её за собой, точь-в-точь как плавные оттенки мелодии.

Ночью Ханне снилась музыка. Во сне она прикасалась к струнам арфы, до которых так мечтала дотронуться. Саму арфу девочка видела так же чётко, как вечером ту, что стояла тремя этажами ниже. Ханна инстинктивно знала, как кончиками пальцев пробуждать в струнах звуки, как продлевать их, чтобы мелодия расплеталась клубком золотой нити. Эта музыка пронизывала её тело, как боль, облекала её во сне дрожащими мерцающими полутенями. Ханна чувствовала вечный ритм воды, приливов и отливов, течений, таящихся в глубине океана. Погрузившись в крепкий сон, покинув осязаемый мир, она вдруг ощутила, как в её душе что-то зарокотало, будто прибой. Девочка проснулась.

Бушевала весенняя гроза. Окошко в каморке Ханны дрожало, и она сразу поняла, что задул норд-ост. Такие грозы обыкновенно случались зимой и заваливали Бостон мокрым снегом, но тут снег заменил весенний ливень. Поминутно вспыхивала молния, гром сотрясал крышу. Однако среди его раскатов и шума дождя Ханна различила другой звук, никак с грозой не связанный, но в то же время как будто вторивший какофонии погоды. Отзвук, пронизывавший дом словно серебряная нить… Нет, не нить — струна!

Ханна так отчётливо представила себе, что за предмет издаёт этот звук, как будто он находился рядом с нею в тёмной каморке. Это была арфа. Девочка сбросила одеяло, встала с кровати и босиком вышла в коридор.

Она уже второй раз нарушала одно из важнейших правил в доме Хоули, но едва ли думала об этом. Прогремел гром. За окнами музыкальной комнаты распустились ветви новой молнии, озарив арфу. Ханна увидела, как подрагивают струны. Самый воздух вокруг арфы, казалось, трепетал, словно били крыльями сотни невидимых полуночных бабочек. Как околдованная, девочка двинулась к инструменту. «Я могу играть, — подумала она. — Я могу!»

Она села на табурет. Легчайшим движением качнула арфу на себя, чтобы инструмент оперся на её правое плечо. Ханна закрыла глаза и вновь, как наяву, увидела пальцы музыкантши, касающиеся струн. Девочка неплотно сжала руку, так что подушечки её пальцев легли на ладонь. Струны арфы коснулись её костяшек. Затем Ханна очень медленно разжала руку, положила все пальцы, кроме мизинца, на четыре струны и стала легко перебирать их. Едва ощутимое колебание арфы наконец обрело форму, ожило, наполнилось глубиной и яркостью. По воздуху раскатились волны звука.

Ханна не успела поиграть и минуты, когда внезапно почувствовала, что в комнате есть кто-то ещё. Послышался тихий резкий щелчок, нарушивший хрупкую гармонию мелодии. У девочки по спине пробежала дрожь. Вспышка молнии осветила комнату, и чудовищно искаженная тень кошки метнулась за ослепительно белым пятном, а следом взвыли клавиши — Яшма вскочила на фортепиано. Ханна застыла. Кошка обнажила клыки и зашипела.

Вскочив с табурета, девочка бросилась бежать. Она не видела, преследует её кошка или нет, но взлетела вверх по лестнице за считаные секунды, перепрыгивая через ступеньки. Снова вспыхнула молния, и хриплый раскат грома заглушил её шаги. Наконец Ханна добралась до своей каморки и захлопнула за собой дверь.

Девочка тяжело привалилась к двери, слыша только, как колотится от страха сердце. Она зажмурилась. Как только можно было вести себя так неосмотрительно?! Но какими же чудесными были те недолгие секунды, когда музыка наполнила воздух! Ханна как будто очутилась в другом мире — текучем, плавучем мире, где чувствовала себя на своём месте. Девочка задвинула щеколду и решительно запретила себе думать о гадкой кошке. Ей хотелось уснуть, вспоминая короткую мелодию и свои ощущения. Когда пальцы впервые коснулись струн, Ханна была потрясена. Но в то же время игра на арфе далась ей так легко, как будто эта музыка, эти несколько нот всегда были у неё внутри, только она и не подозревала об этом даре.

Когда буря покинула берег и ушла в море, Ханна уже крепко спала. Ласковые объятия музыки она чувствовала и на следующее утро. Прочая же прислуга в доме Хоули пребывала отнюдь не в гармонии с миром.

— У мисс Лайлы опять истерика, — сообщила Дейз, вернувшись из утренней столовой с подносом. — Говорит, она не будет спускаться, когда мистер Уилер придёт писать портрет. Убежала наверх сразу после завтрака.

— Ах ты боже мой. Что на этот раз? — фыркнула миссис Блетчли, помешивая овсяную кашу в горшке.

— Кошка? — спросила Сюзи.

— Да, кошка. — На кухню вошла мисс Ортон. — Похоже, мистер Уилер не больше настроен писать Яшму, чем мистер и миссис Хоули. Он говорит, кошка нарушит какой-то «хроматический баланс картины». — Она вздохнула. — Что бы это ни означало.

— Я полагаю, мисс Ортон, что могу пояснить, — сказал мистер Марстон, появляясь в дверях кухни. — Слово «хроматический» — это ещё и музыкальный термин. Он означает последовательное или же одновременное звучание нот разной высоты, но одного названия. — Мистер Марстон любил пускаться в длинные серьёзные рассуждения о различных предметах. Особенно приятно ему было устраивать такие лекции при мисс Ортон, которая по положению находилась к нему ближе всей остальной прислуги. — В изобразительном же искусстве слово «хроматический» связано с цветом. Стэнниш Уитман Уилер известен своей тонкой работой с полутонами и оттенками. Ведь девочек одели в довольно тёмные платья: лиловое, серое, фиолетовое. Они позируют на фоне ваз — высоких, белых, как алебастр, покрытых филигранным синим рисунком. А теперь представьте, как в эту палитру вторгается крупная, толстая белоснежная кошка… Это же всё портит. Нарушает баланс.

Мисс Ортон взглянула на него с неприкрытым презрением.

— Чудесная теория, мистер Марстон. Но мы с вами прекрасно знаем, что надвигается катастрофа.

Вид у дворецкого был такой, будто его строго отчитали. Он помрачнел.

— Вы правы, мисс Ортон. Простите, что я отвлёкся от дела.

Ханне стало немного жаль мистера Марстона, к тому же его теория показалась ей очень разумной, и девочка подала голос:

— Сэр, я помню, что вчера за ужином мисс Лайла спросила мистера Уилера насчёт платья, которое на ней было, а он ответил, что ей надо обсудить с сёстрами, что наденут они, потому что на картине необходим баланс оттенков.

Мистер Марстон слегка нахмурил брови.

— Да, Ханна, вы верно поняли эту художественную тонкость, но запомните, что прислуге не подобает настолько внимательно слушать, о чём говорят за столом, и затем пересказывать содержание этих бесед со своими комментариями.

Ханна совсем растерялась.

— Я не понимаю, сэр. Ведь вы точно так же говорили про то, как толстая кошка нарушит хромати… — Она осеклась.

— Не совсем так же, Ханна. Со временем вы поймёте разницу. А пока не волнуйтесь. Утро выдалось довольно холодное. Так что позаботьтесь о том, чтобы камин в салоне был растоплен заранее, пока не прибыл мистер Уилер.

— Да, сэр, — пробормотала Ханна. «Вот вам и благодарность за то, что вступилась за него перед мисс Ортон. А всё его дурацкие правила! Знал бы мистер Марстон, что я делала прошлой ночью в музыкальной комнате, пока не появилась эта мерзкая кошка!» Весь дом, все порядки вдруг показались Ханне на редкость глупыми. В это мгновение девочку осенило: когда она слышала игру на арфе, а потом и сама играла в разгар бури, больше всего ей понравилось то, что музыка словно говорила о каком-то другом мире, мире, где нет подобных правил. Мире, где границ просто-напросто не существует, где живые существа свободно движутся куда пожелают, но вместе с тем тесно связаны друг с другом и со всем окружающим, — почти так же, как музыка прошлым вечером объединила всех, кто собрался в комнате. Однако было и что-то ещё… Ханна закрыла глаза, пытаясь припомнить. За те секунды, что она успела поиграть, у неё появилось ощущение, что эти ноты, эти обрывки мелодии, эти частички гармонии — всё из одной песни, которую она вот-вот восстановит в памяти.

Сверху сообщили, что Лайла и миссис Хоули заключили полюбовное соглашение: если Лайла будет выполнять требования мистера Уилера, то к дебюту ей купят платье с открытыми плечами от Чарльза Уорта, которое она так просит.

— Ну что, пока всё хорошо, — вздохнула Дейз, устало опускаясь на табуретку. — Я тебе говорю, этой девице сам чёрт не брат!

Когда Ханна прибралась и растопила камин в салоне, она оставила заднюю дверь чуть приоткрытой. Девочка надеялась улучить минутку и посмотреть, как будут писать портрет. Одевать сестёр в парадные платья поручили Дейз, Флорри и Розанне, так что у Ханны просто не было другой надежды их увидеть.

Мистер Уилер пришёл ровно в десять часов. Его слуга уже доставил в дом Хоули его мольберт, краски и другие принадлежности. Только около одиннадцати Ханне удалось пробраться наверх и заглянуть в щёлку.

Похоже, художник как раз устроил перерыв. Этти развлекала мистера Уилера рассказом о том, как наблюдала в Парижском зоопарке за рождением слонёнка. Каждая её фраза сопровождалась звонким смехом и сдержанным хихиканьем.

— Ну, само рождение я не видела. Но я так радовалась, что мисс Ардмор в тот день захворала и со мной пошла Аннабель, наша французская горничная.

— Аннабель раньше танцевала в «Фоли-Берже», — вставила Кларисса. — Только не говорите маме, иначе её могут уволить, а она наша любимая парижская горничная.

— Так вот, Аннабель повела меня в зоопарк, а там как раз только родился слонёнок. Знаете что? Они рождаются стоя!

— Быть не может! — воскликнул Стэнниш Уилер.

— На самом деле не совсем так, — поправила сестру Кларисса. — Я посмотрела в «Естественной истории экзотических животных», там сказано, что слонёнок обычно встаёт на ноги примерно через час после того, как родится.

— Но он всё равно был ещё вымазан в чём-то кровавом, и у него пуповина висела, — восхищённо прошептала Этти.

Лайла, казалось, умирала от скуки.

— Может быть, пора закончить перерыв? — зевнув, сказала она. — Я уже тысячу раз слышала про этого слонёнка.

— Нет, не слышала! — твёрдо ответила Этти. — Потому что мне вечно запрещают про это рассказывать.

— Почему же, Этти? — спросил мистер Уилер, присев на корточки и поправляя юбку малышки. При этом он незаметно повернулся в сторону двери, за которой стояла Ханна, и подмигнул. У Ханны кровь прилила к лицу, и она собралась было отойти, но художник покачал головой. Девочка снова ощутила мощь течения, которое их загадочным образом связывало. «Кажется, он почувствовал, что я здесь, ещё до того, как увидел», — подумала она.

— Мне говорят, о таких вещах рассказывать неприлично, — ответила мистеру Уилеру Этти. — Но это же рождение! Сами подумайте: если рождаться — это неприлично, то где бы мы все были?

Ханна зажала рот рукой, чтобы не рассмеяться. Она заметила, как в уголках глаз мистера Уилера появились весёлые складочки и как блеснули его белые зубы. Он опять посмотрел на неё. На удивление восхитительно было вот так, тайком, радоваться вдвоём одной и той же шутке.

Художник интересно расположил девочек для картины. На переднем плане были Кларисса и Этти. Этти сидела на полу, ближе всех к Уилеру, вытянув ноги и обнимая одну из своих плюшевых игрушек. Кларисса стояла в нескольких шагах от неё, а на заднем плане Лайла томно склонялась к огромной вазе. Ханну чуть не захлестнула зависть, когда она увидела, что макушка Лайлы касается той волны, через которую пробивается рыбий хвост.

Она понимала, что это глупо: ведь Лайла была не в море. Однако своей непринуждённой позой она как будто заявляла свои права на него. Лайла одна позировала в профиль, не глядя на художника. Все три сестры были в домашних платьях разных оттенков розового и сиреневого и новеньких белых передниках. Похоже, художнику предстояло навеки запечатлеть их на хрупкой границе между детством и юностью. Тут Ханна подумала, что и она сейчас в таком же возрасте. Но насколько другая у неё жизнь! Ей надо работать и привыкать к трудностям.

Следующие несколько дней девочки продолжали позировать художнику. Однако во всём доме номер восемнадцать ощущалось заметное напряжение. Каждый как будто затаил дыхание… дожидаясь… дожидаясь… но чего, Ханна понять не могла. Мистер и миссис Хоули зачастую резко понижали голос, когда при них в комнату входил кто-то из прислуги. На пятый день работы над картиной Лайла гордо прошествовала в салон с Яшмой на руках.

Ханна отступила в коридор, чтобы её не заметили, но продолжала прислушиваться и смотреть в щёлку. Этти взвизгнула чуть жалобным тоном, какого Ханна прежде за ней не замечала.

— Лайла, зачем Вы принесли сюда Яшму?

Лайла спокойно заняла своё место и обняла кошку с таким довольным и хитрым видом, что Ханне стало противно. Лайла уткнулась носом в густую белую шерсть Яшмы, почти касаясь макушкой хвоста морского существа — в том самом месте, где Ханна прикладывала к нарисованным чешуйкам крохотный кристаллик в форме капли. Девочка едва сдерживалась: ей так хотелось ворваться в комнату и оттолкнуть Лайлу прочь от вазы!

— Вы не любите кошек, мистер Уилер? — поинтересовалась Лайла.

— Почему же, Лайла? Я никогда такого не говорил.

— Вам нет нужды говорить. Я точно знаю. Это противоречит вашей натуре. Однако натуру можно и изменить.

Художник нервно рассмеялся:

— Похоже, я не понимаю, о чём вы говорите.

— Похоже, не понимаете, — с придыханием шепнула Лайла.

От этих слов Ханна похолодела. Они прозвучали чуть ли не как угроза.

— Мистеру Уилеру не обязательно писать Яшму. Я просто хочу держать на руках мою милую кисоньку. — Лайла помедлила. — Меня это успокаивает, — твёрдо закончила она.

— Боже мой, Лайла. Что же может беспокоить такую очаровательную юную леди, как вы? — спросил Уилер.

— Я не знаю, — ответила Лайла. — Но ведь многие юные и не столь юные леди страдают от нервов, мистер Уилер. Я томлюсь по тому, чего не могу достигнуть. — Она посмотрела на художника.

«Томится? — Это слово поразило Ханну как молния и словно обожгло её вспышкой раскалённого света. — Она сказала „томится“? Но ведь у неё есть всё! Всё… кроме него!»

Ханна услышала, как мистер Уилер кашлянул.

— Ну что ж, займёмся делом?

— Чтобы мне не пришлось томиться? — Лайла хрипло расхохоталась. На другой день она тоже позировала с кошкой. Напряжение в доме нарастало. Однако в ту минуту Ханна поняла, что «томиться» — самое подходящее слово. Она и сама томилась, но по чему именно? По музыке, которую играла несколько мгновений? Или по неведомому миру, о котором говорила ей та мелодия, что растаяла в ночи, по миру, где ничто не ограничивало движений?

Бурная светская жизнь мистера и миссис Хоули шла своим чередом. Лайла и Кларисса едва ли не каждый день сопровождали их на концерты, чаепития и театральные представления. Званые обеды в доме номер восемнадцать тоже стали устраивать чаще. Лайла неизменно на них присутствовала, и гости, быть может, и не замечали в ней ничего необычного. Однако все в доме знали, что она готова взорваться в любое мгновение. И семья, и прислуга ходила вокруг неё на цыпочках. Миссис Хоули шла на всевозможные уступки. Яшме теперь было позволено находиться в столовой за первым и за вторым завтраком.

Ханна всякий раз старалась побыстрее управиться с делами в комнате Лайлы. У неё больше не случалось таких неприятностей с Яшмой, как в первый вечер: очевидно, кошка признала в ней служанку, которая, как прежде Дотти, приносит ей молоко, а часто и жирные сливки. Но Яшма неизменно провожала Ханну странным взглядом. А когда кошка смотрела на неё, девочке почему-то казалось, что за ней как будто наблюдает сама Лайла.

* * *

Судомойка всегда вставала утром раньше всех, а ложилась спать позже всех. Этим вечером Хоули устроили очередной званый обед, и после ухода гостей Ханна долго занималась уборкой. Когда она наконец пошла к себе наверх по чёрной лестнице, было уже далеко за полночь. Дрожащий огонёк масляной лампы едва освещал ей путь. Ханна открыла дверь своей каморки и замерла, сдерживая крик ужаса. В темноте перед ней парили две сверкающих черточки. Тут с кровати что-то поднялось. Яшма выгнула спину, взмахнула хвостом, будто саблей, оскалилась, показывая пару кривых белых клыков, и уставилась на грудь Ханны, туда, где под платьем висел мешочек. У девочки сжалось сердце. Свободной рукой она машинально схватилась за мешочек, и кошка протяжно зашипела — будто на раскалённые угли плеснули водой. «Она хочет мой мешочек!» — осенило Ханну.

Девочка ринулась на кошку, размахивая лампой. По стенам заплясали тени.

— Брысь! Брысь! — Яшма соскочила с кровати, бросилась вон из комнаты и исчезла в темноте коридора. Ханна ещё долго стояла в дверях, тяжело дыша и пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

Всю ночь она не смыкала глаз, наблюдая, как мрак за окном постепенно сменяется предрассветной мглой. Наконец девочка встала, задолго до положенного часа, и принялась за утренние дела. Но весь день её как будто преследовало ужасное кошачье шипение. Лишь в музыкальной комнате Ханна его не слышала. Едва она шагнула в уютное помещение, залитое майским солнцем, как в её памяти ожили ласковые звуки арфы. Всякий раз, как девочка заходила в музыкальную комнату, её тянуло прикоснуться к струнам. Вдруг она почувствовала на себе чей-то взгляд.

— М-м-мистер Уилер! Что вы тут делаете?

— Я мог бы спросить тебя о том же.

— Я каждый день прихожу сюда разжечь камин и вытереть пыль.

— Но ведь сейчас и так тепло. Неужели обязательно разжигать камин в такой чудесный весенний день?

Ханна не нашла что ответить. Художник шагнул в её сторону.

— Я скажу тебе, что я думаю, Ханна. — Услышав своё имя, девочка вздрогнула. Гости никогда не знали по именам прислугу её положения. — Я думаю, что тебе очень хочется поиграть на арфе.

— Почему вы так говорите? — спросила она дрожащим голосом. Он подошёл ещё ближе.

«Надо отойти, но я не могу! — подумала девочка. — Не могу. Не хочу отходить».

Уилер теперь стоял совсем рядом. Он взял руку Ханны своими прохладными ладонями и немного сжал.

— Я вижу в тебе музыку, — только и сказал он. Девочка посмотрела на его руки. Она заметила пятнышко краски у ногтя большого пальца, тёмной серо-лиловой краски, которой он писал тени и выделял складки на платьях девочек.

— Вы не должны так говорить, — прошептала Ханна. Она почувствовала, как к глазам подступают слёзы, как они обжигают её изнутри. Наконец слёзы заструились тонкими ручейками по щекам девочки. Уилер привлек её к себе. Его лицо оказалось совсем близко. «Он сейчас меня поцелует», — подумала Ханна.

Его губы коснулись её мокрой щеки.

— Не плачь. — Он отступил, и на губах у него что-то блеснуло. Уилер отпустил руку Ханны и поднёс пальцы ко рту. Капелька, уже не жидкая, а твёрдая, сверкала точь-в-точь как кристаллы, которые девочка носила в мешочке на груди. Художник снова взял её за руку и бережно положил кристаллик ей на ладонь. — Держи, — тихо сказал он.

Внезапно через пятно света у двери в музыкальную комнату метнулась тень.

Как Ханна ни обещала себе избегать Лайлы, Яшмы и художника, насколько возможно, она обнаружила, что не может устоять перед искушением наблюдать за тем, как Уилер пишет портрет девочек. Так что она вернулась на свой прежний пост в узком коридоре у двери в дальнем конце салона. В щёлочку ей было видно, как сёстры занимают свои места. Лайла снова встала около вазы. На руках у неё свернулась кошка — Лайла теперь каждый раз брала её с собой. Ханна пожалела, что не может разглядеть холста мистера Уилера. Ей хотелось узнать, что видит он. Как он пишет Лайлу? А вазу? А Яшму? Если в Ханне он увидел музыку, то что видит в Лайле? Не успела девочка как следует рассмотреть остальных, как Лайла без всякой причины вдруг повернулась в её сторону. Кошка сделала то же самое. Ханна почувствовала, как её пронзает мерцающий взгляд двух пар ледяных драгоценных камней. Она отступила от двери и прижалась к стене коридора.

* * *

Слуги всегда ели за час до обеда Хоули. Когда Ханна вбежала на кухню, Сюзи посмотрела на неё и ахнула:

— Господи, Ханна! Ты будто призрака увидала! Что стряслось?

— Это все Лайла. По-моему, Сюзи… по-моему… по-моему, она что-то против меня замышляет.

— Замышляет? — На веснушчатом лице Сюзи отразилось раздумье. Она упёрлась руками в полные бёдра и серьёзно поглядела на Ханну. — Ну, ну, успокойся. Ничего она не замышляет. Ей ума не хватит.

— Нет! — воскликнула Ханна с таким жаром, что Сюзи отшатнулась. — Тут-то ты и не права. Ума ей как раз хватает.

— Ладно тебе, Ханна. У неё тяжёлая нервная болезнь, вот и всё. Она дурная на голову, из-за этого и…

— Нет, Сюзи, ты меня послушай. Лайла не просто дурная на голову. У неё с сердцем, с душой что-то неладное. У неё вместе с кошкой. — Ханне подумалось: как странно прозвучало сейчас слово «вместе».

Может быть, Лайла с кошкой «вместе» увидели что-то в Ханне? Может быть, заметили, что сама она чувствует, как ей чего-то не хватает? Или они вместе хотят заполучить что-то, что есть у Ханны? «Но ведь у меня ничего нет, совсем ничего, — подумала девочка, тут она потянулась к груди, где под платьем висел мешочек. — Или им нужно это?» Ханна представила себе кристаллы-капельки.

У Сюзи задрожала нижняя губа.

— Мне страшно делается, когда ты так говоришь, Ханна.

— Мне самой страшно, Сюзи.

За обедом мистер Марстон объявил, что скоро начинается подготовка к переезду в Мэн.

— К концу недели мистер Уилер продвинется в работе настолько, что вазы ему уже не потребуются. Так что они отправятся с первой партией.

По всей видимости, переезд из дома номер восемнадцать по Луисбург-сквер в Мэн проходил в два приёма. Глэдрок располагался на острове под названием Маунт-Дезерт, Пустынная гора. Как объяснила Флорри, на самом деле Маунт-Дезерт — «не совсем остров», он соединяется с большой землёй перешейком. Ханне, к счастью, выпало ехать с первой группой слуг, которая отправится в летний дом на пароходе, сопровождая сундуки с вещами и, разумеется, вазы. Только мысль о том, что она поедет на этот «не совсем остров» и будет жить в огромном особняке всего в пятистах футах от моря, останавливала Ханну, которой сейчас безумно хотелось бросить всё и уволиться. Но в оставшиеся до переезда два дня ей предстояло не менее суровое испытание, чем то, каким был для неё месяц в Салине.

Хотя Яшма больше не пробиралась к ней в комнату, девочка стала крайне осторожно держаться с кошкой. Замка в двери у Ханны не было — Хоули строго запрещали слугам запираться на замок, — однако девочка приучилась плотно закрывать дверь, чтобы её случайно не распахнуло ветром или кошачьей лапой. Но вечером того дня, когда было объявлено о грядущем переезде в Мэн, Ханна, едва войдя в свою каморку, почувствовала, что там кто-то побывал. Она внимательно огляделась, но все её скудное имущество лежало на месте.

Девочка поставила лампу у кровати и разделась. Затем подошла к умывальнику, зажгла вторую лампу и налила воды в металлический таз, чтобы умыться. В воде что-то краснело. Ханна наклонилась и пригляделась. Это были обрезки каких-то ниточек. Красных ниточек. Она медленно развернулась и подошла к кровати, держа лампу в руке. На подушке лежали такие же обрезки красных ниток. Девочка откинула покрывало. Нитки были разбросаны по всей постели.

«Ох, а это бедняжка Дотти. Выходит, теперь это будешь ты. Ты же не против?» — вспомнила она разговор с Дейз в тот день, когда они разбирали кукольный дом. Перед Ханной были волосы куклы, которые они с Дейз тогда выкрасили тушью.

У девочки перехватило дыхание от гнева.

— Почему я? Что я сделала этой гадкой ведьме и её мерзкой кошке? — Она почувствовала, как в ней просыпается гордость. Она не испугалась. Пусть она простая служанка. Пусть у неё ничего нет. Но она не позволит Лайле Хоули издеваться над ней. Ханна собрала все обрезанные волосы куклы, какие нашла, и завернула в клочок писчей бумаги. Это будет её доказательство. Если Сюзи ей не поверит — наверняка поверит Дейз. Но сперва Ханне нужно было сходить в детскую и посмотреть на куклу. Развернувшись, она вдруг заметила кое-что ещё. Около плинтуса рядом с дверью лежала атласная коробочка, перевязанная розовой лентой. Ханна присела, подняла её и раскрыла. Внутри лежала парадная форма, в которую они с Дейз переодели куколку. Поверх маленького сиреневого платья с кружевным фартуком и чепца с лентами лежала крошечная записка. «Знай своё место, судомойка», — прочла Ханна, развернув её.

Девочка несколько минут смотрела на платьице и записку. Затем поставила коробочку на столик возле умывальника и вытряхнула в неё примерно половину красных ниток. Ханна аккуратно свернула записку и снова завязала ленточку.

— Мы ещё посмотрим, кто кого, — пробормотала девочка, опустила коробочку в карман и направилась в детскую.

15

«ТРЕКЛЯТАЯ КОШКА»

На следующее утро Ханна застала Этти в детской на коленях перед кукольным домом.

— О нет! — простонала Этти.

— Что случилось, Этти? — Ханна на мгновение подумала, что малышка увидела то, что она сама обнаружила прошлой ночью: что куколке Дотти обрезали волосы, поменяли платье и разрисовали лицо уродливыми кляксами. Но Этти взволновало совсем другое.

— Смотри! — воскликнула Этти, указывая на кукольную комнату Лайлы.

— А что здесь? — не поняла Ханна.

— Видишь миску?

— Миску Яшмы?

— Да. Она налила туда настоящего молока. — Этти подняла взгляд на Ханну. В её ясных серых глазах читался страх. — Это всегда не к добру.

Ханна сглотнула.

— Не к добру?

Этти нахмурилась, будто размышляла над труднейшей задачей в мире.

— Я имею в виду, иногда на Лайлу находит… — она призадумалась, — а может, это на Яшму находит. В общем, они вдвоём замыкаются в этом своём мирке, и мне кажется, что… Ну, дело не в том, кто из них хозяйка, а кто… скорее в том, что в них от человека и что от… от…

— Животного? — прошептала Ханна.

— Нет! — строго возразила Этти. — Это оскорбление для всех животных — назвать Яшму животным, тем более кошкой.

Ханна почувствовала, что бледнеет. В наблюдениях этой маленькой девочки было что-то ужасающее.

Этти печально покачала головой.

— Вот увидишь, вот увидишь, — устало произнесла девочка, как будто то, что она хотела выразить, невозможно было объяснить словами. — Надо сказать маме… нет… нет, лучше мисс Ардмор, потому что если мама услышит… — Не договорив, она вышла из детской и отправилась искать мисс Ардмор. Ханна посмотрела ей вслед. Этти сгорбилась, выставив вперёд узкие плечики.

После того, как в мисочке Яшмы в кукольном доме обнаружилось молоко, напряжение стало нарастать, как снежный ком. Лайла отказалась спуститься к завтраку, и сеанс художника на сегодня пришлось отменить. Ханну утром послали с поручениями, а к её возвращению дом был словно в осаде. Мистер Марстон в кухне держал совет с прислугой. Званый обед, назначенный на вечер, отменили.

— Но завтрашнее чаепитие для дам состоится. Сейчас доктор Эдвардс наверху даёт ей успокоительное. Если чаепитие отменить, миссис Хоули опасается, что начнутся пересуды, и она совершенно права. Дамы склонны к пересудам. Её отсутствие сегодня днём велено объяснять тем, что Лайла отправилась на лодочную прогулку по реке с кузеном Гарри и его молодыми друзьями.

— Опять ложь, — проворчала миссис Блетчли.

— Ради благой цели, миссис Блетчли, — возразил ей мистер Марстон.

«Какая же это благая цель!» — подумала Ханна. Разве Лайла — это благая цель? Нет, должно быть, Хоули опасаются за семейную репутацию. Даже Ханна понимала, как позорное пятно сумасшествия сказывается на возможности молодой женщины выйти замуж.

— А что с переездом в Глэдрок, мистер Марстон? — спросила мисс Ортон. — Это как-то повлияет на наши планы?

— Навряд ли, разве что ускорит отъезд.

Сердце Ханны радостно застучало. Ей подумалось, что если только она доберётся до этого «не совсем острова» в море, то сможет вынести что угодно.

— Мистер Марстон, а могу я как-нибудь… — обратилась она к дворецкому, — …помочь… — Девочка замолчала, подбирая слова. — Ускорить переезд в Глэдрок?

— Очень мило с вашей стороны, Ханна. — Мистер Марстон ласково посмотрел на неё. Его лицо расплылось в улыбке. Это была первая улыбка в доме за всё утро. — Позвольте вам сказать, Ханна, что мистер и миссис Хоули остались чрезвычайно довольны тем, как вы те несколько раз прислуживали за столом во время парадных обедов, и я полагаю, что когда Лайла, если будет на то Божья воля, поправится, вам в Глэдроке не раз представится возможность прислуживать на подобных вечерах. Что ж, возвращаясь к вашему вопросу: полагаю, вы помогли бы общему делу, если бы начали собирать в дорогу кукольный дом в детской. С ним всегда столько хлопот, не правда ли?

Ханна поникла, услышав про кукольный дом. Надо же, чтобы из всех дел ей поручили именно это! Но девочка отогнала от себя лишние мысли. Ей хотелось как можно скорее попасть в Мэн.

— Хорошо, мистер Марстон. С удовольствием. Я этим займусь.

Почему-то Ханна чувствовала, что если окажется у моря, совсем близко от него, то сможет терпеть Лайлу. Она опять потрогала мешочек сквозь платье и подумала о кристалликах в виде капель, так похожих на чешую нарисованного на вазе морского существа.

* * *

— Что это с тобой стряслось? — спросила Дейз. Она как раз взяла фигурку судомойки, чтобы уложить её в коробку со слугами. — Ты видела, Ханна?

— Видела. Жалко, конечно. А обрезанные волосы подбросили мне в комнату.

— Что? — воскликнула Дейз. Ханна кивнула. — Думаешь, это Лайла?

— Ну, вряд ли бы Этти или Кларисса так поступили, — ровным тоном ответила Ханна.

Дейз нахмурилась и мрачно поджала губы:

— Ненавижу её. Может, она и больная, но какая же злючка! Больная злючка. Только подумать, как из-за неё на цыпочках ходят! Бедняжка Этти утром была вся в слезах.

— А что нам теперь делать с комнатой Лайлы? Она ведь навряд ли сейчас встанет, чтобы самой всё собрать. И как же упаковать эти вещи, если нам не позволено их трогать? — спросила Ханна.

Дейз с вызовом вскинула подбородок:

— Ради бога, это ж просто игрушечный дом. Пускай Лайла воображает, что может вертеть всем домом номер восемнадцать, но раз мистер Марстон велел нам его собрать, мы сделаем, что велено. — И Дейз принялась вынимать крошечную мебель из кукольной комнаты Лайлы, заворачивать её и складывать в коробку с надписью «Комната Лайлы». Ханна прежде и не думала, что Дейз может быть такой строптивой. Напротив, она всегда казалась очень послушной и спокойной и не сердилась даже тогда, когда мисс Ортон отчитывала её за то, что она плохо вытирает пыль. Вообще мисс Ортон довольно часто ругала Дейз без особого повода. Но теперь Ханне стало ясно, что Дейз на многое способна, если её по-настоящему задеть.

— Держи Яшму, — сказала Ханна. Она обложила фарфоровую кошечку ватой, а потом завернула в салфетку.

— Теперь я знаю, про каких кошек сложена поговорка, что они на душе скребут, — сказала Дейз и швырнула завёрнутую фигурку в коробку.

Следующим утром, когда Ханна помогала Сюзи чистить картошку на кухне, вдруг раздался ужасающий скрежет, а за ним послышался топот. Мистер Марстон тут же отложил газету, которую читал, и помчался наверх. Через несколько минут он возвратился, бледный как смерть. В глазах его сквозил ужас.

— Яшма пропала! Должно быть, выскользнула на улицу. С мисс Лайлой припадок. Она набросилась на Этти и ушибла её до крови. А вы что стоите? — проревел он.

— А что нам делать-то? — визгливым тоном спросила миссис Блетчли.

— Искать эту треклятую кошку!

Сюзи, Ханна и миссис Блетчли ошарашенно переглянулись. Они никогда не слышали, чтобы мистер Марстон сквернословил. Тут дворецкий, осознав, что только что выругался, кашлянул и поправил галстук.

— Прошу прощения, миссис Блетчли.

— Ничего страшного, сэр.

— Вы ведь завернули объедки и кости от рыбы, которую вчера подавали на обед? Хорошо завернули? — осведомился мистер Марстон.

— Ну конечно, сэр. Я всегда хорошо их завёртываю. Только на соседей-то нельзя положиться. Если кухарка Беннетов не завернула, то… Да вы сами знаете, как эта кошка с ума сходит по рыбе.

Сюзи подобралась поближе к Ханне и шепнула ей на ухо:

— В том году она всех рыбок поела в садовом пруду у Уолтонов, которые в нашем квартале живут. Всех до одной — Вилли как раз застал, как она играется с последней. Ещё живая была, представляешь? Вилли говорит, смотреть противно было. То выпустит, то опять лапой к себе, потом наконец голову откусила.

Миссис Блетчли цыкнула на неё и спокойно вернулась к работе — она тонким ножичком вырезала из редиски тюльпаны. В кухню вбежала Дейз.

— Я всё наверху уже обыскала. Придётся просить Вилли, чтобы слазил на крышу.

Миссис Блетчли, не отводя глаз от редиски, сказала мрачным, угрожающим тоном:

— Если этот славный парнишка свалится с крыши из-за треклятой кошки, я с этой твари живьём шкуру спущу и зажарю её для Лайлы.

На этот раз никто не переглядывался и не ждал, что миссис Блетчли извинится за сквернословие.

* * *

— Что-что она сказала? — разом обернулись Сюзи и Ханна к Флорри, которая только что влетела в кухню с новостью.

— Лайла заявила, будто мистер Уилер убил кошку.

— А кошку нашли?

— Нет. Она просто его обвинила. Он не хотел писать кошку. Следовательно, он убил Яшму, — объяснил мистер Марстон, появляясь в дверях. — И этот разговор не выйдет за пределы кухни.

— Это же неправда, мистер Марстон? — спросила Сюзи.

— Разумеется, неправда, Сюзи. Лайла Хоули — глубоко нездоровая девушка. Доктор, который осматривал её сегодня днём, поставил диагноз — острая неврастения. Через три часа она уезжает в санаторий Фокскрофт. Дейз, Сюзи, Ханна, готовьтесь через два дня отправляться в Глэдрок. Для вас заказаны места на пароходе «Элизабет М. Прути» Кеннебекской пароходной компании. Он отплывает с причала Линкольна ровно в десять часов.

Ханна не могла поверить своим ушам. «Я еду на море! На море. На остров — „совсем“ или „не совсем“. И еду морем!» Она припомнила, что Дейз как-то говорила: вазы лучше всего смотрятся именно в Глэдроке. Девочке вдруг захотелось пойти поглядеть на них. В салоне сейчас никого не было. «Почему бы и нет?» — подумала она.

Окна в салоне были раскрыты настежь — погода стояла хорошая, а мисс Ортон в погожие дни непременно настаивала на том, чтобы «проветривать помещения». Солнечный свет падал через высокие французские окна ярким прямоугольником на полированный пол. Внезапно широкую полосу света пересекла вспышка режущей глаз белизны. Ханна невольно моргнула. Будто нечто неосознанное вырвали из её разума, из воображения и воплотили в жизнь. «Нет, этого не может быть», — попыталась она убедить себя, борясь со страхом, поднявшимся из глубины души. Несмотря на открытые окна, в комнате чувствовался отчётливый кисловатый запах, струившийся в воздухе словно тонкая лента. «Кошка только что была тут». Ханна словно зачарованная подошла к правой вазе, что была ближе к окну. Запах усилился. На поверхности вазы, как раз там, где через волны пробивался рыбий хвост, блестело влажное пятно.

— Мистер Марстон! — позвала Ханна. — Мистер Марстон!

Мистер Марстон явился вместе с Флорри. Комнату быстро осмотрели и определили, что Яшмы тут нет, однако не оставалось сомнений, что несколько минут назад кошка тут побывала. Позвали мисс Ортон. Едва она переступила порог, её узкое лицо исказилось в гримасе отвращения, а кончик длинного острого носа будто зажил собственной жизнью. Она подошла прямо к вазе.

— Невероятно! — воскликнула она.

— Боюсь, что вполне вероятно, мисс Ортон, — сказал мистер Марстон и дотронулся до своего носа.

— Да, — согласилась она, поворачиваясь к дворецкому. — Громкие выражения тут неуместны.

— Это оскорбление всего уклада в доме, — покачал головой мистер Марстон.

— Грязь это, вот это что! — отрезала мисс Ортон. — Внутри посмотрели?

Ханна увидела, как беззвучно задрожали губы мистера Марстона. Наконец он выдавил:

— Внутри, мисс Ортон? Внутри чего?

— Внутри вазы.

— Нет ли там… там… — поколебался мистер Марстон, — …помёта? — Дворецкий побледнел так, что стал белей всегда бледной мисс Ортон. — Погодите, мисс Ортон, я даже не могу представить…

— Вы не можете, а я очень даже могу, — ответила она. Мистер Марстон едва заметно зашатался. На мгновение Ханне показалось, что он сейчас в самом деле упадёт в обморок.

— Принесите стремянку, Ханна, — распорядилась мисс Ортон. — Флорри, маленький фонарь и, я полагаю, чистящий раствор: одна часть карболовой кислоты на восемь частей воды, четверть чашки жавелевой воды и четверть чашки хлорной извести. Всё понятно?

— Да, мэм.

Пять минут спустя Ханна уже заглядывала в вазу. Она опустила туда на верёвке маленький керосиновый фонарь, чтобы осветить внутреннюю поверхность вазы. Девочка почувствовала, как её захлестнуло облегчение, когда она увидела, что на дне ничего нет. А ещё Ханна заметила, что изнутри ваза тоже очень красивой формы. У неё разом потеплело на душе. Она шепнула в фарфоровый полумрак:

— Мы едем домой. Домой! — И дотронулась до мешочка с кристаллами.

— Ханна, что там? Видите что-нибудь? — К мистеру Марстону вернулся обычный властный тон.

— Ничего, сэр. Тут ничего нет.

— И не воняет? — уточнила мисс Ортон.

— Нет-нет… совсем ничем не пахнет.

— Что ж, — начал мистер Марстон, — японскую керамику обжигали при очень высокой температуре, что обеспечивает полную непроницаемость для жидкости… — Однако пока мистер Марстон читал лекцию о киотском фарфоре, Ханна всё-таки почувствовала запах — чистый и резкий аромат солёного морского бриза. «Внутри этой вазы целый мир — другой мир!» — с восторгом подумала она и вдруг заметила, что от мешочка исходит прохладное сияние, а в ступнях появилось странное покалывание.

* * *

Необычное ощущение в ногах не оставляло Ханну весь день, а к вечеру оно распространилось со ступнёй на лодыжки. Иногда это было лёгкое покалывание, а порой ноги будто окружал тихий шёпот воды. Ходить это совсем не мешало. Напротив, Ханне было так легко, что ей казалось, будто она скользит по воздуху, едва касаясь полированных полов и восточных ковров дома номер восемнадцать. И несмотря на всеобщую суету из-за пропавшей кошки, девочка чувствовала себя удивительно спокойной и свободной. Как будто с исчезновением Яшмы она нашла в себе уверенность и вдруг обрела грацию. Ханна не могла дождаться, когда закончит с делами. Сегодня была её очередь первой мыться в старой чугунной ванне, которой младшие служанки пользовались сообща, и ей не терпелось посмотреть на свои ноги.

Наконец Ханна оказалась одна в купальной комнате. Это был небольшой чуланчик, почти всё пространство которого занимала старинная ванна в форме туфли, стоящая на ножках в виде львиных лап. На стене имелся крючок, чтобы вешать форменное платье, а рядом стояла табуретка, куда можно было положить полотенце. Ханна начала раздеваться. Мешочек она всегда снимала последним. Теперь там лежала ещё и слеза, которую она пролила рядом с арфой, чудесным образом превратившаяся на губах художника в сверкающий овальный кристалл.

Раздевшись, Ханна обычно убирала мешочек в самый глубокий карман платья. Но сегодня девочка немного изменила свой ритуал. Она сразу сняла мешочек и не стала прятать его в карман. Ханна чувствовала свет кристаллов: через ткань мешочка его никак нельзя было увидеть. Она развязала мешочек, заглянула внутрь и ахнула. Внутри был только светящийся туман. Девочку охватила паника. Неужели кристаллы рассыпались, и от них остался только этот холодный — как предсмертный вздох — дымок? Тут Ханна снова почувствовала покалывание в ногах и быстро стянула чулки.

На первый взгляд её ступни и лодыжки не изменились: такие же бледные и узкие, с голубыми перекрестьями вен, уходящих к щиколоткам, под белой, почти прозрачной кожей. Но вдруг Ханна заметила кое-что ещё. Тонкую, едва различимую сеточку. Она наклонилась и пригляделась. Сеточка чем-то походила на кружево, но отверстия в ней были не круглые и не четырёхугольные, а необычной формы. В виде капелек!

— Что же со мной случилось? — прошептала Ханна, рассматривая ноги. Она провела по ним руками, потом снова взялась за мешочек и заглянула в него. Туман никуда не исчез, но теперь она разглядела в нём несколько кристалликов. На вид они были совсем обычные и вовсе не сияли, как мерцающий туман вокруг них.

Через двадцать минут, когда Ханна уже легла в постель, к ней кто-то тихо постучался.

— Да.

— Это я, Флорри. Извини, если разбудила.

— Что случилось?

— Слушай, у меня и у Дейз всё страшно зудит, и ванна пахнет солью. Только не той, дорогой, какую сыплют в воду девочки Хоули, а какой-то ядреной. Ты как, тоже чешешься?

— Э-э… Я в воду ничего не сыпала. — Ханна зажмурилась и соврала: — Но я тоже чешусь, да. Может, мы, когда ванну чистили, плохо развели борное мыло с жавелевой водой?

— Наверно, — согласилась Флорри.

— Да, наверно.

Ханна клятвенно пообещала себе, что больше никогда не будет купаться первой.

16

НИКАКИХ СЛОВ НЕ ХВАТИТ

«Элизабет М. Прути» вышла из Бостонского порта и взяла курс на северо-восток через Массачусетский залив. Как только пароход обогнул полуостров Кейп-Энн, с востока накатили большие волны.

— Ох ты! — вздохнула Сюзи.

— Что с тобой? — повернулась к ней Ханна. Девочки стояли рядом на палубе.

— У меня всякий раз такое начинается, как выходим за Кейп-Энн. Как будто весь океан хлынул на меня и выворачивает наизнанку. — Розовое личико Сюзи посерело. — Там открытое море. Целый Атлантический океан, — прошептала она.

Ханна же была в восторге от того, что так пугало Сюзи. Но она старалась не проявлять радость открыто. Прошлым вечером, когда она, купаясь, обнаружила у себя на коже тонкую сеточку в виде капелек, Ханна поняла, что глубоко внутри в ней начались крайне странные перемены. После купания она ещё не меньше полудюжины раз смотрела на свои ноги. Похоже, вид сеточки менялся вместе со временем суток: иногда она была более заметной, иногда — менее. Но удивительнее всего, пожалуй, Ханне казалось вот что: хоть она и чувствовала, как отдаляется от всего, о чём раньше мечтала, от возможности стать «правильной», её это больше не пугало. Девочка ощущала, что движется к чему-то новому: немножко страшному, но вместе с тем настоящему.

Ханна закрыла глаза и отдалась ритму моря. Это чем-то напоминало ту ночь, когда она впервые почувствовала трепет струн, донёсшийся к её постели через шум норд-оста. Теперь это была не буря, а рёв двигателей и грохот волн, рассекаемых носом парохода. Однако девочка различала за этим шумом звуки и мелодии морских глубин, отдававшиеся в её сердце подобно музыке арфы, только ещё сильнее. И в эту минуту она поняла, что не только может играть на арфе, но что если сейчас её смоет с палубы в море, то она поплывёт, потому что умеет плавать, пусть никогда и не пробовала.

Глубоко в душе, в её подсознании, в самом её существе звучала древняя мелодия: память веков, прожитых океанами мира. Ханна знала, что ей нужно набраться терпения, но страстно хотела понять, что же с ней происходит, прямо сейчас. Она чувствовала, что художнику это известно. Он тоже принадлежал к этому иному миру, если не теперь, то прежде. Ханна и в этом была уверена.

Пока пароход не миновал изрезанный полуостров, воздух время от времени оглашался звуками буев: звоном колоколов или печальным свистом. Но наконец берег совсем скрылся из виду. Вокруг было по-настоящему открытое море. Матросы сказали, что ни клочка земли не покажется до самой поздней ночи, да и тогда что-то разглядеть удастся, только если небо прояснится и станут видны луна и звёзды.

Ханной овладело странное и удивительное спокойствие. Её наполнила гармония. Девочка ни разу не спустилась в тесную каюту, выделенную им с Дейз, Сюзи и ещё двумя служанками из других бостонских домов. Она оставалась на палубе весь день и всю ночь. Туман растаял, показались звёзды, и высоко в небе поплыл месяц. Ханна заметила на горизонте гору, поднимающуюся из воды. Она подошла к ограждению на носу парохода. Небо в этот час было не чёрным, а тёмно-синим, а море казалось серым.

— Это будет Иль-о-Хо, Высокий остров, — сказал Сэл, дружелюбный и весёлый матрос, который с радостью отвечал на все вопросы Ханны. — А видишь, вон там по правому борту огонёк? — Ханна прищурилась и разглядела что-то вроде светлячка, который прыгал вверх-вниз у самого горизонта.

— Да, да! Вижу!

— Это маяк на скале Маунт-Дезерт. Она милях в двадцати или около того к югу от острова Маунт-Дезерт.

Небо стало густого синего цвета. Через несколько минут из моря показался ещё один силуэт.

— Гора Зелёная, — сказал Сэл.

— Она на Маунт-Дезерт? — спросила Ханна. — Выходит, остров называется Горой, а на нём ещё одна гора? — Она рассмеялась.

— Да, это уже Маунт-Дезерт. И его гора.

«И это, — радостно подумала Ханна, — почти настоящий остров, и я туда плыву!»

Затем стали появляться и другие острова и маяки, словно стражи вдоль морского пути к Маунт-Дезерт. Там был и Долгий остров, и Клюквенные острова, и Большой утиный маяк, и Бейкеровский маяк. «Элизабет М. Прути» почти все их обходила далеко стороной по успокоившемуся морю. Но в самом конце пути, перед тем как свернуть в залив, они проплыли совсем рядом с одним маяком. Он был последний на пути и назывался Эгг-Рок.

Пароход шёл так близко к маяку, что Ханне казалось: можно протянуть руку и коснуться его. Построенный на утёсе, он отмечал вход в залив. Это был скромный приземистый домик с четырёхскатной крышей, обитый старыми палубными досками. Из-под каждого ската коротким птичьим клювом выступало мансардное окно. Из середины здания поднималась неприглядная башня, на вершине которой находился фонарь. Маяк напоминал нахохлившуюся бескрылую птицу, подставившую клюв ветрам. Каменистый островок захлёстывали волны. Там почти ничего не росло, зато скалы красиво спускались к воде.

Ханна заметила на островке девочку, которая стояла на краю утёса и с тоской смотрела на горизонт. Ханна резко вдохнула. Она словно увидела саму себя. Девочка была одного с ней роста и такого же хрупкого сложения. Хотя она не двигалась, казалось, будто её тело изгибается в такт порывам бриза. Но больше всего сходства было в том, как солнечный свет играл на её волосах. Только что рассвело, и рыжеватые краски в кудрях девочки сверкали и чуть отливали зеленью. Ханна знала, что через несколько минут, когда солнце поднимется, длинные волосы девочки вспыхнут мерцающими красными огнями. Она почувствовала, как быстрее забилось сердце.

* * *

Спустившись по трапу, они очутились среди гама и суеты. Казалось, весь Маунт-Дезерт пришёл встречать «Элизабет М. Прути». Низкорослый кривоногий человек в толпе размахивал шапкой и кричал:

— Дейз! Дейз!

— Это мой папа! — воскликнула Дейз. И Ханна вдруг заметила, что необычный говор Дейз тут вовсе не звучит особенно. Все разговаривали с такими же странными неровными интонациями, тянули фразы и резко обрубали в конце. А вместо «да» тут говорили что-то вроде «а-гм».

— Пап, это Ханна.

— А-гм.

— Она такая умничка, даже уже не совсем судомойка, а больше горничная стала.

— А-гм.

— Сюзи тоже с нами приехала, и Вилли, и вазы, конечно.

— А-гм.

И всё в том же духе. Отец Дейз, Перль, служил в Глэдроке сторожем и заведовал разной починкой. Он привёл с собой две телеги и трёх работников, чтобы погрузить вазы, кукольный дом и сундуки с вещами семьи Хоули.

— А мы пешком, — объяснила Дейз. — Тут всего ничего идти.

Они двинулись по дороге через городок Бар-Харбор, где была одна-единственная центральная улица, две гостиницы, несколько коттеджей и три церкви. Причалы были завалены ловушками для крабов, а вокруг качались на волнах десятки яликов, плоскодонок, шлюпов и шхун с выцветшими, а кое-где и залатанными парусами. Повсюду стоял крепкий рыбный запах. Ханна увидела кучи трески, оставленной на солнце сушиться. Воздух этим утром казался особенно чистым и прозрачным, и Ханна только восторженно ахала всякий раз, как после очередного поворота становилось видно ещё один мыс, выдающийся в бухту.

На самой окраине городка они прошли лавочку под названием «У Би».

— О! — воскликнула Сюзи. — Надо зайти к Би и купить леденцов. Тут самые вкусные леденцы. А шоколадное драже — язык проглотишь!

Три девочки свернули в лавку. Там было полно народу, и Ханна обратила внимание, что местные жители не только вставляют «а-гм» к месту и не к месту, а ещё и называют «милочками» всех женщин и девушек, даже едва знакомых. Местный говор превращал это слово в «ми-чка».

Дейз и Сюзи помогли Ханне выбрать сладости. Ханну поразило, что в такой маленькой лавке может столько всего продаваться. Кроме конфет и свежих овощей — первых за сезон — тут были пирожные, булочки, писчая бумага и перья, мышеловки, масло для фонарей, свечи, пчелиный воск и соты прямо из ульев. Сейчас в лавке собрались «местные». Дейз быстро объяснила, на какие группы делится население Маунт-Дезерт. «Местными» назывались те, кто, как она сама и её папа, родился и вырос на острове. Местные громко обсуждали «отдыхающих». Так называли всех, кто приезжает на остров на лето, но не прислугу: про прислугу так и говорили — «прислуга». «Отдыхающие» делились на «обеденных», которые снимали жильё неподалёку от гостиниц и ходили туда столоваться, и «колёсных обеденных», которых надо было возить на телегах или в экипажах, потому что идти до столовых пешком им было слишком далеко. А ещё были «коттеджные» — те, у кого, как у Хоули, имелся на острове собственный дом и штат прислуги, чтобы готовить, подавать обед, управлять яхтой, ухаживать за садом и заниматься всем прочим, что требуется для весёлого летнего отдыха в течение тех двух-трёх месяцев, которые они проводят на «не совсем острове». Местные жители Маунт-Дезерт в подавляющем большинстве были рыбаками. Они ловили всё, что плавает в море, ставили ловушки на крабов и собирали в иле ракушки. Это были суровые и неприхотливые люди. Многие женщины летом служили в гостиницах и коттеджах «отдыхающих», как и дети, и старики, кому уже не под силу было рыбачить.

Выйдя из лавки, девочки минут через десять свернули на тенистую лесную тропу, которая вилась среди сосен и бальзаминов. Она была усыпана толстым слоем сосновых иголок, в котором тонули звуки шагов. Даже звонкие девичьи голоса тут становились тише. Потом тропа расширилась и превратилась в дорогу, покрытую осколками серых ракушек, фиолетовых створок мидий и розовато-оранжевых омаровых панцирей. Внезапно впереди вырос огромный серый гранитный особняк. Стоял он на самом зелёном лугу, какой только доводилось видеть Ханне.

— Это коттедж? — воскликнула она. — Какой же это коттедж? В жизни не видела такого громадного дома!

— Я знаю, — кивнула Сюзи. — Но все богатые почему-то зовут свои здешние дома коттеджами. Не знаю, с какой стати. Может, думают, что так они станут ближе к местным.

— Это как же, интересно? — спросила Ханна, чуть ли не смеясь в голос.

Девочки пересекли роскошный луг и направились к дому. Вокруг особняка суетились десятки слуг. Одни ходили с тачками и чем-то посыпали клумбы, другие убирали граблями лужайку, третьи подстригали живые изгороди. Когда девочки подошли к парадному входу, им навстречу выбежали две горничных.

— Дейз! Сюзи! — закричали они.

— Мы же не пойдём через парадный вход? — удивилась Ханна.

— Почему ж, пойдём. Хоули ещё целую неделю не будет, так что до тех пор можем ходить где вздумается.

Но Ханна уже не слушала. Она только что увидела море. Девочка бросилась бежать через луг к воде, потом замерла. Она и мечтать о таком не смела. К берегу спускался зелёная лужайка, и вода начиналась меньше чем в пятистах футах от парадного входа. Там была уютная бухточка, выходящая на залив, из неё открывался вид на маяк Эгг-Рок и другие острова. А за ними простиралось море, бескрайнее море на тысячи миль вокруг.

* * *

Следующие семь дней были счастливейшими в жизни Ханны. Комната, в которую поселили её, Сюзи и Дейз, находилась на чердаке, под самой крышей. Кровать Ханны стояла в узкой нише с круглым окошком, в которое было видно кусочек моря, две тёмных ели и большой камень лавандового цвета, возвышавшийся у самой воды. Больше ей ничего и не нужно было. Когда бы Ханна ни смотрела в окно, она могла наблюдать за беспрестанно меняющимся морем. Всю ночь она слышала плеск волн, бьющихся о дальние скалы, и представляла себе пенистые гребни, которых из окна не было видно.

Днём Ханна прилежно трудилась вместе с Дейз, Сюзи и ещё полудюжиной местных девушек, готовя дом к приезду Хоули. А по вечерам спускалась к лавандовому камню и часами сидела на нём.

Несколько раз был плотный туман, «густой, что болото», как заявил отец Дейз, по обычаю заглядывавший на кухню в шесть утра выпить кофе.

Однажды вечером, за несколько дней до приезда господ, все слуги отправились в деревню на танцы, которые устраивали в доме собраний при церкви. При церкви «местных» — «отдыхающие» ходили в другую, побогаче. Ханне совсем не хотелось на танцы, и она решила, что куда охотней останется в Глэдроке и, может быть, сходит на свою собственную «скалу радости», как она прозвала про себя лавандовый камень, совсем маленький по сравнению с величавой гранитной грядой, в честь которой дом и назвали Глэдрок — Скала радости. Но сперва Ханне нужно было доделать работу: ей осталось подшить несколько летних платьев Этти и её купальный костюм, до крайности изумивший Ханну. Этти, похоже, единственная из всех Хоули отваживалась плавать в холодном море Мэна, и купаться ей разрешалось только под бдительным присмотром взрослых. Большинство «отдыхающих», особенно «коттеджные», купались в бассейне с морской водой при модном теннисном и плавательном клубе. Но не Этти.

Ханна удивлялась, как вообще можно плавать в таком наряде. Купальный костюм состоял из шерстяных брюк длиной до середины икры и шерстяной же куртки с ремешком. Под брюки надевались полосатые чулки и специальные купальные туфли на шнурках. Закончив подшивать брюки — их надо было удлинить на два дюйма, потому что Этти сильно подросла с прошлого лета, — Ханна собралась пойти в бухту, на свою скалу. Она спустилась по лестнице и вдруг заметила приоткрытую дверь в комнату, куда она ещё ни разу не заходила. Девочка мягко толкнула дверь и вошла.

— О! — тихо выдохнула она. У высокого окна стояла арфа, залитая лунным светом. Сейчас во всём доме не было ни души: ни слуг, ни господ, ни Яшмы. Арфа манила Ханну, как луна притягивает приливы. Девочка второй раз в жизни опустила инструмент на плечо. Арфа легла на место, и Ханна ощутила, как по её телу заструилась энергия. Ханна даже не вспомнила о женщине, которая играла в тот вечер, когда она впервые услышала музыку арфы. Пальцы Ханны сами собой опустились на струны как надо. То была ещё одна частица древнего неведомого мира, ещё один отрывок забытой мелодии, который вернулся к ней, когда она начала играть.

Нота за нотой поднимались в ночь и повисали в воздухе, как пузырьки, как серебристые капли лунного света. Вода это была или свет? Ханна играла правой рукой, потом попробовала взять эти же ноты левой, иначе расположив пальцы на струнах. Звуки получились более глубокие, тёмные, насыщенные, но когда девочка попробовала сочетать их с теми, что играла правой рукой, мелодия как будто наполнилась мягким светом.

Секунды превратились в минуты. Никто не мешал Ханне.

Игра на арфе давалась ей сама собой. Девочка не знала, как называются ноты, которые извлекали из струн её пальцы. Она не знала, что первые несколько минут играла гаммы: восходящие и нисходящие последовательности нот. Не знала, что разница между нотами, из-за которой колебания иногда усиливались, а иногда уменьшались, называется октавой. Просто чутье подсказывало Ханне, что делать, и у неё всё получалось.

Она сомневалась в том, что умеет играть, не больше, чем в том, что умеет дышать. Это нисколько не казалось необычным, напротив, это было естественно. Ханна снова почувствовала, как зреет разгадка тайны, как сама она приближается к некоей важной истине. Девочка играла допоздна, пока не услышала смех слуг, возвращающихся из деревни.

Ей ещё несколько раз удалось поиграть на арфе в другие дни. Тогда она ещё не знала, что потом будет вспоминать эту ночь как первую ночь своего перевоплощения.

17

«НЕ ХОТИТЕ ИЛИ НЕ МОЖЕТЕ?»

Через два дня прибыли Хоули. Ханне и остальным слугам теперь нельзя было ходить через парадную дверь и полагалось пользоваться чёрным ходом, а работы значительно прибавилось, но Ханну это нисколько не удручало. Пусть она не могла больше играть на арфе, но ведь у неё осталась её кроватка в уютной нише, откуда в круглое окошко видно кусочек моря.

В первые две недели по приезде Хоули, казалось, только и делали, что принимали гостей либо наносили визиты. Летние развлечения изрядно отличались от бостонских: тут едва ли не каждый день устраивались пикники либо игры в теннис или крокет. Все в доме казались довольными и спокойными, а напряжение, не покидавшее их почти всю весну, исчезло без следа. Никто ни словом не обмолвился о Лайле.

Этти доводила мисс Ардмор до слёз: с девочкой просто не было сладу. Отец говорил о ней: «В Мэне она в своей стихии». То она убегала на огород помогать кому-нибудь из десяти садовников полоть грядки, то натягивала купальный костюм и просила, чтобы за ней присмотрели, пока она плавает. В Глэдроке часто раздавалась одна и та же фраза: «Взрослые, поохраняйте кто-нибудь мою жизнь!»

Однажды, когда Ханна помогала подавать завтрак, Этти вбежала в утреннюю столовую прямо в купальном костюме и босиком.

— Сейчас прилив — как раз ракушки собирать! А Перль привязывает клетки с омарами, чтобы они к вечеру были свежие. Он считается за надёжного взрослого, который может поохранять мою жизнь?

— Что ж, он, без сомнения, взрослый, — со смехом согласился Орас Хоули. — Я бы сказал, ему под семьдесят. Я прав, Дейз?

Дейз разливала кофе.

— Нет, сэр, ближе к шестидесяти. Но так уж люди выглядят у нас, на востоке. — «Местные» всегда говорили про Мэн «у нас, на востоке».

— И он надёжный, — сказала миссис Хоули. — Но ведь он занят омарами, как же ему ещё и за тобой присматривать? А омары обязательно нужны — сегодня приезжает мистер Уилер, и мы обещали омаров.

У Ханны перехватило дыхание. «Он сегодня приедет!»

— Я могу за ней присмотреть, мэм, — предложила Ханна.

— Ты умеешь плавать? — осведомился мистер Хоули.

— Да, сэр, — не задумываясь ответила девочка. Она не солгала. Ханна знала, что это правда. Знала: хоть никогда и не пробовала плавать, это будет как с арфой, к которой в первый раз в жизни прикоснулась всего две недели назад. У неё просто получится само собой. Ханна чувствовала, что в ней есть это умение, этот… дар.

И вот Ханна отправилась вместе с Этти на берег бухты. Отец Дейз, Перль, отплыл на своей плоскодонке футов на тридцать от берега и возился с «омарьим вагоном» — деревянным ящиком с отверстиями. Такие ящики привязывали под водой, чтобы омары в них оставались живыми до вечера, когда их заберут варить к «морскому обеду».

— Привет, Перль! — крикнула Этти. — У меня тут двое надёжных взрослых. Я иду купаться!

— Давай, ми-чка. Купайся на здоровье. А будешь тонуть — выужу тебя вот этим крюком! — Он приподнял привязанный к леске большой крюк.

— Ага, и положишь в кипяток вместе с омарами! — рассмеялась Этти. Она наклонилась, чтобы подобрать камешек. — Видела, как я умею бросать камни, Ханна?

— Нет, боюсь, что не видела.

— А я здорово умею! Надо, чтобы камень был подходящий. Плоский и не слишком большой. Вот такой! — Она подняла его, затем занесла руку и быстро махнула в сторону моря, выпуская камень. Он дважды подпрыгнул, оставляя круги на воде.

— И правда здорово! — воскликнула Ханна.

— Я могу бросить так, что три раза подпрыгнет.

— Забирайся-ка ты в воду, — посоветовала Ханна. — Прилив уходит, скоро станет совсем мелко, поплавать не успеешь.

— Сейчас, ещё одну штуку покажу, — ответила Этти.

— Что за штуку?

— Я ещё выучилась камни метать в цель. Смотри. Видишь вон ту морскую лаванду? Только я её называю «морская фиалка».

— Вижу.

Футах в тридцати от того места, где они стояли, через гальку пробивался кустик бледно-сиреневых цветов на серебристых стебельках. — А теперь гляди. Сейчас попаду прямо по фиалкам. — Этти подобрала камень покрупнее и замахнулась всей рукой, как подающий игрок в бейсболе. Камень взмыл в воздух и приземлился ровно в середину кустика. Крошечные цветочки задрожали.

— Надеюсь, ты ничего не повредила цветам. Они такие красивые.

— Не бойся, они крепкие. Им даже соль нипочём, их же всё время водой заливает. А этот куст в прилив, наверное, с головой накрывает. Давай я тебе соберу букетик. — Этти подбежала к цветам, отломила несколько стебельков и вернулась. Она сделала книксен и протянула Ханне цветы. — Это тебе! — сказала Этти и застенчиво взглянула на Ханну.

— Спасибо! — Ханна тоже сделала книксен. — Так, ты купаться идёшь или передумала?

— Иду-иду! — ответила Этти и двинулась навстречу волнам, мягко накатывавшимся на берег.

Ханну охватило радостное волнение. Она никогда ещё не видела, как плавают. Конечно, ей попадались и рисунки в книжках, и гравюры, и картины, где дети купаются в пруду или плещутся на мелководье, но ещё ни разу в жизни Ханна не видела своими глазами плавающего человека. Покалывание, которое девочка постоянно чувствовала в ступнях, вдруг усилилось и поднялось выше. Она как-то назвала про себя это ощущение «солёным шёпотом», но теперь этот шёпот стал куда громче — словно у неё в ногах, в самых костях, забился новый пульс. Ханне казалось, что у неё по телу растекается прохладное сияние кристаллов из мешочка.

— Уи-и-и-и! Ну и холоднющая сегодня! — взвизгнула Этти, войдя в воду. — Ой, я купальные туфли забыла! Ну, и ладно. Ханна, посчитай до трёх, я нырну.

— Хорошо. — Ханна рассмеялась. — Раз, два, три!

Этти обернулась и немного сконфуженно улыбнулась.

— Э-э… лучше, пожалуй, до восьми.

— Как скажешь. Начали! — Ханна стала считать. Дойдя до пяти, она поймала взволнованный взгляд Этти. — Шесть, семь… семь с половиной… восемь!

«Неужели нырнёт? Вода, наверное, просто ледяная!» — подумала Ханна.

— И-и-и! — Этти взмахнула руками и бросилась в море. Поднялся целый фонтан брызг, засверкавших на солнце.

Ханна зачарованно наблюдала, как Этти скрылась под водой и выплыла обратно.

— А когда привыкнешь, такая тёплая кажется! — крикнула малышка.

Каждой клеточкой тела Ханна жаждала оказаться на месте Этти, но в то же время чутьё подсказывало ей что сейчас не время. Может быть, как в ту ночь, когда один-единственный отзвук отыскал её и привёл к арфе, вода призовёт её, принесёт к себе. Пока что Ханна понимала, что не готова. Ещё не готова. Но она знала, что близится её час.

* * *

Трудно было сказать, что Этти плавала, хотя Ханна не сомневалась, что плавать малышка умеет. Этти хорошо держалась на воде, но большей частью она дурачилась: прыгала, ныряла, поднимала брызги, сворачивалась клубочком, пыталась сделать кувырок под водой и каждые несколько секунд кричала Ханне: «Смотри, как я умею!» или «Гляди! Этот трюк я сама придумала!». Тяжёлый купальный костюм, казалось, нисколько ей не мешал.

Этти пробыла в воде почти полчаса. К тому времени, как она вылезла на берег, стуча зубами, губы у неё успели посинеть от холода. Ханна тут же укутала её в большое пушистое полотенце.

— А теперь быстрей побежали в дом, Этти! Твоя мама и мисс Ардмор взяли с меня обещание, что я отведу тебя домой сразу, как только ты вылезешь из воды. Тебе надо собираться на день рождения Элен Битон.

— Она такая глупая!

— Как нехорошо ты говоришь, Этти! Я никогда не слышала, чтобы ты о ком-нибудь так нехорошо отзывалась.

— Ну, сама она не глупая, а вот дни рождения у неё всегда глупые.

— Почему?

— Ох, там приходится нарядно одеваться и играть в дурацкие игры!

— А почему игры дурацкие?

— Потому что девчачьи, специально, чтобы не испортить нарядные платья. Ужасно скучные! У меня день рождения зимой, но если был бы летом, то я бы устроила купальный праздник. — Голос у Этти подрагивал, потому что она до сих пор тряслась от холода. — Вообще-то я думаю, не поменять ли мне свой день рождения. Ах, это будет замечательно! По-настоящему у меня день рождения двадцатого декабря. Но это неинтересно получается — слишком близко к Рождеству. Пожалуй, я себе перенесу день рождения. Ну, скажем… на пятнадцатое августа. Ждать совсем недолго, и вода к тому времени совсем прогреется. А ещё как раз начнётся звездопад!

— Звездопад? — переспросила Ханна.

— Ещё какой! — Этти радостно хлопнула в ладоши. — Это самое красивое время на свете. С неба всю ночь падают звёзды. Придумала! Я устрою ночной купальный и звездопадный праздник. Будем плавать на спине и смотреть в небо. И играть. Кто больше всех увидит падающих звёзд, тот и победил. Ой, здорово-то как! И что я раньше не додумалась? Скорей, Ханна! Надо папе сказать! — И Этти побежала к дому через луг.

— Этти, погоди! — крикнула Ханна, бросаясь следом за ней. С Этти сталось бы вбежать к отцу в кабинет мокрой.

Колоссальный дуб накрывал своей тенью всю террасу. Под деревом, по своему обыкновению, сидела с книгой Кларисса. Она оторвалась от чтения, когда Этти пронеслась мимо неё и сбросила на ходу мокрое полотенце.

— Не швыряй своё старое мокрое солёное полотенце на мои книги! — строго сказала Кларисса. — Честное слово! — Кларисса вздохнула и пробормотала: — Одна сестра — павлин, другая — наполовину тюлень. Будто в зверинце живу.

— Извини! — крикнула Этти, едва взглянув на сестру, и взбежала по ступенькам. Ханна поспешила за ней. Когда она выпрямилась, подобрав полотенце, то заметила, как кто-то вышел из дома на террасу. Художник! Он остановился в тени, глядя на Ханну.

Ханна поднялась на террасу, накинула полотенце на плечи Этти и отступила, чтобы не попадаться на глаза художнику. Слишком неловко было смотреть на него при всех. Она его не видела с того момента, как он её поцеловал в музыкальной комнате. К счастью, Этти быстро привлекла к себе всеобщее внимание.

— Мама! У меня теперь день рождения будет пятнадцатого августа, и я хочу купальный праздник! Надо проверить таблицу приливов, чтобы вода была высокая и можно было плавать, потому что я хочу ещё и на звёзды смотреть!

— Этти! Ради бога, ты вся мокрая! И даже не поздоровалась с мистером Уилером.

— Здравствуйте! — Этти, всё ещё трясясь от холода, посмотрела на художника.

— Боже мой, ты просто прелестна: вся мокрая, только что из моря! Настоящее водное создание! Может быть, мне нарисовать, как ты плаваешь?

— О, Стэнниш, ну что за глупости! — расхохоталась миссис Хоули.

— Замечательная мысль! — воскликнула Этти. — Вы можете нарисовать, как я делаю трюки в воде. У меня уже почти получается подводное сальто!

— Но как же мне тебя нарисовать, если ты всё время будешь под водой? — спросил художник.

— Не всё время, — ответила Этти. — А вы бы поплыли со мной, посмотрели на меня под водой, потом побежали бы на берег, зарисовали и обратно в воду.

Ханна смело наблюдала за художником, повернув голову к нему. У неё бешено колотилось сердце. «Только не лгите! — вдруг потребовал голос у неё в голове. — Только не лгите!»

— Но я не плаваю, Этти, — ответил художник.

— Как это, не плаваете? — изумилась малышка. Она наконец перестала стучать зубами. — Почему? Не хотите или не можете? — спросила она, наклонив голову к плечу.

— Этти! — воскликнула миссис Хоули. — Не дерзи!

— Не могу, Этти, — коротко ответил художник. И хотя слова его предназначались малышке, мистер Уилер склонил голову и искоса посмотрел на Ханну, когда произносил их. Ханна замерла от потрясения: его лицо было исполнено невыносимой тоски. Она никогда не видела, чтобы кто-то казался таким печальным. Ханна отвела взгляд, гадая, заметил ли кто-нибудь ещё выражение лица художника, но, похоже, никто не обратил на это внимание.

— Так, Ханна, будь добра, отведи Этти наверх, — распорядилась миссис Хоули. — А потом спустись ко мне сюда. У меня есть к тебе одна просьба.

— Да, мэм, — ответила Ханна.

18

ДЕВУШКА В ТЕНИ

— Я ничего не понимаю, мэм, — возразила Ханна. — Ведь портрет писали в Бостоне, в салоне, а тут всё совсем по-другому.

Миссис Хоули посмотрела на Стэнниша Уилера, который приблизился к Ханне на несколько шагов. «Только не подходите ближе, — мысленно взмолилась Ханна. — Да что же вы задумали?»

— Да, я понимаю, что тебя тревожит, Ханна. — В его словах девочке почудился намёк на что-то личное, но сейчас её это нисколько не беспокоило. Она просто не понимала, как сделать то, что он предлагает. — Видишь ли, — продолжал художник, — работа над фоном уже закончена. И над передним планом, с Клариссой и Этти, в основном тоже. Лайла же на заднем плане, где больше теней, и её фигура не… — Он помедлил. — Не слишком хорошо различима.

— Всё равно, я ведь совсем не похожа на Лайлу. — От одной мысли об этом в ней просыпалась ярость.

— Ничего страшного, — сказала миссис Хоули. — Видишь ли, Лайла всё дулась и сердилась, и тогда я сказала, что, по-моему, будет лучше, если она окажется в более тёмной части картины. Всё-таки девушка с сердитым лицом не производит приятного впечатления, даже такая красавица, как Лайла.

— В этом-то и дело, Ханна, — продолжал художник, разглядывая девочку с ног до головы. — Ты примерно одного роста и сложения с ней. И Лайла позировала, склонившись к вазе.

— Но у меня ведь волосы совсем другого цвета, — вяло возразила Ханна.

— Таких волос, как у тебя, Ханна, больше ни у кого нет. Они удивительного цвета и меняют оттенок, когда меняется освещение. — На губах художника появилась загадочная улыбка и тут же исчезла. — Но это сейчас не имеет значения. Фигура обращена ко мне в профиль. Я намереваюсь положить густые тени в области её головы и лица. Волос фигуры почти не будет видно. Но я могу намекнуть на волосы. Художник должен уметь разбудить воображение зрителя, дать ему увидеть то, что могло бы быть на картине, даже если его там нет. — Он помолчал, повернувшись к миссис Хоули, а потом продолжил: — Ханна, мне на самом деле очень нужно, чтобы ты позировала вместо Лайлы, чтобы я мог написать силуэт.

— И я уверена, что платье Лайлы будет впору, — добавила миссис Хоули.

«Фигура, — подумала Ханна. — Лайла превратилась в „фигуру“. Мистер Уилер вошёл в роль „художника“, миссис Хоули — в роль „клиента“. Но кто же тогда я? „Силуэт“? Да, я силуэт. „Девушка в тени“, вот и всё. Они говорят обо мне так, будто меня здесь нет. Как можно так со мной поступать? Это несправедливо».

В течение всей беседы Ханна стояла в стороне, но теперь она шагнула вперёд и встала перед художником, смело глядя на него. «Посмотрите на меня!» — мысленно велела она.

— Я не уверена, что платье будет мне впору, сэр. — Затем она повернулась к миссис Хоули. — К тому же, мэм, я думаю, что если Лайла заметит на картине хоть один намёк на то, что позировала я… это… — Она помедлила. — Это вызовет большое волнение.

— О, милочка, никаких намёков не останется. Мистер Уилер меня в этом заверил.

Ханна повернулась к художнику.

— В самом деле? — спросила она, приподняв бровь. Художник смотрел в сторону.

— О да. Ты ведь знаешь, он настоящий мастер своего дела. Это будет наша маленькая тайна. Ты ведь умеешь хранить тайны, правда? — Не дожидаясь ответа, миссис Хоули наклонила голову и бросила почти что кокетливый взгляд на художника. — Я уверена, что и мистер Уилер умеет.

— Не сомневаюсь, что мистер Уилер прекрасно умеет хранить тайны, — тихо произнесла Ханна, глядя прямо на него.

— Это не займёт много времени. Мне потребуется всего два-три сеанса, — пробормотал художник, всё так же избегая её взгляда.

Однако беспокойство Ханну не покинуло. Сама мысль о том, чтобы надеть платье Лайлы, ужасала её. Но что ей оставалось делать? Девочка вернулась в дом. Она то сердилась, то недоумевала. Сердилась из-за того, как ей вообще могли поручить подобное, и недоумевала потому, что художник так легко заменяет ею отвратительную Лайлу Хоули. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, чтобы начистить канделябры, Ханна вдруг заметила художника, бредущего по подъездной аллее. Она тут же бросила тряпку, выскочила из дома и побежала кружной тропинкой через парк, чтобы подстеречь художника там, где аллея сворачивает. «Там нас никто не увидит».

Ханна притаилась за огромной елью. Заслышав шаги художника по гравию, девочка вышла на дорожку, но остановилась неподалёку от дерева.

— Это истина? Говорите, вы рисуете истину, сэр? Так вот что для вас истина — поставить меня на место Лайлы Хоули? А может, это мне должно льстить? Должно, да?

— Ханна, ничего подобного. Перестань. Ты ведь знаешь, дело вовсе не в этом.

— И в чём же? Мне надо радоваться, что меня, простую судомойку, посвятили в тайну? Да не нужны мне никакие господские тайны. Ах да, мне ведь ещё позволят надеть красивое платье вместо этой формы. Между прочим, это моя форма для чёрной работы. Удивительно, как только миссис Хоули позволила, чтобы я в таком виде разговаривала с гостем. Вы же знаете правила, мистер Уилер. Мне нельзя показываться в простом чепце и фартуке для уборки. Ах, я совсем забыла: ведь на самом деле я просто силуэт. Что я, что Лайла — никакой разницы, верно?

— Не будь так жестока, Ханна.

Он подошёл к островку мха, где стояла девочка, у самого края леса.

— Жестока? Это я-то жестокая? Мистер Уилер, как же это низко! Вы жалкий человек!

Он опустил взгляд.

— Да, я знаю, — тихо ответил он. Что-то было в его приглушённом голосе, что одновременно тронуло и ужаснуло Ханну. — Я… я не оправдываю себя. — Он вдруг шагнул к ней. Художник заключил её в объятия и прижал к груди. Это было так внезапно, так необычно, что Ханна на несколько секунд перестала понимать, где находится: рассудок ей говорил, что она в парке около аллеи, однако никогда прежде девочка не ощущала себя настолько близко к морю. Ей показалось, будто сквозь неё дует резкий солёный ветер, и от его запаха у неё закружилась голова. Художник целовал её в губы, прижимая к себе. Ханна не чувствовала под ногами земли, она плыла по мягким волнам, и её переполняло счастье.

А потом он исчез. Он выпустил её из объятий и скрылся, заслышав стук колёс. Он словно растворился в воздухе. Ханна осмотрелась. Она едва успела отступить в лес, как на аллее появился экипаж. Когда он проехал, девочка вернулась на то место, где художник обнял её.

Сейчас ей казалось, что это был всего лишь сон. Неужели такое могло произойти? Ханна как будто перенеслась в другое место, в другой мир. Из-за облаков выглянуло солнце, и девочке в глаза ударил солнечный зайчик. Она посмотрела вниз. У неё на фартуке сверкали два или три овальных кристаллика. Ханна взяла один и застыла. Его слёзы! Такие же, как у неё! Такие же, как те слёзы, что она пролила тогда в музыкальной комнате.

Весь мох у неё под ногами был усыпан радужными капельками. Ханна наклонилась и стала их собирать.

* * *

Шёл второй сеанс. Ханна заняла место у вазы, в нескольких футах от Клариссы, стоявшей лицом к художнику. Теперь Ханне казалось странным, что тогда, в Бостоне, она в самом деле испытывала зависть, наблюдая за тем, как голова Лайлы касается волны, через которую пробивается рыбий хвост. Тогда её мучило ощущение, будто Лайла отбирает у неё море. Но сейчас Ханна уже знала, что море не принадлежит Лайле и не может принадлежать, даже думать об этом было глупо.

Это вазы каким-то загадочным образом служат вратами в иной мир. Теперь, находясь так близко к морю, Ханна в этом не сомневалась. Сегодня утром ей было необыкновенно спокойно и приятно в тени вазы. И тут её вдруг осенило, что художник — это тоже врата. Девочка перевела взгляд на него. Стэнниш Уитман Уилер смешивал новые краски на палитре. Ханна коснулась мешочка. Там вместе с её кристалликами лежали его слёзы, необъяснимо превратившиеся в сверкающие капельки.

После поцелуя в ней что-то изменилось. Ханна позабыла все обиды. Девочка поняла, что она — не замена. Никто и ни за что не определит, что силуэт, фигура на картине — это не Лайла. Но рисовал художник Ханну. Он то и дело медленно обводил её взглядом. Ханна слышала тихое шуршание кисти о холст, похожее на шёпот. Ей казалось, она чувствует этот звук кожей, как поцелуи художника. Вот в чём была настоящая тайна. Мистер Уилер под тем или иным предлогом подходил к Ханне и поправлял ей воротник или подол, а заодно, разумеется, и Клариссе, и Этти. Он вдруг вставал едва ли не вплотную к Ханне и дотрагивался до её кружевного воротника.

— Я только расправлю, — тихо, едва ли не извиняющимся тоном говорил он. Теперь они с Ханной порой даже шутили над тем, что она позирует в нарядном платье. — Не так уж оно и отличается от твоей формы, а, Ханна?

— Очень отличается, сэр. Всё совсем иначе, — прошептала девочка. Художник незаметно коснулся её шеи над воротником. Ханна вздрогнула и закрыла глаза, наслаждаясь этим кратким мгновением.

Позировать пришлось больше недели. Художник отнёс это на счёт тумана — частого явления в здешних местах, — объясняя, что некоторые краски дольше сохнут в такую погоду, поэтому он вынужден работать медленнее прежнего. Этти вызвалась по утрам и вечерам обмахивать картину веером — ей достался от бабушки чудесный старинный веер. Однако художник твёрдо стоял на своём: картина должна высохнуть естественным путём.

Восемь дней спустя портрет был завершен. Хоули готовились показать картину друзьям и рассылали приглашения на званый вечер. Уже пошли слухи, что это лучшее произведение Стэнниша Уитмана Уилера и что будущей зимой, со всей вероятностью, портрет сестёр Хоули переправят через Атлантический океан, чтобы выставить на знаменитом Парижском салоне, который пользуется славой главного события в мире искусства. Званый вечер в честь картины обещал быть грандиозным. Из Бостона должен был приехать целый оркестр, чтобы играть на балу. Пригласили известного пианиста и арфистку. Из Нью-Йорка выписали кондитера. Хоули не жалели денег. А для Этти, к её первому взрослому вечеру, заказали особое платье у лучшей местной портнихи. Услышав об этом, Этти заявила:

— Я бы лучше надела купальный костюм. Терпеть не могу летом ходить в нарядных платьях!

19

«СЛУЧИЛАСЬ НОВОСТЬ»

Всего через неделю мистер Марстон зашёл в кухню с таким странным, недоумевающим видом, что слуги, только севшие за ранний обед, все как по команде повернулись в его сторону. Сразу стало ясно, что дворецкий намерен о чём-то им объявить, но не в обычной своей строгой манере и тоном, не вызывающим возражений. Мистер Марстон нервно поглядел по сторонам, прочистил горло, откашлялся и произнёс:

— Итак, случилось нечто… — Он замялся. — Случилась новость, — сказал он, и голос его дрогнул. Мистер Марстон опустил взгляд и несколько секунд пристально рассматривал свои туфли. Наконец он взял себя в руки, поднял голову и широко улыбнулся. Но глаза его остались мрачными. — Яшма нашлась, целая и невредимая. Вообще-то ещё несколько дней назад, однако мне сообщили только сейчас. — Видно было, как сильно его задело то, что ему ничего не говорили.

— И в какой чёртовой дыре отыскали эту проклятую кошку? — поинтересовалась миссис Блетчли.

— О, она пришла сама. Насквозь провоняла рыбой. Без сомнения, устроила себе каникулы на пристани. Чонси сказал, от неё несло за полсотни футов. У неё даже чешуя застряла в шерсти на лапах.

— Жаль, что у неё кость в глотке не застряла, — фыркнула повариха.

— Тихо, тихо, миссис Блетчли. Во всяком случае, тут Яшме не придётся далеко ходить за развлечениями. В окрестностях полно рыбы.

Ханна вздрогнула всем телом.

— Лучше бы она потонула! — пробормотала Дейз.

Мистер Марстон набрал воздуха в грудь.

— А поскольку Лайла уверенно идёт на поправку, они вместе с Яшмой скоро прибудут сюда.

Все из последних сил сдержали стон разочарования, но в кухне тяжким вздохом повисла тишина.

— И когда именно, позвольте узнать? — спросила миссис Блетчли, оторвав взгляд от очередного бесконечного списка.

— Одиннадцатичасовым пароходом в этот четверг, — ответствовал мистер Марстон. — А теперь позвольте вас оставить. У меня много дел, так что я перекушу чуть позже, миссис Блетчли. Надеюсь, это не доставит вам неудобства.

— Никоим образом, — тихо сказала миссис Блетчли. Все в эту минуту думали об одном и том же: неудобство вовсе не в том, что мистер Марстон пропустит обед, а в том, что на чудесном острове появятся Лайла Хоули и её треклятая кошка.

Грандиозный вечер, на котором публике предстояло увидеть портрет дочерей Хоули, теперь называли не иначе как «портретным балом». Повсюду в деревне — и на почте, и в лавочке «У Би», и на причале — говорили только об этом вечере, «празднике с картиной», как предпочитали выражаться местные. Грядущее событие захватило всех: и местных, и отдыхающих, и «обеденных», и «колёсных обеденных», и «коттеджных». Приглашение к Хоули на этот вечер было самым желанным за всё лето.

Для подготовки к балу в помощь слугам наняли местных людей. Заодно надо было устроить на ночлег музыкантов из оркестра, нью-йоркского повара-кондитера и вдобавок миссис Уикмор Беллами: главную специалистку Бостона по составлению букетов. В такое время года это оказалось нелегко — в августе большинство гостиниц и домов на острове всегда были переполнены. Но тем, кто при деньгах, как сказал Перль, всё нипочём. Мистер Хоули взял внаём целый дом для оркестра и всех остальных, кого выписали специально для бала.

Конечно, поговаривали о Лайле Хоули: увы, красавица болезненна, и всё же, какое невероятное богатство! Перед ним устоять было трудно. Бал негласно считался репетицией её дебюта. После дебюта же американской наследницы начинались настоящие торги за её руку. В последнее время подобные «балы-знакомства» часто посещали титулованные молодые джентльмены из Англии, приезжавшие оценить «товар». Как ещё эти аристократические фамилии, вычерпавшие до дна свои капиталы, могли остаться на плаву без молодого богатства новой американской аристократии, которая строила железные дороги, или продавала инструменты для прокладывания путей, или торговала стальными рельсами, или владела безграничными подземными залежами угля и нефти, которые утоляли растущую жажду топлива в стране, которая находится в движении во всех смыслах слова?

* * *

— Как она с виду? — спросила Сюзи у Флорри и Дейз за обедом через два дня.

Утром приехала Лайла, но на неё почти никто ещё не успел поглядеть.

— По-моему, всё так же, — сказала Флорри. — А по-твоему как, Дейз?

— И по мне, всё так же, — ответила Дейз.

— Ну, надеюсь, вид у неё хотя бы отдохнувший. Даром, что ли, такое лечение называется «отправить на отдых»? — высказалась миссис Блетчли, яростно взбивавшая белки, и сурово посмотрела в миску. — Между прочим, взбить белки в пену на острове, где со всех сторон вода, — не говоря уже про туман, какой стоит последние дни, — так вот, взбить белки тут просто невозможно! Может, у этого их модного нью-йоркского кондитера что выйдет. Только представьте себе: послать за поваром в самый Нью-Йорк? Удивительно, что из Парижа никого не выписали, — проворчала она. Миссис Блетчли была не в духе с той минуты, как услышала, что приедет специально нанятый кондитер.

— И что, отдохнувший у неё вид? — спросила Ханна.

— Ну, пожалуй, да, — задумчиво ответила Дейз. — Только глаза у неё такие занятные стали.

— Занятные? — переспросил Вилли, заходя в кухню. Он спешил пообедать после того, как приготовил яхту Хоули, «Отчаянную ласточку», к завтрашнему морскому пикнику. — В смысле, весёлые?

— Наоборот, сонные какие-то и странные.

— Это всё от снадобий, которые нервным дамам прописывают, — объяснила миссис Блетчли.

В эту минуту вошёл мистер Марстон. Ему нужно было принести наверх ещё две бутылки вина.

— Я полагаю, миссис Блетчли, что мы не вправе обсуждать медицинские вопросы.

— Опийная настойка! — провозгласила повариха, потрясая венчиком. — Вот я какое название вспоминала. У меня невестка её пила-пила и в конце концов совсем отупела.

— Вероятно, она принимала лекарство, не посоветовавшись с врачом, миссис Блетчли, — заметил мистер Марстон. В его голосе явно слышался вызов. Дейз, Флорри, Сюзи и Ханна переглянулись. Девочки знали, что мистер Марстон и миссис Блетчли на самом деле наслаждаются своими перепалками.

— Да врач-то тут при чём, я спрашиваю? — возразила повариха и бросила гневный взгляд на мистера Марстона.

— Настойка опия — это болеутоляющее средство. При правильном применении оно действует также как успокоительное и помогает уснуть. — Мистер Марстон рассчитывал запугать миссис Блетчли длинными словами, но ему это не удалось. Повариха осталась невозмутима. Стуча венчиком с такой силой, будто собиралась забить своевольные белки до смерти, она понизила голос и обратилась к миске:

— Да наркоманство это, вот и всё. С таким же успехом могли её послать в притон, где опий курят.

— Право слово, миссис Блетчли! — возмущённо воскликнул мистер Марстон, схватил бутылки и с оскорблённым видом ретировался.

Вилли, сосредоточенно ковырявший ноготь, поднял голову и объявил:

— Этот сет за вами, миссис Блетчли.

Повариха покачала головой:

— Теннис, прогулки и свежий воздух. Не нужна этой девочке никакая настойка. Ей нужна хорошая еда, так почему не испечь для неё черничный пирог? С какой стати, ради всего святого, нужно вместо черничного пирога подавать какие-то дурацкие меренги? В Мэне черничный сезон. Тут лучшая на свете черника! Малышке Этти до смерти хочется черничного пирога. Благослови её Господь, я порой думаю, что она одна из всей семьи в своём уме. Только улизнёт от мисс Ардмор — и сразу бежит на то поле за фруктовым садом, есть чернику прямо с куста.

— Ох, мне ли не знать! — улыбнулась Ханна. — У неё вся одежда в синих пятнах. Только и делаю, что оттираю их жавелевой водой.

— А с борным мылом стираешь? — спросила Флорри.

— А-гм! — ответила Ханна, и все рассмеялись.

— Да ты уже точно как здешняя разговариваешь, — отметила Дейз.

— Да уж! — с грустью в голосе сказала Ханна. Она бы с радостью осталась тут насовсем. И зачем только Лайла сюда явилась? Она и приехать не успела, а в доме уже чувствовалось напряжение.

20

БОЛЬШОЙ ТЁМНЫЙ ГЛАЗ

Ханна сидела на носу изящной яхты, свесив ноги за борт, и болтала с Вилли. Она была вне себя от радости, когда и её, по настоянию Этти, взяли в плавание.

Свои доводы Этти изложила в присущей ей манере: «Папочка, Ханна обязательно должна ехать с нами, потому что ты ведь знаешь, как скучно мне делается, когда собирается столько взрослых и разговаривает про всякие неинтересные вещи. А когда мне скучно, я начинаю ныть. А то и капризничать! Но при Ханне я не капризничаю. Пускай она поедет, тогда я, как только мне станет делаться скучно, смогу с ней поболтать».

— Ханна, ты такая храбрая! Держись! — крикнул Вилли, когда яхта наклонилась в сторону.

— Обожаю, когда корабль так делает. Как это называется, Вилли?

— Кренится. Только капитан Итон в такой ветер не распускает все паруса, потому что дамы всё время визжат, когда яхта слишком сильно кренится.

Чувствовать, как корабль несётся по волнам, было просто замечательно! Ханна смотрела, как нос яхты рассекает воду и поднимает брызги, слышала, как скрипят мачты, когда ветер надувает паруса. Плеск, звук бурунов, бьющихся о корпус корабля, ритм волн и вой ветра сплетались в прекрасную мелодию моря, которую девочка готова была слушать целую вечность. «Целую вечность», — подумала она.

И тут ветер донёс до неё тоненький голосок:

— Мне ску-у-у-чно! Ханна, забери меня!

— Надо сходить за Этти, — сказала Ханна.

— Давай я схожу, — предложил Вилли. — Заодно возьму верёвку, привязать её. Хоть она и в спасательном жилете, мистер Хоули против того, чтобы она бегала по палубе без привязи.

Вскоре Вилли возвратился. За ним, нетвёрдо держась на ногах из-за качки, ступала улыбающаяся Этти.

— Что, там совсем скучно стало? — рассмеялась Ханна.

— Ты бы знала, насколько! — вздохнула Этти и плюхнулась рядом с Ханной.

— Давай-ка я тебя привяжу, Этти, — предложил Вилли.

— Надоело уже! — проныла малышка, но по её лицу было видно, как она рада, что её отпустили на палубу к Ханне и Вилли.

Вдруг Ханна почувствовала, как яхту окружила странная, едва ли не волшебная энергия. У девочки закололо ноги, а потом что-то затрепетало в мешочке под платьем. Словно какая-то сила в ней рвалась навстречу той, что исходила от воды. Ханна дотронулась до мешочка.

«Неужели я наконец готова? — спросила она себя. — Неужели пора?»

Из глубины послышалась музыка, чем-то похожая на ту, что доносилась от арфы той ненастной ночью. «Вода… вода зовёт меня». Ханна прислушалась. Через вой ветра в парусах и ласковый плеск волн девочка начала различать щёлканье, поскрипывание, даже свист. Только она не знала, слышит ли эти звуки или воспринимает каким-то другим неведомым способом. Ханна украдкой взглянула на Вилли и Этти. «Слышат ли они?» Ханна поняла, что не слышат.

«Я знаю, что вы здесь!» Подумала это Ханна или произнесла вслух? Нет, вслух она ничего не говорила, однако знала, что каким-то образом донесла эти слова до моря и получила ответ.

В это мгновение раздался крик:

— Дельфины!

— Как здорово! — воскликнул Вилли и вскочил на ноги. Ханна заметила, что у самой поверхности воды появились продолговатые серые силуэты.

— Ханна, Этти, смотрите! — сказал Вилли. — Им нравятся волны, которые идут от носа, когда мы так быстро плывём. Видите, как они качаются на воде?

— Как же их много! — восхитилась Этти. — Эй, дельфины, оставайтесь с нами! На корме такая скука!

Куда ни глянь, везде были узкие дельфиньи спины, так близко друг к другу, что море напоминало черепичную крышу. Когда дельфины поворачивались на бок, показывая светлое брюшко, казалось, что в тёмно-зелёной воде вспыхивает бледное пламя. Похоже, морские жители старались произвести впечатление на людей. Они ныряли, выпрыгивали из воды и кувыркались в воздухе, умудряясь не задевать друг друга.

— Какие трюки! Они будто перед нами красуются, правда? — радостно выдохнула Ханна, наблюдая за дельфинами.

— Знаешь, — задумчиво заметила Этти, — красоваться — это ведь надо ещё додуматься. По-моему, дельфины — не просто животные. — Она помедлила. — Ой, гляди, Ханна! — вдруг воскликнула она. — Один подплыл к нам и смотрит прямо на тебя!

Ханна опустила взгляд на воду, и её глаза расширились от удивления. Дельфин и вправду смотрел на неё. Большой тёмный глаз, обрамлённый складками толстой кожи, словно проникал в самую её душу. Ханну осенила догадка. «Это создание меня знает… знает так, как не знают другие. Оно меня знает. Но откуда?»

— Смотри, смотри, Ханна! Этот дельфин с тобой здоровается! — восторженно крикнула Этти.

— Осторожно, не наклоняйся так к воде, — предупредил Вилли. Но Ханна не обратила внимания на его слова.

«Потерпи! Твоё время придёт». Эти слова Ханна не услышала, а почувствовала: они проплыли по её ногам, свешенным за борт.

— Только не упади, Ханна! — взвизгнула Этти. — Я же умру, если ты утонешь!

В её голосе сквозил настоящий ужас. Но Ханна не слушала. Она ощущала, что почти прошла через те врата, которые угадала, учуяла в полумраке внутри вазы. Она знала, что уже на полпути туда, к новому миру.

«Потерпи!» — приказал ей таинственный голос, который голосом вовсе и не был.

* * *

— Не правда ли, милая, морская прогулка была чудесна? — спросила миссис Хоули у Лайлы за дневным чаепитием на террасе. Ханна как раз ставила на стол поднос с чашками.

— Да, — равнодушно ответила Лайла. Кошка дремала у неё на коленях.

— И бал в честь портрета будет просто великолепен! И это первый взрослый праздник для Этти!

Лайла очень медленно повернула голову к сестрёнке.

— Ты рада, Этти? — почти что механически спросила она.

— Нет, потому что вообще-то я хотела в этот самый день, пятнадцатого августа, отмечать свой день рождения.

— Но ведь у тебя… — Лайла, похоже, собиралась что-то сказать насчёт дня рождения Этти, но вместо этого откинулась на подушки, как будто слишком устала, чтобы вымолвить ещё хоть слово.

Все дни, что прошли с приезда Яшмы и её хозяйки в Глэдрок, обе пребывали в каком-то полусне. Никто не мог сказать, спит ли Лайла на самом деле. Этти сказала Ханне, что глаза у Лайлы всегда полуоткрыты. Этти как-то раз прокралась в комнату к сестре, когда та якобы дремала после обеда.

— Знаешь, дышала она как во сне. — Этти изобразила медленное ровное дыхание спящего человека, перемежаемое приглушенным похрапыванием. — А глаза у неё были приоткрыты, но когда я позвала её по имени, она даже не шевельнулась.

— А кошка? — спросила Ханна.

— Даже не моргнула. Тоже будто спала, но тоже глаза не закрывала до конца.

Ханне пришло в голову, что Хоули могли и кошке давать настойку опия.

Лайлу дважды с перерывом в несколько дней заставали ночью наверху — она ходила во сне. Глаза у неё были открыты, но она не осознавала, что творится вокруг. Слугам было приказано не будить Лайлу, если она встретится им в таком состоянии, поскольку это может слишком сильно её потрясти. Вместо этого предписывалось аккуратно взять её за руку, отвести назад в комнату, а затем сообщить миссис Хоули.

Через считаные секунды после того, как Этти начала рассказывать старшей сестре про свой день рождения, Лайла вдруг встала и спросила у матери:

— Когда нам покажут портрет, mama?

— О, не сейчас, милая. Мы хотим устроить вам сюрприз.

— А Этти и Кларисса его видели?

— Не-а! — ответила Этти.

— Милая, не говори «не-а», — поправила её миссис Хоули. — Это такое простонародное выражение!

В глазах Этти блеснул озорной огонёк.

— А-гм! — воскликнула она и убежала.

* * *

— Вот ты где, Этти! — воскликнула запыхавшаяся от суеты миссис Уид. Миссис Уид была домоправительницей в Глэдроке, поскольку мисс Ортон на лето всегда уезжала к родным в Канаду. — Мисс Биль принесла на примерку твоё бальное платье.

— Не хочу я примерять это дурацкое бальное платье! Не хочу идти в платье. Хочу идти в купальном костюме!

— А какого оно красивого цвета, ми-чка! — сказала миссис Уид. — Прямо как черничка!

— Это специально. Чтобы пятен не было видно, потому что чернику я о-бо-жа-ю!

Миссис Уид захохотала:

— Ты что же, собралась на балу чернику собирать?

— Если бы! Сейчас самое время для черники. И для падающих звёзд, а дядя Баркли как раз подарил мне телескоп. В общем, для чего угодно самое время, только не для бала-скучала. — Голос Этти бурлил непобедимым энтузиазмом, но внезапно она сникла, печально склонила голову и задумчиво прикрыла глаза, а потом с тоской, необычной для такой малышки, произнесла: — Что может быть лучше, чем лежать в черничных зарослях жарким августовским вечером? Или плавать в бухте, смотреть на небо и ждать звездопада? Меньше всего мне хочется на бал, тем более на такой. — Она печально покачала головой. Этти больше не сердилась и не упрямилась. Она смирилась.

21

ПОРА, ХАННА! ПОРА!

Наступил вечер бала. Луг за окном накрыло густым туманом. Дюжина горничных в тёмно-зелёных платьях с накрахмаленными кружевными фартуками разносили закуски.

— Ну, по крайней мере, небо затянуло облаками, — шепнула Ханна Этти. — Так что звездопад ты бы всё равно не увидела.

— Что это такое? — спросила Этти, разглядывая канапе.

— Крекеры с крабовым мясом. Очень вкусные.

Этти взяла один, и Ханна пошла дальше, лавируя в толпе. Гостей собралось не меньше сотни. Многие специально приехали на бал из Бостона или из Ньюпорта в штате Род-Айленд. Хоули славились роскошными вечерами, во всяком случае, роскошными по бостонским меркам, а миссис Хоули пользовалась особенной известностью благодаря тонкому вкусу. Сочетание же щедрости Хоули и всемирной славы Стэнниша Уитмана Уилера было неодолимым искушением. Ханна даже замечала зависть во взглядах некоторых дам. Пробираясь с подносом между группами гостей, она улавливала обрывки разговоров.

— Я слышал, что картина несравненно хороша… он достиг небывалых высот…

— От кого вы могли это слышать? Картину же никто не видел?

Чрезвычайно элегантная дама раскрыла веер и заслонила им рот, продолжая говорить, но её глаза были устремлены на Лайлу. На какие только ухищрения не пришлось пойти Хоули, чтобы скрыть, что случилось с дочерью и где она пробыла большую часть лета, но всё равно начались пересуды. Дейз и Сюзи слышали, как в городке сплетничают. И теперь, на балу, некоторые гости украдкой поглядывали на Лайлу.

Лайла была удивительно изысканна в свободном бледно-розовом шифоновом платье, украшенном на поясе шёлковыми цветами. Сегодня она казалась менее отстранённой, чем за всё время после приезда в Глэдрок. Но Ханна волновалась. А вдруг Лайла что-то разглядит в портрете и хоть на мгновение заподозрит, кто позировал вместо неё?! Девочка молилась о том, чтобы не оказаться в комнате в ту минуту, когда все увидят картину.

Вдруг раздался звон колокольчика. «Боже мой!» — ужаснулась Ханна. Девочка никак не рассчитывала, что это произойдёт так быстро. Она стояла в середине зала с почти полным подносом. Правила не дозволяли слугам возвращаться в кухню за новой порцией угощения, пока поднос не опустеет хотя бы на три четверти. Ханна на мгновение подумала, не затолкать ли оставшиеся канапе себе в рот. Но толпа уже стихала. Мистер Марстон с помощью Вилли выкатил большую подставку на колёсиках. На ней стояла картина, закрытая полотном. Орас Хоули вышел вперёд вместе со Стэннишем Уитманом Уилером.

— Дамы и господа, мы рады, что вы почтили Глэдрок своим присутствием в этот особый вечер. — Он повернулся к дочерям. — Этот вечер — особый для нас с Эдвиной, потому что Господь даровал нам трёх необыкновенно прелестных дочерей. Жизнь — это перемены, с годами мы делаемся старше и, хотелось бы надеяться, мудрее, но кому из нас не хотелось бы остановить бег времени? Увы, этого сделать нельзя. Нам не дано покинуть смертные оковы ради встречи с бессмертием. Однако художник, гений, достигший совершенства в своём искусстве, способен помочь нам вообразить такую встречу. Мы с Эдвиной не желаем ничего так, как долгой и благополучной жизни нашим дочерям, но в то же время жаждем, чтобы они остались с нами такими, какими они дороги нам сейчас. Сегодня перед вами три элегантных юных дамы… или почти дамы. — Мистер Хоули посмотрел на Этти, которая заливалась краской смущения.

Тут Ханна заметила, что из-под длинного платья Этти виднеются чёрные прорезиненные туфли от купального костюма. «Господь всемогущий, что она задумала? — изумилась Ханна. — Надо сказать Флорри, или Дейз, или Перлю?» Но она не успела решить, как лучше поступить: мистер Марстон с Вилли стали подворачивать полотно, свисавшее с боков подставки. Мистер Хоули подошёл к картине и потянул за шнурок. Завеса упала.

Люди рассматривали портрет в полной тишине. На переднем плане сияла Этти, словно светлый эльф, у неё за спиной торжественно стояла Кларисса, обратив открытое, честное лицо к художнику. А задний план тонул в густых тенях, и на фоне вазы, прижавшись к бело-синему узору, темнел силуэт Лайлы, гордо развернувшей плечи.

— Как современно, — шепнул кто-то рядом с Ханной.

— Уилер — мастер светотени.

— Но так мрачно… Я имею в виду, разве можно понять, что это Лайла на заднем плане?

— Однако признайте, картина поразительна. — Это произнёс молодой мужской голос. — Таким и должно быть искусство: не очевидным, не простым отображением действительности. Этих девочек словно застали посреди игры, игры, которой нам не дано понять. — Он помолчал. — Во всяком случае, нам, посторонним.

— Да, я с вами согласен, — сказал другой джентльмен. — Уилер молод, но душа у него уже зрелая. Он понимает то, что многим в его возрасте недоступно. Никто не умеет намекнуть на неведомое так, как Уилер.

Услышав это замечание, Ханна тихо ахнула. Догадывались ли сами эти джентльмены, насколько они правы? В глубине души художника скрывалась некая тайна. Быть может, благодаря этой тайне он и стал великим, но берег он её ревностно, словно клад. Вскоре зал наполнился гулом разговоров. Ханна взглянула на художника. Тот стоял у портрета, окружённый гостями. Женщины особенно стремились оказаться поближе к нему. Ханну вдруг необъяснимо потянуло в его сторону. Она двинулась через зал с подносом.

— Он говорит, что никогда не принимает заказов на приёмах и балах, — прошептала одна девушка.

— Насколько я знаю, он уже обеспечен заказами на два года вперёд, — добавил джентльмен. Беседуя, они не сводили глаз с картины. Все взгляды, кроме двух, были прикованы к портрету. Ханна повернула голову и увидела, что Лайла пристально смотрит прямо на неё. От рассеянного взора не осталось и следа: пара сине-зелёных камней сверкала нескрываемой ненавистью.

В это мгновение Ханна почувствовала, как что-то скользнуло ей под юбку.

— А-а-ай! — Поднос рухнул на пол. Через зал метнулась белая молния.

— Кошка! — крикнул кто-то.

Ханна онемела от ужаса. Её непременно уволят. Она опустилась на колени и стала собирать канапе. Слёзы ручьями текли у неё по щекам. Мистер Марстон очутился рядом с ней.

— Не волнуйтесь, дитя моё, вы не виноваты, — ласково сказал он, но дрожащие руки выдавали его волнение. — Понятия не имею, как эта кошка сюда попала. — Дворецкий выпрямился, и над Ханной склонился кто-то другой.

— Пора, Ханна, дорогая моя. Пора. Ты готова! Твой час почти пришёл! — прошептали ей на ухо. Ханна посмотрела в зелёные глаза художника. В них она увидела миры, о которых только догадывалась, но где никогда не была. Иные миры и смутную тень сожаления о потерянной безграничной свободе.

— Готова? — шепнула она.

— Да, ты готова.

— Но… но тогда мне придётся оставить вас, — с отчаянием промолвила Ханна.

— Забудь обо мне.

— Но ведь вы мой…

Но художник уже отошёл. Его слова эхом отдавались в душе Ханны. Она сжала в руке свой мешочек. «Готова? Пришёл мой час?»

* * *

Через несколько минут Ханна очутилась на табуретке в кухне, сама не помня, как добралась туда.

— У тебя кровь идёт! — воскликнула Сюзи.

«Кровь? Да что мне капелька крови?» — отрешённо подумала Ханна.

— Я убью эту поганую кошку! — прошипела миссис Блетчли. — А ты посиди пока тут, на кухне, милочка моя. Там и без тебя справятся. Сюзи, принеси йод. А я пойду сделаю мыльную воду.

Ханна спустила окровавленный чулок. Вдоль икры тянулась длинная царапина.

— Миссис Блетчли, ничего страшного. Смотрите, кровь уже не идет.

— Ну и что, что не идёт. Зараза-то всё равно попасть может. Сиди, не ходи никуда. Я тебе чаю налью.

Вошёл мистер Марстон.

— Всё в порядке, Ханна? Мистер и миссис Хоули в ужасе! Такой стыд!

«В ужасе?» — повторила про себя Ханна и выжидательно посмотрела на дворецкого. Как это произойдёт? Он пригласит её в свой кабинет в Глэдроке и тихо сообщит, что её увольняют? Даст неделю на сборы и заплатит доллар? Или прямо при всех велит ей покинуть дом?

— Простите, мистер Марстон, я очень виновата. Я не заметила Яшму.

— Не говорите ерунды, девочка моя. Вы ни в чём не виноваты. Им стыдно за кошку.

— А что Лайла? Как раз ей бы постыдиться, — вставила миссис Блетчли.

— Лайла в самом деле сказала, что ей очень стыдно, и передала свои извинения, — сообщил мистер Марстон.

— Ну, другое дело. — Миссис Блетчли удивлённо приподняла брови.

— Во всяком случае, кошку заперли в спальне Лайлы. Она даже не возражала. В этом отношении она, пожалуй, действительно изменилась к лучшему. Лайла покорно отнесла кошку наверх.

«Покорно, как же!» — подумала Ханна. Она сомневалась в искренности Лайлы и не верила разговорам о том, как она «изменилась к лучшему». Это была лишь игра, лишь трюк, чтобы отвлечь внимание от первой атаки. Лайла твёрдо вознамерилась её уничтожить: в этом Ханна была уверена. «Что ж, если она хочет воевать, будет ей война!» — решила девочка. Только другим об этом знать вовсе не обязательно. Она притворится такой же «покорной», как её противница.

— Я просто не хочу поднимать шум из-за пустяков, — кротко сказала Ханна. — Правда, не беспокойтесь за меня, пожалуйста. Я переодену чулок и снова пойду помогать, если позволите. Не надо зря беспокоиться.

Мистер Марстон тепло ей улыбнулся.

— Вы настоящий боец, Ханна, настоящий боец!

Сменив чулки, Ханна вернулась в зал.

— Ты точно хочешь подавать на эту сторону стола? — спросила Флорри. — Тебе ведь придётся прислуживать Лайле.

— Вот именно!

Но Лайла даже не подняла глаз на Ханну, когда та подошла к ней сперва с подливой к блюду из меч-рыбы, затем с салатом и, наконец, с десертом: заварными пирожными под шоколадным соусом.

— Не желаете ещё соуса, мисс Лайла? — поинтересовалась Ханна, поднося ей соусник, хоть и видела, что добавки Лайле не требуется. Лайла только покачала головой, не глядя на неё. Ханна чувствовала, как художник провожает её взглядом.

— Привет, Ханна. Ты как? — обернулась к ней Этти, когда Ханна подошла с соусником к ней.

— Здравствуй, Этти. Мне кажется, милая, тебе не полагается разговаривать со мной при гостях.

— А мне всё равно. С кем захочу, с тем и буду разговаривать.

Ханна знала, что продолжать такую беседу не следует, и двинулась дальше.

После обеда гости перешли на второй этаж, в большой бальный зал. Оркестр занял своё место, и музыканты стали настраивать инструменты. Мистер Марстон отпустил Ханну пораньше, и девочка была этому только рада. Она сделала своё дело — показала Лайле, что не боится её. Ей незачем было смотреть, как мисс Хоули танцует со всеми молодыми джентльменами Бар-Харбора.

Незадолго до полуночи бал наконец завершился. У Дейз, Сюзи и Флорри в деревне были дружки, с которыми они собирались встретиться. Летом у слуг завязывалось немало романов: и со слугами из других коттеджей, и с местными. Молодёжь часто отдыхала на Орлином озере, устраивая костры на берегу или катаясь на лодках по ночам. Ханна побывала там всего один раз, и ей не особенно понравилось. Вода в озере по сравнению с морской показалась ей скучной. А сегодня, уставшая донельзя, Ханна поспешила раздеться и забраться в постель. Она посмотрела в круглое окошко. Поднялся густой туман. «Будто глядишь в бутылку с молоком», — подумала девочка. Она потушила фитиль своей масляной лампы и, едва её голова коснулась подушки, заснула крепким сном.

22

ХВОСТ СРЕДИ ВОЛН

Ханна не поняла, что её разбудило. Она не знала, который час. Но тут увидела силуэт в ногах кровати, стоящий неподвижно, как статуя. Глаза статуи были открыты, но подёрнуты пеленой. Кошка у неё на руках не шевелилась. Постепенно до Ханны дошёл смысл этого причудливого видения: Лайла ходит во сне и на этот раз поднялась к ней в комнату. Кошка лежала у хозяйки на руках будто неживая, полузакрыв невидящие глаза, словно тоже находилась на грани между сном и явью. Ханна вспомнила указания: взять Лайлу за руку и осторожно отвести обратно в спальню, а затем разбудить мистера и миссис Хоули и доложить им.

Ханна медленно-медленно выскользнула из постели, подхватила ночную рубашку, висевшую на столбике кровати, и надела её. Затем девочка подошла к Лайле, молча взяла её за руку и вывела из комнаты. Они прошли один пролёт чёрной лестницы, потом второй и оказались на этаже, где находились спальни хозяев. Ханна собралась открыть дверь, ведущую с лестницы в коридор, но тут Лайла вырвала руку.

Глаза Лайлы горели безумным огнём. Она бросилась царапать Ханну по лицу, а кошка, внезапно очнувшаяся от дрёмы, прыгнула девочке на спину. Ханна чувствовала, как когти впиваются ей в плечи, около самого ворота ночной рубашки. Она опустила взгляд и увидела две огромных лапы, впившихся ей в ключицы и теребящих шнурок, на котором висел мешочек.

Ханна повалилась на пол, но быстро вскочила на ноги. Она задыхалась. Девочка с ужасом обнаружила, что кошка уже не сидит у неё на спине, а повисла на шее, вцепившись в завязки мешочка. Ханна посмотрела на Яшму. Лапы у неё были какие-то странные. Тут она вспомнила, как Розанна говорила ей, что у этой кошки шесть пальцев. Яшма орудовала ими ловко, как человек, и всё туже и туже затягивала воротник ночной рубашки и шнурок. Лайла стояла в стороне с лихорадочным блеском в глазах. От её юной красоты не осталось и следа. Ярость превратила её лицо в уродливую маску чудовища, слепо рвущегося к цели. В нём не осталось ничего человеческого. Сперва Ханне почудилось, будто Лайла мурлычет по-кошачьи, но потом она разобрала слова:

— Веснушки, есть у неё веснушки?

Шнурок больно врезался в горло девочке, она едва дышала. Кошка пропорола когтем мешочек, и сияющий туман полился наружу. Ханне казалось, будто ей разорвали сердце, только вытекала из него не кровь, а её душа. «Нет! Нет!» — завертелось у неё в голове.

У неё стало темнеть перед глазами. «Я не дам им это сделать! Я им не позволю!» Ханна почувствовала, как в ней закипает гнев, а затем сила, которую она в себе ощущала, вдруг хлынула наружу громадной волной. Ханна бросилась вперёд и ударилась грудью об стену. Раздался душераздирающий кошачий вопль, а потом грохот — девочка вместе с Яшмой покатились вниз по ступенькам.

— Стой! Погоди! — это кричала Этти с верхнего пролёта лестницы, но Ханна уже не слышала. Она знала лишь, что должна бежать. Девочка вбежала на кухню, а оттуда — на крыльцо чёрного хода. Лайла её преследовала. Ханна обернулась. Она поняла, что Лайла её не догонит, но Яшму в таком тумане было не разглядеть.

— Беги в дом, Этти! — крикнула Ханна. — Позови на помощь!

Девочка не разбирала, куда бежит. Туман окутал всё непроглядной мутно-белой пеленой и поглотил звуки. Из-за него ночь казалась больше похожа на день, только вокруг ничего не удавалось различить из-за столбов испарений, которые бесшумными призраками танцевали над землёй. Но внезапно у Ханны как будто заново открылся слух. Теперь она слышала всё: и как легко шелестит опавший листок, и как шевелится травинка, и как подрагивают стебельки морской лаванды под напором наступающего прилива. Ханна вздрогнула и дотронулась до груди. Мешочка уже не было, но она подумала: «Я на месте! Пришёл мой час!»

Ханна взбежала на лавандовый камень, омытый волнами. Подол её рубашки промок насквозь. Она слышала за спиной стук кошачьих когтей по камням. Ханна вытянула руки вперёд и взмыла в воздух. Сзади донёсся резкий звук — звон бьющегося фарфора.

А дальше Ханна оказалась под водой. Тут было глубоко, она не касалась ногами дна. Но девочка знала, что это неважно.

Она почувствовала, как её обволакивают струи. Вода была не холодной, а ласковой и приятной. Ханна выпрямилась и поплыла через бухту, время от времени ныряя на глубину. Ей без труда удавалось надолго задерживать дыхание. Несмотря на темноту, девочка различала под собой колышущиеся заросли золотистого морского винограда на янтарных стебельках и камешки всевозможных форм и цветов. Она проплыла мимо плоскодонки Перля, привязанной к причалу, и заметила глаза-стебельки омара, торчащие из щели в скале.

Чем дальше Ханна отплывала от берега, тем отчётливей понимала, что не просто прыгнула в бухту, а стала частью мира, где царит водная музыка. Морская гладь переливалась разными красками: одни напоминали тёмный янтарь, другие сверкали как чистое золото. Обилию цветов и оттенков вторило множество ритмов, исходивших от подводных течений и водоворотов. Ханна быстро наловчилась плавать через такие течения, соизмеряя свои усилия с давлением воды вокруг. Девочка поразилась тому, какую скорость ей порой удавалось развивать. Её несли через воду не только движения рук. В её ногах проснулась невероятная сила, и Ханна чувствовала, что они как-то изменились.

Она выплыла на поверхность и легла на спину. Вдруг подул ветер и разогнал туман, и Ханна увидела чёрное небо, усыпанное звёздами. Она подняла ноги над водой и моргнула. Что-то заблестело в лунном свете. Девочка опять моргнула, потом ещё раз. Радужные чешуйки мерцали в темноте.

— У меня нет ног, — прошептала Ханна. — У меня — хвост. Точно как тот, который нарисован на вазе.

«Это невозможно!» Нет, вполне возможно! Её время пришло. Мир, на который указывал рисунок на вазе, открылся ей. Ханна действительно прошла через врата, пересекла границу и обрела на другой стороне не тёмного духа, не жестокого призрака, не демона, а часть своего прошлого, своей истории, своего рода. Даже если из всего рода осталась лишь она одна, Ханна в конце концов нашла то, чего ей недоставало.

«О да, они все были правы! — захотелось воскликнуть девочке. — Я совершенно неподобающая! И я не сирота, я — дочь моря!» Ханна поняла, что наконец вернулась домой. Вдруг из темноты донёсся отчаянный детский крик. У девочки ёкнуло сердце, но звук слышался издалека, и легко было не обращать на него внимания при том, что её манило какое-то чудесное течение. Ханна нырнула обратно под воду, и звук пропал. Она поплыла на глубину, туда, где течение было сильнее.

* * *

Маленькая фигурка летела через газон, а потом и через луг к самому берегу с криком:

— Утонула! Она утонула! Её больше нет! Она не вернётся!

Из дома стали выбегать люди в ночных рубашках.

Мистер Марстон, босой, в развязанном халате, примчался первым, за ним мистер Хоули и ещё несколько слуг.

— Что случилось, малышка? — прокричал дворецкий.

— Ради бога, что происходит? — воскликнул кто-то ещё.

— Ханна! — всхлипнула Этти. — Ханна!

— Что с Ханной? — встревоженно спросил мистер Хоули. — Лайла, где ты оцарапалась? У тебя кровь идёт.

— Она за ней гналась! — вскричала Этти, наконец справившись с рыданиями. — Лайла загнала Ханну в море. Лайла вместе с Яшмой!

Лайла стояла рядом, не шелохнувшись.

— Лайла? — обратился к ней мистер Хоули и медленно направился к дочери. — Лайла, милая, это правда?

— Ханна убила Яшму, — ответила Лайла и указала на куст морской лаванды, залитый кровью. Под ним распростёрлась Яшма. Шея кошки была неестественно вывернута. Голова была пробита, из раны торчал слипшийся мех и обломки костей.

— Неправда! — закричала Этти. — Ханна ничего не сделала! — Малышка посмотрела на старшую сестру: — Это я убила Яшму!

Лайла вспыхнула. Она кинулась на Этти и повалила её на траву. Лайла потянулась за камнем, но тут подбежал мистер Марстон и оттащил её от Этти.

— Уведите её, — распорядился мистер Хоули. Он трясущимися руками прижал к себе Этти.

— Орас! Орас! Что происходит? — Эдвина Хоули только появилась на берегу и теперь ошеломлённо поворачивалась то к мужу, то к старшей дочери, которую держали мистер Марстон и Вилли.

Но Лайла не вырывалась. Она посмотрела на Этти, на её разбитую губу и спокойно сказала:

— Убив Яшму, ты убила меня. Я погибла из-за тебя.

— Хочу к Ханне! Хочу к Ханне! — только и могла выговорить Этти.

— Всё будет хорошо, милая, — попытался успокоить её мистер Хоули. Однако эти слова не могли скрыть его волнения. Он не сводил глаз с окровавленного рта дочери. Мистер Хоули оторвал манжету от своей ночной рубашки и стал промакивать ей губы, пытаясь остановить кровь. Лицо его побледнело под летним загаром, и он повернулся к Перлю. — Перль, возьми с собой капитана Итона и ещё несколько человек и отправляйтесь на моторном катере искать Ханну. Мы найдем её, милая. — Затем мистер Хоули крикнул: — Да принесите кто-нибудь бинт, чёрт побери! У ребёнка кровь идёт!

— Она говорила, что умеет плавать, — всхлипнула Этти.

23

ЭТОТ НОВЫЙ МИР

Ханна плыла навстречу рассвету. Она поднялась на поверхность около маяка Эгг-Рок и понятия не имела, что в это время не меньше полудюжины лодок и катеров прочёсывали побережье от бухты до Грейт-Хеда, а затем от Грейт-Хеда до самого Оттер-Крика. Начался отлив. Ханну, как и любого, кто упал бы в море в такое время, должно было бы отнести к югу. Плыть против такого течения человеку было не по силам. Однако Ханна, кружившая около Эгг-Рока, точно знала, что она — не человек.

«Я не человек. Я русалка, — сказала себе девочка и рассмеялась: ведь считается, что русалки бывают только в сказках. — Но я-то настоящая!» Тут Ханне пришла в голову мысль, настолько её потрясшая, что она остановилась. Девочка всплыла на поверхность, легла на спину и посмотрела в сиреневое утреннее небо. «Раз я русалка, тогда получается, художник — русал? Или нет? Нужно рассказать ему, что со мной произошло. Нужно показать ему. Показать вот это!»

Ханна подняла хвост из воды и стала его рассматривать. Он был удивительно красивый. Тонкие чешуйки переливались золотым, зелёным и сапфировым. К концу хвоста краски становились светлее, а хвостовой плавник был серебристый с розоватым отливом. Девочка уже почти забыла, каково это — ходить ногами, а когда попыталась вспомнить, как шевелить пальцами ног, её хвостовой плавник затрепетал. Ханна знала, что её хвост очень сильный. Оттолкнувшись им, она могла высоко выпрыгнуть из воды.

Что же ей, остаться тут навсегда? Ханне здесь безумно нравилось. Но где на просторах моря будет её дом? А слово «навсегда» о чём-то смутно напомнило девочке, и у неё по спине пробежал холодок. Воспоминание ускользало от Ханны, но она чувствовала, что именно из-за него её влечёт обратно на берег, как будто мощным течением, которому даже русалка едва может сопротивляться. Затем она вспомнила: художник! Тень сожаления в его глазах. И Ханна поняла, что художник когда-то покинул море и вернуться не может — никогда уже не сможет.

Готова ли она пожертвовать всем, что у неё сейчас есть, этим счастьем, красотой, окружавшей её в эти несколько часов, этой музыкой, которая струилась сквозь её тело? Однако Ханна знала, что ей придётся вернуться на сушу, хотя бы один раз — чтобы повидать художника.

Но удастся ли ей? Сможет ли она снова стать земным существом? И неужели это будет насовсем? Быть может, у неё как-нибудь получится жить в двух мирах сразу? Появятся ли у неё опять ноги, хоть ненадолго? В любом случае она должна попробовать вернуться на сушу, в Глэдрок, пусть только для того, чтобы проститься с художником и узнать, цела ли Этти. Ханна вспомнила детский крик, который слышала ночью, и у неё защемило сердце.

Доплыла обратно она быстро. Сразу к югу от бухты Глэдрока, где утёсы спускались к морю, словно гранитная река, берег становился очень крутым. Тут было опасно даже ходить на лодке, не то что купаться. Волны избороздили утёсы узкими пещерами. Ханна решила спрятаться в тени утёса и посмотреть, получится ли у неё снова стать человеком.

Девочка заплыла в глубину пещеры, где заметила сухие камни, выбралась из воды и забросила хвост на скалу. Тут Ханна заметила, что на ней до сих пор ночная рубашка, чудом уцелевшая, и порадовалась: если к ней всё же вернётся человеческий облик, не придётся бежать до Глэдрока голышом. Девочка посмотрела на свой хвост и постаралась вспомнить свои колени, ступни, пальцы — все части ног, слившихся в этот поразительно красивый и мощный хвост. Ханна подняла засохший комок водорослей и стала вытирать хвост. У неё начало слегка покалывать хвостовой плавник. Девочка принялась тереть хвост обеими руками. «Что это, колено?» Она ощупала округлый выступ, затем потёрла его сильнее. Чешуя начала блёкнуть. Кончик хвоста шевельнулся сам собой, и Ханна почувствовала, как раздвоенный хвостовой плавник распадается пополам.

— Ноги! — прошептала девочка. Превращение заняло меньше двух минут. Ханна согнула колени и была слегка разочарована. Ей казалось, что она не вернула себе что-то важное, а наоборот, потеряла то, что едва успела найти.

Девочка пошевелила пальцами, потом медленно встала, потрясла и согнула ноги по очереди. «А теперь, пожалуй, пора идти». Прежде чем выпрямиться, Ханна по привычке потянулась к груди, где столько месяцев носила мешочек. Теперь от прохладного света осталось только смутное воспоминание. Девочка закрыла глаза и прошептала:

— Это был просто символ. Просто знак. Теперь я знаю, кто я. — Она помедлила. — Или кем я могу быть.

* * *

Вдоль стены пещеры шёл каменный уступ. Он оказался сухим. Ханна решила, что если аккуратно пройти по нему, то уступ приведёт её к пологому месту, которое она заметила от входа в пещеру, а там можно будет вскарабкаться на скалу и без особого труда вылезти на берег.

На земле всё казалось совсем иным. В воде залива Ханна испытывала столько разных замечательных ощущений: там были и яркие краски, и свет, и течения, с которыми так интересно сочетать свои движения. Там всё было близким и родным. А здесь, на земле, Ханна не чувствовала музыки вокруг, её тело ни на что не откликалось. Девочка ощущала разрыв между собой и этим миром и понимала, насколько другим и чужим было всё на суше. Она вдруг почувствовала себя совершенно беззащитной. Для каждого шага требовалось неимоверное усилие. Но в конце концов Ханна добралась до глэдрокского сада. Спрятавшись за яблонями, она увидела группу людей на подъездной аллее. Подъехал закрытый экипаж — необычное дело для острова, где почти все ездили на двуколках либо в колясках с навесами, которые поднимали в дождь. Это же был городской экипаж. Ханна разглядела двух человек в какой-то форме, спускающихся по ступенькам. Санитары, вдруг поняла она. Они кого-то вели под руки к экипажу. Лайлу! А на аллее стояли мистер и миссис Хоули и, да, Этти! Этти, рядом со своей сестрой Клариссой. «Этти жива и здорова! Мне больше нечего тут делать. Раз у Этти всё хорошо… а художник? Где же художник?» — лихорадочно думала Ханна. Она закрыла глаза и представила его удивительное лицо.

В это мгновение Этти немного повернула голову.

— Ханна! — громко воскликнула она. — Мамочка, она вернулась! Она вернулась! — Этти бросилась бежать через поле. Экипаж тем временем отъехал.

— Ханна, Ханна! — повторяла Этти. Добежав до Ханны, малышка обхватила её руками и прижалась щекой к мокрой ночной рубашке. Ханну захлестнули чувства. Любовь, тоска, отчаяние. В первый раз с той минуты, как она вышла из воды, девочка задрожала от холода.

— Ой! Ой, Ханна! Ты вся такая холодная и трясёшься. У тебя губы посинели. Наверно, ты совсем замёрзла!

«Вовсе нет, — подумала Ханна. — Не замёрзла. Только стала человеком». У девочки к глазам подступили слёзы, и ей показалось, что у неё сейчас разорвётся сердце.

24

СЕКРЕТ ЭТТИ

Неподалёку от бухты стояли три берёзы, так близко друг к другу, что снизу у них срослись стволы. Там, где они начинали расходиться, как раз помещалась маленькая ножка, так что забраться на нижний сук было проще простого. На этот сук Этти залезала сто раз, но сегодня вечером она собиралась подняться куда выше. Она решила стать шпионом, а шпионить намеревалась за Ханной.

Возвращение Ханны успокоило и очень обрадовало Этти, однако малышка чувствовала, что с Ханной что-то не так — она всё время думала о чём-то. Этти ждала, что без Лайлы будет гораздо лучше, но Ханна теперь как будто жила в другом мире. С того дня, как Ханна вернулась, малышка плохо спала. Однажды ночью она отправилась к своему любимому окошку наблюдать за звездопадом. Столько падающих звёзд прежде не бывало. У Этти был небольшой телескоп, подарок от дяди, и она часто рассматривала в него небо. Однако на вторую ночь после возвращения Ханны Этти увидела в телескоп не звезду, а силуэт, бегущий через газон в сторону бухты. Она сразу догадалась, что это Ханна. Ещё две ночи Этти дежурила у окна и видела, как Ханна пробегает к бухте. Это случалось между полуночью и часом пополуночи. А сегодня Этти задумала залезть на дерево намного раньше полуночи.

Полчаса назад она, крадучись, спустилась по чёрной лестнице. На второй ступеньке снизу малышка заметила что-то блестящее.

— А это ещё что такое? — шёпотом спросила она себя. На первый взгляд ей показалось, что это бусинка с какого-нибудь из вечерних платьев матери. «Но mama не стала бы ходить по чёрной лестнице в бальном платье». Этти чуть не рассмеялась вслух, представив себе эту картину, но сдержалась — ведь если её тут застанут, такая суета поднимется!

Устроившись довольно высоко на дереве, где обнаружилась очень удобная ветка, Этти принялась рассматривать плоскую капельку, которую подобрала на лестнице. Она совсем не походила на отделку бального платья. Она был куда красивее, а переливчатые краски и сияние казались подарком из другого мира. «Это Ханна потеряла!» — осенило Этти.

С моря подул прохладный ветер. Этти вздрогнула и пожалела, что не догадалась захватить тёплую кофту. «Ох, только бы не туман!» Но ветер был юго-восточный, а он всегда пригонял в бухту густой туман. «Скорей, Ханна!»

Одно из желаний Этти исполнилось: на лугу появилась Ханна. Но туман уже накрыл окрестности, и Этти едва различала её очертания. Белая ночная рубашка Ханны сливалась с туманом, зато развевающиеся рыжие волосы светились, как угли в костре. Через две секунды раздался всплеск, и угли потухли. «О нет!» — простонала Этти.

Но долго расстраиваться малышка не умела. Она решила, что просто обязана увидеть всё, и стала спускаться с дерева. «Туман — это не так уж и плохо, — подумала Этти. — Раз я её не вижу, то и она меня не увидит». А уж тем более их не разглядеть из дома. Лавандовый камень уже почти залило водой, но Этти, дрожа, двинулась к нему. Едва она добралась до камня, как разглядела через туман сияние под водой.

— Это Ханна! — сказала себе малышка и сжала в кулаке блестящую капельку. «Это её секрет, — подумала Этти. — А теперь ещё и мой. Друзья никогда не выдают секретов. Никогда и ни за что!» Крепко сжимая капельку, Этти поклялась, что никому не расскажет о том, что узнала.

— Чтоб мне умереть, если расскажу! — торжественно прошептала она.

25

«СОВСЕМ НАСОВСЕМ?»

— Смотри, как я умею, Ханна! Смотри на меня! — крикнула Этти и скрылась под водой, выставив ноги в чулках ровно вверх. Через секунду она вынырнула, отплевываясь. — Подводная стойка на руках! Как тебе?

— Замечательно! — крикнула в ответ Ханна.

— Жалко, что ты не можешь со мной искупаться, — вздохнула Этти и тут поняла, что за глупость сказала. Но она часто мечтала о том, что как-нибудь ночью Ханна возьмёт её с собой.

Ханне тоже очень хотелось в воду. Но девочка знала, что с ней тогда произойдёт. Это происходило каждую ночь с тех пор, как она вернулась. Конечно, теперь превращение вовсе не казалось Ханне загадочным. Она привыкла к тому, как ноги сливаются в мощный хвост, ступни срастаются, а десять пальчиков превращаются в раздвоенный хвостовой плавник.

Ханна быстро сообразила, что плавать в ночной рубашке глупо. Одежда была ей не нужна. Девочке нравилось чувствовать воду обнажённой кожей. Так что Ханна аккуратно убирала одежду под камни, куда не доходил прилив, и заходила в воду голой. Это было чудесное неописуемое ощущение. Прежде собственная кожа казалась девочке лишь мёртвой оболочкой, однако в воде, без одежды, она оживала, и Ханна каждой клеточкой тела чувствовала связь с морем. Она наслаждалась неведомыми прежде прикосновениями, которые пробуждали в глубине её души новые чувства.

Но в воде у Ханны обострялось не только осязание. Её слух становился невероятно тонким: она различала, как стучит винт лодки в нескольких милях от неё, как шевелятся омары в садках, а ещё — Ханна недавно это заметила — как разговаривают люди, даже на суше. Как раз поэтому она и услышала в первый вечер крик Этти, хоть и отплыла от берега больше чем на милю.

Ускользать из дома, к счастью, было нетрудно: у Дейз и Сюзи были дружки в деревне, а Флорри уехала обратно в Бостон, готовить дом на Луисбург-сквер к возвращению Хоули. Ханна уходила каждую ночь, невзирая на погоду. Однажды разразился страшный летний шторм: весь залив Френчмен-Бэй вспенился так, что воды вовсе не было видно. За Эгг-Роком, в открытом море, волны превратились в высоченные водяные горы, и Ханна с восторгом плавала сквозь них или, с силой отталкиваясь хвостом, перепрыгивала. Если ей удавалось вынырнуть достаточно высоко и подняться над водой футов на пять — десять, то Ханна могла перевернуться в воздухе так, чтобы нацелиться прямо на гребень волны, а потом скатиться по ней, как с горки. Девочка угадывала направление каждой волны и предвидела, в какое мгновение та склонит пенистую голову, а в какое — рассыплется мелкими брызгами, в которые ныряешь, как в паутину из алмазов.

А теперь, наблюдая за водяными трюками Этти, Ханна раздумывала о трюке, который сама собиралась попробовать, если только будет ещё один шторм. Она не раз скатывалась с крутых валов далеко от берега, но решила, что куда труднее и интереснее будет плыть поперёк, прямо под гребнем волны, стараясь удержаться на ней как можно дольше.

Ханна до сих пор ничего не знала про Лайлу, кроме того, что её увезли. Девочка предположила, что её отправили туда, где она отдыхала до этого. Расспрашивать Этти Ханне не хотелось. От других слуг она узнала, что кошку и вправду убило камнем, который метнула Этти. Понемногу ей открывались и другие подробности событий того вечера. После случившегося на берегу обнаружилось, что портрет испорчен: холст был изрезан, а лицо девушки в тени — вырвано. Услышав о картине, Ханна поняла, что художник больше не появится ни в Глэдроке, ни в доме номер восемнадцать в Бостоне. А ещё… одну из ваз нашли разбитой на мелкие осколки.

Когда Ханна с Этти пошли обратно к дому, Ханна услышала, как малышка что-то бормочет, стуча зубами.

— Что-что, Этти? Что ты хочешь сказать?

Она остановилась и подняла на Ханну ясные серые глаза.

— Санаторий.

— Что это такое?

— Длинное-длинное слово.

— А что оно значит?

— А ты разве не знаешь? — спросила Этти. В голосе её слышалась нотка торжества, как будто ей приятно было обнаружить, что она знает больше, чем кто-то старше её.

— По-моему, я где-то его слышала. — Слово в самом деле показалось Ханне знакомым.

— Это такое место, куда отвозят больных туберкулезом. — Этти помолчала. — Туда Лайлу отвезли.

— О, — тихо выдохнула Ханна.

Они молча дошли до спальни Этти, где малышка переоделась, а затем села перед зеркалом, чтобы Ханна расчесала и заплела её мокрые волосы.

Этти сказала, обращаясь к отражениям в зеркале:

— Конечно, Лайла не болеет туберкулёзом. Только, видишь ли, так получается проще, чем сказать, что она сошла с ума. Когда человек сходит с ума, его отсылают в специальный дом. Дом ума-ли-шён-ных. — Выговорив длинное слово, Этти принялась объяснять про специальные дома: — Я в большом словаре посмотрела. Дом умалишённых ещё называется сумасшедший дом, а ещё бывают дома престарелых и какие-то дома призрения для сирот. Ты ведь сирота, Ханна, так ведь? Ты жила в специальном доме?

— Да, только он назывался не «призрения», а Бостонский Дом юных странниц.

— Ах, это звучит гораздо красивее, — вздохнула Этти. — А рядом с ним точно не было дома престарелых или дома умалишённых?

— Точно. — У Ханны вертелось на языке, что она не встречала умалишённых до тех пор, пока не стала работать в доме Хоули. Но она сдержалась. — У нас в Доме были только дети, самые обычные, только без мамы с папой.

— А как ты думаешь, кто были твои мама с папой?

— Я… Я…

— Я вот думаю, что они тебя очень любили, Ханна. Как тебя можно не любить? Я тебя ужасно люблю, Ханна. — У Ханны к глазам подступили слёзы.

— Правда, Этти?

Этти удивлённо посмотрела на неё, словно давая понять, что это глупый вопрос. Ханну кольнуло чувство вины: как будто она надеялась, что Этти скажет «нет», что она не любит Ханну, и тогда её уже ничто не будет держать на суше.

— Правда! А ты меня любишь, Ханна? — Этти придвинулась к зеркалу. Незаконченная косичка чуть не выскользнула у Ханны из рук. Этти задала вовсе не глупый вопрос: в её голосе была мольба. — Я вот о чём, Ханна: я же для тебя не только работа?

Руки Ханны, держащие аккуратно разделённые пряди волос, застыли.

— Что ты говоришь, Этти?

Они внимательно посмотрели друг на друга в зеркале.

— Тебе платят за то, чтобы ты оттирала каминные решётки, чистила овощи и за всё остальное, что ты делаешь. — Она помолчала. — И за то, чтобы ты заплетала мне косы… только… только я же тебе нравлюсь, правда?

— Конечно, Этти. Ты очень мне нравишься. — Ответ получился сам собой!

— Конечно, — тихо ответила Этти.

Они больше не смотрели на свои отражения в зеркале. Обе девочки отвели глаза, и на несколько мгновений Ханне почудилось, будто она вышла из своего тела и наблюдает со стороны за тем, как заплетает косы Этти.

— Обещаешь, что останешься насовсем? Совсем насовсем?

Ханна посмотрела сверху вниз на лицо Этти, раскрасневшееся и взволнованное. Неужели Этти что-то знает о её тайной жизни?

Ханна вздохнула:

— Нельзя ничего обещать совсем насовсем.

— Нет, можно… можно, Ханна.

— Я могу пообещать, Этти, и хотела бы не нарушать это обещание. Но иногда случается такое, что от тебя никак не зависит, и обещание сдержать не выходит.

— А можешь пообещать, что если это будет зависеть от тебя, то ты останешься? — Этти подняла на неё ясные серые глаза. У Ханны снова кольнуло сердце.

— Могу пообещать, что постараюсь, — кивнула Ханна.

— Постараешься?

— Да, постараюсь.

Этти развернулась к ней, схватила Ханну за руку и крепко сжала. «А моя мама старалась остаться? — подумала вдруг Ханна. — Господи, я надеюсь, что старалась».

* * *

До возвращения в Бостон оставалось всего несколько дней. Ханна знала, что там уходить в море будет тяжелее. Прежде всего, там до него дальше добираться. Девочка не представляла себе, как будет бегать от Луисбург-сквер до порта, да и в какой одежде? Здесь, в Глэдроке, жить двойной жизнью было нетрудно. В середине летней ночи Ханна могла выйти из дома в одной комбинации и нижней юбке, и на обратном пути она не мёрзла. А каково же будет пробираться по бостонским улицам и переулкам зимой в мокрой одежде?

Казалось, чем ближе становился конец лета, тем больше Этти льнула к Ханне. «Может быть, она что-то видела в ту ужасную и замечательную ночь, когда я бросилась в море?»

Мистер и миссис Хоули в последние летние дни выглядели такими же разбитыми, как их драгоценная ваза. В то утро, когда Ханна вернулась, она узнала, что художник уехал безо всякого предупреждения, едва увидев изуродованную картину.

Стэнниш Уитман Уилер ясно сказал Ханне тем вечером, что ей пора уходить, что она должна бежать. Предвидел ли он каким-то образом, что произойдёт? Ханне всегда казалось, что он видит то, чего не замечают другие, чувствует то, что скрыто в глубине. В конце концов, он художник, но это ведь не то же самое, что предсказатель.

26

«МОРСКАЯ ДУША»

Стэнниш Уитман Уилер уехал из Глэдрока в ярости. Его можно было понять: его шедевр уничтожили. С другой стороны, пострадало только произведение, но не репутация художника. Спустя неделю после злополучного бала Перль, явившись на кухню, по своему обыкновению, выпить кофе, сказал:

— Угадайте-ка, кто вернулся на остров.

— Надеюсь, что не Лайла, — ответила миссис Блетчли, ставя перед ним кружку.

— Нет. Мистер Уилер.

— Художник? — Ханна развернулась так быстро, что расплескала свой чай. Она покраснела, а стук собственного сердца показался девочке оглушительным.

— Стэнхоупы заказали ему портрет, уж не знаю, чей. Насколько понимаю, к нему теперь за картинами в очередь выстраиваются.

Ханне верилось и не верилось. Она пыталась выбросить художника из головы. Конечно, девочка вернулась, приплыла обратно ради него, но когда она узнала об изуродованном портрете, то потеряла всякую надежду.

— Он остановился в гостинице.

* * *

Ханна лихорадочно размышляла. Ей необходимо было как-то поговорить с художником. Однако простая служанка не могла встретиться на публике с человеком его положения. Всё-таки на острове сплетни распространялись быстрее, чем пожар. Ханна поняла, что придётся написать ему. Всё утро, занимаясь делами, она мысленно сочиняла письмо. Для девочки оказалось полной неожиданностью, когда после второго завтрака миссис Блетчли спросила, не сбегает ли кто-нибудь в город за сливочным маслом. И Ханна тут же ухватилась за эту возможность.

— Я сейчас, только форму переодену. — Бросившись наверх, девочка отыскала перо и бумагу и нацарапала короткую записку:

Надо повидаться.

Жду сегодня вечером в 11 на Тюленьем мысе.

Х.

Ханна знала, что вечером без труда ускользнет из дома: Дейз, Флорри и Сюзи собирались на озеро, отмечать конец лета. После катастрофы, которой обернулся бал, Хоули решили уехать раньше обычного.

Полчаса спустя Ханна открыла дверь «Еловой гостиницы». К ней подошёл человек в жилете и ярко-зелёном галстуке. Сразу определив, что перед ним не постоялица, он осведомился:

— Чем могу вам помочь, мисс?

— Мне велено передать записку для мистера Уилера. От заказчика.

— Разумеется, мисс.

Он резким движением забрал у неё записку и отнёс к стойке. Ханна поспешно вышла.

Ожидание показалось девочке мучительно долгим. Ханна пришла в рощу на Тюлений мыс на час раньше назначенного времени. Плавать она не решилась, хотя это была одна из любимых её бухт, с красивой широкой косой, где любили отдыхать тюлени, с которыми девочка иногда играла. Сейчас косу заливал серебристый свет громадной луны.

«Что теперь скажет мне художник? Что сделает? Как объяснит, кто он такой и откуда узнал… узнал, что я не совсем человек?» Ханна вспомнила, о чём подумала в ночь превращения, когда увидела свой хвост: «Нужно показать художнику». «А если он всё-таки не тот, кем мне кажется… что он подумает? Вдруг ему будет неприятно смотреть? Противно?» Ханну вдруг охватила паника. Она съёжилась и, закрыв лицо руками, расплакалась.

Девочка настолько поддалась отчаянию, что даже не услышала, как он подошёл, и вздрогнула, когда он коснулся её плеча.

— Ханна, почему ты плачешь?

Она подняла голову. Лицо его, невзирая на тревожные складки у губ, сияло.

— Я убежала. Я сделала, как ты сказал. Ушла. — Она помолчала. — В море.

Когда он это услышал, его плечи немного поникли. Художник сел рядом с ней на поросшую мхом землю и взял девочку за руку.

— Так… и что?

Она посмотрела ему прямо в глаза, потом устало покачала головой:

— Ты сам знаешь, что произошло.

Он поднёс её руку к губам и поцеловал. Ханна затрепетала. Художник что-то шептал ей в ладонь. Девочка наклонилась к нему, чтобы разобрать слова.

— Зачем ты вернулась?

Она поняла, что это значит: «вернулась из моря». Но непреодолимо захотела услышать это от него.

Он обнял её. Она положила голову ему на плечо.

— Что значит «вернулась»? — спросила Ханна.

— Вернулась из моря. Зачем ты вернулась?

— К тебе, — просто ответила она.

Он обхватил её лицо обеими руками. Его взгляд вдруг стал строгим и твёрдым, однако его прикосновение было удивительно ласковым.

— Разве ты не понимаешь? — проговорила она.

— Нет, Ханна, это ты не понимаешь.

Она хотела спросить, что он хочет этим сказать, однако слова будто ускользали от неё. Ханна вдруг испугалась — не художника, а того, что он может сказать, собирается сказать. Девочка подняла руки, будто для того, чтобы закрыть уши, но у неё не получилось: он по-прежнему держал её лицо в ладонях.

— Послушай меня, Ханна! Сейчас ты можешь ходить между двух миров, туда и обратно. Только так будет не всегда. Самое большее через год тебе придётся сделать выбор. Выбрать один или другой мир.

— Нет! Нет! — Ханна замотала головой.

— Да, Ханна.

— Неправда!

— К сожалению, правда. Я тому доказательство. Вернуться ты не сможешь!

Ханна вырвалась из его объятий и вскочила на ноги.

— Я тебе не верю! Не верю.

Взгляд его теперь был не строгим, а печальным. Невыносимо печальным.

— Тебе придётся выбрать.

— Но это нечестно!

— Дело не в честности.

— А в чём тогда?

Он поднялся, глядя на неё, и тяжело вдохнул:

— В морской душе.

* * *

Ханна ушла с мыса и вернулась в Глэдрок уже за полночь. Она спустилась к бухте и встала на самом краю лавандового камня. «Неужели то, что он сказал, — правда? Но почему нужно выбирать?» Ханна посмотрела на воду. Ночь была тихая. Дул легчайший бриз, поднимая на поверхности мелкую сверкающую рябь. Словно луна раскололась на тысячу серебряных кусочков. Девочка обернулась на дом. В комнате Клариссы горел свет. «Как всегда, читает допоздна». Окно спальни Этти было тёмным, но Ханна, как наяву, видела спящую малышку, укутанную одеялом. «Милая, милая, весёлая девчушка. „Я же для тебя не только работа, Ханна?“ Так она, кажется, спросила?» — Ханна вздохнула.

В это мгновение она почувствовала, что разрывается между двумя мирами. Она нашла своё место на суше: без Лайлы в доме просто замечательно, у Ханны хорошая работа, а Дейз к тому же рассказала, что по возвращении в Бостон её обязательно сделают горничной. Значит, возьмут новую судомойку, а Ханне поднимут жалованье. Но дело не только в деньгах. В Бостоне она сможет видеть художника. «А если, как он говорит, мне остался ещё чуть ли не год до того, как делать выбор, то я и там смогу уходить в море. Пока не знаю, как быть зимой. Тем более Бостон — это не остров посреди океана, а большой портовый город. Неужели хотеть и того, и другого сразу — так дурно? Пусть хоть ненадолго всё останется, как сейчас. Хоть на чуть-чуть».

27

ШТОРМ

Несколько дней в воздухе висела тяжесть, а порывы ветра то и дело вспенивали обычно спокойные воды Френчмен-Бэй. Море тихо бурлило, разбрасывая пену во все стороны.

— На юге ураган, барометр камнем падает, — объявил Перль, входя в кухню с огромной корзиной омаров. — Дождя пока нет, но того и гляди, начнётся. Вот, принёс этих в дом, на случай если придётся вынимать садки и отводить «Ласточку» в укрытие. Думаю, надо бы убрать понадёжней все повозки, телеги и тачки. Если колесо улетит кому в голову — пиши пропало.

— А что за укрытие? — спросила Ханна, ненадолго оторвавшись от чистки гороха.

— Укрытие от урагана, где корабли пережидают шторм. У нас тут много укрытий, а нашу красавицу мы отведём в то, что у Оттер-Крик.

— Ураганы сюда не доходят, Перль. Они только в тропиках бывают, — сказала миссис Блетчли. — Потому и говорится: тропический шторм. — Она продолжала раскатывать тесто на песочный пирог, не поднимая головы.

— Может, и не доходят, но зацепить могут. Нынешнюю непогоду-то как раз ураганом и принесло. Он сейчас в Каролинах гуляет, но телеграфисты со станции Морской таможни говорят, скоро сюда прийти может: поднимается вдоль берега миль на пятьдесят каждый час.

— А почему ураган — «он», а имена им дают женские? — поинтересовалась Сюзи.

— А потому что натура у них неистовая, ми-чка, — ответил Перль, хрипло усмехнувшись.

— У мужчин тоже. Я слышала, бывают страшно неистовые мужчины, — с блеском в глазах заметила Дейз.

— Надеюсь, ты с такими не гуляешь, дочка, — отрезал Перль.

Ханна с интересом прислушивалась к разговору. Её никогда не волновало, мужского или женского пола ураганы, но слова Перля о неистовой натуре заставили её задуматься. «Получается, и я неистовая?» Девочка вспомнила, с каким наслаждением плавала в шторм несколько дней назад.

Весь день дул сильный ветер, и слуги занимались тем, что убирали в дом мебель с террасы, закрывали ставни и готовили коттедж к надвигающемуся шторму. Миссис Хоули с самого утра бродила хмурая и крутила в руках платочек, пока не изорвала его.

— Я знала, что надо было уезжать раньше. Я так и знала, Орас. Это просто безумие — оставаться здесь всю первую неделю сентября. Ах, как жаль, что мы не уехали в Париж!

— Дорогая моя, ты была не рада сейчас оказаться на лайнере, плывущем во Францию.

— По-моему, это потрясающе! — воскликнула Этти. Кларисса ещё глубже уткнулась в книгу. К семи вечера по телеграфу сообщили, что с приближением шторма ветер заметно усиливается, а к полуночи разразится настоящая буря. Было решено, что слугам слишком опасно спать на верхнем этаже: там и так стоял оглушительный гул, а во время бури могло, господи упаси, и крышу сорвать. Поэтому вся мужская прислуга принялась перетаскивать кровати с третьего этажа в коридор второго, на котором спят господа. Служанки носились туда-сюда с постельным бельём. Миссис Хоули предложила было поместить кровати в подвал, но мистер Хоули отмел эту мысль, заметив, что дом может накрыть штормовым валом — ведь уже предупреждали о наводнении.

— Штормовой вал, — повторила миссис Хоули с выражением полнейшего ужаса на лице, как будто в Глэдроке вот-вот появится дьявол во плоти.

В девять часов Перль принёс мрачное известие: ураган со всей силой обрушился на Кейп-Рэчел, что около Портленда. В Атлантический океан смыло сорок летних коттеджей вместе с кейп-рэчелским яхт-клубом и девятнадцать человек.

— Боже мой! — пискнула миссис Хоули и упала без чувств на софу.

К этому времени уже начался проливной дождь. Ветер так сильно сдувал струи, что они хлестали едва ли не параллельно земле. В доме царила жуткая какофония скрипа и треска: ставни тряслись на петлях, с крыши облетала черепица, а величественные деревья в саду отчаянно стонали под ударами рассерженного вихря. Вдруг весь дом задрожал от ужасающего грохота.

— Что это? — вскрикнула Кларисса.

Орас Хоули и мистер Марстон переглянулись.

— Очевидно, это старый дуб, — предположил мистер Хоули.

— Боюсь, что вы правы, сэр, — отозвался дворецкий.

Ханна же, пока все тряслись от страха перед ураганом, трепетала в предвкушении. Она воображала, как будет выглядеть залив, особенно море около Эгг-Рока, и представляла себе, как громадные волны разбиваются о камни, как разлетается белоснежная пена, как вздымаются вокруг неё колоссальные валы. Девочка молилась о том, чтобы все поскорее уснули и она могла выскользнуть из дома. Ханна знала, что самые страшные опасности подстерегают её на земле: падающие деревья, колёса телег, сорванные вихрем, а в воде ей ничто не угрожает.

Все домочадцы — и господа, и слуги — собрались в большом салоне. Миссис Блетчли сварила чайник какао, а Сюзи, Дейз и Ханна приготовили четыре блюда сэндвичей. Мистер Хоули встал с кресла и подошёл к одному из барометров, украшавших стены. Затем он подозвал Перля и мистера Марстона.

— Только посмотрите: уже двадцать восемь и продолжает падать. Кажется, мне ещё не доводилось наблюдать такое низкое атмосферное давление.

Перль зевнул.

— Ртуть — девица коварная: как упадёт, так и нас упасть тянет. Видно, центр урагана уже близко.

«Вот как. — Подумала Ханна. — И ураган — женщина, и ртуть — девица». Что такое «атмосферное давление», она не очень поняла. Ханна заметила, что все почему-то стали сонными. Не один только Перль зевал.

— Что ж, думаю, нам всем пора ложиться, — заметил мистер Хоули. — Перль, ваши с Марстоном постели — около нашей двери. Если случится что-нибудь непредвиденное, смело входите и будите нас.

— А-гм, — ответил Перль.

— Разумеется, сэр, — кивнул мистер Марстон.

Ханне нисколько не хотелось спать. Напротив, она никогда ещё не чувствовала такого оживления, хотя давление продолжало падать, а ртуть в барометре опустилась до отметки в двадцать семь дюймов. Девочка посмотрела по сторонам. Её постель поставили в коридоре между кроватями Дейз и Сюзи. Убедившись, что обе крепко спят, Ханна выскользнула из-под одеяла, спустилась на кухню и вышла наружу.

Она постояла на крыльце кладовой, держась за столб. Ночь была поразительная. Старый дуб, вырванный с корнями, лежал на террасе, пробив крышу. Ханна видела, как кружатся в воздухе доски, отлетевшие, видимо, от надворных строений, сараев, конюшен и теплиц. Девочка сразу поняла, что если попытается бежать против такого ветра, то не успеет добраться до воды: её подхватит вихрем и разобьёт об дерево или об стену. Но если ползти, опасность будет не так велика. Ханна села на ступеньки и на корточках спустилась по лестнице на дорожку. Тут она легла на живот и, извиваясь, поползла через газон. Теперь девочка боялась только, как бы что-нибудь не упало на неё. На полпути через луг она услышала сверху кудахтанье и писк. Ханна закрыла голову руками и взглянула в небо.

— Господи Иисусе Христе! — ахнула она. Там летел курятник вместе с курами и цыплятами. Он рухнул в нескольких ярдах от неё. Птицы притихли, но, быстро оправившись от удара и испуга, снова разразились бешеным кудахтаньем. Один цыплёнок отошёл от курятника на несколько шагов, но через мгновение его подхватил ветер и унёс прочь. Перья полетели в траву прямо перед Ханной, которая продолжала медленно продвигаться к морю. У неё поперёк пути оказалась поваленная большая берёза, но девочке удалось её обогнуть. Рядом с деревом лежали несколько мёртвых птенчиков, выпавших из гнезда.

Ханна почти добралась до бухты, но тут море вдруг выкатилось ей навстречу. Пенистый вал подхватил её, словно огромные водяные ладони, отнял у луга, у травы, у разбитых курятников и вырванных с корнем деревьев и понёс в море.

Девочка почувствовала знакомое приятное покалывание в ногах, сливающихся вместе в мощный сверкающий хвост. Одним лёгким движением она оттолкнулась и ушла на глубину. Ханна поплыла далеко под волнами, бушующими на поверхности. Она чувствовала, как подводные течения тянут её то в одну, то в другую сторону, но от этого было только интереснее: девочка воображала, что пробирается через подводный лабиринт. Ей хотелось поскорее оказаться за Эгг-Роком, в открытом море, где грохочут самые высокие волны. В тихую погоду Ханне надо было лишь дважды оттолкнуться от воды, чтобы подняться со дна на поверхность за воздухом, но в такой шторм, решила она, лучше попробовать три раза. Оттолкнувшись второй раз, девочка заметила, что вокруг стало невероятно тихо. Она выпрямилась и высунулась из воды, балансируя с помощью хвостового плавника. Ханна обнаружила, что попала на безветренный участок моря. Вода здесь была спокойна. Вокруг клубились стены брызг, но небо над головой было чистым и звёздным. «Должно быть, это и есть центр урагана, — подумала она. — Наконец-то мне спокойно. — Тут девочка рассмеялась. — Мне спокойно в центре урагана!» Она проделала огромный путь затем, чтобы найти в самой себе нечто, о чем она всегда догадывалась.

«И всё же… — думала Ханна, развернувшись в тихой воде лицом к берегу — едва заметной прерывистой линии за пеленой пены и брызг, — и всё же любовь я узнала только там». Она словно наяву услышала голос Этти и почувствовала на себе взгляд художника. С удивительной ясностью девочка осознала, что на самом-то деле не представляет, что ждёт её в будущем.

Но вдруг она ощутила чьё-то присутствие. Кто-то был совсем рядом. И это был не тюлень: Ханна знала, как плавают тюлени, знала их запах. Её сердце бешено заколотилось. Рядом был кто-то… кто-то… Взволнованная, девочка завертела головой. Она не испытывала страха — только радость от того, что тут есть кто-то ещё. Тучи и дождь отнесло в сторону, и на спокойную воду посреди бушующего моря упал лунный свет. В серебристых лучах блеснул хвост — такой же, как у Ханны.

«Я не одна! Здесь — целый мир!»

Примечания

1

Перевод Михаила Александровича Донского.

Content

Кэтрин Ласки
ХАННА

1 ПОРТОВЫЙ ГОРОД

2 ПРЕЛЕСТНОЕ ДИТЯ?

3 «ОНИ ВСЕ ПРАВИЛЬНЫЕ»

4 ДОМ НОМЕР ВОСЕМНАДЦАТЬ ПО ЛУИСБУРГ-СКВЕР

5 ДВЕ ВАЗЫ

6 КАМОРКА ПОД КРЫШЕЙ

7 ХУДОЖНИК

8 РЕКА

9 КРОВЬ И МОЛОКО

10 НЕВИДИМКА

11 «СЛИВКИ» БОСТОНА

12 МУЗЫКА!

13 «МОИ СОБСТВЕННЫЕ НЕБЕСА»

14 «ЗНАЙ СВОЁ МЕСТО, СУДОМОЙКА!»

15 «ТРЕКЛЯТАЯ КОШКА»

16 НИКАКИХ СЛОВ НЕ ХВАТИТ

17 «НЕ ХОТИТЕ ИЛИ НЕ МОЖЕТЕ?»

18 ДЕВУШКА В ТЕНИ

19 «СЛУЧИЛАСЬ НОВОСТЬ»

20 БОЛЬШОЙ ТЁМНЫЙ ГЛАЗ

21 ПОРА, ХАННА! ПОРА!

22 ХВОСТ СРЕДИ ВОЛН

23 ЭТОТ НОВЫЙ МИР

24 СЕКРЕТ ЭТТИ

25 «СОВСЕМ НАСОВСЕМ?»

26 «МОРСКАЯ ДУША»

27 ШТОРМ

Примечания