Ильдар Абузяров

Мутабор

Пролог

Потерянный рай, или Сказки Шахерезада

1

Я в клетке. Не в золотой, образной, а в настоящей железной клетке. Я среди свирепых и буйных зверей. Сквозь слипшиеся ресницы я уже вижу бородатые, заросшие лица своих сокамерников. Кого тут только нет – уголовники-рецидивисты, шулера и прочая шушера, мелкие проходимцы и птицы высокого полета, несчастные, пострадавшие по чьему-то доносу или из-за судебной ошибки, и сознательно ушедшие в горы и леса партизаны – одичавшие люди из Хизб ат-Тахрир (Исламской партии освобождения), ИДТ, ИТП (Исламское движение Туркестана и Исламское террористическое подполье). Здесь, в Кашеварской колонии, хватает всякого зверья – и виновного, и безвинного. После шумихи, поднятой журналистами, меня посадили в эту тюрьму за то, что я писал, – за книгу, которую приняли за план террористической акции, за инструкцию к действию.

С первыми лучами солнца одни мои сокамерники-уголовники начинают резаться в карты и нарды, другие мои сокамерники-смертники собираются у окна, чтобы прочитать намаз. Они совершают несколько поклонов: головной, поясной, земной. Они как только могут прославляют Всевышнего, губы их шепчут страстные слова любви, руки их прижаты к грудной клетке или животу.

Я не могу в полной мере разделить их чувства благодарности Создателю. Когда я гляжу на этих убежденных людей, мне становится тесна собственная человечность. Она граница, она плен. Одной половиной головного мозга я вроде бы с ними и готов благодарить Создателя за посланные мне страдания-испытания, другой половиной я с ним в корне не согласен. Другой моей половине страшно и жутко. Она просто в панике.

В сущности, если вдуматься, все мы находимся в клети собственного тела. Особенно явственно это ощущаешь после яркого счастливого сна, в котором душа ходила погулять высоко в небо, поднимаясь до заоблачных высот.

Меня искусили, меня выгнали из рая, как последнюю собаку, меня побили камнями. И нет конца человеческому унижению и собачьей тоске. И клеть нашей груди, и решетка ресниц давят и сдерживают меня, когда мне хочется выть на луну и плакать навзрыд…

2

Мы живем в мире-тюрьме, где в равной степени лишены свободы и звери, и люди.

Я вновь открываю глаза и вижу низкий закопченный потолок. И это после ночных видений о звездном небе и бегущей-зовущей реке! О, как бы я хотел жить в свободном и прозрачном мире, в мире без тайных сговоров и теневых правительств закулисы, в мире без войн, в мире равенства и братства. Но струи горячего пота, словно плети, уже стекают по моему телу. Всегда тяжело и тоскливо просыпаться после снов, в которых ты плывешь по серпантину горной реки, летишь, как водоплавающая птица или рыба таймень над волной.

А надо мной уже возвышается ждущий своей добычи блатной уголовник Хайсам.

– Слышь, че сказал: Бугор тебя хочет видеть.

Хайсам зыркает на меня зоркими и злобными глазами. Он сидит на соседней шконке, упершись обеими руками в колени, оттопырив локти, словно ястреб – крылья, готовые к хищному полету. Неприятно-злое его лицо тем не менее выдает незаурядный ум. Поджарый, невысокий, с большим носом-крючком и тонкими, плотно сжатыми губами, он слыл жестоким непримиримым ястребом в правительстве теневого правителя Кашевара Ширхана – пахана всех львов и шершней преступного мира.

«Никто не может отнять у человека свободу выбора, данную ему Богом», – повторял я слова Балыка-Малика. Но мне все же пришлось подняться и пойти вслед за Хайсамом.

Надзиратель в тюрьме, как собака до падения и изгнания из Эдема, занимает не низовое, а почетное высокое место. Он посредник между тем и этим миром. Он, лязгая большими зубьями ключей, открывает массивную железную дверь, чтобы через внутренний двор перевести нас в другой блок и другую камеру. И всё с таким важным и напыщенным, как у индюка, видом. Как они не поймут, что быть дворником или поваром гораздо почетнее, чем быть охранником.

3

У выхода из блока меня в специальной будке поджидает еще один охранник.

– Раздвинь ноги, – рявкает он. Я развожу ноги на ширину плеч. Он начинает меня досматривать. Ощупывать волосатыми ручищами.

– Свободен, – бьет он меня для профилактики дубинкой по икрам. Мол, можешь идти. Я отвечаю ему презрительным взглядом. Он тоже как собака, говорящая на зверином языке, что была призвана сторожить Адама, но проспала все на свете. Ночью она прозябла и заснула. На лице охранника следы глубокого сна, щеки его помяты ночными покровами.

Да, охранник – собака. Когда искуситель проник в рай и соблазнил Адама яблоком, собака от искусителя в награду получила шерсть. Бог проклял собаку и выгнал из рая, так же, как он проклял человека. И теперь эти два самых неприкаянных на земле существа вынуждены жить и ходить бок о бок.

Вот мы с первым охранником и Хайсамом выходим в тюремный двор. Сверху сквозь рабицу на меня пригоршнями сыплется утренний солнечный свет. Солнце напоминает мне большое спелое яблоко.

Во сне мне часто грезится одна и та же картина. Я со своей собакой выхожу из маленького рая собственной квартиры на улицу. Мы, два одиноких существа, с ленцой идем на утреннюю прогулку. Собака с шерстью, но с грустными глазами, я зябну и прячу руки в карманы. Кругом все покрыто снегом и не видно пути-следа. Все заметено вьюгой. Постепенно наши фигуры становятся еле различимы в снежной дымке. Я оглядываюсь и вижу свой светлый дом.

В последнее время, с кем бы я ни гулял по заснеженному Питеру, у меня было такое чувство, что один из нас гуляет с побитой собакой.

4

Покинув двор, мы с Хайсамом и надзирателем идем по длинному коридору блока для уголовников. Здесь, кажется, более либеральные законы, блатные чувствуют себя гораздо свободнее и разгуливают туда-сюда. Я пытался понять, от кого охранники что охраняют. Вся страна превратилась в охранников. Миллионы здоровых мужчин превратились в тугодумов. Они стоят у входа в ателье, в бассейн, в школы, в больницы, в магазины. Стоят и тупеют. А в это время у них из-под носа воруют миллиардами через систему грантов и госзакупок.

Тюремным охранникам тоже невдомек, что их разыгрывают, что они сейчас как бы охраняют мир от его владельцев. Шир, к которому меня вели, владеет крупными пакетами акций нескольких банков и каменноугольных шахт. Не говоря уж о бизнесах-игрушках – магазинах, казино, салонах красоты. Вот он сидит, красавец – довольный, толстый, с черным лицом.

Салям! На столе несколько видов колбасы, словно специально названной кем-то «салями», зелень, чифирбак, полный чифа, бадья с медом, даже халва и шербет.

Я озираюсь и вижу сбоку у параши под нарами забитого красивого юношу. Он сидит под нарами и жадно жрет брошенные ему куски колбасы. Скорее не куски, а шкурки.

«И стал Господь Бог глаза ему доставать от солнца, оставив Адама одного лежать на земле; и пришел окаянный сатана к Адаму и вымазал его калом, тиной и соплями. Вернулся к Адаму Господь и хотел вложить в Адама глаза, но увидел его всего вымазанного в нечистотах, но сняв с Адама всю грязь сатанинскую и смешав с Адамовыми слезами, сотворил собаку, и теслом очистил Адама, как зеркало, от всех скверн».

Да, охранник – собака. Но искуситель то ли жирной костью, то ли сухой палкой увел собаку, подкрался к спящему Адаму и впустил в него сорок страшных недугов. Вот она, боль поругания и глумления. Когда каждый может ударить тебя кнутом и бросить обслюнявленную кость.

5

Если тюрьма, школа и больница – маленькие модели страны, то, значит, мы живем не в правовом государстве, а на диком острове, на котором заправляет шайка бандитов. Потому что Шир – теневой правитель Кашевара.

Заходя к нему в камеру, нужно называть свое имя, номер и статью, по которой ты осужден, с расшифровкой – будто это он начальник тюрьмы. Я представился и сказал, что сижу за экстремистскую деятельность, организацию террористической группы и попытку государственного переворота.

– Значит, политический, – ухмыляется Ширхан, не поздоровавшись. – А я слышал, ты писатель.

– Был! – отвечаю я, не поднимая глаз, потому что на Ширхана нельзя смотреть – он этого не выносит. – Пока у меня не отобрали компьютер и тетради и не бросили сюда.

При входе в блатную ханку я успел разглядеть, что в компании за столом, помимо Черного Шершня, сидело еще трое сподручных Ширхана: Саур Хайбула, Фахад, Шумкар и собственно сам Хайсам.

– И о чем ты писал, форель?

– Да так, обо всем понемногу, – попытался отвертеться я, потому что меня выводили из себя подобные глупые вопросы. Возьми и прочти, если хочешь знать, о чем книга. Для этого, собственно, и писал.

– Не такай здесь и мозги не делай, интеллигент, – разозлился Ширхан. – Нам скучно. Бери стул, садись и рассказывай нам какой-нибудь свой роман с самого начала и подробно, бандерлог.

– Будешь нам по вечерам романы тискать, Шахерезад, если тебе твой зад дорог, – громко хохочет Саур.

– И чтобы про нас, и с приключениями, и любовью с воронами, – потер руки Хайсам, сверкнув желтыми зрачками.

– А если будешь рассказывать неинтересно, ты не жилец.

Я взял табуретку и подвинулся поближе к столу. Выбора у меня опять не было. И в то же время был. Потому что я мог вести своих героев, как и куда захочу. Что ж, роман тискать – так роман тискать. С самого начала – так с самого начала.

День первый

Понедельник. 4 октября

Глава 1

Дебют большой игры. Индийская защита

1

Федор Сергеевич вылез из ванны и надел на розовое распаренное тело белоснежную шелковую рубашку, хлопковые брюки и шерстяное кашне, заварил розовый фруктовый чай и набил любимую вересковую трубку душистым табаком, уселся в кресло-качалку перед шахматным столиком и расставил на доске затейливую шахматную задачку – мат в шесть ходов – в задумчивости поднес огниво к трубке, а может, горячий чай к губам, а может, мысль к кленовой пешке, как его спокойствие нарушил телефонный звонок.

– Алло, Федор, не узнаешь?

Как вскоре выяснилось, это звонил его старинный знакомый по шахматной школе Ботвинника, Петр Анатольевич Карабанов. Шахматно-шашечную школу Федор Сергеевич посещал несколько лет и бросил это занятие, как только понял, что чемпионом ему не быть, а ходить извечным спарринг-партнером для игроков классом выше и быть шахматной грушей для гроссмейстеров не хотелось. Не стал чемпионом и Карабанов, зато шахматная смекалка помогла ему стать владельцем доходного магазина «Шахматы от П. А. Карабанова».

Магазины в районе Тверской рассчитаны исключительно на зажиточных покупателей и кусаются своими ценами. Но русский человек не привык скупиться, когда дело касается подарка брату, свату или высокому начальнику, и торговля шла очень даже бойко.

Маркетологи вывели формулу: чем богаче страна, тем люди меньше дарят утилитарные вещи вроде чайников и утюгов, и все больше вещей бессмысленных и дорогих, сувениров и безделушек. Достоинства подарка измеряются исключительно его ценой. Чем дороже рубашка, тем ближе ты к телу юбиляра.

2

Магазин специализировался на продаже эксклюзивных дорогих подарочных шахматных наборов и других драгоценных и полудрагоценных сувениров. Были здесь слоны не только из слоновой кости, но и из янтаря, лунного камня и яхонта. Шахматы из малахита, яшмы, змеевика, долерита, кахолонга, оникса. И все ручной работы, все с позолотой. А некоторые с инкрустацией драгоценных камней. Недаром шахматы считались игрой королей и аристократов. Одни названия «Реал куджи», «Сражение падишахов», «Матч претендентов» чего стоили!

И все шло хорошо, если бы не ЧП. Накануне дня защиты животных магазин Карабанова ограбил один из посетителей, незаметно вытащив пешку из супердорогого наборчика. Когда показывавшая набор продавщица отвлеклась, воришка, как щипач, просунул пальцы в стеклянный карман витрины.

Все бы ничего, если бы не очень редкие камни. Сама пешка стоило всего несколько тысяч долларов, но весь набор с розовыми и черными брильянтами на короне королей и ферзей стоил круглую кучу. Подобных шахмат с огнем не сыщешь.

– Я слышал, ты ушел из органов и открыл частное сыскное агентство, вот я и решил к тебе обратиться по старому знакомству, – подытожил цель своего звонка Петр Анатольевич.

– Да, пришлось уйти и заняться частными расследованиями, – согласился со слухами Бабенко.

3

Есть занятная притча о том, как победивший падишаха в шахматной партии декханин отказался от выигранного рубинового перстня с падишахского пальца. Взамен декханин попросил положить ему в награду на шахматную клетку маленькое зернышко, с условием, что на каждую следующую клетку будет положено зерен в два раза больше, чем на предыдущую. Обрадовавшийся, что так дешево откупился, падишах с радостью согласился на предложение крестьянина, – вспоминал Бабенко, пока машина продиралась сквозь заторы столицы, – и в итоге геометрическая прогрессия разорила целое королевство. Потому что пшеничные зерна в то время являлись чем-то вроде золотого запаса, а амбары – золотовалютным резервом храмового типа государства.

То же самое можно, видимо, сказать и про эти злосчастные шахматы. Раз стоимость каждой последующей фигурки по сравнению с предыдущей увеличивается в геометрической прогрессии.

Где-то Бабенко читал, что первый финансово-экономический кризис случился еще у шумеров. А всему виной стал банковский процент, который с геометрической прогрессией сожрал всю экономику шумерских городов.

Не ровен час, – рассуждал Бабенко, глядя на то, как москвичи активно скупают золото, – финансовый кризис обрушится и на голову его соотечественников.

Кстати, те же шумеры первыми начали играть в шахматы. Странно, что они при этом не просчитали разрушительную силу банковского процента в замкнутой системе. А когда гром грянул, законодательно запретили процент.

4

Из-за извечных столичных пробок машину пришлось припарковать за пару кварталов от магазина.

Бабенко это даже обрадовало. Он с радостью прошелся по главной торгово-подарочной улице города, разглядывая сверкающие окна витрин со всякой ненужной ерундой – вроде золотых брелков, зажимов для купюр и галстуков, визитниц и запонок.

Отыскав вывеску со звучным именем «Шахматы от П.А. Карабанова», Бабенко толкнул дверь и оказался в магазине, где никакими шахматами и не пахло. Зато воняло свежей краской и белилами – густой смесью сырости и ремонта в одном малярном ведре. Несколько гастарбайтеров из бывших южных республик зачищали стены от старой шпаклевки. Бабенко заметил, что краска, которую сдирали со стен, была точь-в-точь кофейно-шоколадного оттенка его кашемирового пальто.

– Вам кого? – обратил наконец внимание на сливающегося со стенами Бабенко один из рабочих. Может быть Равшан.

– Мне бы Петра Анатольевича Карабанова.

– Папа барана? Это соседняя дверь, – указал шпатиком на выход Джамшуд.

Впрочем, через секунду Бабенко был оказан куда более душевный прием. Его буквально стиснул в своих могучих объятиях крупный Петр. Глядя на этого борова, сразу и не скажешь, что он в свое время сдал на КМС не по греко-римской борьбе, а по шахматам.

– Изменился, возмужал, а вырос, а вырос-то как!!! – шутил Карабанов.

– А сам-то, сам-то! – пытался подстроиться под тон шуток потенциального клиента бывший сотрудник ФСБ – Федор Сергеевич Бабенко.

5

Пока пили в кабинете чай с печенюшками, Карабанов разжевывал суть проблемы.

– Понимаешь, сработали так, что комар носа не подточит. Ни камеры наблюдения, ни сигнализация не зафиксировали ничего подозрительного. И мы не можем определить, кто бы это мог быть. Вот здесь, – указал он на кассеты, – весь отснятый за неделю материал. Мы уже много раз просматривали и ничего не нашли.

– А может, это какой-нибудь бродяжка взял, что плохо лежало? – предположил Бабенко.

– Да что ты, мы таких и на порог не пускаем.

– А милиция че на это говорит? – спросил Бабенко только потому, что хотел спокойно допить бодрящий напиток. Своими вопросами «А они че? А ты че?» он всего лишь чаевничал причавкивая.

– А что они скажут? Они просмотрели записи, послушали продавцов и честно признались, что шансы отыскать преступника минимальны. Магазинно-сувенирных краж за праздники случается больше, чем грабежей за год и им такой мелочовкой заниматься не с руки. С больной головы на здоровую перекладывают. Говорят: сами виноваты – мол, плохая у вас защита.

– А ты че? – продолжал дуть на горячий чай Бабенко, отхлебывая по глоточку.

– А мне от этого не легче. Мало того, что весь набор безумно дорогой, так еще такая искусная работа! Вот посмотри сам, – протянул он пешку, вырезанную в виде кремлевской башенки. – Где я теперь такой камень возьму, и кто мне выполнит такую резьбу. Ну, хорошо, раздобудем мы камень и найдем ювелира. А с клеймом мастера как быть? Что, тоже подделывать? А если раскроется? Это же подсудное дело!

– И че теперь?

– Теперь я пригласил индийских программистов. Видел ребята в зале ковыряются? Они устанавливают на всех витринах маленькие камеры-жучки наблюдения. Выведем их на центральные мониторы, и охранник сможет наблюдать и за работой пальцев воришек.

Конечно, Бабенко сразу обратил внимание на мужчин в чалмах, что копались в витринах. Их чалмы были похожи на круглые головки обычных пешек, но из деликатности он все не решался спросить, что это за перцы.

– Все ясно, – поставил пустую чашку на блюдце Бабенко и благодарно улыбнулся. – Противник сделал пешкой первый ход, а ты, испугавшись необычного начала, приступил к индийской защите.

6

– Ну а что мне делать? Сам посуди! – вскочил с директорского кресла Петр Анатольевич. – Эти шахматы я взял на реализацию у одного очень хорошего поставщика. Как мне теперь ему в глаза смотреть?

– Спокойно, спокойно, – усадил его назад Бабенко. После чаепития Федор Сергеевич уже хотел отказаться от дела, мол, оно бесперспективное, если только клиент вновь не объявится. Но тут, не дав Бабенко преждевременно сдаться, в кабинет вошла одна из продавщиц и попросила Карабанова по неотложному и очень важному вопросу.

– Проходите, проходите, не стесняйтесь, – вернулся Карабанов спустя несколько минут с каким-то пареньком.

– Вот познакомьтесь, это наш финансовый директор, – представил Карабанов мальчишке Бабенко, – а это… впрочем, сейчас он все сам расскажет.

Но паренек, в китайском объемном пуховике, ничего рассказывать не хотел. Надув от важности своей миссии щеки, он протянул два снимка.

Вглядевшись в фото, Федор Сергеевич увидел на них ту самую пешку, которая сейчас сиротливо стояла на столе Петра. На снимке точно такая же пешка не менее сиротливо стояла на скамейке в каком-то парке. Второй снимок почти дублировал первый. Та же скамейка в парке, разве только план был чуть крупнее, и пешка лежала уже на пожухлой траве, показывая фирменное клеймо мастера.

– И что вы этим хотите сказать? – спросил Бабенко, возвращая снимок пареньку…

На что парень так же молча протянул второй конверт.

«Мальчишка, который принес вам пакет, всего лишь глухонемой посыльный, – прочел вслух Бабенко. – Он ничего не может сказать, потому что ничего не знает. Если хотите вернуть пешку, следуйте нашей инструкции. Найдите нужную нам информацию о том, кто приобрел в вашем салоне шахматный набор из редкой породы янтаря, и отпустите парня. Информацию о покупателе и фото вышлите по следующему электронному адресу… И тогда пешка окажется в вашем полном распоряжении. Если же вы не последуете нашей инструкции, пешка немедленно будет расколота на поделочные осколки».

7

– А что теперь? – спросил Карабанов. – Мы не можем раскрывать имена наших покупателей.

– Садись за компьютер и пиши, – посоветовал Бабенко Карабанову.

– Что писать?

– Пиши имя клиента, что купил у тебя шахматный набор. Думаю, тебе предложили сделку на неплохих условиях. Ты же хочешь вернуть себе пешку?

– Ну, я даже не знаю, – одновременно засомневался и возмутился или сделал вид, что возмутился, Карабанов. – И потом, мне нужно время, чтобы вспомнить, кто именно покупал, опросить продавцов, в то время работавших. Поднять записи и картотеку.

– Тогда, садись и пиши!

– Что писать?

– «Уважаемые господа, мы рады с вами сотрудничать и принимаем ваши условия игры. Но чтобы предоставить информацию об интересующем вас клиенте, нам нужно время, – при этих словах Бабенко перевернул песочные часы, что стояли на столе у Карабанова. – Если вы нам дадите пару дней, мы бы смогли пересмотреть все наши видеозаписи и записи в кассовом аппарате и предоставим требуемую вами справку.

Со своей стороны, мы бы хотели получить какие-нибудь гарантии. Пришлите вашего посыльного завтра в то же время или дайте нам знать другим способом, что наше предложение вас устраивает».

Распечатанную на принтере бумажку Бабенко сложил несколько раз и запихнул в конверт, затем, не говоря ни слова, подошел к столу и выдавил из тюбика розовый клей на белоснежную поверхность.

– Вот, – протянул он запечатанное письмо.

Паренек по взгляду Бабенко понял, что на этом его миссия окончена, встал, поклонился и вышел вон.

8

– И ты даже не будешь за ним следить? – удивился Карабанов, когда посыльный удалился.

– Зачем? Так мы только спугнем клиента. А этот паренек действительно всего лишь пешка. С ним связываются по телефону или через Интернет.

– Но для нас вернуть пешку и есть самое главное!

– Вот это и предлагает противник. Вернуть пешку, но проиграть позицию и партию. Ну, Петр Анатольевич, ты же как-никак сдавал на кандидатский минимум по шахматам, – пристыдил Карабанова Бабенко. – Для тебя что важнее? Вернуть пешку и потерять лицо или выиграть всю партию целиком?

– Но как говорил Франсуа Луидор: «Пешки – душа шахматной партии».

– Мы же не в «пешки» играем, – улыбнулся Бабенко. – В любом случае наш противник любит остро атакующую комбинационную игру, и нам пока ничего не остается, как лавировать и тянуть время, ожидая, когда его атакующая игра рассыплется, или того момента, когда мы сможем организовать удачную контригру. И поэтому мы вынуждены защищаться и тянуть время.

– А вдруг они испугаются нашего маневра и залягут на дно?

– Не испугаются! Те, кто так авантюрно и нагло играет в атаке, не любят защищаться и долго сидеть в засаде. Уверяю, они не переходят от атаки к защите, не исчерпав все атакующие варианты. Пока, к сожалению, защищаться вынуждены мы. Кстати, ты не предполагаешь, зачем им понадобилось узнать, кто купил эти шахматы?

– Ума не приложу, – развел руками Карабанов. – Насколько я помню, то был довольно простенький наборчик шахмат и нард. Фигуры представляют собой обычные европейские и азиатские армии. Сделаны они довольно топорно. Правда, из редкой породы янтаря, но никакой филиграни.

– Вот видишь, хоть что-то ты еще помнишь.

– Ну, уж свой товар я хорошо знаю. А вот покупателя не помню. Слишком не запоминающееся у него лицо. Хотя мы и выдаем каждому дисконтную карточку покупателя и для этого просим указать минимальные анкетные данные. Но сам понимаешь – данные могут быть ложными, и их еще надо поднять.

– Отлично. Давай-ка, пока анкету поднимают, мы с тобой, Павел Анатольевич, выпьем еще черного кофейку и подготовим план дальнейших действий.

– Вот так тупо сидеть и ждать! – попросив секретаршу сделать кофе, нервно заходил по кабинету Петр Анатольевич. – У меня нет на это времени.

– Сидеть в защите, Петр Анатольевич, – это не значит тупо ждать, что сделает противник. Мы должны быть готовы ко всем возможным вариантам развития партии.

9

Вышел от Карабанова Федор Сергеевич в приподнятом настроении. «Все-таки, – думал он, – как великолепно шахматы могут расцвечивать жизнь, развивать фантазию и поднимать тонус, хотя сами черные и белые фигуры ограничены полем в шестьдесят четыре черно-белые клетки».

«Удивительно красивая, глубокая и оригинальная игра», – проходил он мимо витрин с белоснежно-хлопковыми сорочками и шелковыми галстуками, мимо подарочных наборов чая, кофе, табака и шоколада в золотистых упаковках. Мимо тростей с серебряными набалдашниками и трубок с янтарными мундштуками, – все вокруг сразу засверкало новыми красками и смыслами.

Час назад он просто хотел бесславно покинуть поле боя, но вдруг на авансцене кабинета П. А. Карабанова появился прыщавый подросток и бросил ему в лицо шахматную перчатку.

И тут уже, поставленный в ситуацию цейтнота и почувствовавший азарт борьбы и щемящее чувство начала шахматного сражения, Бабенко увлекся так, что забыл про все остальное на свете.

Вернувшись домой, Бабенко еще долго думал о шахматной задачке-шестиходовке и не мог уснуть. В голову лезли разные мысли. Он ворочался, искал удобную позу на поле кровати, поджимал конем ноги, сдвигал по диагонали одеяло. Периодически взбивал подушку, придавая ей форму то слона, то ладьи, а то и короны ферзя, в надежде, что она принесет ему шахматную славу, а конь унесет в мир сновидений.

Глава 2

Мобильный

1

– Что за дерьмо?!

Не успел наступить очередной понедельник года Белого Тигра, как я одной ногой уже вляпался в собачье дерьмо, а другой вступил в кровь – может быть, тоже собачью. Когда изо всех сил несешься к вышедшему из театра клиенту, сжимая под мышками дышла, не особенно смотришь себе под ноги. Главная забота – чтобы клиент предпочел именно твою кибитку старомодному кебу и новомодному авто. Да и потом, некогда думать о своих ногах. Сначала надо опередить конкурентов, а потом договориться о цене, усадить поудобнее, накрыть шерстяным пледом в клеточку. И все с лучезарной улыбкой в тридцать два, или сколько их там осталось, карата-зуба и под косые, в тридцать две соринки, взгляды других, менее расторопных рикш. Фары встречных авто, как прожектора, рассыпают блики на шахматном пледе. Всё – игра началась.

– Куда вам, мистер? А, на вокзал?! Но сначала заскочить на пару минут домой за документами и сумкой? Как скажете, мистер! Хозяин барин! Кто платит, тот и заказывает музыку!

Вперед, вперед – волка ноги кормят! Сердце, бешеное, как зверь, рвет своей алчностью на куски окружающую реальность. Главное в нашем деле – быть мобильным, постоянно двигаться. Недаром же наша кличка у таксистов – «мобильные». Есть автомобильные, веломобильные, а мы просто мобильные.

Это потом я, будто не волейбольный, а валидольный, буду не спеша тащиться домой через весь город. Или, оставив свой драндулет на стоянке, философствуя и меланхольничая, буду стоять, опустив голову и тяжело дыша, как загнанная лошадь… мечтая – сейчас бы сюда ведро-другое воды…

А пока я мчусь во весь галоп, подгоняемый алчным сердцем, про ноги и вовсе следует забыть. Кручу что есть силы, молочу, отталкиваясь от асфальта, выкидывая голень вперед от бедра, стараясь приземлиться на пятки, чтобы ступни не свело судорогой. И здесь быстро должны крутиться не только четыре конечности, но и голова. Чем быстрее домчусь, тем меньше боли и досады. Обиды оттого, что опять не подсуетился и маловато грошей заработал.

В такие минуты телесного напряжения лучше вообще забыть о том, что ты человек, и представить себе, что ты лошадь. Лошадь Пржевальского. Мол, терпишь, не приживаясь к чужому месту, чужим повадкам. А сам так и остаешься в душе диким, потому что все тебе здесь чуждое. Нет гор и бурных, необузданных ручьев.

Благо скала вокзала не так далеко от Александрийского театра. Всего-то две трети Невского. Да и дом совсем близко, как выяснилось. Всего в паре-тройке кварталов отсюда, на Большой Конюшенной. Вот и домчались.

2

Я стою возле дома клиента, обалдев от восхищения. Это же не дом, а целая крепость с башнями! Запрется мой сеньор за стальными дверями в этой крепости, как потом его выкуривать?

Я нервничаю, курю. Пару раз меня кидали, уходя через проходной подъезд. А Бог, как известно, любит троицу. Не тройку, а троицу. Нервничая, я внимательно слежу, как лифт по вынесенному наружу коробу лифтовой камеры поднимается вверх. Первый, второй, четвертый этаж. Вот зажигается свет за тюлевой занавеской в окне квартиры.

Клиент, видимо, попался богатенький. Костюм на нем дорогой, блестящий, и штиблеты под цвет тросточки. Сразу видно, франт. Совсем даже не торговался. Наверняка цена его волнует так же мало, как и красоты города. Всю дорогу трепался с кем-то по телефону, а по сторонам совсем не смотрел. Сразу видно, местный нувориш.

А я приезжий рикша, тоже новенький в своей артели. Приехал из Кашевара покорять красивую европейскую жизнь. Прилетел – как осел в Диснейленде – на самолете из городка, некогда превосходившего богатством обе столицы русской империи. Теперь он – захолустное, пыльное, провинциальное местечко. И не то чтобы у нас там не на что было жить. Продуктовая корзина, включающая фрукты и зелень, стоит гораздо дешевле, чем в России. В общем, с голоду не умрешь в любом случае. А имея свой огород – так вообще обожраться можно, живешь как в шоколаде. Только земля, машина или квартира стоят очень дорого. О-го-го как в цене они! А еще калым нужно за невесту отдать. И за дом, в который невесту необходимо привести. В общем, без денег не жениться, а какое будущее без жены?

Но самое противное, что даже при наличии денег невозможно свободно купить землю и дом. Замучают с проверками из полиции. Где и откуда взял? Не продавал ли наркотики и так далее. А если год-другой проработал в России, то у тебя и алиби есть.

Так и живем. Крутимся потихоньку. Хотя бизнес нуворикшей сугубо второсортный, второстоличный, но все-таки центрально-городской. Он – наш бизнес – совсем недавно прижился. Сначала у театров и клубов появились старинные автомобили, потом велорикши, а затем и мы составили конкуренцию кебам.

Обратная эволюция, так сказать, на глазах. От двигателей к велосипедам, от великов к лошадям, а от тех и до ослов недалеко. Наверное, ослом я и стану, когда за всей этой беготней растрачу силы и энергию молодости. Надорву мышцы и сухожилия, поврежу голеностоп и буду плестись дальше по жизни, как ишак. Пока меня не пристрелит за ненадобностью радикулит. А встречный ветер и тяжелый труд повыбьют из головы последние мысли и мечты.

3

А богачи уже при жизни могут осуществить все свои мечты и фантазии. Хочешь – здесь, а хочешь – в Сан-Тропе. Вот он, выходит со своей дорожной сумкой на колесиках. Довольный и лощеный, тащится по мощеной тропинке. Пальто в пятнышках, как у породистого оленя. Подошвы мягкие, шаг вкрадчивый, а сумка – маленькая тележка, с ручкой, изящной и изогнутой, как оленьи рога. Мне бы такую катать – одно удовольствие!

– Вам помочь? – спрашиваю и тут же, не дожидаясь ответа, хватаю и закидываю сумку в тарантас. Затем снова накрываю барина пледом, берусь за дышла и – вперед с ветерком.

Не подсуетишься – не получишь чаевых. Иногда и лошадям приходится включать мозги и работать руками. Богатеи – они сегодня ценят вещи эксклюзивной ручной работы. Дорогие и неповторимые там разные штучки. Хенд-мейд. А чем фут-мейд хуже хенд-мейда? Чем ножная работа хуже ручной, если есть такая же возможность выпендриться и отличиться от прочих обывателей? Сначала посмотреть на кукол-актеров, а потом и прокатиться с ветерком по центральным улицам города на чужом горбу. Тем более им не привыкать сидеть на чужой шее.

– Эй, послушай, как там тебя? – обращается ко мне клиент. Видимо, у него не очень хорошее настроение и ему не на ком больше сорвать злость. – Я боюсь опоздать на поезд. Так что пошевеливайся!

«Так всегда. Сам собирался три часа, а я пошевеливайся», – это я себе под нос, конечно, чтоб он не услышал.

– Если все в конечном итоге будет о’кей, я доплачу.

«Доплатишь сколько?» – думаю я про себя, прибавляя обороты.

Вообще, наши услуги недешево стоят. Как говорится, только для богатеньких, которые после ресторана или театра не знают, не решили еще: то ли им пешком прогуляться и подышать свежим воздухом, посмаковать вкус и аромат удавшегося вечера; то ли на такси прокатиться, чтобы не утомиться еще больше. А мы вроде посередке. Как раз для таких нерешительных. Да к тому же экзотика.

4

Еще какая экзотика! Лишь для нас все чересчур буднично и рутинно. Чтобы здесь работать, не нужно ни образования, ни компьютерных курсов. Одни сильные ноги да широкая улыбка – как у лошади. В смысле, обходительные манеры и спокойный норов. Беги себе, показывая подошвы-копыта, пока последние не отвалятся.

Главное в нашей науке – резво тронуться. Как разгонишься, так и пойдет. Впереди еще чертов Аничков мост с его дугой. Не каждому рикше удастся с разбегу вскарабкаться на него.

Странно. Даже у мостов и домов в этом городе есть имена. А он ко мне обратился: «Эй, послушай, как там тебя!» Вообще-то, если что, зовут меня Фарас. «Фарас» в переводе с персидского значит «возвышающийся, добивающийся высокого положения». Так меня назвал дядя с маминой стороны. Видимо, хотел, чтобы я поднялся и преуспел. Но, бедный, не учел, что по-арабски «Фарас» означает «лошадь».

Куда можно подняться и успеть с таким именем? Разве что на Аничков мост со вздыбленными конями. Думаю, если бы у меня вместо рук были передние ноги, они тоже сейчас взлетели бы вверх – так резко меня потянуло назад. Приходится в срочном порядке наклоняться на сорок пять градусов и вытягивать тело вперед. Того и гляди жилы на вытянутой шее, словно упряжь, порвутся.

У нас в Кашеваре говорят: «Дарующий имя дарит и коня». Но мой дядя, видимо, решил совместить два в одном. Уложить подарок-коня и имя-наречение в одно действие. Но что с него взять, с простого крестьянина. Откуда ему было знать арабский, если он даже арабских скакунов в глаза не видел. Думаю, они такие же красивые, как эти кони Клодта с их шикарными крупами. Хорошо, что у нас, в отличие от лошадей, есть руки, ими хотя бы мух со лба отгонять можно летом. Плохо, что нет хвоста, ибо вся спина и задница уже в мыле, и не прикрыться.

А клиент катится себе с ветерком, не зная забот. О чем это он, интересно, так долго и увлеченно болтает по телефону? Наверное, треплется про сводки с биржевых торгов. Про акции, венчуры да франчайзинги. Раздает каким-то быкам и медведям последние указания насчет того, следует ли повышать или понижать.

Я напрягаю уши и сквозь свист ветра слышу, как мой клиент говорит, что уезжает в какую-то восточную дыру по контракту. Едет на поезде до Москвы, а там у него через пару часов самолет. Теперь понятно: наверняка прощается со всеми любовницами по очереди.

А с нашей работой… Тут даже невесту не завести – слишком устаешь. Сил нет идти потом на свидание. Ноги закинешь на спинку дивана и смотришь телевизор все свободное время. Не говоря уже про жену – на нее нужны деньги. Что-то я все об одном и том же все время думаю. Кому что, а вшивой кобыле парная в бане снится.

5

Ну все, кажется, две трети пути позади. Еще чуть-чуть, последний рывок остался, и вот он, Московский вокзал.

Теперь стоп, светофор – есть минутка передохнуть и стереть соль с глаз.

– Эй, рикша, тормозни здесь, – останавливает меня клиент. – Дальше я прогуляюсь пешком.

– Как скажете, господин, – улыбаюсь я, – здесь так здесь, мне же меньше бегать. На цене-то это никак не скажется. Договоренность есть договоренность.

Я кладу дышла на землю и подбегаю к кибитке сбоку, чтобы убрать плед и помочь спуститься с небес на землю. Я смотрю, как клиент кладет в карман сотовый и достает бумажник. Совсем молодой парень. Лет тридцати, почти как мне. И как же он умудрился так быстро разбогатеть? Наверняка просто сын богатеньких родителей.

Я принимаю хрустящую купюру – вот удача! – в сто зеленых, одновременно этой же рукой поддерживая клиента и помогая ему выйти из коляски-кибитки.

Мне не надо смотреть, чтобы понять, какого достоинства купюра. Наверное, так же – одной силой осязания – лошадь определяет достоинство зеленой травки.

– Сэр, у меня вряд ли найдется сдача, вы сегодня мой первый клиент.

– Какая сдача? – пижоня, изображает удивление богатенький сынок. – Кто говорит о сдаче? Там только тебе на чай. Молодец, хорошо справился с поставленной задачей.

– Ого, – расплываюсь я в широченной улыбке. – Спасибо вам огромное-преогромное! Тут на два ведра чая! Всего хорошего, сэр! Удачного вам дня и счастливого путешествия, господин!

6

Повезло так повезло. Действительно, дорогой клиент попался. Впрочем, едва этот богач отошел на несколько шагов, как я стремглав бросаюсь к театру. Спектакль еще не закончился, а значит, есть шанс кого-нибудь еще выцепить. Сегодня там, кажется, премьера. Собрались все сливки общества, цвет бомонда, как говорится. Элита и интеллигенция в одном флаконе партера. Может, кому-то придет в голову помочь и такому бедному рикше, как я.

А этому фрукту, что свалил из театра пораньше, даже невдомек, что пятидесяти долларов, которые он дал сверху, то есть на чай, хватит мне на целый месяц. Потому что я не пью фруктовый чай в дорогих кафе на Невском, что зазывают своими кричащими вывесками, даже если с меня пот ручьем. Не по карману для лошади фруктовый чай. Вот приду домой и заварю себе огромную посудину с верхом.

Я бежал, тащил свой тарантас и думал о всякой ерунде. О своем дяде, что умудрился назвать моего брата Аббатом, что по-персидски значит «процветающий». Опять хотел как лучше, а в результате брат никак не может жениться. Шатается по Кашевару с дрессированной обезьянкой, чем очень расстраивает мать. Думал о конях Клодта, которых тоже не могут удержать в узде их пастухи-конюхи. О сегодняшнем клиенте, что заплатил ровно в два раза больше, чем договаривались. Такое впечатление, будто я оказал ему какую-то неоценимую услугу. Да если бы он переплатил даже в несколько раз меньше, я бы все равно дотащил его чемодан на колесиках до вагона.

Сейчас он уже наверняка в предвкушении сладкого путешествия попивает горячий чай из фирменного стаканчика, что ему принесла на подносе проводница. Интересно, сколько чаевых он даст ей за это?

Если он не дурак, то, должно быть, срезал через дворы оставшийся угол и вышел прямо к перрону. С парадного входа к вокзалу не продраться. В этот железнодорожный час пик все подступы заставлены машинами. Хотя багаж у него совсем маленький. Видимо, едет ненадолго или собирается все купить на месте. Наверняка ему предложили выгодный контракт. Да и много ли там, на юге, надо: только белые шорты да черные очки.

7

Вот и театр. Хватит мечтать. Нужно привести сиденье в порядок. Расправить складочки и сложить плед. Вытряхнуть крошки. Все должно быть чин-чинарем. Богатые очень привередливы и брезгливы.

– Эй, рикша, смотри, где встал, – сигналит мне подъехавший кебэшник. Вообще-то они нас ненавидят. Мы у них хлеб вроде отбираем. Когда мы появились, у них работы стало меньше.

Если честно, я на них не обижаюсь. Стараюсь не замечать их выходок. Нормально я встал. Хватит уже сигналить и на нервы давить, думаю. Хватит свою злобу выплескивать. Поскандалил – и езжай дальше, тебе ли со своими лошадиными силами с моей тягловой силой мериться?

У меня даже сигналки такой нет. Один колокольчик. Колокольчик динь-динь-динь. Но что это здесь такое в проеме между спинкой и сиденьем – динь-динь-динь – повибрировало и сверкает? О, кажется, клиент позабыл свой сотовый…

«Круто! – мелькнула в голове первая мысль после того, как я вытащил мобильник. – А что, если самому прямо сейчас вернуть сотик хозяину? Тогда можно получить еще сотню-другую чаевых. Не броситься ли сломя ноги назад к вокзалу? – заколотилось сердце. – Найти нужный поезд и моего клиента».

Но как? Столько поездов сейчас до Москвы отправляется. А вагонов еще больше. Да и двадцать минут назад это было. Если бы я клиента прямо до места проводил, тогда еще можно было бы на что-то надеяться. По крайней мере, я бы точно знал, что за поезд.

Мои родные места в Кашеваре и наш кишлак Гулизор дали Питеру не одну, а целых две артели. Одна артель резвых жеребцов и тягловых меринов, а другая – жилистых ослов. Те, кто похлипше и не в состоянии катать жирных боровов, с ручными тележками дежурят у выхода метро и предлагают за умеренную плату поднести поклажу до вагона. Это на нашем жаргоне называется «поишачить». Берут они по сравнению с вокзальными носильщиками дешево, и многие соглашаются на их услуги. Этого заработка хватает, чтобы семья там, в Кашеваре, не бедствовала. Да и с большой тележкой в переход метро не спустишься.

8

С одним таким «ослом» из второй артели меня поселили в комнате рабочего общежития. Звать моего соседа Муха, и мы совсем неплохо с ним устроились.

Рожденный ползать летать не может. За время, проведенное под одной крышей, мы успели крепко сдружиться с Мухой. Это позволяет ему подтрунивать надо мной, а мне – подкалывать его. Но будь у моего сегодняшнего клиента багаж побольше, я бы с радостью перевоплотился в Муху и помог его донести чемодан. Лишние деньги не навредят. А теперь иди ищи ветра в Бологом.

Просчитав свои шансы, я решил не дергаться, и моя замершая ладонь быстро сунула еще теплую золотистую коробочку в карман. Сразу видно, последняя модель «Верту». Дорого, наверное, стоит такая игрушка.

«Может, занести его в милицейский участок? – подумал я. – Но тогда я не получу хороших чаевых за возвращенный телефон. К тому же где гарантия, что милиция не арестует меня и не вышлет вон из страны? Пришьет мне еще кучу дел и до кучи в год Рыжей Собаки спустит на меня всех собак, как на рыжего. Наверняка у меня не все в порядке с эмиграционными документами и есть к чему придраться. Нет, милиции я доверять не могу. Они такие же ворюги, как и все представители закона. А может, и хлеще. С нас мзду только так берут. Подходя, смотрят, словно разглядывают на твоем лице ценник. Того гляди, рот тебе откроют и проверят, нет ли у тебя золотых зубов. А гнилые вас не устроят?»

Сунув руку в карман, я нащупал плоскую, твердую и тяжеленькую шкатулочку, похожую на слиток золота. Сердце опять бешено забилось. Впрочем, не стоит преждевременно радоваться неизвестно чему. Нужно сосредоточиться и добросовестно отпахать сегодняшнюю смену.

Глава 3

Персидский сервиз с чайками

1

Крик чайки, словно принесенная в ладони вода, растаял быстро. Но и этой утренней речной свежести хватило, чтобы умыться и больше не помышлять о сне.

Минуты две Омар Чилим сидел, укутавшись в одеяло и подперев коленями остатки сновидений, в которых он беседовал с рыбой. «Если петух кричит, завидев ангелов, то чайка кричит, заслышав, как человек беседует с рыбой», – подумал Омар, пока не понимая, к чему ведут столь пространные размышления.

Человек слаб, и ему трудно свернуть с поманившего его пути, даже если он встал на этот путь в неудобных резиновых шлепках. По рассеянности Омар спустился в гостиничное кафе в одном малиновом банном халате и банных сланцах, которые в хороших отелях входят в стоимость номера.

Хотя, может быть, он спустился подкрепиться в таком одеянии лишь потому, что нос кота, умывший Омару с утра спину, руки и грудь, показался ему чересчур мокрым.

«Что за непутевое глупое животное, сначала вытирающее, а потом умывающее? – подумал Омар о коте, выйдя во внутренний миртовый дворик гостиницы, где его вдруг осенило. – Если кот промурлыкал мне в живот, значит, рыба точно была».

Смутные сомнения Омара рассеялись окончательно, как только он припомнил прием у консула Аламании. Огромный зеркальный карп был главным яством, а главной изюминкой карпа, безусловно, являлась улыбка белоликой Примы Дивы. Потому что ее сияющий образ отражался во всех девятистах девяноста девяти зеркальных чешуйках. И во всех трехстах тридцати трех блестящих пластинках-висюльках люстры.

2

«Небо в этой стране было чистым, как помыслы принца Алмаза», – кажется, так начиналась книга, которую он увлеченно читал в такси от аэропорта до гостиницы. Но сон смешал реальность с вымыслом, и теперь сам Омар чувствовал себя беспечным жителем республики Кашевар – страны, где все женщины счастливы и жизнерадостны, дети веселы и беззаботны, старики довольны своей почетной старостью, мужчины насыщены чувством собственного достоинства и полны благородства.

В тапочках, в махровом халате, Омар был самой безмятежностью. Прохладное дыхание чинар наполняло его легкие ощущением нового прекрасного дня, словно ветер паруса. И он в благодарности поднял глаза к небу.

«Что ж, пора и мне насытиться», – решил Омар, усаживаясь за столик открытой веранды. Развалившись в плетеном кресле, он заказал несколько чашек чая с кубиками сахара и пару бутербродов с параллелепипедами маслосыра. А для остроты вазочку с шариками черной икры. Его желудок постанывал от того особого, спросонья, голода, который можно утолить лишь двумя-тремя чашками чая и двумя-тремя бутербродами с икрой или грибами.

Официант принес заказ на расписанном подносе. Омар обратил внимание на эту изящную роспись под персидскую миниатюру. То был рисунок к старинной поэме «Хюсн и Ашк». Омар смотрел и смотрел, во всех подробностях разглядывая линии миниатюры, вплоть до цветов и соловьев, изящно склонивших свои головки во всех четырех углах подноса. Все это время официант терпеливо ждал, изогнувшись в три погибели, словно это он сам был создателем рисунка и теперь смиренно показывал свое творение Верховному Визирю Искусств.

3

Был один из тех прозрачно-прохладных осенних дней, что встречаются в здешних горних местах нечасто, и поэтому он сулил не только Омару, но и официанту много хорошего. Рассмотрев рисунок и догадавшись, что официант ждет вознаграждения, Омар потянулся, сначала просто так, от хорошего настроения, а затем к фарфоровой ручке чайника, и лишь потом – ведь, как известно, суета от шайтана – полез было за портмоне из крокодиловой кожи.

Еще по прилете в Кашевар Омар прямо в аэропорту обменял выпрыгнувшие из банкомата купюры на национальную валюту, что позволило ему наполнить внутренности своего «аллигатора» изрядной порцией местных сомов.

Не найдя в кармане кошелька, Омар понял, что принял за карман всего лишь глубокую складку халата с отвисшим воротом, и теперь ему ничего не оставалось, как, приняв более безмятежную позу, погладить влажные волосы на груди и под мышкой, – ох уж этот гостиничный котяра!

«Чин-чинарем» – чирикали нетерпеливо воробьи на чинарах, но Омар Чилим вовсе не чесался. Он именно поглаживал себя по печени и поглаживал по почкам, одновременно рассматривая росписи на чайнике, чашке и блюдце.

Везде и всюду в этом отеле были изображены розы и соловьи, глядя на которые Омар не мог не вспомнить чарующий тембр Дивы Примы, с которой ему предстояло встретиться уже завтра. Он раньше и не подозревал, что может влюбиться в женщину, слушая лишь ее волнительный голос. На ланче у консула ария за арией волнами пробирались внутрь тела Омара, заполняя своей вибрацией даже кишки и щекоча ему почки.

«Вот она, моя дама печени», – решил Омар Чилим. Хотя, возможно, это расчлененный на части упрямый карп продолжал сопротивляться выпавшей ему участи и пытался, минуя пищеварительные органы, сразу угодить в кровеносную или мочеполовую систему, чтобы под шумок скрыться вместе с волнами вибрации в канализационной системе.

Омара действительно пробирало насквозь. Он стоял, оглушенный и униженный, прямо перед роялем, чувствуя, как карп, мимикрируя под угря, устремляется к низу живота. Еще утром Омар прилетел в Кашевар на самолете, напоминавшем ему белолобого гуся. А уже ближе к ланчу он сам весь покрылся гусиной кожей.

Впрочем, вокруг рояля топтался не только Омар, но и человек тридцать приглашенных гостей. Консул Аламании был хорошим знакомым Омара по работе фонда. Теперь, кажется, он становился соперником в любовных интрижках, как и индусы, что украшали свой лоб звездами.

4

Омар не раз отмечал, что в этом четырехзвездочном отеле к нему относятся как к очень почетному клиенту. Может быть, потому, что он в карточке гостя указал, что приехал фотографировать зверей из зооботсада, собранного самим эмиром и мэром Кашевара.

Но как бы то ни было, такое положение вещей очень забавляло и даже льстило Чилиму. Прислуге иногда хочется побыть господином. А Омар, будучи рядовым сотрудником одного английского фонда, вставшего на службу братьям нашим меньшим, хотел, чтобы изредка прислуживали и ему.

Чужое место за чужой счет – ну разве не ловко! Омар приехал в Кашевар по заданию фонда, чтобы пофотографировать чудо-зверинец эмира, и теперь собирался сполна насладиться выпавшей на его долю приятной поездкой и блестяще сыграть роль богатого иностранца за счет командировочных, которые ему щедро выписали в конторе. Будучи биологом, Омар уже давно не питал иллюзий о людском сообществе и знал, что человеку, как и всем групповым животным, присуще образовывать иерархии, положение в которых напрямую зависит от рангового потенциала и настырности того или иного индивида. И так повелось испокон веков со времен первобытного полуживотного существования гомо сапиенс. Чем больше сил, тем выше ранг. Причем только физической силой ранг не определяется.

У петухов место в иерархии зависит от высоты гребня, размаха крыльев и красочности перьев. У павлинов – от длины и пышности хвоста. А у человека – от количества и красочности выступающего из кошелька гребня из красных, голубых, розовых, желтых бумажек в портмоне. То есть, по сути, тоже от длины хвоста попрошаек. На худой конец, более высокий ранг можно получить за счет накладного перистого гребня кредитных карт «Виза».

5

Возвращаться Омару в номер, не перекусив и не взбодрившись чаем, совсем не хотелось. Его ноги после сладкого сна были ватными и дрожащими, как брусничное желе с сахарной бахромой с Базарной площади.

И тут, взглянув по сторонам, Омар увидел знакомого посыльного, что увязался за ним от самого аэропорта. Эти взрослые дети просто кишмя кишели под ногами Омара в поисках хоть какой-нибудь поденщины. Одни якобы вытирали пыль с его туфель. Другие – пыль с места, куда нога Омара собиралась в следующую секунду ступить. А третьи так вообще рвали на ходу подметки: с такой страстью они натирали подошвы, не успевал Омар оторвать их от пола. Желая скорее отвязаться от докучливых попрошаек, Чилим поручил первому подвернувшемуся под руку подростку купить ему в местной книжной лавке какую-нибудь занимательную книжку.

На то он и новый день, чтобы приносить не только новые проблемы, но и новое виденье их решений. Мальчишка так обрадовался свалившейся на него удаче, что в мгновение ока разогнал всех прочих искателей счастья. Но с тех пор везунчик Самир следовал за Омаром как приклеенный, по пятам. Вот и сегодня с раннего утра он дежурил возле гостиницы, время от времени стараясь заглянуть в дверь и попасться Омару на глаза.

Заметив юношу, таково уж свойство памяти, Омар тут же вспомнил, что торговец книгами Абдулхамид не отдал ему в полной мере сдачи. Сославшись, по словам сорванца, на отсутствие мелочи, Абдулхамид якобы попросил подождать до вечера. «Какую выгоду лавочник здесь выискивал?» – задавал себе вопрос Омар. Неужели он надеялся, что чтение так захватит гостя, что в этот же день Омар обменяет шуршащую сдачу на шуршащие страницы продолжения оборванной на полуслове истории?

«Что ж, время продолжения настало», – подумал Омар и подозвал к себе мальчишку.

– Сходишь к Абдулхамиду, торговцу книгами, и возьмешь у него положенную сдачу. Скажешь, что тебя послал я, Чилим-бей… Три четверти отдашь официанту, четверть возьмешь себе.

– Спасибо, господин! – подобострастно раскланялся официант, сполна получивший ответ на все свои подозрения.

– Не за что! – взмахом руки отослал Омар официанта в черную комнату для челяди. Оставшись, наконец, один, он достал из фарфоровой сахарницы два куска рафинада, аккуратно опустил их в чашку и стал молча ждать, пока они растворятся в карих водах, испустив последние пузыри.

6

От нечего делать он принялся разглядывать пузатый фарфоровый чайник с оттопыренным носиком.

«Чайник от слова “чайка”», – подумал Омар и вдруг вспомнил, что во сне точно о чем-то разговаривал с рыбой. И это воспоминание о беседе с хладнокровной неожиданно взволновало кровь Омара так сильно, что он начал кое-что припоминать. Отдельные детали, не более того…

…Вот рыба приоткрывает свои пухлые, накрашенные коралловой краской губы, словно пытается о чем-то ему поведать. Вот рыба, ударив анальным плавником в знак благодарности, разворачивается и, довольная, уходит восвояси. Но чем довольная? Неужели она договорилась со мной о чем-то очень важном?

Размышляя подобным образом, Омар поднес чашку к пересохшим от волнения губам. Напиток был еще достаточно горяч и потому обжег Чилиму нёбо. Омар стал на него легонько дуть, одновременно почесывать свое слегка опаленное ухо и смотреть, как, подталкивая друг друга, разбегаются в стороны круги…

И тут, после полноценного второго глотка, когда горячие волны ударились о стенки желудка, его прорвало: та рыба рассказывала ему о девочке с карими глазами, что каждый день, утром и вечером, приходит к городскому пруду и пытается что-то высмотреть там. Иногда она дует на воду, отчего рыбам становится не по себе…

Кажется, рыба просила Омара избавить их от этой девочки. И только Омар до всего этого додумался, как пронзительно крикнула распластавшая крылья высоко в небе чайка. А перепуганный звонким кличем официант споткнулся, опрокинув и разбив одну из чашек великолепного персидского сервиза.

Это в равной степени сулило и счастье, и сердечную рану влюбленному соловью, уколовшемуся об острый шип разбитого блюдца.

Глава 4

Калиф на час

1

Но одно дело просьба. А другое – ее исполнение. Как ему найти тот парк, где девочка дует на воду, среди тысячи парков поющих каштанов цветущего Кашевара? С другой стороны – не является ли сон о беседе с рыбой продолжением яви о ланче с карпом? Косвенным подтверждением чему может служить необычная жажда Омара. И может быть, его необычная одежда.

Полный раздумий, Омар поднимался по закрученной арабской вязью лестнице вслед за своими витиеватыми мыслями, с каждым шагом ощущая, насколько тяжелее становятся его думы и заполненные чаевым илом ноги.

На самом верху перед дверью в номер со спасительной периной он настолько обессилел, что уселся на пол, прямо на ступеньки и затекшие ступни.

– Он такой странный, – услышал Омар всплеск женского голоса слева от опаленного чаем уха. – Знающие люди утверждают, будто он по ночам разговаривает с птицами.

Это болтали меж собой коридорные горничные. Нетрудно было догадаться, особенно после того, как они скрылись за дверью номера Омара, что они говорят о нем.

– Да, я сама своими глазами видела, – вторил ей второй голос, – когда меняла белье… Пойдем, я тебе покажу. – Дальше голоса были неразборчивы…

«Горничные всегда считали себя всезнайками, – поспешно вставая, подумал Омар. – Интересно, что они такого узрели, чего не смог увидеть у себя в номере я?»

От страстного любопытства Омара аж скрутило в три погибели. Боль – ведь где страсть, там и боль – стрельнула в спину, и Чилиму ничего не оставалось, как, согнувшись в пояснице, припасть глазом к замочной скважине.

2

Эх, говорил же ему врач: нельзя злоупотреблять устрицами, печеночным паштетом и дамами печени при столь слабом собственном здоровье, но он не послушался и теперь вот вынужден, находясь в неудобном положении, подглядывать за собственным номером, полным миловидных горничных.

Более того, эти пери забрались с ногами на пуховую перину, а потом та, что постарше и попухлее, желая явно что-то показать напарнице, сорвала резким движением покров с небольших, но мягких подушек.

Раздался крик удивления. Затем девушки, очень волнуясь и спеша, натянули наволочку обратно. Но даже вид забравшихся на его постель с ногами горячих горничных не мог побудить Омара к активным действиям. Бедный Омар был просто не в состоянии что-либо предпринять в столь пикантной ситуации из-за своего давнишнего недуга.

Он мог только навалиться на дверь и в полусогнутом состоянии, как краб, вползти в комнату. Но, здесь надо отдать ему должное, он сделал вид, что находится в таком полусогнутом состоянии лишь потому, что снимает шлепанцы. Взволнованные девушки тоже по привычке не растерялись и изобразили, что заняты обычной утренней уборкой номера. Хотя одна из горничных, та, что похудее, увлеклась настолько, что запорхала по комнате, как пушинка, стряхивая мимоходом пыль своим пушистым веничком даже с книги на ночном столике.

Впрочем, убирались они недолго, да и то для видимости. Когда через минуту все трое столкнулись у двери спинами – не положено убираться при постояльце, – одна из горничных спросила, не желает ли чего господин.

Омар попросил принести ему бритвенные принадлежности, точильный брусок и мыльную воду. А сам в это время заглянул в совочек для мусора, в котором, кроме двух перышек, черного и белого, не было ни пылинки.

– Хорошо, мой господин, – покорно прошептала пухлыми губами горничная, та, что попышнее, отчего перья в совке зашевелились.

3

Когда горничные удалились, Омар уселся на кровать и покрутил в руках бархатную подушечку. Эта была единственная вещь, которую он таскал за собой из города в город. Так захотела его возлюбленная невеста Гюляр.

«Твои сны будут слаще и интересней, – любила говорить она, – так как с этой подушкой видеть меня ты будешь даже далеко от дома. А если я тебе не приснюсь, ты будешь сильно беспокоиться».

При мысли о своей прекрасной невесте на сердце у Омара потеплело. Надо будет ей обязательно привезти что-нибудь из Кашевара, решил Омар, может быть, гранатовый браслет, пусть повеселит ей сердце, или подвески с лунным камнем, что видел, проезжая на такси, в ювелирных лавках, рассыпанных на Базарной площади.

Омар знал, что его возлюбленная более всего хотела получить в подарок полкарата бриллианта на обручальном кольце. Но, будучи убежденным холостяком, Чилим гнал от себя любые мысли о женитьбе. Ему было неприятно представлять, как загорятся глаза Гюляр при виде футляра, похожего на ее бархатную подушечку. И как они разочарованно потухнут, когда она, открыв футляр, обнаружит лишь яркий свет сверкающих на подвеске камней.

«А вдруг, я, подсознательно откладывая момент свадьбы, с такой радостью отправился в эту командировку? И по той же причине вместо покупки украшения первым делом пошел на вечер к консулу?» – задавал себе вопросы Омар, вспоминая, как Гюляр плакала, отпуская его в поездку.

– Ты позабудешь меня и изменишь мне в Кашеваре на третий день четыре раза, а четвертый раз, возможно, будешь в роли женщины, поскольку твоя профессия одна из двух самых древних, – изводила она его и себя ревностью.

– Почему всего четыре раза? – хохоча, подливал огонь в масло Омар.

– Потому что сам ты – четвертая власть, – впадала в истерику Гюляр. Она была уверена, что Омар журналист лишь потому, что его отправили в Кашевар фотографировать зоопарк. Объяснять, чем он занимается в фонде, Омар считал излишним, потому что сам толком не знал, чем он занимается.

4

В последнее время – вот дурное предзнаменование! – их ссоры стали слишком частыми. Гюляр ревновала Омара к каждому почтовому ящику и умудрилась устроить жуткий скандал из-за нанятой Омаром домработницы. А потом эта приятная поездка, в которую Гюляр все никак не хотела его отпускать. Просто вцепилась шипами своих коготков в горло изо всех сил и ни в какую не ослабляла хватки…

Глупая, как она не могла понять, что только она и ее рукоделие были по-настоящему дороги сердцу Омара? А потом, он так привык к ее мягким подушечкам и к ее золотым ручкам, что уже не мог без них заснуть. Странно, что такого необычного горничные нашли в самой обычной рукодельной подушке? Может быть, надпись? На наволочке золотыми нитками было вышито имя его дорогой Гюляр, как подпись под дарственными словами: «СНЫ – ЭТО ИЗНАНКА ЯВИ, А Я – ИЗНАНКА ТВОИХ РАЗВРАТНЫХ СНОВ О ДРУГИХ».

Расстегнув тугие пуговички бархатной малиновой наволочки, Омар стянул ее с подушки. Самая обычная серая, набитая пухом, подушечка. Ничего не оставалось, как прочитать надпись еще раз. А потом и еще раз, на восточный манер задом наперед. Впрочем, и эта абракадабра не помогла.

«Может, следует прочитать это заклинание, прислушиваясь к голосу своего сердца?» – подумал Омар. Затем он расправил наволочку, закрыл глаза и провел пальцем по надписи, как это, читая, делают слепые.

И тут его озарило: впервые за долгие мгновения разлуки он видел во сне не свою невесту, а другую женщину. А еще девочку, дующую на воду. И это не могло не усилить биение сердца Омара.

5

Резкий стук в дверь заставил его сердце заколотиться еще сильнее. Должно быть, это горничные принесли бритвенные принадлежности. И чего они так смутились, сделали вид, будто убираются и уже собираются убраться, как говорится в одной курдской скороговорке. «Что они такое видели, чего не смог увидеть я?»

– Войдите, – попросил Омар, поспешно накрывая подушку покрывалом.

– Эфенди, – в приоткрытую дверь просунулась голова посыльного мальчишки, – мне надо вам кое-что сказать.

– Проходи, проходи, – позвал Омар, – не стесняйся.

Мальчишка вошел в комнату, но тут же смущенно остановился, пряча руки за спиной.

– Ну, что случилось? Ты отдал официанту деньги?

– Нет. Торговец книгами велел вам отдать вот это, – и юнец, вынув руки из-за спины, протянул книгу в тисненом кожаном переплете.

– Ох! – возмутился Омар. – Что за странные люди! Если в их руки попадают хоть какие-то сомы, они из кожи вон вылезут, чтобы уже не выпустить рыбку назад.

– Торговец книгами Абдулхамид-ага сказал, что вы будете ему благодарны. Он сказал, что это другой вариант истории, которую вы купили сегодня утром, и потому он вам ее отдает почти даром.

– Что еще сказал этот упрямый книжный баран? – Омар уже не мог сдерживать своих эмоций, слишком напряженным выдалось сегодняшнее утро. – Как у него язык не отсох? Быть настолько высокомерным в своих словах!..

– Он сказал, что в одной из двух книг верный, а в другой – неверный вариант истории. И что вы сами должны решить, брать вам эту книгу или нет. Если вы не захотите ее брать, сказал ага, то сможете уже к полудню получить причитающиеся вам деньги.

– А ну-ка иди сюда, – подозвал Омар мальчишку ближе. – Тебя ведь зовут Самир?

– Да, господин.

– Скажи, Самир: торговец книгами – он со всеми своими клиентами любит так шутить?

– Проворачивает ли он со всеми такие номера, хотите вы узнать? – улыбнувшись, будто понимает, о чем идет речь, переспросил Самир.

– Ну, что-то в этом роде, – сказал Омар, а сам подумал, что торговцы в Кашеваре – люди не промах.

– Не знаю, – еще хитрее улыбнулся Самир. – Никогда ни от кого из посыльных не слышал о чем-нибудь подобном.

– Хорошо, где находится лавка Абдулхамида? – нахмурился Омар Чилим. – Я с ним сам потом разберусь!

6

Вообще с местными прощелыгами надо держать ухо востро. Например, здешние таксисты имеют гадкую привычку везти не в ту сторону, в которую вам нужно. Это Омар понял, когда таксист привез его совсем не в тот отель, где у Омара был забронирован номер, а в тот, где заплатят самому таксисту. На возмущение Омара таксист заметил, что он вообще не знает отеля, о котором говорит Омар. Точнее, не «не знает», а знать не хочет, ибо в этом отеле живут только наркоманы и проститутки, а сама гостиница в очень опасном для иностранцев районе. Там убивают и насилуют прямо в номерах. И вообще, она, кажется, сгорела, подвергшись атаке террористов. Или вроде, как он слышал, ее закрыла санэпидемстанция, а дорогу перекрыли в связи со строительством метро.

Пришлось Омару громко накричать, что если сейчас же таксист не отвезет его в отель «Чайная роза», то он поедет туда на метро.

– Но в Кашеваре метро еще не вырыли! – удивился таксист разъяренности Омара.

– Ничего, поеду на тонеллепроходческом комплексе, – заявил Омар, – все получится быстрее!

После этого заявления пришлось таксисту везти Омара по нужному адресу. Но все равно по пути он заехал в магазин, торгующий коврами, – всего на пять минут, чтобы решить срочные-неотложные дела с кумом-сватом-братом. И в эти пять минут Омару, конечно же, предложили осмотреть коллекцию красочных ковров и что-то приобрести. А уж если бы Омар купил какой-нибудь ковер, таксист, сто процентов, получил бы свои комиссионные.

Так и Самир, как мальчик на побегушках, наверняка в сговоре с местными торговцами и имеет от них свой процент. Возможно, он даже приходится родственником Абдулхамиду. «Как я сразу не догадался, – подумал Омар. – Если я и дальше буду позволять себя обманывать, то меня могут нагреть и с билетами в зоопарк, и в ресторане, и везде по списку».

7

– Самир, – обратился Омар к мальчишке, – ты, конечно же, не знаешь, какая из этих историй правдива, а какая с ложным привкусом?

– Нет, вы сами должны решить этот ребус для себя! Так сказал ага, и пусть вам улыбнется после вашего решения Аллах в виде удачи!

Омар встал, подошел к посыльному и взял книгу из его рук. Внешне это была точно такая же по размеру, в тисненой крашеной коже эрзерумских быков книга, что ему довелось купить утром. В названии значилось: «Необычайные приключения Благородного Принца Кашевара Алмаза I на великой шахматной доске». Автор указан не был. Только вот цвет переплета был другой: не пепельно-красный, а грецко-ореховый.

Открыв оба фолианта на середине, Омар сравнил несколько фраз. Первое, что бросилось в глаза Омару, – это то, что некоторые действующие лица были одни и те же, словно они кочевали из книги в книгу. А стилистика варианта, читаемого накануне, была намного изысканней. Обычно изысканность, выражаемая в образности и неповторимом слоге, как подлинность, теряется при частой переписке, решил Омар, заранее отдавая предпочтение начатой уже книге.

Он еще помнил, что это была обычная макала, – такие истории часто рассказываются коахинами на базарной площади, – что-то среднее между поучительной притчей и сказкой, повествующей о счастливой стране Кашеваре, прекрасные обитатели которой жили, не зная горя и бедности, не ведая алчности и зависти. И поэтому их сердца никогда не омрачала печаль. Правил этой благословенной, вечно юной и прекрасной, не знающей недостатка каменной страной, как и положено, падишах всех камней Рубин Великолепный. Но самой большой радостью для правителя являлся его сын Алмаз I. Он был не по годам зрел. Не по годам крупен и хорошо сложен. Но главное, Алмаз был кристально прозрачен сердцем.

«Его помыслы были чисты, а душа светла!» – так высокопарно и торжественно было сказано в книге о юном принце:

8

«Принц Кашевара Алмаз-ибн-Рубин Первый, действительно, все шестнадцать лет, проведенных им под благочестивым горным небом Кашевара, не подозревал о том, что кому-то это небо может быть не в радость.

Алмаз-ибн-Рубин Первый не знал ни смерти, ни голода, ни холода. О смерти ему просто не говорили. Холода в его стране не было. А на голод его научили не обращать внимания обильными подношениями, или, говоря по-простому, подносами, полными вкуснейших яств, и кувшинами, наполненными сладкими напитками.

Его отец, Рубин Яшел Зумруд Шестьдесят Четвертый, хотел вырастить полностью счастливого наследника, дух которого не был бы омрачен ни одной скверной на земле. Чтобы душа его не замутилась и продолжала во веки веков сверкать всеми гранями. И тогда по достижении Алмазом шестнадцатилетия и во исполнение своей мечты Рубин Великолепный, красовавшийся на пальце у самого эмира и желавший счастья своему отпрыску, отправил его на учебу в Альпинию. Но на самом деле, отправляя Алмаза Первого в страну самых надежных дверей и сейфов, Рубин Великолепный преследовал две цели. Во-первых, он хотел уберечь сына от смерти и порчи, от старости и разрушения и вообще от всех невзгод. От знания того, что за пределами Альпинии, за ее толстыми высокими стенами-горами и непроходимыми, как и в Кашеваре, лесами существует бедная, даже нищенская жизнь. А во-вторых, падишах Кашевара, желая отпрыску Алмазу участи, достойной всех знатных камней, надеялся найти в Альпинии равную пару своему сыну, ведь говорили же, что нет прекрасней девушек, чем те, что охраняются толстыми стенами Альпинийских гаремов.

Но по пути в Альпинию случилось непредвиденное. То ли Алмаз Благородный так влюбился в пальчики инфанты, дочери Визиря, что очень привык к ним, то ли просто не хотел покидать родину, но в любом случае он ухитрился выпасть из бархатного мешочка, выйти за перламутровые ворота оберегающей шкатулки и столкнуться нос к носу с пылью. Так Алмаз Первый узнал о смерти, ведь все, что создано из земли, без искры Божьей рано или поздно превращается в пыль.

И еще он увидел, как бедно и несчастно живут люди. Многим из них нечего есть и пить, многим нечем растопить свой очаг, чтобы согреть жилища, негде лечиться. Многие заражены проказой и мучаются в агонии, умирая от своих болячек.

Не зная, где найти приют раненой душе, Алмаз стал бродить по миру, переходя из рук в руки. И нигде он не находил утешения. А везде встречал лишь смерть, подлость, кровь и убийства. Начиная от казненной Марии Антуанетты и убитого турецкого султана Абдулла-Хамида и заканчивая неким Симоном Монтаридесом, экипаж которого вместе с женой и ребенком упал в пропасть, и некой мисс Э. Маклин, найденной мертвой в собственном доме без малейших следов насильственной смерти. И везде, куда бы ни попадал Алмаз, он сталкивался с унижением духа. Он видел суть человеческую с черной стороны. Ибо не раз его прятали в задний проход или вонючий рот. Он видел, как из-за него совершаются страшнейшие преступления.

И вот тогда, собравшись с последними силами, Алмаз решил помочь простому бедному человеку. И затерявшись в очередной раз в толпе, попал в руки бедному дворнику, мечтавшему иметь утешение собственной старости, благодарного сына, что был бы ему опорой и явился бы подмогой в уборке улиц.

Так Алмаз решил переклассифицироваться из Благородного в Благодарного».

9

Далее шел рассказ о самосовершенствовании бедного странника. Как, нещадно работая над собой, Алмаз из неопытного прекрасного юноши превратился в великий бриллиант. Получив огранку, стал опытным мужем. И, в конце концов, сполна оказав помощь старику и многим другим встречавшим его страждущим, но поняв, что все его старания не приносят утешения, Алмаз I путем семеричного обмена и просветления попал в верхнюю чакру Будды, в лоб самого величественного истукана-изваяния в Индии.

Для Омара не составило большого труда понять, что это повествование о драгоценном камне рассказано западным летописцем, так как в нем угадывается буддийская история. А для западного мира Восток – это прежде всего буддизм. К тому же в истории Алмаза I прочитывалась история самого знаменитого драгоценного бриллианта «Хоуп».

Захлопнув книгу, Омар пошел прочь из парка буквиц – в свои сладостные сны. Он любил почитать занимательные книжки перед сном, так как истории-снадобья успокаивающе действовали на нервы. А некоторые даже умудрялись устраивать массаж мышцам лица – так искусно они были написаны.

Впрочем, то было утром, а сейчас Омар решил размять свои мозги новым ребусом. «Надо будет, ради забавы, сравнить оба варианта-фолианта», – решил для себя он, отпуская мальчишку.

– Иди с миром, – сделал благородный жест Омар, – но передай торговцу книгами: если я не обнаружу в книгах никакой принципиальной разницы и достаточно сложной задачи для ума, ему не сдобровать.

– Хорошо, – сложил у груди руки Самир.

– Надеюсь, он заплатил тебе за твое дерзкое предприятие. – Омар был все еще разозлен. – Иди же и больше не попадайся мне на глаза.

– Что-нибудь еще, господин? – спросил Самир.

– Да, и скажи официанту, что я расплачусь с заведением во время ужина.

Глава 5

Лошадь Пржевальского

1

Почему-то работа толком не шла. Даже кричать, зазывая клиентов на свой тарантас, звонко и радостно не получалось. Голос неуверенный и сиплый, будто я какой воришка и кричу: «Держите вора!» Все мысли только об этой золотистой шкатулке в кармане. Сколько, интересно, за нее можно выручить, и как ее сбыть, если не удастся найти хозяина?

Не знаю, случалось ли с вами нечто похожее. Например, в обыденное серое утро, когда вы нехотя тащитесь на нудную низкооплачиваемую работу и вдруг у выхода метро находите дорогой телефон. Подбираете и прячете в карман – с одной мыслью: «Неужели и мне наконец повезло? В кои-то веки!» Хороший телефон, модный, дорогой, с наворотами. И главное, потерял его кто-то на улице, а не в кинотеатре, где полно камер наружного и внутреннего наблюдения: объективов, нацеленных на тех, кто тайно приходит снимать новый блокбастер о борьбе хороших и плохих парней.

Но вы себя плохим парнем отнюдь не считаете. Скорее наоборот, вы видите себя лихим ловцом удачи. «Сейчас, – думаете вы, – сдам мобилу фарцовщикам-скупщикам и бац – погуляю с девушкой или кутну с друзьями». Тем более скупщики телефонов – вот они, тут как тут – стоят у перехода с картонными объявлениями: «Куплю телефон. Дорого».

Дорого – это слово особенно цепляет вас. Дорого – это сколько? Хватит ли этого «дорого», чтобы позволить себе, наконец, осуществить хоть одну из своих маленьких фантазий? Например, напиться фруктового чаю в кафе и накуриться фруктового табака из кальяна. Или купить в гипермаркете всякой ненужной всячины, на которую давно положил глаз, – кастрюль и сковородок, например. Да хотя бы раскладной швейцарский нож, который раньше ты себе любимому позволить не мог.

Да мало ли? Но в то же время вас мучает совесть, вам неприятно сознавать, что эта камера – с ярко светящимся дисплеем-окном – не из вашей, а из чужой жизни. Что на мобиле номера незнакомых вам людей, стоит набрать – и вы услышите абсолютно чужой для вас, но близкий владельцу телефона голос. И еще что в камере, возможно, фото его машины, дачи, детей, жены. Возможно, даже обнаженной жены. Такое чувство, будто вместе с телефоном вы украли у этого Маши-растеряши частицу счастливой жизни. Нахрапом, нагло оттяпали кусок чужого счастья и семейного благополучия. Отчего вам на мгновение становится хорошо и весело, а потом появляется тяжесть в животе и тошнота.

Ведь у вас ни машины, ни дачи, ни красавицы жены, ни детей. Вы вообще живете не так, как хотели бы. В кармане вы сжимаете еще теплый телефон с цифровым кодом-паролем для входа в чужую жизнь. За пазухой щемит, телефонная батарея сладостно греет душу.

2

Ночью холодно. Я оставляю кибитку на улице Стремянной – на огороженной забором площадке одного из долгостроев. Снесли какой-нибудь шедевр номер 7, а построить собираются современную бездушную стекляшку вроде «Ак-Барс банка», что через дорогу. Стремянная – как будто специально название для нас, лошадей.

– Эй, зверье, смотри, куда прешь! – кричит мне охранник стоянки в униформе. К нам, черным, он всегда так. Отрывается!

Не обращая на него внимания, я стреноживаю трехколесную тачку. Затем смешиваюсь с толпой и спешу в сторону Гостиного двора. Кстати, о зверях – есть тут через здание «дом со зверями». С чудесными рыбами и змеями по краям окон второго этажа, с птицами-стражами у парадного входа, с дремлющими совами на четвертом. Это мой любимый дом в Питере. Сейчас в темноте причудливые фигуры почти не видны, но я знаю: они есть даже на карнизах.

А клиентов наверняка уже нигде нет. Ждать возле театра больше не было никакого смысла. Все давно разошлись. Стоять с моим тарантасом у ночного клуба – занятие почти такое же бессмысленное. Современная молодежь не имеет аристократических замашек. Если они и взберутся на меня, то скорее покуражиться и побеситься. Топтаться после полуночи возле дорогого ресторана – все равно что пальцем в небо. Неизвестно, есть ли в этом заведении вообще кто-то из посетителей, думаю я, по инерции заглядывая в окна «Фасоли», что на Гороховой.

К тому же если я промедлю, то, возможно, не успею на последнюю маршрутку. От метро до общежития они прекращают ходить около часа ночи. Да и метро вот-вот закроется. Придется, о бедные мои ноги, переться минут пятьдесят пять пехом.

А фасоль и чечевица – еда бедняков и лошадей. Вспомнив, как мы валялись на гороховом сеновале у себя в Гулизоре, я однажды заглянул в этот ресторан. Как заглянул, так и дальше пошел. А вообще, на Гороховой полно недорогих заведений вроде «Пышки и пудра» от «Веселого пекаря» или «Пельменных» столовых от «Диеты 18».

Но все же, если тебе восемнадцать, пельмени дешевле варить дома. Перед тем как отправиться к себе, я захожу в круглосуточный супермаркет «Дикси» купить на ужин кефиру и пельменей. Обычный вечерний ритуал холостяка. У нас в районе так поздно уже ничего не купишь.

На входе в магазин смуглая девушка собирает принесенную с улицы грязь, ловко орудуя шваброй. Я сразу узнаю в ней кашеварку. Подтерев лужи, она меняет лежащий под ногами промокший картон на сухой. Нищета заставляет моих соотечественников быть тряпками и подстилками на порогах сытной и богатой жизни.

Впрочем, это дешевый магазин и в нем, в ущельях между прилавками, я чувствую себя как дома, в Кашеваре.

Я знаю, если я хочу сбагрить мобилу, мне нужно слиться со средой и, став незаметным, поскорее избавиться от симки. Но с другой стороны, нужно еще просчитать, что дороже: сдать телефон фарцовщикам или вернуть хозяину вместе с симкой, которой он наверняка дорожит. А вдруг мой недавний клиент – олигарх и в благодарность предложит мне хорошую, стоящую работу, когда вернется?

От одних радужных мыслей об открывающихся перспективах на лбу выступает испарина, а ноги делаются мягкими, как промокший картон.

3

Нет! – принимаю я решение. Не буду выкидывать симку, а прямо сейчас свяжусь с хозяином или его близкими и сообщу, что телефон в надежных руках. Для этого нужно покопаться в телефоне, пролистать записную книжку и сообщить о найденной пропаже подходящему человеку из окружения владельца.

Но, кумекаю я, если я сейчас, в такой стремной, обрызганной машинами одежде достану этот дорогой телефон, то неминуемо вызову подозрения. И я начинаю осторожно оглядываться по сторонам: а нет ли рядом охранников или, что еще хуже, камеры наблюдения. Я боюсь, вдруг где-то рядом ходит мент в штатском? Маловероятно, конечно, но все-таки какой-то процент есть. Завидев меня с таким телефоном, он тут же попросит предъявить питерскую прописку или регистрацию, которых у меня отродясь не было.

Подсознательно я понимаю – мне нужно спрятаться в хозяйственном отделе, где торгуют всяким домашним хламом. Только дома мы чувствуем себя по-настоящему защищенными. Я сажусь возле пластиковых ведер на пластиковый стул. Я хочу спрятаться в мире резиновых сланцев, детского лото, гладильных досок и бигуди, в мире пластмассовой дружбы и резиновой любви.

Вот, уже уверен я, сейчас загляну в открывшееся окно и увижу чужую жену в бигуди и в домашнем халате. Но, к моему разочарованию, в телефонных фотофайлах нет ни одного намека на домашний уют. Все фото сделаны, кажется, в один и тот же день на улице. Точнее даже, в каком-то парке. Я листаю картинки с фотографиями цветов, машины, малыша и красавицы, которая аж вся изогнулась, пытаясь представить свои формы в выгодном свете. Для этого она сняла домашний халат и надела лосины.

Девушка смотрит прямо – глаза в глаза, открыто, радостно, призывно. И даже седан «Ситроен» смотрит, не моргая и, кажется, улыбаясь. Только трехгодовалый малыш, никому не позируя, согнулся над цветком. Ему стрекоза-лепесток гораздо интересней.

4

Но тут телефон предательски заверещал и стал дрыгаться, словно запеленатый в подкладку кармана малыш. Он всячески старался привлечь к себе внимание, отчего я жутко напрягся. Реагировать или сделать вид, что это золотой ребенок не имеет ко мне никакого отношения? Что он подкидыш?

Обнаружься у меня грудное чадо, кто мне, с моей внешностью, поверит, что я не цыган-люля, похищающий из люлек детей? Но, с другой стороны, надо что-то делать. А вдруг это объявившийся хозяин вопиет о своей потере и слезно, через мистическую связь, умоляет вернуть свое дитя? Или это служба безопасности, сбившиеся с ног оперативники пытаются выяснить и высчитать, где географически находится похищенный ребенок? Вдруг хозяин мобилы – крутой мент или начальник какой-нибудь спецслужбы? А тут еще продавец-консультант услышал писк малыша и направился ко мне на помощь.

Собрав всю силу воли в кулак, я принял звонок. Не выкидывать же в мусорку, а тем более не подкидывать малыша, как последний мерзавец, под чужую дверь. Мы же не звери, чтобы признавать только своих детей, даже если половых ковриков здесь целая тележка, а мусорные пластиковые ведра засунуты одно в другое.

– Алло! – кричу я в молчащую трубку. – Алло, говорите!

В крайнем случае, если разговор будет затягиваться, звонок всегда можно удушить подушкой пальца. Но к моему великому облегчению, напугавшим мое сердце звонком оказалась СМС. Точнее, череда СМС, которые шли одно за другим.

Поистине, когда у страха глаза велики, время тоже неимоверно расширяется, а пространство – понятие относительное. Увидев, что я разговариваю по телефону, консультант сделал вид, что он шел за бигуди. А я, оторвав трубку от уха, читаю открывшуюся эсэмэску. Одно выразительное слово: «Сука!»

5

«Сука!» – передернуло меня так, как будто, посмотревшись в зеркало, я увидел свое испачканное лицо или, занимаясь непристойным делом, вдруг понял, что за мной подглядывают.

Кому адресовано это слово? Кто его прислал? – расстраиваюсь я, хотя, скорее всего, это не послание – крик души, и его не стоило принимать близко к сердцу.

Но так уж устроена наша совесть, что, если мы чувствуем хоть толику своей вины, мы готовы вершить над собой жестокий самосуд.

Расстроенный, я выхожу из хозяйственного отдела. Если это слово-обвинение адресовано мне, то оно вполне заслуженно. Копаясь в чужом белье, я и так чувствовал себя воришкой.

Хотя почему воришка? – включается мой внутренний адвокат, готовый в любой момент переспорить-перекричать совесть. Разве я украл, а не нашел этот телефон? И разве у меня нет оснований не обращаться в полицию и не доверять окружающим, а самому по фото и номерам искать хозяина?

И почему обвинение адресовано конкретно мне? – начинает успокаивать обоих спорщиков разум. Если это обвинение сгоряча бросил клиент, то он вполне мог его бросить потенциальному вору-карманнику, решив, что его обокрали в толпе на перроне.

А мне и вовсе нет причин расстраиваться!

Но сердцу не прикажешь. Оно, как то зеркало, указует именно на мое замаранное лицо. Вот что значит пойти против себя, против своего воспитания и своих убеждений.

Совсем подавленный, я спускаюсь в подвал-кафе на Казанской и, изменив своим правилам еще раз, заказываю фруктовый чай с сахаром. Пойманный за руку, я продолжаю сопротивляться. Хочу дойти до самого дна и ощутить всю сладость своего падения.

Вот они, муки совести. Вот они, страшные жернова самосуда. Здесь, в кафе, я могу спокойно читать. К тому же у меня сегодня неплохой куш: сто евро и золотая коробочка. И душа требует их тут же спустить – то есть от них отказаться.

6

Теперь я уже без опасения изучаю попавшуюся мне шкатулку. Телефон действительно оказался очень дорогим – с отъезжающей вверх панелью. На большом мониторе красовались две надписи: слева, напротив зеленой кнопки, «Честь и слава», справа, напротив красной, – «Счастье и богатство».

Это что? – удивляюсь я. Опять послание мне? Мол, что я выберу. Богатство, но бесчестие?

Впору снова начать паниковать. К счастью, как мне скоро удается выяснить путем нажатия кнопки меню, надписи всего лишь были заставкой. Да и сообщение «Сука» было адресовано не мне, а самому Грегору Стюарту от его девушки. Я выяснил это, прочитав все пришедшие СМС. Они были посланы с одного и того же телефона.

«Дорогой, милый мой Лео Грегор Стюарт, – прочитал я в первой СМС. – Я подумала над твоей просьбой и спешу тебя разочаровать. Меня порадовала твоя абсолютная уверенность, что я вернусь и буду, как и прежде, безропотно поливать цветы, штопать носки и кормить твоего Элиота, ожидая, когда ты нагуляешься и вернешься из очередной романтической командировки или от очередной шлюхи».

В следующей эсэмэске я прочитал: «Хватит, пусть теперь за тобой следят твои многочисленные бабы. Я, как и ты, решила развеяться и отправиться отдыхать в более теплые края, но, думаю, ты не очень расстроишься и быстро найдешь мне замену».

Далее следовала эсэмэска: «Тебе ведь было скучно и неуютно с хозяйственной и заботливой женщиной вроде меня, Леонардо».

«Я не приду ни завтра, ни послезавтра. Это мое последнее слово. И пусть твоего Элиота и тебя заодно кормит другая. Я же отправляюсь на юга, помнишь, я говорила, что собираюсь. У меня появился бойфренд, и я надеюсь, что буду с ним счастливей, чем с тобой. И вообще, не пиши мне больше», – читал я следующую эсэмэску. Видимо, у отправительницы разыгралась истерика.

«Прощай, Леонардо Грегор, и прошу тебя, больше не беспокой меня своими звонками. А дабы не дать тебе шанса меня третировать и расстраивать, я меняю свой номер».

И еще одно напоследок, которую Лео не успел прочесть, чтобы, видимо, окончательно отвадить хозяина мобилы: «Дорогой Грегор, не обижайся, но вопреки твоей полной уверенности во мне я не смогу присмотреть за Элиотом. Непредвиденные обстоятельства. Я приболела рабиесом и буду лечиться в пансионате. Оставь меня в покое. Моего нового молодого человека это очень нервирует».

7

Что же так взбесило женщину? – удивлялся я. Мне потребовалось довольно много времени, чтобы разобраться в интерфейсе и покопаться в архиве отправленных сообщений, из которых я выяснил, что Леонардо Грегор Стюарт очень просил свою девушку вернуться или, по крайней мере, покормить кота, которого она так любит. Кроме обращений к ней других сохраненных СМС не было.

«Почему ты не берешь трубку, зайчик? Я вылетаю по очень срочному делу в одну восточную страну. Поезд через пять минут. Вся надежда на тебя, зая. Покорми, пожалуйста, Элиота».

«Ключи, как ты помнишь, киска, под ковриком, а деньги на продукты, карманные расходы и кормежку Элиота – как обычно, в столе. Целую, твой Леонардо».

«Милая, ну хватит, прекращай дуться на меня! Холодильник я наполнил устрицами и креветками, как ты любишь, котик!»

Далее Грегор настоятельно просил не экономить и покупать Элиоту только самый отменный корм по списку, приложенному к деньгам.

И еще тысячу раз Стюарт выражал сожаления по поводу своего «непотребного поведения», многократно клялся в своей любви и преданности. А еще сообщил, что уволил с треском ту домработницу, что чуть не разрушила своим нескромным поведением их отношения.

И опять сто двадцать пять раз, что он очень расстроен и сожалеет. И что надеется, что его птичка – ох уж эти пошлые ласково-звериные обращения! – простит и вернется. Не погибать же Элиоту и цветам.

Действительно, не погибать же. Я стал названивать зайке-курочке-киске, которая оказалась очень близка со Стюартом и как никто другой, видимо, была в курсе всех его дел.

Но птичка-питончик-тушканчик – вероятно, такая же участь постигла самого Грегора, – не отвечала. Точнее, вместо хомячка другой женский голос, набравший зерен за щеку, говорил о том, что абонент недоступен или отключен.

8

Зачитавшись перепиской, я не заметил, как прошло полчаса. Мой рабочий день и так поздно заканчивается, а сегодня из-за благотворительной (благоотвратительной) премьеры в театре с непременным фуршетом он, похоже, начался только после полуночи.

– Мама родная! – опомнился я, взглянув на часы. – Метро-то уже давно закрыто!

Опять придется тащиться до частного сектора пешком да еще при опасности получить в тыкву от скинхедов. А ноги – словно к ним подвесили гири на цепях, гудят, как у каторжного.

И тут у меня появилась крамольная мысль переночевать в жилище Стюарта, тем самым оказав хозяину – теперь я называл его не иначе – еще одну неоценимую услугу. Я знаю, где находится его квартира, куда выходят окна и где ключи. Я знаю, что сегодня наверняка никто к нему уже не придет. К тому же он просил приглядеть за Элиотом и цветами.

Я вдруг понял, что это шанс пожить в квартире, в престижном районе рядом с театром, ресторанами, ночными клубами. А значит, и рядом со своей работой. Не надо будет каждый день, опоздав в метро, переться в рабочее общежитие на окраине. Не надо платить каждый день по сто рублей за койко-место. За месяц, если подсчитать, накапывает четверть месячного заработка.

А тут я смогу спокойно пожить и последить за котом. А в случае чего – объяснить неожиданно явившемуся незадачливому Леонардо, что лишь хотел услужить: посмотреть за вашим котом и фикусом, так как ваша девушка послала вас, сэр, на три буквы. Не погибать же бедному животному от голода, в конце концов. Главное, ничего не брать. Там, в квартире, убеждал я себя, покопавшись в личных вещах, я смогу понять, как связаться с самим хозяином телефона.

Но одно дело – мысль, прокравшаяся в душу, а другое – набраться храбрости и заставить себя самого пробраться в чужую квартиру. От тепла кафетерия у меня закружилась голова. Ноги отказывались слушаться, но я все же нашел в себе силы встать с высокого стула.

9

Через десять минут я уже был у запомнившегося дома. Код в парадную я определил по стертым клавишам. Если все время дотрагиваться пальцами до железки, то она быстрее полируется. Этаж я уже знал. Осталось только, подняв кучу пыли, перетряхнуть коврики перед тремя квартирами, под одним из которых действительно лежал массивный ключ.

Трясущимися от усталости руками я просунул ключ в замочную скважину, как свои последние пять копеек в игровой автомат. Словно медвежатник, я пытался крутить ручку сейфа и влево, и вправо, но массивная стальная дверь в сладкую жизнь не поддавалась. На лбу в который раз за вечер выступила испарина.

Если вдруг соседка-домохозяйка выглянет в глазок и увидит, как я копаюсь в чужой замочной скважине, то она неминуемо вызовет милицию. И тогда придется мне опять полагаться на свои ноги.

Но тут мне в голову пришла мысль помолиться. Я сложил ладони, держа связку, как четки с минаретиком, прочитал молитву и даже приложился к ключам устами, а потом приложил ледяную связку к горячему лбу, смочив ключ слюной и потом.

Чудо не чудо, но мне это помогло, и я немного успокоился. А когда вновь стал вращать ключ, замок, скрипнув, поддался. Поворот, еще поворот, и вот я уже, как бык, вваливаюсь в темную квартиру и тут же прикрываю за собой дверь.

Фу, кажется, пронесло. Какое-то время ушло на то, чтобы отдышаться, присев на корточки, и привыкнуть к темноте. Незнакомый, приятно-острый запах чужого цивильного жилья щекотал ноздри.

Успокоившись, я начал искать выключатель, шаря по стенам ладонями. В какой-то момент мне показалось, что я нащупал некую кнопку. Но когда я нажал на нее, ничего не произошло. Только сверкнули искры глаз из глубины комнаты. Должно быть, это проснулся Элиот.

Уподобляясь животному, я решил пройти в комнату на ощупь и уже при свете луны, проникшем в окно, найти какой-нибудь источник электричества. Скинув ботинки и по-кошачьи мягко ступая, я прокрался вглубь. Пол подо мной, как я ощутил, был теплый и ворсистый. Не иначе с подогревом и с ковролиновым покрытием.

– Ну здравствуй, друг, – усевшись неподалеку от горящих глаз, я откинулся на мягкий остов дивана. – Теперь я буду тебя кормить.

Гладить незнакомого насторожившегося зверя я посчитал излишним.

10

И тут меня охватил приступ дикой радости оттого, что я могу вот так, скинув штиблеты, вытянуть горящие ноги и запросто развалиться на полу комфортного жилища в самом центре города. Сейчас я засну и высплюсь, не заморачиваясь по поводу обратной дороги. А завтра с утра мне не придется вставать на работу ни свет ни заря.

Я гордился тем, что у меня хватило силы духа и сообразительности проникнуть в чужой мир, а не тащиться в свою конуру на другой конец города. Что я нахожусь в квартире один, а не с кучей вонючих собратьев-гастарбайтеров, ибо частенько в нашей с Мухой комнате проводили ночи наши многочисленные земляки. В конце концов, просто тем, что я сэкономил – на жетоне метро и на проезде в маршрутке.

А когда вернется хозяин, я верну ему телефон и попрошу чаевые за присмотр за котом, за уборку и кормежку. Я ведь не собираюсь ничего воровать. Не собираюсь свинячить. А если соседи спросят, кто я, то я всегда могу сказать, что меня наняли присматривать за квартирой. Или делать ремонт.

Вот это удача! Если повезет, этот маневр можно будет провернуть еще не один раз и пожить здесь не один день. Я чувствовал себя диким животным, обхитрившим всех. Вроде бы и живущим за счет других, но совершенно независимым, смелым и свободным. С этим чувством полного удовлетворения я начал засыпать прямо на полу, раскинув ноги и руки, словно отмечая захваченную территорию.

Сказывались и усталость, и нервное напряжение. А еще теплый ковер подо мной, на котором можно было развалиться, как принято в Кашеваре. Уже засыпая, я понимал, что мне снится мой родимый край. Край, откуда берут начало серебристые могучие реки и где растут рясистые яблони. Здесь, в холодной стране, мне часто снился Кашевар. Но впервые он мне снился так, будто я живу в Кашеваре, одновременно находясь в европейских условиях. И ничуть об этом не жалею.

Глава 6

Прогулка по Кашевару

1

Не успел мальчик уйти, как в дверях появилась горничная. Девушка принесла поднос с двумя кувшинами с мыльной мертвой и чистой живой водой, два полотенца – шелковое и хлопковое, кисточку с резной деревянной ручкой в чашке из слоновой кости, острое лезвие и тупой брусок. Глаза ее были опущены: горничная явно смущалась.

– Поставьте все на подоконник, – попросил Омар, откладывая тяжелую книгу в сторону. Так уж сложилось, что он любил бриться подолгу и почти на ощупь. И чтобы не терять при этом понапрасну времени, он любил, бреясь, смотреть на то, как бойко идет торговля, как богатеет и беднеет жизнь с каждым появляющимся между торговыми лавками и исчезающим в них пешеходом. Тем более открывающийся из окна пейзаж с видом на людскую реку и глинобитные дома старого города был необыкновенно хорош. Распахнув створки окна и ворот халата, он полной грудью вдохнул запах благоухающих каштанов, акации и кипарисов.

Благо небо все еще не было запятнано ни одним смягчающим гладкую кожу пенным пятнышком-облаком и можно было бриться, глядясь в него, как в зеркало. Всегда приятно быть первым в делах, касающихся гигиены.

Окно номера Омара выходило на оживленную широкую улицу, что вела в парковый комплекс с каменными прудами, мечетями и усыпальницами-мавзолеями, среди которых наиболее почитаемым считался белый мавзолей Буль-Буль Вали у Черного пруда. Этого праведника особенно чтили в Кашеваре за то, что он будто бы умел общаться с органической – рыбами и птицами – и даже, по преданиям некоторых очевидцев, неорганической – драгоценными камнями и минералами – природой.

Будучи разумным человеком, Омар не очень верил в эти восточные россказни и легенды, доверяя только проверенным наукой фактам.

2

Бреясь со спокойным сердцем и чистым зеркалом – лезвие скользило легко и непринужденно, – Омар плавно погружался в собственные мысли. Или, говоря по-другому, занимался рефлексией, не боясь пораниться острой бритвой самокритики.

«Я уже полдня в этом городе, – тщательно скреб свою совесть Омар, – а еще не посетил чудо-зоопарк эмира с его великолепным серпентарием, ради которого и был направлен в командировку. И я все еще не купил ни одного украшения, которыми так славится Кашевар. Какую-нибудь безобидную игрушку-безделушку, что поможет мне примириться с моей возлюбленной Гюляр».

А все из-за лени: долго отсыпался после приема у консула, последовавшего сразу за утомительным ночным переездом и утренним перелетом.

Что называется, с корабля на бал. А как, скажите, отказаться от ви-ай-пи приглашения на ланч, когда в списках значились самые известные лица и церемония обещала быть сколь приятной, столь и полезной? Понятно, Омара позвали с надеждой, что он, известный общественный деятель, осветит на сайте фонда, а значит, и «в европейском свете», работу консула с цветом общества Кашевара.

Ориентация местных кашеварских элит на EBC, «взбивание сливок» – так это, кажется, называется на дипломатическом жаргоне, – входила в работу дипломатов. Беда, впрочем, заключалась в том, что завербовать на прием консула всех умудрилась приглашенная Прима Дива Донна Белоликая. Исполнив несколько арий из Вагнера, она своим властным тембром пленила и Омара, который с первых же нот проникся симпатией к культуре Аламании, напрочь забыв о культуре верности.

А сегодня и завтра, как выяснил Омар, чудо-юдо-зоопарк вообще не работает. Для простых смертных он, оказывается, открывается только в те дни, когда эмир и мэр Кашевара выезжает из цитадели со своей свитой на соколиную охоту. Или с дипломатическим корпусом отправляется по приглашению в какую-нибудь зарубежную поездку с дружественным визитом. Читай, на охоту за кредитами.

Поэтому вечером следующего дня Омар мог с чистой совестью направиться в гости к Приме Диве. А уже в среду спокойно прогуляться по лавочкам и магазинам Большого базара, с чувством, с толком, с расстановкой выбирая подарки для своей девушки.

А потом без запарки ожидать в тени отеля, когда он сможет сделать снимки чудо-барса и белокрылого орла. В консульстве Германии ему сообщили, что, как ожидается, зоопарк откроют для всех желающих в день выборов – в четверг, а также на следующий день – в честь праздника переизбрания эмира и мэра Кашевара на новый срок. Гулять так гулять!

«Что ж, время терпит», – бросил Омар мокрое от пота и мыла лезвие в тазик с водой, отпуская акулу собственной совести в свободное плавание.

3

Пока Омар разглаживал шелковистым полотенцем помятое после бессонной ночи лицо, его слух и взгляд привлекла шумная процессия возбужденных людей, что, подобно звонко чирикающим глупым воробьям, подпрыгивая и обгоняя друг друга, двигались по направлению к парку вслед за мякишем в чалме.

– Что это за толпа? – спросил Омар горничную, пришедшую на всякий случай с новой партией полотенец и освежающих салфеток.

– Это партия Гураба-ходжи! – отмахнулась горничная, мол, не обращайте внимания. – Эти всегда против чего-то митингуют. Гураб-ходжа возглавляет тайную сыскную полицию в Кашеваре и считается министром-ястребом при дворе-правительстве мэра Кашевара. Он первый религиозный фанатик.

– А что они так кричат? Что им надо?

– Они возмущаются тем обстоятельством, что из пруда при мавзолее Буль-Буль Вали пропал один лебедь. Как всегда, они видят в этом происки иностранцев и продавшихся шайтану торговцев западными открытками, марками и спичечными этикетками.

– Лучше бы они винили в этом собственное правительство и толпы нищих и безработных, праздно шатающихся по улице.

Омара очень нервировало, когда к нему постоянно обращались «Хелло, мистер», норовя ущипнуть и потрогать.

– И что же они теперь хотят сделать? – спросил Омар у горничной.

– Они хотят, – отвечала горничная, – чтобы торговцы видами западных городов и альпийских лугов удалились подальше от священных лебединых прудов Буль-Буль Вали. Чтобы они не соблазняли людей и лебедей закордонными красотами.

– Неужели? – содрогнулся Омар от плохого предчувствия. Не опоздает ли он с посещением зоопарка? Если дела в Кашеваре будут развиваться подобным образом, так, глядишь, и барс-альбинос пропадет из вольера. Или случится нечто похуже.

– А сейчас они кричат, что это недопустимо, когда на марках и этикетках помимо голубых альпийских озер с лебедями еще изображены и голубые альпийские оперы с танцующими бля…ми.

– Вы хотели сказать, лебедями, – поправил плохо говорящую на его языке горничную Омар.

– Да, им кажется, что танцующие лебеди развращают молодежь. И что обтягивающие трико на них – это пародия и порнография. Что женщины и мужчины не должны быть настолько обнажены. А деревья настолько бутафорски оголены, как это бывает в театрах. Что, вообще, изображения творений Аллаха привлекают к себе душу и перекачивают в себя энергию реальных тварей. Но особенно это касается силы мужчин.

– Разве? – только и мог сказать Омар, недоуменно поведя плечами. – Абсурд, да и только.

– Да, чуть не забыла, – остановилась в дверях миловидная горничная, – яства второго полдника уже готовы.

– Сейчас подойду, спасибо, – вздохнул Омар, поглаживая себя по животу. К счастью, бытующее мнение, что на Востоке едят часто и помногу, подтверждалось. Место в разработанном с ланча и обеда желудке требовало заполнения. Как известно, свято место пусто быть не должно.

4

К полднику Омар спустился уже при полном параде. В хлопковых кремовых штанах, в хлопковых бежевых носках, в хлопковой же рубашке светло-лососевого цвета, в расшитых серебренной нитью рыжих туфлях и еще – с толстой книгой под мышкой и тяжелым фотоаппаратом через шею. После очередной трапезы Омар отправился в парк, посмотреть на лебедей, пофотографировать и почитать книгу в прохладе какого-нибудь каштана. Денег Омар решил с собой не брать, дабы не удариться в покупки безделиц.

А чтобы ничто уже не отвлекало Омар-бея от увлекательного чтения, он заказал легкий чечевичный суп с лимонным соком, салат из китайской капусты с турецким йогуртом и вишневый шербет с тертым грецким орехом.

Сразу после трапезы Омар из внутреннего дворика, где и располагалось летнее кафе, проследовал через парадный вход гостиничного дворца «Чайная роза», именуемого в Кашеваре караван-сараем, и очутился на широкой филателистской улице.

Вечерело. Козлиный пух усыпал землю, словно снег зимой в Тебризе или Мешхеде. Овец и коз со смешанной шерстью в Кашеваре стригут два раза в год – весной и осенью. По краям улицы, ведущей от скотных дворов, перед множеством книжных и антикварных лавок были выставлены стенды на длинных ногах с расписными открытками и марками. Издали марки и открытки походили на билеты, предлагаемые клоунами на ходулях на свои представления. А вблизи – на большие, цветные, с белыми оборочками снежинки.

Омар не выдержал и остановился возле видов европейских городов. Ему вдруг остро захотелось хоть на миг вновь оказаться в Петербурге, где он частенько смотрел на мир через падающие с неба снежинки и висячие сосульки. Взяв одну из марок со стенда, Омар поднес ее к глазу. Белая каемка-обод звякнула от прикосновения ногтя, глаз заслезился, а на реснице образовался иней.

– Господин, видно, интересуется марками? – подкрался к Омару сзади незнакомый человек в кавказском кепи.

– Да, немного.

– И что же вас больше всего привлекает в этих картинках? – Человек был щупленький, но с очень выразительным акцентом, который свойствен лазам, чеченцам, черкесам, абхазам, абызам, адыгам и другим лицам западной национальности.

– Так, все по мелочи. Ну, например, экзотические виды снежных вершин и долин.

– А господин знает, что в наше время небезопасно быть филателистом?

– Кое-что слышал, если вы имеете в виду сторонников Гураба-ходжи.

– И не только, – махнул рукой странный человек. – Скупка марок означает недоверие как к собственной валюте, так и к валютам зарубежных стран, а значит, преддверие страшного всеобщего катаклизма. Например, всемирного экономического кризиса и обесценивания всего и вся, кроме марок. В общем, марка, по мнению сторонников Гураба-ходжи, является предзнаменованием судного дня. Если, конечно, мировой экономический форум в Давосе не предпримет экстренных мер по спасению ситуации.

Но с другой стороны, марка является спасательным кругом в период полного хаоса и раздрая. Например, когда грянула Вторая мировая война, предприимчивые люди вложили все сбережения именно в марки. Так что настоятельно советую вам, – почти шепотом на ухо сказал филателист, – покупайте марки. Сами видите, времена сейчас настали неспокойные.

– Вы хотите сказать, что в Кашеваре могут возникнуть катаклизмы. Это как-то связано с грядущими выборами?

– Еще какие катаклизмы. Недаром город полнится слухами о покойном Буль-Буль Вали. А с марками вы всегда сможете спастись, отправив письмо с криком о помощи в ООН или другую международную гуманитарную организацию.

– Да ну?! – улыбнулся Омар.

5

– Кстати, меня зовут Фахад, и я могу вам рассказать не одну историю о Кашеваре. Хотите мою любимую про достопочтимого Ревеса Максута-пашу, известного еще как Александрийский Марко Поло, и его возлюбленную Жарият?

– Пожалуй. – Омар уже решил для себя, что в этом благословенном городе никогда нельзя отказываться от поучительных историй.

– Итак, – начал рассказ Фахад, – Ревес Максутпаша очень любил путешествовать с важными государственными заданиями и писать письма своей возлюбленной Жарият из дальних стран. Сначала его письма были полны нежного преклонения и трепетного обожания. Вязь письма, словно скрученная на бандеролях лента, связывала сердца двух друзей на расстоянии.

Эти легкие весточки и увесистые посылки приходили из далекого заснеженного Чувашистана. Из знойного, полного ручейков голубого пота Судана. С берегов Нила, вода в который стекается по желобкам с крутого лба Эфиопских гор. И даже с географического перевертыша Нила – Идели, глубокое русло которого набирается из порогов перевертыша африканских гор. А говоря иначе, поднимается с подземных вершин ледников. Впрочем, не будем отвлекаться, ибо всех мест, в которых бывал Максут-паша, не перечислить и за год. Скажем лишь, что к письмам Максут-паша, как и положено, всегда приклеивал марочку с видов мест, откуда он писал.

И, конечно же, огнепылкая Жарият отвечала любезностью на любезность. Ее послания очаровывали достопочтимого пашу, оплетали вязью шерсти и письма. Они согревали его в минуты раздумий в долгие северные ночи, которые, как известно, в некоторых заполярных странах растягиваются на месяцы.

Ответные письма паши были полны грусти от разлуки и жажды скорой встречи. Буквы клонились то вправо, то влево, как парус корабля, они то съеживались под тяжестью снега и дождя, то вытягивались, карабкаясь в гору, как сам скиталец. А в конце страницы буквы нередко скатывались горстью ячменных зерен в плошку – так оголодал Ревес-паша по теплу и заботе. Так много хотел сказать путник своей возлюбленной. И еще на многое намекнуть.

Но долгие годы разлуки и заполярные холода остудили страсть Ревеса Максута-паши к Жарият. Письма его стали значительно короче, хотя расстояния увеличились. А раз увеличивались расстояния, то увеличивались и размеры марок, и требования к качеству конвертов.

Теперь конверты были настолько жесткими, что напоминали шведские спичечные коробки, а огромные марки уже походили на спичечные этикетки. Это письма разожгли в сердце Жарият бурю ревности: неужели мой паша нашел на чужбине другую женщину? Ведь постепенно письма стали приходить все реже и реже, а послания всего в несколько фраз умещались на обратной стороне открыток с видом альпийских лугов. Так изображение вытесняли слова, пока не вытеснили их окончательно. Видимо, Максут-паша увлекся западным искусством живописи, то есть его очаровала одна из глянцевых красоток. Подписывался же теперь Максут-паша на западный манер просто Паша, утеряв часть закрепленного за ним Аллахом имени.

И однажды Жарият получила открытку без марки, на которой не было ни слова, ни даже подписи. Только один вид заснеженных гор с большим ледяным катком в котловине горной площади. И как ни старалась она страстно дышать на ледяное изображение, открытка не поддавалась. И тогда Жарият поняла, что сердце Ревеса Максута-паши остыло, и ей уже никогда не отыскать следов своего возлюбленного.

6

– Так Жарият навсегда потеряла Ревеса Максута-пашу во времени и пространстве, – заканчивал свой рассказ выводом странный филателист Фахад. – Хотя вполне возможно, что у Максута-паши всего лишь замерзли чернила и засох клей. А виной всему послужили глянцевые журналы и порнографические открытки с Запада, заманившие Максута-пашу в дальнюю дорогу к чужим женщинам. Бойся же и ты этого, о неосторожный человек!

– Хорошо, – поспешил успокоить навязчивого рассказчика Омар, чтобы избавиться от него поскорее, – отныне я буду более осторожен.

Когда Омар уже пожимал Фахаду руку, филателист заговорщически сказал ему на ухо:

– Кстати, я дам вам ту самую открытку; может, вам удастся по следам отыскать благословенного странника Максута-пашу, известного как Александрийский Марко Поло.

– А почему вы уверены, что эта открытка принадлежит Ревесу Максуту-паше? – успел спросить Омар, увидев, что на обратной стороне нет подписи.

– Просто ваш покорный слуга долгое время работал фельдъегерем эмирской почтовой службы и умеет отличать зерна от плевел. И помните, ходят слухи, что Максут-паша отправился с экспедицией в Якутистан, что за Уралом. – С этими ободряющими словами он сунул посетителю под мышку открытку, которая, как нож в масло, вошла между страницами в книгу. – А после Якутистана он собирался поехать с экспедицией в горы куда более близкие, хотя, возможно, и подземные.

Глава 7

Пророчество Абдулхамида

1

Заслышав воинственные крики сторонников Гураба-ходжи, филателист надвинул на лицо маскирующее его от фанатичного южного солнца и разгоряченных фанатиков кепи, схватил ходули стенда и бросился бежать. Полный недоумений и плохих предчувствий, Омар остался один посреди полноводной вечерней улицы, все больше погружаясь на дно раздумий. Ему, конечно, следовало бы нагнать наглеца и вернуть непрошеный подарок. Но почему-то в эту секунду Омару вспомнилась его ненаглядная Гюляр. Как она тайком от него сунула перед дорогой в его походную сумку подушечку, вынув оттуда куда более жесткий шахматный набор. А еще он подумал, что уже давненько не посылал ей весточки.

Наверняка встреча с филателистом, как и все встречи в этом мире, была далеко не случайна. Она напомнила Омару о неотзывчивости его сердца к Гюляр. К тому же открытка могла послужить неплохой закладкой для памяти. Загибать страницы книги – плохая привычка, так Омара учил наставник еще в начальной школе, а мысли загибать бесполезно. С другой стороны, это было бы очень красиво: отправить ей весточку на последней открытке странника из этого и того мира Максута-паши, известного всем как Александрийский Марко Поло.

Пока Омар сомневался, ремешок болтающегося фотоаппарата начал натирать шею. Он камнем тянул его голову вниз. В последние часы Омару часто приходило на ум сравнение, что его фотик как ярмо, что он, словно вол, впряжен в свою работу. В воз и еще в маленькую тележку. Что он как каракатица, тянущая свое бремя, что он как медленнозадый рак-отшельник. И что поездка в Кашевар все более и более тяготит его. Что он, как Максут-паша, увяз в командировках, откуда уже не может отправить ненаглядной Гюляр ни ММС, ни СМС. Да, и Интернет в Кашеваре был под запретом. Другое дело – настоящее искусство: открытки и спичечные этикетки.

2

Постояв какое-то время в раздумьях с книжкой под мышкой, у которой в свою очередь под мышкой приютилась крохотная открытка, Омар отправился в каштановый парк, где выбрал скамейку рядом с озером у мавзолея Буль-Буль Вали. Солнце опускалось все ниже, и зеркальная поверхность умело отражала его лучи, предварительно забрав весь апельсиновый жар-сок.

На ветку каштана над самой скамьей Омара – хороший знак! – сел «северный попугай» клест. Птицы – весточки благодати и весьма почитаемы на Востоке. Жаль, что у Омар-бея с собой не было птичьего лакомства – фундука, кешью или арахиса.

Примерно с такими мыслями он открыл кожаную обложку под цвет грецкого ореха и сразу наткнулся на горстку орешков, который автор этого послания предлагал ему раскусить.

Как и говорил филателист, на открытке не было ни слова, ни даже подписи. На самом изображении снег крыльями белого лебедя заметал огромную котловину, так похожую на площадь каменного города, на которой некий мальчик, надев на ноги каллиграфические сапожки, прямо на льду написал «С Рождеством!».

Теперь становилось понятно, почему Жарият не могла отыскать любимого по следам. Он скрыл их с помощью каллиграфических сапог, затерявшись во времени и пространстве. К тому же наверняка Жарият не умела читать на латинице и продолжала искать возлюбленного по лунному календарю, за точку отсчета взяв не Рождество, а Навруз.

3

Собственно, Омару предоставлялся шанс отыскать след Ревеса Максута-паши. У него в руках была книга о путешествии. Возможно, написанная самим благословенным странником.

Чтобы разобраться, Омар решил немедля начать читать новую историю о путешествиях, мытарствах и подвигах благородного отпрыска гор и степей. Героем второй попавшей Омару в руки книги был также благородный камень Алмаз, но на этот раз его прототипом являлся не знаменитый «Хоуп», который, как помнилось Омару, достиг просветления в седьмой чакре Будды, а совсем другой камень. Может быть, знаменитый бриллиант «Орлов» или никому не известный «Потемкин».

Омар подумал так, потому что этот камень, как следовало из повествования, каким-то чудесным образом оказался в России, где в череде 876 алмазов украшал трон Бориса Годунова. А во время Смуты он угодил в лапы Лжедмитрия и был использован последним как доказательство законного престолонаследия. Далее судьба Алмаза терялась в темных анналах истории и всплывала только в царствование Екатерины II. Возможно, он был вывезен из России в анусе какого-нибудь поляка и вернулся на престол в бархатной шкатулке великой немки. Как бы то ни было, граф Орлов получил в подарок от императрицы костюм, украшенный бриллиантами стоимостью в миллион рублей. Среди прочих камней на костюме фаворита красовался и герой книги. Позже шляпа князя Потемкина была до такой степени унизана алмазами, что ее из-за тяжести невозможно было носить. Долю неудобства голове светлейшего создавал и наш благородный слуга. Далее герой романа украшал собою одежду, обувь, кубки, оружие, скипетры – царей, великих князей, фаворитов и любовниц. Последней из них была любовница императора Николая II балерина Матильда Кшесинская.

Прима хотела вывезти Алмаз из России, но герой не хотел далее оставаться подмастерьем. Он вывалился из бархатного мешочка балерины, чтобы послужить великой социалистической революции и делу становления народного хозяйства. И надо сказать, эта новая роль ему вполне удавалась. С конца XIX века алмазы выступают в обновленном качестве – они начинают широко применяться на производстве.

Когда же в сорок первом году на СССР вероломно напал враг и черной тучей стал стремительно продвигаться на Москву, Алмаз Алексеевич добровольцем отправился на фронт. Не раз попадал он в суровые переделки, не раз с головой окунался в сто боевых грамм, окропленных горячей слезой бойца.

За выдающиеся заслуги во время Великой Отечественной войны несколько крупнейших советских полководцев были награждены орденом «Победа». Орден представлял собой рубиновую звезду с лучами из платины, усыпанными бриллиантами общей массой шестнадцать карат. Так наш герой попал на грудь легендарного Маршала Жукова и не раз лично принимал участие в разработке боевых операций.

На этом описание истории камня заканчивалось, и анонимный автор выводил героя уже в наше новейшее время. Надо заметить, что прекрасные метаморфозы произошли не только со страной, но и с Алмазом Алексеевичем. Пройдя через все страдания и мытарства, что выпали на долю советского народа, и совершив свои героические подвиги, Алмаз, как и многие несознательные мелкобуржуазные элементы, проделал колоссальный путь и превратился в настоящего человека. Не только он, но и тысячи вынужденных до революции прислуживать богачам в советское время имели возможность получить прекрасное образование и продвинуться по социальной из князи в грязи, взлететь, что называется, от крестьянина и колхозника в космос, ну или на пост председателя ЦК КПСС, а после и первого президента СССР.

Но тут грянули роковые девяностые, и все достижения советского народа вмиг рухнули и оказались растоптаны и попраны. На этом вводная глава книги переходила в главу новую, которую Омар тут же принялся с увлечением читать. Единственное, что удивляло Омара, – почему автора этой книги из богом забытого южного захолустья Кашевара заинтересовало другое захолустье империи – моногород, стоящий на вечной северной мерзлоте.

4

Хозяин Изумрудного города

(глава из второй книги)

Завод жил, пока еще жил. Он выдыхал пар из труб в осеннее холодное небо, он шаркал дверьми проходной, точнее, резиновыми ластами-утеплителями, пытаясь хоть как-то остаться на плаву, несмотря на то, что некоторые его части давно отмерли. Теперь в них либо поселилась вечная мерзлота, либо они были забиты тоннами шлака, как кровеносные сосуды холестерином сливочного масла.

С тех пор, как часть цехов отдали в аренду под продовольственный склад, Алмаз Алексеевич Графитуллин перестал есть масло. Поднимая крышку масленки, словно саркофаг замороженного цеха, он видел этот шматок, который надо было крошить ножом, и ужасался. Все в этой жизни имело свой срок, и даже камни рождались, умирали и распадались. Как там говорится в книге Екклесиаста: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время рождаться, и время умирать». Вот и Алмаз Алексеевич доживал свой век вместе с заводом.

Согревшись чаем, Алмаз Алексеевич снимал чайник с плиты, чтобы добавить немного кипятка в рукомойник. Затем долго и тщательно скреб щеки и мыл руки. Он по-прежнему жил в щитовом домике без удобств, построенном его же руками в шестидесятые годы для строителей завода. Когда-то полный сил Алмаз приехал на комсомольскую стройку с молодежным стройотрядом в эти северные края. «Время разрушать, и время строить».

Завод развивался, рос, а вместе с ним развивался и рос и Алмаз Алексеевич, пока не вырос до элиты рабочей интеллигенции – фрезеровщика шестого разряда. Уже тридцать пять лет со дня открытия он жил вместе с заводом, дышал вместе с ним. Завод заставлял откликаться на протяжный гудок, как требующий пищи пес.

Каждое рабочее утро АА проделывал путь от дверей квартиры до проходной цеха 6-Б. Не было никаких причин изменить заведенному графику и сегодня. Надев стоптанные ботинки, Алмаз Алексеевич вышел на бетонную лестницу подъезда. Темнота, сырость и холод северной осени ударили в нос, словно перепуганная старушка прыснула из газового баллончика слезоточивым газом.

Всю ночь накануне в подъезде завывали свои тоскливые песни волчата. Они, как у Джека Лондона, были уже рядом и подобрались к жилищу стареющего и слабеющего Алексеевича вплотную. Это они вывернули или разбили лампочку. Это они горлопанили, как бешеные. «Время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать».

И хотя у Алексеевича глаз был алмаз, а руки хранили былую твердость, спускаться в темноте ему приходилось держась за стены. Но это ничего, ноги, кажется, знали каждую выбоину, пальцы чувствовали каждую щербину. Под ногами скрипнуло битое стекло – то ли лампочки, то ли сверкающей бутылки. «Время насаждать, и время вырывать посаженное».

Толкнув дощатую дверь, Алмаз Алексеевич вместе с частью тепла дома вывалился на мороз. Дело шло к полярной зиме, а северный край неизменно сиял во всей муаровой красоте. Наверху горели крупные звезды, ибо северный олень носит на своей голове звездное дерево. Под ногами хрустели крупные гранулы снега. Вместе с замерзшими красными кленовыми листьями и желтыми дубовыми они не давали в осеннюю распутицу и жижу уйти в землю по щиколотку.

«Пока жив завод, буду жить и я», – думал Алмаз Алексеевич, двигаясь мимо старой котельной, которую все еще топили каменным углем, мимо заброшенного детского садика, во дворе которого сиротливо стояла ракета – все дальше в космос. Молодежь ее не трогала, потому что на подсознательном уровне понимала: она была единственным шансом улететь, вырваться из очерченного круга.

С этими мыслями Алмаз Алексеевич подошел к воротам завода. Проходная, как беззубый рот старика, принимала в себя энное количество рабочих, необходимых для поддержания жизнедеятельности, и выпускало минимальное количество продукции. Завод производил буровые долота с алмазными коронками для горнодобывающей промышленности. Алмаз Алексеевич делал на отлитых из стали кольцах долота углубления, в которые и вкрапляли разновидности самого прочного камня мира алмаза – буровой борт или карбонадо. Этими алмазными коронками буры вгрызались в самую твердую скальную породу.

Получив табельный номер, Алмаз Алексеевич поспешил в раздевалку – принять горячий душ и переодеться в спецовку. В каптерке уже собрались коллеги Алексеича – все как на подбор самородки и народные умельцы. Раскуривая папиросы, рабочий цвет судачил о том, что владелец завода Диамант хочет провести ревизию и перетасовку кадров. Быстро нацепив очки, Яхонт Яковлевич подсчитал, что такая пертурбация принесет в карман Диаманту семь миллиардов дополнительных доходов.

– Алексеич, наш хозяин-то, слышь, чё учудил, – поделился новостью с только что вошедшим Алмазом Алексеевичем молодой парень, русский немец Александр со странной фамилией Ит.

– Что? – По опыту Алмаз уже не ждал ничего хорошего от хозяина.

– Предложил нам увеличить рабочую неделю до шестидесяти часов, а пенсионеров отправить на пенсию. Так что скоро, Алексеич, попрут тебя с завода за милую душу.

– Это мы еще посмотрим, кого первым попрут, – огрызнулся Алексеич на сопляка. – Куда тебе шестьдесят часов выдержать языком трепаться.

– А там шестьдесят по желанию. Хочешь – работаешь, а хочешь – нет.

– А ты попробуй не прояви желание, а потом еще потребуй за непроявленное желание сверхурочных, – ухмыльнулся Алексеич, – тебя быстро от паровоза отцепят.

– Шестьдесят часов, это же в каком веке такое было? – возмутился было Александр, но тут же поменял свой тон на шуточный. – Не помнишь, Алексеич, ты в XIX веке по скольку часов работал?

Алмаз Алексеевич задумался, вспоминая свою жизнь от начала. Ему, и правда, было не шестьдесят, как думали многие и над чем постоянно подшучивали, а гораздо больше. Он был из крепкой мужицкой породы и хорошо сохранился. После войны он, заполняя анкету, скостил себе пару десятков лет, чтобы попасть в молодежный строительный отряд. «Время разрушать, и время строить».

– Да ладно, Алексеич! Ты не расстраивайся, – продолжал задирать Сашка. Чтобы утвердиться в новом коллективе, он давно выбрал безобидного молчаливого мастера. – Вместе с законом о шестидесятичасовой рабочей неделе примут закон об увеличении пенсионного возраста до девяноста лет. Так что пахать тебе еще и пахать, пока не подохнешь!

Смолчал, не ответил на выпад дурного Сашки Алмаз Алексеевич и на этот раз. Он помнил, что их директор Диамант сделал себе состояние на алмазных копях, будучи начальником артели искателей. А потом за копейки прикупил себе и это предприятие, предварительно перекрыв поставки и обанкротив конкурентов. По сути, произошел рейдерский захват предприятия, которое использовало отходы алмазодобычи. Поговаривали, что здесь без связей с ОПГ и некоторыми депутатами было не обойтись. Кроме того, Диамант владел сетью ювелирных салонов в Москве и Петербурге. «Время войне, и время миру».

– Это ладно! – поддержал разговор другой старожил-самородок Яхонт Яковлевич. – Я слышал, правительство хочет избавляться потихоньку от моногородов. И наш Изумрудный в расход пустят. Опять же, хозяину выгодно. Сейчас вся социалка на нем висит. «Время разбрасывать камни, и время собирать камни».

– Куда же нас переведут? – спросил Алмаз Алексеевич. Последняя новость его расстроила куда более. Он не боялся за свое рабочее место, потому что таких специалистов, как он, в стране раз-два и обчелся.

– В Петербург, знамо, куда же еще, – предположил Яхонт. – Все лакомое туда. Европа, опять же, близко. А еще не надо северных надбавок платить. «Время любить, и время ненавидеть».

– Я понял их хитроумный план! – нашелся балагур Сашка. – Они хотят построить еще одну трассу, заселить все пространство между Питером и Москвой, чтобы была такая бесконечность – инь и ян. Запад – Восток. А про остальную бесконечную Россию постепенно забыть. «Время раздирать, и время сшивать».

Все засмеялись над шуткой про китайскую бесконечность. Одному Алмазу Алексеевичу было не смешно. Он расстроился так, что в его глазах потемнело. Что же теперь будет с садиками и всей инфраструктурой? Неужели город умрет…

«Время говорить, и время молчать».

5

Читать дальше Омару помешали сторонники Гураба-ходжи, шумной толпой ворвавшиеся в парк.

– Вот, – кричал Невменяемый Мустафа, указывая на гладь озера, – на этом самом месте еще вчера плавали два лебедя! Каждое утро они выплывали из своих домиков. Но этой ночью случилось страшное святотатство. Кто-то похитил черного лебедя.

– Это переманили их западные миссионеры и филателисты! – выкрикивали из толпы разгневанные сторонники Гураба-ходжи.

– Два лебедя служили символом гармонии мира святого!

– Горе, горе нам! – заголосили-запричитали плакальщицы в черных хиджабах.

– Смерть святотатцам!

Позже Омар узнает, что в Кашеваре существовало поверье: конец мира наступит тогда, когда птицы и рыбы отвернутся от мавзолея Буль-Буль Вали. Может быть, поэтому крики женщин, не желавших терять своих детей, были столь надрывны.

– Мы знаем, что черный лебедь всегда следовал по пятам за белым. А теперь, когда черный лебедь пропал, белый отказывается покидать свой домик на воде. Такова она – легендарная лебединая верность.

Омар было подумал, что на самом деле белый лебедь следовал за черным, но в отражении видел, что черный следует за ним. То есть он, как и мы все, считал, что управляет своей черной половинкой – нафсом. А на самом деле все наоборот – наша черная пара управляет нами, и без нее мы не можем ступить ни шага. Впрочем, Омар поспешил отогнать эти мысли как греховные.

– Давайте изгоним филателистов из нашего города! – предложил кто-то, когда настало время предложений и пожеланий.

– А заодно и всех иностранцев! – просвистел еще выкрик рядышком с шеей Омара.

– Фу тебя! – отмахнулся от назойливых угроз, поднимаясь с насиженного места, Омар. Поняв, что читать дальше не удастся, он решил еще немного погулять по осенним бульварам Кашевара. Ему никогда не нравились сборища людей, именуемые митингами. Любые демонстрации навевали на него тоску и мысли о том, что люди немногим разумнее стада баранов. И что животные инстинкты по-прежнему управляют глупым человеком.

6

В этом Омар еще раз убедился, когда после короткой, но утомительной прогулки, вернувшись к себе в номер, увидел перевернутую вверх дном комнату. Черный пух из разорванной на клочки подушки был разметан по трем плоскостям пространства и свисал даже со сферы лампочки. Портрет эмира Кашевара, сбитый с железной ноги гвоздя, стоял на ушах своих углов.

Не знающий, что и подумать, испуганный Омар плюхнулся на кровать, мякоть перины которой была вспорота острым клинком. Кто ответит за этот беспредел и кто оплатит этот кавардак? Неизвестно, сколько бы Омар просидел в полном оцепенении, если бы не горничная, тронувшая его плечо.

– Бегите скорее, – шепнула горничная, – спасайтесь, если сможете!

– Почему? – вопросительно поднял глаза Омар.

– Сюда приходили люди Гураба-ходжи. Они ищут вас, господин! Сейчас они направились в зоопарк, так как в карточке гостя вы указали, что приехали снимать редких птиц и рыб для ежегодного бюллетеня своего фонда.

– Ну и?

– Они сказали, что это вы похитили и убили черного лебедя с озера Буль-Буль Вали.

– Что за глупости? – возмутился Омар.

– Они распороли вашу подушку и обнаружили, что та набита черным лебединым пухом.

– Как они посмели, – Омара колотила ярость, – как они посмели своими грязными руками дотрагиваться до сердечного подарка моей возлюбленной Гюляр!

– Это горничные предыдущей смены на вас донесли, – подводя итог, нашла объяснение всему происходящему горничная смены нынешней.

– Уходите, уезжайте в свою страну скорее, – сказала она, – сторонники Гураба-ходжи скоро вернутся за вами. Они ищут вас повсюду и не успокоятся, пока не найдут. Вы не знаете, что за страшные люди эти фанатики. Они забрали все ваши деньги и документы.

– Что им от меня нужно?

– Они уверены, что вы набили перьями черного лебедя подушку, чтоб видеть сладкие сны, которыми Всевышний в Джанаате святого вплоть до Страшного суда наградил Балыка-Малика. И будто вы через сны Буль-Буля Вали хотите узнать, где спрятаны его сокровища!

– Бред и провокация! – закричал перепуганный Омар, ибо страх рождает агрессию. – Какие еще сокровища?!

– И что вы скупаете открытки в квартале филателистов. Что вы из своих снимков намереваетесь делать новые открытки, переманивая души редких животных Кашевара посредством пленки на изображение. Что вы контрабандист и живодер.

– Бегите, эфенди, они возвращаются! – выкрикнул Самир, все это время подслушивающий под дверью. – Спасайтесь скорее! Я вижу, сторонники Гураба-ходжи уже возвращаются.

7

И Омар побежал.

– Что делать, что делать? – колотилось сердце в панике. – Где спасаться, где укрыться?

Омар бежал, не зная куда, но ноги сами несли его по знакомой дороге к Черному пруду с белой усыпальницей Буль-Буля Вали, которые Омар обошел тридцать три раза, пока немного не отдышался.

Ему не терпелось отыскать следы пропавшего лебедя – даже если это черные агатовые перья или окровавленные рубиновые кости, – и по ним выйти из несуразной передряги. В противном случае фанатики вслед за подушкой вспорют острым клинком и его живот. Но как Омар ни старался, на глаза ему ничего не попадалось. Старые следы были истоптаны ногами сотней новых паломников и экскурсантов.

У озера как раз собрались группа из детского кружка орнитологов. Учитель биологии рассказывал о птицах и их повадках. Но детей больше занимали не птицы, а Омар-бей.

– Смотрите, – крикнул один глупый ребенок, указывая на Чилима, – еще грешник!

– Ничего необычного, – заметил второй всезнайка. – Сейчас он обойдет девяносто девять раз вокруг озера, прося у Заступника прощения за все свои прегрешения. Здесь таких много.

– Он пришел к усыпальнице Буль-Буля Вали, чтобы замолить свою неверность, – со знанием дела пояснил учитель биологии.

Его слова очень разозлили Омара. «Как вы можете такое говорить, не зная человека? – хотел крикнуть он. – Изучайте лучше своих птиц и не трогайте бедного, маленького Омарчика».

Но тут за Омара заступился один из сторонников Гураба-ходжи, именуемый Невменяемым Мустафой.

– Что вы здесь делаете? – коршуном набросился он на группу детей. – Это вам не зоопарк, а святое место. Да знаете ли вы, какое несчастье случилось сегодня? Нет, вам наплевать на святых птиц! Вы, орнитологи, как и ориенталисты, ничего не понимаете в устройстве нашего мира и в крыльях веры, ибо для вас розовые скворцы важнее птицы Симурга. Насадили тут кленов и елок! Разбили европейские парки для удовольствия богатых бездельников и колониалистов, а простым людям не хватает пахотных земель, и их детям нечего есть. Сосны истощают почву, превращая ее в песок. В наших садах должны расти только персиковые деревья и яблони. Они медленнее истощают почву, и от них есть польза.

При словах «Симург» и «польза» Омар чуть не заплакал. Он даже не успел посетить восьмое чудо Кашевара – зоопарк. А теперь его там наверняка поджидают сторонники Гураба-ходжи. И, всего скорее, они караулят его возле всех посольств и консульств ЕБЦ. «Поистине, самый черный день в моей жизни – день пропажи черного лебедя», – глубоко вздыхал Чилим, расположившись под одной из чинар.

– Молитесь, как рыбий царь и птичий пастырь, Кош-мулла! – продолжал запугивать детей и Омара одержимый Мустафа. – Пока вы здесь бездельничаете и святотатствуете, близится, близится ужасный час расплаты, чему знамения – дожди из мертвых птиц, обрушившиеся на головы жителей города Биби в штате Арканзас! Земля скоро поменяет свои магнитные поля, и придет конец света! День Страшного суда настигнет не только необъяснимо погибших в полете черных дроздов, но и кошек, собак и людей!

8

До позднего вечера Омар просидел на земле под раскидистыми ветвями щедрого дерева в горьких раздумьях. За что все эти напасти свалились ему на голову? Как он умудрился так вляпаться?

В любом случае этой ночью нужно уносить ноги из города подобру-поздорову, пока его не отыскали сторонники Гураба-ходжи.

Омар считал за благо скрыться, но уйти, не выполнив задание фонда и не сфоткав в зоопарке барса-альбиноса, а тем более не сходив на свидание с Примой Дивой, Омар не мог себе позволить.

– Ваш новый поклонник надеется еще раз увидеть и услышать вас, о несравненная Дива! – намекнул на личную встречу Омар, не успела белоликая Прима оторваться от черного рояля.

– Во вторник вечером я бываю не ангажирована, – назначила день певица.

– Я не доживу! – воскликнул Омар, удивляясь тому, что так быстро получил согласие на аудиенцию. Теперь он опасался, как бы его слова не стали пророческими.

– Ждите, – дотронулась она до руки Омара и добавила бархатным тоном: – Терпеливых ждет награда.

Воспоминание от этого прикосновения до сих пор вызывало сыпь мурашек на коже Чилима. А вселяющее надежду слово «ждите» было единственным, что радовало его в столь непростую минуту.

Решив посмотреть, достойна ли была его длань столь нежного прикосновения, достаточно ли она мужественна, Омар оторвал руку от земли и поднес ее к глазам, и увидел, что она вся облеплена красными муравьями, нещадно жалившими и терзавшими кожу.

Взглянув себе под ноги, Омар заметил, что уселся на муравейник. Бедные создания, приняв его тень за черного гигантского муравья, уже спасали потомство, перетаскивая яйца из-под самых ягодиц Омара. Яйца были похожи на янтарные гроздья или на миниатюрные копии солнца. Они, как и их прообраз-оригинал, стремительно скрывались за соседний холм.

«Вот, даже земля горит у меня под ногами», – горько вздохнул Омар. Его ноги и руки пылали от усталости и укусов, тело варилось в поту и муравьиной кислоте.

Вдобавок ко всему на Омара навалилось острое чувство голода, который только подзадоривал недюжинный аппетит красных лилипутов. Омар не ел с самого второго полдника, и его разработанный желудок уже принялся поедать все, что его окружало.

Но где взять денег на еду? Кредитная карточка, документы, портмоне с обратным билетом – все унесли сторонники Гураба-ходжи. Телефон, как казалось Омару, он потерял еще в самолете. Теперь ему даже не позвонить Гюляр.

Да и с проводником, который согласится вывести его из Кашевара, нужно будет чем-то расплачиваться. Оставалось одно: отнести за ненадобностью книгу назад в лавку Абдулхамида и получить за нее причитающуюся сумму сомов. Читать в такой темной ситуации сказки Омар для себя счел невозможным. Ему бы пережить грядущую ночь.

9

Под покровом сумерек Омар нашел лавочку Абдулхамида. Застал он торговца книгами за составлением гороскопа на ночь, говоря по-другому, сонника. А чем еще может заниматься обеспеченный, сытый, престарелый, готовящийся к долгому сну средний класс?

– Вы уже прочитали ее до конца? – спросил Абдулхамид, принимая из рук Омара книгу.

– Да, – соврал Омар.

– И какая версия истории для вас более приемлема? Та, в которой Алмаз решает отказаться от всех земных страстей, обретает просветление и растворяется в нирване, или та, в которой Алмаз окунается во все тяжкие страсти земные, предпочитая бороться за рай на земле? Какой выход вы сочли более убедительным и эффективным?

– Если бы все было так просто, – вздохнул Омар.

– Да, – согласился Абдулхамид, – если бы решение проблемы было так просто, ее давно бы решили.

Но, к сожалению, до сих пор никто не может с уверенностью разгадать заложенные в наводнивших город книгах загадки и снять проклятие.

– Какое еще проклятие? – Омару не было дела до проблем Кашевара. Ему своих забот хватало.

– Проклятие этой страны. Все в Кашеваре только и делают, что ждут чуда внезапного обогащения и ищут клад Буль-Буля Вали. Народ не хочет работать и надеется на власть. Город переполнен слухами и книгами, полными аллюзий на сокровища Буль-Буля Вали. Эти книги о животных и камнях пишут и распространяют дервиши ордена мутаборитов. А власть – вчерашние комсомольцы, дорвавшиеся до высших государственных постов и разграбившие все народное добро, в том числе и личные вклады. Теперь они хотят обелить себя и внушить людям, что воровство, как первый добытый капитал в эпоху дикого капитализма, – это нормально. Отсюда растут ноги у амнистии для всех воров и грабителей.

10

– Это все хорошо, – решил прервать затянувшуюся беседу, которую так любят разводить после работы кашеварцы, Омар. – Я все понимаю. Но при чем здесь я?

– Вы именно тот, кто способен снять проклятие с Кашевара и найти сокровища Буль-Буля Вали! – огорошил Омара книготорговец.

– Я? – искренне удивился Омар. – Но почему я? С чего вы взяли?

– Я взял это с неба, потому что я как астролог каждый вечер составляю гороскоп. К тому же один посвященный мутаборит мне сказал, что ответ на вопрос и путь к процветанию этой благословенной земли найдет иностранец, прошедший путь суфия наоборот. От человека цивилизованного, то есть воспитавшего свой нафс, до полного ничтожества.

– Как это – ничтожества? – напрягся Омар.

– Это значит – от человека, полностью поборовшего свои низменные инстинкты и животный эгоизм, до человека, обуреваемого сильной страстью. И далее вниз по ступеням к животному, затем к растению и, наконец, к камню. То есть от высшей формы развития до неорганической, неодухотворенной, природы.

– Человек – животное – растение – камень? Значит, вы искренне верите, что именно я смогу найти ответ, разгадать книжный ребус и снять проклятие с Кашевара? – попытался взять себя в руки Омар.

– Да, причем путь животного тоже четырехступенчатый. За один день вы побываете жесткошерстной собакой, гладкошерстным ишаком, бесшерстной хладнокровной рыбой и сбросившей кожу-личину змеей.

– Неужели змеей? – ухмыльнулся Омар, думая, что он угодил в дурацкий сон.

– Да, и если это вдруг с вами случится, кто знает: может, это вы тот избранный, что начнет понимать язык птиц и зверей и узнает, где сокровища Буль-Буля Вали, – заключил Абдулхамид. – По крайней мере, составленный мной гороскоп указывает на то, что человек, явившийся ко мне сегодня, призван снять с народа Кашевара все проклятия и найдет путь к истинным сокровищам. Ибо я уверен, никаких сокровищ, в представлении обывателя, не существует. А есть подлинные сокровища – честность и трудолюбие и предприимчивость обычного человека, основанные на высокой духовности.

– Вряд ли я и высокая духовность совместимы, – засомневался Омар. – Думаю, здесь вы, Абдулхамид, ошиблись. И поэтому я предпочитаю отказаться от книги.

– Неважно, – выдохнул книжник. – В любом случае я не могу принять у вас один том без другого.

– Почему?

– Потому что эти две книги – две части одного целого. Они как разрезанный пополам гранат с рубиновыми зернышками, как вспоротый по живой плоти киви с зернами изумрудными. Их нельзя разделять. Только тот, кто прочтет обе книги, сможет найти правильный ответ на поставленный в них вопрос о выборе пути. Когда принесете второй том, тогда получите деньги – таков уговор.

– Второй том! Вопрос о выборе! – взорвался гневом Омар. – Но у меня нет второй книги, как и нет права выбора. Это право у меня отняли сторонники Гураба-ходжи!

– Выбор всегда есть! – заметил книготорговец. – Например, вы можете найти сторонников Гураба-ходжи и обменять черного лебедя на книгу.

Поистине слухи в Кашеваре распространяются быстрее молнии с пометкой «срочно».

– Но я не похищал черного лебедя! – только и мог вздохнуть Омар.

– Брали вы черного лебедя или не брали, это меня мало волнует. Сами разберетесь. Главное, что две книги, как и два лебедя, составляют одно единое целое.

Впрочем, Омар уже не слышал последних слов Абдулхамида, потому что, громко хлопнув дверью, вышел на улицу. Настроение у него после встречи с книготорговцем совсем испортилось.

«Ну, ничего, ничего, – утешал себя Омар, – солнце уже давно зашло. А значит, осталось ждать менее суток до назначенного на уже сегодня свидания с Дивой. Продержаться несколько часов, а там – гори оно все огнем».

Основной инстинкт брал свое. А сон это, еда или любовь – решать вам.

День второй

Вторник. 5 октября

Глава 1

Защита двух коней

1

На этот раз Карабанов и Бабенко встречались в кафе на Пушкинской площади – недалеко от бутика «П. А. Карабанова».

Петр Анатольевич задерживался, а Бабенко со скучающим видом попивал свой капучино и смотрел сквозь запотевшее матовое стекло на площадь. Однажды по переезду в Москву из Петербурга он случайно оказался на этой самой площади и своими глазами наблюдал «Ледяные забавы».

На установленной изо льда шахматной доске, каждая из шестидесяти четырех клеток которой была площадью в один квадратный метр, развернулась битва между сборной России и сборной Англии. Точно такая же доска была установлена на Трафальгарской площади, и связь между играющими командами осуществлялась через телемост.

Все фигуры были выполнены изо льда чемпионом мира по ледяной скульптуре. Даже пешки по высоте превышали метр, а их «величества» короли и ферзи были выполнены в форме известных московских и лондонских достопримечательностей: Королями стали башни Биг-Бен и СЭВ. Ферзями – знаменитая кремлевская Спасская башня и английский небоскреб бизнес-центр Сивс-Ре, именуемый лондонцами не иначе как огурец, хотя по форме он напоминал то ли фаллос, то ли космическую ракету.

Подкинутая монетка определила, что англичане начали партию прозрачными ледяными фигурами, а русские играли матовыми.

И хотя эта игра проходила в рамках «Русской зимы», британцы, как выяснил, понаблюдав за партией Бабенко, плохо выучили русский язык, иначе бы они обратили внимание на значение слов матовый и прозрачный. С другой стороны, в этом «огурце» тоже могла быть скрыта магическая сила зерна.

Знали ли об этом руководивший русской командой Анатолий Карпов и британец Найджел Шорт? Карпов наверняка должен был знать, потому что после школы Ботвинника он должен ботать, ботанить и ботвинить во всех нюансах шахматной науки.

2

Двигали фигуры подсобные рабочие – должно быть, студенты – с помощью специальных приспособлений: тягловых веревок и крюков-толкачей.

Партия началась одиннадцатого января в девять часов по Гринвичу в Лондоне и в двенадцать по московскому времени. Бабенко, как выпускник школы Ботвинника, собирался досмотреть игру вживую до конца. Но оценив издали заледеневшие на Спасской башне и Биг-Бене стрелки, сообразил, что рискует замерзнуть и не дотянуть до окончания партии физически.

К тому же собравшихся любителей игры оцепление милиции не подпускало близко к авансцене. Где-то вдали маячила роскошная песцовая шуба гимнастки – королевы политического трона Алины Кабаевой.

После того как на Маяковке марш несогласных прорвал оцепление и рванул в сторону Кремля, власти пуще огня опасаются всяких сборищ на площади.

А вот англичане свободно гуляли по Трафальгару. «Мне приходилось играть в разные виды шахмат: фигуры были из дерева, из пластика, из стекла, были даже фигуры в виде живых людей, но вот в ледяные шахматы приходится играть впервые», – давал интервью каналу ВВС прямо по ходу матча лидер английской команды Найджел Шорт.

На гигантском мониторе Бабенко видел, что на Трафальгарской площади работали кафе-киоски, где англичан потчевали блинами с икрой и грибами и горячим чаем. «Да и зиматам, – подумал Бабенко, – гораздо мягче».

Кроме чая у ушлых англичан были часы, и именно они осуществляли контроль за временем. По регламенту на обдумывание всех ходов каждой команде давалось не более тридцати минут. «Бин-бом» звенел ледяной Биг-Бен, и тут же им вторили перемещающиеся по ледяной доске склянки-льдинки-пешки.

Чем дальше продвигалась игра, тем больше становилось зевак. В результате у заграждений образовалась давка. И тут Бабенко смекнул, что если он и дальше будет стоять и ждать развязки, то к эндшпилю партии, как пить дать, рискует оказаться в роли зажатой и отыгранной пешки. Время уносить ноги на английское чаепитие.

3

В кафе включили телевизор, и на экране всплыла картинка с матча «Барселона» – «ЦСКА». В футбол «Барса» играет как в шахматы, поэтому противостоять им будет ужасно тяжело, даже если ЦСКА будет играть от глухой обороны и встанет в защите одиннадцатью конями.

Разбирая позже партию, Бабенко увидел, что россияне предпочли острый атакующий вариант защиты двух коней. Карпов, наблюдая за игрой сквозь заиндевевшие очки, опять применил свой излюбленный позиционный стиль игры, направленный на медленное удушение соперника. Недаром в шахматном мире Карпова прозвали удавом.

Поддаваясь его завораживающему взгляду, бандерлоги-помощники тут же, словно загипнотизированные, накидывали специальные лямки на шее пешек и двигали их на нужные клетки с помощью нехитрых приспособлений.

Из вечерних новостей того дня Федор Сергеевич узнал, что хотя Карпов и душил своего соперника, но сам мог оказаться задушенным, пребывая во временном цейтноте.

В итоге русские были вынуждены предложить ничью, и англичане с радостью согласились пожать протянутую руку. Неожиданно?! Ничуть. Кто опаздывает во времени, тот согласен на любые условия! Но какую подсказку могла дать ему эта партия, думал Федор Сергеевич, ведь такое совпадение не могло быть случайным.

– Защита двух коней, – твердил он себе под нос, попивая кофе, – защита двух коней. Но кто здесь крайний, кто здесь конь, поставленный на край доски. «Потерянный конь» как любил говорить Касабланка.

4

– Вот, – протянул с ходу руку порядком задержавшийся со скоростью Карабанов, прерывая поток воспоминаний Бабенко, – это телефон того самого человека, что купил у нас шахматы, будь они не ладны.

– Хорошо, – взял бумажку с телефоном слегка ошарашенный Бабенко, – а звать-то его как?

– Звать чересчур уж пафосно, вроде Леонардо Грегор Стюарт, – улыбнулся Карабанов, – только я не пойму, зачем тебе он понадобился. Слушай, я все больше склоняюсь к тому, чтобы передать этот номер посыльному, и дело с концом. Конечно, сначала спросив разрешение у Грегора Стюарта, – одернул себя Карабанов, – мол, с вами хотел очень познакомиться один коллекционер, и все такое.

– Кстати, о коллекционерах? – прервал логическую цепочку приятеля Бабенко. – Коллекционер пешек не объявился?

– Если ты о том посыльном пареньке, то, нет, не объявлялся. Зато сегодня с утра в одном из залов нашего магазина объявилось нечто такое, что я даже в страшном сне увидеть не мог бы.

– Что стряслось? – забеспокоился Бабенко.

– Да час от часу нелегче! Просто полтергейст какой-то. Представляешь, новый русский делал над нами квартиру, и его огромная джакузи прошибла потолок и упала прямо на дорогие шахматные «Роллекс». Пришедший с утра продавец так напугался, подумал, что это летающая тарелка.

– Такая большая?

– Круглая, как НЛО, и к тому же с подсветкой. Ты уж извини, что я опоздал. Пришлось скандалить и разбираться с хозяином квартиры. Пока тот прибыл, пока составляли протокол и оценивали масштаб разрушений, пока то, се…

– Ну, и на чем остановились?

– Хозяин поклялся оплатить ущерб и отремонтировать все собственными силами. Бешеной собаке триста верст не крюк. А новому русскому пара ремонтов не пожар.

5

– Питерский, – покрутил в руках листок с номером телефона Бабенко, возвращаясь к волновавшей его теме. А почему ты так неуверенно произнес его имя?

– Потому что клиент отказался от карточки члена клуба и покупателя.

– А как же ты номер нашел?

– Да, это мисс нашего магазина Катя сохранила его в своем телефоне. Прежде чем приехать за покупкой, он позвонил и с ней по телефону пообщался. Да и в салоне позаигрывал. Вот они и обменялись номерами, может, даже встречались… не знаю… хотя Катя утверждает, что никакого продолжения не было, все ограничилось легким флиртом во время покупки.

– Это, наверное, потому что они в разных городах живут, – улыбнулся Бабенко, – а мог бы наш герой-любовник ради мисс магазина и подсуетиться!

– Внешне он, по ее словам, оказался очень приятным. Но мне вовсе не до сантиментов. Кризис по миру катится, вот-вот до России доберется. А у меня форс-мажор на фарс-мажоре. Одни непредвиденные убытки за другими. Так что я вынужден принимать экстренные меры.

– Зачем спешить, Петя! – придержал коней Бабенко. – Может, разберемся, что к чему, и выиграем партию медленным удушением! Помнишь, как раньше?

– Тебе легко говорить. А у меня магазин на краю гибели. Ко мне тут недавно один из новых русских наведывался. Диамант Петрович Демидов, может слышал. Так вот, от него приходили и настоятельно предлагали продать магазин под его ювелирный салон, – горячо, вплотную приблизившись к Бабенко, зашептал Карабанов. – Я отказался и теперь хочу понять, какие здесь ставки. Вдруг на кону этой партии – весь мой бизнес, а эта пропавшая черная пешка – как черная метка? Может, это наезд, после которого у меня все отберут?

Тут уже Бабенко внимательно посмотрел на Карабанова. По работе в органах он знал, что у большинства бизнесменов, сколотивших капитал в девяностые годы, рыльце в пушку. И прежде чем обзавестись бизнесом-игрушкой, они наверняка где-то смухлевали, где-то украли, где-то не заплатили по счетам и кого-то кинули. И теперь боятся удара из своего темного прошлого.

– Я понял, – кивнул Федор Сергеевич, – попробуем разобраться, пока нас не позвали великие дела.

6

– Ты уж поспеши, друг мой любезный, – вальяжно откинулся на спинку стула Петр Анатольевич, – даю тебе пару дней на «что к чему». Больше не могу. Сам понимаешь! Кризис!

– Понятно, – скривился Бабенко, – придется, чувствуется, мне ближайшим поездом ехать в Питер.

– Ехать-то зачем, когда можно по телефону поговорить!

– Обо всем по телефону не поговоришь. Да надо мне кое с кем там встретиться, по своим старым каналам поработать. Очень уж меня вся это история занимает. Головоломка какая-то. Думаю, ты как бывший шахматист меня понимаешь.

– Ладно, – задумавшись на несколько секунд, согласился Карабанов. – Черт с тобой, скатайся. Раз уж я впутал тебя в это дело. Мне и самому интересно – глядишь, что-нибудь разнюхаешь. Одну поездку я тебе оплачу. Но повторяю. У тебя на все про все не более трех дней. Так что одна нога там – другая здесь!

– Нажимай на кнопку шахматных часов! – ехидно улыбнувшись, хлопнул по столу Бабенко. Ему было наплевать на деньги Карабанова. Он не собирался служить бизнесу. И брался за то или иное расследование, если ему самому была интересна партия. Забавлялся, пока его не призывало что-то настоящее.

– Кстати, о Питере, я знаю, ты там жил и в ФСБ работал. Почему из органов ушел-то?

– Долгая история, – отмахнулся Бабенко, – как-нибудь расскажу. Давай лучше обсудим наши дела. Ты бы мог повесить-подложить такую же, как похищенная, пешку из шахматного набора под свалившуюся ванну?

– А я, по-твоему, чем думаю? Сделал я это уже! – засмеялся Карабанов. – Подстраховался!

– Чтобы двойную прибыль срубить с одного шахматного набора? – с нескрываемой неприязнью посмотрел на однокашника Федор Сергеевич.

– Да плевать на нее. Одним лимоном больше, другим меньше. Я же не нанятый менеджер, чтобы дрожать из-за пешка, – признался наконец Петр Анатольевич, – мне до сути дела докопаться надо!

Выйдя из кафе, Бабенко вдохнул как можно больше кислорода вперемешку с углекислым газом и выхлопными парами. Он искренне тосковал по великому прошлому, когда люди жили идеалами, а в стране велась большая стройка. Все остальное, более низкое, он откровенно презирал. Но еще больше он начинал тосковать, когда видел в глазах нынешних хозяев жизни мелкий животный страх.

Глава 2

Нувориша и новорикша

1

Оторвал от яркого сна ярый попугай, который, раскачиваясь на одной ноге, балансируя и трепеща крыльями, то и дело рокотал на блатыни: «Тер кусяк».

Должно быть, было уже позднее утро. Удивительно, что я так крепко спал, всю ночь провалявшись на полу без подушки и одеяла. В общежитии меня будил утренний шум и гвалт, а здесь я понадеялся на привычку рано вставать, но она из-за сильной усталости не сработала.

Открыв глаза, я долго смотрел в расписанный тропическими цветами потолок, не совсем понимая, где я нахожусь. Стена напротив снизу доверху была заставлена книжными стеллажами, которые были усыпаны колоритными обложками. Книги выпирали с полок и толкались набухшими боками, словно плоды манго и киви в джунглевом саду. Глядя на это пиршество цвета, я вспомнил снившийся сон. Но какой? Единственное, что я помнил после крепкого забытья, это как вчера у меня от постоянной беготни разболелись ноги. И еще, словно выпорхнувший из моего пестрого сна, на меня смотрел притихший в углу попугай.

– Так вот, значит, кто ты такой, Элиот! – протянул я руку. – Ну, здравствуй!

В ответ Элиот промолчал. Стоило мне открыть рот, как он, видимо, понял, что перед ним вовсе не его хозяин, и теперь судорожно соображал, из какого такого сна к нему явился я.

Дабы не смущать опухшую птицу, я вновь перевел взгляд на потолок и увидел, что надо мной, спрятавшись в буйных красках растительности, расположилась женщина с пышными формами-яблоками.

Так мы и пролежали всю ночь – она сверху, а я снизу. Женщину на потолке, смотрящую прямо мне в глаза, окружала куча выглядывающих из-за деревьев обезьян. Вокруг меня в поросли зеленого ковролина кривлялись только мои носки.

2

Но больше всего меня поразила абсолютная тишина. Тогда я еще не понял, что в этой тишине проспал почти сутки. Подойдя к окну и отодвинув рейку жалюзи, я посмотрел на улицу. Через тройной стеклопакет, служивший источником тишины, было видно, как беззвучно капают капли на мостовую. И как по тихой улице, осторожно перебирая ногами, идет пожилая женщина в полиэтиленовом дождевике, накинутом сверху, как балахон. Блестящие автомобили, покрытые пленкой воды, словно тоже оделись в полиэтилен.

Старушка подошла к мусорному баку и стала в нем копаться. Я вспомнил, как однажды на паперти Невского одна бабушка, которой я подал милостыню, пожаловалась, что ей нечем платить за свет и газ и что она хочет повеситься.

Питерские бабушки спасались мусорками. В Кашеваре такой роскоши не было. Потому что местные почти ничего не выбрасывают – самим бы с голоду не умереть да своих многочисленных родственников прокормить. Словно в подтверждение моих слов, кашеварец в оранжевой жилетке зашелестел метлой как раз возле мусорного бака. Тоже приехал в Россию выживать.

Убедившись, что возле подъезда меня не поджидает «мусоровозка», я отпустил жалюзи и обратил свой взор внутрь квартиры. Комната представляла собой огромную пятиугольную студию. Одна из дверей вела в просторную ванную. А другая – на маленькую кухню.

Я старался двигаться по чужому жилищу так же бесшумно и плавно, как бабушка за четвертым стеклопакетом. Ибо чужая квартира – новый мир с новыми запахами и новыми ощущениями. Пять углов в ней, к которым мне приходилось привыкать, – как пять чувств: зрение, слух, осязание – тактильные ощущения ступней, вкус, обоняние. Я провел рукой по шершавым корешкам книг, которые через деревянный торец полок переходили в шершавые отштукатуренные стены. Я двигался вдоль стен, пока провал в стене не вывел меня на кухню, где был слышен небольшой шум воды в стояке.

Познание новых видов вкуса и звука. Сотворение в голове нового образа. Шестое чувство – интуиция. Или что-то вроде него. Гравитация – сила притяжения новых предметов к моим рукам. А еще есть левитация в невесомости. Я брал с полки один предмет сервиза за другим. Тончайший воздушный фарфор с пасторальными сценками. Ощущение счастья, ощущение рая земного на земле, который охранял попугай.

3

Проплыв на кухню, открывая один шкафчик гарнитура за другим в поисках чего-нибудь съестного, я нашел золотистую упаковку дорогого кофе и пачку порошка-шоколада. Затем я отрезал кусок от слитка латунного сыра и положил этот ломоть на нарезанный нарезной батон. Опустил готовый бутерброд в тостер. Рыжие раскаленные прутья, шипя, выжигали водоросли зеленой плесени. Они, словно в доменной печи алхимика, выливали новую форму, выплавляя из двух грубых пород металла единый благородный золотистый сплав.

Вживаясь в роль алхимика, я буквально по зернам отсчитал гранулы бесценного для средневековой Европы кофе. Затем попотел, пытаясь разобраться с кофе-машинкой и ее колбами – вот уж адская лаборатория. Долго выбирал нужную крепость аромата и вкусовую консистенцию. В готовящемся капучино многое зависит от температуры и скорости подачи воды. Я забивал баки, включил обработку зерен паром, а сам все думал-думал, что даже для такой легкой работы, как варка кофе, придумали паровые машины, а нам приходится своими ногами подменять автомобили.

Минут пять я просто сидел на высоком табурете, поджав к груди колени, и смотрел на циферки отсчета на дисплее таймера. 1, 2, 3, 4, 5. Курочка по зернышку клюет. Только сейчас до меня дошло, что это отсчет моего нового времени в моем новом пространстве. Что мой новый мир начался с того момента, как я открыл глаза сегодня утром и увидел на потолке экзотическую картину. Я сам с юга, но даже там не встретить подобного буйства.

И только потом, подойдя к окну, я смотрел, словно из другого мира, на привычную питерскую серую слякоть и изломанные перспективы крыш, на плоские листья и на капли конденсата, что медленно сползали по стеклу, образовывая прямые и кривые каналы.

4

Таймер отсчитал отведенный отрезок, и настало время новых вкусовых оттенков. Я специально не стал чистить зубы. Паста, будь это даже зубная паста без фруктового и мятного наполнителя, стерилизует рецепторы, добавляя горчинку. Чтобы не сбивать незнакомые ощущения, я слизывал расплавившийся и потекший по поджаренным краям-губам горячего бутерброда сыр. Добавив в бокал стружку темного шоколада, я наслаждался и кофе, смакуя его небольшими порциями.

Первый глоток и ударивший в ноздри аромат взбодрил тело, запустив механизм пробуждения. Казалось, у меня прорезались крылья, в теле появилась бодрая сила.

Вот тогда, почувствовав небывалую легкость, я вальяжно, прямо с бокалом кофе в руке, направился в ванную, скинул другой рукой одежду и открыл кран с горячей водой. Нет ничего лучше, чем опускать свое полусонное тело в негу утренней купальни, наполнив предварительно гигантскую чашку сливками пушистой пены.

Ванна была просторной, как сектор двуспальной кровати, как облако между солнцем большой лампы в углу и полем темно-зеленого кафеля на полу. Пузыри гидромассажа, струи воздуха и воды, бьющие с боков ванны, заставили мое тело расслабиться, а кровь вместе с потоками джакузи забегать с новой силой.

Еще немного – и мои конечности готовы были воспарить, опираясь на клубы пара, идущие от гигантской чаши. Я понял: здесь и сейчас началась моя новая жизнь. Со мной произошло некое чудо, и я уже никогда не буду прежним. Точка невозврата пройдена. И теперь я приложу все усилия, чтобы жить так всегда. Я не смогу и не захочу вернуться к прежним ограниченным стандартам собственного бытия.

Я лежал, закрыв глаза и вспоминая свои прежние дни. Как я несся сломя голову по Невскому проспекту и пот мурашками катился по спине, шее и груди. А теперь я лежу и испытываю те же ощущения потоков капель и мурашек по своему телу, но с совсем другим начальным и конечным эффектом. Потому что я не бегу, а почти сплю и, пребывая в иной реальности, встаю и выливаю на голову изрядную порцию шампуня-кондиционера. Приятная прохладная жидкость попадает мне на плечи. Чтобы увеличить удовольствие, я добавляю к вспенившемуся на шее шампуню гель для душа. Последний, с миндалевым ароматом, придает новое звучание моему телу.

Наконец я стал белым человеком – вижу я себя в зеркале в пене. Точнее, почти не вижу чересчур смуглую кожу, которую многие принимали за грязь. Стиральная машина, как макет земного шара, совершала оборот за оборотом – с моей грязной одеждой. Запряженная мощным мотором, она крутилась-вертелась, словно земля под ногами, а я не бежал, я парил среди кафельных облачков. И скребок с вулканической пемзой для чистки пяток только подстегивал мой полет.

5

Почему бы, решил я тогда, не выстирать забрызганные грязью штаны, если в белом шкафчике обнаружился целый пакет хорошего порошка, а также несколько красиво сложенных полотенец?..

Поскольку у меня не было туалетных принадлежностей, мне пришлось воспользоваться хозяйским халатом, который я тоже нашел на полке. Полотенце пахло свежестью и чистотой. Я получал наслаждение, обтираясь им и вдыхая аромат весеннего луга. Наверное, это запах стирального порошка – дошло до меня. Халат тоже был пушисто-махровым и белоснежно-чистым. Новые осязательные ощущения захватили меня целиком.

Я накинул его на тело и посмотрел на свое отражение в большом овальном зеркале. На стеклянной полочке на уровне груди стояли всевозможные тюбики с кремами и гелями. Гель для бритья, гель для душа, крем для рук, маски для лица, шампуни, кондиционеры и маски для волос и пяток. «Скраб для очистки лица от отмерших клеток – это нечто!» – думал я, скребя подбородок одноразовой бритвой.

Выдавив на пальцы и размазав по лицу беленькое молочко, а на волосы нанеся янтарную жидкость геля для укладки волос и разделив их на пробор, я увидел в зеркале лицо с высоким лбом, чем-то смутно напоминавшее самодовольно взирающее на мир из-под навеса кибитки лицо хозяина данной квартиры.

Ошарашенный тем, что я уже приобретаю чужие черты, я вышел из ванной и кожей почувствовал, что в комнате за мое отсутствие произошли некоторые изменения и появились новые яркие краски. Я огляделся и наткнулся взором на аквариум, стоящий на полукруглом столе в одном из углов студии. На этот раз я смотрел не на потолок с «Весной» и не в окно, а на большую подсвеченную емкость. Попугай с перламутровой грудью и ярко-зелеными крыльями выбрался из клетки и мирно сидел, пристроившись на краешке того же стола, одним глазом безучастно следил за янтарными и черными рыбками. «Странно, – мелькнула мысль, – что хозяин какаду и симок не инструктировал насчет корма для рыбок и смены воды в аквариуме, хотя очень подробно расписал уход за попугаем Элиотом».

6

Я смотрел и смотрел на водный мир, сидя на краю дивана в полумраке комнаты. Жалюзи до сих пор были опущены, и в какой-то момент мне показалось, что между мной и миром нет разделяющий стены стекла. Может, такое ощущение возникло от абсолютной тишины и замкнутого пространства.

Подойдя к большому аквариуму, я пытался нащупать стенку, но палец, вызвав перелив волн, будто сам чуть не поплыл, угодив в водный поток. В следующую секунду рыбки бросились врассыпную за пределы аквариума, и современный жидкокристаллический монитор показал свое истинное лицо.

Все ясно. Просто Леонардо Грегор Стюарт забыл выключить свой бесшумно работающий компьютер, или тот, перейдя в режим сна, сам усыпил бдительность хозяина. А попугай, хаотично порхая и прыгая по комнате, зацепил клавиатуру своей когтистой лапой.

Будто заразившись от Элиота, я начал играть в сапера. Кликая пустые клетки двадцатишестидюймового монитора, я старался не угодить в ловушку, но тут меня отвлекло выскочившее в правом нижнем углу монитора окошко с сообщением. «В вашем ящике два новых письма. Показать их?»

«Да», – нажал я на выскочившее окно, и через секунду я уже был в личном почтовом ящике Леонардо Грегора Стюарта.

Вот теперь я точно найду какие-нибудь контакты, мелькнула мысль. Одно из двух сообщений оказалось спамом. Из другого следовало, что Грегору написала некая фрейлейн. Перейдя по ссылке, я очутился на сайте знакомств – с предложением от девушки по имени Кэт познакомиться и пообщаться. «Хочешь поменять свою участь? – так начиналось загадочное послание. – Тогда нам по пути».

7

Кэт, какое пошлое имя, подумал я, расплываясь в улыбке, будто сообщение было адресовано мне, и одновременно кликая по файлу рассылки. Это все равно, что Вика или Блонда. Или Сердцеедка – Марго-Бьюти… Принцесса или даже королева. С такими именами стоят проститутки на Староневском проспекте.

Наверняка очередная безвкусная блондинка написала, что она стопроцентная прелесть и неотразимая умница. Или само совершенство, и этим все сказано. А в графе «Жизненные приоритеты» – материальное благополучие и карьера при неизменном душевном равновесии. Как говорится, и рыбку съесть, и на мель не сесть.

Но на этот раз мне недолго пришлось сокрушаться. Потому что, когда я кликнул на Кэт, то высветилась совсем другая информация: «Вообще-то я не Кэт, я Катя… Не знаю, почему так получилось. Наверное, меня заколдовали».

Я открываю окошко с фотографией и понимаю, что пропал, что схожу с ума. Со мной такое впервые. Я схожу с ума от одной только фотографии. Я еще не могу чувствовать запаха, находясь за километры. Просто фото. Но есть в этом фото нечто, заставляющее колотиться мое сердце во все виртуальные двери мира.

Очарованный, я начинаю судорожно набирать письмо: «Твоя улыбка меня обезоружила. Давай встретимся и погуляем. Я приду без оружия». И только потом, отправив, спохватываюсь: надо бы прочитать ее анкету и внимательно разглядеть фото.

Под фотографией анфас я прочитал: «Девушка, не дождавшись принца, сама лезет в логово змея». Под логовом она, видимо, подразумевала сайт знакомств.

А в рубрике «Обо мне»: «Все это очень сложно. Думаю, если мы начнем общаться, я смогу объяснить…»

8

Меня начинает колотить еще сильнее, будто я сам оказался в логове змея. Я то вскакиваю со стула, то вновь сажусь, вчитываясь в скачущие перед глазами строчки. Неужели эта девушка согласится встретиться со мной, с обычным парнем? На нервах я даже выбегаю на улицу купить консервов и презервативов. Но, вернувшись, я первым делом бросаюсь к компьютеру и в графе «Автопортрет» читаю: «Мрр, даже и не знаю, что рассказать. Я белая пушистая кошечка. Если меня погладить против шерсти, я выпущу когти. А если приласкать – спасу от одиночества и подарю незабываемое наслаждение».

Дальше следует длинное стихотворение, которое я с большим трудом осиливаю.

1

Она сама по себе, она со всеми и ни с кем,

Она нужна всем, но не нужна никому.

В ее зеленых глазах легко можно прочесть,

Что она принадлежать никогда не сможет одному.

Она всегда молчит, быть может, просто нет слов,

Ну а может быть, считает, что нет смысла отвечать,

Но, в отличие от всех, она хотя бы не врет,

И если ты так захочешь, то она сейчас опять уйдет.

Еще один день, еще одна ночь, еще один год,

Ты так надеешься, что у нее это пройдет.

И, кажется, что ждать осталось совсем немножко,

Хочется верить, но она всего лишь КОШКА.

Припев:

Что ей снится, когда слезы на ее ресницах,

Когда в эту ночь опять не спится

И так больно курить одну за одной?

2

Ты ей все простишь утром, когда услышишь в свою

дверь звонок,

Она опять улыбнется и уснет у твоих ног.

И что-то внутри вдруг снова встанет на место,

Так далеки друг от друга, но все же кажется, что вместе.

Сейчас она с тобой, после с кем-то еще,

Она тебя понять не может, ей просто все равно,

Она всего лишь любит развлечения и вино,

И каждая ночь с ней каждый раз заодно.

Она вернется опять и снова будет молчать,

И ты ее не вини, если совсем не хочешь потерять,

Помолчи с ней немного, попробуй просто понять,

Она всего лишь КОШКА и хочет спать.

Только к концу стиха я понимаю, что это слова песни, которую я уже слышал.

– Так, – немного разочарованно вздыхаю я, – значит, она кошка, что любит гулять сама по себе. Кошка, которую заколдовали в логове змея. Теперь ждет принца, который ее расколдует.

А вдруг она передумает со мной общаться и откажется идти на свидание? Вдруг я не смогу ее расколдовать и отогреть?

Впрочем, не стоит раньше времени пугаться. Нужно побольше узнать об этой киске. Решив так, я вновь, словно мошка, прильнул к экрану монитора и кликнул на блог «Автопортрет», в котором все одна запись: «А вообще, я стесняюсь о себе говорить… Давайте лучше поговорим о Вас)))».

Глава 3

В гостях у Дивы

1

Проснулся Омар от холода. Шея сильно затекла. Спина и правый бок болели так, словно закованная в стальной иней сон-трава продырявила его саблями стеблей тридцать три раза. Во время сна боль еще не чувствовалась, но по мере отхода заморозки страдания нестерпимо нарастали.

Коты брезгливо обходили измученного Омара стороной. Запах селитры и магния, которыми полна здешняя земля-порох, пропитал тело Чилима насквозь так, как пропитывает навозных червей запах коровьего гумуса. На фоне свежего дыхания утра это ощущалось сразу.

К запахам взрывной смеси примешивались запахи пота и мочи. Кому нужен помеченный чужой мочой, уже не принадлежащий себе мужчина? У самого Омара со вчерашнего второго завтрака не только крошки сыра, но и мятной пасты не было во рту.

Омар потерял контроль над ситуацией, стоило судьбе повернуться к нему своей неприглядной стороной. Над своим «я» Чилим потерял власть, как только согласился по поддельным документам и под чужим именем въехать в Кашевар. Иностранцев накануне выборов в страну не пускали. А эмир и мэр собрал в своем зверинце сотни редких видов животных, которых истязал, как хотел, а при достижении половозрелого возраста жестоко убивал. Этот произвол надо было остановить любой ценой.

Омар понимал, что его не просто так держат в фонде по защите братьев наших меньших на приличном окладе. И, видимо, его неспроста послали в Кашевар фотографировать чудо-зоопарк накануне выборов. Рано или поздно высокие премиальные надо было отработать – и вот день расплаты за все радости, что он получал прежде, настал.

Что касается задания, то, возможно, он должен был получить его по телефону, который, к своему несчастью, потерял еще на подходе к Кашевару. Омар пытался вспомнить, где он мог его оставить после того, когда, сев в кибитку к рикше, поговорил по мобильнику последний раз.

К рикше он сел, стараясь вжиться в образ. «Веди себя нагло и уверенно, чтобы не случилось, – учили его в фонде, – помни, ты белый человек. А “черное зверье” уважает только силу и жутко пасует перед человеком с палкой».

Возможно, телефон вытащили воришки-попрошайки, которые окружили Омара в аэропорту и которых он долго не решался прогнать криком. И вот они, метаморфозы судьбы: теперь он сам превращался в грязное животное.

2

Спустившись к покрытому ряской берегу, чтобы умыться и может быть даже, если волна окажется чистой, сглотнуть остатки болезненных сновидений, он зачерпнул горсть жесткой озерной воды.

Посмотрев на дрожащее в ладонях лицо, Омар понял, насколько сильно продрог. Испугавшись себя самого, его отражение сигануло наутек. Весьма неприятно окунаться из холода в еще больший холод, зато припухшие заспанные веки свидетельствовали – он еще не превратился в хладнокровную рыбу.

Вид у него и правда был не из лучших. За время, проведенное под печным небом Кашевара, лицо изрядно осунулось и подрумянилось, словно хлебная лепешка на огне. Хорошо еще, что рубашка не утратила своего природного лососевого цвета и не почернела в районе жабр и воротника.

«Где гарантия, что если я взял чужое имя и пытаюсь выдавать себя за того, кем не являюсь, то под моим именем и моей жизнью не будет жить другой? А я так и останусь лососевым бутербродом не первой свежести…» – цокнул себе под нос почти по-птичьи Омар, сам удивляясь, откуда ему знакомо птичье наречье. Неужели познания пернатого языка еще не успели выветриться у него из головы после сна, несмотря на активные взмахи крыльев улетающей прочь ночи?

И словно в подтверждение этих воспоминаний, в самом центре пруда высоко взметнулась и со всего размаху брякнулась о серебряную гладь озера чудо-рыба – зеркальный карп.

– Уже не только люди, но и рыбы хотят научиться летать, как птицы! – удивленно воскликнул Омар. – Если так пойдет, скоро они начнут подражать птицам в их трелях, как им подражает белоликая Прима Дива.

А еще он подумал: «Если рыба в возмущении бьет анальным плавником в натянутую кожу водного барабана, значит, во сне я точно разговаривал с птицей! Но о чем?!»

Не зная, где искать ответ, Омар интуитивно открыл книгу о приключениях Алмаза Великолепного и углубился в чтение.

3

Самородки на разработке

(глава из второй книги)

Отпахав за станком, Алмаз Алексеевич по заведенной привычке отправился в пивнушку. Здесь после смены, толкаясь локтями, собирался рабочий люд, чтобы пропустить кружку-другую янтарного напитка. А еще послушать байки других и показать себя. Настоящая ярмарка тщеславия в душной дымной клоаке.

Почти каждый день в пивной Алмаз Алексеевич встречался со своим фронтовым товарищем Рубином Ивановичем и коллегой Яхонтом Яковлевичем. Сегодня к ним присоединился и приехавший на рыбалку племянник Рубина Ивановича – врач и хирург Топаз Аксинитович.

Друзья оккупировали круглый столик, наклонив друг к дружке головы, чтобы в шуме и гаме хоть что-то разобрать из сказанного соседом, – многие годы, проведенные в цеховой шумихе, не могли не сказаться на слухе. Столешница с разводами и зигзагообразными трещинами напоминала секретную военно-стратегическую карту, и порой только по ее отблескам можно было догадаться о направлении разговора.

Пивные кружки, словно гигантские алмазы, играли красными гранями, синими и розовыми. А бывают еще и коричневые диаманты – африканские. Тощая курица, поданная к пиву, по размерам больше напоминала голубя. Глядя в красные, навыкате, налитые уже кровью и хмелем глаза Рубина Ивановича, Алмаз еще раз убедился, что наиболее ценными и равными алмазам считаются рубины красного цвета с легким уклоном в синеву. Этот цвет принято называть «голубиная кровь» (на английском – pigeon’s blood). Даже если поместить мутный рубин в стеклянный сосуд с родниковой водой или молоком, из сосуда будет исходить красноватый цвет, будто это не молоко, а пиво с димедролом. А еще встречаются рубины с полостями, наполненными жидкостью.

– Теперь в школе у нас какой порядок ввели? – делился проблемой Рубин Иванович. – Какое у тебя количество учеников, столько тебе и платить будут. Сами школы на селе закрывают. А еще сократили все надбавки по новой реформе образования. Сократили и так называемых лишних учителей и служащих. В соответствии с количеством учеников не должно быть вахтеров, уборщиц и т. д., потому что иначе не останется места учителям-предметникам. А вообще, учитель по закону теперь – обслуживающий персонал. Многие из них живут в служебных квартирах без дальнейших перспектив, как рабы.

Рубин Иванович, как и Алмаз Алексеевич, лучшие свои силы положил на развитие народного хозяйства. Родом он был из Углича, и его предки украшали монаршие шапки. После школы Рубин Иванович служил на морфлоте, затем воевал помощником капитана. Завершив службу в рубке, молодой Рубин лучшие свои годы отдал родному часовому заводу «Чайка». Рубины, как шутил Иваныч, еще в XVIII веке англичанин Джон Харрисон стал использовать при изготовлении часовых механизмов. Но то в древней Англии, а в Угличе в сентябре 2006 года с часового завода «Чайка» были уволены последние семьсот девятнадцать человек, при этом зарплату им не выплатили. Население Углича продолжило катастрофически сокращаться. Будучи мастером высокой квалификации, Рубин Иванович подался было на чистопольский часовой завод «Восток», который продолжал существовать за счет госзаказа – армейских часов. Но и завод «Восток» вскоре приказал долго жить. По приглашению Алмаза Рубин Иванович перебрался в Изумрудный. Но из-за пенсионного возраста на предприятие его не взяли. Тогда он устроился трудовиком в местную школу. Все рядом с другом лучше, чем одному.

– А в госпитале у нас то же самое, – поддержал разговор Топаз Аксинитович. – В связи с реформой армии закон приняли о том, что на десять тысяч военных полагается один военный врач. Большинство военных докторов – элиту отечественной медицины под нож пустят. Нам морочат мозг каким-то футболом, нано, полицией… А в это время втихаря закрывают дома престарелых, школы, медицинские центры, приюты для домашних животных, и список бесконечен. Как не стыдно.

Для Топаза Аксинитовича Алмаз Алексеевич тайком делал инструменты. Микрохирургические скальпели с алмазным лезвием. Ибо алмаз способен рвать не только стекло, но и плоть человеческую. И вообще, в современной хирургии, как и в промышленности, существует мало отраслей, в которых алмазы не используются. Экономический потенциал наиболее развитых государств в значительной мере определяется тем, насколько используются в их экономике алмазы.

Как пояснял Топаз, инструментов ему не хватало. Купили тут в зубоврачебный отдел один агрегат от «Сименса» за двести тысяч евро и весь бюджет госпиталя угрохали. А Топаз Аксинитович, своими глазами видевший бумаги о покупке, потом по служебным делам оказался как-то в офисе «Сименса» и видел точно такой же станок за одиннадцать тысяч евро. Разница в сумме пошла под распил старыми скальпелями.

Наслушавшись стенаний племянника своего товарища, Алмаз Алексеевич втайне от руководства делал и проносил под фуфайкой через проходную свежеиспеченные скальпели. Алмазные гранулы он брал из выбрасываемых отходов производства.

– Скоро нашу Военно-медицинскую академию имени Кирова в центре Питера расформируют, а корпуса госпиталя и лакомый кусок земли продадут под очередной банк или развлекательный центр… – с горечью на губах признался Топаз. – Так что, мужики, придется скоро и мне к вам в Изумрудный перебираться.

– А не будет скоро Изумрудного! – поделился своей новостью Рубин Иванович. – Сокращают его. По мнению чиновников, развивать малые города с населением до ста тысяч человек бесперспективно.

– Как не будет? – посмотрел внимательно на Алмаза Рубин.

– А так и не будет. План хозяев очень прост и бесчеловечен. Если прекратить финансировать школы, больницы, объекты соцкультбыта, дороги в небольших городах, поселках и деревнях, то людям и самим захочется уехать. Запустением они вынуждают людей покинуть насиженные места.

– Да преувеличивает он все, – встрял в разговор Яхонт Яковлевич. – Что ты народ пугаешь! Все у нас еще будет хорошо.

– Это старость Яковлевича, – охладил пыл коллеги Алмаз. – Человек тогда постарел, когда думает, что все у него еще впереди. А когда он думает, что вся жизнь прошла и разбита, как восемнадцатилетние, и жить дальше не стоит и незачем, то, значит, он еще молод. Мне же сегодня четко дали понять, что наш завод перебрасывают в Петербург, а Изумрудный как моногород ликвидируют.

– А людей куда денут? – спросил Топаз Аксинитович.

– Кого куда. Хочешь, на вольные хлеба. А хочешь, в рабочее общежитие в Петербурге. Квартиру-то там не купить, если здесь, в Изумрудном, три таких же продать.

– Значит, грохнуть его надо! – грохнул кружкой о столешницу Рубин.

– Как грохнуть? Кого? – посмотрел внимательно на товарища Яхонт Яковлевич.

– Хозяина Изумрудного завода, Диаманта Демидова! – ничтоже сумняшеся пояснил Рубин. – Чтобы другим неповадно было.

Как только Рубин произнес дерзкие слова о казни олигарха вслух, сердца всех собравшихся вдруг затикали в унисон, и пивная заиграла новыми красками.

– Ты думаешь? А как это сделать? – прижались теснее друг к другу собутыльники.

– Это твердое решение! – уверенно продолжил Иванович. – Потому что кто кроме нас? Мы те, кто воевал, кто умеет постоять за себя и страну, кто держит ногами расходящиеся льдины. Кто, если не мы?

В пивной клоаке царили шум и гам, а друзья за столом уже были объединены новой идеей, разрабатывали план покушения на олигарха. Они, как шестеренки в часовом механизме, прижались друг к другу плечами и локтями, сцепившись глазами, работали в одном порыве и в одном направлении.

Подобно тому, как считающийся оживляющим камнем в Индии рубин исцеляет параличи, избавляет от страхов и тоски, – предложение Рубина Ивановича вернуло утраченные силы и наполнило энергией сердца и души товарищей. У них будто очистилась кровь и прояснились память и ум.

Слова Иваныча, словно короткие иглы рутила, укололи слушателей в сердца и создали так называемый эффект астеризма. Двенадцатилучевые рубиновые звезды озарили своим светом темный подвал пивнушки.

4

Читать дальше Омару не дало высоко взошедшее солнце. Белоснежные страницы слепили. Самое время сделать зарядку для глаз, переводя взгляд из книги в дальние фиги и обратно.

Облокотившись на ствол дерева, Омар наблюдал, как по парковому комплексу ходят нищие и бездомные жители Кашевара, подбирая объедки, бутылки и алюминиевые банки.

Было больно смотреть на этих грязных, опустившихся тварей, гордо именующих себя людьми. Одни животные умеют бить птиц на лету, рассекая когтем грудь жертвы. Другие – нападать из засады, подкарауливая добычу и выжидая своего коронного часа. Третьи, как пантера, бросаются в горло косули или, как утка, ныряют за рыбой в толщу воду. По такому же пути идут лихие грабители и убийцы. Собиратель не может ничего подобного. Он бродит в поисках хоть чего-нибудь полезного. Заглядывает в кусты, разводит заросли травы руками, переворачивает камни. Роется в мусорных урнах и в водорослевых отбросах озера.

Собиратели тихи и слабы. Природа не снабдила их ни особым взрывным нравом, ни жестким характером. Вместо силы духа им даны сообразительность и изворотливость, чтобы вытащить банку из мусорного бака или выловить плывущую тухлую рыбешку.

И он, Омар, как выяснилось, – слабое, безвольное, не способное к решительным действиям ничтожество! Ощущая себя таким ничтожеством, он безвольно наблюдал, как на берег выполз мутный крабик и, забравшись под коренья, выволок оттуда дохлого светляка. Он знал, что крабы – такие же собиратели, как и он. Сколько себя помнил Омар, он занимался собирательством. То спичечные этикетки, то маленькие открытки, а потом и марки. Он и фотографировать стал из желания собирать прекрасные моменты и красивые лица. И вот теперь расплачивается за свою безвольную и жадную натуру.

Словно в насмешку над его страстью, ему перед поездкой дали документы на имя Омара Чилима. А имя, как считают в Кашеваре, во многом определяет судьбу.

5

Насмотревшись на потуги краба, Омар ловким движением схватил его и, освободив от панциря, оторвал голову. Словно собираясь вернуть утерянное «я», Омар засунул членистоногое под маховик своей челюсти.

Затем жующий Омар перевел взгляд на мавзолей Буль-Буля Вали, что расположился на небольшом островке в центре пруда, соединенном с землей косой.

В путеводителе Омар прочел, что когда-то на месте, где стоит усыпальница Буль-Буля Вали, всплыла огромная черепаха. Она-то на своих плечах и подняла со дна озерного истерзанный раками труп святого мученика. И черепаха, и рак, и человек – все питаются тухлятиной. Все с инстинктом собирателя.

«Похоже, стремление искать, классифицировать и коллекционировать идет от инстинктивного следования образу жизни предков», – разглядывал Омар усыпальницу Балык-Малика, которому, по преданию, рыбы и птицы приносили драгоценные камни.

А что бы он делал, приноси они ему всякую хрень? Чилим вспомнил про одного знакомого, который собирал сломанные указки и получал несомненное удовольствие от каждого нового экземпляра. А коллекционеры орхидей, готовые отправляться за предметом своего вожделения на край света в непролазные джунгли? А женщины, выращивающие комнатные цветы? А мужчины, к коим Омар причислял и себя, коллекционирующие женские сердца? А солнцеликие, что не желают выпускать из своих рук власть, получая все новые виды лести и славы?

Солнце. Чем выше оно поднималось, тем жарче становилось Омару. В гостинице в это полуденное время он, принимая душ через каждые полчаса, спасался вентилятором и кондиционером. А здесь, возле воды, создавался паровой эффект, и Омар ощущал себя лягушкой, меняющей кожу, – так расширились его поры и потело горло. Нестерпимо хотелось пить и больше не чувствовать липкость всего тела.

Не выдержав, Омар решил искупаться и ополоснуться в озере, хотя никто из посетителей парка в нем не купался. Омар уже снял рубашку и начал расстегивать штаны, когда на другом берегу появилась девушка, дующая на воду. Волны, подгоняемые ее дыханием, доходили до пальцев ног Омара, передавая сердцу легкую тревогу.

Стремглав бросившись к девушке, Омар не бежал, а летел, как птица, но, к его искреннему сожалению, когда он облетел пруд, девушки уже и след простыл. Только облаком поднимался пар от растревоженной поверхности озера, словно от горячего молока. И бешено на уровне сердца раскачивался фотоаппарат.

6

«Надо было рвануть к ней прямиком через озеро!» – сокрушался Омар, понимая, что инстинкт человека, остерегающегося водной глади, не так-то просто преодолеть.

Однако не бывает худа без добра. Резко остановив свой полет, Омар камнем приземлился в собственный сон и вспомнил, о чем его умоляла птица. Она просила заступиться за своих птенцов, еще не вылупившихся из яиц. За зародышей розовых скворцов, желтковая масса которых идет на смазку голосовых связок одной оперной певицы. А белковая – на кремовую маску для ее белоснежной кожи.

Второй раз за утро Омару пришлось вспомнить Диву. Безусловно, это она ультразвуком своего божественного голоса прервала полет черных дроздов, и это она питает свои связки зародышами розовых скворцов. Яйца птиц в гнездовьях окрестных гор для Примы собирает ее черный слуга с розовыми ладонями. Закир так искусно и ловко карабкается по скалам и деревьям, что его умение уже грозит популяции целого вида. И вот птицы решили обратиться к Омару как к работнику благотворительного «зеленого» фонда по защите природы – с просьбой избавить мир от злой женщины, которая черной завистью завидует их умению петь.

«О, Прима, – вздохнул Омар, – как ты можешь быть столь жестока к большеротым пташкам? Даже не верится, что в твоей груди рождаются звуки, услышав которые ни один человек не в состоянии избежать прилива любовных чувств к окружающему миру.

Интересно, откуда исходит этот волшебный тембр: из недр пышного тела или от внутренних стенок раковины розовой гортани? – Начав грезить о Приме, Омар уже не мог остановить полет своих фантазий. – Ведь ее горло – словно пещера в глиняном обрыве, которую выкапывают зимородки и ласточки для разведения потомства. И яйца она принимает внутрь регулярно, чтобы из нутра вылуплялись звуки столь совершенные и завораживающие…»

Так он промечтал до часа назначенной аудиенции, потому что сладкие греховные мысли навалились на Омара скопом. И потом, он все еще надеялся, что черная полоса рано или поздно должна будет смениться белыми простынями, и, возможно, уже сегодня он заберется в теплое гнездышко Дивы, утепленное нежными мягкими перьями перины, шелковистым волосом и нитью.

7

«А если черная полоса не прошла, быть мне скрученным черными руками слуги Дивы», – заключил Омар, когда Закир приоткрыл перед ним массивные створки железных ворот, словно играючи распахнул легкое пластиковое окно. Играючи в том числе и мускулами. По его прыти и не скажешь, что он евнух. После, характеризуя слугу, Дива заметит, что основное достоинство Закира не в силе рук и ног, а в их ловкости. Ни один вор не сможет забраться на стену так же стремительно, как Закир, а значит, не сможет ускользнуть с украденным, ведь Закир учился технике лазанья по деревьям и скалам у обезьян. Он был лучшим в своем племени охотником на птичьи головы.

Впрочем, молчаливый верзила Закир встретил Омара у порога с подобающим человеческим уважением, склонив голову и прижав руку к груди, а затем проводил гостя внутрь дома.

«Этому он уж наверняка научился в Кашеваре», – решил Омар, разглядывая огромный дубовый стол, украшенный свечками-фонтанами со стекающим фиолетовым воском, что находился в центре миртового дворика.

Посуда – отполированное до лунного блеска серебро и отлитый из стеклянного шара солнца фарфор – состязалась в роскоши сияния на нежных барханах скатерти и салфеток.

Не успел Омар восхититься европейской изысканной сервировкой, как появилась и Дива в длинном роскошном вечернем платье. Вначале Прима Дива слегка наступала на его подол носками туфель, делая декольте еще более головокружительным, а походку в прямом смысле сногсшибательной.

Звон каблуков был настолько высок, что Омар представил себе туфли на тончайшей шпильке. Казалось, Прима на цыпочках подкрадывается к дыням и арбузам, рядами выложенным на паркете. Она высоко поднимала ногу и выкидывала длинный носок вперед, словно перешагивая крупные плоды. Чтобы не упасть, Диве приходилось время от времени приподнимать подол и оголять щиколотки.

8

Может быть, из-за столь откровенного наряда разговор вначале не заладился. Диве было неудобно, а Омару стыдно. Впрочем, Прима на правах хозяйки первая взяла в руки вилку и ножик и начала потрошить поданную птицу, параллельно расспрашивая Омара о впечатлениях от поездки, мол, как ему, путешественнику и ценителю, показался их провинциальный Кашевар.

Омар отвечал односложными фразами. Рассказывать о своей печальной участи он считал излишним. Гораздо более подходящим в данной ситуации было делать комплименты. И Омар на них не скупился, услаждая уши певицы, в которых красовались две вызывающие по величине и красоте жемчужные сережки, словно две двойняшки-близняшки: Дурри-Меншуре (рассыпчатый жемчуг) и Дурри-Масфуфе (собранный жемчуг).

«Одна обладала взбалмошным характером, а другая была влюблена в принца Бирюза», – вспомнил Омар книгу, уже не понимая, что он здесь делает и зачем он настоял на этой аудиенции, так ему было неловко от всей роскоши, окружавшей их.

Но тут Дива, свернув с тропинки ничего не обязывающего разговора, сделала первый неожиданный шаг навстречу откровенности, нагнувшись к гостю настолько, что из лифа платья показались витые гнезда на вершинах сопок.

Засмущавшись, Омар опустил взгляд на паркет, где между грядками бахчевых притаились царственные львы.

– Вы должны мне помочь, – прошептала она волнительным голосом, приблизив свои губы так близко, что они загородили прекрасный пейзаж.

– Я? – удивился Омар, все еще разглядывая дыни и арбузы на паркете.

– Да! Вы человек в этом городе новый. Приехали совсем недавно. Наша встреча носила случайный характер. Так что вы единственный из моих поклонников, на кого я могу положиться.

9

Она не говорила, а пела, как птица, и ее голос выходил за пределы человеческого слуха настолько, что его слышали даже рыбы. По крайней мере, сердце Омара в предчувствии страшного потрясения рыбкой затрепетало в протоках крови.

– Да? – еще раз удивился Омар. – Вы правда так считаете?

– Все дело в том, что… – продолжила Дива. – …мне кажется, как это ни глупо звучит на первый взгляд, что меня хотят убить!

«Как странно, – подумал Омар, – меня тоже». Но даже сходство ситуаций не могло приглушить удивления гостя:

– Убить вас? За что?

– Не за что, а почему. Это длинная история. Когда-нибудь я расскажу ее вам. А сейчас вы должны поверить мне на слово и попытаться помочь.

– С превеликим удовольствием, – поспешил заверить в своей преданности прекрасную Диву гость, но Прима, опережая Омара, прижала палец к губам – мол, тсс, времени мало.

– Сейчас к нам присоединится один очень уважаемый и влиятельный человек. Я вас прошу: внимательно следите за ним и запоминайте, если вам вдруг что-нибудь покажется странным… Мне очень важно знать его истинное, не наигранное отношение ко мне. А для этого необходим свежий взгляд не ангажированного человека, – пропела Дива, делая упор на словах «уважаемый», «не наигранное» и «ангажированного».

«Она берет свой божественный голос прямо из глубин морских. Путь ее голоса проложен тройкой морских коньков, они тащат его в три разные стороны – октавы», – подумал Омар, когда утихла вибрация его сердца и фужеров.

10

Памятуя о сегодняшнем сне – а вдруг это розовый скворец? – к птице Омар не прикоснулся, хотя и был ужасно голоден.

А Дива знай себе орудовала приборами, расщепляя розовое мясо на тонкие волокна. Она заглатывала кусочек за кусочком, запивая плоть красным вином. Глядя на Диву, Омар видел, как двигаются не только ее жемчужные зубы, но и жемчужные сережки.

«Из этих волокон мяса можно было бы сплести нить для охотников за Минотаврами и протянуть ее до лабиринтов Петербурга, она бы помогла мне, как нить Ариадны, выбраться из Кашевара», – забавлял себя Омар, пытаясь подавить приступ слюноотделения и скрыть свое явное неудовольствие, что на их интимный, как можно было рассчитывать, ужин приглашен еще один гость.

Не успел Омар справиться с собой, как слуга Закир возвестил о появлении еще одной персоны.

– Ваш верный друг, сударыня, – представил он его на восточный манер, в то время как из-за спины Омара уже показалась благородная бородка гостя в стиле Генриха IV, – и ваш мудрый учитель собственной персоной.

– Проходите, проходите, – встала навстречу другу и учителю донна Прима. В эту минуту – вот оно, западное коварство – она протянула руку для поцелуя. – Проходите, наидражайший Гураб-ходжа!

Поняв, что гостем номер два оказался не кто иной, как преследователь гостя номер один, Омар-бей поперхнулся собственным страхом. В придачу он чуть было не упал со стула – но его выручила вилка-трезубец, схватив которую Омар быстренько пригвоздил неистово дрожащий на тарелке лист салата, – так тряслись его колени, – а заодно и пригвоздился сам.

Глава 4

Предчувствие Мадагаскара

1

«Давайте лучше поговорим о Вас».

Что же, обо мне так обо мне. Я молодой да холостой. Не женатый, но жженый. Как сказал мне водитель маршрутки, две недели на печи да на полатях, две на шабашке с утра до ночи по пробкам, и уже скоро с пробкой в сердце. Вот-вот инфаркт, и столько энергии впустую. Бензин и озон. Работа пыльная, двое через двое. Это выяснилось во время разговора.

– Веришь, нет, не сложилось, и все тут, – объяснял водитель, нервно передергивая рычаг коробки передач, когда я спросил его о жене.

И это несмотря на то, что девушки сходят с ума по лихачам, а еще – подмечаю я про себя – так любят красить губки на переднем сиденье, чувствуя себя королевой, властительницей мира: хочешь – поедем туда, а хочешь – мы уже в другом месте. Водитель хотя бы автомобильный, а я просто мобильный. И весь вечер мои ноги работают как поршни, а когда ноги как поршни, о другом поршне даже не задумываешься. Он простаивает без смазки.

Пределом моих мечтаний было – не таскать девушек на горбу, а сидеть с ними рядом, как водители кебов. Сидеть и разговаривать на равных.

А тот водитель оказался еще тем ковбоем. Лих, даже чересчур, чересчур. Подрезает-поджимает-выдавливает. Резину на ходу меняет. Тротуар ему проезжая часть, бордюр ему не шлагбаум. Эй, папаша, потише.

– Проскочишь? – показывая на щель между двумя «тойотами». И хрипло смеясь: – Давай, дави ее, бабушку.

Да, с таким проскочишь где нужно. Где надо – не пропадешь. Он живота не пожалеет, подставит бок в случае чего. Заслонит родимой кормилицей от любых дрязг, невзгод и наездов. И чего, казалось бы, девушкам еще надо, о чем они думают и мечтают, когда сидят на стольких лошадиных силах?

2

– На что ты сейчас смотришь? – спросила меня девушка в переписке. Видимо, от нечего делать.

– На книги, – ответил я, потому что кругом были книги.

– О-о-о!!! У тебя много книг? – спросила она.

– Целая стена, – написал я как есть.

– Порадовал! Неожиданно! – улыбнулась она. – Ой, а у тебя есть самоучитель по шахматам? Давно мечтала научиться.

– Да я сам умею неплохо играть.

– Научишь как-нибудь?

– Ну конечно, заходи в гости!

– А шахматы у тебя есть?

– Есть! – даже не оглядываясь, отвечал я. Уж шахматы я всегда могу купить. И потом, когда сердце стучит двести ударов в секунду – бешеный ритм, – и когда ты сидишь в мягком кожаном, словно автомобильном, кресле, а на мониторе, как в зеркале заднего вида, – прекрасная улыбка обворожительной красавицы, чувствуешь себя настоящим мачо и мчишься навстречу судьбе, не оглядываясь по сторонам.

– Приходи в гости, – продолжал давить я на педаль газа.

– Я не могу сразу же идти в гости к человеку, которого никогда не видела. Может, встретимся сначала на улице и сходим в кино?

– Договорились! – утопил я педаль до упора. – А когда? Давай сегодня на Большой Конюшенной в пять вечера?

– Хорошо, я приду, – и опять лучезарная улыбка?:?)?)?). – Мой номер……, позвони мне, если захочешь.

Впрочем, прежде чем позвонить Кэт, я набрал номер Мухи и сообщил, что не приеду ночевать и сегодня. Я так сделал, потому что знал: я готов проболтать с Катей все деньги.

3

Я так увлекся разговором, что совсем забыл о работе. Ничего, это еще полбеды. Сошлюсь больным, прикидывал я, а напарники только обрадуются моему отсутствию. Эти балбесы с радостью подменят и поднимут дополнительные бабосы. Главная для меня проблема состояла в прикиде. Как только мы договорились о свидании, сразу встал вопрос, в чем я на него пойду. Не в мокрых же штанах. До вечерних зорь было еще полдня, и я сидел у окна с крупными каплями на стекле, закутав нижнюю часть торса толстым махровым полотенцем.

И тут вдруг из-за туч проглянуло солнце, и меня осенило, что я примерно одной комплекции с владельцем квартиры. В следующую секунду я уже катил по ролам дверь встроенного во всю стену шкафа. Дверь была массивной, но и мне не привыкать катать тяжести, даже если с той стороны – десятки джентльменов с отсутствующими для рикши лицами. Десятки вытянувшихся в струночку дорогих костюмов на расправившихся плечиках. Они смотрели на меня с таким высокомерием и чувством собственного достоинства, аж дух перехватило. Я дотрагивался до дорогой ткани рукавов, как нищий, одергивающий богатого господина. Кашемир и стопроцентная шерсть «фешемебельных» английских и итальянских костюмов обжигали мне пальцы.

На внутренней стороне пиджаков виднелись имена владельцев: Дольче Габбана, Адам Смит, Армани, видимо, для того, чтобы господа не потерялись в темном мире шкафа. Так в детском саду подписывают одежку малышей.

Следующие два часа пролетели за знакомством. Кристиан Диор, Гуччи, Этро. Примеряя костюм за костюмом, сорочку за сорочкой, я видел, как на глазах преображается мое лицо. Поистине не человек влияет на среду, а среда на человека. И права была моя мамочка, увещевавшая меня всю жизнь не связываться с плохими компаниями, а постараться сдружиться с приличными мальчиками. Такое общение явно облагораживает.

Я снова поймал себя на мысли, что внешне стал похож на богатого господина. Изысканный и плотный твид, шерстяные брюки, гладкие шелковые галстуки. Какое наслаждение мне доставляло примерять новые и новые сорочки и пиджаки всевозможных оттенков и понимать, насколько выразительными становятся мои глаза. И насколько я сам становлюсь неотразим.

Я одевался, вспоминая, как были одеты мои дорогие клиенты, которых я подцеплял у театров и ресторанов.

Только вот с рубашками выходила незадача. Многие из тех, что подходили к тону моей кожи и цвету пиджаков, были с такими длинными – по колено – плотными манжетами без пуговиц, хотя прорези для пуговиц в наличии были.

Пока такие рукава будешь засучивать – полдня пройдет. Теперь понятно, почему у господ такие нежные руки. Еще бы, единственное, что могло натереть им мозоли, – это купюры. Розовые, зеленые, синие евро.

В конце концов я остановился на рубашке от Адама Смита в бледно-оранжевую полоску, светло-зеленом галстуке и темно-брусничном костюме. Безвкусица, конечно. Но зато пятьдесят, сто и пятьсот евро. И ничем не хуже напыщенного Элиота.

4

Итак, я был одет на все шестьсот пятьдесят и имел дорогой телефон. Осталось иметь хотя бы грош в кармане. Конечно, у меня были некоторые сбережения, спрятанные в матрасе и под половиком в комнатке рабочего общежития. А с собой у меня было то, что кот наплакал. Видимо, не зря я вспомнил про Элиота. Его-то ведь можно кормить и попроще, по старинке, как кур в деревне, – рыбкой, пойманной в реке. У дяди же едят, ничего, и этот сожрет.

Я стал судорожно искать на стеллажах оставленные деньги. И прежде, чем я их нашел, мне удалось обнаружить часы «Ролекс», массивный флакон духов с феромонами, кожаное портмоне с правами и прикрепленными к этому же портмоне ключами на брелке и даже бархатистый иссиня-черный футляр. Неужели с перстнем или печаткой? – екнуло сердце.

Но в футляре лежали сережки не сережки, клипсы не клипсы с инкрустированным агатом. Я долго пытался сообразить – неужели мой невольный благодетель носит эти клипсы? А может, он гей, по вечерам наряжается в женское белье и отправляется в гей-клуб?

Покрутив непонятный предмет в руках еще раз, я понял, что вот именно этими конструкциями с блестящими камешками и застегиваются рукава рубахи. Через минуту я полностью сменил свой наряд. Теперь на мне были скромные серая рубашка от Версаче и черный костюм от Кляйна.

Все – я готов идти на свидание с красивой девушкой. Такой шанс предоставляется только раз в жизни. Я чувствовал себя выигравшим школьный жестяной кубок, на котором выгравировано: «Победитель ралли Краснобогатырского района». И пусть ралли проходило между двумя деревнями, а машинами были разбитые «жигули» и «запорожцы» – это уже не имело никакого значения. На этот раз я был на коне, а не конем.

И скрипучие лакированные темно-красные ботинки из натуральной кожи, которые я нашел в раскладывающемся стеллаже для обуви, были словно подтверждающее это скрипучее седло.

При полном параде, пробуя обувку, я прошел по мягкому ворсу ковролина. Попугай, спрыгнув с насиженного места, бросился к моим ногам и подергал клювом за шнурки. Признал, скотина, хозяина.

5

При полном параде, в рыжем замшевом макинтоше, я сел на край ванны и заглянул в овальное зеркало.

– Боже, – пронеслась первая мысль, – кто это?

На меня сквозь затемненные очки глядел вылитый мой хозяин.

В разговоре с Кэт я признался ей, что совсем недавно на сайте знакомств, и она, вводя меня в курс дела, сообщила, что, в общем-то, на этом сайте есть вполне нормальные, обычные люди, которым трудно познакомиться в реале. Есть много и крутых бизнесменов. Но полно и врунов, выдумывающих себе новые образы. Они преувеличивают свои способности и приписывают себе превосходные качества, то есть в виртуальной реальности пытаются прожить жизнь, которая им никогда не светит. В общем, закомплексованные людишки на сайте раскрываются на полную катушку и осуществляют свои фантазии.

Но это совсем безопасные элементы. Потому что есть и такие, продолжила Кэт, которые реализуют здесь свои грязные инстинкты. Свою животную, дикую сексуальность, которую вынуждены подавлять и прятать. Патологию, выходящую за границы общепринятых норм.

– А я кто? – глядел я на отражение Грегора Стюарта. – Виртуальный врунишка, что накинул на себя не свойственный мне прикид, и вперед, с песней – осуществлять свои тайные желания о богатой, красивой, самодостаточной жизни? Лицемер и мунафик, не имеющий собственного «я» и стального стержня? Или одинокая лошадь, вынужденная в общении с прекрасной девушкой маскировать и скрывать желания и фантазии жеребца, а заодно и свою звериную, дикую сущность?

– Ничего, – махнул я на свое отражение, – при случае я во всем признаюсь и все всем объясню.

Я вошел в образ, в раж, и меня уже было не остановить. Я так разошелся и разгорячился, что, сорвавшись с места, в нетерпении начал ходить кругами по комнате. Даже не ходить, а бегать, то и дело глядя на минутную стрелку на часах, словно замеряя скорость. Казалось, в эти минуты не только я, но и стулья и столы в моей квартире прыгали – тик-так – вместе с моим сердцем. Когда же условленный час пробил, я подошел к окну и увидел свою новую знакомую внизу – в условленном месте. Эта милая девушка была на редкость пунктуальна. Ничего, подождет немного. Я специально назначил ей свидание под окнами моего нового жилища. Должен же я был хоть раз в жизни попробовать использовать свое высокое положение.

Через минуту, поигрывая ключами, я сбегал по лестнице старинного дома. Я решил взять с собой кожаное портмоне с ключами от авто, что так подходили по цвету к коже моих ботинок и к серебру моих запонок.

Глава 5

Агент влияния

1

Поздоровавшись с Омаром кивком головы, Гураб-ходжа – «пуф» – уселся на самонадувающийся, как в чудо-тягачах, накрытый антицеллюлитным ковриком пуфик. Статный мужчина лет сорока пяти, с аккуратной бородкой и благородной сединой, с европейскими манерами и без тюрбана на голове, он производил впечатление отнюдь не фанатика, а филолога.

– Разрешите вам представить друг друга, – предложила министр иностранных дел, – если вы, конечно, еще не знакомы.

– Нет, – покачал головой министр внутренних дел.

– Хотя я уже о вас наслышан, – поспешил перехватить инициативу Омар. А иначе Гураб-ходжа быстро догадается, что Омар это и есть Омар. – Говорят, ваши сторонники бесчинствуют в городе? – по праву первого гостя задал первым вопрос Чилим.

– Не так уж они и бесчинствуют. Особенно после того, как с Черного пруда у белой усыпальницы Буль-Буля Вали пропал один из лебедей. Можете себе представить: виновником оказался не кто иной, как один иностранец-контрабандист. Он распотрошил лебедя и набил его пухом себе подушку.

– Но зачем? – знаком вопроса нагнулся поближе к гостю Омар.

– Затем, – сказал Гураб-ходжа, – что он, как и многие, одержим идеей сокровищ, о которых знал только Посвященный Балык-Малик.

– Сокровищ? Каких еще сокровищ? – теперь уже две брови Омара выгнулись в вопросительные знаки.

– Ну, разумеется, для нас, последователей Буль-Буля Вали, самыми главными сокровищами являются его знания о снах, человеке и природе.

– О природе человека, вы хотели сказать?

– Человека, рыб и птиц. Ведь природа человека напрямую связана с миром рыб и птиц. Птицы приносят нам мечты, а рыбы сны. С птицами связано будущее человека. Полеты на Луну и Марс. С рыбами – его прошлое. Но думаю, иностранца вряд ли заинтересуют такие возвышенные вещи, как учения Буль-Буля Вали или проекты полета на Марс. Скорее, его интересовали более меркантильные вещи, а именно бубульгум и сникерс.

2

– Бубульгум? Сникерс? Что это такое? – широко улыбнулся Омар, будто впервые слышал чудаковатые названия. – Это местные диалектические слова?

– Как, вы не знаете? Это же такие красивые обертки, – парировал иронию Омара Гураб-ходжа, – обертки для воздушных пузырьков, как говорится в одной рекламе шоколада. Фантики вроде тех, что без ограничения выпускаются резервной системой США. А если вы спросите, зачем эти фантики нужны, я отвечу: их печатают, чтобы обменять на настоящие ценности – нефть, золото и драгоценные камни.

Для товаров массового потребления нужны новые рынки сбыта. Согласитесь, лучшего «клиента», чем страны третьего мира, готовые проглотить любую жвачку, не найти. Колониальные державы ушли из своих колоний только на словах, а на самом деле они продолжают там присутствовать и совершать обмен природных и земных ресурсов на бубульгум.

– Вы хотите сказать, что вас хотят колонизировать?

– Уже колонизировали, разрушив промышленное производство и почти полностью стерев культурное наследие, – продолжил Гураб-ходжа свой ликбез. – Когда-то, до появления у нас англичан и американцев, усыпальницы всех святых были украшены драгоценными камнями. Их было больше, чем на знаменитом Тадж-Махале, гораздо больше тысячи единиц. А потом, в одночасье, все драгоценности как сквозь воду провалились. И существует поверье, что Буль-Буль Вали знает, где камни, и посылает эти знания через двери сна и язык зверей. Ведь сны – как лунные приливы и отливы.

– Ну и вы, конечно, думаете, что во всем виноваты американцы?

– Ну разумеется. Точно так же они поступили и с сокровищами Ирака. Теперь то там, то здесь на частном рынке антиквариата и искусства США появляются музейные экспонаты Багдада. Причем так грабительски Запад с Востоком обходится не первый раз. Достаточно побывать в берлинском Пергамон-музее и посмотреть на фрагмент вавилонской стены или целые михрабы из Коньи и Исфахана.

Омар слушал тирады Гураба-ходжи, ловя себя на мысли, что чай с бергамотом, который они пьют, привезен с Цейлона. А упаковка по росписи не уступает вавилонским стенам.

– Хорошо, что им не пришло в голову перетащить в Берлин усыпальницу Буль-Буля Вали, – продолжал Гураб-ходжа, – а то мы были бы вынуждены ездить на паломничество на берега Рейна.

– Откуда вы так хорошо знаете музейные коллекции Берлина? – на этот раз настал черед удивляться Диве Приме.

– Как же, как же, моя дражайшая сударыня! Мне ведь тоже в свое время удалось попутешествовать!

3

– А с чего вы взяли, что Буль-Буль Вали посылает свои знания через двери сна и язык зверей? – ухватился за слова гостя Омар, потому что в последнее время несравненно больше его стали интересовать сны, чем реальность.

– А вы не слышали легендарную историю о бедном Хабибе и его бездетной жене, которая забеременела лишь в пятьдесят пять лет сразу пятерыми младенцами? Местные врачи предложили женщине сохранить жизнь двум младенцам, а троих умертвить. Большего они гарантировать не могли. И конечно, Бибиб-ханум не могла пойти на детоубийство. Она принялась искать решение проблемы по всему миру, и вот врачи из Лондона согласились взять все хлопоты на себя без умерщвления зародышей. Но на роды в английской клинике требовались большие деньги, и это не говоря уже о перелете на туманный Альбион. И тогда Хабиб-бей взмолился, и в эту же ночь во сне к нему явился Балык-Малик в виде рыбы и поведал о драгоценном камне. Туманным утром следующего дня Хабиб отправился на рыбалку и на дне ручья, впадающего в озеро святого, нашел один из экземпляров великой сокровищницы Буль-Буля Вали – алмаз размером с птичье яйцо.

– И что, это помогло бедным старикам обрести наконец долгожданного ребенка? – сжала руки перед грудью Дива, как она делала, когда пыталась взять самую жалостливую ноту.

– Нет, – поспешил ответить за ходжу Омар, он был убежден, что старикам обзавестись ребенком могли помочь только медицина и наука клонирования.

– Сразу пятерых, – поправил Диву Гураб-ходжа. – В некотором роде им это очень помогло. Ибо на полученные от сдачи алмаза двадцать пять процентов Хабиб выкупил у кашкачи набор серебряных ложек и вилок, в который помимо чайных и столовых входили еще ложка для стоптанных башмаков, лопатка для кремового торта и щипцы для колки сахара. Эти приборы и пригодились при рождении малышей, так как роды проходили очень туго.

– Что?! – хором воскликнули удивленные слушатели.

– Шутка, шутка! – поспешил развести руками, громко смеясь, Гураб-ходжа. Вот такие у него были шутки. – Я всего лишь хотел показать, как это неэстетично – на европейский манер тыкать вилками и ножами в плоть. Уж если есть мясо, то руками.

4

– А где он сейчас? – решила сменить тему впечатлительная Дива.

– Если вы имеете в виду Хабиба, то ему досталась почетная должность смотрителя усыпальницы. После того случая он стал очень набожным. А если вы про драгоценный камень, то он в вашей сокровищнице. Его у харчевника Хабиба выкупил эмир Кашевара, чтобы подкупить ваше сердце. Надеюсь, когда-нибудь, – здесь Гураб-ходжа глубоко вздохнул, – моя дорогая сестра, вы пожертвуете его нашему братству мутаборитов.

– Опять вам не дает покоя моя шкатулка, – смущенно заулыбалась ртом в тридцать два карата Прима.

В это время как раз подавали десерт. Закир ставил на стол дрожащее персиковое желе в широких вазочках, сладкий апельсиновый шербет, медовые шарики с грецкими орехами. А еще – груши в нежном бисквите, миндальное мороженое, посыпанное абрикосовой стружкой, и королеву всех угощений – золотую пахлаву.

Омар, так и не отведавший за весь ужин ни рыбы, ни мяса, с отвращением посмотрел на яства. Его организм, содрогнувшись, отказывался принимать сладкое на голодный желудок. Он предпочитал вернуться к затронутой под стук вилок и ножей теме:

– Все-таки мне не совсем непонятно, как вы, человек с европейским образованием и вполне европейскими манерами, можете так спокойно верить во все эти бредни и сказки а-ля «Тысяча и одна ночь»?

5

– Не вижу, какая тут может быть связь, – после взятой паузы продолжал разжевывать Гураб-ходжа. – Отчего же мне не верить? Я охотно в них верю и при этом охотно пользуюсь вилкой и ножом при разделке, но только овощей. И поверьте, одно другому не помеха. Вера в Единого и Всемогущего никак не связана с предметами обихода и даже ритуалами. Это, знаете ли, вещь, немногим европейцам доступная и понятная.

– Меня больше интересует другой момент, – сказал Омар. – Скажите, откуда у святого может быть столько драгоценных камней?

– А откуда в наших тарелках сейчас эта баранина и эта гусятина? Да-да, правильно, нам ее послал Всевышний. Точно таким же образом, видимо, Буль-Буль Вали получил свои драгоценности в награду за веру.

– Ну зачем святому камни? Разве деньги – не часть земного мира?

– Разумеется, – парировал Гураб-ходжа, – но уверен, Буль-Булю Вали камни были посланы не в личное пользование, а для общего блага. Он хотел через алмазы помочь всем страждущим и нуждающимся в Кашеваре. Таким, например, как бичура Хабиб. И потом, может быть, все дело в том, что камни – всего лишь знак свыше. Ибо даже из Священного Писания мы знаем, как насекомые и хлеба однажды превращаются в камни.

– Но эти превращения были бичом Божьим!

– Ну и что тут такого? – спокойно пожала плечами, продолжая разделывать огромного белолобого гуся, прилетевшего в леса Кашевара с самого Сахалина, Дива. – Были бичом, а стали наградой!

– Так не являются ли камни, посланные Буль-Булю Вали, наказанием, а не наградой? – задал вопрос Омар лишь потому, что все несчастья свалились на него, стоило ему начать во сне разговаривать с животными.

6

– Такой юный, а уже скептик! – грозно блеснул глазами Гураб-ходжа, тут же превратившись в фанатика. – Вы что, хотите от меня узнать о планах Всевышнего? Но я не могу знать Божьего умысла! Я могу лишь вместе с народом верить в нашего святого и его миссию! Что касается европейских ценностей, то западный человек, позиционируя себя как динамичного, прогрессивного, рационального, мужественного, одновременно приписывает Востоку, или «Ориенту», традиционное, отсталое, иррациональное, женственное, животное. То есть «Восток» западной идентичности – как раз отвергнутая часть его самого, дикари, невежды, звери. Это стало идеологической основой для колониального подавления «отсталых» народов, которые еще дадут Западу фору в духовном и нравственном развитии.

– Так уж повелось, – возразил Омар. – У людей с Востока есть недоверие и презрение к людям Запада. У людей с Запада презрение и недоверие к людям с Востока. Но не хотите же вы, со своим фанатизмом, сделать из Кашевара очередной Афганистан при талибах?

– А вы, должно быть, хотите, чтобы у нас был такой же хаос и безвластие, как в Афганистане при Карзае. Оно и понятно – теория управляемого хаоса, когда можно через агентурную сеть и наркомафию влиять на ситуации. Талибы, да будет вам известно, уничтожали героиновые плантации, а при Карзае наркоторговля расцвела. Так что еще надо посмотреть, что лучше для России и Европы.

– А еще я слышал, что преследуемый вашими людьми иностранец – россиянин, к тому же, кажется, восточного происхождения. – Омар не хотел вязнуть в абстрактных политических спорах, так как больше беспокоился о своей шкуре.

– Предатели и агенты чужого влияния нам не нужны. Их и так развелось слишком много! – с намеком на Омара и Диву заключил министр. – А все чтобы совершить переворот в Кашеваре, поставить своих людей, разместить военные базы и спокойно готовиться к войне против Ирана. Что касается России, то ее используют в многоходовке, как и Кашевар, предоставив какие-то театральные атрибуты самостоятельного игрока в регионе.

Омар смолчал, ожидая следующего хода Гураба-ходжи, но тот не спешил продолжать распространяться насчет драгоценных камней.

– Я бы с удовольствием разубедил вас в ваших заблуждениях и доказал, что вы глубоко неправы в своем скепсисе. Но, к сожалению, мне уже пора домой. Сладкое на ужин очень способствует сладкому сну, который так нелегко отогнать. Напоследок лишь предложу: побольше доверяйте гласу простого народа, что верит во все блаженные, по вашему выражению, сказочки. Ибо все люди из народа обладают святостью, которую в себе и не подозревают. Потому что они наивны и не знают приемов манипулирования.

7

С этими словами Гураб-ходжа встал из-за стола и степенно раскланялся с Омаром и Дивой.

– Уже уходите? – разочарованно спросил Омар, потому что у него была масса вопросов к Гурабу-ходже. Но теперь ему ничего не оставалось, как прочесть молитву благодарности за гостеприимную хозяйку и пожелать спокойной ночи дорогому гостю.

Прима пошла проводить министра, как показалось Омару, снова на цыпочках. Они удалились, а Чилим задумался, кем же он оказался здесь, на Востоке? Мужественным и рациональным агентом влияния или глупым и слабым загнанным зверьком? Кто он на самом деле? Что из себя представляет?

– Ну что, – бросилась она к Омару, не успел Гураб-ходжа скрыться за массивными воротами гостеприимного дома, – что скажете? Смотрел ли он на меня с ненавистью и презрением или с преданностью и участием?

Эта трепетность Дивы вывела Омара из себя. Ему было очевидно, что он лишь инструмент в руках влюбленной женщины. Глупец, зачем он спал на голой земле с кислыми муравьями в надежде на сладкий привкус паркетных дынь?!

– Определенно, он недолюбливает все западное. Видимо, ему очень несладко пришлось в студенческие годы! – предположил Омар, резко вставая из-за стола. – Но давайте говорить начистоту: Гураб-ходжа – ваш любовник?

– Как вы могли такое подумать? К сожалению, Гураб-ходжа не интересуется женщинами.

– Не хотите же вы сказать, что он приходит к вам на ужин лишь потому, что видит в вас друга, а говоря эзоповым языком древних греков – мужчину?

– Нет, не хочу. К сожалению, Гураба-ходжу волнуют лишь тайны. И интересы своего южного клана. Вы уже, наверное, знаете, что вся страна поделена между северным и южным кланами, они же прозападная и провосточная партии. Кругом мздоимство, произвол чиновников и кумовство. А Гураб-ходжа все ищет, что еще можно оттяпать и кого еще можно подкупить и переманить. Иначе он давно бы расстался со своей тайной сыскной полицией.

– Не думаю, что существует загадка более чарующая, чем вы и ваш голос, о представительница прозападной партии! – пытался подбить клинья Омар, так как после отповеди в адрес Гураба-ходжи надежда на благоприятное завершение свидания вновь вспыхнула в его сердце.

– Вы мне льстите, мой дорогой друг. Хотя, не скрою, мне приятно.

– Я не умею льстить, – настаивал на своей лести Омар.

– Не будем спорить, тем более что мне уже давно пора идти спать! – поцеловав Чилима в лоб, разомкнула объятия Дива. – Кажется, я и так вам чересчур много рассказала. Это все нервы. А чтобы нервы были в порядке, мне необходимо вовремя ложиться.

– Но как можно спать в такую лунную ночь?

– Если не можете уснуть, обратитесь к ювелиру-целителю Кундушу, его лавка находится на Сенном базаре. Он меня раз и навсегда избавил от бессонницы! – помахала рукой из-за спины надвигающегося слуги Дива, прежде чем черный торс негра заслонил загадочную лунную улыбку от глаз Омара.

Глава 6

Аромат Кэт

1

Я зверь, я привык ко всему принюхиваться. Здесь, в городе, подмоченном серыми небесными кошками, нельзя иначе. Жить чутьем – моя участь. Обонянием я пытаюсь уловить малейшую опасность, исходит ли она от латексных дубинок ментов или от бритых черепов скинхедов. Выйдя из квартиры, я вдыхаю ноздрями воздух темного подъезда. Все чисто.

Странно, но мне нравится как запах озона, так и запах бензина. Я люблю запахи всех времен года. Лето пахнет только что сваренным вишневым вареньем и свежескошенной травой. За зимой тянется шлейф принесенного с мороза свежевыстиранного белья, горьких мандаринов и маминых гераней. Осенью после дождя разбухают ароматы сырости, мокрых зонтов, выхлопных паров и прелой листвы. А весной я люблю запах талого снега и пробудившихся почек. Когда утром выходишь на улицу и чувствуешь – головокружительно несет весной и свежестью.

Я обожаю запах зажженной спички и запах жженой резины на подошве кроссовок. Может, поэтому мне так нравится резиновый половик у двери квартиры. Он мне напоминает медленно работающую беговую дорожку, когда я выхожу на лестничную площадку и, переминаясь на месте, вхолостую проворачиваю ключ в замочной скважине.

Не так-то легко привыкнуть к новому замку в рай. К приятному запаху бетона, свежепобеленного потолка и только-только нанесенной краски: видимо, недавно здесь сделали ремонт.

В лифте я опять натыкаюсь на тонкий шлейф изысканных духов. Я тащусь от запаха женщин с цветочными и свежими нотками. Я люблю букет только этого лифта. И никакого другого.

Я подхожу к подъездной двери с пакетом, полным мусора. Мне нравится запах железа пустых консервных банок из-под корма, нагретого в руке, запах сырой рыбы, когда ее чистишь, и запах полиэтилена из-под дисков. Мусор – это не только старые газеты и обертки. Как выяснилось из пребывания в квартире Леонардо Грегора Стюарта, я люблю запах использованной чайной заварки с ароматом жасмина и розы.

Наводить идеальную чистоту после себя и выкидывать малейший накопленный мною мусор я решил как можно чаще – а вдруг хозяин вернется? И теперь я знаю, что люблю запах благовоний и афродизиаков, запах стирального порошка, банного мыла и ландышевого освежителя воздуха.

2

А также – поймете ли вы меня? – я люблю запах свободного дня и новых мест.

Стоит мне выйти на свежий воздух, как на меня обрушивается запах улицы и осени со всеми поздними цветами и соцветиями. Запах вечернего города наполняет мои легкие надеждой и переносит в страну мечтаний и их исполнения.

Меня оглушают грохот жизни и аромат венского кофе с ванилью и яблочным пирогом, что доносится из соседнего кафе. Меня будоражит запах свежеиспеченного хлеба и свежеиспеченных газет и журналов, когда только что напечатана новая страница и бумага еще не подсохла, как осенние листы под ногами.

Но это не только свежая типографская краска. Если открыть такую книгу, то можно почувствовать аромат скандальной новости, острого слова, вдохновения и мастерства.

У подъездной двери я чуть не натыкаюсь на округлый зад соседки, склонившейся над коляской. Коляска, как и та часть, в которую я чуть было не уперся, большая и разделена на две половины. В коляске двойня. Мальчик и девочка. Витя и Вика. Им около шести месяцев.

Я люблю запах грудничков. Запах сладенького молока и пареных пеленок. Запах свежевыглаженного белья – думаю, женщины меня поймут.

Витя лежит довольный, с двумя погремушками-тамтамами в обоих кулачках. Вика плачет, у нее ни одной игрушки. Мама на этот раз на стороне Вики – она с сигаретой во рту склоняется над коляской, чтобы передать одну игрушку дочке. Теперь очередь Вити переходить на визг.

Как странно держать сигарету во рту, склонившись над коляской, – смотрит с осуждением сквозь лобовое стекло водитель машины у подъезда. На его лбу целую секунду видна вся гамма недоумения, пока он вдруг не высказывает, жестикулируя, что-то себе под нос, потому что слов не слышно. Его машина тоже недовольно начинает фырчать – заводиться.

Теперь уже очередь мамы смотреть со злостью на водителя. Как можно так грохотать и газовать рядом с маленькими детьми? Водитель машины и мама двойни – видимо, мои соседи, муж и жена. Я говорю им «здрасте», улыбаюсь и иду дальше. Через Шведский переулок на Малую Конюшенную, на которой пацаны в спортивных трусах и футболках что есть силы лупят по мячу. Мяч весело отскакивает от брусчатки. По возгласам ребятни я понимаю, что они иностранцы. Немцы или австрийцы. У себя дома они привыкли, что в каждом дворе есть детская площадка.

3

Я люблю запах мяча, потому что он ассоциируется у меня с запахом детства и теплых бесконечных вечеров. И еще – думаю, мужчины меня поймут, – я люблю запах пота, своего собственного или конского пота. Я уже успел разгуляться и вспотеть. Октябрьское солнце припекает на фоне стремительно наползающей тучи. Душно, как перед грозой.

Сейчас бабахнет гром, стоит только одному из горе-футболистов залепить что есть мочи в небо и дать мячом звонкую пощечину туче. Воздух наэлектризован.

Меня это не может не радовать. Я тоже наэлектризован. Я люблю запах дождевой воды, запах непонятно откуда появившегося порыва ветра и уличной страсти. Я бегу навстречу прекрасной женщине. Я люблю твой запах, Кэт!

– Привет!

– Привет!

Разве мог я представить себе раньше, что такая девушка, окинув меня проницательным взглядом с ног до головы, улыбнется своей – о, два «о»! – офигительно-очаровательной улыбкой! Раньше, видя подобных девушек, совершающих свой променад по Невскому, я затравленно вжимался в стену, когда был не при делах, или громко кричал «Эй, посторонись!», когда старался побыстрее протащить мимо них свою тачку.

– Как настроение?

– Прекрасное. А у тебя?

– Ты еще спрашиваешь. Лучше не бывает!

«Так же, наверное, заключаются браки между богатыми, – с иронией думал я, боясь сморозить какую-нибудь глупость. – Им даже не надо встречаться, достаточно через поверенных проверить состояние наличного счета и имущества друг друга».

Ирония мне помогла. Катя смущалась. Мы шли с ней по городу, почти ни о чем не разговаривая. Только глядя друг на друга и обольстительно улыбаясь. Было ясно без слов, что мы друг друга стоим.

– Может, сходим в кино? – предложил я спрятаться в темноте зала, не выдержав лучезарности ее улыбки. – Или посидим в кафе?

– Давай в кино. – Мы как раз проходили мимо Дома кино.

Но, к сожалению, все билеты на ближайший сеанс были уже распроданы. И тогда я, не подумав, ляпнул: «Слушай, я тут недалеко живу. И думаю, у меня найдется что посмотреть».

– Можно, – неожиданно легко согласилась девушка, взяв меня под руку. – Пойдем. Но сначала давай выпьем по чашечке кофе или чая. Ты знаешь какое-нибудь хорошее кафе в округе?

4

– Еще бы я не знал хорошие кафе в округе! – поднял я недоуменно бровь. Хорошие кафе в этом районе – мой хлеб. – Здесь есть неплохое кафе «Мама Рома».

– Мама кого? – переспросила Катя.

Спустя пять минут мы уже сидели при свечах. И при десерте с фруктами, часть которых предназначалась Элиоту. Мы пили жасминовый зеленый чай «Сокровища шейха», который очень хорошо бодрит, и ели блины с шоколадом и грецкими орехами…

– Ну что? Пойдем посмотрим кино, – предложила Кэт, когда я расплатился с официантом. – Или ты меня поучишь самой увлекательной игре? Что так удивился? Я имею в виду шахматы.

Я удивился, потому что раньше и представить себе не мог, что такие девушки согласятся хоть пять минут стоять со мной рядом. Не то чтобы пойти домой. Подобные девушки казались мне совершенно недоступными. Будто из другого мира. И тут на тебе. Сразу домой.

Мы вышли под руку из кафе и проследовали мимо стоящего на обочине моего знакомого велорикши Ашраба.

– Господа, домчу с ветерком куда прикажете, – обратился он к нам. – Недорого.

К счастью, рикша меня не признал.

– Я не использую рабский труд, – отрезал я.

По благодарному взгляду девушки было видно, что этим резким мужественным ответом я заработал еще несколько очков в свою копилку.

Всегда приятно после изысканного ужина прогуляться по вечернему городу. С залива дул освежающий ветерок. Романтично и полезно, пусть даже туфли слегка натирают ноги.

5

Но вот, скинув босоножки, она проскочила внутрь комнаты.

– Уютненько, – слушал я ее щебетание, развязывая шнурки и одновременно вытирая испарину со лба. – У тебя так много всего! И Горький тоже!

– Да, – сказал я больше с иронией, чем с гордостью.

– Слушай, какой ты молодец! Ты любишь Кислевского?

– Обожаю. – Опять ирония. Хотя я действительно сладкому предпочитаю что-нибудь острое и кислое. Мясо с горчицей, например, и клюквенный морс.

– И я очень люблю, давай его посмотрим.

Вот так она добралась до фильмов. А я чуть было не сказал, что Кислевский мой самый любимый, после Горького, соус.

– Давай посмотрим «Красный»! – предложила она. – Это мой любимый.

– Думаю, даме больше подойдет «Синий», – решил я пошутить, увидев бретельку ее лифа. – Сегодня я предпочитаю синее.

– Я не против, – согласилась она, доставая с полки диск. – Всяко лучше, чем «Белый» в таком настроении.

Я опять попал в точку. Оказывается, у этого Кислевского было не только кислое красное и горькое белое, но еще и синее.

– А шахмат, похоже, у тебя нет.

Я взглянул в ее лицо и увидел, как она внимательно осматривает все стеллажи.

– Признайся, ты сказал про шахматы, чтобы заманить меня сюда и воспользоваться?

Я промолчал.

– Ты что, меня обманул? – Ее взгляд изображал всю гамму разочарования.

– Шахматы будут, – испугался я. – Но потом. Давай сначала посмотрим фильм. Потерпи немного.

– Не хочу и не умею терпеть, – заявила она, чуть успокоившись.

6

Из кино мы в итоге выбрали мультик «Мадагаскар» – о том, как животные подняли бунт и сбежали из золотых клеток нью-йоркского зоопарка назад к себе в дикую Африку. Это чтобы не забивать голову и не бояться потерять нити сюжета в поисках друг друга. Фильм начался, я сделал кофе и принес его в комнату на подносе. Мы сидели на диване и пили кофе. Затем наши предплечья соединились, а потом она уперлась своей хрупкой трепетно-костлявой спиной мне в грудь, и я приобнял ее за плечи. Никогда еще мне не было так естественно и хорошо. А когда она прижалась к моему бедру своим теплым бедром, предательски завибрировал мобильник.

«Вот так всегда, – впал я в оцепенение, – в самый ответственный момент случается какая-нибудь лажа. И тебя норовят спустить с небес на землю. Сейчас начнут звонить в дверь, а еще хуже – барабанить».

– Ты не возьмешь? – оторвалась от моих объятий Катя.

– Да, конечно, – полез я за мобильным, деваться было некуда.

Достав телефон, я заметил, что на меня смотрит пристальным зеленым взглядом не только дисплей, но и попугай.

– Алло, – прижал я трубку к уху как можно сильнее.

– Добрый вечер, – загромыхал голос на другом конце. – Это Леонардо Грегор Стюарт?

– Возможно, – предположил я. Мне казалось, что Катя все прекрасно слышит через мою голову. Пришлось, словно невзначай, отойти в дальний от нее угол комнаты.

– Вас беспокоят из фирменного магазина П.А. Карабанова. Вы где-то месяц назад купили у нас один шахматный набор.

– Неужели? – оживился я.

– Каждый год, в день основания магазина, у нас проводится осенняя лотерея, и мы включили вас в список участников. Вы выиграли один существенный приз. Но тут возникло одно непредвиденное обстоятельство. Мы могли бы с вами встретиться и поговорить?

– Спасибо. Не нуждаюсь! – Мне не терпелось закончить разговор.

– Почему? – Голос на том конце выражал явное недоумение.

Я хотел было сказать, что не верю в удачу и бесплатные призы, но, посмотрев на красавицу Катю, осекся. Что она такое, как не приз за все мои мытарства?

– Не вижу смысла, – пробурчал я в трубку. – У меня уже есть все, что я хочу.

– И все-таки я настаиваю. Я не отниму у вас много времени. Думаю, это важно.

– Насколько важно? – огрызнулся я.

– Очень важно! – быстро скороговоркой заговорил досаждающий голос. – Вам угрожает опасность! За этими шахматами развернулась настоящая охота! По крайней мере, наш магазин уже пострадал! Вам угрожает опасность! Если мы могли бы встретиться и обсудить меры предосторожности, как только я буду в Санкт-Петербурге.

– Спасибо, но я в этом не нуждаюсь, – побледнев поспешил сбросить я трубку, пока разговор не приобрел разрушающего мою легенду накала.

7

– Значит, ты меня не обманул, – пригрозила мне кулачком Катя, – и шахматы все же есть.

– Баловство все это, – не желал я вдаваться в подробности, хотя Кате очень хотелось знать о владельце незнакомого голоса как можно больше.

– Да ты что! – дернула она меня за рукав. – Вдруг ты выиграл хороший приз. Нельзя отказываться от предоставленного шанса.

– Я уже получил все, что хотел, – поддался я навстречу ее порыву.

Мы поцеловались. Фруктовый аромат светлой перламутровой помады ударил в голову. А еще я подумал – вдруг Катя права: если пошла такая полоса, может, я выиграю еще что-нибудь.

– Давай посмотрим с тобой шахматы, – оттолкнула меня Катя. – Ты же обещал научить меня играть.

– Понимаешь, – замявшись, соврал я, – как раз на днях я дал их поиграть своему другу.

Не мог же я при ней начать искать шахматы и тем самым косвенно признаться, что не я хозяин квартиры.

– Какому другу? Ты что!!! Забери их немедля же! Вдруг они принесут тебе удачу? Ну или мне. Вдруг ты выиграешь украшение, подходящее к моей кофточке…

– Но для этого я должен рассмотреть тебя поближе, – крепко прижал я Катю, потому что с ней я готов был изменить своей судьбе…

8

Ибо я всегда мечтал о такой необычной девушке, которая создаст, родит, откроет для меня новый мир. Ну на худой конец расцветит прежний мир новыми красками, наполнит его новыми звуками и запахами. Звуками своего голоса и смеха, запахами своего тела и волос, красками своей помады и теней.

Я сразу, с первого взгляда почувствовал: Кэт сыграет в моей жизни судьбоносную роль. С ней или после нее все изменится.

– Я первый раз остаюсь у кого-то дома сразу после знакомства, – сказала она, когда я стелил постель. – И мне все равно, веришь ты мне или нет!

– Что ты, – улыбнулся я. – Мне еще никогда не было так легко и естественно.

– Так ты мне веришь? – засияла она.

– После сегодняшнего вечера я готов верить во что угодно. В любое чудо.

Обнимаясь, мы переместились на ковер. Я приподнял ее блузку, провел рукой по гладкой коже живота и вдруг наткнулся на какие-то царапины.

– Что это? – спросил я шепотом. – Следы после операции?

– Так, не обращай внимания!

– Мне нравится в тебе каждая черточка, каждый штрих, – сказал я, прикасаясь к шрамам губой.

Катя была острой девочкой, и мы не могли безболезненно продвигаться в мир наслаждений. Приходилось преодолевать пороги, ублажая ее шрамы и раны руками и поцелуями.

А когда мы рассоединили наши потные тела, я сразу провалился в беспамятство. Вечер и правда получился незабываемым. Но, заснув, я почему-то увидел шикарный стол, основным блюдом которого была человеческая голова.

До сего дня я никогда так плотно не ел перед сном. Может быть, чересчур сытный ужин или царапины на теле Кэт стали причиной ночных кошмаров…

День третий

Среда. 6 октября

Глава 1

Висячие пешки. Жертва фигурой

1

По договоренности, следующая встреча с пожирателем пешек должна была состояться в среду утром. Фигура в обмен на информацию – таковы были требования грабителей, и Бабенко через электронную почту уведомил преступников, что готов на все условия. Взяв с собой охранников салона «П. А. Карабанов», Бабенко направился в условленный сквер находящейся за гаражным кооперативом на Соколе.

В Питер ездить не пришлось, потому что накануне, это Бабенко выяснил по телефону, коллекционер Грегор Стюарр от сотрудничества категорически отказался. А временной отрезок, отведенный Карабановым для Бабенко, истекал, и нужно было что-то предпринимать.

– Фигура с собой? – развернул Бабенко листок бумаги, когда паренек приблизился и осторожно сел на скамейку в метре от него.

– Да, – кивнул паренек.

– Где? – вытянул руку Бабенко. – Покажи!

– Нет, – отчаянно замотал головой и зашелестел пальцами паренек, мол, сначала информация.

И тут Бабенко достал из кармана и распахнул перед глазами немого сохранившееся со времен службы удостоверение ФСБ.

Мол, читай внимательно. Вот тебе информация к размышлению.

Бабенко видел, как расширяются от удивления глаза паренька. Как тот поджимает потихоньку ноги, готовясь сорваться с места и рвануть отсюда.

Поскольку Бабенко сел на лавочку специально так, чтобы отступать парень мог только к гаражному кооперативу, то не очень волновался, когда паренек, вскочив, бросился бежать именно в том направлении.

С издевательской улыбкой – «Смотри, прямо олимпийский чемпион по одновременной игре в шахматы и бегу с препятствиями!» – Бабенко наблюдал, как парнишка грациозно, словно лань, перемахнул через забор и стремительно скрылся между гаражными рядами.

– Беги-беги, – ухмыльнулся Федор Сергеевич, – далеко не убежишь!

2

И действительно, через несколько минут уже скрученного паренька затолкали в гараж. Он и опомниться не успел, как его связали и подвесили на крюк.

– Говори! – крикнул Бабенко, снимая пальто и пиджак. – Кто тебя послал, на кого ты работаешь?

В ответ паренек только мычал и мотал головой.

– Хватит мычать, – засучивал рукава Бабенко, – я же знаю, ты не глухонемой, ты просто плохо знаешь русский. И стесняешься. Можешь говорить на своем, у нас есть переводчик.

Второй раз за полчаса глаза паренька округлились.

– Видишь, мы все о тебе знаем. Мы навели справки даже о твоих родных. Так, что это у нас здесь такое? – детектив залез пальцами в карман куртки мальчишки. – Ааа, пешка! Какая грубая работа, умыкнул пешку со стола, стоило сопернику отвернуться. Нечестно, нечестно. Понятые, есть у нас понятые? Надо составить протокол по понятиям.

Тут же, как из-под земли, в гараже появились понятые. Пара знакомых Бабенко, которые должны были прикрывать отход к Ленинградскому проспекту.

– Интересно, может, у нас еще что-то есть? – Бабенко снова залез в карман к пареньку тонкими пальцами и выудил оттуда маленький пакетик с белым порошком. Федор Сергеевич хранил этот порошок со времен деятельности в органах, применяя его в исключительных случаях экстренной надобности.

– О-о, героин! Смотри-ка ты, герой, какая удача! Партия больше пяти грамм тянет на десять лет заключения.

– Казлипидораси, это не мое, – разродился тирадой подвешенный за яйца.

– Кого это волнует? Сейчас составим протокол и упечем тебя лет на двадцать.

– Я ничего не знаю, – заговорил немой, – меня наняли только с этой пешкой.

– Кто нанял? Когда? Ты знаешь этих людей? Давай быстро выкладывай, откуда такой интерес именно к этому набору?

Но паренек лишь качал головой, мол, я ничего не знаю, меня наняли. Единственное, что удалось выяснить: его наняли за десять тысяч рублей.

3

Глядя на то, как мужественно отнекивается паренек, Бабенко все никак не мог взять в голову: и чего это он так упирается? Почему он готов сгинуть за своего хозяина? Ведь он всего лишь пешка в чужой игре, и ему таким макаром никогда не стать королем. Он всегда приносится в жертву ради достижения конечного результата. Ради получения преимущества на доске с любой пешкой, не задумываясь, расстаются.

Впрочем, – обойдя подвешенного паренька, посмотрел на проблему с другой стороны Федор Сергеевич, – пешка кажется малозначимой фигурой лишь на первый взгляд. С упорством, достойным уважения, она двигается всегда вперед и отличается особой отвагой. Никогда не отступая, пешка или погибает, или становится самой нужной фигурой на шахматном поле. Она способна преобразиться и в слона, и в коня, и в туру. Способна даже занять место сокрушавшего всех налево направо, но уже выбывшего ферзя. Или стать с его могуществом на одну доску. В жизни, как и в шахматах, случается, что победу его величеству приносит маленькая, но упрямая и смелая пешка.

– Все, хватит, – остановил допрос Бабенко. – Я тебе верю. Но скажи напрямик, ты бы ведь не связался с посторонними людьми? То есть с местными, потому что местным ты не доверяешь. Вспомни, тебя ведь наняли твои же соотечественники из Кашевара?

– Да, кашеварские, – признался парень, – только я их не знаю и раньше не видел. Они на базаре ко мне подошли. На рынке я работаю.

– Отлично, кем работаешь-то, щипачем? – улыбнулся Бабенко. – Ну, мне-то ты можешь признаться.

– Нет, не щипачем. Грузчиком работаю.

– Каким грузчиком? Хорош заливать-то! Что ты мне вазелин втираешь? Посмотри на свои пальцы: у тебя ни мозолей, ни царапин. Ладно, я почему спрашиваю? Вдруг ты мне пригодишься.

– Нет, я тележку толкаю. В рукавицах. Честно говорю! Здесь и тележки достаточно. Нормально денег выходит.

– Все понятно. Развяжите его, – сказал Бабенко. – Понятые, подпишите протокол! Он у нас теперь на крючке. Никуда не денется. Слышь, ты, Абрек. Иди сюда и подписывай протокол. Когда надо будет связаться, я тебе позвоню, и ты немедля явишься ко мне на допрос.

– Да-да. Хорошо, – растирал затекшие руки, пожиратель пешек, чтобы подписать нужную бумажку.

– А теперь дергай отсюда. И чтобы ты мне больше не попадался!

4

Последняя фраза была излишней. Бабенко знал, что вряд ли еще увидит этого паренька. Ему сегодня же купят билет и отправят восвояси. Пешка свою миссию выполнила.

Впрочем, радость Бабенко от отыгранной пешки и выигранной позиции была недолгой. Когда он, хвастаясь, по телефону рассказал Карабанову о проделанной работе, Карабанов разразился тирадой похлеще той, что выдал из себя скрученный паренек. Будто это не пожирателя пешек, а Карабанова подвесили за яйца.

– Ты что! – орал он в трубку как недорезанный. – Почему действовал не посоветовавшись? Какого хрена взял моих охранников! Теперь мой магазин спалят живьем! Я этих товарищей знаю! Как я теперь смогу спать спокойно?

– Да кому, нахрен, будет нужен твой магазин, когда в дело вмешалось ФСБ. Тем более что этот паренек у нас на крючке. Он будто бы отпущен под подписку о невыезде. Протокол составлен. Паспортные данные переписаны.

– Да ты спятил! Ты думаешь, если они чурки, то чурбаны? Они быстро нас раскусят и отомстят. Терпеть они не могут, когда к ним относятся без уважения. Я их хорошо знаю. Такой погром учинят!

– Послушай, я их тоже хорошо знаю. Один мой бывший коллега отлавливал их пачками на улице и отбирал документы. Затем, шантажируя, то и дело выманивал из них бешеные деньги! Им даже в голову не приходило идти жаловаться в консульство. Бараны, они и есть бараны. Теперь они ниже травы будут и на выстрел к твоему магазину не подойдут. И потом – для тебя же главное прибыль. А ты уже и так, считай, два раза продал дорогущий шахматный набор, который я тебе и возвращаю.

– Нет, так мы вопроса не решим! – давай завтра встретимся во время обеденного перерыва и поговорим обстоятельно!

Глава 2

Солнечный удар

1

Омар проснулся в час между замерзшей птицей и голодной собакой. Он сел на землю и потер глаза. Затем еще раз. Затем еще. Он тер глаза тыльной стороной ладони так яростно, словно собирался высечь из них искру. После глаз он принялся отчаянно растирать руками другие части тела. За ночь, проведенную в кустарнике, Омар задубел так, что не мог думать ни о чем, кроме как о тепле. Выпавшие на долю Чилима лишения привели к тому, что его кожа огрубела и стала твердой и непробиваемой, как панцирь у рака. Ей явно не хватало коралловой ванны с горячей водой и мыла с экстрактом ламинарии. И это уже не говоря об уютном внутреннем дворике отеля, лавровой зелени и спелых плодах граната, растущих на дереве прямо перед окном.

По приезде в Кашевар Омара очень удивило, что многие местные жители на таком солнцепеке ходят в шерстяных свитерах и даже кожаных куртках. Словно насмехаясь над местным обычаем, Омар выходил из отеля в одной хлопковой рубашке. Но, как известно, хорошо смеется тот, кто смеется последним.

– Что же холодно-то как, что ж так холодно? – бубнил себе под нос Омар, пока не вспомнил, что этой ночью он опять разговаривал с рыбой.

А ведь точно – замер он, уловив мелькнувшую под толщей воды в глубине сознания тень, – прошедшей ночью ему опять снилось, что с ним говорят рыбы, шевеля своими пухлыми губами. «Так, может, я так сильно замерз, потому что весь сон находился с ней под водой? Но что от меня хотят эти бедные создания? И когда все это прекратится?!»

Закрыв глаза, чтобы лучше видеть тени, Омар сосредоточился на разговоре с рыбами. Вот, раздувая жабры, сазан жалуется ему на то, что пресной воды в мире все меньше и экология водоемов все хуже. А вот корюшка сетует, что ее уже вылавливают на корм попугаям. И только она обмолвилась о попугае, как под конец сна заявился птенец Элиот с петицией, что не может есть полутухлую рыбину.

– Надо же! – открыл глаза Омар и тут же захлебнулся в потоке яркого света. – Во сне я видел своего расфуфыренного какаду, жалующегося на то, что мы совсем не уделяем ему внимания!

Но где тогда ответственная и сердобольная Гюляр? Что с ней случилось? Впервые Омар почувствовал, что дома творится неладное. Дохлая рыба – скверный знак. Кажется, ощутив тревогу за невесту, Омар и проснулся.

Вскочив на ноги, Чилим принялся прыгать, разогревая кровь, – так ему не хотелось перевоплотиться в безголосую корюшку. Он даже скакал на одной ноге – то ли для того, чтобы увеличить нагрузку, то ли подражая цапле.

В гуляющих волнах, как в кривом зеркале, Омар видел, что его лососевая рубашка помялась и поблекла, лицо покрылось изрядным слоем щетины.

Без со́мов в кармане ты рано или поздно оказываешься в желудке у сомо́в. Еще с детства Омар знал, что большой сом, затаившийся в коряжнике озера, может проглотить собаку и маленького человечка.

«Надо поскорее уносить ноги от этого гиблого места, – решил Омар. – В жаркий полдень здесь, слов нет, хорошо, а ранним утром затхлая вода дает ощущение ненужной сырости и гнили в поджилках».

2

Кашевар – место парадоксов. Это Омар понял, стоило ему опять оказаться в старом городе: глинобитные дома с балконами, высокие дувалы, мечети, украшенные резьбой по ганчу, простой люд кругом, встречаясь с которым, Омар не разбрасывал свою энергию налево-направо, распахнув рубаху, а шел мимо притаившихся в многочисленных арках магазинчиков и кафе, весь ощетинившийся и ссутулившийся. Он группировался, боясь любым лишним движением растерять остатки тепла.

Скрестив руки на груди, он по-прежнему тер свои плечи, наблюдая, как торговец пряностями ловким движением ладоней зачерпывал из больших мешков корицу и кориандр, чтобы растереть пахучие экзотические травы и поднести к носу жестом заправского дегустатора. Он не торговал, он колдовал. Торговец специями с седой бородой, походивший на старика-волшебника, в столь ранний час чародействовал над своим чудодейственным экзотическим товаром, а Омар по-прежнему думал только о тепле. «Вот бы мне немного жгучего перца», – даже не думал, а инстинктивно чувствовал, откуда исходит тепло.

Как по команде, он останавливался у газующих машин и возле распахиваемых на миг дверей магазинов и лавочек. Он ловил струю теплого воздуха, готовый, как птица, расправить крылья под этим потоком.

На радость Омару, кукурузу здесь не варили, а жарили на углях. Жаровни и хлебные печи для Омара, загребавшего жар жабрами, были сущим спасением. Но чем больше Омар согревался, тем нестерпимее он хотел есть, потому что тепло приходило вместе с ароматами еды…

– Холодно, теплее, еще теплее, горячо, горячий завтрак, – твердил Омар себе под нос детскую считалку. Ноги сами несли его туда, откуда пахло едой. На узкие улочки старого города, где полно забегаловок и мусорных баков с отходами. На рынок, где в мини-печках торговцы и ремесленники готовят себе кушанье кушари – из нута, риса, коричневой чечевицы и кукурузы.

И вот уже Омар шел на запах пищи вслед за отвисающей слюной, словно на поводке. Когда ты голоден, ты идешь только за своей слюной. Потеряв всякий стыд, он готов был нагибаться и поднимать выпавшие из рук кашеварцев крошки хлеба и рыбы, рыться в мусорных баках и пакетах.

«А чем я отличаюсь от прочих? – успокаивал себя Омар, вынимая ошметки, засохший фруктово-травяной чай и полусгнившие фрукты из мусорных баков. – Целые районы кашеварцев, словно черви или личинки, живут на переработке мусора, зарабатывая всего по сто сомов в месяц».

На площади, где одна сердобольная старушка кормила уличную свору собак, он хотел было прикинуться одним из четвероногих друзей этой бабки и ползти к еде на четвереньках. Он даже подумал, что подслеповатая старушка не определит в нем человека, тем более он не брился второй день и жесткая щетина с каждой секундой все более походила на волнистую шерсть.

3

«Я превращаюсь в собаку, – ужасался Омар, – и истекаю слюной-рефлексом Павлова». Он чувствовал, что поселившийся в нем зверь уже начал грызть и глодать его изнутри. Теперь Омар готов был биться насмерть за кусок хлеба, готов был сам дойти до каннибализма и вцепиться в глотку какого-нибудь жирного шашлычника, пропитанного запахами жареного мяса, лука и помидоров.

О каком достоинстве может идти речь, когда человек полностью зависит от своего желудка и просто не в силах больше ни о чем думать, кроме как о еде? У палатки с пончиками и беляшами он смотрел на сальные руки раздатчиков. Он готов был целовать эти руки, слизывая с них масло и жир. Голод не только беда-злость. Он еще и драма-унижение.

Поистине, голод способен сделать из самого обычного человека опасного зверя. И тут уже не до иронических ухмылок и усмешек. Сознание голодного человека мутно, истощенный голодом практически невменяем нравственно. Воля бездомного бродяги атрофирована. Он подчиняется лишь элементарным, животным инстинктам, переходящим в болезненную страсть.

Омар с ненавистью смотрел на дразнящего его лавочника со снисходительной ироничной улыбкой на морде.

– На, на, возьми, – протягивал тот недоеденный кусок хлеба с мойрой и тут же убирал руку.

– Сука! – сказал Омар.

– Сам такой, – разозлился лавочник, – хочешь есть, а работать не хочешь?! Все в этом городе хотят есть, пить, веселиться! А работать никто не хочет! Все развращены, потому что власть сама не работает, а только ворует, а потом на эти деньги жрет и веселится. А все заботы о государстве ложатся на плечи простых лавочников и дехкан. Думаешь, нам легко вставать ни свет ни заря и ишачить до самой ночи? А налоги, а поборы, а препоны, а коррупция? – завелся лавочник. – Цены на электричество подняли в три раза! А все потому, что летом эмир и мэр продал воду водохранилища нашему соседу! Понадеялся, что осенью пойдут дожди. Сам видишь, осень в этом году какая сухая! Вода в итоге подорожала, хлеб из-за засухи вырос в цене вдвое. А водохранилище без воды не дает электричества. Люди жгут керосинки, передвигаются по темному городу. Хочешь есть – иди работать!

Омар не больно слушал лавочника. Он уставился на голову рыбы, торчащую между двух пухлых губ разрезанной булки.

– Съешь меня, – призывала булка.

– Сожри меня, – соблазняла рыба.

И тут Омар вспомнил, что ночью рыба умоляла его убрать правительство, которое так поступило с водохранилищем и теперь качает воду для водопровода из городских озер, почему и грозит исчезновение многим видам пресноводных.

– Ладно, на, возьми, – протянул сэндвич лавочник и опять убрал руку, – но если обещаешь мне помочь разгрузить австрийскую плитку.

– Я согласен, – не думая, согласился в рабство за гамбургер Омар. – Где машина?

– Она не смогла сюда проехать по этой узкой улочке. Стоит на большой дороге в нескольких кварталах отсюда. Но ты не отчаивайся. Как разгрузишь, дам тебе чечевичную похлебку, бутылку воды, хлеба и немного сомов, – разглагольствовал торговец, пока Омар жадно глотал хлеб с рыбой.

4

Кашевар – город контрастов. Ночью Омар не знал, куда ему укрыться от холода, а днем передвигался короткими перебежками, стараясь из пекла открытого неба скорее попасть в спасительную тень. Вот она, проекция мира – полоса белая, полоса черная. Точнее, не полоса, а квадрат. Весь Кашевар был разбит на квадраты кварталов, бесконечных лавок, мастерских и забегаловок. И Омар таскал на своем горбу по этим кварталам квадраты темной и светлой плитки.

«Еда – не только источник насыщения желудка, но и источник тепла», – думал Омар, чувствуя, как холодеет спина от обильного пота. Коробки с керамической плиткой можно было перетаскивать на руках, прижав к груди, а вот тяжелый напольный керамогранит приходилось взваливать на плечи и спину и нести, сгибаясь в пояснице, используя лишь гужевую тягу ног.

«Кто я, – вопрошал Омар, снова и снова возвращаясь за плиткой, – человек или ишак Сизифик, довольный своей рабской участью?»

Тяжелая механическая работа и правда делала из него осла, упрямо вращающего жернов судьбы вокруг собственной оси. Спину и ноги ломило от боли.

«Нация бывает только там, где одна группа народа прекращает нещадно и несправедливо, не предоставляя прав на нормальное существование, эксплуатировать другую», – твердил Омар заученную со школы истину.

Сначала он еще слышал выкрики: «Эй, посторонись, хайван!» и «Куда ты прешь, маймун?!» – но вместе с болью в мышцах как-то разом пришла глухота к посторонним звукам. Омар уже не обращал никакого внимания на обидные слова и тычки.

На востоке есть пословица: «Осел понапрасну не кричит». И Омар терпел и молчал, как бы ему ни было тяжело. А еще в Кашеваре говорят: «Ишак луже мочу должен, а волку мясо». Мол, что должно случиться, то неминуемо произойдет.

Так что лучше понапрасну не дергаться, а делать, что должно. Омар уже успел приглядеться и понять, что местные работяги так и живут. Особенно не усердствуя и никуда не спеша, они терпеливо выносят на своем горбу то, что им уготовила судьба.

Задумчивый ишачок с глазами мечтателя и челкой хиппи всегда останавливается, учуяв либо запах волка, либо мочу ослицы. Замирание на полушаге помогает порой избежать гибели. И только по большим праздникам, напившись мочи ослицы – местной ракии – и учуяв запах свободы, работяги начинают истошно распевать во все горло свои ослиные песни.

Но это мало что меняет в их судьбе.

5

Судьба! Одно дело – местные, а другое – не подготовленный к здешнему климату иностранец. Чужаку, даже с баулом теплого воздуха на голове, порой приходится труднее, чем аборигену с тяжелой ношей, ибо жара в Кашеваре проявляет себя по-особенному. Поначалу Омар старался ее не замечать. Печет себе, ну и ладно. Змеиная жара лучше, чем собачий холод. Но в какой-то момент подкравшаяся на расстояние удара жара дала о себе знать сполна, и на Чилима обрушилось южное кашеварское солнце.

Поначалу у Омара, при большой влажности, резко пересохло во рту. Занятый новым ощущением, он даже не услышал грохота свалившейся с плеча коробки с ценной австрийской плиткой. Только увидел большую груду осколков да толпу тут же собравшихся зевак. Черные пробоины и разверстые рты. Не до конца осознавая, что стряслось и почему задрожала земля под ногами, он вместе со столпившимися людьми, среди которых мелькнуло и лицо торговца книгами Абдулхамида, смотрел на все происходящее как бы со стороны. Сбросив с плеч ношу, Омар стал ощущать себя легко. Расколотые по диагонали плиты походили на прорезавшиеся за спиной крылья. В какую-то секунду Чилиму показалось, что им овладела невесомость и он поднялся высоко в небо и оттуда наблюдал, как подлетевшие мальчишки вынимали из упавшего короба на свет божий треснувшие пластины. Но Омар не собирался ловить выпускаемых из груды глянцевых осколков солнечных зайчиков. Там, в небе, он вдруг отчетливо понял, что все несчастия, что свалились на его голову, и должны были произойти именно с ним. Ибо вся наша жизнь предначертана на небесах и требует лишь подтверждения-сложения на земле. Так из осколков небесного макета выкладывают разрушенную мозаику бытия на полу.

От осознания столь неприятного факта у Омара опустились руки. Он понял, что дальше не в силах не только летать, но и передвигаться и даже отводить глаза. Впав в ступор, он вперил взгляд в землю, а когда поднял глаза, то увидел перед собой разъяренную красную физиономию хозяина.

Искривленный рот, толстые губы и жирный блестящий палец тыкали ему в лицо разбитой плиткой. Собравшиеся вокруг, пытаясь что-то внушить Омару, пинали его словами. Но Омар совершенно не боялся угроз хозяина. Скорее, они ему казались мнимыми и смешными. После тех побоев, что ему учинило солнце, не пугала Чилима и перспектива быть избитым.

В какой-то момент Омар подумал, что было бы забавно укусить третирующее его светило за жирный с прилипшими ворсинками пыли солнечный палец. В следующую секунду он попытался это сделать, пошире открыв рот, и цапнул лоснящийся перст. Тут же на Омара посыпался такой шквал ударов и пинков, что он не устоял на ногах. А палец хозяина, угодивший глубоко в глотку, вызвал рвотный рефлекс.

Глава 3

Животная страсть

1

Утром мы немного смущались и стеснялись друг друга. Еще бы, произошедшее накануне иначе как животной страстью и не назвать.

– Ничего страшного, мы же и есть животные! – быстро нашла нам оправдание Кэт, готовя кофе.

Меня ее заявление немного обескуражило.

– Многие женщины подсознательно, не отдавая себе отчета, отдаются именно тому, кто лучше кормит, – продолжала она рассуждать вслух, намазывая на кусок булки масло, – по крайней мере, многие мои подруги именно так и поступают, хотя никогда себе в этом не признаются. Но я осознаю, что даже приятный всем женщинам поцелуй – от инстинкта кормления у приматов. А еще женщины просто тают, приходя на территорию самца, которая им подходит для продолжения потомства и где они чувствуют себя уютно и в безопасности.

Я растерянно оглядел жилище, уютненькое гнездышко, которое мне не принадлежало. И вроде я хотел возразить, но не найдя весомых аргументов, лишь промямлил что-то о любви.

– Ты, наверное, имел в виду влюбленность и страсть? – поправила меня Кэт. – Так кто же отменяет влюбленность? Женщинам вообще свойственно быстро переключаться, так как они ищут себе покровителя помогущественнее. Тут включается программа быстрой влюбляемости. У более сильного самца, изгнавшего более слабого, всегда есть шанс, что в него, как в охотника и хранителя территории, скоро влюбятся. Не знай я всего этого, решила бы, что уже влюблена в тебя. А это всего лишь инстинкты. Ничего глупее придумать нельзя. Женщина влюбляется, чтобы быть уверенней и согласиться рожать детей от избранного ею мужчины. Любовь – это оболванивающий механизм природы, направленный на сохранение рода.

– Но козы и кошки совокупляются без всякой любви, – с возмущением, в сердцах заявил я. – К тому же ты мне не безразлична вовсе не потому, что ты меня накормила.

– Да ты никак влюбился, глупенький. Но я тебя уверяю – это тоже инстинкт самосохранения через потомство. Смотри, – встала и прошла по комнате походкой модели Катя, – у меня длинные волосы, немаленькая грудь, ноги от ушей, – она провела ладонь от щеки до бедер. – Длинные ноги говорят о том, что я убегу от врагов или смогу добыть еду, большая грудь и широкие бедра – о том, что смогу родить здоровое потомство и прокормить его. Длинные светлые волосы – о тепле в непогоду или во время сна. А тепло, сон, еда и продолжение рода – основные инстинкты. А еще большую роль играют запахи. Твой запах. Как я успела заметить сегодня с утра, у тебя на полке в ванной стоит флакон с феромонами. Но как бы ты ни старался, милый, любовь не будет длиться более трех лет. Ничто не вечно под луной.

– Откуда ты это взяла? – Ее слова просто вывели меня из себя. Видимо, она очень хотела меня задеть и разозлить.

– Из книг, милый. Кстати, я видела книгу по этологии и на твоей полке.

2

– Я так не считаю, – продолжал по инерции спорить я, вцепившись в чашку двумя руками. – Есть космические законы гармонии между мужчиной и женщиной. И они вечны. И любовь тоже вечна, хотя и антисоциальна. В ауле, откуда родом мои предки, любовь вообще запрещена. Мои родители даже не виделись до свадьбы, их защищали от всякой любви, чтобы они не перешли границы дозволенного.

Я изъяснялся путано, потому что занимался сразу тремя черными космическими дырами. Две – ироничные глаза Кати, а одна – черная дыра внутри моего сердца.

Не знаю, что со мной случилось, но ее уверенность и ее суждения будто образовали пробоину в моем нутре. У меня было такое чувство, что они сразу надломили наши отношения. Оставалось с этим ощущением неминуемого краха ждать отпущенных нам три года. А нет ничего хуже ожидания смерти.

– Надо быть взрослым и ответственным, – продолжала Катя, – надо полагаться только на разум и постоянно расти над собой.

После очередного глотка горечи стало как-то совсем не по себе. Думаю, что этот разговор, а вовсе не кофе с амброй, вызвал у меня неприятный осадок. Хотя вроде бы умные, рассудительные, практичные женщины тоже подходят для продолжения рода.

А еще я вспомнил, что она писала на сайте знакомств: мол, стоит меня погладить по шерстке, и я закатываю глаза и прогибаю спинку. Неужели она из тех современных эмансипированных девушек, что относятся к сексу как к физиологической функции и занимаются им для «здоровья» с такой же легкостью и регулярностью, с какой ходят потанцевать в ночной клуб или сбросить пару килограмм в фитнес-центре?

Любви уж нет, остался фитнес-центр.

– Скажи, – спросил я, – у тебя по всему телу шрамы – откуда они?

– Да так, – отмахнулась она, – это кошка меня поцарапала.

«Что-то непохоже», – подумал я и замкнулся. Мы почти молча допили кофе, оделись и вышли на улицу. Я опять для понта прихватил с собой кожаный портмоне с правами и прикрепленными к нему брелком ключами. Я крутил ключами и насвистывал себе под нос одну мелодию, так как говорить нам больше было не о чем.

Прощаясь, она прижалась ко мне всем телом и стремительно поцеловала в губы. Холодные губы, холодный, как у собаки, нос. Преданный взгляд. О чем я думал в этот момент? Почему сравнил ее с собакой? Может, так на меня повлияли ее суждения о животной подоплеке всех человеческих отношений?

Однажды я вез двух нуворишей и слушал их разговор.

– Ты женат? – спросил один.

– К чему? Один гемор. Если надо бабу – еду в ресторан, они уже там сидят. Покупаю ей бутылку пива и чизбургер. А утром, прощаясь, хлопаю по попке. Поджаристой и круглой, как пицца.

– Да, ты прав, сейчас все поменялось. Не надо долго ухаживать. Сами готовы в постель прыгнуть. Быстроразовая еда и любовь!

«У богатых свои причуды», – подумал я тогда. Сейчас я был с ними солидарен. Я тоже чувствовал себя крутым парнем. Я шел и крутил увесистые стальные ключи. Они были как тот жестяной кубок за победу.

3

К рикшам всех мастей, к мото, вело и авто, вообще относятся не как к людям, а как к бездушным тварям. Часто я наблюдал, что, попрощавшись нежно с женой на вокзале, какой-нибудь уважаемый высокопоставленный чиновник и добропорядочный отец семейства тут же начинал расспрашивать меня подробно о публичных домах в округе. Причем он постеснялся бы говорить об этом и с коллегами, и с друзьями, а с нами можно запросто – мы в его глазах даже не люди.

От этих воспоминаний мне стало совсем грустно. А вдруг все вокруг, моя победа и эта красивая девушка рядом – лишь блажь и иллюзия? Желая ощутить плоть действительности, я изо всех сил стиснул кубок-брелок в руках. И тут, словно откликаясь на команду хозяина, одна из припаркованных к обочине машин, задрав хвост антенны, подала голос и вскинула передние лапы дверных замков.

– О, милый! – радостно воскликнула Кэт. – У тебя отличная машина!

– Неужели?

В Кашеваре мой дед-пастух выращивал во дворе волкодавов для охраны отары овец. От него я и узнал, что только породистые собаки могут принимать бойцовую стойку и только охотничьи – охотничью стойку. Эти навыки передаются по наследству.

«А что если, – мелькнуло в голове, – а что если вот сейчас сесть вместе в машину, разогнаться и рвануть с какого-нибудь моста – и концы в воду. Или со всего разгона въехать в бетонную стену? Неплохой способ самоубийства».

И я со злости нажал на пипку сигнализации еще раз.

Затем я подошел и оглядел пятнистого окраса «ягуара». Белые кожаные сиденья, современная коробка-автомат. Ретроруль и оформленные под старину большеглазые датчики. Широкие окна с тонированными стеклами. Дверь поддалась легко и открылась вперед и чуть вверх. Так поднимается крыло у птицы.

– Какая красивая! Не подбросишь меня до университета?

– Вообще-то я спешу, – попытался отбрыкнуться я. С крылатым «ягуаром» я мог позволить себе проявить строптивость.

– Ну пожалуйста! Мне очень хочется подъехать к воротам на такой тачке! Обожаю красивые машины! Представляешь, как однокурсники обзавидуются?

Шведский переулок, на котором мы сейчас стояли, разделял шлагбаум. Возле шлагбаума топтался охранник, который от нечего делать присматривал и за машинами. Я подошел к постовому и как можно более небрежным тоном спросил, по какому поводу здесь выставлен пост, мол, мне всегда это было интересно.

– Рядом шведское консульство, школа и крупный бизнес-центр, – пояснил он.

– А, понятно, – мое лицо озарила дружелюбная улыбка. Я бы тоже на месте Грегора Стюарта не побоялся оставить здесь такой дорогой автомобиль.

Охранник с интересом разглядывал меня и мою подругу. Я знал, что в этом костюме, несмотря на всю свою смуглость, я больше смахивал на итальянца, чем на азиата. А итальянцу, ищущему приключений в России, ничего не оставалось, как под пристальным взглядом двух пар глаз сесть за руль. В конце концов, это я выиграл свой деревенский жестяной кубок.

4

Осторожно я выехал на Большую Конюшенную. Благо этот бульвар с односторонним круговым движением напоминал безопасную трассу «Формулы-1». Сделав пару тест-кругов и приноровившись, я аккуратно выехал на Невский. Хорошо, что дороги в Питере прямые и светофоров достаточно. В Кашеваре наш родовой кишлак находится прямо на южной границе, и нам частенько перебрасывали ворованные машины для перекраски и дальнейшей транспортировки. Этим бизнесом жили очень многие на границе. Машины воровали в основном сто́ящие, и худо-бедно я разбирался в управлении иномарками. Кэт я довез до ее «фака» без приключений, проскочив Царский мост за минуту.

– Никак не привыкну к этой модели, – пояснил я Кате свои некоторые замешательства в пути, – еще две недели назад у меня была другая машина.

– Какая?

– Скромная, – отмахнулся я, – «Ниссан-Премьера».

Ох уж эти новые ощущения, когда тебе приходится врать напропалую, когда каждое твое слово – ложь, и ты мчишься, наращивая скорость на угнанной машине, не уступая никому дорогу! И чем больше ты наращиваешь скорость и ломаешь дров, тем больше понимаешь, что пути назад нет. Новые машины и новые женщины. Царский мост и Дворцовая набережная. Мотор с мордой зверя. Натуральная кожа обивки.

– Меняешь машины, как перчатки? – пыталась поерничать она. – Ты во всем такой непостоянный?

– На самом деле не вижу ничего странного в своем поведении. Ведь все, по-твоему, определяет запах? Так и в технике! Новый запах – ты к нему привыкаешь. Через три дня он тебя уже не волнует, и любовь заканчивается, и тебе требуется запах новенькой машины. – Теперь я тоже стал продвинутым и знал правило цифры три. Три-два-раз – отсчет пошел с космической скоростью.

– Значит, ты так объясняешь для себя новые чувства? Три дня – и вся любовь прошла? – надула губки Кэт. – Но я, если ты помнишь, говорила о трех годах.

– Три-два-раз, пока, – стремительно поцеловал я ее в надутые сладкие губы; я вложил в этот сухой и колкий поцелуй всю горечь, что переполняла меня.

– Захочешь пообщаться – звони, – чмокнула она меня в ответ в щеку.

– Хорошо, – провел я пальцем по стеклу, словно подводя черту нашим отношениям. Для себя в тот момент я решил больше с ней не встречаться. Ибо курица не птица, а женщина не человек.

5

Но одно дело принять решение, а другое его исполнить. Не успела Кэт скрыться за дверьми, как я понял, что уже безумно скучаю. И эта боль была лучшим подтверждением того, что существует нечто большее, чем животный инстинкт. И что я влюбился в девочку-кошку, которая гуляет сама по себе.

Любовь нарушает табу. Влюбленный способен на безумство, он выглядит глупо и жалко, даже неприятно навязчиво. Через пятнадцать минут, вернувшись домой, я начал названивать Кэт не переставая. Я чувствовал, что не могу без нее прожить и дня, что я привязался к ее бархатной коже и шелковой энергетике с первого взгляда-прикосновения. Отчаявшись дозвониться, я стал дотрагиваться до предметов в комнате. До полированного стола и спинок стульев, до фарфоровых бокалов и фаянсовых чашек, до запонок и замши, до кожаных и сафьяновых корешков. Добравшись до переплетов, я нашел на полке книгу по этологии. В этой книге я вычитал, что самцы стремятся познать как можно больше разных и красивых самок, потому что в половом отборе отвечают за количество, а женщина – за качество генов.

Зачиная ребенка, мужчина ничем не рискует. Попыток пристроить свои гены у него может быть миллион. А женщина, зачавшая от некачественного мужчины, если и исправит свою оплошность, то очень нескоро.

Я вспомнил, как старики и бабки в нашем кишлаке плевались, когда узнавали что-то неприглядное об односельчанках. Если у мужчины много девушек, то он джигит. А если девушку увидели вечером с парнем наедине, то она шлюха. Она не заботится о самом главном – семье и будущих детях!

Беременным и кормящим не до смены партнеров. Да и кому они нужны в таком состоянии. Природа не предполагала противозачаточных средств и абортов, поэтому женщина вынуждена выбирать одного-единственного очень долго и качественно, а других водить за нос. Ибо чем больше мужчин по ней вздыхают, тем шире выбор.

«Значит, женщине не свойственна полигамия!» – обрадовался я. Это плюс. Минус же заключался в том, что именно женщины выбирают. Убедился я в этом, еще раз набрав недоступный номер не отвечающего абонента.

Но почему Кэт не берет трубку, что она скрывает? Может, она сейчас на свидании с другим? Я вычитал, что скрытность женщины восходит к временам стадного промискуитета, когда один кормилец не должен был знать, сколько их еще. Так, книга по этологии способствовала возникновению нового, еще неведомого для меня чувства. Ревность просто распирала меня изнутри. Она выжигала в моем сердце слово «шлюха». Не в силах владеть собой, я, как загнанный зверь, метался по клетке квартиры.

Я вновь и вновь хватал телефон и набирал ее номер. Тщетно. Длинные гудки, как азбука Морзе из трех букв.

Глава 4

Превращения

1

Выходил Омар из полного бесчувствия и сумерек помертвевшего сознания в порядке, обратном тому, в котором он лишался связи с миром.

Сначала он услышал крики; хозяева лавочек зазывали мусорщиков. Затем почувствовал боль ссадин и синяков по всему телу. Дальше – боль в суставах и мышцах. И уже позже в нем появились злоба и страх. Открыв глаза, Омар понял, что лежит в собственной блевотине. А где-то поверх скатов крыш, на фоне чистого неба, торчали шпили белоснежных вершин.

«Вот бы сейчас спрятаться в лощине, чтобы солнечные осколки не посекли. Выбраться туда, где отвесные скалы отбрасывают большую тень, где хвойные леса не дают плавиться снегу, – мечтал Омар о прохладе и свежем воздухе. – Говорят, в предгорьях и дышится легче, и климат мягче. А главное, там есть дающие силу родники чистейшей воды».

Силы Омару были просто необходимы. Он и правда чуть было не сдох от жары, но самое ужасное, что после того, как эта жара набросилась на него исподтишка и сбила с ног, пощады от нее не было нигде. Духота даже в тени пыталась достать и добить подранка Чилима. Он уже осознал, что с ним случилось, и сожалел, что вовремя не сделал хотя бы один спасительный глоток. После теплового удара четвертой степени сорок процентов людей погибают, двадцать впадают в кому, двадцать лишаются памяти или рассудка, и только каждый пятый остается нормальным человеком.

Остался ли он в своем уме, не лишился ли он памяти – вот что волновало Омара в первую очередь. Закрыв глаза, Чилим пытался разобраться, что с ним случилось за десять минут до солнечного удара, но ничего припомнить не мог. Зато перед глазами опять всплыл крикливый яркий какаду, и к горлу подступила тошнота. Все казалось мелким, кричащим и бессмысленным.

– Твоя невеста Гюляр, – горланил какаду, делая усилие на р-р-р, – совсем обо мне не заботится. Если так продолжится и дальше, я сдохну!!!

Кто такая Гюляр? Он вспомнил, что, когда находился в коме, над его телом собрался консилиум обезьян в белых халатах и с врачебными зеркальцами на ободках. Они поднимали руки Омару, щупали пульс и заглядывали в зрачки, попутно пуская солнечных зайчиков.

– Коллеги, – говорила самая старая обезьяна, – мы собрались, чтобы прочитать историю болезни этого больного со дня его рождения, и скажу вам: если он не сдохнет, то ему крупно повезет. Иначе ему прямая дорога в ад!

– Посмотрите на это полуживотное-полурастение. – Другая обезьяна в очках подняла безвольную руку Омара и тут же отпустила. – И кто теперь скажет, что эта падаль – тот иностранец, который послан Буль-Буль Вали, чтобы спасти страну от упадка?

«Какаду – отображение моих мыслей, ведь рыбы тухнут под солнцем, а действия обезьян – пародия на мое тело. На мои бессмысленные и трусливые поступки».

2

Кто он? Человек? Животное? Растение? Часть стены? Камень или орнамент? Что он делает в этом незнакомом месте? Какова его миссия? Что он вообще забыл на земле?

Дикость, хаос, мусор, крики – таким предстал Кашевар перед глазами Омара. Калеки и прокаженные хватают всех подряд за руки, полицейские и чиновники норовят обворовать и облапошить. Потоки грязи наступают на тебя со всех сторон. И в этих потоках хаоса, словно в грязевой сели, крутятся, пытаясь выжить, мелкие сошки-людишки. Они готовят еду в подворотнях, спят и едят на мостовых. Здесь же занимаются торговлей и своим ремеслом. Это месиво движется, дышит и живет, как, впрочем, и умирает, по своим законам – как одно гигантское аморфное тело, пестрая и остро пахнущая биомасса. И только машины, рикши и моторикши призваны вывести и спасти, хотя создают еще больший хаос. Гудят, бибикают, орут!

По шагам восстанавливая память, Омар вспоминал, что перед тем, как он отправился в Кашевар, один человек в бирюзовом халате положил перед ним лист белой бумаги. Кажется, это был замдиректора фонда, а на бумаге был написан небольшой текст.

– Это твоя новая биография, – сказал человек в халате, – выучи ее так, чтобы, разбуженный посреди ночи, ты мог повторить все без запинки. А свою старую биографию вычеркни из головы.

И он начал читать текст, где у его родителей, как и у родины, появились новые имена. Отныне его самого звали Омар Чилим, а его невесту величали Гюляр.

– Да, – подтвердил доктор, когда Омар поднял удивленный взгляд, – отныне ты – сын кашеварцев, переехавших когда-то в Москву на олимпийскую стройку, ты этнический кашеварец российского происхождения, потому что у России хорошие отношения с Кашеваром и нет визового режима. Выучи все хорошенько, и бла-бла-бла.

Неужели хаос Кашевара есть его судьба?

3

Кроме того листа бумаги он пока ничего не помнил! Он даже настоящее имя своей возлюбленной забыл. Единственное, что он знал наверняка, – с новым именем он должен стать шпионом и выполнить некое задание. А еще ему теперь придется постоянно убегать и прятаться.

Но что значит быть шпионом в Кашеваре? Не зоопарк же, в самом деле, его послали фотографировать? И какое задание он должен выполнить? Может, он должен собрать сведения о военных, которых накануне выборов нагнали в Кашевар, и выяснить место их дислокации?

«Если ты лицемер, живущий двойной жизнью, – пытался разобраться Омар, – значит, есть еще кто-то, кроме тебя нынешнего». Но как Омар ни пытался вглядываться в глубь себя, он ничего там не видел. Не видел даже своей подлинной личности. Все мысли и все слова, которые он знал, были чужими мыслями и словами. Он лишь повторял их, как попугай, а все действия, которые он выполнял в последние дни, были, как у обезьян, запрограммированы простейшими животными инстинктами.

«Неужели там никого нет? – испугался Омар. – Или моя личность сейчас находится в другом месте? По-прежнему живет в квартире в Петербурге и встречается с моей настоящей невестой?»

Он пытался представить его настоящую квартиру, но в голову ничего не лезло.

– Неверие – корень лицемерия, – повторял он кашеварскую аксиому. – Лицемерие порождает трусость, трусость – слабость, слабость – лень, лень – похоть, похоть – зависть, зависть – злость, злость – неверие, неверие – лицемерие. Все, круг замкнулся. И полностью опущенный человек идет ко дну.

«Но откуда в нас тогда берутся духовные потребности? – уцепился Омар за спасительную мысль. – Редко, но возникают. Чтобы возникали чаще, нужно заниматься нравственным самосовершенствованием и избавляться от животной запрограммированности. Нужно учиться контролировать свои эмоции и поступки».

4

Немного придя в себя, Омар пополз, словно змея, чтобы поскорее скрыться с места побоев и ускользнуть от содержимого собственного желудка – блевотины, что переливалась и блестела в лучах закатного солнца, словно только что сброшенная шкура. Ему не было стыдно лишь потому (это Омар выяснил на собственной коже), что змея не замечает, насколько она кривая. Через пару десятков метров Чилим встал на четвереньки и попытался двинуться вперед. После солнечного удара Омар никак не мог вспомнить, где его дом и куда ему надо ползти. Он карабкался на карачках из принципа, что движение есть жизнь. А жить хотелось очень.

А еще Омар вспомнил детскую игру «сифа», в которой, если в тебя плюнут и сделают заразным или замают, достаточно потереть оскверненное место со словами «Мутабор», и проклятье пропадет.

Спустя пару кварталов Омар посчитал уже безопасным встать на две свои ноги. Так начались его странствования по Кашевару под другой личиной. Возможно, под личиной избранника Кош-муллы?

Омар шел мимо отдыхающих после тяжелого трудового дня кашеварцев. Он видел, как они сидели, попивая чай и играя в нарды, прямо на стульях возле своих лавок. Омар дико завидовал всем этим сохранившим в непростых условиях человеческое обличье людям.

Между рядами домов появились циркачи с животными, предлагающие мастеровым и торговцам порцию зрелищ. Омар смотрел на заклинателей змей с дудочками, на дрессировщиков обезьян, на фотографов, предлагающих сфотографироваться с игуанами, удавами, маймунами, и чувствовал, как в нем нарастает щемящее чувство жалости к меньшим братьям.

Он видел, как, играя на своей дуде, факир поднимает по стойке смирно змею, как, поджигая хворост под железной клеткой, заставляют встать на задние, в калошах, лапы медведя. В одной из подворотен в районе трущоб Омар наблюдал, как корейцы, которых предостаточно в Кашеваре, ошкуривают щенка. В другой увидел, как повар забивает тупым, как камень, ножом кому-то на обед козла. Кровь струйкой стекала по желобу разделочного стола. Цена на мясо, зерно и молоко резко подскочила в Кашеваре, но жалость к животным была сильнее, чем жалость к людям.

5

На ночь торговые кварталы города превращались в жилые, лавочники закрывали свои витрины и выбрасывали весь мусор прямо на улицу, где свою добычу тут же подбирали мусорщики. Омар сидел под аркой, прижавшись к стене, и наблюдал, как кашеварцы запирают свои лавки на съезжающие сверху рол-двери. Люди жили в тех же помещениях, что и работали, и многие уже устраивали себе ночлег и дастархан в торговых залах, постелив на пол тряпье.

Наблюдая узкосемейные хлопоты, Омар чувствовал, что ему уже нет здесь места. Теперь он больше не мог поживиться едой, ибо мусорные контейнеры в свои кварталы спешно увозили мусорщики.

Но тут, о чудо, один за другим жители бедных районов стали выходить из своих домиков и предлагать Омару еду. Кто-то выносил лепешку хлеба, кто-то бутылку воды, кто-то фрукты. Казалось, вдоль узкой улочки выстроилась живая очередь желающих поделиться с Омаром заработанным за день. Подобные очереди в этих районах выстраивались только за дешевым социальным хлебом.

Люди из уст в уста передавали, что на улицах Кашевара объявился дервиш-иностранец, посланный Буль-Буль Вали спасти Кашевар. Наиболее мнительные утверждали, Омар – не Омар, а тайный наставник Мусы, Хизр.

– На, прими часть скромно заработанного, странник! – предлагал один старик яйца.

– Поешь нашего, брат-суфий, и помолись за нас!

Омар видел, что у каждой двери появлялся сам хозяин или хозяйка с чем-нибудь съестным в руках. Даже самые бедные пытались чем-то угодить ему. Одна дряхлая старушка протянула Омару несколько сушеных фиников. А другая пожилая женщина сунула помимо кулька с барбарисками еще и полиэтиленовый пакет, куда Омар смог положить собранную еду.

«Неужели я так стал походить на местного дервиша или Хизра?» – на глазах расчувствовавшегося Омара выступили слезы. После жалости к зверям и жалости к себе пришла и любовь к людям.

За дни, проведенные на улицах Кашевара, Чилим успел приглядеться к жизни трущоб и трудовых кварталов. Он уже понял, что в Кашеваре полным-полно нищих, готовых наниматься на любую поденную работу. Хамство чиновников, поборы, коррупция и несправедливость вынуждали людей постепенно отказываться от человеческого достоинства. Хватало здесь и бездомных. Не раз Омару попадались люди, лежащие прямо на тротуаре на расстеленных газетках.

6

Но грязь трущоб и бедных районов оказалась не так страшна, как ему виделось вначале. Да, эти люди живут в далеких от стандартов и даже совсем антисанитарных условиях, зато они чисты изнутри. А у тех, которые нанимают для уборки домов горничных и посудомоек, у тех, кто ходит на сеансы очистки тела от старой кожи, у тех в душе настоящая помойка.

Они переводят зерно на биотопливо, в то время как чады Чада и дети Кашевара подыхают от истощения. Сбежав на своих двоих из центра, Омар Чилим сидел в тени кипарисов зооботсада им. Буль-Буля Вали и наблюдал за копошением муравьев. «Все суета сует, – думал он, – а особенно муравьи и люди».

В кармане бултыхалось несколько мелких монет, поданных сердобольными кашеварцами, но в гостиницу он не мог устроиться, ибо все гостиницы и ночлежки в Кашеваре под контролем у ищеек. Да и кто его возьмет без документов и регистрации в ОВИРе? Попроситься к кому-нибудь на ночлег, даже к одинокой старухе, – тоже не вариант. У страха в диктаторской стране глаза велики, а его фото уже распечатали в газетах для домохозяек, на первых полосах которых – эмир в окружении детей. Тиран властвует только там, где его безмерно боятся и боготворят, а Омар не мог себе позволить объедать бедняков, используя их доверие, словно последний аферист. Оставалось одно – смешаться с толпой и колобродить, шляться по бурно-гулящему, засасывающему в себя окраины, центру.

Но ноги не казенные, вот они, сделав круг-другой, и привели Чилима на насиженное и належанное место. Опустошенный Омар сидел на берегу озера, бессильно опустив ладони на коренья и гальку.

Без документов и без собственного имени он больше походил на растение. Он зарывался в чужую почву, словно пересаженный кактус. На собственном опыте Чилим выяснил, как, оказывается, легко потерять свое «я». Как просто перестать быть мыслящим существом и превратиться в мягкотелую субстанцию. В пригретую местным солнцем флору.

7

Посмотрите на Омара. Вот он сидит, словно надломленное растение, прижавшись к решетке сада, и плачет оттого, что потерял свою личность. И еще ему ужасно стыдно быть лицемером среди добрых и открытых людей, которые пытались помочь ему сегодня чем только могли. Омару было противно презирать кашеварскую культуру, тайно желать Кашевару распада и скатывания в полный хаос и одновременно принимать из рук его граждан еду.

Лицемерие овладело им еще в Санкт-Петербурге. Стоило ему проявить слабость, согласившись на легкую работу в России, как он тут же начал терять свое «я». Он ведь знал, что при большой зарплате, обещанной в фонде, ему ничего сложного делать не придется. Разве что изображать «хорошую мину» при двойной игре. В Питере его ожидали остропряная жизнь и мягкая плоть женщин, вплоть до какого-нибудь «особого» задания.

Прав был Балык-Малик: стоит нам расслабиться, как нами тут же начинают овладевать страсти в виде животных.

Свиная леность и козлиная похоть овладели Омаром. На севере он, как попугай, повторял чужие мысли. Здесь, на юге, словно дрессированная обезьяна, вынужден плясать под дудку судьбы. Только в экстремальных ситуациях мы познаем, кто мы на самом деле. Как выяснил Омар, он больше являлся животным или даже растением, чем человеком. И как назло, в памяти всплыли слова его возлюбленной о том, что он забудет ее, не пройдет и трех дней.

Омар даже настоящее имя своей любимой позабыл. И словно в издевку над ним теперь его невесту зовут Гюляр, что значит «цветок, роза». Вначале он часто повторял ее имя, даже в мыслях, чтобы вжиться в роль шпиона и вдолбить себе в голову новую биографию. А теперь, в наказание за свое усердие поменять не только лицо, но и образ мыслей, он не помнил ничего, кроме этой новой биографии. Поистине, как говорят в Кашеваре, Аллах больше всего не любит лицемеров-мунафиков.

С другой стороны, пусть он неразумное животное или растение, проводить вторую ночь кряду под звездным небом ему не хотелось. Природа уже дала знать, что небесный джейран опустил розовые рога в вишнево-малиновую воду.

Глава 5

Шахматная задачка

1

«Почему она не берет трубку? Почему?» Я так расстроился, что даже решил не идти на работу. Весь день читал книгу по этологии. А заодно пытался разобраться в том звере, что вселился в меня и терзал изнутри. Мое сердце разрывалось на мелкие куски. Ревность – самое асимметричное чувство. После того как Кэт в очередной раз не взяла трубку, я в бешенстве кинул телефон о стену и тут же принялся метаться по квартире сам. Я чувствовал, что зверею, но ничего не мог с собой поделать.

В книге я вычитал, что врожденные инстинкты до сих пор управляют людьми через эмоции. Не утруждаясь мотивировкой, они просто включаются, когда сочтут нужным.

Вот и Кэт говорила, что хочет стать на более высокую ступень развития и избавиться от запрограммированности инстинктами. Хочет сама контролировать свою жизнь и судьбу. Стать взрослой и не подпадать под власть эмоций. Может, она тем самым борется со своей страстью? Какая она все-таки сильная!

«Хочешь изменить свою судьбу и измениться сам? – написала она в приветствии. – Я тебе помогу. Я знаю способ и метод».

Хорош метод – не брать трубку, когда другому человеку плохо. Приручила, а потом бросила щенка в воду, пусть он выкарабкивается сам.

Ну а мне-то что делать? Признавая превосходство соперника, мы опускаем глаза. И если инстинкт заставил нас спрятать прямой взгляд, уже бесполезно себя оправдывать, а других убеждать в собственной силе. Махать кулаками перед зеркалом, срываясь на слабака в виде собственного отражения. А ревность? Бесполезно внушать себе, что это глупо и неконструктивно. Ты либо ревнуешь, либо не ревнуешь.

2

Кто он? – задавал я себе вопросы. Чем он лучше меня, что она не хочет со мной разговаривать? Это он поставил ей царапины? А может, ей нравится грубое и жесткое обращение?

Не секрет, что женщины любят мужчин, доминирующих над ними. Бьет, пренебрегает, плохо обходится, значит, у него таких, как я, много, и он сильный альфа-самец. А те, кто хорошо воспитан и владеет собой, вежлив, терпелив, ненавязчив (читай: нерешителен, услужлив, подобострастен), вызывают некоторое недоумение и подсознательное неприятие. Ибо лишь омеги-шестерки в первобытном стаде были самыми безропотными, терпеливо-услужливыми и пахали, как лошади, заглядывая в рот повелителя… А пировали и жировали сильные грабители и воины.

Женщины любят царей, поэтому они гораздо чаще влюбляются в своих начальников, преподавателей, старших по званию и по возрасту. Высокий ранг для мужчины – ключ к женским сердцам. Принц же на белом коне женщинам нравится лишь потому, что принц – это реальный кандидат в короли. И им хочется, чтобы это превращение происходило на их глазах и при их участии. Это своего рода проекция.

Был бы я, например, белым скакуном, настоящим боевым конем батыра, а не ломовой лошадью-трудягой, то я тоже ассоциировал бы себя с успехами хозяина. Настоящий принц – работенка отнюдь не плебейская, и белые кони на дороге не валяются.

Как часто я наблюдал картину, когда женщины из ночных клубов уходили с более наглыми, пьяными в стельку самцами, успевшими подраться и набедокурить, а не с пай-мальчиками. Тем самым подсознательно они приветствовали доблесть такого поведения и выказывали своей половине уважительное подчинение.

Главное, чтобы ее избранник был – красивый, высокий, решительный, волевой, даже хамоватый, вызывал зависть у подруг и, главное, был хорошим танцором, так как танец является непременным атрибутом брачного ритуала и показывает, на что способен самец в сексе.

А однажды я залюбовался серебристым «мустангом», на котором к ночному клубу подъехали два бритых парня и две девушки-красавицы. Не машина, а зверь. Парни о чем-то спорили, пока не стреноженный мустанг фыркал мотором и рыл землю под ногами. Из выхлопной трубы клубами валил пар. Стройные красотки вышли и на тонких шпильках направились к клубу. Они вели себя так, будто не принадлежали парням и были сами по себе. Золотая молодежь.

– Эй, шалавы кривоногие, вы куда? – громко крикнул парень, свесившись с седла и выглянув в открытое окно. – Совсем страх потеряли?

В ответ красотки могли только захихикать.

«Мне бы к моим лошадиным силам пятьсот лошадей этого жеребца “мустанга”», – мечтал я тогда. Но сегодня мне «мустанг» был уже ни к чему. Еще утром у меня под рукой была велюровая обивка коробки передач черного «ягуара». А ягуар под рукой – разве это не признак царской власти? Вспомнив о рыке «ягуара», я подошел к большому зеркалу на ролах и посмотрел на себя. Ну чем не принц? Высокий, статный, в дорогом костюме от Армани – привет Грегору Стюарту – и дорогой сорочке от Дольче Габбана.

3

Только вот с поведением я лоханулся и оплошал. Надеть чужую одежку – одно, а вести себя хамовато-пренебрежительно и иронично-решительно, будто все в округе по праву принадлежит только тебе, – совсем другое. Здесь без длительной закалки не обойтись. Здесь не единожды нужно побывать альфа-самцом и познать десяток-другой таких, как Кэт.

А мямлям и ботаникам девушки пудрят мозги и держат их на коротком поводке ради достижения меркантильных целей. Внимание, уважение и подарки со стороны низкорангового мужчины женщинами воспринимаются естественно, как психологическая пища-компенсация за нервы, потраченные на высокоранговых.

– Так, значит, меня всегда будут воспринимать как рака на безрыбье, – возмутился я, – только потому, что я не отличный добытчик-хищник-грабитель? И поэтому Кэт тянет резину, отдаляется вместо душевного сближения, а инициатива наших дальнейших встреч или телефонных контактов исходит исключительно от нее.

Но какую цель преследовала Кэт? Что ей нужно от меня, простого рака-отшельника? Как бы мне не стать тем раком для прикрытия тылов! Может, она уже беременна? – сокрушался я, все больше мрачнея и мрачнея от своих раздумий. – Но я ей не какой-нибудь лох! Со мной номер, когда отец ребенка – мачо, а воспитанием его занимается мямля, не пройдет. Пусть даже взамен приемный папа получает регулярный доступ к телу красавицы самки.

Вот до какого маразма дошел я в своих подозрениях и ревности! Чтобы выкинуть Катю из головы, я решил отвлечься каким-нибудь занятием.

Разложив пару раз пасьянс, я вспомнил про загадочные шахматы. Что там вчера в телефонную трубку представитель магазина лепетал про ограбление и подлог? Про нешуточную опасность, которая мне угрожает и про необходимость принять меры предосторожности?

Любопытство – страшный грех. Потеряв Катю, я стал маниакально искать шахматы по всему дому. Я открывал все ящички и заглядывал во все дверцы. Я облазил кухонные шкафы и даже залез в потаенную зеркальную кладовку. В конце концов, отчаявшись, я сел на пол и увидел под столом портфель хозяина. Именно там, как выяснилось через секунду, они и лежали. Возможно, Грегор Стюарт даже забыл их выложить. Или, наоборот, взять с собой.

4

Вытащив шахматы на свет и сложив ноги по-турецки, я стал рассматривать необычный экспонат. Сразу бросилось в глаза: помимо того, что доска из оникса была разделена на шестьдесят четыре клетки, на отполированной поверхности еще были изображены горы, озера, долины и реки. Примитивная карта. Весь рисунок – в зеленовато-желто-коричневой дымке, как на старых фотографиях. Единственное, что ей придавало серьезный вид физической карты, как в учебниках географии, – это вертикальные и горизонтальные линии клеток. Ну, как будто параллели и меридианы.

Налюбовавшись видом гор, по которым я так соскучился, я открыл доску и увидел, что изнутри она расписана под игру в нарды. Множество треугольников по всему периметру с изображениями солнца и месяца поочередно. Подобная роспись часто встречалась у доморощенных мастеров у нас в Кашеваре. Единственная странность – то, что поле для игры в нарды тоже было нашинковано на вертикали и горизонтали, словно на меридианы и параллели, и украшено звездами. Весь орнамент походил на карту звездного неба.

Внутри доски лежали четыре бархатных мешочка с фигурками. Достав из одного мешочка фигурку слона из мутного камня, я поднял ее на свет и увидел в чреве фигурки останки какого-то жучка. Закаменевшее насекомое застыло в самом основании фигуры.

– Удивительно! – высыпав остальные фигурки, я увидел, что в каждой из них было по какому-нибудь жучку-паучку. Будто пята громоздкого слона-времени вдавила их в камень навеки.

Фигурки были сделаны из полудрагоценной породы. Кажется, из янтаря разных оттенков. Белые – более прозрачные, а черные – более мутные с зеленоватым отливом. Или наоборот. Я в геологии, как и в геополитике, ничего не понимал. В любом случае – пешки одного цвета были выполнены в виде солдатиков восточной армии. Ферзь в виде визиря, король – падишаха. Противоположные фигурки изображали какую-то европейскую армию. Это подтверждало и то, что слоны в одной армии были сделаны в виде животных, а в другой – в виде офицеров. Равно как и ладьи – в виде крепостей и галер.

5

На любительском уровне я мог играть как в шахматы, так и в нарды. Я уважал и ту и другую игру, и первое, что мне бросилось в глаза, когда я освободил два других бархатных мешочка, – это недокомплект нард.

Всего было двадцать четыре фишки: тринадцать белых с изображениями короны и одиннадцать темно-коричневых с изображениями коней.

«Странно, – подумал я, пробуя на ощупь кости с циферками, – может, это какая-то новая, неизвестная мне, разновидность игры?» Решив так, я начал копаться в фигурках в поисках инструкции. Но не нашел ни одного слова, если не считать, что на площади между вытянутыми треугольниками были вырезаны какие-то стихи. Я присмотрелся и прочитал:

Чудесны камни, задача трудна.

Тринадцать ферзей, а точка одна.

Четыре ферзя на страже стоят,

Но знать друг о друге совсем не хотят.

Десяток коней

Боится ферзей,

Один лишь смельчак

Выступает на шаг.

Он точку покроет копытом вот-вот,

Коль дашь ты команду коню – ход вперед!

И брызнет на мир дорогой камнепад.

Не бойся его, ни шагу назад!

У каждого в голове свои тараканы и муравьи, подытожил я. А особенно у коллекционеров. Стоило из-за довольно топорно выполненных фигурок ломать столько копий. Мой дядя сделал бы эту работу гораздо изящнее. Камни, как я понимал, тоже особой ценности не представляли. Конечно, стоимость янтаря немного увеличивали застывшие в нем муравьи, но не более того. Решив так, я захлопнул доску и засунул шахматы назад в кожаный портфель.

Гораздо больше меня сейчас волновало, почему Катя не брала трубку. Она, конечно, говорила, что гуляет сама по себе, как кошка, но…

6

Мысли о Кате странным образом сменялись в сознании загадкой шахмат, не давая уснуть. И если с Катей я пока ничего поделать не мог, то доска была у меня в руках. «Схожу-ка я с этим наборчиком на Невский», – решил я.

В силу работы ишаком я хорошо был знаком со многими на Невском. Напротив Екатерининской кирхи выставлялись художники. Я часто наблюдал, как они коротают время за игрой в шахматишки. А иногда и сам участвовал в баталиях.

Баталия – это громко сказано. Игра сводилась к тому, что все художники, один за другим, перекрикивая друг друга и подсказывая наперебой, пытались выиграть у одного колченогого художника Вани. Иногда и мне доводилось перекинуться с ним партийками.

Однажды я даже довел дело до пешечного энд-шпиля. Но тут поднялся такой гвалт советчиков, почуявших кровь старого маэстро, как будто мы играли не в шахматы, а в наперстки. В итоге у меня закружилась голова, и от излишней информации и давления извне я быстро слил финал. Так же, видел я, действуют и аферисты – кручу-верчу-обмануть-хочу, – отвлекая внимание, сбивая с панталыку и сжимая шарик меж пальцами. Пару раз по неопытности я проиграл им несколько купюр.

Единственное, что оправдывало Ваню, – он играл не на деньги. Да и суету желающих посоревноваться или поучаствовать в коллективной победе можно понять.

Узрев невозможность выиграть у Вани, я дальше лишь наблюдал за маэстро. За ходом его мысли и развитием игры. Я сидел, как ученик, возле него и наблюдал за интеллектуальной глубиной разворачивающейся картины.

– Иван, – спросил я однажды, – а почему ты не играешь на деньги?

– Я уже свое отыграл, – заметил он, – только это не принесло мне счастья. И потом, был у меня дружок, и он придумал одну фишку. Точнее, не фишку, а с виду равную позицию. И вот он предлагал сопернику сыграть на рубль, что он выиграет белыми. Соперник соглашался и проигрывал свой рубль. Тогда мой друг предлагал ту же самую позицию уже за два рубля свести в ничью черными. Соперник, зная расклад, соглашался и опять проигрывал. Но и это еще не все. Мой друг теперь уже за четыре рубля предлагал сопернику опять защищаться черными и опять выигрывал.

– И что дальше? – спросил я.

– И так много-много раз. Мой друг в советское время выиграл полмиллиона рублей. Только это тоже не принесло ему счастья.

– Почему? – не понял я.

– Поживешь – узнаешь, – ухмыльнулся Иван, – молод ты еще слишком.

7

И хотя я действительно был молод, а Иван годился мне в дедушки, мы, ремесленники Невского, называли друг друга по имени без отчества. Вот к нему-то, к Ване, я и решил отправиться с вопросом об игре в тринадцать и одиннадцать фишек-шашек. Я взял с собой лишь фишки-звездочки и доску, оставив красивые шахматные фигурки – а вдруг поскользнусь и разобью, – дома. К счастью, Иван еще не играл, а дописывал какой-то рисунок.

– Единственное, что мне приходит в голову, – посмотрев внимательно на шахматы и прочитав стишок, изрек Иван, – это детская головоломка.

– Какая головоломка?

– Я думаю, фишки с конями – это кони, а фишки с коронами – это ферзи. И надо расставить на небе эти звезды так, чтобы ни один ферзь не находился в зоне поражения другого. Принцип такой – ферзь не может бить ферзя, а конь не только коня, но и ферзя. Потому что меньшая по номиналу фигура не должна поражать старшую. Видишь, и в задачнике, – стихи Иван назвал задачником, – то же самое написано:

Тринадцать ферзей, а точка одна.

Четыре ферзя на страже стоят,

Но знать друг о друге совсем не хотят.

Десяток коней

Боится ферзей…

– процитировал он на память.

– Как это? – Мне все еще не удавалось ухватить смысл игры.

– Ферзи не могут пересекаться ни по диагонали, ни по вертикали, ни по горизонтали, – терпеливо пояснял Иван. – А кони не могут вообще нападать ни на одну фигуру, кроме этой точки.

Один лишь смельчак

Выступает на шаг.

Он точку покроет копытом вот-вот,

Коль дашь ты команду коню – ход вперед!

– Так тебе и надо расставить эти фигурки. Чтобы ни один ферзь не бил другого.

– А какой в этом смысл? – разочарованно спросил я, снова поражаясь цепкой шахматной памяти Ивана.

– Не знаю, – ухмыльнулся Иван. – Всего скорее, смысл философский. Каждая фигура стремится попасть в ферзи и готова драться за это. Или, например, ферзей тринадцать, а коней одиннадцать. Получается, что коней на всех не хватает, и два царевича вроде как и не царевичами получаются. Как делить-то будут? Попробуй раздели одиннадцать на тринадцать!

8

Иван явно издевался надо мной. Но я был не из тех, кто обижался и отступал.

– А при чем здесь точка? – допытывался я. – А шахматная доска с картой?

– Может, точка, которую нужно найти и которую охраняют четыре ферзя и бьет один конь, указывает на клад, – махнул Иван кисточкой. – Хотя этот вопрос не ко мне. Я только в шахматах, и то плохо, разбираюсь.

– Точно, – схватился я за голову, – это же карта, настоящая карта с реками, озерами, ущельями! И если найти точку, то можно отыскать и клад.

– Ой ли, – опять усмехнулся Иван. – Есть похожая детская головоломка с восемью ферзями и без коней. Я когда-то пытался ее решить и нашел девяносто два способа выставить так ферзей, чтобы они не угрожали друг другу. Так что точку найти тебе будет не так просто. Хотя, с другой стороны, фигур здесь больше, и по теории вероятностей вариантов должно быть меньше. Но и сама задача посложнее будет. Так что давай, дерзай, я в твои юные годы и не такие головоломки разгадывал.

– Вань, а ты не хочешь со мной помучиться? – пытался я завлечь старого гения к себе в союзники. – Найдем клад, пополам поделим!

– Нет, спасибо, – потешался Ваня, глядя на мой детский задор, – так искать клад – все равно что искать иголку в стоге сена. Единственное, что можно найти по этим координатам, – это стог сена, то есть саму гору или гряду гор.

– Да, – разочаровался я, – жаль!

– И потом, – смеясь, подытожил Ваня, – я свой клад уже нашел в самой игре и жизни. А ты давай, дерзай, ставь новые задачи и цели. На то она и молодость.

Что называется, если бы молодость знала, а старость могла. На том и расстались.

– А что является моим кладом? – думал я, возвращаясь домой с полудрагоценными фишками. – Хватит ли мне смелости найти его и мудрости – не потерять?

И тут, словно разом отвечая на все мои вопросы, позвонила Катя.

– Извини, – сказала она, – не могла взять трубку, потому что была на лекциях. Давай, если хочешь, встретимся завтра, после лекций.

– Давай, – подпрыгнул я посреди улицы, как отвязанный конь, тут же простив Кате все.

Глава 6

Большой базар

1

Сбежав из холодного парка, Омар пошел в старый город с его глинобитными домами и узкими улочками, бесчисленными караван-сараями и полуразрушенными банями, мечетями и медресе, мавзолеями и грандиозным базаром, что представлял собой обширный квартал сросшихся за века под одной крышей торговых рядов.

Масляные коптилки и круглые дырки бойниц в сводах вместо окон придавали этому городу в городе таинственно-мрачный антураж. Базарная площадь перед рынком, напротив, в это вечернее время вся сверкала огнями, словно созвездьями самоцветов. Свет неона умножался, отражаясь в золоте и каменьях.

Омара потянуло к сверкающим золотым украшениям инстинктивно, как тянет заблудившегося путника к огню. Возможно, подсознательно он всего лишь хотел согреться и выпить чаю.

В такое время шпики эмира уже видели десятые радужные сны. А вот торговцы всех мастей продолжали держать свои лавки открытыми, завлекая берилловыми бирюльками и ферапонтовыми фианитами загулявших, а значит, щедрых иностранцев. Аристократы торговли – ювелиры и торговцы коврами – по-прежнему держались неподалеку друг от друга и занимали лучшие галереи. А в наружные стены базара были встроены магазины, ларьки и лотки, привлекающие покупателей своими свежими съестными припасами. Рыба, зелень, овощи, традиционные восточные сладости, специи и кофе, а также фрукты и необыкновенные десерты: хурма, сушеный инжир, изюм, локма, пахлава и тулумба, от одного вида которых даже у самого сытого разыгрывается небывалый аппетит. От пестрого, ароматного и экзотического калейдоскопа разбегались глаза и расползался нюх. Здесь же на любой изысканный вкус предлагались различные сорта сыра и кисломолочных продуктов – от корта до катыка и айрана. Расположенные в центре базара Цветочный и Птичий рынки тоже имели своих постоянных посетителей.

«Самое время и мне зайти в ювелирную лавку и выбрать подарок для ненаглядной Гюляр, – решил Омар, – чтобы потом, отсняв животных в зоопарке эмира и вынув флешку, обменять фотоаппарат на одно из приглянувшихся украшений».

2

Идея обратиться к ювелирам была не такой уж плохой – толковый продавец всегда предложит чай потенциальному клиенту, развлечет путника беседой, а заодно развлечется и сам!

Первая попавшаяся лавочка на старом базаре, где, словно сено на заборе, были развешаны сверкающие золотые цепочки и куда, как овцы, почуяв выглядывающие во все щели прозрачных ворот желто-соломенные копи, тянулись возвращающиеся в отели туристы, как раз оказалась, как гласила табличка, лавочкой ювелира Кундуша.

Чего здесь только не было! Золотые цепочки в финикийском, скифском, троянском и шлимановском стиле. Украшения золотоордынского периода с сапфирами с небесных гор Синей Орды и жемчугом со дна самого богатого озера Белой Орды. Кстати, не очень дорогие.

– Господин что-то выбирает? – поинтересовался подошедший хозяин.

– Да, хочу выбрать подарок для своей невесты.

– Могу я чем-нибудь помочь? – засуетился ювелир. – Или отнюдь нет? – По этой фразе Омар понял, что Кундуш приехал из самой западной провинции страны. – Мне нужно знать, кто она по гороскопу и какой у нее нрав.

– По гороскопу она Овен, а по характеру сущая львица.

– Отлично, могу посоветовать перстень всемирно известной фирмы «Булгари» с прекрасным алмазом. Надо сказать, что алмаз как раз для овечек: он является символом невинности и чистоты. Недаром про алмаз говорят: «чисто камень». Посмотрите, как он прекрасен! «Радуга заточена в нем навечно» – так поэтично описал его красоту великий Хафиз! – Ювелир Кундуш явно хотел продать иностранцу как можно более дорогой товар. – А Хафиз понимал в красоте, иначе его имя не стало бы синонимом слова «поэт»! Существует поверье, что алмаз, как самое твердое вещество на земле, придает его владельцу смелость и храбрость, а государству – процветание. Рубин же, на который вы сейчас смотрите, придаст своему владельцу силу льва, бесстрашие орла и мудрость змеи. Красный цвет рубина – возбуждающий и горячий, олицетворяет страсть и способен приносить счастье в любви, доблесть и мужество в сражениях.

– Рубин из Булгарии? – успел спросить Омар во время поэтически многозначительной, хотя и небольшой паузы, глядя на сомнительного цвета золото.

– Нет, из Италии. Обратите внимание: камень соответствует непорочности и чистоте. А также он лечит от разных болезней и душевных ран.

3

«Вы попали в точку. Это мне сейчас совсем не помешает», – тихо вздохнул Омар. А вслух спросил:

– Вы действительно верите, что камни могут лечить от душевных недугов?

– Не только лечить, но и приносить удачу в делах! Вот, например… цирконы голубоватой окраски – прекрасные талисманы для путешественников, отпугивают диких зверей от курятников и охраняют от укусов клещей в темечко. А цвета сладчайшей дыни топазы способствуют исцелению от астмы, подагры, гастрита, бессонницы и эпилепсии. Целого букета болезней туриста. Да не дрожите вы уж так! Хотите подержать этот камешек в руках? Надеюсь, вы не страдаете приступами бешенства? Если да, то вот возьмите хризоберилл – его прописывали при заболеваниях горла, психическим больным он должен был приносить успокоение, а цепочка с кулоном из этого камня хранила ребенка от дифтерии, – не дождавшись ответа вдруг задумавшегося Омара, продолжил ювелир. – Янтарь излечивает от заболеваний кожи, от ревматизма, защищает от чар и чужого гнева.

«Хризоберилл, – усмехнулся Омар, – звучит как название созданного в Индии нового антибиотика». А сам подумал: «Не запугивает ли меня больницами этот ювелир?»

Слушая рассказ Кундуша о лечебных свойствах камней, Омар вспоминал, как он собирался защищаться от кашеварских бацилл и бактерий. Чтобы не заболеть разными местными болезнями, в первый день Омар покупал нужное только в запакованных бутылках. А после каждого рукопожатия старался незаметно протереть руку влажной салфеткой, другую сторону которой неизменно пуская на лоб и шею.

Купленные на базарах за копейки фрукты и овощи он намеревался тщательно мыть с мылом и резать купленным острым клинком. А еще для антисептических целей Омар приобрел в duty free литровую бутылку водки. Сосед по самолету, покупавший у проводницы маленькие бутылочки с вермутом и набравшийся в итоге основательно, посоветовал носить ее всюду с собой и пить по глотку перед каждым приемом пищи. В обдуваемом кондиционером салоне идея казалась разумной, но заставить себя выпить глоток теплой водки посреди полуденного зноя Кашевара оказалось невозможно.

И все же сейчас Омар жалел, что ту бутылку унесли сторонники Зураба-ходжи, как и влажные салфетки. Вообще, его сильно напугали рассказами о всевозможных микробах и болячках. Омар уже пил воду из пруда и умывался той же водой, но пока желудок его не подвел.

Что действительно вызывало опасение – это расположенные во всех общественных уборных на уровне колена кранчики с водой, которая предполагалась для обмывания интимных мест. Или используемые для тех же целей кумганы. В этой ситуации кашеварцы используют левую руку, а правой они едят. Подавать для рукопожатия левую руку считается верхом неприличия. Омар же боялся, что кранчики и кумганы – рассадники всяческих венерических инфекций.

4

Вспомнив о правилах этикета, Омар поймал себя на мысли, что ювелир обнаглел и пытается, не стыдясь, всучить ему левый товар «абы что» левой рукой.

– Какого лешего вы мне все дохлую собаку подбрасываете?! – взорвался негодованием Омар. – Могу я спокойно выбрать подарок для своей возлюбленной? Где тут у вас жалобная книга?

– Хотите почитать, пожалуйста, пожалуйста, – вспомнил о законах гостеприимства ювелир, подразумевавший под жалобными книгами все книги, которые у него вышибали слезу, – а я пока вам чай со слезами жасмина приготовлю.

Скрывшись за шторкой, он через секунду вынес Омару ту самую книгу в коже эрзерумских быков, которую Омар с упоением читал накануне и которую у него украли, пока он гонялся за дующей на воду девочкой или бегал от пускающего пузыри карпа.

В ожидании законного чая Омару Чилиму ничего не оставалось, как раскрыть книгу и погрузиться глазами в халву строк.

Алмазная труба

(глава из второй книги)

Северная ночь загадочно ядовита. Речка Бирюза, скованная голубым ранним льдом, извивалась, змеилась. Вдали виднелись жилые корпуса города Изумрудного, над которым сталактитовым наростом переливалось северное сияние. Облизывалось сладострастным языком с сосульками апатита и игольчатыми гребенками боэмита, манило эффектом «кошачьего глаза» с паутинными сеточками.

Били о ледяные бериллы-перила алыми плавниками красноперки, в собственной слизи барахталась плотва, выпучив ярко-желтые глаза. Плавники ее окрашены в зеленовато-серый цвет с красным отливом. Рядом валялся лещ, заглотивший наживку – мормышки с латунной или медной фольгой.

Завод из труб, словно густера из жабр, выпускал густой дым, который окутывал в шубу перламутровую плоть неба с рубинами фиолетово-красных звезд Севера. Всю ночь боевые товарищи дежурили у лунок с мормышками, якобы ожидая клева. По очереди грелись в «уазике», пили водку и чай из термоса. На самом деле они ждали рыбу покрупнее и готовились к ней со всей тщательностью. Задача была в случае клева добычу не вываживать, а, огрев обухом, в проруби утопить.

Ледобуры работали всю ночь, высекая алмазные искры. Под покровом лунной ночи им удалось насверлить сотню лунок-кратеров, проперфорировав большой прямоугольник льда на колее, проходящей поперек замерзшей речки. Так сверлят пласт гранита, чтобы потом одним ударом молота отломить нужный кусок. Этим ударом, по задумке рыбаков, должен был стать взрыв тротила мощностью в один килограмм.

Тротил имелся у Яхонта Яковлевича, он частенько им глушил рыбу. Но теперь весь запас подложили в центр высверленного, но не выдолбленного куска льда. Хозяин Диамант Демидов прилетал рано утром, чтобы сделать громкие заявления о будущем завода и лично решить судьбу фондов и кадров. Самолет приземлился в аэропорту областного центра, и директор на джипе в сопровождении охраны сразу же отправился на предприятие.

Пытающийся в этой жизни успеть все, он наверняка срежет путь и поедет напрямик по льду, по проложенной рыбаками колее. Ждать приезда Диаманта было одновременно и невыносимо, и сладостно. Кровь то стыла в жилах, то ходила, подгоняемая водкой, быстрее и веселее. На бородах образовывались крупные кристаллы. Вселенная своей бездонностью и зеленоватым хищным отливом напоминала разверстую пасть тайменя с глоточными зубами северного сияния. Или алмазную трубу с нескончаемым потоком драгоценных звезд.

Наконец, вызывая азарт охотника и прогоняя последние страхи и сомнения, красным кончиком «кивка» задрожал рассвет, и небо озарилось разноцветными отблесками яшмы и лазурита. В свете дня Алмаз посмотрел на красное румяное лицо Рубина, на желтое, с лунками на щеках сосредоточенное лицо Яхонта. «Если лицо красное, значит, не боится, так Цезарь проверял своих легионеров перед боем, – успокаивал себя Алмаз, – а если бледное, то наверняка вся кровь в пятки ушла».

По плану, как только на горизонте появится заслоняющий красное солнце черный джип, Алмаз Алексеевич с Рубином Ивановичем отправятся якобы за дровами в молодой лесок на берегу. А там у них уже припрятаны охотничьи карабины и замаскированы огневые точки. Когда джип неминуемо въедет на огороженный лунками, словно флажками, загон, Яхонт приведет в исполнение взрывной механизм. А они двое откроют пальбу по лобовому стеклу, чтобы смутить водителя и пассажиров, если они попытаются успеть вылезти из машины, пока она медленно опускается на дно.

Яхонт сидел начеку у дальней лунки, а Топаз на всякий случай прогревал «уазик». Стали ждать, искать черную точку на лазурном небе и красном солнце. И она, эта точка, появилась, сначала маленьким агатовым камушком в диадеме горизонта, который с каждой минутой все увеличивался. Даже камни служат людям, а этот диамант все прет под себя. «Хаммер», ревя мотором, загребал снег.

Бронированный американский автомобиль, преодолев холм, стал стремительно спускаться по крутому правому берегу. Когда он выехал на лед и прошел поперек реки третью ее часть, раздался громкий хлопок. И тут же началась пальба по колесам. Обрушения льда не произошло, опытный водитель резко вывернул руль, прибавил газу и переместил центр тяжести. Рванув широкими колесами, как ластами, «хаммер» резко свернул в сторону. Балансируя на льдине, как первоклассный серфингист, он выбрался-таки на пологий левый берег реки.

Яхонт успел разглядеть несколько маленьких вмятин на корпусе джипа и трещину на лобовом стекле. Пули отскакивали от перламутровой брони, словно алмазные льдинки. Сила оружия оказалась неправильно рассчитанной. Да, собственно, не должны были карабины пробивать броню. Основной задачей стрелков было подстрелить каждого, кто попытается выбраться из тонущей машины наружу. Последнего не произошло. Никто из машины вылезать не стал.

Собирали пожитки молча. Ружья, протерев, утопили в лунке. Туда же скинули и патронташ с патронами. Взяв даже самую мелкую рыбку как алиби, отправились в город по объездной дороге через мост.

Назад ехали молча, ожидая кордонов и ареста. Удивительно, что никаких блокпостов на въездах в Изумрудный выставлено не было. То ли не успели, то ли ехавшие в машине на большой скорости так были напуганы трещавшим по швам льдом и дерзким покушением, что до сих пор не пришли в себя. Оставалось только гадать.

После яркого настроения и красок природы на всех накатила какая-то черная тоска и безысходность. Город был окутан тьмой. Он почти не освещался, если не считать бутиков и продуктового магазина для богатых, в которых продавалась экологически чистая еда. Например, макароны по тысяче рублей за килограмм.

Когда на «встречке» вдруг показалась ментовская машинка с мигалкой, Алмаз Алексеевич и сильно испугался, и обрадовался появившимся проблескам. Сейчас остановят и потребуют лицензию на платную рыбалку. Дальше бросят в камеру и будут взымать налог на воздух, на пение птиц. Налог на кормление кровопийц-комаров принес бы отличный доход казне. Нервы ни к черту – натянуты, как алмазные нити накаливания электрических ламп. Но пронесло – машина проехала мимо.

Рубин Иванович развез всех по домам, поставил машину на стоянку и отправился к жене Кристалине. Напряжение не спало и дома, несмотря на ужин и кошку. Слушал радио, смотрел сапфировый экран телика «Рубин». Все тихо. Отсутствие новостей еще больше удручало. Как будто их акция оказалась пшиком. А может, наоборот, сыщики настолько серьезно взялись за дело, что решили не давать никакой огласки. Мнительность. Паранойя на грани шизофрении.

На следующий день после смены они вновь собрались в пивнушке, чтобы снять напряжение. Яхонт Яковлевич принес сушеного леща из прежних запасов. Красные куски мяса обсасывали, запивали красноватым пивом, делились предположениями. Млели, духарились, матерились. Пивнушка – как топка, в которой сгорает человеческий материал. В античном мире рубин называли антраксом, что означает «горящий уголь». Пивные кружки вновь горели и сверкали в руках.

5

Выпив три чашки чая, Чилим посчитал, что он больше не вправе испытывать терпение и использовать гостеприимство ювелира Кундуша. Перепутав двери и выйдя через черный ход, Омар очутился на внутренних улицах Большого базара. А там, стоит тебе повернуть налево, – сразу попадаешь в большой, покрытый несколькими куполами Сандаловый бедестен. Пойдешь направо – угодишь на улицу Оружейная, за которой, как гласил указатель, открывались улицы Самоварная, Колпачников и Кальянщиков. В Средние века ремесленники и торговцы состояли в гильдиях, которые имели свое строго определенное место на рынке.

Ошарашенный бериллами, Омар брел, куда вели его ослепленные бриллиантами глаза. Гуляя по улицам Большого базара, он, кажется, заблудился во внутреннем лабиринте своего сердца, вновь и вновь упираясь в тупики. В этом полубредовом состоянии он вышел к воротам, которые вели не на улицу, а в подвалы Большого базара – в зону, которую не показывают иностранцам, где, не разгибая спины, пашут мастера по меди, дереву, камню и золоту.

Фантастическое зрелище открылось Омару, когда он во внутренней подземной части города увидел тысячи и тысячи сгорбившихся, ссутулившихся над своим делом ремесленников. Ткачихи плели ковры, юнцы и старики, орудуя деревянными молотками и железными резаками, вычеканивали и вырезали, их огрубевшие пальцы лепили из праха и шили из кожи символы и знаки. Кто-то кашлял, а кто-то пел песни о любви. Молодые голосили с надеждой и радостью, а пожилые хрипели с тоской и горечью.

Здесь, на подземном уровне, они делали те сокровища, которые продавали на серединном уровне тем, кто живет на уровне верхнем. Здесь за копейки можно было купить любую расшитую шелковыми нитками галабею или халат. Омар посмотрел на рукава своей рубахи, которая будто почернела под недоброжелательными взглядами работяг.

– Что делает этот иностранец здесь? Как и зачем он сюда попал? – прожигали рентгеном рубаху и худое тело Омара ремесленники.

«Какой ужас, – думал он в ответ, – что ждет этих работяг, какая судьба? Большую часть жизни просидеть без солнца в этих затхлых пыльных подвалах, заработать чахотку и аллергию ради куска хлеба, производя то, что так ценится на Западе, – “хенд-мейд”. Вот он, хенд-мейд в действии. Люди, лишившиеся работы на заводах, вынуждены вновь заняться забытым ремеслом».

6

Пройдя узкими рядами, Омар вышел к подземному кафетерию, возле которого ремесленники дрожащими от усталости руками подносили к почерневшим от пыли губам стаканы кофе и чая. Кто-то заказывал кальян – но не с фруктовым табаком, а с балканской шишей, запах которой одурманил Омара, как только он спустился в эти катакомбы. Потолок в кофейне был такой же крепкий и черный, как и кофе.

Как вскоре догадался Омар, столпотворение под низкими сводами было в честь праздника обрезания. Одному мальчишке исполнилось семь лет, и со следующего дня ему предстояло взять в руки молоток и приступить к чеканке.

«Какая судьба ждет этого паренька? – содрогнулся Омар. – Всю жизнь провести в этом подземелье в надежде обрести свое счастье на небесах?»

По ритуалу перед моментом обрезания отец мальчика собирал многочисленных родственников, друзей и соседей, которым предлагал скудное угощение. Главным яством небогатого стола был циркач-коахин, развлекающий своими историями гостей.

Он, в подбитой шелковыми заплатами истертой галабее, в очень старой чалме, сидел на перевернутом барабане и нараспев причитал: «Не позволяйте писать книгу вашей судьбы никому, кроме Аллаха. И тем более не позволяйте читать ее другим. Ибо когда вы читаете, вы в то же время пишете ее невидимыми закрепляющими чернилами».

Коахин говорил, в то время как его спутница, обезьяна, вытворяла различные фокусы.

Заинтересовавшийся представлением, Омар уселся на низенький табурет и стал наблюдать то за обезьяной, то за коахином, который говорил: «Страсть к выразительности и подражание свойственно всему живому. Посмотрите, как кружится моя Чи-Чи, то подойдет к зеркалу, играя в самопознание, то подбежит к вам, играя в любопытство. Она подпрыгивает и куражится не ради куска хлеба, а чтобы развлечь вас, пока не умрет в полном истощении, и тогда ее место займет другой актер. Я, дервиш ордена мутаборитов Аббат, ходил с ослом, попугаем и обезьяной, пока не понял, что они мои ум, душа, тело. Я, как и вы все, человек-оркестр, бременский музыкант, двуличная натура. Я странник с востока и запада, я всегда изображаю другого. Моя душа ничем не лучше, чем душа обезьяны, подражающей другому».

Омар слушал, опустив голову. Он скорее был склонен согласиться с коахином, чем вступить с ним в мысленный спор. За один день он перестал изображать туриста, довольного жизнью, и стал изображать страдающего бродягу. Его нет, а есть только состояния, которые ниспосланы ему свыше. И эти состояния он должен сыграть до конца. Нет никакого Омара Чилима, настоящего и конечного, а есть влюбленный то в Приму, то в Гюляр Чилим Омар.

И словно в подтверждение мыслей последнего коахин Аббат продолжал наставлять: «Пейте, веселитесь, дорогие гости, примите на себя роль богачей и тунеядцев. Помните, нет ничего выше празднества и искусства. Искусство появилось, когда на земле появились птицы и цветы, звери и камни, и все вместе начали радоваться новому дню жизни.

Наш шейх Буль-Буль Вали утверждал: “Любой человек, животное, растение суть актеры, ибо воплощают в себе кого-то другого. Когда мы играем, мы всегда играем другого – того, кто выше нас. Мы всегда несем в себе другого. Нас как таковых нет. Мы вмещаем в себя, несем в себе весь микро– и макрокосм. Мы одновременно и камни, и растения, и звери.

Помните, мы всегда несем в себе другого. И потому – нет никакой души, есть только Он. Либо душа есть у всего, либо искусство, которое появилось сначала у животных, камней и растений, передается нам свыше. Мимикрия проявляется везде и во всем. Она, как и подражательство, дарована всему миру в равной степени. Они наш путь в небо».

7

Коахин вел свою историю, зажимая одной рукой ухо, второй рукой выстукивая ритм-такт игры оркестра. Он то завывая, словно больной рабиесом, нараспев рассказывал «Историю наших слов», то обращался к публике с вопросами, вызывая какие-то мнения, то к Всевышнему «Я раббя». Он сам играет на рабабе и сам проживает свои саги. Оркестр одного человека в течение трех часов.

Выполнив свою миссию по распространению учения мутаборитов, коахин перешел к другой истории.

– В каждой истории есть две истории, – вещал он. – В каждой книге, как и в этой, есть две книги. Одна – художественный свист, другая должна войти тебе в сердце, как флешка, как кинжал.

Омар видел, как время от времени входящие в кафе заслушавшиеся посетители собирали деньги. Каждые тридцать минут делегат от собравшихся подходил к коахину, и протягивал сказителю получившуюся сумму, и шептал в уши имена тех, кто сидит вокруг.

– Что они делают? – не выдержал Омар.

– Ты что-то спросил, странник? – прервал свою речь коахин, посмотрев в глаза Омару.

– Я спросил, почему они собирают для тебя свои имена вместе с деньгами и передают, словно подношения?

– Посмотри внимательно на лица людей, что здесь собрались. Они не хотят сгинуть в этих катакомбах, словно черви, не оставив своего следа в истории. Каждый из собравшихся называет мне свое имя, чтобы я, подобно ткачу большого полотна, вплел его линию судьбы в мою историю, вплел, как нить или червя. За ночь я должен назвать абсолютно всех, всех членов общины этой истории, иначе моя история не дойдет до их ушей и не вольется в их сердца, словно фруктовый мед в торбу.

– А мое имя вы уже назвали? – иронично улыбнулся Омар.

– Много раз, потому что это история про вас.

– Обо мне? – удивился Омар.

– Да, сегодня я выбрал вас в качестве главного героя. Каждый из собравшихся приходит в это кафе в надежде услышать историю о себе, но я выбрал вас.

– Почему меня?

– Потому что вы – избранник судьбы. Я говорю, раз вы спустились сюда к нам в катакомбы, вы знаете дорогу назад, и вы выведете этих почерневших от пыли людей на главную площадь Кашевара – площадь Свободы. Вы дадите им надежду. На вас дорогая шелковая рубашка, вы явно не блудный сын Адама и не простой человек. Оглядитесь: люди, что вас окружают, не имеют голоса. Их книгу судьбы пишут и читают другие, потому что они не умеют читать и писать. Но вы грамотны и проницательны, вы обязательно найдете какой-нибудь выход.

– И чтобы сбить с пути, все, кто попадается мне в Кашеваре, говорят со мною загадками? – зло сверкнул белоснежной улыбкой в мрачных беззубых катакомбах Омар.

– Это не в моих силах – запутывать и мешать. Спасутся те, чьи имена уже записаны в Книге спасения.

– Загадка гоняется за загадкой, как кошка гоняется за своим хвостом!

– Вы забыли, что это Восток. И здесь все, абсолютно все, начиная от первых правителей и заканчивая последним попрошайкой, мечтают, по сути, об одном и том же и живут двойной жизнью и тройной моралью.

– Двойной жизнью живут и на Западе, – признался Омар.

– Знаю, ты очень похож на моего брата, брат. Когда я смотрю сквозь тебя, я будто вижу его там, на западной стороне. Я вижу, как он бродит по улицам западного города, чтобы заработать кусок хлеба для нашей семьи. Сядь поближе, путник с Запада, я поделюсь с тобой тем, что мне удалось заработать сегодня.

С этими словами коахин налил Омару кофе из чайника и разломил на две части лепешку.

– Как ты уже знаешь, у меня есть младший брат. С юных лет я рассказывал ему различные сказки. Я так привык к этому занятию, что продолжаю рассказывать истории для людей. Больше я ничего не умею. Но это немало, потому что я единственный в этом городе, кто рассказывает правдивые истории о людях.

8

– В наше время слишком много книг. Каждый может написать одну книгу – книгу своей жизни. Даже обезьяна, если ее запереть в комнате у пишущей машинки, напишет книгу своих странствий и мытарств.

Но ты должен выбрать не эту книгу. А ту книгу, которая войдет в твое сердце как послание, как кинжал или флешка, адресованные именно тебе.

Я не приукрашаю действительность. И всем здесь собравшимся я говорю, как и почему они сгинут. Я утверждаю, что они лишь черви, нитки, и только вместе они смогут вгрызться в эту землю.

Потому что почти все на этом празднике обрезания лишены крайней плоти – языка. Они импотенты, они бессловесные твари. За них некому заступиться, кроме меня, а я слишком много говорю и слишком мало делаю. Мой язык – как пустое помело. Куда повело, туда и вывело.

– А можете вы помочь и мне?

– Спрашивай.

– На днях, – приблизился Омар, – мне в руки попали две книги. В обеих книгах речь идет о драгоценных камнях. Мне нужно выбрать одну историю, но я не знаю, какую.

– История сама выберет тебя! Но помни, одна из этих книг написана Всевышним, другая – обезьяной. Есть те, кто рассказывает истории для бедняков. Есть те, кто рассказывает истории для богачей, чтобы самому приблизиться к ним, а есть те, кто рассказывает истории для себя, – словно прочитав его мысли, продолжил сказитель. – Когда мы рассказываем историю для других, мы живем не своей жизнью. А значит, где-то есть наш двойник, проживающий нашу жизнь иначе.

– А ты встретил своего двойника?

– Я выбрал путь сострадания и сопереживания обездоленным Кашевара. Я рассказываю им пошлые развлекательные истории. Но я знаю, где-то, под не менее мрачными и низкими сводами, сейчас мой двойник рассказывает не менее пошлые развлекательные истории богачам и правителям теневого мира.

– В такой же темнице без окон и дверей?

– Возможно. Но ты должен пойти другим путем и найти выход.

– Как?

– Эти бедняки не умеют мечтать. У них нет воображения, поэтому у них нет будущего. Они не способны видеть дальше своего носа и оторваться от земли. Ты должен сделать за них это и попытаться вписать их имена в небесную Книгу спасенных.

9

Выходил из лабиринта катакомб Большого базара Омар вместе с коахином. На плече у коахина примостилась мартышка Чи-Чи. Он поддерживал ее за лапу так нежно, словно это была его любовница.

По пути коахин рассказывал Омару про своего шейха Буль-Буля Вали. Как следовало из его рассказа, мутабориты – это такой почти утерянный суфийский тарикат, который возродился благодаря миссии Буль-Буля Вали. Недаром в народе его прозвали Балык-Малик (царь рыб) или Кош-мулла (птичий пастырь).

Суть же учения мутаборитов в том, что в теле каждого из нас, как говорил Буль-Буль Вали, живет несколько зверей, точнее, целый зверинец страстей, которые стоят на пути человека в рай. Наш гнев – это кашалот, наша похоть – это змея, наша зависть – крыса, и так далее, и так далее.

Свинья, павлин, обезьяна, лев, вол, орел – все они охраняют вход в рай. В мир счастья и гармонии с самим собой, в сад Всевышнего и бесплотных светлых ангелов. Это наш нафс принимает звериное обличье. И потому с нафсом надо бороться. Цель борьбы – безграничная любовь ко всему миру.

Сам Буль-Буль Вали был сначала мюридом братства, а затем сам стал и муршидом мутаборитов, ордена всех тварей господних, восходящих своими корнями к благословленным Ною и Сулейману. Этот орден распространился вплоть до Магриба, Сицилии и Пиренейского Омейядства и явился Западу предвестником францисканского ордена.

Существует легенда, что Ной общался с птицами и кормил их с рук зернами. За это одна ворона принесла ему топаз величиной с воронье яйцо. Сулейману постоянно помогали муравьи…

– И птицы, – добавил Омар, вспомнив Библию.

– Что касается птиц, то когда они поют, они восхваляют Всевышнего, – смочил глотком разогретого, с ароматом розы, вечернего воздуха горло Хабиб-бей, приготавливаясь к длинному рассказу, – а орден мутаборитов берет свое начало от пророков Нуха, Сулеймана и Хизра, которым служили птицы и прочие божьи твари. В дальнейшем тайное знание-учение передавалось от муршида к мюриду, пока по цепочке не дожило до наших дней. Одна из ветвей этого братства укрепилась в Андалусии и, возможно, через Пиренеи проникла в Европу, трансформировавшись в учение Франциска Ассизского и частично в движение трубадуров, которые воспевали культ Прекрасной Дамы. Впрочем, и суфийские поэты воспевали любовь к женщине, подразумевая под ней любовь к Всевышнему.

Другая же его ветвь затерялась в горах Средней Азии на Тянь-Шане и Памире, – продолжал служка, отхлебнув побольше пряного воздушного потока. – В советское время эта ветвь еле теплилась в устах учителя Буль-Буля Вали шейха Хасана. Но благодаря миссии Буль-Буля Вали учение вновь набрало силу и стало необычайно популярно, особенно на юге Кашевара.

10

– Сторонники теории эволюции утверждают, что человек произошел от обезьяны. А Кош-мулла, которому открылся язык птиц и зверей, наоборот, считал, что обезьяна произошла от человека. От деградировавшего человека. Так, «мартышка» происходит от арабского «мар’та:’иш» – «безрассудный человек». Арабское «насна: с» – «обезьяна» – происходит от уничижительного повтора слова «на: с» – «люди».

«Орангутанг» – по-индонезийски означает «лесной человек», что можно понимать как «одичавший». В арабском языке существует даже специальный глагол «масаха» – «превратить кого-либо в образину», откуда выражение, отмеченное в словарях, «масахаху аллах кирд: ан» – «превратил его Аллах в обезьяну». Достаточно взять Коран и в суре «Баккара» в аяте 65 прочитать: «Ведь вам известны те, Которые нарушили субботу, Мы им сказали “обратитесь в обезьян”».

Оглядись, посмотри внимательно, кругом деградация, – продолжал коахин, – людей выкинули из школ и институтов, отняли заводы и клубы, их день и ночь пичкают пошлыми развлекательными программами, ибо дьявол поклялся, что увещеванием добьется того, что человек отвернется от Создателя своего и повернется лицом к зверю – то есть к нему. Он говорил: появятся такие люди, которые будут утверждать, что человека не создал Бог, а он произошел от обезьяны путем эволюционного развития. И что в основе эволюции – борьба за существование и мутация. Мол, жизнь – борьба, и побеждает в ней сила и естественный отбор. Что ход истории не остановить и прогресс спишет все. Такая позиция привела к мутации сознания и возникновению таких страшных явлений, как фашизм. По этим учениям цель оправдывает средство, и целые нации и расовые группы были объявлены недолюдьми. Еще со времен колониализма восточные страны воспринимались европейцами дикими, а местное поведение ассоциировалось со звериным.

Так сатана добился своего и обнажил звериный оскал человека, то есть сделал из человека обезьяну – как пародию на прекрасный образ Господа и высокое предназначение человека.

11

– По Дарвину, сильнейший оттесняет или сжирает слабого. На этом основаны все иерархии в обществе. Но запомни, театральность – вот главная движущая сила эволюции. А основной механизм имитации – инстинкт. Есть иерархия культур. Мы всегда подражаем тому, что навязывается нам выше. А выше всех стоит Создатель. Он даровал нам божественную искру искусства и общения. Смысл театральности – великая жизненная сила.

Эволюция определяется не борьбой за выживание, а попыткой имитации.

Искусство зарождается в театральном поведении у животных и растений. Театр как таковой состоит для человека в том, чтобы «быть собою».

Страсть к выразительности и «подражание» свойственно всему живому. Сущность театра знакома большинству животных, которые используют ролевые и мимикрические маски.

Животные и растения часто надевают на себя театральные маски, причем излюбленной формой игры за выживание является маска смерти. Так считал Буль-Буль Вали. А еще он говорил, что любые демонстрации и гуляния – освещенные Всевышним очищающая народная театральность «жизни».

Расстались Омар с запутавшим его окончательно шейхом мутаборитов у ворот парка, ведущего к святыне Кашевара – усыпальнице Балик-Малика.

– Дай я обниму тебя, брат, – сказал Аббат. Теперь коахин называл Омара не иначе как «брат». – И помни главное: следи за своим коахином, следи за своей судьбой, внимательно следи. Не оставляй пятен кофе на блестящей поверхности блюдца. Вслед за пророком помни: наши сердца – драгоценные хрупкие камни. «Если раб Божий совершил грех, то в его сердце возникает пятнышко. А коли он удалит [его] – испросит прощения и покается, то оно [сердце] обретет блеск. Если же опять [согрешит], то добавится [пятнышек], пока не покроется сердце». И здесь речь идет об образе камня, который покрывается скверной. Так Кааба тоже когда-то была прозрачно белой, а потом от прикосновения грязных сердец осквернилась.

День четвертый

Четверг. 7 октября

Глава 1

Мартышка

1

По ночам корпуса «Белого лебедя» и «Черного дельфина» разрывают, раздирают на части страшные стоны и вскрики. Это взывают о помощи мои собратья. В тюрьме есть подвалы, в которых по ночам пытают заключенных. Мучают электрошокером, выдирают ногти, втыкают иголки в уши, ковыряются во вскрытых зубных нервах, насилуют, накинув мешок на голову. По большей части я к таким крикам уже привык. Но иногда вопли бывают столь нечеловечны, что я уже до утра не могу сомкнуть глаз. Крики и стоны по ночам не дают мне уснуть и успокоиться до самого рассвета.

Крупные холодные капли пота наперегонки с горячими мурашками катятся по моей спине. Они словно пытаются поскорее проскочить мое слабое бренное тело и скрыться в более надежном мире. Я боюсь оказаться в шкуре пытаемых и испытуемых и в то же время представляю себя на их месте. Что заставляет этих глупцов упорствовать? Что за сила веры и убеждений?

В чем она – их правда? Почему они цепляются за свои убеждения, почему упорствуют, а не проскальзывают, как мурашки. Бородатая облаками луна напоминает мне их желтые измученные лица. Гепатит С, которым нарочно заразили особо упорных в тюрьме, чтобы долго не жили и не боролись. Облака – словно увеличенные вирусы СПИДа и сифилиса. Желтая, желтая луна, накинутый на голову каменный мешок.

Я смотрю в потолок и думаю, что заставляет борцов относиться к своей борьбе так серьезно в век, когда все кажется незначительным и смешным. Когда кругом только имитация и лицедейство, когда все – от политиков до священников – превратились в клоунов. Но есть еще в камере коммунисты, отдавшие все до последней копейки, есть верующие, которые готовы скорее мучиться и умереть, чем отказаться от своей присяги Господу. Последние могикане, на которых стоит род человеческий. Последние.

Они кричат от боли, но хранят молчание. А я сам безо всяких пыток от одного страха боли, от боязни быть униженным и голодным готов километрами жевать сопли и пороть всякую чушь.

Зачем я вообще выступаю перед бандитами, словно циркач, зачем тискаю им роман, зачем в угоду их грубым инстинктам взялся за детективный сюжет и рассказываю пошлую историю?

Я будто лишен воли и превращен в животное одними гипотетическими угрозами грядущих страданий. Неужели все это ради лучшего куска хлеба и ради чувства защищенности? Неужели во мне так сильны животные инстинкты?

Желтая луна смотрит на меня с немым укором. Ее лицо – как лица моих измученных, зараженных гепатитом сокамерников. Она, как потрепанная птица, приютилась на ветке, с каждым днем все больше вжимая плечи. Она тает на глазах после двух-трехчасового допроса.

2

Утром, думая о последних, я на ногах один из первых. Наш избирательный участок открывается сразу после подъема. В обязательном порядке мы всем скопом голосуем до завтрака. Охранники выводят по несколько человек из камеры, строят в ряд и ведут через квадратный двор в красный уголок к урнам. Там мы должны будем поставить красную галочку в правом нижнем квадратике.

– Пока не проголосуете, баланду не получите! – угрожает начальник тюрьмы. Он павианом, заложив руки за спину, расхаживает вдоль живой очереди за бюллетенями. У павиана в руке поводок-плетка. Она же хвост.

– И пусть хоть одна сука попробует проголосовать не за нашего отца родного эмира и мэра! Мы эту суку быстро вычленим, расчленим и накажем.

Я не дурак, и мне два раза повторять не надо. Гайдамак берет мой палец и макает в чернильницу. Затем прикладывает к листу, в котором я должен расписаться за бюллетень. Он даже не спрашивает – умею ли я писать. Он просто метит моим пальцем нужную графу. Получив бюллетень, я сразу почувствовал, что он слишком плотный, значит, мне по ошибке дали два слипшихся меж собой листа.

Я не возмущаюсь и не показываю вида. Многие заключенные из глухих деревень не умеют ни читать, ни писать. И начальству недосуг разбираться. Охранник всем и мне тоже указывает, куда ставить галочку.

После стольких месяцев было приятно держать граненую ручку с полным чернилами стержнем в руках – здесь ручка запрещена как колющее оружие. Очень тянуло начеркать несколько слов прямо на гербовой бумаге. Но меня вовремя одернул зычный голос смотрящего.

– Только попробуйте испортить бюллетень, – продолжал Павиан. – Будете этим бюллетенем жопы у параши опущенным подтирать! Помните, суки, ваш эмир мог вас повесить на столбе, но он отправил вас на перевоспитание!

Вверху бюллетеня, словно на торце Белого дома, красуется орел. Для его острых когтей и клюва эти галки и предназначались. Без вариантов. Но вдруг квадратик, в который необходимо было поставить знак, показался мне окном кабинета кашеварского правителя. Галочку я изобразил немного наискосок – словно стекло от удара птицы треснуло буквой «зет». Так японцы делают харакири. Пока все отвернулись, я быстро отгибаю слипшийся край и ставлю галку на следующем бюллетене в графе «Против всех».

Зачем я это делаю, зачем лишаю начальника отчетности и заключенных обеда или ужина? Бессмысленный и наивный бунт? Возможно. Но так мне легче будет смотреть в глаза тем, кто вот так же бессмысленно бунтует ради своих убеждений. Кто уже не в состоянии принимать пищу, чье тело почти убито, но воля не сломлена, кто отказался от своего «я» ради «мы». Ради достоинства миллионов сидящих в кашеварских тюрьмах.

И только я это сделал, как минутная слабость, страх за свое «я», за свою единственную и неповторимую шкуру парализует мое тело. А вдруг листы в урне не разлепятся и меня сразу вычислят? От этой мысли футболка прилипает к телу моментально. Руки трясутся, холод шаром опускается вниз живота, словно тот не проглоченный ужин или обед. Антиужин и антиобед, которых мне уже никогда не видать.

Тут же я вспоминаю о специальных камерах, в которых несколько обезьян по воле эмира и мэра пытаются сломить волю человека, лишить того, что дано нам от рождения – свободы выбора. Разве не свобода воли отделяет человека от обезьяны и ангелов в белых халатах, что в тайных лабораториях колют сыворотку правды и пишут за нас историю наших слов?

Прежде чем бросить бюллетень в урну, нужно было показать его охраннику. Я, словно собака, преданно глядя в глаза, продемонстрировал свой голос Павиану. Он в ответ презрительно-снисходительно улыбается. Думаю, смотреть на людей со сломленной волей со стороны невыносимо. Листок падает в черный ящик Пандоры, как слепой жребий.

3

В честь праздника выборов нам даже дали не гороховую баланду, а чечевичную похлебку. И сразу после завтрака вывели во двор. Солнце и чечевица от самого эмира. В день выборов во всем Кашеваре был праздник с национальными гуляньями – и, пока еще не припекло, дали возможность погулять и зэкам.

На втором круге ко мне подошли Саур и Хайсам и намекнули, что посиделки на блатной хате – она же «Предвыборный штаб» – уже начались и чтобы я был готов через пять минут продолжить рассказ.

– Когда там уже про нас, братву, начнется? – Я видел, что Хайсаму не терпится узнать продолжение.

– Скоро!

– Поторопись!

Когда охранник привел меня в камеру, я увидел, что веселье в полном разгаре.

В блатной хате была не параша, а бегемот, пасть которого была загажена не по-детски, а атмосфера была пропитана запахом анаши. На столе среди жратвы висело несколько шприцов-агрегатов и дымилось несколько недокуренных сигарет.

– Что, как антилопа, глазами шаришь по столу? Садись и поешь что-нибудь. – Ширхан бросил мне шлемку и джагу.

– Не хочу есть, – сказал я, от чечевичной похлебки пучило живот.

– А ужалиться не желаешь? – спросил Шершень.

– Не-а. – За время, проведенное в тюрьме, я усвоил многое из сленга и понял, что он предлагает мне ввести героин в вену.

– Тогда возьми уголек – вижу, уши у тебя уже опухли.

Он хотел сказать, что мне хочется курить, а нечего, и предложил анашу.

Я опять отказался, подумав о двух сбоку – об охранниках-гайдамаках, которые позволяют свободно проносить лошадям ширево для Шира. То же самое творится и на таможне, через которую героин свободно проникает в страну. Все в этой стране шито-стянуто нитями коррупции.

За дни, проведенные возле братвы, я не только тискал роман, но еще и слушал. На воровском языке «тискай» – лицо, занимающееся подслушиванием разговоров. И я узнал, что Ширхан являлся лидером крупнейшей в Кашеваре ОПГ. Через него проходили громадные потоки героина из Афганистана в Россию и дальше на Запад.

Помимо транзита ширева, он владел шахтами, в которых добывался каменный уголь. Эти шахты по принципу ступенчатых штолен рыли бедняки в высокогорье, чтобы в зимний период согреть свои лачуги. По сути, это были катакомбы похлеще «Белого лебедя» и «Черного дельфина», и в них трудились его соплеменники за ту же шмочку и бадью. Ширхан наложил на весь семейный промысел свою рейдерскую руку. То, что тысячелетиями копилось и формировалось в толщах земных, вдруг стало принадлежать одному человеку. С тех пор его называли «угольный олигарх», но знающие говорили «угольковый».

4

В тюрьме Шершень оказался по делу, инициированному Интерполом. Как я понял, большие белые люди, вывозившие из Кашевара героин самолетами, видели в Ширхане неприятного конкурента. Через обширную агентурную сеть «МИ-6» они раздобыли на него компромат и попросили эмира и мэра арестовать наркобарона. Чтобы не ссориться с влиятельными покровителями, Ширхана арестовали, точнее, создали видимость ареста. И вот теперь он жил не хуже, чем на свободе, ожидая суда, по которому, как ему обещали, дело должно было развалиться, а он сразу после вынесения приговора – оказаться на свободе.

Вроде бы неплохая комбинация. Но властного и тщеславного Ширхана публичное унижение совсем не устраивало. Его самолюбие было уязвлено. И он начал искать других покровителей и партнеров. А пока смута и государственный инсульт только надвигался, братва гуляла. В камере у Ширхана помимо бегемота было еще и зеркало, на воровском сленге – «мартышка». Я подошел и взглянул в него.

В «мартышке» я увидел микромодель всей страны. Власть имущие празднуют и беснуются, а страна мучается в предсмертной агонии. Я глядел на воодушевленных Ширхана, Хайсама, Саура, Шахина и понимал, что они – всего лишь отрыжка главных паханов, которых мы, может быть, так и не узнаем. Нынешнее государство – остров, на котором правят бандиты, они же олигархи. Остальные, не блатные, для них всего лишь быдло, которое поставлено в такие условия, что вынуждено выживать. А чтобы не было сил и времени поднять головы.

Но самое страшное, что у людей, даже за баланду из-под палки, отобрали работу. Все предприятия, вся промышленность разрушены. Профессия рабочего унижена. Но без работы человек распоясывается, расслабляется и деградирует. Полстраны сидит на алкоголе и героине.

Кто не работает – тот ест, смеются над нами блатные. Может, оно и неправильно, но на легкие оскорбления я старался внимания не обращать. Я действительно, по воровскому жаргону, был и бандерлогом – не блатным, случайный в этом мире человеком, и глупцом фазаном, и психически ненормальной форелью, и постоянно что-то ищущей антилопой, и невинно осужденным верблюдом. Только жабой не был. Жаба, то есть сутенерша, появилась без меня. И вскоре за ней появились десятка два молодых девушек.

– У нас все телки молодые – студентки, – обратилась жаба к быку Сауру. – Выбирай – не хочу.

Я выбирать не стал, а лишь смотрел, с какой жадностью братва налетела на девиц. Последним это пришлось по душе. В распадающемся обществе распадается и семья. Распадается потому, что меняется отношение к деньгам, к успеху, к человеку. Женщина становится либо разменной монетой, либо товаром. Важным становится не то, какая у тебя семья, а то, какова длина ног твоей спутницы. И женщины, зеркалящие этот мир, начинают бравировать своим положением б…ди. А еще в распадающемся обществе на б…ди могут жениться, потому что она идет на панель по нужде, а не по прихоти.

5

Вернувшись в камеру после гулянки, я лег на нары и стал думать над словами Балыка-Малика. Что он имел в виду, когда говорил, что животное, камни и человек – лишь составные равные части нашего космоса?

В тюрьме меня окружал целый паноптикум – зверинец. Почему же человек иногда так деградирует, что превращается в животное? Достав из загашника обгрызенный карандаш и серую оберточную бумагу, я, скорчившись, как червяк, в три погибели, корябаю: «Я алмаз Гальян. Я символ власти и богатства. Я всегда есть и буду сверкать на вершине пирамиды, у подножия которой, как черви, копошатся и корчатся обугленные и униженные людишки.

Вы можете прятать меня от воров и убийц в свой анус, но я знаю, что на самом деле я в ваших сердцах. Вы можете крошить меня на мелкие частицы и подсыпать правителям в кофе, но лишь для того, чтобы обладать мной безраздельно. Вы знаете, что я порву стенки желудка и попаду в кровь, а потом в сердце. Вроде бы в сердце падишаха, но на самом деле – в ваше сердце.

Вы готовы убивать и предавать ради меня. Я – то, к чему вы стремитесь в своих помыслах и действиях. Я Гальян I, я – символ беспредельной власти и несметного богатства. Пока я правлю, пока я в ваших сердцах – человечество превращается в бессмысленное и безмозглое скопище. Такое беспомощное, безвольное человечество подлежит оскоплению, ослеплению, умерщвлению, расчленению…

Когда вы думаете обо мне, я проникаю в сердце, голову, могу даже в почку. Я расту и убиваю все живое. Я, как искривленное зеркало, отражаю мир во всем его уродстве. Я перекрываю все каналы, закупориваю их, как тромб. Вы не можете больше ни есть, ни пить, ни спать спокойно.

Но когда вы обо мне не думаете и не желаете меня как источник власти и богатства, я начинаю думать о вас. Я посылаю в ваши сердца свет, отражая в своих гранях полноту и красоту мира».

Глава 2

Лубват-трава

1

Распрощавшись с Аббатом, Омар Чилим сидел, прижавшись спиной к решетке зооботсада им. Буль-Буля Вали и наблюдая за копошением желтых и красных муравьев в звездном муравейнике неба.

«В распадающемся обществе даже волосы норовят жить своей независимой грязной жизнью», – думал Омар, запустив рогатину замерзших и огрубевших пальцев в тихую заводь некогда пенистых кудрей. Он уже давно клевал носом, все больше чувствуя холод воды в поджилках.

«Если я засну здесь, то наверняка опять опущусь на дно и буду всю ночь разговаривать с рыбами. А если свалюсь за шпалерами кустов, то стану легкой добычей полицейских прилипал, от которых черепахе не скрыться нигде».

Теперь же его шевелюра от грязи больше походила на панцирь черепахи, а ноги до того обессилели, что не способны ни быстро бегать, ни быстро ходить.

– Эй, красавчик! – раздался кокетливый голос из-за решетки. – Не спи, а то проснешься и ужаснешься окружающему миру.

Омар обернулся и увидел девушку в сетчатых чулках и короткой кожаной юбке, с пышными рыжими волосами и пышной белой грудью в декольте.

– Иди своей дорогой, – попросил он усталым сонным голосом, – мне и не глядя на твои синюшные и раздетые прелести холодно.

– Прыгай сюда, если у тебя есть хоть немного денег. И обещаю тебе, ты не замерзнешь в моих жарких объятиях.

– Прыгают только стрекозы и козы! – огрызнулся Омар. Он давно заметил, что чем ниже уровень культуры женщины, тем ярче и грубее «штукатурка». Каждый мужик негативно относится к яркой косметике на лице баб, но женский инстинкт ничего не хочет про это знать. Даже возлюбленная Омара Гюляр уверяла, что красится исключительно для себя. И в этом ее было не переубедить. – Так что давай сама прыгай!

– Нет, я не могу! – покачала головой полуголая девица. – Мне нельзя в это святое место.

– Да ладно, брось! – махнул рукой Омар. – Кому ты нужна?

– Меня, Лубват Тигровую, в этом районе все знают! Если меня увидят сторонники Гураба-ходжи, они разорвут меня на мелкие части. Я женщина падшая, а Балык-Малик – он друг Всевышнего.

«Лубват, – поймал ее на слове, а себя на мысли Омар, – в переводе с арабского будет “львица”, что в переносном смысле в тех же арабских странах означает “жрица любви”. Но знают ли об этом в Кашеваре?»

– Я раньше была частым гостем этого района. Бедняки – страстные мечтатели, – продолжала девушка. – Еще лет пять назад здесь не было никакого парка и усыпальницы, а были лишь кварталы хибар. Эмир сам приказал снести все трущобы и разбить на их месте пруд с мавзолеем. Он это сделал, чтобы у народа была вера в чудо, чтобы держать людей, как ишаков, в узде морали. Но я-то знаю, не бывает никакого чуда и никакой морали. Миром правят похоть и желание. И потому надо жить весело и не задумываясь.

– Но так ли ты весело живешь, как хотелось бы? Со мной, конечно, как и с другими клиентами, ты веселишься. Но что ты прячешь под жесткой улыбкой-маской? И здесь – под каркасом лифчика? – Омар потянулся рукой сквозь решетку к левой груди Лубват.

– Ну, так идешь со мной? – заломила руку Омара Лубват о железный прут.

«Аллах помогает оказавшимся в ловушке не чувствовать себя одинокими», – подумал Омар и мигом перемахнул через ограду парка.

2

Через десять минут они уже сидели в теплой уютной чайхане с фонтанами зеленого горячего чая, щедро бьющими из курносых, покрытых зеленым купоросом чайников. Как ему прежде не пришла мысль отправиться туда, где чай по-восточному крепкий и дешевый, а громкая танцевальная музыка не дает уснуть. Благо на бодрящий напиток у него остались какие-то серебристые мальки пузатой мелочи.

Смакуя глоток за глотком целительной влаги с рыжим лимоном, Омар пьянел от зеленых глаз проститутки под копной рыжих волос. К тому же, сверкая своим третьим глазом на фиолетовом оперенье подъюбника, среди столиков важно расхаживала танцовщица-павлин. Она старалась попасть в такт восточной музыке, льющейся из радиомагнитолы «жигулей», припаркованных за шатром.

Чай бултыхался в пустом желудке и кишечнике, заставляя живот ходить ходуном и подражать чарующим движениям танцовщицы. Завороженная змея внутри тела, подчиняясь призывным звукам зурны и ритмам тамбурина, медленно поднималась по позвоночнику. Омар сам удивлялся, откуда у него вдруг появились силы, – неужели этот птичий танец с изящным трепыханием кистей заставил змеевидную часть его тела принять боевую стойку?

– Слушай, неужто ты ни разу не была в этом парке и в усыпальнице Балыка-Малика? – качнулся в сторону Лубват Омар. – Ни разу не помолилась на могиле святого и не попросила изменить свой тагдыр?

– Нет, не хочу! Моя жизнь сложилась как сложилась! – Танцовщица оперилась, а Лубват Тигровая ерепенилась и показывала когти львицы…

3

– А я бы на твоем месте не побрезговал покаяться, – отхлебнул глоток остывшего чая Омар.

– Ты что, мораль читать пришел? – закипятилась Лубват. – Давай либо плати и удовлетворяй свои потребности, либо вали!

Смекнув, что лишние крики и внимание ему ни к чему, Омар быстро сжал руку женщины своей клешней, словно собираясь снять раскаленный чайник с плиты.

– Я совсем о другом, дура, – горячо зашептал он. – По слухам, этот святой был бродягой с обочины, то есть, как и ты, жил у дороги. Так почему же ему не простить твои грехи? Не заступиться? Может, стоит разок сходить и поплакаться? Пореветь о своей тяжелой доле? Слезы – они очищают. Глядишь, Балык-Малик и попросит за тебя у Всевышнего.

– Исключено! Мой грех слишком тяжелый! – задрала свои пышные ресницы к небу Лубват, в то время как танцовщица вскинула юбки. – Балык-Малик святой, он за всю свою жизнь ни одной живой твари не обидел. Ни жучка, ни паучка, ни мокрицы, а я даже в мокрухе принимала участие.

– Ты что, сама пускала кровь? – приблизился вплотную к уху женщины Чилим. Там, в ушной раковине, было темно и страшно. Но Омар поймал себя на мысли, что готов утонуть в объятиях Лубват или быть задушенным ими только потому, что смерти иногда предшествует любовь.

– Нет! – возмутилась Лубват. – Господь с тобой!

– Вот видишь, это уже меняет суть дела. – Доведенный до состояния жертвы, Омар остро переживал свою участь, и ему не терпелось услышать историю о еще большей невинной жертве.

– Не могу. Если я расскажу, мне не сдобровать. Я могила.

– Расскажи! – взмолился Омар, ибо ему хотелось быть допущенным не только к телу, но и к душе проститутки, проникнуть в самые темные уголки ее сознания, где притаились мысли о смерти.

Но Лубват Тигровая не спешила откровенничать с Омаром. Отстранившись, она налила себе еще зеленого чаю. Но мыслями она была уже не здесь, это Омар увидел по затянутому пеленой времени и травы взгляду шлюхи. По тому, как она смотрела в чашку, Омар понял, что они спрятали жертву на дне зацветшего водорослями водоема.

4

– Расскажи, расскажи о самом сокровенном. Облегчи душу, – потянул за лиану разговора Омар. – Посуди сама, если я смогу простить, то он и подавно…

– А вдруг ты ищейка?

– Посмотри на меня, ну разве я похож на ищейку? Я ученый, я сам жертва.

– Неужели? – сказала эхом Лубват, словно перед ее глазами вновь возникла картина не сегодняшнего вечера, а того далекого дня. И тут ее прорвало, и слова, которые она долго сдерживала плотиной воли, понеслись частыми волнами.

– Вот и он ученым назвался, – задумчиво глядя в сторону, затараторила она с таким придыханием, что, казалось, ее слова переваливаются через затор камней на реке. – Я тогда еще молодой, свежей и чистенькой была. Только вышла на дорогу, гуляла как раз недалеко от того места, где мы с тобой встретились. А он, как и ты, это сразу было видно, приехал издалека. Гляжу, идет такой весь грязненький, заросший. В куртке с рюкзаком походным за плечами. Ну, я его и подначила: мол, к жене спешишь, путник-распутник? А он посмотрел так на меня и говорит:

– Нет у меня жены, никто меня не ждет.

– А хотелось бы, – спрашиваю, – в семейное гнездышко?

– Я сам встречаю, кого хочу, – улыбнулся он, а сам рассматривает меня.

А потом вдруг так и говорит: «Если хочешь – ты будь моей женой. Ибо пророк сказал, что проститутка, напоившая из своего мокроступа умирающую от жажды собаку, попадет в рай. Вот и ты напои, накорми меня!»

Я к таким разговорам всерьез не относилась. Опять, думаю, клеится. Бесплатно мной воспользоваться хочет. А сама, пока бла-бла, тоже его разглядываю. У меня глаз-алмаз. Одет невзрачно, в серое, дорожное. Из брезента, чтобы не порвалось. Значит, сменной рубашки нет. Сумка – рюкзак, а не чемодан на колесиках, как у богачей, чтоб не утруждаться. Подошвы – стоптанные, значит, машины тоже нет.

– Женой, – ухмыльнувшись, спрашиваю. – Какая тебе жена, бродяжка? А чем ты калым заплатишь? А где мы жить будем? У тебя, сразу видно, и денег-то нет. Ни махр заплатить, ни свадьбу нормальную сыграть. Да у тебя и дома-то, наверное, нет, бродяга. И за душой ничего не осталось.

А он в ответ:

– Плохо ты меня разглядела, хозяюшка. Дом у меня есть – хотя и небольшой, но свой. А денег у меня полно – двадцать процентов натекло на самый надежный вклад, спрятанный в депозитарии вот за такими толстенными стенами. Ни одному вору не пробраться.

А я ему:

– Давай рассказывай. Все вы такие сначала. Я уже словам не верю. А только деньгам. Вот когда покажешь свою золотую кредитную карточку, тогда и поговорим. Много вас здесь таких ходит и золотые горы обещает.

5

И тут он заявляет, что не только мне обещает золотые горы, но и всем жителям Кашевара: мол, скоро все как в Кувейте заживем. А в доказательство достал из-за пазухи камушек неотесанный такой, мутный, но блестящий. Я в этих камнях ничего не понимаю. Да и сам владелец камушка мутный был. Видимо, устал с дороги, но улыбка сияет, а глаза так и сверкают от счастья и гордости. И тогда я поняла, что камень чего-то стоит. Но вот чего? А сама подумала, может, он с дороги грязный, а сам ювелир!

– Ну что, пойдешь за меня замуж? – спрашивает ювелир. – Мне уже давно жениться пора.

– Может, и пойду, – засмеялась я в ответ.

– Тогда приходи хозяйство принимать, хозяюшка.

– Давай адрес, – говорю, – я через час загляну, мне еще с мамой посоветоваться надо.

– Да тут недалеко, – говорит. Гляжу, он уже адрес записывает на клочке бумаги. А пальцы у самого от похоти дрожат. Принял меня, молодую и красивую, за судьбу свою, видимо!

– Договорились. Я пока сватовских сладостей накуплю и чай приготовлю.

На том и расстались. А через полчаса я с дружком своим Шахбазом нагрянула. Он к стенке путника того прижал, нож к горлу приставил и говорит, мол, давай, ювелир, показывай, где твои камушки. А он никаким не ювелиром оказался. Обманул, как я и думала. Я такого рода обман вообще терпеть не могу.

Так и сказал, что не ювелир. Да еще угрожать начал, связями своими кичиться, мол, если хоть один волос с его головы упадет, то нам всем не сдобровать. Орал, что он ученый, член-корреспондент какой-то, что советник правительства, что сам без пяти минут шишка. Да еще грозился самим эмиром. В общем, чего со страху не наплетешь – по себе знаю. Только бы выжить.

Н у, думаю, точно сказочник, и сказками меня уму-разуму учить собрался. Хотел как лучше, но только навредил себе. Шахбаз от криков сам напугался. Пришлось этому члену голову разбить. Потом мы весь дом перевернули и ничего не нашли. Если не считать шкатулки такой, с каменными фигурками. Но они ненастоящими оказались. Или по-настоящему не драгоценными. Ничего не стоящими, полудрагоценными, в общем, так мне Шахбаз потом сказал. Мы эту шкатулку ювелиру Кундушу сдали. А он ее от греха подальше из страны вывез.

– Знаю такого, – кивнул Омар.

– А тот мутный большой камень так и не нашли. Проглотил он его со страху, что ли? Ну, что теперь скажешь, какова моя вина? – выговорившись, с надеждой в замутненном от слез взоре заглянула Чилиму в глаза Лубват.

– А ты знала, что Шахбаз его может убить? – спросил Омар.

– Нет, ничего такого не знала, честное слово. Чуть было на всю улицу не завизжала от испуга. Да и пожалела очень! Из-за этого убийства шумиха поднялась, нам всем на дно залечь пришлось. Полицейские и ищейки словно с цепи сорвались. Никогда такого не было. А тут еще, как назло, как раз пропал кто-то из высокопоставленных. В общем, мне, чтобы скрыться, пришлось уехать на заработки. На Староневском я стоять начала.

– Я тоже на Невском работал, – ухмыльнулся Омар. – А грех твой не так уж и страшен.

– Ты меня успокаиваешь? Что может быть страшнее убийства и прелюбодеяния? – всхлипнула Лубват, и Омар увидел, как по ее щеке, словно хищный таракан, поползла слеза.

– Ну-ну, будет тебе, – он протянул руку, чтобы прихлопнуть слезинку, прежде чем та успела расплодиться.

6

Несмотря на историю, рассказанную Лубват, Омар пребывал в благодушном настроении. Ему было хорошо в чайхане. Такое чувство, будто кто-то сверху на время отпустил ему все грехи, ибо они были не такими тяжкими, как ему прежде казалось.

Омар и не догадывался, что рядом с вокзалом на окраине города существуют такие вот дешевые заведения, с приятной музыкой, где можно провести всю ночь за чашкой чая. Хотя откуда ему было знать, что здесь, у ж/д вокзала, чайханы работают круглосуточно, тем более прилетел он на сером, словно белолобый гусь, боинге.

– А кто такой этот Шахбаз? – спросил Омар у Лубват только потому, что надо было о чем-то говорить.

– Чем знаменит Шахбаз? Ой, да ты вправду неместный – не знаешь ничего. Шахбаза все знают. Шахбаз – он король форточников. Сам горазд, да и любого через любую форточку отправит куда угодно. Однажды он сидел у меня и вдруг – бац, облава, менты забарабанили. И так настойчиво, будто ищут кого-то. Я заметалась. А Шахбаз говорит: спокойно, девочка. Возьми себя в руки и иди открывай не спеша, а я пока чай допью.

Менты как вошли, сразу бросились искать. Зашли на кухню, а его нет. Как сквозь землю провалился. Даже окно не открыто. Только форточка. Но кто поверит, что с его-то комплекцией можно туда пролезть. А между тем он именно так и ушел. Он самый известный форточник Кашевара. А начинал, как ты понял, грабежом приезжих. Но после того убийства он поклялся больше не заниматься разбоем.

– И как люди не боятся так высоко летать, – горько улыбнулся Омар. В последние дни он, передвигаясь по Кашевару, все больше вжимался в землю.

– Высоты Шахбаз с детства не боится. Он же из горного района. Там он с дядьками своими соколов и беркутов выращивал. По склонам ловил змей ядовитых и запускал со скал змеев воздушных. У них род известный очень. Его дед был великим помытчиком. Поставлял соколов для эмира и наследников.

– А Шахбаз решил выше взять?

– Когда его в армию забрали, то на аэродром служить определили. Он соколами голубей, чаек и ворон разгонял. Чтобы тех в двигатель не засосало. Потом воровством чемоданов и контрабандой занялся. Потом грабеж залетных интуристов, и понеслось-поехало. Сейчас опять на аэродроме ошивается. Сам Ширхан его взял в свою наркоартель и назначил смотрящим за воротами города. Так что если кому что надо пронести, можешь смело обращаться к Шахбазу, – скажешь: от Лубват Тигровой. Шахбаз – он смотрящий за воротами города у самого теневого смотрителя города Ширхана. У нас для связи с внешним миром других ворот, кроме аэропорта, и нет.

– А ты откуда это все знаешь? – спросил Омар, подумав, что Шахбаз ему просто необходим.

– Да он сам все рассказывал. Мы с ним как брат с сестрой – все друг другу рассказываем. А с тобой я почему так разоткровенничалась? Чего в тебе этакого? А? Может быть, потому, что ты похож на него, на ювелира того? Тоже такой весь интеллигентный.

– Не знаю, – пожал плечами Омар. Руки его были спрятаны в карманах. – Ну, как тебе сказать…

7

Дальше под плавную мелодию разговор перешел на лирическую тему. Глядя то в глубокие омуты зеленых глаз Лубват, то на плавные плечи и бедра полуобнаженной танцовщицы, Омар чувствовал, как уплывает. Словно ему подсыпали зелья в зеленый жасминовый чай. К тому же перед ними раскачивались, гипнотизируя перламутровыми переливами, павлиньи перья на голове у танцовщицы.

По инерции он еще держался, стараясь совсем не рассыпаться в комплиментах и не упасть под стол, целуя павлинихе ноги. Но чем дальше, тем больше хмелея, Омар начал клевать носом над блюдцем с инжиром и кешью, подражая домашней птице, и, словно в бреду, сквозь туман и пар, поднимающийся от стакана с горячим чаем, наблюдал за павлином и слушал, как тот что-то говорит ему.

– Помоги, помоги мне, – просил павлин, – помоги!

– Чем?

– Если бы ты знал, как я мечтаю улететь отсюда, куда глаза глядят!

– Я тебе помогу, – заверял Омар. – Я спасу тебя, вытащу из этого рабства.

Так они беседовали в полусне, пока Омара не разбудил и чуть было разом не отрезвил истошно-радостный визг Лубват.

– А вот и Шахбаз! – вскочила с места Лубват Тигровая. – Легок на помине! Что называется, вспомни дерьмо – и всплывет оно.

Не понимая, о чем идет речь, Омар спросонья посмотрел на бассейн фонтанчика, затем заглянул в чашки.

– Шахбаз, Шахбаз, иди к нам! – замахала Лубват руками. И через секунду знаменитый форточник-помытчик сидел уже за пластиковым столом с пластиковым непроницаемым выражением лица. Все стерильно, все одноразово. А в такой сифилитичной компании только так и можно.

К счастью, Шахбаз тоже был навеселе и тоже клевал массивным мясным, как у индюка, носом о заячью губу. Красные веки почти закрывали его глаза. Он сидел, сгорбившись и кутаясь в свой дырявый пиджак, словно не хотел ничего вокруг замечать. Придя с улицы, Шахбаз был замерзшим, а в тепле впал в коматозное состояние. Даже странно – как такой широкоплечий здоровый мужик может так искусно сгибаться и складывать плечи?

Подумав так, Омар снова склонился носом над пиалой, словно подражая Шахбазу. В какой-то момент Омару показалось, что он уже разговаривает не с павлином, а с индюком.

– Помоги мне, – просил Омар на птичьем языке Шахбаза, вспомнив, как это делала павлиниха.

– Как? – угрюмо шевелил индюк Шахбаз отвисшей губой.

– Вывези меня завтра из страны, как контрабанду, как редкое животное, по поддельному паспорту. Я ведь уже превращаюсь в животное. Продай на родине моей невесте Гюляр. Уверен, она заплатит хорошую цену.

– Вывезу, – отвечал индюк, – но только не завтра. Завтра начинается праздник выборов. Завтра сюда пожалуют наблюдатели и послы со всего мира. Аэропорт будет под усиленным контролем. А ни ты, ни я не умеем летать сами.

– Я умею, – не соглашался Омар, – я умею летать в клюве у белолобого гуся, как маленький Нильс.

– А у тебя есть документы и деньги? – интересовался Шахбаз.

– Документов нет, а денег по вашим меркам есть много, – бахвалился Омар.

– Тогда только железной дорогой, – предложил Шахбаз, – и за очень большие деньги. Но ты не бойся, найдем тебе нормального проводника.

8

– А на каком языке ты мне дал слово? На птичьем? – не унимался Омар.

– Да, на нашем горно-птичьем наречии.

– Почему Кашевар превратился в транзитную страну наркотрафика? – проверял Омар Шахбаза как мужчина мужчину через рукопожатие.

– Потому что людям нечем больше жить. Для этого человека снизвили до уровня твари. Для этого здесь все и разрушали. Всю промышленность и все сельское хозяйство. Белый порошок – единственное средство к выживанию.

– А откуда этот порошок?

– Из страны смерти всех империй. Из страны горных псов.

– Ладно, чего-то мы здесь засиделись. Пора мне работать, – прервала идиллию их беседы Лубват. – Давай вставай – и поехали.

– Куда?

– К бабушке – здесь недалеко. Только деньги вперед!

Омар не совсем понимал, зачем его ведут к бабушке. Но с другой стороны, он был рад отдаться волнам течения, уносящего его из тихой запруды кафе. Он рад был попасть в компанию, решающую за него его проблемы ночлега. Сам он пока не был способен ни думать, ни принимать решение.

Омара вывели под руки на улицу, где он чуть протрезвел, закусив зелье долькой желтой луны и занюхав его газами свежеайранового воздуха. Здесь на вокзале все по-другому, огляделся Омар, ибо кашеварский вокзал – невообразимое действо! Великое вавилонское столпотворение людей, ожидающих посадки на поезд № 6 Кашевар – Москва. Даже не вавилонское, а Ноево. Сотни и сотни навьюченных травоядных, выслушав жвачку одного и того же объявления, скопом рванули на платформу. Они тащили свой нехитрый скарб, а среди них не в меньшем количестве сновали хищники и мародеры.

Только подгулявшая компания вышла на привокзальную площадь, как была атакована десятками посредников по продаже билетов на заветный поезд. «Вот он, мой шанс ускользнуть из этого города целым и невредимым. Пора убираться подобру-поздорову», – рванулся было Чилим вперед. Но Лубват и Шахбаз крепко держали его под руки, поясняя, что все эти доброжелатели, предлагающие посадить за энную сумму в купе к проводнику, – аферисты и охотники за чужими деньгами. И обманут – как два пальца обоссать. Опытный Шахбаз отмахивался от досаждающих налево-направо всей пятерней, ибо два пальца только привлекали их внимание.

9

– Ну, все, мне надо пи-пи, – пытался хоть на минуту сменить направление колеи своей судьбы Омар, когда они скрылись в подземном переходе. А еще – когда они после вышли с другой стороны тоннеля и пошли по железнодорожной насыпи. Где-то там, прячась в закутке тени за фонарным столбом, под шуршание гравия и мочи Омар и увидел страшное зрелище – мимо него, набирая ход, проследовал скорый поезд № 6 с зарешеченными окнами, из которых торчали руки и головы женщин и детей.

– Их перевозят, как скот на бойню, – ужаснулся Омар, чувствуя, как пустеют и холодеют его мочевой пузырь и душа. Интересно, почему при таком положении народ не летит самолетом, который стоит примерно столько же?

Этот вопрос он задал Шахбазу, вернувшись к новоиспеченным под чай друзьям, и тот ему отвечал, что почти все пассажиры везут с собой значительный багаж и на самолете они заплатят сотни долларов за перевес. И потом, пограничный контроль в Шереметьево и Домодедово гораздо более серьезный, чем на наземных переходах. Если через Илецкий железнодорожный переход вполне реально провезти почти все что угодно, лишь уплатив фиксированную мзду пограничникам на таможне, то в Москве все хуже – там могут развернуть или даже определить в обезьянник за паспорта, полные штампов о депортации из России.

Омару пришлось согласиться с разумными доводами Шахбаза. Согласился он и с тем, что скоро пол-Кашевара переберется в Россию, ибо грядут смена климата и засуха, за которыми неизбежно великое переселение народов.

А вообще, было что-то странное в том, что он находился в компании криминальных элементов – воров и убийц, рецидивистов и мелких мошенников-аферистов. Здесь, в пограничном месте, у ворот в неизвестность, он блуждал с ними по неосвещенным тупикам вокзала.

– Ты мне точно поможешь? – обращался то и дело Омар к Шахбазу, стараясь разговаривать, чтобы не заснуть прямо на ногах.

– Я же тебе дал слово! – уверял Шахбаз. – А знаешь, что такое слово горца? Могу тебе рассказать историю про слово. Однажды к нам в кишлак заглянул охотившийся правитель со своей свитой. Только что о скалы поранился его любимый сокол. «Распрямите мне сокола», – обратился правитель к горцам. Слово «распрямите» означало: дайте сокола, умеющего плавно парить под облаками и камнем падать на добычу. Аксакалы кишлака поклялись падишаху и, недолго думая, сделали все буквально, положили птицу на камень и накрыли тяжелой глыбой. Через несколько часов «распрямленный» труп предъявили отдохнувшему падишах у, посетовав, что клюв не распрямился. С тех пор все падишахи и султаны обходят наши места стороной. Ибо если горец что пообещал, то он разобьется в лепешку, но сделает, – клялся и божился Шахбаз.

10

Дальнейшее Омар помнил еще более смутно. Помнил, как он раскачивался на надувных грудях Лубват, все так же плывя по течению, помнил, как стал задыхаться и тонуть, а потом Лубват обхватила его спасательным кругом своих пухлых бедер.

А дальше, когда они выбрались на берег железнодорожной насыпи, он видел, как Лубват роется в карманах его брюк и рубахи. Как она стоит на берегу с красным лицом, словно маяк, как кричит и машет руками, словно подавая знаки проплывающим кораблям или поездам.

Но вместо кораблей появился Шахбаз, грозясь учинить над Омаром расправу, если тот не заплатит за танец любви. А пьяный Омар просил его о благоразумии, мол, как он будет в таком случае избавляться от трупа.

– Как всегда, – отвечал Шахбаз, – брошу в озеро – и дело с концом.

– А говно не тонет, – отвечал, едва шевеля губами, Омар.

– Зато говно слишком много воняет! – Возражения Омара так сильно взбесили Шахбаза, что дальше наступило полное беспамятство.

Очнулся Омар там, где встретил Лубват, на берегу озера, уже обобранный до последней нитки. По крайней мере, шелковой рубашки на нем уже не было, и он пытался натянуть на себя стебли подвернувшейся под руку сон-травы и аира болотного, он же татарское зелье.

Омар обнимал пушистые бутончики и выдернутые из земли темно-бурые корневища и сам ужасался тому, как низко пал, проведя ночь с Лубват. Ибо род уличных проституток – самый низкий в касте и опасный для здоровья. Самые грязные шлюхи. К тому же Лубват была наркоманка. Наверняка больна какой-нибудь заразой. А он не помнил, использовал ли презерватив.

– Какое же я животное, – сладко улыбался полупьяный Омар, – не успел расстаться со своей Гюляр, как залез на самую падшую женщину. Рябую, с огрубевшей, как у старой рыбы, кожей. И никаких ощущений, только щекотно чуток было.

А может, это Омара щекотала своими ростками влажная от росы трава или своим усами притаившийся в камышах старый сом? В общем, во сне Омар опять разговаривал во сне с рыбами и растениями.

Глава 3

Амальгама души

1

Спал я как убитый. Может быть, потому, что весь день накануне пытался разгадать шахматную задачку с одиннадцатью конями и тринадцатью ферзями, проведя за доской часов одиннадцать – тринадцать.

Однако по старой привычке проснулся рано утром. Часов в семь я открыл глаза и осмотрелся. Все понятно – попугай Элиот случайно включил компьютер и он же, полоща горло водичкой, вещал время от времени что-то невнятное с экрана монитора. Нет, он не отражался, он был внутри.

По первому каналу – я словно погрузился в новый сон – четыре кандидата, нацепив на себя маски попугая, медведя, обезьяны и бульдога, устроили театр абсурда. В России готовились к выборам, и галдеж в ящике стоял такой же, как в общежитии.

Теледебаты в такую рань! Они что – издеваются? Какой дурак будет переводить будильник, чтобы послушать весь этот бред. Максимум, ради чего он вскочит, – чтобы выгулять собаку. Ему и своей цепной псины достаточно.

Но ублюдкам-кандидатам все нипочем. Их задача – пробраться в дома избирателей, пока никто не видит, и украсть самое ценное и важное – свободу выбора.

– Понаехали тут, понастроили! – кричал депутат в маске попугая. – Всех в Монголию за черту оседлости.

Депутат в маске медвежонка, как у панды, – белый верх, черный низ, докладывал, что в стране жить все лучше и веселее, удои растут и пшеница колосится.

Оказывается, не только я, но и все в этой стране живут двойной жизнью. Думают одно, а говорят совсем другое. Ну прямо как у нас в Кашеваре, когда хвалят политику эмира и мэра.

Лучше уж продолжать спать и видеть сны о родине. Тем более снилось мне весьма оригинальное и захватывающее зрелище. Будто кто-то в маске коня – не я ли? – пытается убежать от полицейского с кокардой-вороной на фуражке и резиновой дубинкой в руке.

Но где бы я ни пытался спрятаться, четверо в масках неизбежно указывали на меня пальцем как на главного и самого опасного врага России! Заметив меня в очередной раз, полицейский стал громко свистеть в свисток. А может, это был сигнал о прекращении первого раунда дебатов? Или кто-то настойчиво звонил в дверь?

2

Кого это нечистая несет? Прокравшись в прихожую на цыпочках и взглянув в глазок, я увидел двух мужчин в детских карнавальных масках попугая и обезьяны. Наверное, купили в отделе игрушек в универмаге, что напротив Конюшенной, чтобы под покровом утренних сумерек угрожать мирному населению очередными выборами. «Голосуй сердцем, а то проиграешь».

– Давай, Стюарт, открывай, – громко сказал один из них громко, – мужской разговор есть.

«Ага, сейчас, разбежался!»

Слышать они меня не могли, открывать я им не собирался.

Но тут, к моему ужасу, намекавший на мужской разговор достал связку ключей-отмычек и начал ковыряться в замочной скважине. От его нехитрого маневра меня охватил такой ужас оледенения, словно его отмычка проникла мне глубоко под ребра.

Опомнившись, я бросился назад в комнату. Не рискнув вызывать полицию, я схватил штаны, сотовый телефон, шахматную доску, на которой все еще были расставлены шахматы, мешочки с фигурками, и спрятался в потайной зеркальный шкаф.

Я все делал быстро, на инстинкте. Шахматы собирать времени не было. А постель я не разбирал. У себя в кишлаке я привык спать на матрасе или циновке прямо на глиняном полу. Здешний ковер был толстый, как матрас. Белье я стелил только для Кэт и уже выстирал его. Посуду я тоже старался сразу помыть, а мусор выкинуть – вдруг неожиданно нагрянет хозяин. К счастью, я и сейчас спал на полу и по-прежнему из осторожности не оставлял никаких следов. Тут же я сообразил отключить на телефоне звук и вибрацию. А заодно и защелкнул-заблокировал стоящую на ролах дверь-зеркало.

Сидя в шкафу, я еще надеялся, что это друзья-родственники хозяина пришли проведать-покормить Элиота. А заодно и покормить себя и накатить по рюмочке-другой.

Но если это его друзья, то они наверняка знают про зеркальный тайник и я долго незамеченным не останусь. Сквозь затемненное стекло я видел не только свое искаженное, словно в негативе, отражение, но и все пространство комнаты.

К моему облегчению, явившиеся гости были вовсе не друзья Грегора Стюарта. Не успели они проникнуть в квартиру, как тут же принялись за обыск: открывали все подряд ящики, доставали из них одежду, брали с полок книги и заглядывали под диван. Они явно что-то искали. Может быть, деньги, которые Грегор оставил для Элиота? Они поступали точно так же, как и я в первые часы пребывания здесь.

3

Вот она, моя амальгама. В действиях этих пришельцев я видел себя трехдневной давности. Я так же вторгся в чужое жилище. Так же копался в чужих вещах.

Но самое интересное – мне было неприятно от их присутствия так, будто они копались в моих личных вещах. Ужас! Неужели за несколько дней, надевая одежду Грегора, принимая его пищу, проживая в его квартире, я настолько перевоплотился в хозяина? Неужели мы так склонны мимикрировать под окружающую среду, неужто мы и правда лишь то, что мы едим и пьем?!

Сколько раз я слышал о личной территории. Вот едешь ты в метро и занял какое-то место. И на каждой остановке новые пассажиры воспринимаются с агрессией и дискомфортом, как претендующие на твою территорию. И вот теперь, глядя на двух пришельцев в масках попугая и обезьяны, я воспринимал их как агрессоров, покусившихся на мое кровное. А еще я вспомнил учение Буль-Буля Вали. Этот весьма почитаемый у нас в кишлаке святой говорил: если Бог создал человека по образу своему, то дьявол создал обезьяну, подражая Богу. И еще – внутри тела каждого из нас живет обезьяна. А внутри черепа, словно в золотой клетке, сидит попугай. И это все проделки дьявола. Ибо нельзя сажать зверей в клетки и, как попугай с обезьяной, повторять чужие слова и чужие действия.

Может быть, охватил меня теперь мистический ужас, это попугай, который уже живет здесь и клетку которого я перенес на кухню, чтобы не смущаться от его пристального взгляда! И вот он, выбравшись, предъявляет свои права на эту жилплощадь. А еще ищет меня, чтобы отомстить.

4

– Нашел, что искал? – спросил по-кашеварски один из незаконно проникших в квартиру.

– Не нашел, – второй тоже ответил на родном для меня наречии.

– Их нигде нет! – сказал первый.

До этого оба не проронили ни слова.

– Тогда уходим. Наверняка он спрятал их у себя в фонде, или положил в ячейку в банке, или взял с собой в путешествие.

И тут до меня дошло, что причина их вторжения – шахматы, а не деньги и прочие ценности. Уж лучше бы я оставил их на том месте, где они лежали со вчерашней ночи. Нашли бы и успокоились! А запонки с камнями они не взяли, хотя покрутили их в руках.

Не успели взломщики уйти, аккуратно закрыв дверь, как я бросился к окну. Приподняв чуть-чуть шторку жалюзи, я увидел, как один из двух вышел из подъезда и направился, подняв воротник, вдоль по Конюшенной.

Но где же второй?

Второй, в шляпе, вышел минуту спустя, но не пошел по улице, а, встав в арке дома, закурил сигарету.

Он курил и смотрел на мои окна так пристально, что у меня побежали мурашки по спине, и я поспешил отступить в глубь пространства, надеясь остаться незамеченным. Но что дальше? Как же мне выйти на встречу с Кэт? А на работу? Я ведь еще сегодня хотел пойти поговорить с бригадиром. Объяснить причину своих прогулов!

Если меня вдруг уволят, а вернувшийся хозяин Грегор Стюарт не оценит моей услуги и напишет заявление в милицию, что я буду делать тогда? Меня депортируют, и я вернусь в Кашевар, чем ужасно расстрою мать. Единственная надежда на безбедную старость и гордость – это я. Мой брат такой бездельник, что не хочет работать и копить деньги на дом и свадьбу. Он отчаялся найти себе жену и бродяжничает по Кашевару с дрессированной обезьянкой. Клоунничая, рассказывая истории и показывая номера на Базарной площади, он зарабатывает какие-то гроши, чтобы тут же спустить их на раку. А я вот выбился в люди, уехал и стал тягловой лошадью.

5

Как мой брат не поймет, что всем в нашем мире приходится несладко. После того как я ночами разгружал вагоны, мои руки и ноги дрожали, как у загнанной издыхающей лошади. А однажды я так перенапрягся, что чуть не порвал селезенку и не сдох на месте. Но волков бояться – в лес не ходить. После тех мытарств, что я здесь пережил, меня лысым чертом не напугаешь. Какие могут быть мысли о смерти, когда дело касается любви?

Кэт, Кэт, боже мой, через полчаса она должна уже прийти на свидание. Мы договорились встретиться под окнами дома у Шведского переулка. Что же делать? Как быть?

И тут мне в голову пришел сколь безумный, столь же и гениальный план. Я уже сообразил, что чересчур похож на хозяина квартиры. Особенно верхней частью лица. Надев кроссовки и брюки спортивного покроя, я намотал поверх поднятого воротника кожаной косухи алый шарф. Получилось достаточно стильно, чтобы бояться заглянуть судьбе в лицо. Набрав воздуха в грудь, я взял шахматы и вышел через парадную на залитую золотым листом улицу.

Надо было видеть удивленное лицо смотрящего. Он даже выронил сигарету из губ, когда увидел, как я вальяжной походкой распинываю листву. И тут, пристально посмотрев в сторону кашеварца, я как ни в чем не бывало начал удаляться прочь и подальше.

Я шел и спинным мозгом чувствовал, что меня ведут. За год работы рикшей я отлично научился чувствовать и слышать, что творится у меня за спиной. Время от времени я смотрел на часы. Пять минут второго. Десять. Пятнадцать. В витринах магазинов я видел свое отражение. Я смотрел и не мог нарадоваться, что у меня за спиной нет массивного груза и мне предстоит бежать налегке, как ипподромному скакуну, а не тягловой лошади.

Ну все, пора. Я достаточно далеко увел шпика, чтобы успеть вернуться и встретиться с Кэт. Десяти минут мне хватит, чтобы добежать до дома. С телегой я прошел бы это расстояние минут за двадцать пять. А налегке, думаю, за десять минут справиться можно.

Зайдя в подворотню проходного дома, я пускаюсь легкой трусцой, затем перехожу на аллюр. Я слышу за спиной ветер сквозных дворов и топот приближающихся ног. Думаю, мой преследователь понял, что я собираюсь линять, и решил настигнуть меня в подворотне прежде, чем я рвану напрямик.

Ну, с Богом, – пускаюсь я в полный галоп. Даже если он возьмет такси, думаю, ему не хватит и двадцати минут, чтобы доехать до моего дома по перегруженному центру. Замучается разворачиваться и преодолевать пробки. Поспеть за мной, я думаю, он тоже не сумеет.

Я несся и чувствовал, как концы красного шарфа развевались на ветру. Я вновь был лошадью, я бежал, высунув красный язык. Я уже был не рад тому, что попытался жить чужой жизнью. И вот теперь я опять стал лошадью. И это чувство, что я снова являюсь собой, что я равен самому себе, наделяло меня крыльями. Я будто превратился в мифического крылатого коня Тулпара, и пробирающий до лопаток питерский ветер помогал мне лететь.

6

К счастью, Кэт уже ждала меня в условленном месте. Схватив ее под локоть, я силком потащил ее к машине.

– Куда ты так торопишься? – возмущалась она. – Я могу сломать каблук.

– Сейчас увидишь, – только и мог ответить я, помогая ей усесться на переднее сиденье.

– Мы же договорились играть в шахматы. Надеюсь, на этот раз ты меня не обманешь?

– Не обману. Шахматы со мной, – показал я доску.

Заведя «ягуар» с пол-оборота, по Большой Конюшенной мы вылетели на Марсово поле. Затем под кирпич рванул на Миллионную. Но даже при таком грозном моторе я все еще чувствовал опасность. Ощущение, что теперь я не тягловая лошадь, а мифический конь, сила которого превосходит миллион лошадей, на этот раз не принесло мне удовлетворения. Я сам был не рад, что вляпался в эту жуткую историю, что влез в чужую шкуру и вот сейчас сижу на чужом месте.

Надо будет рассказать Кэт всю правду. Если я ей по душе, она примет меня таким, каков я есть. А если нет, то сам виноват.

Но рассказывать о таких вещах, сидя за рулем, было не с руки. К тому же я постоянно смотрел в зеркало заднего вида, не появился ли за нами хвост.

Да и язык не поворачивался признаться в обмане. Вот привезу ее в свою берлогу, решил я, – и она все увидит своими глазами и сама все поймет. Единственное место, куда я мог сейчас отвезти Кэт, была моя конура в Купчино. Там, в рабочем общежитии, я жил со своим напарником и лучшим приятелем Мухой. Под половицей у меня были спрятаны некоторые сбережения. Гиблое место, в которое ни одному охотнику за шахматами в голову не придет сунуться.

– А куда мы едем? – расспрашивала меня Кэт тем настойчивее и беспокойнее, чем дальше мы удалялись от центра. – А что мы там будем делать?

– Для начала я познакомлю тебя со своим другом, – с трудом подбирал я слова, вдавливая педаль до упора. Визг тормозов почему-то напомнил мне лошадиное ржание. Так реагирует лошадь, увидев не красный свет светофора, а красное зарево пожарища.

– Это тот, которому ты давал поиграть в эти шахматы? – еще больше насторожилась Кэт.

– Нет, – покраснел я и отвернулся, понимая, что запутываюсь в собственной лжи, – другой, ты его еще не знаешь.

Глава 4

Атака пешечного меньшинства

1

– Кругом воровство и раздолбайство! – горестно думал Бабенко, опорожняя рюмку-другую ракии, когда они с Карабановым наворачивали по порции баранины, да потихоньку бухали в кафе «Бухара».

– Успокойся ты, – говорил Бабенко, – им твой магазин ни к чему. Им другое надобно.

– Значит, это все ко мне непосредственно никакого отношения не имеет! – облегченно вздохнул Карабанов, когда Бабенко изложил свое виденье ситуации.

– К тебе нет, а ко мне косвенное, но имеет.

– И какое же?

– Мое последнее дело. После которого мне пришлось уйти со службы, – Бабенко хотел было продолжить, но вовремя осекся и замялся.

– Да, ты как-то обещал рассказать.

– Да ничего особенного. Там главный подозреваемый, идеолог организации, мозг, из-за которого я провалил операцию, оказался известным кашеварским писателем. Он обвел всех нас вокруг пальца, а мы под давлением общественности были вынуждены отправить его восвояси. С условием отбывания срока заключения в Кашеваре. Считай на курорте!

– Припоминаю! Это тот писатель, которого обвинили в пропаганде терроризма? – удивился Карабанов. – И вы его упустили из своих когтистых лап?

– Да, отправили отсиживать на родину! А все ради крепких уз дружбы с Кашеваром. Но все равно обидно, – опорожнил очередную рюмку Бабенко. – В силу профессиональных качеств имеешь привычку следить за всеми своими подопечными и после вынесения приговора.

– Да ладно, расслабься, – в свою очередь стал успокаивать товарища Карабанов, – как говорится, с глаз долой и из сердца вон.

– Не без этого, – вздохнул Бабенко, глядя на остывающее мясо, – но чувствует мое сердце: тот писатель каким-то образом связан со всем происходящим и с шахматами. Ох, не случайно, не случайно Кашевар вновь всплыл в моей жизни! Там сейчас некоторые беспорядки на улицах. А где молодежь бунтует – там и он.

– Средняя Азия и Кавказ слишком горячи, потому что там большой процент молодняка, – философски заметил Карабанов. – И чего этой ребятне не живется спокойно? Были бы они нашего поколения, успели бы построить страну, хлебнули бы горя, глядишь, не полезли бы играть в эти игрушки с революцией.

2

– Ребятишки бунтуют неспроста! – огрызнулся Бабенко. – Они, как индикатор, все чувствуют! Какое у молодежи будущее? Ни образования, ни достойной жизни, ни бесплатной медицины, ни работы. Чем ей еще заняться?

– Шли бы в частный бизнес, как мы с тобой! Открывали бы свои предприятия и торговые точки. Капитализм на дворе! Все в твоих руках. Становись ЧП и работай!

– Вот именно, ЧП кругом! Раздербанили страну! Разворовали и растащили по частным лавочкам безо всяких революций. Поменяли тихой сапой строй ради сохранения привилегий и передачи доходов и положения в обществе по наследству, – с неприязнью посмотрел на сынка партийного бонзы, отъевшего репу Карабанова Бабенко. – И потом, кому нужен твой капитализм? Ты же не хуже меня знаешь, что капитализм – это большая афера. Важно не сколько компания произвела, а сколько ее акции стоят на бирже. Произвести можно ноль, предприятие захватить и обанкротить, цеха сдать под склады, а прибыль и доходность по бумагам показать сумасшедшую. Все виртуально: и экономика виртуальная, и миллиардеры дутые.

– То, что экономика дутая, и продавать сейчас выгоднее, чем производить, согласен! – продолжал гнуть свою линию, словно не слыша товарища, Петр Анатольевич. – Ну а ты что хотел? Что можно взять с поколения, которое выросло вне созидательной истории? Вполне естественно, что их, образованных и пресытившихся сексом, тянет на агрессию, революции и прочие «игрушки», в отличие от нас, строивших эту страну детей так называемых «застойных» лет.

– И как дитя «застойных» лет, ты предлагаешь молчать? – ухмыльнулся Бабенко, мол, тоже мне строитель коммунизма в капиталистическом соусе!

– Почему молчать? – поспешил пояснить свою позицию Петр Анатольевич. – Власти нужно давать сигналы снизу. Конечно, без перегибов, но сигналы снизу должны идти. Мол, дальше так жить нельзя. И если вы что-то не сделаете, то долго на своем месте не засидитесь.

– Ой ли? Так они там, наверху, и испугались! – снова косо посмотрел на Карабанова Федор Сергеевич. – Да им любая заварушка выгодна. Они лишь ухмыляются да руки потирают от таких сигналов! Под шумок сами рейдерством занимаются, да сверхприбыли стригут от скачков на бирже. Или ты забыл, как сначала менты вытеснили бандитов из бизнеса, а потом фээсбэшники ментов? Я-то на это «добро» насмотрелся изнутри.

– А что ты предлагаешь? Настоящую революцию? Смуту в стране?

3

Поев, Федор Сергеевич поспешил встать из-за стола, так ему был неприятен этот, набивший оскомину, обычный в общем-то в их кругах разговор. Поправив рубашку, Бабенко направился было в туалет подальше от плохо пахнущего деньгами Карабанова. И как раз в это время раздался телефонный звонок. Взглянув на дисплей, Бабенко понял, что звонит их клиент.

– Подожди минуточку, – поднял ладонь Бабенко, мол, очень важный разговор.

«Вы оказались правы! Мне угрожает опасность. Сегодня двое перевернули мою квартиру вверх дном! Что мне делать? Может, отдать им этот шахматный набор и дело с концом?»

Выслушав взволнованную тираду и постаравшись убедить Грегора Стюарта не отдавать так скоро шахматы, Бабенко пообещал прийти на помощь и перезвонить. А пока, отключив мобильник, он повернулся к Карабанову и, глядя тому в глаза, спросил:

– За сколько серебреников ты продал информацию о твоем покупателе?

– А что мне оставалось делать?! – взорвался Карабанов, ибо всегда считал, что лучшая защита – это атака. И потому говорил на повышенных тонах. – Или мне надо было ждать, когда мой магазин спалят?

– Значит, ты нас слил и теперь заметаешь следы, пытаясь уговорить меня на примирение постфактум? – после этих слов Бабенко встал, намотал шарф на шею и стал надевать пальто.

– Да пошутил я, – опять взорвался Карабанов, – не говорил я ничего! Не знаю, откуда они информацию получили! Просто у меня нервы на пределе! Терпеть не могу лишних проблем. Мне одного джакузи, что свалился на голову с этими чурбанами-инопланетянами, достаточно. Такой погром учинили, кашеварцы чертовы! Ну, ни бум-бум по-русски!

– Подожди? Какие кашеварцы? – остановился Бабенко. – Ты говоришь, в джакузи чурбаны прилетели?

– Форменные инопланетяне! Ну, ни бельмеса по-нашему! Ничего не понимают. Я им одно, а они другое. И главное, никуда не спешат с ремонтом. А сегодня так вообще куда-то пропали после обеда!

«Вот тебя и атака пешечного меньшинства! В варианте отказного ферзевого гамбита!» – схватился за голову Бабенко, нащупывая задумку противника.

– Подождите. Здесь надо разобраться! – тут же взял себя в руки и снова снял пальто Бабенко. – Если ты ручаешься за всех своих сотрудников, то вывод напрашивается сам собой. Я и раньше подозревал, что эта летающая тарелка свалилась не случайно. Всего скорее, это проделки спецслужб. Уж больно знакомый почерк – учинить пожар или потоп и в мутной воде ловить рыбку… Это они информацию раздобыли? Когда, говоришь, они у тебя трудились?

– Два дня, не переставая, работали. Мы их даже на ночь запирали. А сегодня вот после обеда пропали. Мы, главное, и договор с ними заключили, и ущерб причиненный по форме описали.

– Ок, устроим им в ответ подрыв пешечной цепи!

4

Распрощавшись с Карабановым, Бабенко тут же перезвонил своему знакомому Девушкину в Питер и попросил его послать человека, чтобы разобраться, что там творится с квартирой иностранца Грегора Стюарта. Как говорится, от греха подальше. Сам Федор Сергеевич уже сегодня вечером решил рвануть в Питер на выручку пареньку, а заодно и лично посмотреть на чудо-шахматы.

Пока же он направился к магазину заказчика. До отъезда необходимо было проверить инопланетную тарелку. В силу профессиональной привычки Бабенко склонен был не доверять никому. Не верил он и Карабанову, потому что за деньги тот мог легко продать мать родную.

Таковы хозяева сегодняшнего мира. Как и в шахматах, в битвах гибнут полководцы и рядовые, а короли сдаются на милость врагу, спасая свою собственную шкуру. Ходят осторожно на одну клетку. Боятся сделать больше одного шага, иначе – расстрел.

Подойдя к салону Карабанова, Бабенко первым делом обратил внимание на черную пробоину в белом потолке. Она бросалась в глаза сквозь стеклянные витрины. Фаянсовый джакузи как белоснежный корабль в пыли штукатурки и пене кирпичной крошки лежал посреди залы. Рабочих, как говорил Карабанов, и след простыл.

«Строительная организация, что взяла на себя обязательства по возмещению ущерба, наверняка окажется подставкой-ловушкой», – сразу решил Федор Сергеевич.

«В жизни – как в шахматах: полоса белая, полоса черная», – ухмыльнулся Бабенко. Сразу после посещения шахматного бутика П. А. Карабанова Бабенко отправился этажом выше – туда, откуда прилетела тарелка-джакузи. В течение следующего часа он опросил соседей и выяснил, что те и слыхать не слыхивали ничего об арендаторах. Хозяйка жилища Елена Павловна рассказала Федору Сергеевичу, что сдала квартиру с хорошей предоплатой за три месяца. К тому же жильцы обещали отремонтировать ванну и туалет – а это ее давнишняя мечта. Вот она и согласилась немного потерпеть и пожить у сестры Инессы Павловны.

5

Дело о шахматной пешке приобретало все более крутой оборот. Ставки возрастали с каждым днем, а позиция неожиданно ухудшилась. И все же у Бабенко оставалась надежда на благоприятный исход этой партии.

Бабенко частенько приходилось наблюдать за шахматными баталиями со стороны. Состязание характеров, умов, талантов двух гроссмейстеров – весьма любопытное зрелище. Один играет белыми фигурами, другой – черными. У каждого – по армии, где есть свои боевые ладьи и башни, стены из пешек с пушками на слонах, легкие конные гвардии, тяжелая пехота под командованием опытных офицеров, наконец, короли и королевы. Добро и Зло, Белое и Черное. Противостояние, знакомое всем с детства.

И в битвах на шахматной доске, как и в реальной войне, есть всё: план игры, изучение сильных и слабых сторон противника, дебют, захват позиции, тактические ходы, разведка боем, комбинация, острая атака, неизбежные потери, великие жертвы, прорыв по центру или по флангам, пленение и падение короля.

Предсказать исход партии, в которой борются примерно равные силы, сложно. Но когда одна из двух армий обладает неограниченными ресурсами, вагонами изощренной техники, мощнейшими компьютерами и прочими системами просчета и наводки, инструкторами, экспертами и советчиками, как принято на чемпионатах мира, а другая играет по старинке, полагаясь на веру в справедливость и честность, то партия превращается в банальное избиение слабого.

И все-таки, если брать метафизический расчет, у играющего белыми есть право первого хода. На то, что у Добра, по воле Творца, есть преимущество, Бабенко и надеялся в данном случае. Хотя по горькому личному опыту он знал, что побеждает добро далеко не в каждом противостоянии со злом.

Глава 5

Бега мадагаскарских тараканов

1

Вдали, во всполохах зарницы, городская цитадель раскинулась на холмах столь естественно, словно коралловый браслет, оброненный с кисти небесной покровительницы Кашевара. Оборонной цели крепость уже не служила, являясь, скорее, памятником архитектуры. Стены с отверстиями бойниц, проделанными для стрел и солнечных нитей, чередовались с башнями. Последние выделялись крупными камнями-бусинами. В одном месте пластина стены была разрушена, словно в порыве страстного штурма цитадели дерзкий атакер порвал юбку и бусы. В образовавшейся бреши виднелся заваливающийся минаретик соборной мечети, отчего у Омара закралось подозрение: а не четки ли с тридцатью тремя башенками это украшение?

Но чем бы цитадель ни являлась, именно к ней вместе с толпой направлялся Омар Чилим. Путь ему указывали и освещали радостные, сияющие лица «марширующих хором». Еще до прилета в Кашевар Омар знал, что в честь общенациональных выборов в республике будет объявлен выходной, а на предвыборные прилавки для поднятия настроения выставят кушанья и ракию по бросовой цене. Власти не скупились, собираясь привлечь к урнам рядовых граждан. А чтобы праздник состоялся не только для желудка, были устроены общенациональные гулянья с бесплатными представлениями на главных площадях города.

Но самое главное зрелище, и это кашеварцы прекрасно знали, будет на республиканском стадионе, и туда с утра пораньше направились толпы зевак, чтобы успеть занять места получше.

2

«Выборы сегодня, в четверг, – подумал Омар, смешиваясь с возбужденной толпой, – чтобы на следующий день, в пятницу, объявить в мечетях о победе эмира и мэра. А слова имамов, призывающих к смиренности, – закон». Недавно, по образцу других мусульманских стран, выходным днем назначили пятницу, а арабицу заменили латиницей. Наверняка в выходной, после праздничного намаза, все прихожане, вразумленные и успокоенные имамами, поспешат к своим уже приготовившим вкусные обеды женам.

«Вот они, наивные работяги-ремесленники, идут и радуются, как малые дети, свалившемуся на голову празднику», – вместе со всеми радовался Омар. Однако, присмотревшись внимательно, он заметил, что вокруг него что-то неуловимо изменилось. Нет, он все еще шел по центральному проспекту, но толпа стала намного крикливей и развязней. Уже слишком много агрессивных парней в спортивных костюмах и прыгучих кроссовках «Пума» окружало Омара. Если многие вначале были, как и он, обнажены по пояс, то сейчас они надевали на себя одинаковые майки. Благо такую футболку сунули в руки и Омару.

Остро пахнущая биомасса, стоило только добавить немного специй-провокаций, взрывалась аплодисментами и речовками. До Омара слишком поздно дошло, что колонна организованна, а ее лидеры выкрикивают экстремистские лозунги. «Неужели эти фанатики – сторонники Гураба-ходжи? – испугался Омар. – И им поступил сигнал захватить власть в городе?» Мало того, стоило посмотреть прямо, как становилось понятно, что толпа как раз двигалась в сторону цитадели, где, по представлениям Омара, и располагалась резиденция правителя Кашевара.

Заподозрив, что излишняя агрессия может вызвать повышенный интерес полиции, Омар хотел уже вырваться из людских тисков. Но тут же поспешил опять затеряться в людской гуще, потому что процессия уже была взята в плотные клешни оцепления. Если начнется буча, лучше убегать или прорываться всем скопом.

3

Лишь после того, как колонна спустилась по откос у, обогнув тридцатитрехбашенную цитадель-крепость, и вышла к гигантскому, свитому из стальных балок и огромных прутьев гнезду стадиона, Омар успокоился. Он понял, что эти возбужденные молодые люди – футбольные фанатики. И что они всего лишь выкрикивали имена своих кумиров, а не двигались в сторону Манежной площади.

Зажатый в клюв толпы, Омар буквально влетел на стадион. Внешне он ничем не отличался от фанатов, у которых люди в униформе с надписью «Беркут» билетов не потребовали. Единственное, у турникета последнего кордона его обыскали ищейки с тонкими усиками-щетками.

«Может, оно и к лучшему, – решил Омар, – конечно, можно было бы закосить под клиента Большого базара, но там шпиков значительно больше. И если так и слоняться, ничего не покупая, то легко привлечь к себе внимание. А здесь шпики и развернувшиеся к трибунам полицейские вынуждены следить за каждым. Ведь каждый из фанатов способен выкинуть финт и бутылку, поджечь пластиковое кресло или намочить пластиковый стакан».

Проникнув на стадион и забравшись от греха и химического пожара подальше, на самый верхний ярус, Омар с опаской осмотрелся.

Центральная республиканская арена Кашевара с высоты птичьего полета и вправду напоминала гнездо кондора, а где-то там, внизу, виднелись проплешины вытоптанного газонного покрытия, окаймленные земляными беговыми дорожками. На поле то там, то здесь – жалкое зрелище! – торчали клоки сухой травы, а коричневые беговые дорожки походили на ветки. Складывалось впечатление, что это птицы натаскали сухостоя и мха для утепления своего пристанища.

По краям поля радиусами-ярусами возвышались разделенные перилами трибуны со стоячими местами. Крикливые фанаты опирались на них руками и коленями, словно вцепившиеся в жердочку пернатые. Рокот и клокотание возрастали по мере наполнения стадиона. Лучшего места для укрытия Омар вряд ли мог себе найти. Сидячие места были лишь в выдолбленных в песчанике углублениях ВИП-лож.

Постепенно все места заполнились пестрой разношерстной публикой, а диктор по мегафону объявил о начале городского праздника и открытии турнира на Кубок эмира и мэра, приуроченного к очередным выборам. Поздравив собравшихся со столь радостным и знаменательным событием, диктор между прочим заметил, что в матче примет участие сам виновник торжества – эмир и мэр («Он же диктатор», – слышалось между словами диктора), а за игрой будут наблюдать высокие гости и домочадцы из правящего колена.

4

С трудом разобрав последнее объявление, Омар вытянул шею, балансируя на одной ноге и хлопая руками для равновесия, – так ему хотелось увидеть шестнадцатилетнюю принцессу, о которой столько уже говорилось.

ВИП-ложа находилась на противоположной от Омара западной трибуне для избранных. Над ложей простирался огромный балдахин из норки, и все в ВИП-ложе, как и вокруг нее, были одеты в дорогие материи и меха нежнейших животных.

На всем лежала печать преклонения перед силой зверей. Хотя многие дамы изысканно и искренне подчеркивали свою слабость перед агрессивным солнцем шляпками, что и было положено по протоколу. В этом году в моду снова вошли головные уборы с оперением. Даже на шляпке сидевшей по правую руку от эмира Примы Дивы колыхались розовые перья австрийского скворца, запуская по стадиону волну снова и снова.

Между раскачивающимися перьями Омар заметил дверь с табличкой «Запасной выход». Приглядевшись внимательно, он понял, что ВИП-ложа соединялась переходом-лазом с тайницкой башней цитадели, и наверняка этот проход вел прямо к резиденции эмира и мэра. Ведь неизвестно, где эмир больше проводил времени: на стадионе, наблюдая за скачками и побоищем футбольных гладиаторов, или в своей резиденции.

Впрочем, вскоре Омар уже не обращал никакого внимания на ВИП-ложу, так как на поле под оглушительный рев вышли кудесники мяча – бразильцы. Они прибыли в Кашевар специально для этого праздника по личному приглашению эмира и мэра для товарищеского матча против местной гордости – кашеварского «Барыса».

5

Будучи страстным болельщиком со стажем, Омар следил за чемпионатами ряда европейских стран. У себя на родине он болел за коней, в английском чемпионате – за лисиц из графства Лестершир, во французском – за канареек из Нанта и львов из Лиона, в немецком – за весь бременский оркестр. Олени, совы, ягнята, волки и тигры – в любой Премьер-лиге можно отыскать целый зоопарк. К сожалению, чемпионат Кашевара не передавали даже по спутниковому каналу, но, судя по игре барсов, местное первенство было весьма приличным. Или это бразильские пента-кампионе отрабатывали полученные деньги, как им и положено.

«Уж лучше бы поскорее запустили на поле коней. Скачки куда больше подходят для кочек», – ругался Омар.

Но тут, забив свой дежурный пенальти и до блевоты наевшись беготней за пента-кампионами, эмир и мэр попросил замены. И сразу – видимо, запасные звезды долго подстраивались под специфические условия в виде заправленных в лакированные ботинки трикошек правителя Кашевара, – кудесники мяча включили магию, и Кака стал перепрыгивать через рытвины, словно цапля. Эмерсон, Жуниньо, Зе Роберто, объевшись галлюциногенных кактусов, вошли в транс, превратились в муравьедов и ловили даже самую маленькую тень, норовящую проскользнуть в мир их защиты. Рональдо начал крутить финты в стиле Анаконды: качнет влево, качнет вправо, завораживая, гипнотизируя не только защитников, но и болельщиков. «Слушайте сюда, бандерлоги!»

А еще Роналдиньо, изучавший полет мяча по траектории полета летучих мышей, стал раз за разом прошивать оборону хозяев, налету меняя направление своего движения.

Команда-зверь, даже не зверь, а одиннадцати-единая химера с гигантскими ногами цапли, с сильным телом льва, готовая клюнуть или ужалить змеиным языком в любой момент. Чтобы на фланге остановить Кафу, хозяевам нужно было наступить ему на крыло и на хвост одновременно. Говорят, такой сильный голеностоп у пента-кампионов потому, что мальчишками они питались мясом пойманных ящериц, перенимая их силу и хитрость. А шкуры снимали как скальпы, чтобы сшить себе первые мячи-тотемы и бутсы. Вот уже Роберто Карлос натягивает ритуальные бутсы на пятнадцать размеров меньше, чтобы выйти на замену и заколдовать удар.

6

В перерыве между таймами Омар решил наверстать упущенное и познакомиться с местным чемпионатом поближе. Он спустился с трибун и пошел по рядам искать брошенную или оставленную программку, попутно надеясь найти недопитую бутылку с газированным айраном или пакетик с сочными пончиками – местным «попкорном».

Какого же было его удивление, когда продавцом футбольных программок оказался тот самый торговец открытками и марками с центрального бульвара Кашевара.

– А, это вы? – улыбнулся фарцовщик. – Я вас прекрасно помню…

– Я вас тоже прекрасно помню, Фахад, и рад снова повстречать, – по-свойски взял у продавца программку Омар.

В турнирной таблице он обнаружил ястребов и тигров. А в части программки, отведенной скачкам, – «Жемчужину», «Алмаз», «Рубин» и «Топаз». Не зря стадион охраняли «Беркуты» из охраны эмира и мэра.

«Опять эти символы, – поморщился Омар. – Опять органическая природа против неорганической. И долго они меня будут преследовать?»

– Не морщитесь так пренебрежительно, – посоветовал продавец, внимательно следивший за Чилимом. – Этот матч – только разогрев перед основными соревнованиями-скачками, у которых большое политическое значение.

– Что? – удивился Омар.

– Кони, выставленные на бега, принадлежат равновеликим силам, влияющим на эмира, – пояснил Фахад, – так как принадлежат людям, составляющим тайный кабинет. И по тому, чей конь выиграет скачки, эмир будет принимать решение, так как полагается только на жребий, разыгранный жеребцами.

7

– Мы можем поговорить наедине? – подозрительно осмотрелся Омар.

– Конечно, давайте где-нибудь присядем и поговорим, а заодно и перекусим, – воскликнул фарцовщик-филателист, – я и сам подумывал, что пора сворачиваться. Мне ужасно надоело торчать на солнцепеке и очень хочется посидеть за столом в приятной компании. У народа в Кашеваре не так много денег, чтобы они покупали программки товарищеского матча. Ибо программки на игре берут, когда хотят зафиксировать прошлое и почувствовать вкус настоящего. А марки покупают, когда нет веры в экономику страны и люди мысленно прощаются с ней ради будущего. А сейчас как раз такое время, что торговля марками идет значительно быстрее.

– А если нет денег даже на марки? В Кашеваре столько соблазнов, что у меня почти ничего не осталось за душой, и я, боюсь, не сумею принять ваше приглашение отобедать, – вздохнул Омар.

– О чем это вы таком говорите, когда я вас просто приглашаю, – с улыбкой сделал широкий жест филателист и тут же сузил его немножко, указывая направление. – Знаете, за воротами стадиона на склоне крепостного холма есть недорогой бар.

Через пять минут они, напрягая мышцы ног и глаз, спускались по винтовой железной лестнице с высокими ступенями вниз, в мрачные катакомбы. К счастью, бар «Раки» действительно находился недалеко от стадиона. Он выглядел как самый большой валун среди валунов археологических артефактов и исторических полуразрушенных построек старого города. Омар и Фахад уселись на замызганные темными разводами сучков и покрытые красноватым лаком высокие табуреты.

«Не являются ли эти “Раки” одной из тюремных башен старого черного города, окружавшего раньше цитадель эмира и белый город?» – оглядывался Омар по сторонам.

Сидя за морено-дубовым столом под мрачными сводами, он наблюдал, как бармен периодически открывал краники, наполняя пенистым ячменным напитком кружки, по размерам больше походившие на маленькие ведра. Иногда бармен опрокидывал люк погреба и спускался туда прямо с кружками. Возвращаясь, он приносил заказанное пиво более темной окраски, словно тени подземелья селились в посудине. «Там, – подумал Чилим, – ключи от тайн этого города, от тайных источников, дающих черни силы пережить свои черные дни».

8

Открыв лежавшую на столе папку в буро-красной коже эрзерумских быков, Омар увидел, что на первой странице меню посетителям предлагалось фирменное блюдо заведения – порция вареных раков и пенистое пиво.

Как только глаза привыкли к темноте, Омар заметил, что мало кто из посетителей дешевым ракам предпочитал огромных мадагаскарских тараканов – кукарачи, хотя последние появлялись в меню «бегущей строкой». По крайней мере, несколько тараканов точно пробежали перед его носом.

Омар потянулся к следующей книжке меню, надеясь там найти настоящий алкогольный прайс. Какого же было его удивление, когда, открыв книжицу меню на середине, он прочел:

Алмазная воронка

(глава из второй книги)

К счастью, их забрали в вытрезвитель. Привезли, раздели, ошмонали, взамен изъятых ценностей и термобелья выдали куцее одеяло.

Сержант Ептышев обшарил карманы пуховиков и дубленок и нащупал в подкладке кармана Рубина Ивановича что-то твердое.

– Это что еще за новость? – вынул он несколько завернутых в бархатную тряпку кучу остро наточенных лезвий.

– Это скальпели.

– Скальп снимать? Так и запишем: холодное оружие в размере пяти штук… Зачем в пивной перо? Не иначе кого-нибудь кровушки лишить.

– Это для доктора, алмазные скальпели.

– Алмазные, говоришь? – посмотрел сквозь увеличительное стекло Ептышев. – А алмазы откуда? А еще учитель труда, епрст! Чему детей-то учить будешь? Воровству?

Всю жизнь сержант Ептышев мечтал в ночное дежурство найти настоящее сокровище у подгулявших граждан в сильном подпитии, например печатку или сережки. «Хоть бы раз попался настоящий бриллиант, а не этот мутный Алмаз Алексеевич», – так думал Ептышев, пока не наткнулся на заточки.

Теперь есть повод доложить о хищениях на завод. Получить премию и повышение в звании. Давно уже волшебник Изумрудного города Диамант обещал тому, кто перекроет канал хищения продукции с завода, заплатить большие премиальные.

«И вот она, банда! Поймана с поличным!» – ликовал Ептышев. И кем? Им самим, епрст!

Заперев арестованных в камере, больше походившей на колодец или ледяную прорубь, Ептышев принялся строчить бумагу.

В неотапливаемом помещении, в одних трусах и майках они сели, прижавшись друг к другу спинами, чтобы согреться.

– Жалко, – выразил Яхонт Яковлевич общее разочарование, – не успели его порезать. Теперь он нас с потрохами сожрет.

– Не сожрет! – зло отвечал Рубин. Он знал, что все мужики подобрались крепкие, старой закалки. Ни один не расколется, даже если по пальцам будут дубасить молотком.

– Поднять бы его на вилы с алмазными наконечниками, раз не получилось утопить с помощью ледобуров.

Под эти сладкие мысли о вольной рыбалке и закемарили. А утром пришла жена Рубина Ивановича Кристалина. Принесла деньги, заплатила штраф, чтобы Алмаз Алексеевич и Ко не опоздали на работу. Но это мало что меняло. Отсрочка была временной. Делу уже дали ход. Алмаз Алексеевич, как всегда, придя на завод, принял горячий душ, переоделся в спецовку, затем отправился к станку. После бессонной ночи фрезеровать было непросто. Дырки в глазах двоились, словно лунки. Мысленно он вновь и вновь возвращался к той ночи, когда они орудовали ледобурами. «А надо было ледорубами», – корил себя Алексеич. Думал, что не так все сделали.

Первым на встречу ходил Александр Ит. Вернулся довольный.

– Представляете, мужики, мне на выбор предложили: хочешь в Питере живи, хочешь на юга подайся. На курорт, в Кашевар.

– Почему в Кашевар?

– Да дело крупное хозяин там какое-то затевает. А что, нельзя? «Северстали» завод в Индии можно строить, а ему в Кашеваре предприятие нельзя?

– Значит, скоро в России тоже будут ходить, как в Кашеваре, в драных халатах, и каждый второй будет неграмотным и нищим, – пробубнил Яхонт Яковлевич.

– Да, скоро и мы скатимся до уровня образования в Кашеваре, – вторил ему Рубин Иванович, – власти предержащей нужны тупые, неграмотные, но исполнительные рабы. Их дети не ходят в наши школы, не учатся в наших институтах, да и живут они за границей.

– Ну нет, не согласен. Лучше России дружить с Кашеваром во главе с эмиром и мэром, – съязвил Алмаз Алексеевич. – Рональд Рейган частенько поговаривал, что всегда садится на старую лошадь, чтобы самому выглядеть моложе.

Глава 6

Слеза богов

1

Остановив «ягуар», я попросил Кэт подождать немного в машине. Мой напарник и приятель очень стеснителен и мог стушеваться при неожиданном появлении красивой девушки.

– Хорошо, – поморщилась Кэт. Ей явно не понравилась идея сидеть одной в дорогой машине в маргинальном районе.

– Я мигом, – крикнул я, уже поднимаясь по лестнице.

Так и есть. Приятель лежал на своей кровати в спортивных трико, закинув ногу на ногу и отгадывая какой-то сканворд. На пятке, как незаполненные клетки сканворда, красовалась цепь мелких дырок.

– Привет, ты где пропадал все это время? – сел он на кровать, завидев меня. – Почему на работу не выходишь? Мне срочно пришлось тебя подменить. После того как я с ручной тележкой свою смену отбегал, еще за тебя в твой тарантас впрягаться! А иначе бугор грозился тебя уволить. Злой он очень.

– Так и подошвы недолго стереть, – ответил я по-кашеварски. – Спасибо, брат.

– Я серьезно. Мы все беспокоились. Где ты был? Где взял такие понтовые кроссовки?

– Жил у девушки.

– У девушки?! У какой еще девушки?!

– Сейчас увидишь! Она через пять минут заглянет к нам в гости.

– Она где? Внизу? – его глаза округлились от испуга.

– Да, сидит внизу в машине. – Я придирчиво осматривал комнату. Пыльный пол, не первой свежести покрывала. Немытая посуда. Барахло на стуле. А еще в углу примостился пакет.

– Тогда я ухожу! – вскочил с места и начал судорожно метаться по комнате Муха. Он кружился, не зная, за что схватиться.

– Куда ты? Оставайся! Чаю вместе попьем!

– Не-не, – отнекивался он, – мне уже на работу пора лететь.

Покружив по комнате, поканючив-поворчав, Муха уселся на стул и начал переодеваться. Я сел на кровать и, чтобы не смотреть на Муху, уставился в угол.

Не помню, откуда у меня появился этот полиэтиленовый пакет. Просто увязался за мной с одной из дружеских посиделок-вечеринок после тяжелой смены. Такой черный пакет с огромными зелеными глазами и подписью вместо усов «Кэтс». Каких только слов не выдает сладострастный язык, мне ли не знать! Может, этот пакет был выпущен в рекламную поддержку мюзикла «Кошки». А может, так называется фирма или даже корпорация. В общем, кто разберет, кто поймет этих кошек?

– Кэтс, – вспомнив о Кате, я схватил барахло со стула и засунул под кровать. Потом стремглав сбежал по лестнице, чтобы пригласить Кэт на чай с молоком. Она нехотя вышла из цивильной машины на неприглядную окраинную улицу. Вальяжно вошла в общежитие, где спешно собравшийся приятель чуть не сшиб ее с ног. Кэт недовольно вскрикнула, а Муха и носом не повел. Сделал вид, что знать меня не знает. При этом он глаз не отводил от Кати. Можно сказать, съел ее глазами, предварительно раздев.

2

– Ну и где твой друг? – спросила Катя, когда мы вошли в квартиру.

– Вот он, – указал я на пакет. А что мне еще оставалось делать? Как выкручиваться?

Пакет я оставлял возле дверей нашей с приятелем холостяцкой конуры. Я полюбил этот пакет, сам не зная за что. Иногда, просыпаясь на боку, первым делом я видел его, свернувшегося, как и я, калачиком и смотрящего на меня зелеными глазами.

«Интересно, что скрывается за его гладкой, блестящей на солнце сиамской шкурой и выразительным взглядом?» – думал я и тут же вспоминал весь вчерашний день. У меня есть особенность. Я, как тягловая лошадь, никогда не возвращаюсь домой с пустыми руками. Всегда стараюсь притащить какую-нибудь добычу – будь то сыр, хлеб или кефир. Словно у меня семеро щенят по лавкам.

Я пру домой все, что попадается под руки: бесплатные рекламки и открытки в магазинах, оставленные газеты. Возвращаясь, я выгребаю содержимое почтового ящика и пру его целиком домой, загрузив в свой пакет, чтобы разобрать утром.

И всюду, куда бы я ни шел в последнее время, я обязательно брал с собой этот черный пакет «Кэтс» на привязи-ручках. Хотя кошки и гуляют сами по себе…

Скоро он, наверное, изотрется и прохудится в углах. Или у него оторвется ручка и он убежит восвояси на помойку. А жаль, как-то я к нему тоже привязался. Что-то я чересчур доверчив и сентиментален.

– Забавно! – улыбнулась Катя.

– А знаешь, где я его подобрал? Смотри, однажды вечером я ехал в вытянувшемся, как такса на поводке, троллейбусе и увидел старуху в дождевике, хотя целый день не было дождя и ничто его не предвещало. В таком странном полиэтиленовом дождевике с капюшоном и с ушками-уголками на голове. Она держала на коленях большую коробку, в которую умиленно заглядывала, а иногда и залезала морщинистой рукой, делая нежные поглаживающие движения. И ее губы, как две морщины, шептали нежности. Содержимого коробки мне не было видно. Возможно, она носила дождевик, как плащ, для тепла. И разговаривала с тем, кто находился в коробке, потому что ей не с кем было больше поговорить. Но у меня закралось подозрение… я подумал: раз нет дождя, то, возможно, и в коробке никого нет.

– И что тут такого? – спросила она, недоуменно распахивая большие кошачьи глаза, за которыми, я знал заранее, скрывается пустота. – Мало ли странных людей!

– Просто подумал, – пожал я плечами, – подумал, что тебе интересно услышать… Но дальше будет еще интереснее, потому что дальше один пассажир, сидевший передо мной, встал и направился к выходу. Я проводил его глазами. Смотрел, как он выскочил на остановке и побежал под проливным дождем. Так он бежал, пока не растаял в ночи. Только после этого я перевел взгляд на сиденье и обнаружил этот черный пакет. Он лежал, сжавшись комочком.

Что делать в такой ситуации? Отдать пакет водителю троллейбуса? Мы уже подъезжали к конечной остановке, и я решил посмотреть, что в пакете. А вдруг там бомба? И может, как только я коснусь пакета, кошка выпустит когти и раздастся мощный взрыв? Все тогда были напуганы серией терактов.

Я решил вынести пакет на улицу и уже там посмотреть, что в нем лежит. И если там не бомба и не мусор, а какая-нибудь ценная вещь, то пакет я бы вернул водителю. Троллейбус минимум минут десять стоит на конечной. А если бомба… почему-то от этой мысли мне стало страшно за бабушку с коробкой.

3

В общем, я аккуратно взял пакет и уже собрался с ним выйти, как в салон ввалился контроль.

– Ваши билетики! – подошли они сразу ко мне. Потому что у бабушки, ясен перец, пенсионный проездной. А больше никого и не было в троллейбусе.

Но откуда у ишака алмаз? Забыл тебе сказать, что на работе я тогда получал не шибко, еще не научился ишачить и старался экономить на всем. В общем, я ехал зайцем, то есть билета у меня не было. Тогда контролеры стали требовать, чтобы я заплатил штраф. Иначе они угрожали забрать меня на пятнадцать суток в обезьянник.

Но денег на штраф у меня тоже не было, в чем я и признался им.

– Давай выворачивай карманы, – потребовал один.

– А что у тебя в пакете? – спросил другой, когда я вывернул все карманы и даже попрыгал на одной ноге, как цапля.

Что мне тут было делать? Признаться, что пакет не мой? Но тогда они меня точно сдадут ментам.

– Да так, всякая ерунда, – сказал я. – Если хотите, можете взять себе.

И тогда один что было сил пнул ногой прямо в этот пакет. А поскольку я держал пакет за ручки, досталось и мне, удар пришелся и по самому чувствительному месту. От неожиданности и боли я замяукал, как раненый зверь.

– Чурка ты недорезанный, обезьяна небритая, глумиться над нами вздумал, – кричал тот, который меня не пинал. – Мы тебя, козел, кастрируем сейчас, понял?

Его слова показались особенно обидными и ранили сильнее, но я старался не показывать этого и сделать как можно более равнодушный вид. В итоге меня, израненного, на том же троллейбусе довезли в троллейбусный парк на другой конец города и там продержали в какой-то контролерской будке, походившей на собачью конуру. Никогда не забуду зрелища. Пустые троллейбусы стояли, опустив свои рога. В темноте горел лишь один тусклый фонарь над сторожкой, и мне показалось, что троллейбусы – стадо травоядных бизонов.

А я сидел, держа пакет на коленях, не в силах шелохнуться. У меня будто что-то порвалось внизу живота.

В общем, держали меня там контролеры до тех пор, пока не перестал ходить всяческий транспорт. Но за мной приехал грузовик-козелок с решетками на окнах фургона. Это была месть контролеров.

Милиционер в маске-респираторе схватил меня за ворот и втолкнул в этот козелок. Затем меня отвезли в какой-то санитарный отстойник, где приказали раздеться догола!

4

– И что дальше? – спросила Катя, видимо, она заинтересовалась. Или, наоборот, поторапливала мой рассказ.

А дальше мне на голову приказали надеть полиэтиленовый пакет и отвели в специальную камеру. Я будто очутился в концлагере. Десятки голых униженных мужчин – гастарбайтеры и бомжи – окружали меня, пытаясь спрятать свои причинные места.

Я был абсолютно подавлен и выполнял все приказы. Когда я разделся, то понял, в чем причина ужасной боли. Амбал-контролер заехал мне ногой в пах так ловко, что собачка на молнии джинсов впилась в член. Я шел по коридору и держал себя за израненные причиндалы. Я плелся, буквально неся в ладони два яйца. Я держал их, словно они сокровища Фаберже, в то время как санитар меня обрабатывал какой-то смесью дуста и горячей воды под сильным напором из шланга. Особенно было больно, когда сильный поток горячего воздуха направляли на пах, выжигая все живое. Хотя, возможно, эта обжигающая дезинфекция газом мне была нужна.

А потом меня, обработанного, как животное, вытолкнули на улицу, и мне пришлось идти через весь город с пакетом. Я шел и смотрел на коробки с одинокими горящими окнами. Кто в них не спит? Почему?

Только на улице я решил посмотреть содержимое пакета. Оно оказалось как нельзя банально издевательским. Там лежали махровый халат, большое полотенце-чалма, остроносые кожаные тапочки для сауны, завернутый в газету ароматный веник и грушевая со сливовой настойки. Набор для маленького Мука, одним словом.

– Скажи, ты так шутишь? – спросила Катя после того, как целую минуту таращилась на пакет.

– Да, – признался я, – мой друг просто ушел, прикрывая свои измученные причиндалы рукой.

– Очень смешно…

5

Смешного здесь действительно было мало. Помня, как Муха раздраженно собирался, я беспокоился, как бы чего не вышло.

Муха всегда сверял по мне часы своего успеха. Мы из одного кишлака, и он с детства приходил ко мне узнать, что я делаю и что собираюсь делать. Ему было важно поймать не меньше рыб, чем я, забить столько же голов в матче на пустыре, получить оценку не хуже, чем моя.

В общем, он на меня равнялся. А однажды, на день города, мы с ним надели лучшие спортивные костюмы, белые китайские кроссовки «Пума» и пошли прогуляться. И поскольку нам особо делать было нечего, мы решили зайти в музей, на выставку дорогих камней. В Эрмитаж привезли из Алмазного фонда какую-то коллекцию. И вот мы с Мухой, пялясь больше на разодетых девочек, чем на картины, прошли по анфиладе залов и вышли к алмазной выставке, в центре которой красовался бриллиант «Слеза богов».

Вот эта была вещь. Огромный сверкающий камень будто и впрямь сошел с небес. А на нас рядом с ним без слез и не взглянуть.

Подойдя поближе к табличке, мы прочитали: «Я великий “Шах”, самый блистательный алмаз на земле. Я был соединен тесными узами золотой цепи с самым влиятельным правителем Востока. Я вешу 88,8 карата. Я национальная реликвия Персии и был добыт в кровавом сражении у великих моголов шахом Надиром. Я жил и хранился вместе с алмазом “Коинур”, который украшает Малую корону британских королей, и алмазом “Орлов”, венчающим скипетр русских монархов.

Я был послан в Россию для важной миссии вместе с кронпринцем Мирзой-Якубом. Моей задачей было примирить двух правителей. Недоразумение между ними возникло в результате жестокой и кровавой расправы над русским послом Грибоедовым. Исламские фанатики растерзали посла так, что его можно было узнать только по искалеченному во время дуэли пальцу. Но скажу вам по секрету – исламские фанатики здесь ни при чем. Я свидетель, главные виновники – английские шпионы. Это они натравили эмира и фанатиков. Что не так уж и сложно было сделать после того, как две наложницы-армянки сбежали от моего повелителя под защиту к русскому послу Грибоедову. Тут тоже не обошлось без шпионских страстей. Британия не желала терять своего влияния в регионе. Повелитель так был разозлен, что искры его гнева до сих пор отражаются в моих гранях. В результате между Россией и Персией чуть было не вспыхнула война.

Миссия у меня была не из легких. Но я блестяще с ней справился и добился российского благорасположения. Вглядитесь в меня, и вы увидите в моем блеске мягкую улыбку и добреющие глаза русского императора. Все хорошо, что хорошо кончается. Однако по ночам мне снится исковерканный на дуэли палец Грибоедова, и я думаю, что я мог бы на нем покрасоваться. Ибо никто лучше поэта не скажет и не напишет о моей красоте».

6

– Круто! – впечатлился Муха. Он, как любой восточный человек, почитал всякую роскошь и сверкающие побрякушки. – Вот бы с таким камешком подкатить к одной из этих цац.

– И не мечтай. Это все не для нас. Нам такой камень никогда не видать.

– Почему же? – перешел на шепот Муха. – Можно заработать.

– Как? – еще тише спросил я.

– Я знаю ребят, которые привозят по мелочи героин из Кашевара, – признался Муха. – Если взять у них немножко и продать где-нибудь в клубе… А потом еще немного взять и снова продать.

– Ты рехнулся?

– Взять немного в одном месте и положить в другое. В общем, работа не пыльная – не то что наша. Сколько можно тяжести таскать? А здесь – сунул пакетик в карман и вынул в другом месте. А если расфасовать по пакетикам и самому приторговывать в клубе, то вообще можно быстро подняться.

– И не думай, мул! – дал я ему подзатыльник. – Выкинь из головы эту мысль! Тебя быстро вычислят и посадят. Подумай о матери.

После этих слов я стал с опаской смотреть на товарища. Я помнил, с какой жадностью и с каким голодом он всегда пялился на девочек. Я знал, что когда он увидел меня в дорогой одежде и с красоткой, его жаба задушила. Он наверняка решил, что я, отговорив его, сам героином приторговываю. Иначе откуда у меня такие деньги?

Денег лишних у нас никогда не было. После Эрмитажа мы пошли до метро по Невскому, и там я увидел шахматиста Ваню. Ну, того самого, что помог мне с разгадкой шахматной задачки. Несмотря на глубокую ночь, он с приятелем доигрывал отложенную партию.

Фонари на Невском почему-то отключили, и фигурки было плохо видно. По крайней мере, я различал их с трудом. И тут Ваня взялся за слона и сделал им ход как конем.

– Что ты жульничаешь? – сказал ему напарник. – Это же слон, а не конь.

– Ой, я все время думал, что это конь. Ну, тогда тебе шах, – прочертил Ваня диагональ слоном, – и мат!

7

– Представляешь, он играл почти вслепую – ведь у него один глаз стеклянный, и даже в этой ситуации, не видя доски, он выиграл партию.

Я рассказал Кате эту историю еще и потому, что очень хотел признаться в своем истинном социальном положении. Но она все приняла за шутку.

– Ты меня все больше удивляешь! – кокетливо улыбнулась Катя. – Если ты хотел меня шокировать, то у тебя это получилось. А теперь займемся шахматами?

– А может, тити-мити?! – предложил я, но тут же вспомнил, что эстонское правительство запретило играть в шахматы и одновременно заниматься сексом, ибо это принижает достоинство женщин и ущемляет их права.

– На этот раз ты меня не проведешь. Сначала шахматы, а потом секс!

Пришлось мне отказаться от своих поползновений и достать шахматы. Ох уж эта эмансипация! Если так дальше пойдет, то до добра это не доведет.

Я высыпал фигурки на кровать.

– Ой, как интересно! А что означает эта карта? И эти стихи? Почему ты не хочешь объяснить мне все подробности игры? Или это не правила игры? А почему тогда эти стихи здесь? А почему этих одиннадцать, а этих тринадцать? – затараторила Катя. Она завалила меня сотней вопросов еще до того, как я расставил фигуры.

– Тише, тише, – успокаивал я ее, – шахматы не терпят суеты. Давай, попытайся сосредоточиться и запомнить, как стоят фигуры.

– Ты что-то скрываешь от меня? – Тон Кэт становился все настойчивее.

Пришлось ей рассказать про нашу с Иваном догадку о кладе.

– Сокровища! – захлопала в ладоши Катя. – Это же здорово! Ты просто гений!

Она так радовалась. Признаться, мне было интересно и приятно общаться с ее непосредственностью.

– Придумала, – не успокаивалась Катя, – мне уже неинтересно играть в шахматы. Клад – это же гораздо круче! Давай ты быстренько отгадаешь загадку, а потом я тебя допущу к своим сокровищам.

– Не так-то это просто, – усмехнулся я. – Я вообще-то вчера полдня ее отгадывал и не отгадал.

– Но сегодня ты справишься. Я знаю, ты гений. Ты избранный, иначе тебе эти шахматы в руки бы не попались. Ведь ничего просто так не бывает. Ну, попробуй еще раз, умоляю тебя!

Ее вера в меня и восторженные комплименты в мой адрес невероятно льстили. Я снова расставил коней и ферзей на доске и начал решать головоломку. Впрочем, я не очень сожалел об отложенном, вновь погружаясь в комбинацию на доске, потому что шахматы тот еще отвлекающий маневр.

– Ну, давай же, милый, думай и сублимируйся, – нервно ходила Катя по комнате. Несколько раз она выходила в общий коридор. Кажется, ее очень сильно волновала и заводила тайна шахмат. Она так переживала, что все это время не просила ни есть, ни пить. И туалет, кажется, нашла сама.

8

– Смотри, – заметила Катя однажды, вернувшись в комнату и встав у постера, висевшего на стене, – карта на шахматной доске очень похожа на эту географическую карту.

– Действительно, – перевел я взгляд с доски на карту, прикрепленную над кроватью Мухетдина, прежде чем снова нырнуть с головой в задачку, – точь-в-точь карта Кашевара.

Мой приятель Муха очень сильно переживал за судьбу Кашевара. За экономику и политику. Что называется, патриот. Он даже каждую субботу ходил в интернет-кафе и читал электронные новости. И карту с флагом он повесил на стене, чтобы, по его словам, никогда не забывать о родине.

Несколько раз, утомленный задачей, я тянулся за поддержкой и лаской к Кате, но она ловко увертывалась.

– Нет-нет-нет. Сначала реши, а потом победителя ждет достойная награда. Обещаю осыпать тебя поцелуями с ног до головы. Я знаю, для вас, мужчин, это лучший стимул.

И вот спустя шесть часов мне удалось решить задачку. Я расставил фигурки так, что тринадцать ферзей не поражали друг дружку и одиннадцать коней. И нашел ту точку, которую поражали четыре ферзя и один конь, и то если его поставить в нужную позицию.

– Ты гений, – бросилась мне на шею Кэт, – я уверена, ты гений! Не зря я в тебя все это время верила!

Она буквально расцеловала меня в губы, лоб, шею.

– Ну-ну, – обнял я ее, пытаясь на ходу перехватить град поцелуев.

А когда я стянул с нее одежду и излил свою страсть, а потом начал нежно гладить ее тело, то обнаружил на нем новые шрамы.

– Ты ездила на дачу? – спросил я.

– Нет, с чего ты взял?

– Да так, – вздохнул я.

Эти шрамы тут же спроецировались на мое сердце, и теперь оно ныло от боли.

Мне было так плохо, что я долго не мог уснуть. Ночью я даже встал, чтобы выйти покурить на балкон. Я не курил, но так говорил мой приятель Мухетдин.

– Ты куда? – тут же встрепенулась заснувшая было Кэт.

– Пойду на общий балкон, подышу свежим воздухом!

– Обещай, что не оставишь меня ни сегодня и никогда, – приподнялась она на локте. – Мне это очень необходимо.

– Почему? – удивился я. – Откуда такая нежность?

– Просто мне с тобой очень хорошо, – промурлыкала Кэт. – Так хорошо мне еще ни с кем не было.

Выйдя на балкон, я долго смотрел на звезды. На созвездие Скорпиона, Большую и Малую Медведицу. Не знаю, почему, но от последних слов Кати у меня немного отлегло от сердца. Я задрал голову и увидел, как конь Пегас выкинул передние ноги, расправил крылья и вытянул шею. Большой Конь – Аль-фарас Аль-азам – мчался на полном ходу к своей мечте. В ночном небе мерцали Маркаб, Шат, Альгениб – пупок, плечо, повозка или седло коня. И где-то там же, среди них, была и моя звезда.

Глава 7

Раки

1

– Здесь пиво, – шепнул Фахад после того, как бармен поставил на столешницу две гигантские кружки, – разбавляется красным вином и белым димедролом. Заметьте, это убогое, в виде грубого конуса кружки заведение находится у подножия ажурного белокаменного дворца эмира, что напоминает своим воздушным изяществом саму пену пивную.

– Почему его не снесут? – спросил Омар, сглотнув изрядную порцию слюней вперемешку с пеной с рельефных краев кружки и растрескавшихся от жажды губ. – Трудно представить, что под стенами цитадели и резиденции верховного правителя и главнокомандующего может находиться такая забегаловка-блеваловка. Почему эмир не уберет ее из центра, ведь она портит вид всего ансамбля? Тем более она находится напротив мечети, построенной в честь защитников города.

– Мы и сами удивляемся, – развел руками Фахад, – но ходят слухи, что эмир не сносит это здание лишь потому, что оно напоминает ему о годах студенческой юности и братских посиделках в этой дешевой, доступной студентам забегаловке. Впрочем, вам лучше спросить об этом бармена Ракина. Сколько себя помню, он здесь работает. Возможно, он застал еще те благословенные для Кашевара времена. Я же пока пойду и солью из своих «набухших почек» лишнюю жидкость.

2

– Это правда? – с любопытством повернулся Омар к Ракину, как только филателист занял очередь отлить к «Тайницкому ключу».

– Когда-то их было двое не разлей вода товарищей, – начал Ракин, не повышая тона и не понижая его. – Они здорово друг друга дополняли. К тому же наш мэр и Буль-Буль Вали были так похожи друг на друга внешне, что их многие считали близнецами. А за внутреннее сходство – братьями. Народная молва гласит, что именно в этой забегаловке они поклялись изменить страну, чего бы это ни стоило. И это сущая правда, потому что я собственнолично был свидетелем этой клятвы. У них была общая цель: помочь простым людям избавиться от красной чумы. В итоге они, кажется, добились своего, только простому народу от этого стало не легче, а, сдается мне, намного хуже.

– Неужели так все и было? – глубоко вдохнул Омар, вбирая ноздрями запах перегара.

– Вот этим самым местом клянусь! – пошевелил ушами бармен Ракин. – Я тогда только устроился сюда и сам видел, как они клялись, добавляя в пиво собственную кровь. Только вот методами они расходились. Эмир Амир верил, что лишь политические преобразования помогут изменить страну, что ключи в руках у сильных мира сего, у политиков. И что главное – любыми средствами добраться до власти, ибо цель оправдывает средства. А Буль-Буль Вали считал, что начинать надо с себя. Мол, спасешься сам, и вокруг тебя спасутся тысячи. И что без нравственности и внутреннего роста каждого ничего в стране не изменится.

Балык-Малик уже тогда увлекся идеями мутаборитов и проявлял явную симпатию к этому движению. Он перевелся на геологический факультет университета и посещал лекции биологического, а Амир всеми правдами и неправдами пробился в партийную школу.

Впрочем, к концу учебы их дружба уже не была такой крепкой… – все тем же безучастным голосом продолжал Ракин. – А потом их дружбе пришел конец.

3

– Почему? – удивился Омар.

– Эмир Амир связался со слишком хорошей компанией, с детьми высокопоставленных чиновников. Золотая молодежь, как сейчас говорят. И практически перестал сюда ходить. Он начал стесняться своей дружбы с Балык-Маликом. Да и последний становился все более и более религиозным. Он к тому времени уже стал мюридом ордена мутаборитов.

Впрочем, добравшись до власти, эмир не забыл своего товарища и даже предложил ему возглавить Академию наук. Или стать верховным муфтием Кашевара. Но Вали отказался. Он предпочитал приближенности к власти общение с простым народом и родной природой. Балык-Малик не гнушался тяжелой работы и нищеты. Поговаривают, что до конца своей жизни он предпочитал аскезу и изнуряющие геологические экспедиции. Уходил один в горы и проводил там целые месяцы, общаясь с птицами и рыбами.

Народная молва гласит, что в горах в какой-то момент он стал святым и ему открылся язык зверей. По другой версии, таким образом он просил наставления и помощи у ангелов. Но опять же – не для себя. Главной его целью по-прежнему было помочь простым людям. Для этого он и ходил в экспедиции. Все искал несметные сокровища.

– И что потом?

– А потом он погиб. Никто толком не знает, как и при каких обстоятельствах. Но однажды его труп нашли всплывшим в городском пруду. Уже изъеденный рыбами.

– Почему его убили? Нашли убийц?

– Кто его знает, почему? Может, потому, что он был из бедной семьи и слабого рода, из невлиятельного клана, но при этом сам сильно влиял на эмира. Возможно, кто-то из приближенных к эмиру завидовал этой влиятельности. И боялся, что если отшельник найдет сокровища, то он по дружбе может претендовать на должность министра внутренних и внешних дел. Слухи разные ходят. Только он к власти совсем не стремился. Не из того теста замешан был, – говорил Ракин, протирая стаканы.

4

– Что за шум, а драки нет? – прервал их неспешную беседу вернувшийся филателист Фахад. – А ну-ка, официант, принеси нам еще чего-нибудь и чаю.

– Одну минуту, – удалился официант.

Чтобы развлечься, Омару хотелось больше историй. И он спросил филателиста:

– А помните, вы мне рассказывали об Александрийском Марко Поло – Ревесе Максуте-паше?

– Прекрасно помню, – сел на табурет филателист, – как не помнить? Это моя любимая история.

– Скажите, а он еще не посылал писем своей ненаглядной Жарият? Что с ним стало потом?

– Нет, Жарият не посылал, но скажу тебе по секрету, – тут он поманил пальцем Омара и перешел на шепот, – он писал еще кое-кому.

– Кому это?

– Тише, нас могут услышать, – он показал пальцем на снующих меж столиками официантов, – здесь любят бывать шпионы Гураба-ходжи. За свои тридцать серебреников им в дорогую ресторацию не судьба. Но за эти же деньги они готовы устроить любую провокацию.

– Ну, кому же он писал?

– Он писал самому эмиру Кашевара, – захмелевший филателист совсем разоткровенничался. – Однажды от него пришла телеграмма на специальный абонентский ящик.

– А вы откуда знаете?

– Потому что моя жена работает на центральном эмирском почтамте. Я ее туда специально устроил, чтобы через нее проходили все марки и открытки. Если бы вы знали, скольких сил и денег мне это стоило. Скольких людей мне нужно было подкупить и уговорить. Но зато теперь в мои руки попадают редкие образцы марок и открыток – и погашенных, и непогашенных. А я потом их перепродаю на улице. Такой у нас семейный бизнес.

– Неплохо устроились.

– Ну так вот. Она как раз дежурила в ту самую ночь, когда пришла предпоследняя телеграмма от Максута-паши. И вот представьте, приходит экстренная телеграмма на абонентский ящик тайной канцелярии. И вместо подписи в специально отведенном квадратике стоят две буквы: МП. Но мы уже знали, что эти телеграммы могут быть только от Максута-паши. И в телеграмме всего одна загадочная фраза: «Трубка мира раскурена».

– И что бы это могло значить? – Омар аж привстал со своего места.

– Кто знает, кто знает!.. – заговорщицки улыбнулся Фахад. – Но это еще не все.

– А что еще? – так же заговорщицки спросил Омар.

5

– Была еще одна телеграмма. Она пришла следом за первой!

– Какая? – Омар уже не находил себе места от любопытства.

– Э-э, молодой человек! Много будете знать, скоро состаритесь. Хотя вы, конечно, можете купить у меня эту самую вторую, вклеенную в открытку, телеграмму. По случайности она попала в мой архив. Нет, нет, не думайте, что я ее украл или заныкал. Просто в ту ночь я еще работал егерем эмирской почтовой службы. И мой маршрут как раз проходил между цитаделью и центральным почтамтом. И вот, не успел я стремглав донести первую телеграмму и не успела моя молодая супруга вклеить вторую телеграмму в открытку и запечатать сургучом в конверт, как позвонили из тайной канцелярии цитадели с тем, чтобы узнать: а не ошиблись ли мы и точно ли эта телеграмма от Максута-паши?

Но какие могут быть здесь ошибки? Жена подтвердила несомненность респондента.

– Зачитайте нам ее немедленно, – потребовали из резиденции по специальной линии. Возможно, этот требовательный голос принадлежал самому эмиру.

Пришлось, нарушая устав, взламывать печать и зачитывать телеграмму. Но вся беда была в том, что в этой телеграмме были только стихи, а их надо читать с выражением…

«Решений много, а точка одна…» – начал декламировать филателист, но, спохватившись, остановился.

– Как, скажите, моей супруге было справиться с этой задачей? Она аж затряслась от одной мысли, что эти стихи, возможно, слушает сам эмир и мэр.

«Что-то мне эти строки знакомы», – подумал Омар. Пьяные мысли путались, и Омар никак не мог вспомнить, где он читал эти стихи. Может быть, в сборнике Саади или Рудаки?

– Моя жена так волновалась, что, когда вскрывала конверт, порвала открытку, о чем было немедленно доложено в администрацию. На что оттуда поступило распоряжение не волноваться и довершить начатое, то есть уничтожить телеграмму целиком. Но сначала текст переписать на листок слово в слово и доставить срочно в администрацию. А если поступит еще хоть одна телеграмма, то тут же доложить о ней по специальной линии.

Ну так что? Хотите купить эту жемчужину моей коллекции? Открытка как раз сейчас находится у меня дома! Разумеется, я ее сохранил!

– У меня нет денег! – напомнил Омар пьяному Фахаду. – А иначе я бы обязательно купил.

– Но вы можете занять у кого-нибудь? – предложил филателист.

– Разве что у вас, – ухмыльнулся Омар. – Лучше вы расскажите, что было дальше.

6

– А ничего дальше не было. Ни одной телеграммы от Максута-паши больше не приходило. Ни телеграммы, ни бандероли, которую так ждали в администрации. – Фахад замолчал, а спустя пять минут раздумий задал вопрос, ради которого и рассказывал свои байки: – Ну, так хотите купить у меня открытку?

Он снова предложил слона в мешке. Но Омар уже ничего не хотел. С каждой секундой голова его тяжелела от калорийного пива, а в глазах мутнело от темного пенистого хмеля.

– Что-то я в последнее время не могу разгадать ни одной загаданной мне загадки, – пытался подпереть руками свою тяжелую голову Омар. – Видимо, мне это не дано.

Фахад не соглашался, но и не возражал.

– А может, по правде говоря, – и тут Омар вслух высказал запретную мысль, неожиданно молнией сверкнувшую в затуманенной голове, – никакой Жарият-то и не было. А это условное название южной страны, но потом Ревес Максут-паша перестал доверять и явке Жарият и стал присылать не на этот условный адрес, а лично в администрацию эмира. Странные письма без подписи и печати… Только МП… – это же «место печати»! А Ревес – значит «север», куда паша отправился. А «трубка мира раскурена» означает, что задание выполнено!

– Вы очень проницательный молодой человек! Как я до этого сам не додумался? – хлопнул себя по щеке филателист.

Дальше они сидели молча, погрузившись в свои собственные мысли, словно барракуда в пучину. До тех пор, пока Омар, спохватившись, не щелкнул пальцами.

– Еще, – крикнул он бармену, – хочу еще историй и пива! Дайте сполна насладиться этой чудо-страной гостю с Запада, которого уже три дня разыскивает, но не может найти полиция, потому что он якобы похитил лебедя из пруда-усыпальницы Буль-Буля Вали!

И лишь потом упер свой мутный взор в сучок на столе. И даже ничего не предпринял, когда его плотным кольцом окружила толпа.

День пятый

Пятница. 8 октября

Глава 1

Муки маленького Мука

1

Катя проснулась рано, села на кровати и начала расчесывать волосы. В лучах утреннего солнца она выглядела бледно.

– Как дела? – поинтересовался я.

– Фу как плохо, – зевнула она. – Здесь стены цвета фуксии давят и угнетают.

– Ну… – пожал плечами я.

– И вообще, мне здесь не нравится. Как мамина дочка, я не привыкла ночевать вне дома, – капризничала Кэт. – Поэтому предлагаю прямо сейчас отправиться ко мне и познакомиться с моей мамой.

– Может, позавтракаем сначала?

– Да не могу я здесь есть, – бросила Катя расческу и, недовольно мяукнув, отвернулась к стене.

Если женщина чего-то хочет, значит, этого хочет Бог. Через пятнадцать минут мы уже скользили на «ягуаре» по покрытому тонкой изморозью шоссе. Морозы, по прогнозам, должны были ударить раньше, но пришли они, кажется, только этой ночью.

– Вот увидишь, тебе у меня понравится, – говорила Катя, – у меня очень мило.

– Насколько мило? – я был расстроен тем, что она и полдня не смогла провести в тех истинных условиях, что я мог ей предложить. С другой стороны, мне очень хотелось посмотреть на то место, где Катя выросла и провела большую часть жизни.

– У меня вся комната в плюшевых зверюшках. Зайчики, мишки, собачки и киски…

Я представил себе девичью комнату с кремовой занавеской-балдахином у кровати, с белой мебелью, розовым постельным бельем и розовым ковриком, покрывалом с рюшечками и косичками, а кругом, на всех полочках и комодах, голубые, салатные, ванильные и розовые плюшевые мягкие игрушки. И меня чуть не стошнило. А еще, наверное, эти друзья отражаются в зеркалах трельяжа.

Нет, все-таки надо было позавтракать с утра. Я стал мотать головой по сторонам в поисках хоть какой-нибудь кафешки. Но ничего работающего не попадалось. Так мы доехали до самого дома Кэт на Крестовском острове.

2

– Подождешь меня в машине пять минут, милый, – чмокнула Кэт меня в щечку, – теперь твоя очередь. Мне надо маму подготовить, она у меня все близко к сердцу принимает. Работает начальником в ОВИРе. Но ты не пугайся так сразу…

– Угу…

– Это я беру с собой, – хихикнула Кэт, – чтобы ты не забыл научить меня наконец играть в шахматы.

В зеркало заднего вида я видел, как Кэт взяла пакет с моей кошкой и шахматами. Интересно, каково будет моему уличному коту в окружении плюшевых розовых котят и кисок? Как он себя поведет? Справится ли?

Где-то в глубине души я хотел очутиться в уютной семейной обстановке. Уже год, как я не ел домашней еды. Интересно, на каком этаже живет Кэт? И почему ее так долго нет?

«Уже двадцать минут, как она ушла», – посмотрел я на часы. Время в разлуке с ней тянулось и тянулось. Подождав еще двадцать минут, я начал звонить Кате на мобильный. Но абонент не отвечал или был недоступен.

Выйдя из машины, я зашел в подъезд. Один массивный маршевый пролет вел вверх, а другой вниз. Неужели она живет в подвале? Я пошел вниз и увидел свой пакет: он, сжавшись в комок, пригрелся возле батареи. Подъезд оказался проходным, и никаких шахмат в пакете не было. Мой кот не выдержал столько еды и отрыгнул.

Подняв пакет, я вышел во внутренний двор дома, не зная, что и подумать. Если двор пройти насквозь, а дальше через арку, выяснил я, оглядевшись, то рукой подать до метро. Но я вернулся и позвонил в первую попавшуюся дверь на самой нижней лестничной площадке.

– Кто там? – спросил подозрительный старческий голос из-за стены. – Кому еще понадобилась Екатерина Ивановна?

– Простите, вы не подскажете, у вас в подъезде живет девушка по имени Кэт?

Раздалось лязганье засовов и цепочек, после чего дверь приоткрылась, и в нос мне ударил жуткий кошачий запах.

– Что вы сказали? – высунула она голову над цепочкой. – Кошки?

3

Я сразу узнал ее, вспомнив, как заскочил в разухабистый дежурный троллейбус и второй раз за ночь встретил эту старуху в дождевике и с коробкой. Что она там делала? Возила ли она своего питомца к знакомому ветеринару или на случку с котом той же породы? А может, она продает котят у выхода из метро или собирает с помощью своих домочадцев милостыню? Или, может, в коробке был вовсе не кот? А был ли вообще в коробке кто-нибудь?

Позже я очень жалел, что ничего не выяснил. Я корил судьбу и свою нерешительность. И вот теперь я стоял с пустым скомканным пакетом, и передо мной снова были ее красные глаза с прожилками.

– Да, кошки, – сказал я, и старуха, тут же скривив рот в улыбке, сняла цепочку, словно кошки были паролем.

– Кошка – она хранительница очага. Она охраняет черные дыры в иные миры, – последнее старуха произносила словно заклинание, шепотом, и я не мог оторвать глаз от черной дыры ее беззубого рта. – Как только мы в блокаду съели нашу кошку, на нас посыпались беды и несчастья.

Я вошел в темную прихожую коммунальной квартиры с плетеным креслом у дверей. В прихожей еще стояла газовая плита, на которой варилось какое-то жуткое варево.

– Только спустя много лет я поняла, что взяли то, что нам не принадлежит. Кошка – она хранительница очага. Она закрывает собой черные дыры, – повторила старуха. – Как только мы съели нашу кошку, я будто вмиг потеряла все, всех родных и близких. Я болела, я так истощилась, что стала словно сухое дерево и потеряла способность цвести и плодоносить. Но тогда-то во мне открылся дар предвидения.

– Екатерина Ивановна, дар предвидения – это хорошо. – Я понял, что если слушать все байки старухи по два раза, то можно сидеть здесь до утра. – Но я хотел спросить про настоящее. Скажите, молодой девушки Кэт среди ваших соседей нет?

– А, вы, наверное, влюбились! – заулыбалась беззубым ртом старуха. – Давайте я вам погадаю на вашу любовь.

И она взяла в морщинистые дряхлые ладони мою мозолистую ладонь.

4

Екатерина Ивановна выглядывала что-то на моей линии любви, а я не мог оторвать глаз от сотен морщинок на ее трясущихся руках. Сколько мук пережила эта старуха? От каких страданий они появились?

– У вас большое сердце, – наконец выдала старуха. – Вы тоже способны любить всем сердцем. В том числе и кошек! Но сейчас не об этом. По вашей руке, молодой человек, я вижу, что вы большой фантазер. Ваша линия жизни очень рано расходится на две линии. То есть вы живете двумя жизнями. Одной реальной, а другой – фантазийной. В способности фантазировать вам не откажешь, – засмеялась старуха, – представляете себя то эфиопским королем, то финансовым воротилой – это ваш конек-горбунок.

Старуха как в воду глядела! Не принц, так Майкл Джексон! Я действительно мечтал быть то королем поп-музыки, то отпрыском эмира Абу-Даби, которым на голову вот-вот свалится наследство и признание. И всегда в этих фантазиях присутствовала дорогая машина, отдельная, великолепно отделанная квартира и шикарная девушка, смотрящая на меня восхищенным взглядом.

– Но вы, – продолжила старуха, – должны определиться, потому что одна из двух жизней резко обрывается. А уж какая, реальная или фантазийная, кто его знает. По вашей руке я вижу, что вы живете как бы двумя жизнями, вы – противоречивая, двойственная натура. Ну так вот – одного из вас ждет большой успех, и он станет большим человеком. Возможно, даже найдет клад. И как только он станет большим человеком, другой тут же может превратиться в его тень и пыль.

– А разве может фантазийная жизнь не оборваться вместе с реальной? – спросил я, сглатывая ком.

– А кто вам сказал, что покойники не мечтают, повернувшись лицом к северному ветру? – сверкнув глазами-бельмами, таинственно произнесла старуха. – Или вы думаете, что Бог лишил их своей милости? Что им еще делать, как не мечтать? Чем заниматься в одиночестве в своих могилах?

От ее слов у меня мурашки пошли по коже.

– Я вижу большую опасность. Вижу, что вы взяли то, что вам не принадлежит. Мойра – вот что имеет первостепенную важность. Мойра! Но вот что я вам скажу, молодой человек. Не берите на себя грех. Не берите то, что вам не принадлежит. Занимайтесь своим делом.

– А какое оно, мое дело?

– Вы сами его найдете. Но не забывайте, что вас двое. Вы и ваша фантазия. Эти две линии нужно как-то соединить в единое целое, чтобы одна не мешала другой. Будьте равным себе, будьте цельным человеком.

– У меня есть брат, – сказал я, прогоняя мысли о Грегоре Стюарте. – Люди говорят, что он живет со своей моделью-обезьянкой. Как бы я хотел, чтобы он образумился, добился успеха, стал человеком и порадовал маму.

– Брат здесь ни при чем. Каждый отвечает сам за себя. Я говорю лишь про вашу руку. Про вас и ваше второе «я», про вас и ваше альтер эго! Тот, кто выберет любовь, останется жить. Тот, чья любовь сохранится, и сам не погибнет. Другой канет в небытие.

5

Мне трудно было понять, что имеет в виду старуха, я, скорее, ощущал ее слова сердцем. Но с каждым новым словом слышать становилось все труднее.

Вонь стояла невообразимая, и я из последних сил старался не обращать на нее внимания, выслушивая в пятый раз рассказ бабушки про ополчившихся на нее соседей. Старуха опять заговорила о наболевшем. О том, как соседи строчат на нее жалобы, потому что хотят выселить из квартиры и сдать в сумасшедший дом. А она все равно будет помогать бездомным кошкам. И будет их содержать, насколько хватит пенсии. И даже сама лазить по помойкам в поисках еды.

– Если где-то есть кошки, несите ко мне. Я буду их содержать, насколько хватит сил и помоек, как бы соседи ни выступали против моих кисок.

Так вот откуда этот запах – с помоек. К горлу подкатил комок тошноты. Проглотив в очередной раз залпом душещипательную тираду старухи, переварить ее я уже не смог. Не в силах терпеть послевкусие отрыжки, я поспешил на свежий воздух. Голова кружилась, асфальт плыл под ногами, как будто я отравился гнилыми ветрами тлеющего и разлагающегося мира.

Бред, происходящий со мной все последнее время, вывел меня таки из равновесия. Я даже представить не мог, что случилось с Катей и куда она пропала! А тут еще эта старуха с ее пытками вонью.

Запах, что проник мне глубоко в носоглотку, привязался и к моей одежде. Я решил немного погулять и проветриться, чтобы избавиться от чувства тошноты. Привел меня в чувство «нашатырное настырное пип» мобильника. В уютном скверике меня, словно пулеметная очередь, настигло не одно, а целая череда СМС, каждое из которых издавало короткие резкие звуки. К несчастью, все они действительно были очень острыми и болезненными.

6

«Я все узнала. Ты меня обманывал», – прочитал я в СМС, следующих одно за другим. «Ты вовсе не тот, за кого себя выдаешь». «Ты не Грегор Стюарт, а совсем другой человек». «Не хочу больше ни видеть, ни слышать тебя». «Не звони мне больше и не ищи встреч». «Это бессмысленно». «Я меняю номер телефона, и ты только потратишь время зря».

Тут она была права. Я действительно выдавал себя за другого – и в этом был мой косяк. Но как она догадалась? И тут я вспомнил: ее мама работала в ОВИРе. Наверняка она навела справки, узнав, что ее дочь встречается с гастарбайтером.

Возможно, у меня оставался последний шанс что-то исправить. И я, закатав рукава, накатал большое письмо, нет, поэму, в которой извинялся и просил прощение за ложь. Возможно, Кэт не так скоро сменит симку, и мое признание дойдет и повлияет на ее решение.

Отправив эсэмэску, я мог только ждать и подгонять время. Но не так-то легко подгонять время, сидя на одном месте и ничего не предпринимая. Сердце колотилось так, что казалось, будто у меня два сердца и одна нога. Чтобы соответствовать внутреннему ритму, мне нужно было что-то делать. То и дело пялясь на экран сотового, я пошел куда глаза глядят, еле успевая подтаскивать за каждым шагом вторую ногу.

В машину я не сел, потому что не мог за себя поручиться. В таком состоянии можно и улететь в Неву, к которой я и так вылетел, еле успев вписаться в поворот на мост. Я протопал, наверное, километра четыре, не моргнув и глазом. Мост я тоже пролетел на одном дыхании, не обратив никакого внимания на зайца, восседавшего на столбике.

Вот и Летний сад, в котором среди мраморных скульптур Анна Иоанновна когда-то устроила звериный загон для кабанов и медведей. Я вышел к Инженерному замку. Теперь я сам чувствовал себя загнанным механическим зверем. Пробежав через площадь Искусств и выдохшись, я сел на скамью на Малой Садовой рядом с уличным мимом, изображающим мокрую курицу. Домой на Конюшенную идти не было никаких сил. Будь они прокляты: и эта квартира, и этот телефон, и эта машина. Будь она неладна, моя судьба, сыгравшая со мной такую злую шутку. Разом обрести то, о чем так долго мечтал, и тут же потерять…

Сидя на скамье на Малой Садовой, я глазел на праздно шатающихся и спешащих по своим делам пешеходов, прежде чем заметил, что сижу аккурат на скамье между котом Васькой и его спутницей Василисой. В Василия туристы норовили попасть монетками. Они верили, что это принесет им счастье. А напротив, через Невский, возвышалась громадина Екатерины Великой. Со всех сторон, словно в насмешку, меня окружали символы. Жестокий, бездушный город. Каменные манекены.

За время работы в этом городе мои мышцы каменели. Вот и сейчас я верил в их силу – вставай и сворачивай горы. А вот сердце, наоборот, стало мягким и чувствительным. Чувствительным к малейшим знакам и символам. Все кругом напоминало о Кэт. Я вспоминал, как мы гуляли в этих местах во время нашей первой встречи.

Кому нужны свернутые горы в городе, где каждый дом в центре – горы мрамора и гранита? Кому нужна мужская сентиментальность? Тем более что она не к лицу этому бесчувственному городу с его холодным равнодушным лицом и мраморной кожей с синими разводами каналов.

7

Что мне оставалось делать в сложившейся ситуации? Где искать Кэт?

Вспомнив, что она студентка СПбГУ, я отправился на Васильевский остров. Если встать во дворе университета и смотреть на проходящих студентов, возможно, есть шанс встретить Катю.

Через час я уже был около главного корпуса. И здесь – о, насмешка судьбы! – опять наткнулся на памятник кошке. Разъевшая бронзовые лоснящиеся на солнце бока, она пригрелась на своем постаменте.

«Интересно, – думал я, стоя в тени арки, – кошкам в Питере ставят памятники, потому что они стоят на границах черных дыр?»

А черные дыры в этом городе на каждом шагу – стоит зайти в любой подъезд или двор-колодец, стоит стать чересчур восприимчивым к знакам и символам.

Кошки служат верно, нет, даже не людям, а своим богам. И великие люди, следуя своему предназначению, тоже служат богу. А вот маленький человек, что из последних сил бьется и барахтается, словно котенок, брошенный в воду бесконечных каналов и колодцев этого города, – как быть с ним? Может, и в память о нем стоит открыть мемориальную табличку с надписью?

Мол, это памятная доска висит здесь в честь гастарбайтера-маляра, который, борясь с сырым климатом, штукатурил и красил серые подтеки, шпаклевал и грунтовал черные дыры обвалившейся штукатурки и побелки этого шедевра архитектуры. Но нет, куда там! Бригадир объяснил нам, что «гастарбайтер» – это от немецкого слова «остербайтер», означающего «вывезенные из Восточной Европы для работ».

Когда-то русские были дешевой рабочей силой у немцев. А теперь они так презрительно называют нас!

«Допустим, мама Кэт, – размышлял я, – сказала ей, что я не Грегор Стюарт. Но как она узнала мое имя? А может, Катя, пока я варил кофе на общей кухне или курил на общем балконе, в общем, пока меня не было в комнате, заглянула в мой кашеварский паспорт или в миграционную карту?»

8

Простояв до позднего вечера во дворе института, я дождался того, что на меня стал коситься закрывающий двери архаровец-охранник. Все занятия закончились, а Катя так и не объявилась. Ничего не оставалось, как снова идти в центр. На этот раз я двинулся по мосту лейтенанта Шмидта.

Зажженные фонари отражались в Неве. У «Новой Голландии», передвигаясь с помощью ригеля и ковша, словно краб, к воде осторожно спускался экскаватор. Еще немного, и он начнет выгребать со дна Крюкова канала пузатую мелочь.

При медленном течении на дно оседают не только ил и мусор, но и утопленные котята. С моста Поцелуев в воду летят серебристые монеты, осколки сумерек и прозрачные слезы нежности.

Вытянутые тощие дрожащие руки бледных каналов исправно собирают свою дань-милостыню с сердобольных туристов.

А рядом режущий землекоп вгрызается в грязь и грунт. Экскаваторные «грабли» вырывают с корнем заросли водорослей. Ковш-насос высасывает и по трубам отправляет на свалку размякшую глину.

В каменном городе нет места живому. Только растяжки рекламы колышутся на ветру. Люди ткут и развешивают эти ткани, подражая паукам, а монолитные дома вьют, подражая осам.

Чуть дальше, у старого сквера, громыхая, будто слон, своими молотообразными ногами, сваебойная мостовая установка вбивает железобетонные гвозди. От ее ударов подо мной дрожит земля. Кажется, дизель-молот колотит со всей дури по моей несчастной голове, все больше и больше углубляя восприятие окружающего и расширяя русло подсознания.

Я вновь думаю о старухе из тошнотворной квартиры. Ищет ли она со своей близорукостью котят на дне каналов? А может, и нет никаких котят, а есть только тени-кошки помутневшего сознания? Морщины, шрамы, рубцы и комплекс вины оттого, что они с родными съели кошку, которая прикрывала черную дыру во время холодной и голодной блокадной зимы. И посыпались на них несчастья, как пощечины.

Теперь старуха олицетворяет для меня этот голодный город. Но вот у Исакия я вижу девушку в наморднике. Ее на поводке ведут друзья, требуя подать «социальному животному». Девушка просит милостыню с помощью плаката, который несет в руках.

Что это? Перформанс? Высокое искусство? Способ привлечь к своей персоне больше внимания? Я останавливаюсь и долго смотрю вслед удаляющейся процессии.

Глава 2

Зиндан теневого мира

1

Как бы ни был камерно тесен и мрачен зал «Раки» у подножия цитадели, но исправительный зиндан для убийц и воров Кашевара был гораздо мрачнее и теснее. В полной темноте Омар попытался пошевелить конечностями, но тщетно. Его рот и превратившиеся в отбивную котлету мышцы лица с трудом двигались на воспаленной от побоев сковороде черепа. Еле-еле открыв глаза, Омар понял, что смотрит на мир через мясистую гематому. В камере стояла жуткая духота. Голова раскалывалась, в горле пересохло, а нос от сухости разрывался на поры. Хотя где-то рядом был источник воды. «Кап-кап», – это за столом звонко кидали игральные кости сокамерники Омара.

Температура приближалась к тридцати восьми градусам. Или, возможно, к тридцати восьми приближалась температура собственного тела Омара. Учитывая, что его незакаленный, неподготовленный организм долгое время провел на холодной земле, болезнь рано или поздно должна была нагрянуть. А если сюда прибавить напичканную бактериями воду в озере, которую Омару приходилось пить!..

Впрочем, будь у Омара в настоящий момент возможность, он, не задумываясь, снова пригубил бы из пруда. Чилим ощущал под спиной не утоптанный земляной пол, а колючую преющую солому.

– Пить! – едва слышно попросил сухими губами Омар.

– Смотри-ка ты, очнулся, – обратил на него внимание один из играющих. Ширхан, так, кажется, к нему обращались партнеры по игре. И больше этот вор в законе и король теневого мира не проронил ни слова. Кап-кап-кап. Его товарищи по-прежнему то и дело бросали кости на стол и передвигали фишки. Пытка заключалась в том, что каждая капля, казалось, шипела, как масло, от соприкосновения с раскаленной поверхностью головы.

– Ду-шеш, ду-беш, шеш-беш, шеш-чар, – шипя и цокая языком, то и дело называли по-персидски выпавшие комбинации игроки, что среди уголовников Кашевара считалось особым шиком.

2

Вода Омару была просто необходима, чтобы остудить сковородку и не дать лопнуть готовой, как казалось ему, пойти по швам горящей пленке кожи.

Кап-кап-кап. Раз-два-три. Трик-трак-тибидох. Под эти размеренные звуки Омар снова закрыл глаза и приказал себе расслабиться. Он припоминал, что у них в Европе игра в нарды называется «трик-трак», а популярность она набрала после возвращения рыцарей из Крестовых походов к Храму Господню. Неужели и он, Омар, прихватит эту заразу после возвращения из своего благословленного разбушевавшимся Бушем похода на восток?

«Но тут уж не до Святого Гроба, тут бы свои кости унести целыми!» Когда Чилим в следующий раз с трудом разлепил веки, то понял, что стены тюрьмы чудовищно толсты и высоки, – это было видно по дверному и оконному проемам. Такой толщины стены клали в невообразимо стародавние времена, и могли они принадлежать только постройкам старого города. «Как пить дать, – подумал Омар, – это одна из тюремных башен, известных в народе как башни “Белый лебедь” и “Черный дельфин”».

Камень этих построек настолько крепкий, что ни о каком водопроводе не может идти и речи. Наверняка это капает из рукомойника, подвешенного над тазом. «Белым лебедем» эту башню прозвали то ли в честь принесенной в жертву при закладке бедной птицы, то ли в честь белошеей девушки, которую здесь запер под арест и продержал до самой кончины муж-тиран.

«В этой яме я как в улье», – поглядел Омар на светящееся высоко вверху, под самым потолком каменной бочки, маленькое окно. В такое только пчелы и могут проскочить. Впрочем, дверь тоже не отличалась громадными размерами. Низкая и узкая, обитая стальным листом, она удручала мощным засовом, который, несомненно, был с другой стороны и определялся торчащими на эту сторону толстыми гвоздями.

«А вон и запасы меда», – кинул Омар скользящий взгляд на парашу с деревянным рундуком и прикрученной к баку цинковой крышкой.

Теперь он только мог слышать. Он слышал, как один из сокамерников по имени Саур Хайбула, проигравшись в пух и прах, громко ругаясь, требовал предоставить ему право на отыгрыш.

– Что ты будешь ставить, голодранец? – тыкал ему в нос его же проигрышем Ширхан-эфенди.

– А вот его, – указал на Омара верзила. – Играю на жизнь этого никчемного доходяги. Если выиграю, то вы мне возвращаете 500 сомов, а если проиграю, то обещаю сделать из этого белого красавчика самую лучшую наложницу гарема.

3

Протестовать, взывать к тому, что рабство вне закона, ссылаться на пятую поправку к конституции у Чилима не было никаких сил. Он не мог сопротивляться физически, но он мог думать. Как ни удивительно, но полиция на этот раз подоспела вовремя, и его доставили в тюрьму в целости несмотря на то, что сторонники Гураба-ходжи пытались учинить самосуд и разорвать его на части.

«Значит, – решил Омар, – я им зачем-то нужен. Иначе они обязательно отдали бы меня на растерзание возбужденной толпе».

– Ну что, птенчик, допрыгался, – склонилось над Омаром грузное потное тело Саура, – сейчас будем делать из тебя послушную рабыню.

Омар открыл глаза и увидел над собой настоящего верзилу-гориллу. Мощное мускулистое тело зэка, покрытое толстым слоем сала и пота, словно свисало над Омаром с какой-то лианы. Приглядевшись, Омар понял, что горилла Хайбула сжимает в огромных волосатых руках веревку, которую он в следующую секунду накинул на шею Омару.

Здоровый, с огромными бицепсами и выпирающей вперед челюстью хищника, он смотрел полными ненависти и злобы, красными, воспаленными от игры глазами, как начинает задыхаться Омар, чтобы потом ослабить хватку. Но самое противное – спина и грудь этого верзилы были покрыты клочьями рыжих колючих волос. Слипшиеся от пота пучки этой растительности торчали еще и из каждого сгиба огромных ручищ. И даже, казалось, между пальцами они создавали волосяные перепонки.

Ну вот и последняя перед смертью пытка страхом. Омар был уверен, что пока у него не выведают то, зачем его задержали, его не убьют. Но вот психологически помучить для слома воли могут основательно.

«Наверняка этот ацкий макак, – думал Омар, – этот кафрский буйвол, продвинулся всех дальше по шкале звериности. Но вряд ли он занимает высокое место в воровской иерархии. Скорее всего, он лишь работает вышибалой при Ширхане-эфенди, вышибая попутно из зарослей хозяина блох. Поистине, чем сильнее мышцами человек, тем слабее он духом. Обезьяньи инстинкты будут жить в нас, пока мы с вами относимся к отряду приматов, ибо они прочно записаны в генетическую память».

4

Со студенческой скамьи Омар знал, что люди, как и приматы, в закрытом обществе достигают своего положения благодаря высокой конфликтности и наглости. А здесь, в тюрьме, – где те, кто не смирился со своим положением в обществе, наплевал на нормы общежития, бьются острыми плавниками за глоток воздуха, как сельдь в бочке, – иерархия сложилась куда более жесткая и агрессивная.

Вот они, грабители и налетчики, медвежатники и щипачи. Цвет воровского мира, возжелавший, рискуя своей свободой и жизнью, подняться и разбогатеть. Многие – сильные и нестандартные личности. Яркие представители своего народа, которые с большой решимостью, упорством и удовольствием занимаются внутригрупповой и внутривидовой борьбой. Для них процесс конфликта – ни с чем не сравнимый кайф, и потому он давно уже стал самоцелью.

Вступать в психологическую перепалку, а тем более борьбу за место под солнцем с отъявленными бандитами Омару не было никакого смысла. Он по природе был уступчив и мягок. Прямые столкновения ему претили, а значит, он рано или поздно проиграет. Уголовники сразу его раскусят. Прощупают на прочность, попрессуют и начнут давить. И он не выдержит, сорвется, сломается и опустит, на радость извергам, глаза. А у человека, как и у обезьян, это верный признак подчинения.

Лучше сразу закрыть глаза и уйти от конфликта. Но как уйти в закрытом помещении? Правильно, прикинуться больным и даже не открывать глаз. Падалью и трупами настоящие львы не питаются.

«Главное – не оказаться хуже их, – крепился Омар, пока Саур то затягивал на шее Чилима веревку до потемнения сознания, то ослаблял узел, – не плакаться, не стонать, не обделаться в штаны. Я тоже должен быть готовым заплатить собственной жизнью за право хотя бы не опускаться ниже моего нынешнего социального положения. Главное – сохранять молчаливое достоинство, не унижаться и не просить, иначе точно окажешься под нарами у параши».

5

– Что ты раскис? – удивился Ширхан-эфенди. – Почему не сопротивляешься, как пацан?

– А что я могу сделать? – прохрипел Омар, душимый гориллой, как будто мог думать о куске пищи с перетянутым горлом. – Я уже несколько дней не ел, и у меня нет сил!

– Ты можешь сделать свою встречную ставку! Сыграть с нами в нарды на что-нибудь ценное!

– Но у меня ничего нет за душой! – прохрипел Омар.

– А душа? Пока ты играешь, пока ты ставишь и блефуешь, ты интересен окружающим, то есть нам. А значит, до тех пор твоя жизнь хоть чего-то стоит. Отпусти его, Саур.

– И души у меня нет! – хрипя и кашляя, выдавил из себя все, что у него было внутри, Омар. А сам, глядя на кровяные следы на ладони, подумал: «Надо же, любое общество, как и человек, состоит из двух сторон-половинок – лицевой и теневой, светлой и темной. А линия раздела между ними проходит по сердцу».

– Тогда играй на свое будущее. На свою будущую жизнь. Ставь все или ничего. Ну давай, давай, решайся! В конце концов, ты можешь поставить обещание сделать для нас все, что мы пожелаем.

– Кто берет обещания с умирающего? – намекнул на свое полуобморочное состояние Омар.

– Не прибедняйся, – пригласил Омара жестом к игровому столу Ширхан-эфенди. – Если выиграешь у меня в нарды, то выбираешь любое кушанье. Мы организуем тебе, как ты привык у себя на родине, шведский стол. А если я, то каждый мой выигрыш – камень из тех, дорогу к которым знаешь только ты.

При упоминании о камнях Омар нервно рассмеялся. Поистине, слухи в Кашеваре размножаются быстрее кроликов и разлетаются стремительнее летучих мышей. А уж в тюрьме, с ее тайной системой оповещения, всем давно было известно, что удачливый иностранец всех ближе подобрался к сокровищам Балыка-Малика и Кош-муллы.

– Но я не знаю никакой дороги, – нервно улыбался Омар, – и камней никаких не знаю.

– Ну так скоро узнаешь, – прокашлялся Ширхан-эфенди. – Всем в Кашеваре известно, что камни достанутся иностранцу, прошедшему путем суфия наоборот. Сначала безмятежность счастья, любовь к миру и единение с ним. Затем сомнения, бегство и изгнание.

Потом жесткие, как в тюрьме или келье, ограничения всего и вся. И, наконец, полная потеря рассудка и воли. От человека без нафса до безумия зверя.

– Безумия еще не было! – ухватился за спасительную ниточку Омар.

– Кто знает, кто знает, – хитро ухмыльнулся Ширхан-эфенди.

6

Верзила Саур не только снял с шеи бичуры Омара бечеву, но и помог ему подняться на ноги, проводил к столу и даже подоткнул под задницу табурет.

– Ну давай же, не жмись, сыграй на сокровища! – подначивали скопившиеся вокруг Омара урки во главе с Хайсамом. – Чего тебе терять?

Точно так однажды уговаривали его сыграть в наперстки на Невском собравшиеся в кучу подельники. Три стаканчика и один камешек. «Кручу-верчу, обмануть хочу». Только начав играть, он понял, что они зажимали шарик в ладони и выиграть у них было невозможно. Так почему не сыграть с Ширханом-эфенди по законам наперсточников? Ведь камней у него все равно нет.

– Ну хорошо, – вдруг пошел на безумный шаг Омар, – я буду ставить на кон по камню. А если я выиграю хоть раз, то ты скажешь, кто похитил лебедя из пруда Балыка-Малика. Ведь, по слухам, ты теневой правитель Кашевара и знаешь про все, что прячется в тени от прочих глаз и ушей.

– Ты, иностранец, и правда наслышан о моем могуществе? – засветился от удовольствия и вышел на мгновение из тени Ширхан.

– У тебя под контролем все убийцы и воры преступного мира. А главное, в твоих руках героиновый путь, через который в иной мир идут не только караваны наркотиков, но и караваны людей. Скажи, зачем тебе камни, когда ты владеешь порошком, что делает тебя богаче и сильнее любого каменщика?

– Вот именно, форель, – приблизился вплотную к уху Омара Ширхан, – но я хочу безраздельной власти. А сейчас мне приходится делиться и отдавать все большую и большую долю. А иначе что я делаю в этой камере? Я играю и делюсь, и тебе придется играть и делиться. Иначе ты труп.

7

– На, возьми зары и бросай их. Тебе, как гостю, я дарю право первого хода.

Игра в плясавшие по столу и под столом кости началась. Омар взял дрожащими руками кубики и бросил, затем протянул их Ширхану-эфенди.

– Кидай ты, – издеваясь, ухмыльнулся Ширхан, – я лишь буду ходить. Сначала за себя, но не успеешь оглянуться – и за тебя. Потому что у тебя не будет другого выбора, как ходить только по предоставленным мной полям.

Омар догадывался, что по воровским законам в блатные нарды на просто так не играют. Поставишь жизнь – придется ее отдать, даже если она никому и задаром не нужна.

– Нарды богоугоднее шахмат, – успокаивал Ширхан-эфенди Омара по мере того, как тот проигрывал камень за камнем, – ибо в шахматах человек надеется на свой ум, а значит, на гордыню, а в нардах вся надежда только на случай, а значит, на провидение Аллаха. Гордыня – самообман, она ведет к погибели.

– Выходит, из-за своей наивности и веры в чудо на зонах так любят нарды? – нервно засмеялся Омар после того, как успел проиграть полтаблицы Менделеева. Опал, аметист, агат… Почти весь алхимический состав. А сам подумал: «Только чудо и провидение могут спасти эту страну от полной деградации и разрушения, а меня – от смерти».

– Многие играют потому, что ловкость рук и сила воли помогают выбрасывать нужное число. А многие – потому что и в жизни, как предписано по игре, мечтают первыми пройти свой круг, раньше вернуться в свой дом и быстрее выброситься за борта доски. То есть откинуться.

– Они мечтают освободиться и для этого снова играют и мухлюют? – с каждым ходом Омар нервничал все больше и обращался к иронии все чаще.

– Они не зря мечтают о лучшей доле, разбрасывая кости, – снисходительно улыбнулся Ширхан. – В момент своего рождения эта игра имела большое мистическое и символическое значение. В зависимости от итога партий персидские цари начинали и заканчивали войны за влияния и богатства, а их астрологи предсказывали будущие события и судьбы владык мира.

– Неужели, – ухмыльнулся Омар, – значит, мы сейчас играем на будущее мира?

– А по-другому и не бывает на великой нардовой доске. Ибо поле для игры можно сравнить с небом, а движение фишек по кругу уподобить ходу звезд. Каждая половина доски не случайно состоит из двенадцати отметок для фишек, а само поле не случайно поделено на четыре части. Так, двадцать четыре пункта означали двадцать четыре часа в сутках, а тридцать шашек – число лунных и безлунных дней месяца, если играть в полные нарды, заполняя все три дома и четыре стороны света. В шахматах игрок стремится зашаховать и задушить противника, а в нардах – занять райское поле. Ты как иностранец, посланный Балыком-Маликом спасти эту страну, тоже должен захватить сначала королевское, а потом райское поле. Вот мы и посмотрим, какова твоя сила и везение.

– А ты, – спросил Омар, – ты поднялся благодаря случаю и провидению или благодаря уму?

– Я – благодаря характеру. Если хочешь, мы можем сыграть в орла и решку, – предложил Ширхан, – но учти: в игре в орла мне нет равных. Если мне будет нужно, чтобы монета встала на ребро, она на ребро и встанет. А если захочу под ребро, то и так она тоже встанет.

8

У Омара был единственный шанс выжить – использовать свой мистический ореол и шлейф. Но чем больше было на кону, тем плотнее становилась стена вокруг. Как рой пчел, сподручные Ширхана нависли над изумрудными, рубиновыми, сапфировыми, гагатовыми цветами из рая в надежде, что им перепадет хотя бы пыльца от трения таких сокровищ…

– Что же ты! – театрально возмущался Ширхан. – Белые вроде начинают, продолжают и выигрывают. А еще сами же и задирают, как в трех последних войнах в Ираке, Афганистане и Ливии!

Омар вспотевшей спиной чувствовал, что дружки готовы атаковать его по первому сигналу Ширхана-эфенди, как пчелы-разведчики, в самые уязвимые части тела. То есть забить его заточками после того, как он укажет, где камни. Пот выступил сверкающими каплями на лбу и шее Омара.

– Ты на мед налегай! Очень полезно и калорийно, – усмехаясь, указывал на выставленную на столе между кружками с чифиром пиалу меда Ширхан, – так быстрее прогонишь пот, вылечишься и избавишься от своей испарины.

«Они здесь как в улье! – думал Омар. – Температура тридцать семь и пять – идеальная для строительства сот, словно у них есть железы, перерабатывающие мед в воск. Даже дерьмо в параше становится липким, как патока».

– Без потогонного меда у нас не выжить, так что когда к тебе придут твои сторонники, проси их принести мед и насвай – лучшее средство от жары! – продолжал глумиться и куражиться Ширхан-эфенди. – Тебе, кстати, еще повезло, что ты попал не в красную зону и что тебя не женили на «Черном лебеде». Вот если тебя после суда не повесят, а отправят в самую жесткую тюрьму мира – Гуантанамо, то там тебе точно не выжить. Ибо, как я посмотрю, Балык-Малик тебе совсем не помогает.

«Да и здесь я вряд ли выживу», – зашевелились волосы на голове у Омара, так как обстановка накалялась, а вибрация нарастала. На уши давил усиливавшийся гул. Еще немного – и он готов был бы сорваться и потребовать, чтобы от него отошли подальше. Но тут в камеру ворвались охранники и стали лупить и разгонять всех порядочных граждан теневого мира дубинками. В неразберихе крепко досталось по голове и Омару.

Глава 3

Мощноногий мерин

1

За Адмиралтейством, у вставшего на дыбы памятника Петру, меня нагнала девочка лет тринадцати на мощноногом мохнатом мерине.

– Дяденька, не поможете Принцу? – просит она. – Ему нечего есть!

Я вспомнил Элиота, которого забыл покормить, поднял глаза и посмотрел на девочку. Было видно, что она чем-то расстроена. Тушь под глазами ее растеклась и размазалась, как само небо.

Потешные войска… главная задача которых – каждый день сдавать не меньше энной суммы. Но сегодня, в первый по-настоящему холодный вечер, девчушке не удалось хорошо отработать, и она плачет. А хозяева сидят в заоблачных офисах и сальными руками подсчитывают прибыль от любви ребенка к большой теплой лошади.

– У вас что-то случилось? – мне очень захотелось помочь ей словом.

– Говорю же, Принцу нечего есть, – она ехала за мной на понуром мерине, не отставая ни на шаг.

– Дайте триста рублей, и я прокачу с таким ветерком, что вы сможете почувствовать себя Петром Первым.

«Первым? Заманчивое, конечно, предложение», – думал я, идя своей дорогой. Но принца на белом коне из меня не получится. Потому что я сам давно уже мерин, да и из Принца принц никудышный. В лучшем случае мы будем хилой пародией на Николая Третьего, что раньше стоял у Московского вокзала, а теперь стоит во дворе Мраморного дворца.

– Ну так будете кататься или нет? – почти перешла на крик девушка. Такой агрессии я от нее не ожидал.

– У меня нет денег. – Мое сердце, сразу мимикрируя под гранитно-мраморный город, равнодушно игнорировало все намеки-упреки.

– Ну тогда иди на хер! – зло выкрикнула девушка. Резко развернув Принца, она поскакала прочь, обложив меня крепкими матюгами. Задние копыта мерина, словно мотыги, вырвали с корнем и подбросили в воздух куски дерна.

И я пошел под этот салют. А что мне еще оставалось делать? Пошел мимо своры собак, лежавших вперемешку с мусором. Одна из псин держала в зубах ведро с котенком, выклянчивая подаяние. Рядом стоял ветеран последней чеченской кампании, который и был истинным просителем. Но никто не спешил подавать бедным тварям. Гораздо приятнее попасть монеткой в лоб жестяному истукану на Садовой.

Кругом фарисейство и лицедейство. Нет ничего подлинного и настоящего.

– А есть ли вообще человек? Или человек – идеальное животное для мимикрирования? Оборотень-хамелеон? Жестяной истукан?

2

Порядком устав от «цирка Чинизелли», я пошел назад в квартиру Грегора Стюарта. Мне было плевать на то, что там меня поджидали кашеварцы в масках. Шахмат у меня все равно уже не было. А если меня ждет смерть, то уж пусть это случится скорее, и я избавлюсь от мук, что душили меня. Где-то в глубине души я мечтал умереть, надорваться и сдохнуть, как лошадь.

Но у дверей моего дома меня ждали вовсе не кашеварцы, а женщина лет пятидесяти. Она сидела на раскладном стульчике, который принесла с собой.

– Грегор Стюарт! – бросилась она тут же ко мне. Вблизи я увидел, что глаза у нее красные, заплаканные.

Я хотел было сразу сказать, что я вовсе не Грегор Стюарт, но женщина, представившаяся как Валентина Юрьевна, не дала мне вымолвить и слова. Она тут же начала излагать цель своего визита. Оказывается, ее дочь была невестой Стюарта. Она чем-то смертельно заболела и в данный момент лежит в коме в больнице.

Она до сих пор любит его, и не мог бы он (то есть я) в столь тяжелую минуту побыть рядом. Поддержать.

– Я знаю, – скороговоркой шептала Валентина Юрьевна, – это странная просьба и бредовая идея. Вы вроде уже расстались. Но все же – вдруг одно ваше присутствие поможет Тасе справиться с недугом? Ведь вы тоже несете ответственность за ее болезнь. Потому что именно вы были с ней рядом в то утро, когда она заразилась рабиесом.

Глаза Валентины Юрьевны были полны печали и отчаянья, она чуть ли не стояла на коленях, взывая о помощи. Объяснять ей сейчас, что я вовсе не Грегор Стюарт, было бы бесчеловечно.

– Хорошо, если ваша дочь в коме, я посижу с ней рядом.

Мне очень не хотелось в эти часы оставаться одному. Меня сильно угнетали муки совести и любовные страдания. И хотя мозг мой тоже отказывался воспринимать бред окружающего, я очень хорошо понимал ту девочку, брошенную возлюбленным.

Ну и скотина, однако, этот Грегор Стюарт! Но мне за что вернулось причиненное им зло? И почему я должен исправлять его огрехи и платить по его счетам?

3

Назвался груздем – полезай в кузов, даже если это кузов такси, на котором мы помчались в больницу. Машина, преодолев пробки, встала в тупике, а мы, миновав КПП, оказались в серых бесконечных коридорах серого здания-лабиринта.

Но прежде на меня, словно намордник, нацепили респираторную маску и надели халат. Видимо, чтобы никакая инфекция не попала в палату.

– Вот, – указала Валентина Юрьевна, еле сдерживая слезы, на девочку, покрытую простыней, – видите, в каком она ужасном состоянии?

– Да! – я не понимал, что я здесь делаю и кто эта красавица.

– Прошу вас, возьмите ее за руку! – попросила несчастная мать.

– Хорошо. Как скажете, – взял я Тасю за руку.

– Как долго вы можете побыть с ней рядом?

– А сколько нужно?

– Я бы хотела, чтобы это было как можно дольше.

– Я постараюсь.

– Возможно, это ее последние часы, – не сдержала слез женщина. – И мне бы хотелось, чтобы она в этот момент была в окружении людей, которых она любит и которые любят ее. Скажите, вы ведь любили мою девочку?

– Да, – соврал я, глядя на слезы женщины.

– Тогда не буду мешать вашему общению.

Я сел подле кровати на раскладной стульчик, а Валентина Юрьевна сообщила, что сейчас уйдет к врачу.

– Вы с ней поговорите о чем-нибудь, – остановилась у порога палаты женщина. – Я верю, она все слышит и понимает. Нас в институте учили разговаривать с попавшими в катастрофу, чтобы они не теряли связи с этим миром.

4

Поговорить, но о чем? Как только Валентина Юрьевна закрыла дверь, я встал и обошел кровать.

– Что они от меня хотят?! – схватился я за голову. Передо мной, как перед Всевышним в момент сотворения, лежала голая, без духа, плоть. И в эту плоть я, по мысли Валентины Юрьевны, должен был каким-то образом вдохнуть жизнь. Но как мне спасти эту девушку, как одухотворить, если я сам ничего из себя не представляю? – Зачем они вообще сюда меня вызвали? Чтобы оживить это бревно? – нервно расхаживал я по комнате.

Единственное, что я могу, – это раздеться и лечь рядом. И лежать таким же голым и беспомощным.

Они же меня совсем не знают. Они не понимают, что я не Грегор Стюарт и что у меня за душой ничего нет. Ни одной оригинальной мысли, ни одного геройского поступка.

Я ведь ровным счетом ничего из себя не представляю. Одно пустое место. Чтобы что-то из себя представлять, надо столько учиться, столько знать и уметь. Но теперь уже поздно. Единственное, что я еще смогу, – это прожить жизнь, как все. Квартира, машина, семья – к чему еще стремиться? Успеть бы скопировать других.

Мы, люди, как вирусы, снимаем с себя копии и занимаем чужое место. С самого начала, с появления на этот свет у меня было такое чувство, что я занимаюсь постоянным обманом. Дурачу себя и близких мыслью, что у меня получится сделать что-то великое, а сам постепенно, тихой-тихой сапой старею, разрушаюсь и занимаю место своего отца.

Бог создал Адама, чтобы тот жил вечно и счастливо и не имел детей. Но Адам совершил первородный грех и был изгнан из рая, и стал смертным. А после смерти Адама мы, его дети, занимаем не предназначенное ему место.

Какой у меня, одного из миллиона сперматозоидов, был шанс оказаться в яйцеклетке? А в квартире Грегора Стюарта? Но я подсуетился и выиграл. Вот такой я подлый и хитрый малый.

Но что теперь? А главное, почему, чего ради я должен вообще коптеть над этим беспомощным телом? Зачем я должен поклониться и упасть в ноги этому несовершенному человеку? Этому куску мяса, который Бог отказался есть и пользовать и вдохнул в него живой дух.

А я-то тут при чем? Я, посланный подражать попугаю и обезьяне? Я всего лишь зверь в наморднике-маске, перед которым, как падаль, лежало брошенное на растерзание белое тело.

Поистине, любить ближнего как самого себя невозможно. С какого перепугу я вдруг должен полюбить этого чужого мне человека, когда у меня есть Катя? Почему я вообще должен испытывать чувства и попытаться спасти девушку Грегора Сюарта, по сути, моего соперника и врага?

Вспомнились слова старухи о том, что из нас двоих жить подлинной жизнью будет лишь тот, чья любовь сохранится и не умрет. Так чего ради я должен коптеть? Пусть умирает любовь Грегора Стюарта и он вместе с ней.

5

Валентина Юрьевна долго не возвращалась, а когда волна самоуничижения схлынула с меня, я вдруг поймал себя на мысли, что девушка под простыней, возможно, совсем голая. Ткань охватывала полушария грудей, соски рельефно проступали через нее.

Я почувствовал, как похоть от паха подбирается к глотке. Затем я не выдержал и приблизился поближе. Так близко, что ощутил жар своего дыхания и биение своего сердца. Я был наедине с девушкой Грегора Стюарта, я потянул одеяло на себя.

Трясущимися руками я поднял край простыни и взглянул на соблазнительное тело. Ноги слегка раздвинуты и согнуты. На бедрах аппетитная корочка целлюлита. Округлая грудь. Большой рыжий сосок.

Рядом, на столике, крем для массажа, чтобы мышцы не атрофировались. Я потянул простыню вниз, обнажая покрытый волосами пах. Теперь и возлюбленная Леонардо принадлежала мне. Какая-то ненависть ко всем женщинам, в первую очередь к Кэт, охватила меня. Напряжение требовало выхода.

Чему быть, того не миновать. Я взял крем и выдавил большую порцию на палец. Другой рукой я спешно расстегивал штаны.

Так вот что представляет из себя человек без божественный искры сознания и духа! Вот его настоящее лицо. Передо мной, ровно дыша, лежала соблазнительная, сверкающая чистотой плоть, в которой я, как в речном отражении, увидел склонившегося над куском мяса дикого зверя.

Мое падение продолжалось. Я разглядывал Таисию, сам пребывая в некоем помутнении рассудка.

Той рукой, что еще не была измазана кремом, я дотронулся до груди девушки. Обхватил полушарие и крепко сжал. Вторую руку я положил ей на лобок и начал делать массирующие движения. А губами я нежно коснулся сухих треснувших губ.

И тут Тая открыла глаза, словно собиралась поймать меня с поличным.

В ужасе я отпрянул, застуканный за неприличным занятием, накинул на нее простыню, натянул штаны и выбежал в коридор.

– Что случилось?! – испуганно вскочила с кресла седая женщина.

– Ваша дочь, кажется, пришла в себя!

6

И тут началась такая суета и беготня! Оказывается, девушку ввели в искусственную кому и поддерживали это состояние с помощью аппаратов. Привести ее в сознание мог только большой стресс, каковым, по мнению Валентины Юрьевны, и явилось одно мое, якобы Грегора Стюарта, пришествие. Или произошло чудо и Бог оживил ничего не понимающее и не чувствующее тело.

– Странно! – заметил доктор – лечащий врач девушки. – Видимо, она испытала сильный шок. Но как бы то ни было, надо взять анализы.

– Ага, знаем мы, чем вызван этот шок, – цинизма мне было не занимать.

Я просидел несколько часов в коридоре больницы и уже ничего толком не соображал. Единственное, что я понял в результате: анализы показали, что организм начал вырабатывать какие-то антитела, и вируса в слюне стало меньше.

– Сейчас проверим, в каком состоянии находится мозг.

– Вы слышите меня? Вы кого-нибудь узнаете? – спросил доктор у девушки.

Но она никак не реагировала и ничего не говорила.

– Снимите маски, – приказал доктор. Все, и я тоже, сняли маски.

Я стоял и смотрел, как бедная девочка переводит глаза с одного на другого. На мне ее взгляд задержался, по крайней мере, мне так на мгновенье показалось. Без маски уже я чувствовал себя голым на очной ставке. На опознании, когда вместе с преступником перед жертвой выводят группу подставных лиц. И подставные лица тут же становятся поняты́ми, если жертва указывает на преступника.

7

– Она вряд ли кого-то узнала, – пояснял после осмотра Валентине Юрьевне врач. – В результате подобного заболевания и комы мозг бывает сильно поврежден. Всего скорее, ей придется заново открывать для себя мир. Заново все узнавать, учиться ходить, говорить, обслуживать себя. Это потребует, – обратился он к нам с Валентиной Юрьевной, – от вас больших душевных и физических сил и терпения. Но другого выхода у вас нет.

– Я согласна снова обучать и растить свою девочку! – ликовала женщина.

– А вы? – повернулся ко мне доктор.

– А я? – я не верил своим ушам. Взрослый человек – и все заново?

Может, оно и к лучшему, по крайней мере, она не будет помнить бросившего ее Грегора Стюарта. Неужели они думают, что их Грегор Стюарт, как принц, способен расколдовать спящую, заколдованную зверем, красавицу? Где он шастает, оставивший ее принц? Нету. Сгинул. А я занял его место и совершил за него подвиг. И по праву все лавры должны принадлежать мне.

Мать была просто счастлива и безмерно благодарна. А у меня в голове крутилось, что я, овладев квартирой, и машиной, и одеждой, и даже попугаем Грегора, чуть было не овладел его невестой.

Так, может, мне и дальше продолжать в том же духе? Начать ухаживать за этой несчастной? Переехать позже к ней в дом? Она все равно ничего не помнит и полюбит меня, как родного отца. Сразу видно, старая интеллигентная семья коренных петербуржцев. Наверняка у них большая квартира в центре города, полноправным владельцем которой, при полоумных матери и дочери, я могу стать.

– Я готов помогать и заботиться! – произнес я вслух, выдавив еще немного мысленного крема.

Глава 4

Ход конем в «Сицилианской защите»

1

Бабенко вышел на платформу ставшего ему родным города с чувством облегчения. Всю дорогу он мысленно поторапливал поезд и машинистов, чтобы успеть вмешаться в шахматную партию, все более по своему мафиозному накалу напоминающую «Сицилианскую защиту» и спасти Грегора Стюарта – по сути пешку – от зажавших его в угол преследователей. А заодно Федору Сергеевичу не терпелось разгадать задачку, но странное дело: вот теперь, стоя на шахматной брусчатке, он вдруг успокоился.

Питер – город с равномерно распределенной, а значит, женской энергетикой. В Москве, стоящей на семи холмах, энергия взрывная. В Москве много мест, где она зашкаливает и концентрируется. А Питер ласкает ветерком с залива, треплет по волосам, успокаивает и даже усыпляет. Особенно, когда часы на площади показывали ранний час.

Позавтракав в «Чайной ложке», Бабенко позвонил своему приятелю Девушкину, но тот сообщил, что на квартире вот уже целый день никто не появлялся.

«Неужели опоздал?» – названивал Федор Сергеевич Грегору Стюарту, но в ответ получал лишь длинные гудки. Сделав ход конем и прогулявшись до Большой Конюшенной, он пытался вновь и вновь остановить минуты, нажимая на кнопку домофона, словно на пипку шахматных часов, после каждого мысленного хода. Бесполезно – бег времени не прервать.

В конце концов, Грегор Стюарт взял трубку. Судя по разговору он был в стельку пьян и чем-то очень расстроен.

– Шахмат у меня нет! – сообщил он, чуть не плача.

– А где они? – спокойно спросил Бабенко.

– Их у меня украла моя возлюбленная!

– Какая возлюбленная? Давно вы познакомились?

– На этой неделе, – продолжал жевать и размазывать сопли Стюарт, – но я сам виноват, что так получилось. Надо было ей сразу рассказать всю правду.

– Кому? – Бабенко был само спокойствие. – Вы можете назвать фамилию? Где вы встречались? Номер ее телефона? Мы с Вами можем увидеться?

– Она не берет трубку! Бесполезно пытаться ей дозвониться. Она вообще отключила телефон или сменила симку, чтобы больше меня не видеть и не слышать. Фамилии я не знаю. А увидеться я не хочу, потому что сейчас я не адекватен.

«Оно и чувствуется», – попрощавшись и пожелав не раскисать, подумал Бабенко. Все понятно. Он снова чуть-чуть не успел. Что же теперь делать?

2

Но Федор Сергеевич не был бы настоящим сыщиком, не имей он некоторого представления о дальнейших действиях. У него оставалась одна возможность зацепиться за нитку, и он попытался ее воспользоваться.

Первым делом Бабенко зашел в интернет-кафе – благо, то уже открылось – и выяснил, когда ближайший рейс до Кашевара. Самолеты в Кашевар летали два раза в неделю. Первый ранним утром в понедельник. Следующий – в субботу после полудня. Точнее, в четырнадцать пятьдесят пять.

Конечно, до Кашевара можно добраться и на поезде, но это, во-первых, долго. А во-вторых, придется пересекать несколько границ с таможенным досмотром.

Далее Бабенко заглянул в «Большой дом» к своим бывшим сослуживцам по ФСБ и выяснил, не покупала ли за последние дни билет на самолет до Кашевара девушка лет 20–25. Оказалось, и правда, одно место было забронировано буквально вчера вечером на некую Екатерину.

Билеты до Кашевара недешевы, экономкласс – от шестисот евро. Но даже они раскупаются задолго до вылета. А билеты бизнес-класса, которые иногда остаются, так вообще стоят под тысячу евро. Откуда у молодой девушки такие деньги?

Чувствуя, что идет по нужному следу, Бабенко выяснил: эта Екатерина приехала из Кашевара учиться, то есть была студенткой. Не слишком ли круто для студентки? Она же, Екатерина, выкупила сразу два места в СВ на поезд от Питера до Москвы, откуда и вылетала в Кашевар.

Федор Сергеевич понимал, что дело близко к развязке.

– Ну что? – спросил Константин Геннадьевич Бабушкин. – Будем брать ее тепленькой и спящей?

– Нет, – не согласился Бабенко, – если она действительно осторожная кошка, то подобное действие может спугнуть всю операцию. На этот раз я буду действовать сам!

– А что у тебя за история с этой молодухой? Неужели она наставила рога богатенькому муженьку, и тот для расследования нанял тебя? – как бы в шутку спросил генерал КГБ. – Хочешь, по старой дружбе, помогу тебе с ней разобраться?

– Скорее не мужу, а молодому пареньку. Спасибо за предложение о помощи, но лучше я сам. Ни к чему отвлекать Вас от службы ради такой мелочовки. Не отбирай мой хлеб и позволь довести все до конца!

Попив чайку с печеньем «Юбилейным» в компании с Константином Геннадьевичем, Федор Сергеевич поехал в центр города и в кассах на канале Грибоедова выкупил забронированный им по телефону из «Большого дома» билет на тот же поезд в соседнее СВ-купе.

Поезд отправлялся глубоко за полночь, в начале третьего, чтобы приехать в Москву к одиннадцати утра субботы. Как раз есть пара-тройка часов, чтобы добраться до аэропорта и успеть зарегистрироваться.

3

Поскольку до поезда оставалась еще уйма времени, Бабенко решил зайти в шахматный клуб, что расположился в бывшей французской церкви на Большой Конюшенной.

Выйдя из метро на канал Грибоедова, Бабенко по привычке зашел в «Дом книги». На Малой Конюшенной Бабенко привлек пикет, организованный в защиту домашних животных.

«Спасем бездомных собак и кошек от жестокости и бессердечия!» – было написано на одном из плакатов. «Отправим на мыло городских чиновников!» – гласил соседний.

Один из демонстрантов горячо рассказывал притчу Лю Цзи о том, откуда берется сила к сопротивлению.

В государстве Чу один старик жил благодаря обезьянам, которых держал в качестве прислуги. Народ Чу называл его «Джи гонг» – Повелителем обезьян. Каждое утро старик собирал обезьян у себя во дворе и приказывал старшей обезьяне вести остальных в горы, чтобы собирать фрукты с деревьев и кустов. Каждая обезьяна должна была отдавать одну десятую собранного старику. Тех, кто не делал этого, безжалостно пороли. Все обезьяны страдали, но не решались жаловаться. Однажды маленькая обезьянка спросила остальных: «Сажал ли старик эти деревья и кустарники?» Ей ответили: «Нет, они сами выросли». Тогда обезьянка опять спросила: «Разве мы не можем собирать фрукты без разрешения?» Остальные ответили: «Можем». Обезьянка не унялась: «Тогда почему мы должны служить старику?» Она еще не кончила говорить, как обезьяны все поняли и пробудились. Той же ночью, увидев, что старик уснул, обезьяны разрушили ограду, забрали фрукты, которые старик держал в хранилище, унесли их в лес и больше не возвращались. Вскоре старик умер от голода.

4

Первое, что бросилось в глаза в шахматном клубе, – это отсутствие картины «Дворяне играют в шахматы». Эту картину шахматному клубу подарил наркомпром после революции, на ней два дворянина сражались в шахматной битве.

В целом в здании мало что изменилось. Обновили лестницу, ведущую на второй этаж, да основной зал, где ранее проходили богослужения. Позже здесь к скамьям прибавились еще и шахматные столы. И до сих пор жертву, в виде деревянных слонов и ферзей, приносят совсем другим богам.

– Скажите, пожалуйста, – не выдержав, обратился Бабенко к проходившему мимо директору клуба, – а где картина?

– Какая картина? – изумился директор. – У нас все картины на месте.

«Что за бред», – подумал Бабенко.

– Ну, как же? Была картина «Дворяне играют в шахматы».

– Нет, у нас как и висела, так и висит картина основателя клуба Чигорина. И никакой другой картины не было. По крайней мере, я не припомню. А вы собственно кто такой?

– Я журналист газеты «Культура», – нашелся Бабенко, забыв, что такую газету прикрыли, – вот хотел написать статью об этой картине.

5

Позже в задушевной беседе с работниками шахматного клуба Бабенко выяснил, что картина пропала во время ремонта.

– И вы не подали заявление в милицию?!

– А мы поздно спохватились и не знали даты пропажи. Ремонт длился долго, и все это время картина была прижата к стене. А когда завалы разобрали, обнаружили одну лишь раму.

– Но это же достояние города! И о чем директор думает?

– Директор считает, что никакой картины не пропадало. Он даже готов судиться если что!

– Это я уже понял. Но вы-то куда смотрите? Вы, старые работники?

– А мы что можем сделать?

– У меня все нормально, – позвонил Бабенко КГБ после разговора с работниками шахматного клуба. – А вот что касается национального достояния, то из последнего шахматного клуба пропала картина.

– Какая картина? – не понял Бабушкин.

– Та что висела над центральной лестницей в бывшей французской церкви.

– Ладно, возьму на заметку картину.

– Ты лучше клуб возьми на заметку. Пока он еще не пропал, последний шахматный клуб города. А то пикета от Каспарова вам не избежать.

– Недвижимость в центре города – это не наша компетенция. За клуб мы не отвечаем.

– А за что вы вообще сейчас отвечаете? Помнишь советские времена, когда КГБ помогало нашим гроссмейстерам?

– Помню, – вздохнул генерал Бабушкин. – У нас в стране что было основными достижениями? Правильно, шахматы, балет и космос. Вот на них и работала вся страна, не исключая спецслужбы.

6

«Кругом мошенничество и надувательство», – думал Бабенко, стоя у входа в вагон за тридцать пять минут до отправления поезда и за пять минут до посадки. Он вошел в вагон первым, бросил свой саквояж в купе и встал у противоположного нечетного пути. Благо перрон на Московском вокзале достаточно широк для прохода, а окна выходили на платформу.

Стоя на своем посту, он видел, как девушка в кроссовках и плаще, в больших темных очках и пепельном парике прошла в вагон.

«А вот и птичка пожаловала в клетку», – заводя будильник на мобильнике, отправился к себе в СВ Федор Сергеевич.

Заперев дверь, Бабенко надел наушники и приложил к стене жучок. Установив через подслушивающее устройство, что девушка поспешила улечься спать сразу после проверки билетов, Бабенко тоже было засобирался в постель, но понял, что быстро ему не уснуть.

Выйдя в коридор вагона, со стаканом чая, он долго смотрел в окно. Полуразрушенные корпуса заводов, незасеянные поля. Бабенко принадлежал к последнему поколению, которое застало большую стройку. К последнему свободному поколению, которое ход времени хочет зачеркнуть, стереть, выкинуть из истории.

Открыв окно, Бабенко высунул лицо в ночь. Лягушка в стакане с водой затрепыхала, взбивая чай лапками-уголками.

Даже безжизненный пакетик барахтается, хочет выжить. А инфраструктура за окном безмолвно ожидает своего полного разрушения.

Вернувшись в купе, Бабенко включил радио, чтобы послушать новости. Все они были связаны с прошедшими выборами в Кашеваре.

Глава 5

Великая нардовая доска

1

– А ну, расступись, – лязгнул грубым языком-засовом дежурный после того, как гайдамаки ударами загнали всех заключенных в пятый угол. – Номер тринадцать – на выход.

Толпа рассеялась, и Саур Хайбула вежливо помог Омару подняться с пола. С жалостью взглянув на сокамерников, Омар переступил порог и чуть было не оказался сбитым снова, на этот раз потоком не спертого, а вольного воздуха. По крайней мере, толчок в нос и грудь был весьма увесистый.

– Куда вы меня ведете? – спросил Омар у охранника, сопровождавшего его по темному длинному коридору.

– К вам гость, – усмехнулся охранник.

«Как, неужели это сам консул? – мелькнула мысль о чудесном спасении, пока его вели через крытый рабицей внутренний дворик, а затем по лабиринту внутренних галерей. – А может, это приехала Гюляр?»

Каково же было удивление Омара, когда он в комнате для свиданий, она же комната для сновидений о воле, увидел, как всегда, ухоженного и опрятного Гураба-ходжу.

– Вы себя хорошо чувствуете? – вежливо поинтересовался министр, будто не видел синяков и кровоподтеков на лице Омара.

– За что меня посадили? – огрызнулся Омар. – Вы ведь знаете, что я ни в чем не виноват.

– Откуда же мне знать? – развел руками Гураб-ходжа. – Вам, должно быть, виднее. Хотя подождите, вот в вашем личном деле написано, что вас обвиняют в контрабанде национального достояния, в покушении на религиозные святыни: редкие книги и редкие виды фауны и флоры. В общем, целый гербарий преступлений, который очень попахивает розами, тюльпанами, апельсинами и другими цветными революциями.

– В чем меня обвиняют? – не понял Омар. – В собирании гербария?

– А еще, – продолжил Гураб-ходжа зачитывать личное дело, – в поисках клада без законного разрешения, в чернокопательстве, в некрофилии, за которое вам самое место в зиндане, впрочем, как и всем остальным его обитателям.

– В чернокопательстве?

– А чему вы так удивляетесь? Вспомните, где вас нашли? Люди видели, как вы спали на месте преступления – у могилы Буль-Буля Вали в парке. К тому же попытка спрятать в подушке ценные перья лебедя! А это уже будет посерьезнее некрофилии. Так что вам, дружок, предъявлено обвинение в браконьерстве и убийстве редких пород птиц.

– Да я просто делал себе углубление для ночлега, – оправдывался перед Гурабом-ходжой Омар по инерции, хотя понимал, что это не имеет смысла. – Ковырял, чтобы проверить, нет ли там муравейника.

– А черные перья – зачем они вам? Может быть, для изготовления воланчиков? Ведь вы, европейцы, так любите аристократическо-ориенталистский бадминтон, а нас, азиатов, считаете зверьми, не выработавшими мало-мальски достойных правил честной игры. Потому что вслед за Киплингом и Гауфом оцениваете наш мир по канонам своей европейской культуры.

– Но я так не считаю, – сорвался с места, загремев стулом, Омар, – вы же прекрасно знаете! Мы же говорили об этом на приеме у Дивы.

– Откуда мне знать? – добродушно-лукаво улыбнулся Гураб-ходжа. – Это может доказать только объективное следствие. Ведь вы европеец, что уже бросает на вас тень подозрения.

– Я требую адвоката! – сказал Омар вошедшему на шум охраннику. – И консула!

– Ой-ой-ой. Насмешил. – Улыбки Гураба-ходжи и охранника становились все менее сдержанными. – Обвинения настолько серьезны, а улики столь неопровержимы, что вас не сможет вытащить даже посол.

2

– Впрочем, – всласть повеселившись, продолжил Гураб-ходжа, – я вас пригласил не для того, чтобы зачитать вам список уже доказанных обвинений, а чтобы договориться с вами, Леонардо Грегор Стюарт.

Здесь Гураб-ходжа сделал многозначительную паузу, чтобы посмотреть, какой эффект произвели его слова.

– Признайтесь, что вы никакой не Омар Чилим, а английский подданный Леонардо Грегор Стюарт. Бывший студент Оксфорда и полиглот. Ценнейший сотрудник экологического фонда, занимающегося якобы проблемами защиты природы. Признайтесь, наконец, что вы приехали в нашу страну не фотографировать редких птиц, а готовить здесь цветную революцию. Мы доподлинно установили ваше подлинное лицо, шпион и агент Леонардо Грегор Стюарт.

– Что за бред! – еле держал себя в руках Омар. Он помнил, что, по предсказанию, следующим этапом после тюрьмы должно было стать безумие, предвестником которого была потеря памяти, и потому старался соблюдать спокойствие. – Посмотрите на меня: ну какой из меня шпион? Я готов признать, что я приехал в страну под другой фамилией, но только после того, как вы признаете, что инспирировали обвинение в убийстве несчастного редкого животного, чтобы скомпрометировать меня как сотрудника фонда.

– Инспирировали или нет? Кому это сейчас интересно? Главное, что вы оказались у нас на крючке. Что вы, наконец, попались! Угодили в расставленные силки!

– Но если вы навели обо мне справки, вы прекрасно знаете, что я действительно прибыл для того, чтобы фотографировать редкие породы птиц и зверей в зоопарке эмира. А приехать по подложным документам в Кашевар мне пришлось, потому что иностранцев накануне выборов в стране вы бы не пустили никогда!

Омар яростно спорил с Гурабом-ходжой, чтобы побольше узнать о своем прошлом. Не бывает худа без добра. Из обвинений визиря он выяснил свое подлинное имя и место учебы.

3

– Скажите пожалуйста! – в свою очередь возмутился министр. – Кого это интересует? Вы приехали по подложным документам, то есть уже нарушили закон. К тому же вы совершили святотатство. И стоит мне выдать вас толпе фанатиков, как вас порвут на части, если раньше ваш анус не порвет Саур Хайбула. Но я готов закрыть глаза на все ваши преступления и не дать ход возможным сценариям вашего будущего, если вы напишете чистосердечное признание и скажете, где зарыт клад Буль-Буля Вали.

– И вы туда же! – в отчаянии воскликнул Омар, теперь ему казалось, что он точно сошел с ума. Или с ума сошел весь окружающий его мир. – Какой, к черту, клад?! Откуда мне знать про все эти клады?!

– Ну-ну. Зачем так возмущаться? Положа руку на сердце: разве это не вы по поручению своих хозяев купили набор шахмат, сделанных Буль-Булем Вали во время его геологической экспедиции? Или вы хотите сказать, что очень любите эту восточную интеллектуальную игру?

– Шахмат? – искренне удивился Омар. – Каких шахмат?

И тут, видимо, память начала постепенно возвращаться, и Омар Чилим неожиданно вспомнил, что действительно, будучи в командировке в Москве, купил шахматный набор. Как могло это вылететь из головы? Самый дешевый из имеющихся в специализированном магазине на Тверской, чтобы скоротать путь назад, в Питер, в сидячем вагоне. Но какое они имеют отношение ко всей этой истории и к Гурабу-ходже? Не хочет ли он сказать?..

– Бросьте придуриваться, Леонардо! Ваша карта, точнее, фигура бита. Кстати, о картах. Я уверен, с вашей фотографической памятью никакого фотоаппарата не надо и вы прекрасно воспроизведете карту на шахматной доске со всеми ее координатами. Вот вам бумага, набросайте-ка мне карту. В противном случае придется прибегнуть к пыткам от Саура.

– А-а-а, вы опять про того верзилу-животное в обличье человека? – растягивая слова, вздохнул Омар. Он никогда не корил себя за тугодумство. Сколько себя помнил, он всегда соображал быстро. Но для просчета всех комбинаций даже ему требовалось время. И вот он тянул его, как мог.

4

– Да, именно. Или вас не пугает перспектива оказаться в роли телки его гарема? Тогда мы придумаем пытки поизощреннее. Не забывайте, мы в восточной деспотии! Думаю, вам хорошо известно, что масло, в отличие от дистиллированной воды, кипит при температуре тысяча градусов. Как вы насчет пытки кипящим маслом? Вам не жалко свой член? Или что вы скажете, когда вам начнут вырывать один за другим ваши прекрасные зубы?

Пока Гураб-ходжа перечислял одну за другой уготованные Чилиму пытки, Омар, изображая все больший испуг, продолжал считать. Он без труда восстановил в голове картинку на шахматной доске. Но вместе с решением этой проблемы в голове вдруг всплыло, что имя Саур можно перевести как «бык». А бык он и есть бык!

Цепочка из пяти дней, проведенных под хлебным небом Кашевара, складывалась в линию домино. Пазлы сходились, и теперь Омар вдруг отчетливо понял, что на самом деле Буль-Буль Вали, и Ревес Максут-паша, и друг юности эмира и мэра были одним и тем же лицом.

Совершенно чудесным образом – вот она, удача! – он купил набор шахмат, которые в последний момент забыл в Петербурге. Захвати он их с собой, ему бы не поздоровилось. Ведь эти шахматы оказались ключом к сокровищам Буль-Буля Вали, а на самом деле геолога, нашедшего какие-то алмазные копи, сообщившего об этом в телеграмме и убитого бандитами ни за что в квартале красных фонарей.

– Так значит, – радостно воскликнул осененный догадкой Омар, – друг эмира Буль-Буль Вали, он же Балык-Малик, он же агент Ревес Максут-паша, – это всего лишь талантливый ученый-бессребреник, нашедший алмазные залежи. Религиозный геолог-аскет, которого, по высшему настоянию эмира и мэра, возвели в ранг святого и в честь которого на берегу озера разбили комплекс-усыпальницу.

– Для вас, европейцев, он, может быть, просто хороший человек и замечательный ученый, а для нас святой, последний шейх мутаборитов, посланный спасти нашу страну. Даже безбожник эмир и мэр, не верящий никому и ничему, преклоняется перед чистотой и светлой личностью своего друга. Вам и невдомек, что это был за человек…

– Знаю, знаю, – остановил Гураба-ходжу Омар, – всего скорее, он перед смертью проглотил добытый им алмаз, а потом изъеденный рыбами труп освободил камень, и он угодил в руки простому дехканину Хабибу.

– Вы имеете в виду Хабиба-бея? Но вы забыли, что Буль-Буль Вали явился ему во сне и указал на камень, хотя раньше Хабиб-бей не видел этого человека в глаза.

5

– Ну хорошо! – наконец просчитал все возможные вариации Омар. – Допустим, я нарисую вам карту, а вы купите этот участок по дешевке, организуете концессию, и вся прибыль от добычи с приисков достанется вам? А мне какая в том выгода?

– А что, вы в вашем положении наберетесь храбрости мне возразить и воспрепятствовать? – ехидно спросил министр внутренних дел.

– Нет. Я не возражу, я попрошу, – тоже ехидно заметил Омар, – попрошу двадцать процентов. Как и прописано в законодательстве Кашевара. Все-таки это я нашел клад!

– Двадцать процентов! Да вы себе представляете, о какой сумме идет речь? – взбесился министр. – Вы просто грабитель нашего народа. Хотите стать очередным западным колонизатором-эксплуататором?

– А вы разве не собирались продать всю концессию какой-нибудь западной корпорации-эксплуататору за свои двадцать процентов?

– С чего вы взяли? Я как раз всецело помышляю о нуждах своего многострадального Кашевара, который уже довели до кипения. Вы знаете, что творится на улицах! Люди уже не могут терпеть своей бесправной, нищей жизни! – проговорился Гураб-ходжа. – Они ставят палаточный лагерь и протестуют против итогов выборов и скотского существования. Вы со своими подельниками из фонда добились того, за чем приехали.

– Думаю, вы тоже этого добивались!

– Не будем терять времени на пустую перепалку! Предлагаю вам свободу и сумму, равную двадцати тысячам евро. Заметьте, делаю это только из уважения к вашему мужеству и из-за человеколюбия. Вы прекрасно понимаете, что сейчас я могу вызвать Саура.

– Ну хорошо, я согласен, – вздохнул Омар, – вы перечисляете на мой счет шестьдесят тысяч евро, по десять тысяч за каждый день, проведенный в Кашеваре, – так я оцениваю свои страдания. А еще, еще вы в ближайшее время даете мне возможность встретиться с консулом Англии и доиграть с Ширханом-эфенди партию в нарды. Если вы хорошо осведомились о моей персоне, то должны знать, что я очень люблю интеллектуальные игры и ненавижу недоигранные интересные партии. Иначе стал бы я покупать тот шахматный набор и с вами сейчас торговаться.

– Хорошо, – скрепя сердце согласился Гураб-ходжа, – будут еще какие-нибудь пожелания?

– Во время игры в шахматы я люблю пить чай с молоком и фруктами. Так что прошу: принесите в камеру как можно больше еды, лучше прямо сейчас. А я вам обещаю, что после того, как вы выполните все мои требования и отвезете меня в банк, чтобы я мог лично перевести деньги в Лондон и заблокировать свой счет, а затем дадите переговорить с консулом, вспомню для вас карту в мельчайших подробностях.

– Не слишком ли много вы хотите съесть? – ухмыльнулся Гураб-ходжа.

– Не думаю, что это очень много. Вы же понимаете – мне нужны гарантии. Гарантии, чтобы подготовить себе пути к отступлению после того, как я поделюсь с вами секретом, благодаря которому я все еще остаюсь живым.

– Хорошо. Вам принесут еду и чай. И переведут в чистую и светлую комнату гостя.

– Не надо никакой комнаты гостя. Я хочу, чтобы компанию мне составили некоторые мои сокамерники. Как аристократ, я не привык ужинать в одиночестве. Да, чуть не забыл. Еще я хочу дочитать книги, которые ваши фанатики у меня отобрали.

6

Алмазная иголка бессмертия

(глава из второй книги)

Где-то ближе к вечеру пятницы к Алмазу Алексеевичу подошел начальник смены и сообщил, что его ждет хозяин. Точнее, вызывает. Алмаз Алексеевич поднялся по железной лестнице – наверх, в контору. Прошел по коридору и очутился в офисном здании. Здесь чистенько и светло. Подвесные в клеточку потолки, новые перламутровые двери и аквамариновый линолеум.

Кабинет с двумя красавицами секретаршами находился на последнем этаже. Пройдя по коридору, Алмаз вошел в предбанник кабинета шефа, где находились аж три молоденькие девицы. Как на подбор: рыженькая, беленькая и темненькая. Почти раздетые, разве что прикрытые щавелевым листком.

– Тьфу ты, стыдобища! – Почему-то в сознании всплыли ходившие по заводу слухи о том, будто хозяин вывозил таких курочек в «Кур и щавель».

Сам Алмаз Алексеевич уже давно стал замечать, что его больше возбуждают одетые, чем раздетые женщины. Наверно, это старость. С одетыми у него был шанс отделаться легким флиртом, найти пути к отступлению. А здесь, в кабинете, он был приперт тремя девицами к стенке. Там он сидел на стуле, ожидая своей очереди и смущаясь, пока его не пригласили в кабинет.

Холеный, красивый, со здоровым цветом лица хозяин чувствовал себя в огромном помещении кабинета вольготно. Отполированные подлокотники крутящегося стула отражали хризопразы светодиодных ламп, спрятавшиеся в пазухах подвесного потолка, словно у Христа за пазухой.

– Здравствуйте, Алмаз Алексеевич, вы, наверное, уже догадываетесь, зачем я вас пригласил? – поздоровавшись, перешел с места в карьер хозяин приисков.

– Предполагаю, – сухо ответил Алмаз Алексеевич.

– Что же, это разумно. Вы уже знаете, что мы бы хотели перевести наше предприятие в Петербург – в свободную экономическую зону. Но с собой мы бы желали взять только проверенных, честных и трудолюбивых людей. Но тут – вот незадача! – нам из милиции одна бумага пришла о возбуждении уголовного дела. Понимаете, о чем я?

Алмаз Алексеевич молчал.

– Я думаю, вы человек честный. Тридцать пять лет уже работаете и доросли до мастера. Такие кадры нам нужны. И в то же время мы не можем оставить без внимания инцидент со скальпелями. Я вот что думаю, Алмаз Алексеевич, если вы пойдете нам навстречу и чистосердечно признаетесь, кто вас надоумил, какая у вас сеть, то мы тоже сможем пойти вам навстречу и закрыть дело.

– А можно мне кипятку сначала выпить, – попросил Алмаз Алексеевич.

– Агаточка, принеси, пожалуйста, чаю и кофе, – попросил Диамант по коммутатору. И тут же принялся вновь уговаривать Алмаза сдать всех своих подельников. И тогда он останется в обойме завода.

Через минуту, ляцкая каблуками, вбежала с расписным подносом красавица брюнетка Агата.

– А можно, я письменно все изложу? – попросил Алмаз, выслушав хозяина.

– Да пожалуйста, – протянул листы формата А4 Диамант Петрович. Принимая их, Алмаз Алексеевич сделал как бы неловкое движение, и листы разлетелись по комнате во все четыре стороны. Рефлекторно Диамант принялся их ловить и собирать. В одну секунду Алмаз Алексеевич высыпал в чашку кофе горстку микроскопических отходов производства – алмазных крошек. В книжках по истории, которыми увлекался Алмаз Алексеевич, он читал, что таким образом убивали императоров Византии и Рима, жрецов Египта и Вавилона, шахов Индии и падишахов Ирана, королей Франции и герцогов Англии. Осколки через кровь попадают в сердце и рвут даже самую эластичную мышцу. А еще могут прорвать желудок или кишку и вызвать перитонит.

– Спасибо вам за все, – поблагодарил Алмаз Алексеевич хозяина, когда листы бумаги были собраны. – Вы так чутки. Давайте, что ли, чокнемся для храбрости. Выпьем за процветание завода, прежде чем я напишу то, что хотел.

Диамант, чувствуя некоторую неловкость от всего происходящего, чокнулся со стариком. И большим глотком выпил всю чашку. Потому что кофе надо пить, пока тот горяч. Лучше ощущаются вкусовые качества.

Алмаз Алексеевич, чуть отпив чая, сел на стул и написал заявление об уходе. Внизу заявления он подписал: «Сожрал? Как бы кишка оказалась не тонка».

Глава 6

Сделка с совестью

1

Приспособившись к житию-бытию в тюрьме, я думал, что самое страшное уже позади. Но когда мне резко до потемнения в глазах заломили руки, я понял: самое ужасное еще впереди. Бакланы подняли меня в шесть часов и прямо в нижнем белье вытолкнули из камеры. Не дав надеть штанов, мне на голову накинули мешок. Затем, ни слова не говоря, пинками, как скот, погнали напрямик, через бурелом неизвестности.

Они подгоняли меня, потому что сам бы я никогда не осмелился идти с завязанными глазами неведомо куда. Оказывается, даже по прямому коридору не так-то просто идти, будучи слепцом. Если бы и пошел с мешком на голове, то аккуратно, бочком и на ощупь, а не полными широкими шагами, твердо ступая на пол. Да и то шагов через десять неминуемо остановился бы от страха.

– Куда меня ведут? – непроглядная тьма не давала ответа. Холодный пот прошибал насквозь, каждая капля казалась смертельной пулей или холодным дулом. Мышцы онемели. Они были так напряжены, что пот катился исключительно по прямым линиям и поворачивал только вместе с моим телом.

Куда меня так поспешно тащат? К Ширу? Но в такую рань Шир пьян в стельку.

Я знал, что в Кашеваре периодически бесследно исчезают люди. А в тюрьмах Кашевара происходят расправы над неугодными, которые после выдают за самоубийства или смерть от сердечной недостаточности.

Сейчас вздернут в карцере на двери, а потом созовут пресс-конференцию по поводу суицида…

2

Но меня, к счастью, отвели не в подвал для приведения смертного приговора и не в карцер, а в приемное отделение, где всучили в руки какие-то тряпки.

– Одевайся! – приказали мне бакланы.

– Я никуда не пойду без адвоката, и не пытайтесь, – я не видел собеседников и говорил в никуда, словно я не адекват. И потом, мне казалось, что если я оденусь в гражданское и покину тюрьму, это могут выдать за попытку бегства.

– Не пойдешь сам, тогда тебя вынесут ногами вперед! – упоминание адвоката вызвало неподдельное веселье в рядах тюремщиков. – И никакой Шир тебе не поможет!

Так мне не оставили выбора. Точнее, я сам лишил себя выбора, подумав, что благоразумнее будет переодеться. А потом под лязг засовов и замков меня уже вывели на улицу. Открытыми частями тела: носом, шеей и кистями рук – я почувствовал, что ведут меня лицом на холод. А когда меня опустили головой на что-то холодное, я решил, что вот он, мой бесславный конец. Сейчас опустят еще и на шею что-нибудь холодное. Камень или лопату, топор или секиру.

Но меня не лишили головы, а затолкали в какой-то ящик, может быть в багажник. Затем машина сорвалась с места и помчалась. Это была иномарка, потому что меня сразу начало укачивать. В машинах с жесткими подвесками я чувствую себя легче.

Куда они меня везут? В лес? Если дадут лопату в руки и заставят копать яму, то значит, точно конец.

3

Когда меня вытащили из нагретой дыханием машины на прохладу воздуха, я это почувствовал даже не носоглоткой, а затекшими запястьями, которые освободили от наручников. Затем с головы сняли мешок, и я увидел, что меня привезли и правда будто в прохладный тенистый лес, только вместо мощных пихтовых и чинаровых стволов вокруг возвышались объемные мраморные колонны.

Я сразу узнал это место, этот мертвый колонный лес. Из приемного покоя тюрьмы меня доставили в резиденцию эмира и мэра. На портике, над лестницей, распластав крылья и хищно свесив огромный клюв, нависал бронзовый орел. С каждой ступенькой казалось, что я теряю связь с землей, что эта гигантская птица, этот символ солнца, отрывает меня от земли и несет к себе в гнездо.

Поднявшись по гранитным ступеням без перил и пройдя по мраморным коридорам, я оказался в обитой шелком (под ним, должно быть, еще тик и пух) приемной эмира и мэра. Ходики на стене тикали так, словно заикались. Ожидание было невыносимо. Туда-сюда ходили несколько секретарей и руководителей пресс-службы.

Особенно выделялся пресс-секретарь. Он то и дело, между выполнением поручений, бросал на меня любопытные взгляды, будто что-то припоминая. Судя по тому, как он, наконец, широко улыбаясь, подошел и протянул мне руку, мои предположения оправдались.

– Я вас знаю, – сказал он, пожав мне руку, – вы известный писатель.

– Вы не знаете, – спросил я, – долго меня еще будут здесь держать?

– Сейчас у эмира делегация из Китая. Затем на прием записан посол России! Потерпите, видите, сколько важных людей ожидает аудиенции.

Ага, значит, Китай и Россия начали какой-то спешный торг? Я огляделся. Помимо меня в комнате сидело несколько депутатов – не последних в Кашеваре людей. Все как один высокопоставленные чиновники, а по совместительству уважаемые и влиятельные лидеры северного, южного и западного кланов – Хамза Алханов, Арслан Баев и Асад Султанов. Глядя на них, сразу становилось понятно, что они жулики и воры. Абсолютно клановая коррумпированная страна.

4

Только теперь, вглядываясь в лица высокопоставленных респектабельных людей, я начал немного успокаиваться и узнавать окружающих. Был здесь и министр финансов с лицом хомяка и с бегающими глазками суслика – Усама Бекин.

Видя его по-предательски неспокойные глазки, я вдруг размечтался. А вдруг меня после выборов или в честь выборов отпустят на свободу? Обычно после успешных коронаций деспоты востока делали широкий жест в адрес заключенных. Такова традиция. Но до амнистии, разумеется, со мной поговорят, обсудят, прощупают мою позицию. А потом уже предложат сделку.

Когда меня спустя пару часов, наконец, препроводили в кабинет эмира и мэра, мне в глаза сразу бросились две вещи – огромные шахматные фигуры, расставленные на полу по всему периметру комнаты, и на фоне их – щуплая субтильная фигура эмира и мэра, утопающая в военном френче.

Этот военный «сюртук» эмир надел то ли чтобы угодить делегации из Китая, то ли, наоборот, чтобы показать пренебрежение к ней и намекнуть, что будущий император Кашевара уже находится в Кашеваре. И что силы противостоять давлению у генералиссимуса вооруженных сил Кашевара еще есть.

Но так ли это? С экрана телевизора или на трибуне эта фигура казалась мне значительней. А теперь она выглядела скорее жалкой. Какими бы экстравагантными и сумасбродными поступками Эмир не отличался, за ними сквозили чувство абсолютного одиночества и незащищенности. Могущество-сумасбродство эмира подтверждало и убранство его кабинета. На обеденном столе правителя Кашевара предметы китайского сервиза были расставлены так хаотично, как мог определить только его величество случай шахматной партии. Круглоголовые и словно затянутые в талии ремнем маленькие аккуратные стаканчики для чая. Носастые, как слоны, чайники, хвостатые, как кони, кальяны, массивные, как лодочки-ладьи, посудины с халвой и пахлавой.

Поначалу эмир даже не взглянул в мою сторону. Он будто давал мне время освоиться или, наоборот, вызывал чувство смятения и неуверенности. Он стоял ко мне спиной, и только восседавшая на троне Кашевара белотигровая кошка разглядывала меня с нескрываемым любопытством.

5

Впрочем, ошарашивать и сбивать с толку – была излюбленная тактика общения эмира.

– Говорят, по просьбе Ширхана, ты пишешь в тюрьме книгу, – не успел я разглядеть все предметы интерьера, как мэр неожиданно пошел в атаку и начал разговор.

– Да, пишу, – согласился я. Ибо глупо отрицать то, что стало известно самому эмиру.

– И что это за книга? – спросил эмир. – Можно полюбопытствовать?

– Это плохая книга! – признался я. – Но не потому, что Ширхан плох, а потому что сама книга получается пошлой!

– Не надо писать пошлых книг! – дал резонный совет эмир. – Зачем тебе это?

– Я живу за счет книг! – как бы возразил я. – А в тюрьме я за счет них выживаю!

– Но книги книгам рознь! – заметил эмир. – Зачем тебе эти сказки про белого бычка? Зачем разогревать умы черни? Зачем будоражить их души и беспокоить их тела? Ты же знаешь, им и так ничего не светит, – этим пассажем эмир, видимо, давал понять, что не стоит призывать к светлому будущему через потрясения. – У нас слишком бедная страна, чтобы всем сразу стало хорошо. Она еле держится на плаву. Это только на первый взгляд она суверенна. А на самом деле она вся в долгах. Она продана и перепродана.

– Но пока они слушают эти сказки про белого бычка, им хотя бы на мгновенье становится легче, – вставил я свои три копейки. – И потом, кто заложил Кашевар за три…

– Пусть лучше работают, чем надеются на сказки, и однажды эта страна расцветет! – прервал меня эмир. – А пока я единственный гарант какого-то будущего! Потому что если меня не станет, некому будет скреплять плохо соединимое воедино. Некому будет держать эту страну, и Кашевар растащат по кусочкам и перепродадут все ее недра за миллионы.

– А почему, – спросил я, – почему мы всегда рассчитываем только на природные ресурсы? Почему не поверили в свой народ? Почему не освободили его от коррупции и чиновничьего произвола? Почему не дали проявить предпринимательскую жилку и развиться? Почему задавили всяческую оппозицию, оставив только карманную крысу?

– А тебе так уж хочется, чтобы оппозиция была не крысиной? – лукаво посмотрел на меня эмир, будто именно меня и подразумевал под крысиной оппозицией.

– Почему за долгие годы Вашего правления нельзя было попытаться развивать высокие технологии, – продолжал я спорить по инерции, – создать здесь аналог силиконовой долины?

– Потому что нет ни финансов, ни прочих возможностей! – повернулся ко мне снова спиной эмир, словно обращаясь ко всему народу. – Кадры решают все. Вот ты. Ты вроде как признанный писатель, элита нации. А скажи, стал бы ты жить здесь, если бы у тебя была возможность уехать, например, в Бельгию?

– Не знаю! – пожал я плечами.

– А я знаю. Не стал бы! Ты даже книги пишешь на русском языке, потому что это развитый язык. Потому что это язык книжной традиции. Потому что, выпуская книги на этом языке, можно и найти читателей, и заработать. Когда я только пришел к власти в этой стране, я тоже мечтал сделать все, как нужно. Я мечтал освободить свой народ, избавить его от кумовства и коррупции во власти…

Я промолчал.

– Но потом передумал. Пока мы едины, последовательны и тоталитарны, я еще могу что-то выторговать и выжать из нашей ситуации, – он сказал именно «тоталитарны», а не «толерантны».

6

– Послушайте, – сказал я эмиру, – в своей книге я тоже поставил героев в такие обстоятельства, из которых им трудно выбраться. Но если Вы даруете мне свободу, обещаю, что я начну писать другую книгу.

– Какую другую? – вопросительно вскинул бровь эмир и мэр.

«Как я могу тебе верить? – читалось в его стальных серых глазах. – Мне проще залить твое горло бетоном, а руки свинцом».

– Если я тебя отпущу сегодня, если дам полную свободу слова, то это воспримется как моя слабость, – наконец сказал эмир и мэр, – на меня тут же набросятся крысиная оппозиция и стервятники и сожрут с потрохами. Но я обещаю тебя отпустить через несколько дней, если ты только пообещаешь мне написать другую, хорошую книгу.

Делая нажим на слово «другую», эмир и мэр, видимо, подразумевал книги об эволюции, а не революции.

– И не надо больше писать для Ширхана. Он думает, что если займет мое место, то сможет управлять лучше меня. Наивный… Не пройдет и года, как его порвут на куски его же дружки-подельники. А может, вмешаются и прочие обстоятельства, – многозначительно закончил эмир.

– Хорошо, я не буду больше писать эту хрень, – пошел я на попятную. – Раз мне обещана свобода, сегодня же я отпущу своих героев на все четыре стороны. И пусть делают что хотят.

– Вот и правильно! – кивнул эмир.

– А сам засяду за великий роман! – продолжил я вдохновенно. – И обещаю, что это будет великая книга.

Я обещал, а сам чувствовал, как дрожит мой голос фальшивой ноткою. И эта фальшь шла из глубины души и живота. Потому что нельзя по заказу или обещанию написать великую книгу. Потому что нельзя вообще написать хорошую книгу, совершая сделку с совестью.

7

Я ведь, начиная и эту книгу, думал, что она будет великой. Однако я начал ее, заключив сделку. Я начал писать ее ради пайки, которую мне бросил Ширхан. Я начал писать ее из-за страха и прочей баланды.

А за подобное малодушие рано или поздно приходится расплачиваться талантом. И поэтому эта книга получилась чудовищно плохой! А значит, следующая получится еще хуже, потому что одна сделка порождает следующую сделку.

А все остальное мечты, мечты…

И мечтая сам, я продолжал убеждать себя и эмира.

– Обещаю, – говорил я, – я начну писать совсем другую книгу, настоящую книгу о человеке. О таком великом и одиноком человеке, как Вы. Каждый из нас по-настоящему одинок и велик – для бога и себя. А если Вы мне дадите для ее написания небольшую дачку в горах, над долиной с ручьем, где могла бы раскинуться кашеварская силиконовая долина, то думаю, книга пойдет еще лучше.

– Вы хотите о чем-то еще попросить меня? – посмотрел эмир пристально на меня.

– Нет. Разве что, когда я напишу книгу, издать ее тиражом побольше.

– Хорошо, я услышал тебя, – сказал эмир, вновь повернувшись к окну, за которым раскинулись холмы предгорий. Казалось, он выбирал для меня дачу, чтобы это место было под его бдительным оком, – пожалуй, я тебе дам еще один шанс. Но ты должен писать настоящую книгу, о постепенном развитии.

– Даю слово! – быть убитым не входило в мои литературные планы.

– Посмотрим, как ты его сдержишь, – улыбнулся эмир, – я тоже, когда шел на выборы в первый раз, раздавал обещания. Я хотел сделать лучше всем. О, если бы ты знал, как тяжело руководить этой бедной страной. Ты говоришь: бороться с коррупцией. Но если я начну с ней бороться, то разрушу вассальную систему, столкнусь с противоборством кланов и групп. А это приведет к попыткам развала страны. Как с этим бороться? Завинчивать гайки? Лишать людей свободы?

Как, борясь с коррупцией, одновременно давать свободу людям. Ибо я убедился, чем больше ты добра делаешь народу и даешь ему свободы, тем больше зависти и обид. И, наоборот, чем больше я угнетаю, репрессирую, караю и правлю твердой рукой, тем больше мне почтения и уважения, тем больше всенародная любовь.

Правду говорят, не делай никому добра.

8

– Да черт с ней, с оппозицией, – не на шутку завелся эмир, пускаясь в бесконечный монолог. – Пусть люди скажут спасибо, что я еще десять лет держал в ежовых рукавицах страну на плаву после того, как ее выкинули за борт, как щенка, три раскачавших лодку славянских брата.

Ты, должно быть, не знаешь, что в советскую эпоху Кашевар жил во многом благодаря субсидиям из центра и из других частей СССР. Ежегодные трансферты в виде инвестиций и субсидий соответствовали половине национального дохода.

Ты, должно быть, уже не помнишь, что при советском разделении труда Кашевару отводилась роль поставщика сельскохозяйственной продукции и строительных материалов. Но сейчас наши фрукты ввозить невыгодно. А единственный мощный цементный завод прибран к рукам южным кланом, кирпичный завод с устаревшим оборудованием достался западному клану. Хлопчатобумажную фабрику отхватил все тот же южный клан, а шерстяной текстильный комбинат – северный. Страна трещит по швам.

После получения независимости бюджет Кашевара вынужденно постоянно нарушался, республика погрязла во внешних и внутренних долгах. Ты, должно быть, не в курсе, но дело дошло до того, что в конце прошлого года государственный долг составил три миллиарда долларов, и американский посол предположил, что страна стоит на пороге присоединения к программе Всемирного банка и Международного валютного фонда «Бедные страны, отягощенные долгами».

– Я и так кручусь, как могу, выворачивая свои конечности, как флюгер, под ветер, – вывернув, показал мне обветренные ладони эмир. – А недавно съездил на курорт в Альпы и договорился с австрийцами о строительстве завода керамической плитки и черепицы. Затем посетил Давосский форум. И был приглашен на Канары, на встречу лидеров-демократов. Я слыву среди западных держав гуманистом и самым демократичным азиатским лидером, и за это меня дружески похлопывают по плечу и подбадривают.

Ради чести быть приглашенным на Давос и Канары, – горько ухмыльнулся эмир, – я вынужден был встать на горные лыжи и научиться яхтингу. Я, рискуя жизнью, бросался с горы под откос, я ради страны переношу сумасшедшие морские качки.

Чего только не сделаешь ради любимого Кашевара и своего народа! – горько вздохнул эмир. – На какие только жертвы не пойдешь. И яхту купишь, и домик-гостиницу в Альпах построишь. Самое ужасное, что никто не оценит и не поймет моего героизма. Не скажет спасибо. А при случае еще и воткнут нож в спину и растопчут, и захохочут, и поглумятся над трупом.

Ладно, что я, собственно говоря, жалуюсь и тебе все это рассказываю, – выдохнул эмир, давая понять, что наговорился, – тебе нужно делать свое дело, а мне свое. Желаю тебе удачи и исполнения взятых обязательств.

9

После встречи с эмиром, после розданных взаимных обещаний и гарантий охранники-бакланы повели меня назад к бронированному авто. По пути я вспоминал растерянное бледное лицо эмира, ибо в кризисный момент, когда ситуация начала выходить из-под контроля и нужно взвалить всю ответственность на себя, – он был растерян и проявлял малодушие. Он не был готов пожертвовать собой, потому что не обладал настоящими лидерскими качествами.

Выйдя на крыльцо, я не удержался и обернулся, и кинул взор на балкон – в бронированные окна кабинета эмира и мэра. В окне я увидел тусклую тень щуплой фигуры и подумал, что эмир и мэр – словно летучая мышь, словно вынужденный прятаться от света божьего несчастный одинокий зверь, который никому уже не верит.

И прислушиваясь к собственному звериному чутью, эмир и мэр вновь и вновь подходит к кресту оконной рамы, чтобы взглянуть на муравейник Кашевара с самой высокой точки города и уловить направление ветра.

Ибо он хорошо запомнил тот день, когда стал полноправным хозяином этой резиденции и впервые в сопровождении лидеров кланов – нынешние члены кабинета министров – подъехал к величественно раскинувшему два крыла флигелей дворцу. Он помнил, с каким леденящим сердце ужасом поднимался по холодной, покрытой роговицей гранита лестнице. И с каким трудом, словно не обитые медью створы, а сцепленный клюв белоплечего орлана, разжал массивные двери. А дальше алая и теплая, как язык, ковровая дорожка, по которой он проследовал в самое сердце дворца – обитый красным сафьяном тронный зал, и далее через желудок зала приемов и бесчисленные кишечные лабиринты-коридоры – к закрытой для посторонних внутренней части дворца.

Только в личных, не помпезных и уютных, покоях резиденции он расслабился и легко, словно веко, распахнув дверь, вышел, наконец, на одну из трех террас дворца. Должно быть, к тому моменту он уже был проглочен и переварен этим величественным зданием власти, слился с ним в единое целое, и потому, выйдя на балкон в первый раз, он вдруг как на ладони увидел, что этот его родной город с кишащими в нем рыночными торговцами из кишлаков, с кучами отходов, с запахом тронутых гнильцой абрикосов и персиков городских базаров давно уже труп. Труп с неестественно откинутыми в сторону конечностями спальных районов и распухшим от нарыва чревом центра. Труп с кровеносными сосудами улиц и дорог, забитыми тромбами и бляшками. Ни дать ни взять, этот город проглотил плоть дикой природы и, не сумев переварить, заболел трихинеллезом.

В чреве центра явственно проступали очертания еще не переваренных кусков того, старого, города. А новая резиденция, как гриф-падальщик, уже раскинула крылья над этим трупом, намереваясь в свою очередь поживиться чем бог послал.

10

В эту самую минуту эмира затошнило от дурного предчувствия приближающегося конца. И тогда же он испытал священный ужас перед кишащим силой муравейником простых людей. Ведь, как известно, рыба гниет с головы. И если даже падальщик гриф отхватит от трупа кусок, то заболеет той же заразой, трихинеллезом. А народ все сожрет и даже не подавится, не поперхнется.

Тогда-то эмир понял, что это единственное, чего он боится – маленького, безличного и бесхарактерного моря людей. И что он никогда не отважится повернуться к нему спиной или встать перед ним в полный рост. Потому что любой самый свирепый хищник бессилен перед неминуемым концом и никогда не вступит в неравный бой со стихией. Будь то стихия воды, огня или городской толпы.

Да, отныне больше всего на свете эмир боялся толпы, аморфной, безличной толпы, которая если начнет бесчинствовать, то уже не остановится, потому что безличную массу, как воду или лаву, не остановить. Даже самые сильные львы и барсы спасаются от наводнения и пожара как могут.

Для преодоления этих своих страхов эмир приказал построить под стенами цитадели и резиденции центральный стадион-гнездо, где с помощью бесчисленных концертов и представлений, как удав макак, завораживал и контролировал толпу. Для удовлетворения основных инстинктов черни – хлеба и зрелищ – сгодятся и кровожадные бои футбольных гладиаторов и бесчисленные прилюдные оргии поп-звезд. Идите сюда, бандерлоги. Засмеявшийся забывает!

Но это не помогло. В какой-то момент эмира даже начали мучить ночные видения, в которых он сам был напичканным муравьями Кашеваром.

«Государство – это я», – сказал Людовик, и эмир еще в школе воспринял эти слова буквально, а теперь окончательно уверовал, что тело Кашевара и его тело – одно целое.

Стоит ему поднести руку к чернильнице, сметая рукавом бумаги со стола, как в следующее мгновение – ибо полгода в масштабах вселенной, лишь миг – будут снесены целые кварталы, а на их месте возникнет пруд-клякса, и белая фарфоровая чернильница превратится в усыпальницу единственного, но уже мертвого друга детства Буль-Буль Вали, а не окруживших его лицемеров и лизоблюдов.

Но, бог с ним, с эмиром, – думал я, пока машина, спускаясь по серпантину, покидала территорию цитадели, – я также уверовал, что я и есть мой народ и мое государство. Я уверовал: подобно тому, как я считаю, чувствую и думаю, так же считают и чувствуют, и думают и все остальные. А значит, то, что хорошо мне, хорошо и другим…

Я совершаю ту же ошибку, что эмир и мэр, я также заключаю сделку со своей совестью, со своим животным чутьем и началом, доверяя только себе и никому более. И потому роман мой выходит плохим. Нет, чудовищным.

Когда я был молодым, я еще обладал чутким слухом, зрением, нюхом и способностью чувствовать. Но постепенно моя душа отмирала. И теперь я думаю о том, как не потерять ту славу и те преференции, что я заработал путем продажи собственной души. Я думаю только о куске хлеба и теплом местечке на старости.

И единственное, что мне остается, чтобы спастись самому, это освободить себя и дать полную волю чувствам и эмоциям. Пусть мои герои сами решают, что им нужно и что им хорошо. Ведь я тоже одним движением ручки могу снести целые кварталы и привести людей в неописуемый восторг, и вывести толпу на улицы.

Я выполню обещание, данное эмиру, и не буду больше манипулировать и управлять своими героями. Я дам им полную свободу мыслей и действий. Я попытаюсь спасти свою книгу.

День шестой

Суббота. 9 октября

Глава 1

Кашеварский синдром

1

Клубистые облака висели на кончике волос, белая вата тумана укрывала Омара целиком, поглотив заодно и рокотания грома. Осеннее утро, казалось, было охвачено странным оцепенением, которое больше походило на сон, нежели на реальность.

«Это рай, – подумал Омар, – зефир-эфир, кисельные реки-молочные берега, сахарная пудра и помадка. Вот она, восточная нега! В каком дурдоме меня держат? Какими наркотиками и лекарствами пичкают?»

Голова, как лодка, у которой весла-уши почти бесшумно опускались в воду, плыла по глади сновидений.

И в этих сновидениях его второе, глубинное, «я» шло по дну, медленно перебирая клешнями-конечностями густой ил. Карабкалось, пока не уткнулось в собственное отражение – в ярко-красные лебединые лапы, барахтающиеся в мутной воде сверху.

Снилось Омару, что он краб и что он разговаривает с лебедем, опустившим голову и шею под воду.

– А, – сказал Омар, – это опять ты?

– Да, – отвечал лебедь.

– А почему ты такой грустный?

– Я проглотил камень и теперь страдаю.

– Какой камень?

– Огромный агат, он застрял в моем горле и теперь перевешивает все мое тело.

– А я почему оказался здесь, на дне? – спросил Омар. – Я не глотал никаких камней.

– Ты понюхал волшебный порошок, – ответил лебедь, – точнее, злые волшебники-санитары в белых халатах заставили тебя этот порошок принять, и ты обрел свою истинную сущность, звериное обличье. Нет, пока еще не звериное, а полузвериное. Ибо омар только отчасти паук, плетущий сети, а отчасти рыба, в эти сети попадающая. Ты стал настоящим омаром.

2

– А как мне опять стать человеком?

– Ты должен вспомнить заклинание. Священную формулу. Но сначала тебе надо будет пройти предназначенный тебе путь до конца, и ты станешь даже не растением, а камнем. Точнее, твое сердце превратится в камень, на котором выбито заклинание.

– Какое еще заклинание? – возмутился Омар. – Как я, будучи камнем, смогу прочитать его?

– Не знаю, но ты должен постараться, ибо, как сказано еще в одном заклинании: «растения, и животные, и горы каждый день воздают хвалу Всевышнему, ибо в сердце каждого из нас живет Бог».

– А сейчас к тебе посетитель, – сказал склонившийся над лицом Омара лебедь в белом халате, – сам консул желает тебя видеть!

– Кто? – приподнял каменные веки Омар.

– Ну же, очухивайся скорее, к тебе пришел консул, как мы и обещали, – Омару показалось, что лебедь был так обеспокоен и взволнован, что захлопал по воде лапами.

– «Очухивайся», «очухивайся» – вновь и вновь слышал Омар характерный звук хлопков. Только спустя пару минут до него дошло, что это его бьют по щекам, а вода появилась, потому что его поливали из графина.

– Не могу, – закрыл лицо руками Омар, ощущая себя уже не мощным членистоногим, а мягкотелым растением, подхваченным и несомым мощным течением, как перекати-поле, по пружинистым коралловым сплетениям кровати.

Его сначала переворачивали с бока на бок, больно тыча в живот и под ребра палками. А потом какая-то сила зацепила его за превратившиеся в ветки клешни и поволокла-понесла по кораллового цвета полу.

Ноги были ватными, а пол, отшлифованный бесконечными волнами шаркающих тапочек, скользким.

3

В солнечной комнате для свиданий, куда Омара вывели под руки рыбы-прилипалы, они же санитары, Омар чувствовал себя неуютно. Вытолкнутый из норы кровати мощным потоком, он, ожидая встречи с консулом, сидел, поджав под себя ноги и сгруппировавшись, – вдруг его снова понесет по течению?

Звякнула цепочка со стальными звеньями, и сначала, словно острые зубцы-резцы, открылось небольшое окошечко с решеткой, затем пасть двери распахнулась на полную ширину, и в комнате, размахивая, словно спинным плавником, кожаной папкой появился консул. Он был в костюме с металлическим отливом, отчего на солнце казалось, что это чешуя.

– Здравствуйте! – сделал реверанс консул рыбьими глазами навыкате.

Омар вяло кивнул, переводя взгляд с выпученных глаз на веснушчатое, как у настоящего англичанина, лицо. «Почему он ходит по комнате свиданий и не может остановиться ни на минуту? Почему так тяжело дышит, постоянно обмахиваясь папкой-плавником? – насторожился Омар. – Может, этот консул – акула? И ему необходимо постоянное движение, чтобы воздух попадал в жабры. И стоит мне с ним выйти из-под опеки санитаром, как он тут же меня проглотит?»

– Мне кажется, ему плохо! – обратил консул внимание дежурного врача на бледное лицо Омара. – Здесь очень душно и пахнет лекарствами. Вы даете нашему гражданину возможность гулять?

– Конечно, мы же цивилизованная страна. У нас предусмотрены ежедневные прогулки для пациентов. А лекарствами пахнет, потому что это больница.

– Мы можем с ним сейчас погулять по саду? Я чувствую, что просто дурею от одного запаха порошка и уже не могу здесь находиться, – блеснув белоснежными зубами, консул провел папкой-плавником у горла.

– Я не хочу! – замычал Омар.

– Вот видите, – сказал врач, – я же вам говорю, это небезопасно. У него кашеварский синдром. Он возомнил, что знает, где спрятаны сокровища Буль-Буль Вали. Здесь очень много буйных с кашеварским синдромом.

– Ничего, думаю я справлюсь, – грозно улыбнулся консул во все тридцать два зуба.

– Какие у него острые зубы, – твердил под нос Омар, – даже зубы мудрости заточены под кинжалы. Он, наверное, не только спит, но и ест на ходу, – ведь он акула.

4

Когда санитары вывезли Омара на коляске на улицу, волна свежего воздуха немного отрезвила его.

– Куда Вы меня тащите? – спросил Омар. – Я не хочу вновь оказаться в бурных уличных потоках Кашевара. Верните меня в мою тихую гавань из открытого плаванья!

– Дома будете через несколько дней, – сказал консул, – я Вам это обещаю. А сейчас Вы должны выполнить возложенную на Вас миссию до конца.

– И Вы тоже про это предназначение. Вы тоже думаете, что я избранный, – чуть не заплакал Омар.

– Оставьте свой дешевый театр одного актера для санитаров. Фонд послал Вас в Кашевар, чтобы Вы фотографировали зоопарк? Если у Вас впредь возникнут сложности, обратитесь за помощью к филателисту Фахаду.

– Я помню.

– Вот и сделайте то, что обещали. Сейчас начинается самое интересное – народные волнения. И во избежание неприятностей эмир и мэр ввел чрезвычайное положение и строгий визовый режим. Проще говоря, он закрыл границу, выслал всех журналистов и вырубил сотовую связь в стране. В Кашеваре сейчас нет ни Интернета, ни одного западного корреспондента-наблюдателя. Вся надежда на Вас. Вы просто обязаны сделать несколько снимков и отправить их в наше телеграфное агентство.

– Но при чем здесь зоопарк? – Омар все больше приходил в себя.

– Это и есть самый настоящий зверинец. Точнее, цирк. Восточные люди, особенно когда они в ярости, немногим лучше зверей. Настоящие обезьяны, и воняет от них как от скота. Где Ваш фотоаппарат?

– Я сдал его в аренду, – пошутил Омар.

– Отлично. Отправлять фотографии будете по следующей схеме. В парке при мавзолее Буль-Буль Вали есть огромный валун. Найдете сколотое место с резким углублением. Вставляете туда флеш-карту – остальное не ваша забота. Через пятнадцать минут флеш-карту забираете и делаете, если сможете, еще снимки. Запомните, за каждый интересный снимок демонстрации и палаточного городка мы платим 100 евро. За снимки беспорядков и противостояния с полицией – по 200 евро, за убитых – по 300 евро, за раненых и обездоленных – по 250. В мире необходимо сформировать нужное общественное мнение. Вся надежда на Вас.

5

Омар, с уже совсем ясной головой, слушал внимательно инструкцию консула, чувствуя, как каменеет его сердце. Не успел рыба-консул сказать про валун, как Омар вспомнил человека, что тащил привязанный к ноге валун вокруг пруда Малика-Балыка.

Теперь ему становилось понятно, зачем его послали в Кашевар и чем руководствуется его фонд, прикрываясь защитой животных. Значит, все это время его использовали, и он, по задумке организаторов, должен был быть глазами фонда, как филателист Фахад стал его ушами. Тут же Омар вспомнил притчу про трех обезьян, закрывающих глаза, уши и рот. Не вижу зло, не слышу зло, не произношу зло.

– Кстати, что там главврач говорил про Ваш кашеварский синдром? Что это значит? На какой клад они намекали?

– Я ничего про это не знаю, – Омар уже понял, что его принимают за сумасшедшего, и поэтому решил больше никому и никогда не проговариваться о сокровищах Буль-Буля Вали.

– Хорошо. Не хотите говорить – это ваше личное дело, но задание, порученное Вам – общественно значимое и Вы должны выполнить его добросовестно.

На этот раз Омар промолчал. Ему больше всего сейчас не хотелось разговаривать с консулом, а тем более смотреть в его рыбьи глаза навыкате. Отвернувшись, он увидел дочь эмира, которая в это время в полном одиночестве гуляла по саду возле лечебницы. Она подбирала листики и дула на них. Омар вспомнил, что рыбы просили избавить его от этих дуновений. А теперь, наверное, и птицы попросят Омара избавить их от консула. Потому что все, что тот ему сказал, было ужасно.

– Извините, но пациенту необходимо вовремя проходить лечебные процедуры, – вовремя подоспел главврач, – надеюсь, Вам хватило времени для разговора.

– Да, спасибо за оказанную любезность, – сверкнул консул хищной улыбкой, – думаю, мы этого не забудем.

6

Не успела за спиной Омара захлопнуться железная дверь мужского отделения, как санитары привязали Омара к железной койке и ввели в кровь большую порцию какого-то мутного лекарства. Это-то и называлось процедурами. Омар не чувствовал боли, несмотря на то, что санитар резко вонзил иглу.

«Наверное, – решил Омар, – в лекарстве такое количество одуряющих веществ, что я долгие месяцы буду мертвым внутри. Хотя, возможно, меня пичкают психотропными средствами, чтобы разбудить подсознание и выведать тайны сна…»

«Сначала они хотели сделать со мной то, что до конца не удалось солнцу – полностью лишить памяти и превратить в неразумное животное. А теперь, – рассуждал он про себя, чувствуя, как постепенно каменеют и холодеют руки и ноги, – они попытаются выведать, о чем я разговаривал с консулом.

Но почему они дали мне возможность с ним встретиться?

Скорее всего, дело в том, что Гураб-ходжа ведет двойную игру. Он хочет подготовить себе пути к отступлению и сохранить демократическое лицо. А когда его спросят, почему меня поместили в дурдом, он отмажется тем, что это был якобы единственный способ спасти меня. Плевать, плевать на них всех и на все вокруг», – Чилим откинул голову на подушку, чувствуя, как уши заложило ватными тампонами, а язык начал неметь.

Дальше Омару показалось, что через ушную раковину ему в голову просунули веревку, конец которой привязали к языку и начали за него дергать.

Омар не хотел ничего говорить, но чтобы от него отстали, ему пришлось, преодолевая тяжесть языка, произнести несколько фраз. Затем он и этого не смог делать. Все конечности, в том числе и язык, продолжали тяжелеть, пока Омар из растения полностью не превратился в камень.

А с камня какой спрос? Камню можно только вставить флеш-карту в ухо.

7

Через несколько часов, когда дурь немного отпустила, в уши и рот Омару полезла холодная влага с оттаявших ног и рук.

– Овод, овод! – коридорный шел, стуча половником по крышке, что означало «Обед, обед!». Это Омар слышал, кажется, сквозь сон, пока его питала своим выменем капельница.

– Жжж, жжж, – раздался голос спустя какое-то время, что значило «Ужин, уже ужин».

Более-менее придя в себя, Омар окинул взглядом палату Буль-Булей.

Массивная железная дверь с окошком отделяла этот мир от прочего. Белая палата была переполнена больными, помешанными на сокровищах Малика-Балыка. Один утверждал, что знает, где находится клад, и требовал кирку и лопату немедленно. Другой рассказывал, что Буль-Буль Вали приходит ему во сне в облике оскалившегося зверя из 99-го отделения полиции. Был здесь и сумасшедший, требовавший вырезать драгоценные камни у него из почек.

Насмотревшись на больных, неимоверным усилием воли Омар заставил себя сползти с перины. Преодолевая вялость – передвигаться можно было только очень медленно и плавно, чтобы не потерять равновесия, – он зашаркал по палате в сторону двери.

В коридоре у тележки с едой выстроилась толпа сумасшедших со своей посудой. На многих были лохмотья, напоминающие клоки шерсти. Некоторые сжимали в руках ночные горшки. Жалкие, забитые, доведенные лекарствами, голодом и жестоким обращением до полуживотного состояния люди жались к стене. Вся процедура кормежки напоминала гуманитарную помощь пострадавшим после какой-нибудь страшной катастрофы. Но какой? Неужели – катастрофы кашеварского синдрома.

«Ага, – догадался Омар, – меня упекли именно в эту палату, потому что я тоже помешался на сокровищах Буль-Буль Вали и потому что ко мне тоже во сне приходят звери. В общем, меня тоже охватил кашеварский синдром».

– Возьмите, возьмите для меня сокровища Буль-Буль Вали, – протянул ему пластиковую миску в руки старик в лохмотьях.

– Кто ты? – обернулся к нему Омар.

– А я эмир этого города, – ответил склонившийся к Чилиму человек, – и пришел, чтобы поговорить со своей дочерью. Но они, напичкав меня лекарствами, упекли сюда, как упекли и тебя. Они обманом заставили меня понюхать волшебный порошок. И вот я превратился в полузверя-получеловека.

«Кажется, я схожу с ума, – подумал Омар, передавая миску с похлебкой старику, – или сойду, если задержусь здесь еще на пару дней».

8

Взяв еды и себе, Омар заметил, что сумасшедший старик уселся у стены на пол и начал хлебать перловку.

– Если ты эмир Кашевара, – подсел к нему Омар, – кто же тогда правит из цитадели?

– Известно кто – мой двойник-самозванец! Он же ставленник Зураба-ходжи!

– В какой палате ты лежишь? – с недоверием посмотрел на него Омар. – В палате с Наполеоном, Македонским и Тиглатом Паласаром Третьим?

– Да, меня специально поселили в эту палату. Но уверяю, я не тигр полосатый, я нормальный человек, как, кажется, и ты. А мою дочь выдают за сумасшедшую, охваченную кашеварским синдромом. Но это тоже ложь. Она нормальная, слегка меланхоличная девочка.

– А зачем, эмир, Гураб-ходжа поставил твоего двойника?

– Какие наивные вопросы! Ну, разумеется, чтобы контролировать власть в Кашеваре.

«А может, этот сумасшедший действительно подлинный эмир Кашевара? – с еще большим подозрением посмотрел на его лохмотья Омар. – И ему можно открыться и рассказать о сокровищах?»

«Ну, уж нет, – тут же поймал себя за хвост Чилим. – Если я хочу выбраться отсюда, мне больше нельзя заикаться о сокровищах. И даже думать о них».

Но любопытство не давало Омару спокойно есть. Он вдруг вспомнил, что с ним случилось в последние дни, включая и консула, и девочку, дующую на воду. А не является ли вся эта неделя лишь бредом умалишенного? Может быть, это все происходит лишь в его шизофреническом сознании? А он действительно сумасшедший, который живет в этой клинике уже давным-давно, но больное воображение переносит его время от времени через забор и рисует фантастические картины?

– Скажи правду, на самом деле и ты, и я, и твоя дочь всего лишь шизофреники? – покрутил Омар Чилим пальцем у виска.

Ответить старику не дали санитары.

– Эй, вы, а ну прекратить секретные сборища! – прикрикнули они на Омара. – Кому сказано, немедля отойдите друг от друга.

Глава 2

Компот из сухофруктов

1

После больницы я решил идти жить в общежитие и не появляться больше в квартире Грегора Стюарта. Мне было ужасно стыдно за все, что я натворил. Так получилось, что я сначала обманом занял квартиру Грегора, а теперь вот и овладел его девушкой. Но я ошибся, думая, что чувство стыда пройдет. Мне везде, на каждом углу, в каждой точке божьего света было не по себе. Везде я был под оком ее камеры. И даже в моей комнатке совесть не переставала мучить меня.

Вернувшись в общагу за полночь, я обнаружил, что моего друга по-прежнему не было. Прошлой ночью он из деликатности не явился домой. Но сегодня-то что?

Скинув ботинки, я лег на кровать и заложил руки за голову. Но долго находиться в состоянии стороннего созерцателя я не мог. Стоило мне остановиться и задуматься, как камера совести наезжала на меня, выхватывая из темноты крупный план.

Увидев объектив луны за окном, я нервно вскочил с кровати. В движении я хоть на миг, но ускользал от ока наблюдения. Позвонив на работу, я выяснил, что Муха там сегодня тоже не появлялся.

– У вас что?! – орал бугор в трубку. – Болезнь какая заразная, что ли? Птичий или свиной грипп? Только появитесь у меня здесь! Попробуйте только заразить кого! Чтоб я больше вас здесь не видел!

«Надо идти его искать», – подумал я только потому, что теперь с размягченным и превращенным в кисельную пастилу сердцем, я чувствовал себя виновным перед Мухой. Приехав в центр, я первым делом пошел в одну пивнушку с дешевой закуской на Петроградке. В «Хромой серой лошади» частенько после работы собирались мои соплеменники. Там-то за шторкой, в собранном виде похожей на конский хвост, я и встретил его, обставленного зелеными пивными бутылками.

– Салам, – подсел я к нему за столик, – как дела?

– Салам! – бросил он исподлобья тяжелый взгляд.

Под прицелом этого взгляда и под мелодичную витиеватость кашеварской речи мне очень захотелось быть не в холодном каменном Питере, не в этой заблеванной пивной, с высохшим полумесяцем-воблой и тяжелой пенистой кружкой-облаком на фоне серого с разводами низкого свода. А быть у себя в цветущем Кашеваре, где июльская ночь, темная и сочная, словно спелая слива.

2

В летние ночи за окном так много разноперых звезд, и когда лежишь на траве в июле, да еще под открытым небом, кажется, что вот они у тебя над головой – только протяни руку. А дальше, у линии горизонта, они плавно переходят в усеявшие склоны небосвода алые маки.

Ну чем не рай? Горы раскинулись веером-забором, словно хвост павлина, с северной стороны. Одинокое облако, слон-гренадер в сером бушлате, охраняет вход. Царственный лев-поэт полумесяцем изогнул лапу, наложив ее на замок ворот, а у дырки в заборе, у лужи, именуемой географами почему-то не озером, а морем, приютился огромный чеширский хряк – соляной холм. И он даже не пошевелится и не почешется, пока вы хитростью не попытаетесь пролезть в лазейку, нарушая его покойный сон.

Но это все в мечтах. А сейчас я сижу под низким сводом пивнушки, возле Мухи, и гляжу, как нос товарища превращается в красную сливу, а уши в вареную компотную грушу. И как засаленная толстая щека плавает в лужице пива.

– Эй, дружище, – тереблю я друга по загривку, просунув руку в лаз между выстроившимися в ряд пустыми бутылками, – проснись, приятель!

– У-у-у, – машет он головой.

– Нам пора идти! – хлопаю его по другой щеке.

– Никуда я с тобой не пойду, – глядит на меня мутными глазами Муха.

От одной только мысли, что он целый день заказывал себе пиво, одну бутылку за другой, да еще мешал пиво с крепленой дынно-абрикосовой и грушево-сливовой настойкой, той самой что я принес вместе с банными принадлежностями, – от одной этой мысли я сам стал пьянеть.

– А что ты собираешься делать? – опять стал я будить Муху.

– Буду пить дальше, – проснулся Муха и тут же начал сдирать перочинным ножом обертку из серебристой фольги, и в эти минуты мне казалось, что он резал перочинным ножом фрукты, дыни и абрикосы, а потом буль, буль, буль – прямо из горла. Отчего его губы налились иссиня-черным и иссиня-красным, как июльская ночь.

– Пить где? Заведение уже закрывается!!

Но в ответ только буль-буль-буль. Новая порция прямо из горла.

3

Ой, как было бы хорошо оказаться сегодня не в недружелюбном Питере, где у меня ничего не получается, а в родном кишлаке Гулизоре, где меня многие любят за один факт моего существования. И где не надо испытывать чувство стыда в тот момент, когда охранник с барменом, обкладывая матюгами, за шкирку вытаскивают твоего товарища на улицу. Не надо никого уговаривать и никому доказывать несколько минут подряд, что твой друг вовсе не пьяница. А как в детстве, – когда все так просто и понятно, когда у тебя есть только один друг, домашний осел, – вести, не спеша, своего верного друга за обжеванную, обожженную солнцем уздечку. И самому важно идти по кишлаку с чувством собственного достоинства. А луна, как пышная лампада, освещает каждую пылинку-песчинку и меня, и друга, превращая нас в самую нужную частицу сада.

Потому что сдается мне, что мой друг – он ишак, он такой странный, особенно когда я пытаюсь затащить его на последний троллейбус.

– Нет, – говорит он, – не поеду я на этом троллейбусе, он идет слишком медленно. Я знаю, такие троллейбусы ходят из Хивы в Ургенч, пока на них доедешь, изжаришься, словно в печке.

– Не умничай, – говорю я, – ты же не хуже меня знаешь, что мы не в Ургенче и даже не в Урумчи, а в северном городе. И что, может быть, не будет уже ни одного троллейбуса, и мы запросто замерзнем и окоченеем. А на такси мы не можем позволить себе кататься. Так и придется идти пешком, подвергая себя опасности продрогнуть и заболеть.

– Согласен, – машет головой мой друг, – в Урумчи нам не надо, нам надо в другую сторону, в Кашевар.

Но от Ургенча и Урумчи до Кашевара рукой подать. А ты знаешь, что сегодня происходит в Кашеваре?

– Нет, – упрямо тащу я Муху вверх по лестнице.

– Фьють! – свистит мой осел, упирая руки в боки, а ноги в пол. – Ты знаешь, друг, в Кашеваре такие чудеса сегодня могут случиться! Там столько народу на площади центральной собралось, и их оттуда спецназ сдвинуть не может.

– Надеюсь, мы до спецназа не дойдем, – напрягаюсь я. Из пивнушки вытащить Муху мне помогли охранник и бармен. Но как только мы общими усилиями справились, бармен и охранник отряхнули руки и оставили меня один на один с Мухой.

4

Благо ночной воздух с финского залива для пьяного лучше солененьких огурцов. Но для меня морской бриз чересчур свеж и я порядком подмерз. К тому же я как в воду глядел. Пока мы еле-еле плелись до остановки, мой друг постоянно останавливался и утирал соломенным от ветхости рукавом пиджака свои соломенные губы. А когда подошел троллейбус, он вдруг уперся соломенными ногами так, что я не мог его сдвинуть с места, и только дрожащие в воде звезды смеялись над нами.

Постояв с полчаса, мы остались на остановке совершенно одни: мой слегка пьяный друг и я, пьяный от своего друга.

– Вот, – зло шепчу я еще полчаса спустя, – видишь, последний троллейбус ушел, а мы так и остались ни с чем. Может быть, шайтан держал тебя за хвост.

– Почему шайтан?! – пугается мой друг, хотя на первую часть упреков он уже заготовил ответ: «плевать». Но теперь он говорит «почему?» да к тому же пугается.

– А кто еще? Ведь я тебя тащил на троллейбус, а кто-то держал.

– Но почему шайтан? – моего друга всегда пугает нечисть, очень сильно пугает, в глубине души он боится, что уже продал ей душу. А душа у моего друга ранимая и кровоточащая, словно алый переспелый арбуз.

– А кто еще, ведь всем хорошо известно, что шайтан держал ишака за хвост, когда тот хотел взойти в Ноев ковчег, а ты ведь упрямый, как ишак.

– Зачем он держал ишака? Чтоб навредить Ною?

– Ага, – говорю я. – Ною и мне.

– Фьють… – замешкавшись, ищет, чем парировать мой друг. – А где у меня хвост? А?!

Я задумываюсь. С одной стороны, неудобно продолжать обижать приятеля, но с другой стороны, мне иногда кажется, что хвост моего друга – это виноградная лоза, потому что мой друг не дурак выпить, особенно когда сидит в кабаке допоздна, как сегодня, делая вид, что у него большое горе. И почему? – потому что я, видите ли, подцепил роскошную девицу, а он – неудачник.

5

А потом мы еле плетемся с ним от остановки к остановке, и по пути мой друг снова и снова вытирает свои соломенные губы, чтобы смачно произнести:

– Ну что, где у меня хвост?

Да еще поворачивается ко мне спиной и задирает лацканы своего ветхого соломенного вельветового пиджака.

– Какой хвост? Не видно никакого хвоста!.. Съел, а?!

– Виноградная лоза твой хвост, – не выдерживаю я, – а не видно его, потому что на две трети ты подарил его шайтану!

– Как шайтану?! – опять пугается мой друг, потому что он в стельку пьян, и его всегда пугают шайтаны, черти и гадюки-глюки, особенно по ночам, когда он напьется.

– Так же, как и Ной, ты разве не знаешь эту притчу о виноградной лозе?

– Нет, расскажи, – умоляет меня приятель, а потом спохватывается: – Только, чур, не сейчас, а утром. Потому что я боюсь, когда мне рассказывают на ночь страшные истории.

– Да все ее знают. К тому же утро вот-вот наступит, и нам уж точно не придется спать этой ночью, ведь это ты упирался соломенными ногами, и теперь нам идти до дома четыре часа кряду.

– Ну, тогда пойдем, чего же мы тут встали как вкопанные?!

– Пойдем, – соглашаюсь я. А что нам еще остается?

– Только ты не молчи как истукан, – опять обзывается мой друг, – рассказывай.

– Да тут больно-то и не расскажешь. История это темная, мало, что о ней известно, – начинаю я запугивать своего друга, может, хотя бы это его вразумит. – Просто шайтан припрятал семечко винограда, а когда Ной его хватился, выторговал две трети от виноградной лозы в свое пользование. Ной по наивности согласился, всего одно семечко, что с него будет, – так появилось вино.

6

– Где вино? – с интересом реагирует мой друг, вертя головой по сторонам.

– Разве ты ничего не понял, – начинаю злиться я, – и совсем не испугался?

– А чего я должен был испугаться? – удивляется мой друг.

– Да шайтан оросил виноградное семя кровью павлина, и лоза проросла, а чтобы из лозы пробились листья, шайтан оросил ее кровью обезьяны, соцветья же он оросил кровью льва, а плоды – кровью свиньи. Так получилось вино.

– У-у, вино, – улыбается мой друг, сладко причмокивая. А потом вдруг на секунду становится серьезным.

– А знаешь, я ее люблю.

– Кого? – на этот раз настал мой черед пугаться. Если мой друг боится сатаны, то я боюсь вот этих его намеков о любви. Потому что мне кажется, что вот сейчас он признается, что с первого взгляда, как и я, влюбился в Катю. Я хорошо запомнил, как он посмотрел на нее, когда выходил из общежития. Глаза его вмиг стали маслянистыми, словно розовые листья персика в блюдце с банановым маслом. Что немудрено, учитывая красоту Кати. А мне бы сейчас очень не хотелось вспоминать ее красоту и тем более говорить о ней.

– Жизнь, – еще шире улыбается мой друг, а секунду спустя начинает читать своим соломенным языком стихи на персидском. Хафиз, Рудаки, Саади…

И то, что он их читает, мне кажется еще большей провокацией. Потому что в этих стихах через слово – любовь или намек на любовь. И хотя я ничего не понимаю в стихах, но все равно они меня пугают, особенно когда он дышит на меня перегаром с ароматом дыни, груши и абрикоса, и я слышу, как его стихи пахнут травами-приправами.

7

Мой друг учился в персидской школе и прекрасно знает еще Джаами и Руми. Читая стихи, он то и дело останавливается. Он и так-то медленно идет на своих соломенных ногах, а тут еще и останавливается. И почему мы с ним сейчас не в родном кишлаке в Кашеваре? Он бы пил своим соломенным языком из журчащего, как соломка под головой, арыка воду, рвал бы медовые листья с абрикосовых и персиковых деревьев. Щипал бы травку из-под пасти носа самого неба. А я бы сидел подле и слушал, – ну, разве это не лучшие в мире стихи?

– Слушай, – останавливается мой друг в очередной раз, заглядываясь на звезды и на сочную дыню-луну, но краем глаза все-таки замечает горящие, как вишни в шоколаде, огни киоска, – давай выпьем с тобой, братушка. Ты ведь мне брат стал, правда?

– Нет, – говорю я, – пить больше не надо, брат.

– Почему? – искренне удивляется мой друг, продолжая направляться к киоску.

– Потому что, – хватаю я его за одну треть хвоста, что еще доступна людям, – потому что твой язык и так уже соломенный.

– Понимаешь, – умоляет меня мой друг, продолжая тащить к киоску, – мне очень нужно это сегодня. Сегодня мне это необходимо, как никогда.

– Почему сегодня? – я пытаюсь его остановить, обнимая за талию.

– Потому что сегодня я подписался на это дело. Я взял героин у этих ребят, чтобы продать его в клубе.

– И где он? Он с тобой? – тихо и зло спрашиваю я. Мой друг очень сильно меня разозлил. От одной только мысли, что нас пьяных, да еще не русских, может остановить и ошмонать милиция, мне становится плохо.

– А что ты так напугался? Ведь героин всего лишь белый порошок, за ним шайтана нет.

– Виноградная лоза тебе в глаза, – я становлюсь еще злее, – шайтан за всем, что лишает человека разума и превращает в животное! Где он, твой белый порошок?

– Нету! – Муха тоже злой. – У меня его в клубе отобрали конкуренты. В туалете избили и отобрали.

– Ну, ты и влип! На какую сумму ты влип? – спрашиваю я своего друга, которого столько раз предупреждал не связываться с наркотой.

– На три тысячи евро. Но ты расслабься, все это мелочи. Лучше скажи, ты знаешь, что сегодня в Кашеваре началось? Началось такое! Ты даже представить себе не можешь, какая заварушка там началась! Там все вышли на улицу и собрались у дворца эмира и мэра, словно чаинки в заварочном чайнике. Там вот-вот произойдет жасминовая или вишневая революция!

– Это у тебя в голове маковая революция, – ты, я смотрю, и сам принял немного наркотика! Где революция? У нас в Кашеваре, где народ пассивный и терпеливый? Точно ты набрался до глюков!»

– Но курнул немного, и что с того! – соглашается Муха. – А теперь мне надо выпить!

Уже резким движением мой друг пытается вырваться из моей руки. Но я хватаю его второй рукой за лацкан пиджака. Я знаю, если мой друг выпьет еще чуть-чуть, у него наступит четвертая стадия опьянения – стадия тупой свиньи.

8

Когда мой друг сидел в кабаке «Хромая серая лошадь», весь расфуфырившийся, как павлин, обставившийся бутылками: зелеными, синими, коричневыми, словно бутылки – переливающиеся перья его хвоста, – у него была первая стадия опьянения; он выглядывал из-за бутылок сощуренным глазом, который отражался в разноцветных посудинах, словно на перьях павлина.

А потом на остановке он паясничал, как обезьяна, думающая, что она человек, пытающаяся найти, где у нее хвост, с полной уверенностью, что хвоста-то на самом деле нет.

А когда мой друг начал читать пахнущие стихи, он еще больше захмелел, но его стихи были настолько сильны, что мой друг стал походить на льва поэзии, который своими клыками сдирает с трепещущей лани ночи шкуру, отчего у меня по спине пошли мурашки, а на небе проступила кровь рассвета. Ведь я знаю, что бездонно-кровавая пасть льва и бездонно-голубые глаза трепещущей лани перед смертью – настоящая поэзия.

Но мой неугомонный друг не может угомониться и меняет тактику.

– А еще я сказал бригадиру, что ты все это время не болел, как я утверждал раньше, а встречался с девушкой, – резко разворачивается Муха и смотрит мне в глаза. – Получается, я предал тебя, да?

– И что бугор? – пытаюсь удержать я своего приятеля от следующего горячечного поступка.

– Он сказал при всех, что исключает тебя из бригады! – прорычал друг. – И отправляет домой. Либо тебе надо подыскивать другое место самому.

А может быть, у него стадия льва наступила только сейчас, когда он изо всех сил пытается вырвать лацкан своего пиджака из моих рук, да с такой яростью, что мне кажется: силы моего друга удесятерились, или, может быть, шайтан тянет его за две трети его хвоста. А когда у моего друга наступает стадия льва, то это страшно. Он готов порвать всех на куски, особенно меня, ведь в какую-то секунду я бросаюсь ему на плечи и валю наземь.

9

И тут мой друг, оказавшись подо мной, превращается в натуральную свинью. Мало того, что он валяется в грязи, он еще визжит и вертится, как самый настоящий поросенок. Ведь свиньи – они уже давно потеряли уважение и к себе, и к другим, и совсем не знают, что такое честь. Но я не брезгую своим другом и в таком состоянии, и даже не боюсь испачкаться сам. Потому что я читал предания мудрецов и знаю, как Ной обращался с животными.

Например, когда слоны изошлись говном, как сейчас мой друг изошелся в ярости свинячьими слюнями, Ной поджал слонам хвосты. Вот и я ищу у моего друга хвост, чтобы поджать его, но нахожу лишь ногу, потому что не так-то легко ухватиться за одну треть, которую нам оставил шайтан. Да к тому же у слонов хвост такой маленький. И поэтому я хватаю друга за ногу и заламываю.

От этого запрещенного болевого приема мой друг беспомощно бьет рукой по асфальту, мол, сдаюсь, но я вижу по злым искрам в его глазах, что на самом деле он не сдался, а только притаился, и тогда я говорю: «Клянись матерью, что не будешь сегодня больше пить!»

– Клянусь, клянусь! – клянется мой друг от отчаянья и боли, хлопает ладонью по асфальту, мол, отпусти уже.

И вот мы снова идем по пыльной дороге дальше. Мой друг, грязный, как чеширский хряк, потому что время от времени то ли чешется как наркоман, то ли отряхивает с себя пыль, одновременно обтирая пересохшие молчаливые губы рукавом. И я знаю, почему он молчит. Он молчит от злости. И ищет путь и подбирает слова, которыми он мог бы отомстить мне, ударить в самое уязвимое место из тридцати трех имеющихся у нас сердец. И я знаю, что сейчас моему другу больше всего охота дойти назло мне до четвертой стадии опьянения – свинячьей, и мой друг собирается с моральными силами, чтобы притвориться свиньей, выдавить из себя свинью наружу, напоказ.

10

– А ты знаешь, – выдавливает наконец он из себя. – Я видел ее сегодня!

– Кого видел? – не понимаю я.

– Твою девушку.

– Где? – я заглядываю ему в глаза. – Ты уверен?

– Конечно. Утром я поплелся на вокзал «поишачить» немного с ручной тележкой. А куда мне еще было идти? – вопросительно и одновременно с явным упреком посмотрел на меня Муха.

– И что? Она пришла на вокзал?

– А сегодня днем, когда уже поток прибывающих поездов схлынул, я помогал одному человеку довезти его большой саквояж в багажное отделение. По пути он задержался у касс, чтобы купить обратный билет. В очереди мы как раз стояли за твоей девушкой.

– Это точно? – хватаю я своего приятеля за грудки. – Ты ничего не перепутал?

– Я твою кралю на всю жизнь запомнил! – зло зыркнул он.

– Куда она покупала билет? Ты слышал? – трясу я его что есть силы.

– Я думал, ты знаешь! – зубоскалит Муха. – Думал, вы типа вместе хотите поехать в романтическое путешествие. Ведь она, насколько я помню, два места брала.

– Говори, не медли! – кажется, я уже перешел на крик.

– Дешевых билетов не было, и она взяла два СВ на очень неудобный поезд. Ну, ночной до Москвы. Ты знаешь, наверное. Я еще подумал, что ты чересчур развыпендривался и голову потерял, раз дал ей кучу денег. Билеты-то дорогущие в СВ!

СВ на двоих? Это был уже перебор!

– Кстати, ты не опаздываешь? – заржал как лошадь, высоко вздергивая губу и выставляя на мое обозрение свои зубы и свои часы, Муха. – Время полвторого, поезд через пять минут отъезжает.

– Какой у нее вагон? – от ревности я готов был рвать на вокзал и метать запонки. – С кем она едет?

– Вагон не помню, а время хорошо запомнил. Еще подумал, хоть эту ночь проведу спокойно. А все-таки, почему ты не едешь? Или ты недостаточно любезен был с ней в постели в то время, как я ишачил на вокзале? Так ты бы меня позвал. Я бы, по старой дружбе, не отказался тебе помочь!

Глава 3

Маковая революция

1

В этот день недели, в который, по христианскому учению, Бог, создав землю, небо и всех тварей по паре, собирался было уже отдохнуть, Омара Чилима, он же Грегор Стюарт, разбудил страшный грохот и крики: «Свобода!», «Вы свободны!». Нет, он по-прежнему все еще лежал привязанный к своей стальной койке. Но на этот раз его сознание работало четко. Должно быть, несколько часов назад ему забыли или не пожелали учинять лечебные процедуры.

И в следующую секунду в палату к Омару ворвался тот самый верзила Саур, который собирался завлечь его в свой гарем.

«Все, – возликовал Омар, – я выиграл эту партию, жертвуя фигурой за фигурой и предпочитая остро атакующую игру. Враг оказался удушен цейтнотом. Ему просто не хватило времени».

– Как Вы, эфенди? – встал верзила на одно колено перед Омаром, отстегивая его тело от койки и отвязывая конечности.

– Я в порядке! – отвечал Омар.

– Мы на центральной площади перед цитаделью эмира и мэра. Столько народу там – вы не представляете! Люди радуются и гуляют. Уже полиция перешла на нашу сторону. А интеллигенция, что выступала перед эмиром и мэром с танцами живота и горловыми песнями, теперь выступает на сцене перед простыми людьми. Кругом всеобщий восторг, ликование и гражданское единение! Если сегодня до полуночи эмир и мэр не отречется от власти, мы планируем идти на штурм крепости. Ему уже предъявлен ультиматум лидерами оппозиции, среди которых и Ширхан-эфенди, и Хайсам. Они с нетерпением ждут Вас.

– А как же Гураб-ходжа? – Омар, слегка морщась, растирал покрасневшие от ремней, затекшие кисти рук.

– Это он все и начал. Мы только подхватили знамя из его рук. Вчера после заседания ЦИКа, когда огласили результаты, кто-то вбросил информацию с истинными данными голосования. Гураб-ходжа, не согласный с этим, подал рапорт об отставке и призвал людей выйти на улицы. А в мечетях муллы сообщили, что в городе появился избранный, посланник Буль-Буль Вали. И что этот махди уже среди нас, и что он обладает тайным знанием о сокровищах, которые хотят присвоить эмир и приближенные к нему иностранцы.

Как только люди собрались на площади перед цитаделью, мы подняли бунт в колонии. Разоружили охрану и тут же с оружием записались в дружины на площади. Ширхан-эфенди, как бывший главный политический заключенный, теперь вместе с Гурабом-ходжей и Примой Дивой – лидеры оппозиции.

2

Дослушивал описание событий Омар Чилим уже по пути на площадь. Тысячи и тысячи людей, несмотря на введенное эмиром чрезвычайное положение и комендантский час, наводнили улицы. Праздно шатающаяся, биологическая, революционная масса. Готовый коктейль Молотова.

В глаза бросались собирающиеся на обочине дороги группы внушительных парней в черных лоснящихся куртках с капюшонами, спортивных костюмах и кроссовках «Пума».

Гуляющих по торговым улочкам Кашевара было великое множество, словно в дни распродажи. Только теперь все товары отдавались бесплатно. Революция – по-кашеварски – самая грандиозная демпинговая акция, когда обесценивается все.

Омар видел, как директор фирменного магазина слезно умолял: «Переодевайтесь во что хотите, только не громите магазин!». Вот пацаны и устроили примерки. Выходили они из магазина в новых прикидах от «Пумы» и «Лакосте». Зеленый крокодильчик был почти на каждой второй бейсболке и футболке. И он требовал все больше и больше жертв, потому что аппетит разгорается во время еды.

Молодым людям в прайдовом обществе свойственно сбиваться в стаи, чтобы искать себе место под солнцем. У парней с окраин нет иного выхода, как, стекаясь к центру, отбивать у самцов – правителей мира сего жен и дев, зону объедания и среду обитания.

Сущая вакханалия. Подобного всплеска примитивных животных инстинктов Чилим не видел никогда в жизни. Толпа разбушевалась, круша все на своем пути. В маленьких глазах полицейских, охраняющих правительственные здания и выстроившихся свиньей, был сплошной испуг.

С другой стороны баррикад, наоборот, царила вседозволенность. Самооценка и чувство собственной значимости неплохо поднимались с помощью гашиша и раки. Тем более что у наркомана или другого зависимого слабака иного шанса откусить от сладкого и жирного пирога, чем в этот революционный час, – нет.

Омар своими глазами видел среди погромщиков массу парней, находящихся в состоянии глубокого опьянения. Агрессия и возбуждение, эйфория от свободы и счастья просто кипели в Кашеваре, как в огромном котле с дурманящим мозг варевом.

3

Несмотря на двести лошадей под капотом «Мустанга», Омар и его спутники передвигались по Кашевару со скоростью черепахи, уступая дорогу стаду взбесившихся от алых полотнищ быков-погромщиков.

Уже там и здесь виднелись результаты мародерства. Пока одни, движимые высокими идеалами, провозглашали лозунги, другие под шумок принялась крушить магазины и кафе. Среди разграбленных торговых рядов были и мастерская ювелира Кундуша, и букинистическая лавка Абдулхамида.

Абреки, как перегруженные верблюды, несли на себе украденные коробки с дорогой японской техникой, мешки с едой и баулы с одеждой из модных бутиков. Кто-то пер на себе ковры, кто-то люстры. Несли все, что могли унести. От золота до плазменных телевизоров.

То тут, то там виднелись перевернутые авто. Некоторые из них были уже освобождены от стального панциря огненной пастью. Одни выгорели изнутри, других охотники за авто только раскачивали, собираясь перевернуть на спину и подпалить. Машину, в которой ехал Омар, от погрома спасала ленточка с символом оппозиции, привязанная к антенне. Часто лишь по маленькому пятнышку на усике один вид тараканов отличает своих от врагов.

– У Вас есть какие-нибудь пожелания? – спросил Омара верзила Саур. – Сейчас мы быстро добудем все, что угодно, взломав любой магазин, – бахвалился он.

– Да, мне нужен фотоаппарат, цифровой зеркальный фотоаппарат, флеш-карта и флеш-ридер, – пожелал Омар.

Через секунду, оторвав от забора столбик и разбив стекло магазина, верзила Саур, выполняющий приказ Омара, уже вытаскивал с витрины фотоаппарат. Быстро разобравшись в новомодной технике, Омар, не слезая с кожаного седла дорогого, наверняка тоже угнанного, «Мустанга», уже фотографировал творящиеся вокруг бесчинства.

4

Первое, что попалось Омару в объектив – то, как верзила – лысый череп и стеклянные глаза отражали неон вывески – заходит, прижав базуку к длинному туловищу, в ночной клуб.

Революция неизбежна, – чувствовал Омар печенкой, – революция победит. Выйти из правового и морального поля! Пограбить, поубивать, покрушить, понасиловать! Почувствовать превосходство над соперниками, а главное – над обыденностью! Хоть на миг ощутить себя королями этой жизни, выйти из задворков на первый план – ради этого стоит жить!

Не жалели своих же. Брадобреи старались извести лавки брадобреев. Зубные техники – кабинеты зубных техников. В городе, в котором слишком много торговцев-ремесленников-конкурентов, трудно было выживать. И теперь забитый страх быть съеденными более удачливыми коллегами вкупе с черной завистью выплеснулся наружу. Вот они – побочные эффекты революции. Вот она – внутривидовая борьба.

Раньше султаны и падишахи знали, куда направить бурлящую лаву безработных, праздно шатающихся молодых людей в густонаселенной стране. Война – вот рецепт от демографического перепроизводства. И войну никакими площадками для пейнтбола и свободными выборами не заменить. Инстинкт диктует свое. И этот инстинкт заставлял Омара ощущать душевное единение с взбудораженной толпой.

5

Юному и голодному зверью только брось клич и дай поле-майдан для игры, только направь их молодую энергию в определенное русло, – и они выйдут на улицы и сметут все на своем пути.

На центральную площадь-майдан, раскинувшуюся перед стадионом, они приехали, когда уже почти стемнело. Сотни шатров-тюльпанов и алых костров-маков полыхали на ветру.

Омар заметил, что с одной стороны площади все шатры были золотисто-огненного цвета, а с другой – бордово-бархатного. Видимо, внутри толпы часть людей сразу обозначила себя как отдельный вид. На лбах активистов, дружинников и сочувствующих были повязаны рыжие банданы, а руки – опять символ новоиспеченной власти – украшали знаки отличия от сородичей. Они варились в одной экосистеме и еле выживали – и вот разом очутились на коньке, как те коралловые рыбки с пестрой окраской.

Всеобщая радость свободы и раскрепощения переполняли майдан. Продираясь сквозь плотные ряды, Омар расталкивал локтями незнакомых людей, многие из которых в ответ на тычки обнимали и целовали Омара как родного брата.

– Свобода, свобода, брат! – кричали они на ухо Омару.

Где-то здесь же филателист Фахад продавал значки и шарфики с символом революции. Одним – алые маки, другим – бордовые розы, будто болельщикам двух разных футбольных команд. Поистине, спорт – замена войны для выброса адреналина и тестостерона.

– Ассалам-алейкум! – обнялся с Фахадом Омар, протолкнувшись к тому через людскую гущу. – Какие команды играют сегодня?

– Пока команд, как и положено, две, – пытался перекричать шум Фахад, – это сторонники Зураба-ходжи и сторонники Ширхана-эфенди. Но сегодня они выступают единым фронтом. Спор пока идет из-за того, как назвать эту прекрасную революцию – революцией бордовых тюльпанов или золотисто-рыжих маков. Суть же в том, что одни, как соловьи на аромат розы, вышли на улицу с чистыми помыслами изменить Кашевар к лучшему. А другие, опьяненные маковой соломкой, одержимы низменными желаниями наживы и власти.

– А ты сам за кого?

– Пока еще не решил! – орал во всю глотку Фахад. – Торговля идет бойко. Я приму решение после того, как продам один из двух товаров. Я же хамелеон!

– А, понятно! – крикнул Омар, оттаскиваемый вернувшимся за ним верзилой. – Давай, еще увидимся!

6

Взятый на буксир, Омар Чилим в мгновение ока был доставлен к трибуне, на которой в этот момент в очередной раз выступал лидер оппозиции – Ширхан-эфенди. Рядом на сооруженном постаменте-трибуне стояли Гураб-ходжа и Лейла Тигровая. Лицо Ширхана сияло, как после крупного выигрыша в нарды.

– Мы освободили дочь эмира, теперь она будет нашей королевой! – выкрикивал Ширхан-эфенди в толпу лозунги. – Мы проведем конституционную реформу! Создадим парламентскую республику и выберем свободный парламент! Отделим должность мэра от пожизненного звания эмира! Создадим стабилизационный фонд в помощь нуждающимся! Проведем свободные выборы президента!

И все в том же духе. Его слова так воодушевили толпу, что она тут же бросилась сносить памятник мэру и эмиру на коне, с соколом на плече и в окружении других зверей. Нечто подобное Омар видел в Питере в Летнем саду. Только Крылов сидел не на коне, а на троне.

Веревки и тросы быстро накинули на шею эмиру и мэру. Один очень смелый летящий юноша, с голым торсом, лихо на брюхе вскарабкался на памятник и уселся на его голове. В трезвом уме на такое не пойдет ни один смельчак. А это сумасшедший накинул два каната на массивную бронзовую шею. Другие концы тросов ухватили оранжевые и бордовые и начали перетягивать на себя. Памятник раскачивался из стороны в сторону, словно загипнотизированный волнами народного желания.

– Вот так же, – подумал Омар, – сейчас раскачивается и трещит по швам сам Кашевар.

Откуда-то появился «Бычок-ЗИЛ». Его подогнали вплотную к памятнику, к рогу под толстолобым бампером привязали трос.

Пробуксовка, рычание, фырканье колес, – и памятник полетел под роющие землю разъяренные передние колеса. Толпа просто взорвалась от восторга. Все снова принялись обнимать и целовать друг друга.

Кто-то из выступающих с трибуны призвал немедля идти на штурм цитадели.

– Рано еще, – взял слово Гураб-ходжа, лихо вскарабкавшись на постамент памятника, – мы с вами соблюдаем договоренности. Поэтому как честные и демократичные люди мы должны дождаться истечения срока ультиматума в одиннадцать часов.

Глава 4

Мнимый принц

1

Вот оно и полезло – дерьмо моего товарища. Поднасрал так поднасрал. Нашел-таки способ отомстить мне, засранец! Значит, он не прочь покувыркаться с Катей! Ничего, пусть теперь сам жрет свое говно!

Выслушав Муху, я со всей силы бью своего друга в сливовый красный нос, заодно кулачищем попадая и по дынной корке губы. Ведь кулачища у меня здоровые, как арбузы. От этого удара из носа моего друга сочится кровь, темная, словно выдавленный и смешанный сливово-арбузный сок. А его губы, покрываясь трещинами, словно лопаются от спелости.

Он решил стать смелым и сыграть в хама. Возомнил, что будет очень смешно, когда он расскажет мне, что видел на вокзале сбегающую от меня Кэт. И что в этот момент он представлял ее в своей постели. Он думал сделать мне больно. А получилось так, что я хлестко врезал его по лицу, и от этого неожиданного удара мой друг завалился на асфальт мостовой и начал тихо плакать.

– Ой, я дурак! – тут же пугаюсь я своего поступка.

Ведь так уже было в Ноевом ковчеге! Когда слоны начали гадить и гадить, Ной поджал им хвосты, и слоны превратились в свиней, чтобы сожрать свое собственное говно. Наевшись дерьма, свинья рыгнула, и из ее пасти выпрыгнула мышь и стала подгрызать сандаловые доски ковчега. И тогда Ной ударил царственного льва между глаз, и из его ноздрей выскочили бешеные коты: хвосты пистолетом, глаза пулей, – и принялись ловить мышей, сделавшись на всю жизнь их заклятыми врагами.

Слоны – нечувствительность и толстокожесть, свиньи – тупость и пошлость, мышь – зависть, львы – гнев, коты – хитрость и интриги. Замкнутый круг пороков. Порок на пороке, который чуть не погубил Ноев ковчег, и погубил не одну дружбу и не одно совместное предприятие по спасению.

– Ну, все, все, будет, – поднимаю я Муху, понимая, что второй раз за вечер был чересчур жесток с ним, – пойдем уже…

Мне вдруг стало очень стыдно за себя. Ведь мой друг только представлял мою девушку, а я чуть не переспал с чужой девушкой в реальности. Я в сто раз грязнее и подлее его. Это я, а не он, потакая своему любопытству и слабостям, обманом проник в чужую квартиру, шкуру, жизнь.

2

– Пойдем, пойдем скорее на вокзал! – тащу я своего друга в сторону Московского.

– Никуда я с тобой не пойду, – отвечает Муха спокойно. Он уже не плачет, он отрешен.

– Пойдем, пойдем, – уговариваю я, – хватит дурачиться.

– Отстань, – упирается Муха всеми фибрами души, – оставь меня. У меня нет сил куда-либо идти.

– Пойдем же, чертенок, – улыбаюсь я, пытаясь шуткой сгладить свою вину, и тут же прикрываю ладонью рот. Ведь вот так же Ной, собственным языком уговаривая ишака пройти на палубу, позволил шайтану оказаться в ковчеге. Но с другой стороны, я понимаю, что мой друг не хочет идти на вокзал, потому что не хочет, чтобы я встретился с Кэт. Вот он и тянет время, упираясь из-за всех сил.

– Да нет, это бессмысленно. Уже слишком поздно. Мы все равно не успеем, – судя по сказанному, он уже постепенно трезвеет, как отпотевающее стеклышко.

Его Ноев ковчег со зверями, его пьяный корабль, пошел ко дну, и ему ничего не оставалось, как выбросить бутылку с криком о помощи. Теперь уже он не упирается ногами, теперь ноги у него не соломенные, а стеклянные. И каждый следующий шаг может разбить все его надежды.

«Вот она, вторая стадия отрезвления, – думал я, разворачивая своего приятеля в сторону вокзала, – которую мой друг, собравшись со всей злостью, пытается выдать за четвертую стадию опьянения, мол, смотри, какая я свинья. Но я-то знаю, что если павлин, обезьяна, лев и свинья – стадии опьянения, то слон, мышь, лев и кошка – это стадии отрезвления».

– Ну и оставайся, – говорю я в сердцах, – простудишься и пропадешь, и сам же будешь в дураках.

Дальше я иду без него и думаю, что, наверное, мой друг уже не валяется, а сидит в пыли в этом конце Петроградки, будто за бортом Ноева ковчега, сидит совершенно один, как осколок вечерней бутыли, и ему даже не в чем послать сигнал бедствия «SOS» и, наверное, некому. И он смотрит на мир абсолютно отрешенно.

А может быть, он уже утонул в своем горе и одиночестве. Или вполне возможно, что он пошел и купил себе новую порцию вина, наплевав на свою клятву самой любимой женщиной, второй у него нет, и, опять же, утоп.

Какой же он дурак! Кажется, первым на Ноев ковчег попал попугай Дурра, который потом всю жизнь очень гордился своей избранностью, своей красотой и своим умом. Так же и мой товарищ Муха. Сидит в лужи пыли и упивается своим избранным красивым горем, потому что горе от ума и гордыни.

3

В ночной тишине отчетливо слышны пугающие звуки: и чей-то плач, и вой автомобильной сигнализации. Брошенный «ягуар» – машину-то я оставил где-то поблизости, на Петроградке, – звал меня. Обойдя ближайшие улицы, я нашел свою кошечку.

– Чего расселся! – высунув голову в окно, крикнул я другу. – А ну, быстро в тачку, пока нас менты не забрали!

– Ты что, угнал ее? – вытаращил глаза Муха.

– Чего не сделаешь ради старинного приятеля? – заулыбался я. – Ты же отказываешься ездить на троллейбусе?

В следующую секунду, слегка очумевший, мой товарищ уже прыгнул на заднее сиденье и там притих.

– Чего молчим? – спросил я друга. – Почему не жужжим?

– Крутую тачку ты выцепил, – только и смог сказать он, – прямо в точку попал, всю жизнь о такой мечтал!

– Сейчас доедем до вокзала, а там видно будет, – словно не слыша приятеля, засмеялся я, – надеюсь, мосты еще не развели.

– Езжай через Дворцовый, – предложил он, – его разводят только в два часа.

Мы успели. Мост действительно еще не развели. Но перед Дворцовой площадью нас остановил разводящий гаишник.

При виде человека в фуражке Муха замер.

– Лейтенант Копеечка, – взял под козырек постовой, – ваши документы!

Я протянул права. Благо в темноте нас с Грегором Стюартом различить было невозможно.

– Всего доброго! – через секунду вернул права гаишник, покопавшись в них лучом фонарика. – Счастливого пути!

– Что ты ему показал? – просунул голову приятель между спинками сидений.

– Спецудостоверение! – засмеялся я, глядя на очумевшие от испуга и светящиеся счастьем глаза. С вытянутой шеей, с покрытым пятнами лицом, он походил на жирафа.

– Да шутка это! Просто пятьсот баксов зарядил, и все! – продолжал веселиться я.

4

До вокзала мы домчались быстро. Встав возле табло, у выхода из залов ожидания, мы стали просеивать взглядом толпы спешащих на поезд. Если время мой приятель запомнил, то номер вагона он не расслышал или не успел зафиксировать. Поэтому нам с ним пришлось фильтровать всех подряд.

– Слушай, пока мы здесь ищем твою бабу, там у нас в Кашеваре такие дела делаются! Может, бросим все и поедем на родину? Купим билеты до Москвы, а оттуда на самолет. Все равно мы уже работу потеряли.

– Работу, скажем, потерял только один из нас! – вяло возражал я.

– А я в пролете и по уши в долгах, с этими наркотиками. Мне теперь и за год не расплатиться. И потом, не могу же я остаться на любимой работе, в то время как тебя по моей вине выгнали, – немного лукавил Муха. Лукавил, ибо это работа ему не нравилась. Он чувствовал себя униженным и мечтал вернуться в Кашевар. Я его уже несколько раз отговаривал от скоропалительного решения. Мол, только мать, что тобой гордится и в тебя верит, расстроишь.

Но сегодня все было наоборот. Друг меня уговаривал, и я поддавался, потому что у меня не было контраргументов. К тому же Катя все не шла.

– Хватит на мозги капать! Иди лучше посмотри, на какие поезда есть билеты до Москвы! – потянулся я, предполагая, что свободных мест на ближайшие часы и дни уже нет.

Приятель тут же побежал в кассу. Толпы народу сновало туда-сюда. Взгляд ни на чем не мог сконцентрироваться.

Через четверть часа, за которые я успел замылить глаза, Муха вернулся с потускневшим лицом.

– Билетов нет! – выдохнул он грустно. – Этого стоило ожидать!

– И Кати нет, – загрустил я в свою очередь. – Ты ничего не перепутал?

– Может, и перепутал, – с недоверием посмотрел приятель на меня.

– Ладно, бесполезно ждать, мы, кажется, уже опоздали, – помолчал он с минуту и сделал новое предложение. – Давай двигать отсюда потихоньку.

– Куда мы сейчас пойдем? – не соглашался я, готовый стоять здесь до самого утра. – В общагу нас уже все равно вряд ли пустят.

– Можно посидеть в машине и послушать радио. Музыку… Или половить новости из Кашевара.

– Постой, – застыл я на месте, потому что заметил частного детектива, с которым мы встречались в «Пышечной» на Конюшенной. Он выходил из здания вокзала на перрон, перекинув пальто через руку. Ага, значит, уезжает из Питера несолоно хлебавши.

– Слушай, – теперь уже раздражаясь от моего упрямства, начал заводиться Муха, – надо двигать отсюда в Кашевар любыми способами. Я тебе дело говорю, друг. Такой шанс бывает только раз в жизни. Нам надо попытать свое счастье. Главное, оказаться в нужное время в нужный момент. Ну, чего нам терять? Если у тебя есть спецудостоверение, позволяющее ездить на этой машине, может, мы рванем на ней прямиком в Кашевар?

– Это не спецудостоверение. Это обычные права и документы на машину. Просто я очень похож на хозяина авто.

– Так тем более!!! Давай двинем прямо сейчас. Мой пятиюродный дядя, ну тот, которому я баню плиткой в Кашеваре обкладывал, он на таможне работает. Мы доедем до границы, а дальше переправим тачку, перебьем номера и бац – мы богаты! Таких денег, что мы выручим за эту машину, нам в жизнь не заработать. Продав «ягуар», мы купим себе по дому с участком! Будем выращивать фрукты! Упакуем себя до конца жизни! Женимся, наконец!

5

Я слушал друга, чувствуя, как учащенно бьется мое сердце. До этого момента у меня ни разу не проскользнула мысль что-нибудь украсть, а тем более угнать машину. Но сейчас соблазн был очень велик.

– Послушай, Фарас, я тебе скажу: такой шанс выпадает только раз в жизни! Кто после Маковой революции будет нас искать? Всем объявят амнистию, потому что по закону самим зачинщикам придется сесть в тюрьму. И еще я смотрел по телевизору: полстраны участвует в мародерстве и погромах. И мы тоже должны свое отхватить. Надо пользоваться ситуацией, ловить рыбку в мутной воде. Одному сыну президента можно, что ли, гнать сюда наркотики, а отсюда везти в Кашевар машины? А мы чем хуже? Продав эту кошку, мы сможем купить земли. Ты же знаешь, если есть земля, то можно не заниматься поденщиной, а жить, питаясь с огорода. Мы попадем в рай. Станем фермерами.

– В крайнем случае, – привел Мухач, видя мое сомнение, последний железный аргумент, – доедем до Москвы. Проветримся. Попытаемся там твою Кэт перехватить.

– Насчет Кашевара, – наконец решился я, потому что все еще думал о Кэт, – я не уверен. А вот в Москву сгонять готов. Может, успеем встретить ушедший поезд.

– О, здорово придумал! Давай скатаемся в Москву, тем более это по пути в Кашевар. А там, кто знает, может, дорога увлечет нас и затянет, и мы поедем дальше.

– Но нам надо сделать еще одно дело! – собственно, я согласился проветриться, потому что не представлял, как буду мучиться, лежа в кровати или сидя в замкнутом пространстве комнаты и тоскуя по Кате.

– Какое еще дело?

– Покормить попугая!

– Попугая? – Муха посмотрел на меня так, будто я чокнутый.

– Да, попугая! Даже двух попугаев, – посмотрел я с иронией на друга. – Дурру и Элиота. И поискать какие-нибудь документы. Поехали, я тебе кое-что покажу и расскажу.

– Да, ладно, мы потеряем кучу времени!

– Успеем. Мы не можем рисковать, – на этот раз я не поддавался, – мы должны все продумать и быть осторожными.

6

Спустя пять минут мы были уже дома у Грегора Стюарта на Конюшенной. «Святой Георгий, – заметил начитанный Мухетдин, – поражающий змея». Тогда еще ни я, ни он не знали, что «Леонардо» означает «отражающий льва».

По пути я рассказал приятелю все, что со мной произошло за последнюю неделю.

– Фьють! – присвистнул Муха, сняв ботинки и развалившись на диване. – Чего бы так не жить!

– Кофе будешь? – предложил я на правах хозяина.

– Не откажусь, – обрадовался Муха. Он уже сидел перед экраном компьютера и читал новости о Кашеваре.

– Только давай быстро! – поставил я напротив Мухи чашку с кофе. – На самом деле, я сильно жалел, что попал в эту квартиру. Если бы не злосчастный телефон Стюарта и не моя лень, не было бы всех перипетий, связанных с Кэт. Я бы так не мучился и не переживал.

– Да брось ты, – оскалился он. – Нашел, из-за чего переживать. Лучше радуйся. Такое приключение на всю жизнь запомнится. Может, оно у тебя единственное будет.

– Ты знаешь, – заметил я, – за все это время я понял одну очень важную вещь. Я понял, что в каждом из нас находится целый зоопарк зверей. Носорог, когда мы сердимся. Ленивец, когда ленимся. Сайгак, когда скачем с места на место. Эти звери постепенно овладевают нами. Либо мы ими. И Катя была всего лишь одним из зверей, что попыталась завладеть моей душой. Все, что я про нее придумал, – все лишь у меня в сердце. Все иллюзия. Она лишь плод нашего воображения. Так ведь, кажется, шейх Буль-Буль Вали учил.

– Знаю, знаю, – махнул рукой Муха, – Буль-Буль Вали был аскетом. А я бы сейчас еще немного выпил, слушай, тут нет ничего выпить?

– Может, компот из сухофруктов? – предлагаю я в эту минуту, пытаясь отговорить его от следующего буль, буль, буль… – Или сочку?

– Зачем мне сочок? – облизывает мой друг сочные красивые губы.

– Сочок же слаще. К тому же, если бы у тебя был вместо бутыли вина сочок, ты бы не превратился за один вечер в свинью, обезьяну, павлина и льва.

– И что мне теперь, – не соглашается Мухач, – всю жизнь оставаться человеком? Это же скучно.

7

Мы сделали еще по глотку кофе.

– Так что давай, переключайся со своей Кати на настоящие события и вливайся в ход истории, – поставил чашку Муха.

– Сегодня, когда ты перебрал с вином, я увидел кучу зверей, которые пытались овладеть твоей душой. И меня самого начало отпускать. Я стал забывать Кэт.

– Но теперь у нас есть другая кошка – «ягуар». Поверь мне, друг, это гораздо лучше. Слушай, а что мы тут расселись? – вскакивая с дивана, спохватился Мухач. – Давай уже продлевать праздник и рвать когти в Москву. Встретим там твою Катю, запихнем ее в багажник, и дальше по трассе до Кашевара. Машина мощная. Триста километров в час пойдем, подменяя друг друга.

– Ты думаешь, Катю не хватятся? – как только друг заикнулся о похищении, я вспомнил безжизненное тело девушки Грегора Стюарта, с которым можно было делать что угодно. Даже запихнуть в мешок.

– После нас хоть потоп! – громко рассмеялся Муха. Его бодрый голос и смех придал мне уверенности.

– Давай компьютер прихватим, – попросил Муха во время сборов, – мои племянники как раз просили меня компьютер привезти на день рождения.

– Бери что хочешь, – сказал я устало, – да, на вот, переоденься.

Я открыл шкаф на роликах и бросил Мухачу костюм.

– Кто нам поверит на границе, если ты в протертых спортивных штанах будешь? Ты же, как мелкий воришка, в них выглядишь. А в костюме ты будешь как настоящий, солидный бандит на реальной тачке.

– Надо будет заскочить в общагу за моими правами и деньгами, – примеряя костюм, сказал Мухач, – это ж по пути! Пусть попробуют нас только не пустить. Я там такой скандал устрою. Оторвусь, наконец, за все унижения!

Мы так и сделали, заехали в общагу, а потом, сверкнув акульим плавником обтекателя, погрузились в ночную мглу шоссе.

– «В темную-темную ночь», – крутил ручку радио мой приятель, пока я крутил баранку. Через пару часов мы поменялись. И так мы планировали меняться до самого утра. Пока один ищет сон или ловит новости из Кашевара, другой рулит процессом.

Глава 5

Озверение и озарение

1

Порой, глядя на то, что происходит вокруг, мне кажется, что я схожу с ума и постепенно теряю в себе последние остатки человечности. Войны, революции, желание обрести власть над ближним и прославиться любой ценой, и все ради куска пожирнее и места потеплее. В погоне за властью, деньгами и внешним успехом мы лишились самого главного – веры и искренности.

По ночам я лежу с открытыми глазами и прислушиваюсь к крикам и воплям, к тому, как звери рвут человеческую плоть на куски, к тому, как сильные пожирают слабых, к тому, как насилуют и занимаются мужеложством. Я с ужасом осознаю, что все больше привыкаю к мерзостям, творящимся вокруг, и теряю способность реагировать на страдания ближнего. В похоти даже ослица хороша. Истребляйте друг друга как крысы в банке. Плодитесь и размножайтесь, моральные уроды и тупые курицы. Рано или поздно вы все изжаритесь и попадете на стол к дьяволу.

Единственное, что мне остается – это бубнить себе под нос одно слово из глубокого детства. Слово, которое мне говорила мама, читая на ночь сказки. Слово, которое нельзя забыть, иначе тебе никогда вновь не стать человеком. А чтобы его не забыть, главное, не засмеяться над собой и миром. А иначе власть над всем навсегда захватит черный маг.

С другой стороны, «мутабор» – слово, произнеся которое мы уже никогда не будем прежними, мы повзрослеем, прозреем, разочаруемся, будем изгнаны из рая. Мутабор – это что-то невербальное, вдруг обретшее кровь и плоть, но это слово нельзя не произнести. Кто-то должен быть первым. И поскольку моя задача проговаривать – я проговариваю, объясняя, что «Мутабор» всего лишь игра человека в любопытство.

Из века в век каждое поколение должно пройти путь обретения внутренней свободы. Каждое поколение самодостаточно, можно сказать, эгоистично. Каждое хочет прожить свой отрезок жизни с максимальной полнотой. Каждый стремится в молодости любить, веселиться, пробовать опьяняющие вещества, расширять сознание, встречаться с доступными женщинами, поучаствовать в революциях и искать собственную правду. И каждый верит, что его истина особенная, отличная от истин других, и уж тем более от истин минувших поколений. Никто, к сожалению, не учится на чужих ошибках.

Однако, думается мне, нынешнее поколение эгоистично вдвойне. А эго всегда готово идти по головам других, когда дело касается собственных интересов. И склонно винить в своих неудачах ближнего и отказываться от личной ответственности. Очень, очень трудно бороться с эго, когда оно разогревается культом потребления. Очень трудно цинично не засмеяться, когда все вокруг только и делают, что хохочут, потакая и оправдывая свои и чужие мерзость и похоть, слабость и равнодушие, глупость и злобу.

2

Наш мир действительно стал безумен, и чтобы выжить в нем, нужно самому сойти с ума. Часа в два ночи тюрьму огласило дикое улюлюканье и озарило зарево пожарищ. Это что еще за ночные партии и фраер-шоу? Я поднялся с нар и, прижавшись лицом к прутьям решетки, посмотрел во двор. Железная пятерня обдала холодом щеки и лоб, словно рука грубого тюремщика, пытающегося затолкнуть мое любопытство назад в камеру. Но всех не удержать. В соседнем бараке уже жгли факелы из тряпок и бросали их во двор. Мои сокамерники тоже начали жечь и выбрасывать в окно все найденные бумаги, в том числе и мой недописанный роман. Это было начало большого бунта, ночь ярких огней и острых камней.

Собственно, я должен был быть в том корпусе, в «Черном дельфине», потому что дельфин – на воровском жаргоне значит «жертва преступника». И там действительно находились жертвы преступного режима эмира и мэра – политические заключенные. Но меня, как особо опасного «политического», побоялись держать с другими фанатиками. Или чтобы быть ближе к хозяевам, Ширхан распорядился перевести поближе к себе. Впрочем, даже здесь у меня не появилось больше свободы.

– Шахерезад, я с тобой хочу посоветоваться, – оторвал меня от завораживающего зрелища голос за спиной. Это ко мне в камеру пожаловал сам Ширхан.

– Со мной? – искренне удивился я.

– Да, я со всеми сейчас советуюсь. А у тебя, Шахерезад, уже есть опыт политической борьбы с властями. После выборов какая херня началась? Кто-то выбросил настоящие результаты голосования, и люди взбунтовались. У нас в колонии, в башне «Черный дельфин», сам видел, что творится. Таммутабориты-муслимы подняли кипеж. На моих шахтах народ тоже взъерепенился, – Ширхан выглядел очень напряженным и уставшим.

– Это все происки Гураба-ходжи. Он затеял большую игру против эмира со своими мутаборитами, – заметил я.

– Согласен, – кивнул Шершень. – В городе волнения и беспорядки, а мэр и эмир уговаривает меня впрячься и задушить восстание. Нас сегодня, под предлогом восстания, должны выпустить из тюрьмы. Затем мы как есть, в штатском, будто мы сторонники действующей власти, должны будем вытеснить митингующих с площади Свободы. К нам присоединятся члены партии и переодетые мусора. Если понадобится – мы должны будем взять площадь Свободы штурмом и очистить ее от всякой швали. Но даже я, Ширхан, ничего не могу поделать против толпы взбесившихся быков, – горько вздохнул Ширхан.

– Ой ли? – улыбнулся я. – Ты все кашеварское стадо белым порошком прикормил! Бычки по рассыпанной тобой белой дорожке на любой мостик качаться побегут!

– Не веришь моему слову? Смотри, какую мне тут маляву принесли, – развернул Ширхан перед моим носом сложенный в несколько раз лист бумаги.

3

Народные волнения

(Служебная записка с флешки)

После объявления итогов выбора население повело себя непредсказуемо. Ложь, цинизм и вседозволенность власти, внаглую сфальсифицировавшей итоги выборов, перешли все границы. Народ, который столько времени обворовывают, наконец-то прозревает. На подступах к Дому правительства собралось около десяти тысяч человек. Люди, разозленные тем, что за их голос не заплатили, и взбудораженные вестью об аресте лидеров оппозиции и посланца Балык-Малика, готовы идти на штурм как Белого дома, так и государственной резиденции эмира. Задержанные правоохранительными органами лидеры кашеварской оппозиции под давлением митингующих были выпущены на свободу. А в это время собравшихся возле Белого дома оппозиционеров пытается вытеснить другая толпа, которую, по слухам, организовали спецслужбы Кашевара. В обе стороны время от времени летит град камней. Противостояние, уже оборвавшее несколько десятков человеческих жизней, грозит перерасти в полномасштабную гражданскую войну.

В Кашеваре наблюдается паника среди гражданского населения. Продуктов питания не хватает, улицы города переполнены автомашинами с иногородними номерами. Все рынки и торговые предприятия закрываются в срочном порядке. Родители забирают детей из школ и спешат отправить подальше от эпицентров противостояния.

Сотовая связь в стране работает с большими перебоями. Операторы утверждают, что сеть не выдерживает перегрузок из-за шквала звонков, но люди уверены, что это эмир приказал основным игрокам рынка связи перестать оказывать услуги населению. Город, лишенный других источников информации, полнится всевозможными слухами. Включения западных телеканалов, передающих новости из Кашевара, прерываются трансляциями местных телекомпаний.

В спешном порядке закрываются филиалы банков. Офисы, находящиеся в центре города, не работают. Из магазинов, расположенных рядом с Домом правительства, вывозят дорогие товары, а из интернет-кафе – дорогостоящее оборудование. В крупнейшем в Кашеваре супермаркете «Омар Бей» сначала люди брали конфеты и другие сладости, чтобы угостить друг друга, а потом, войдя во вкус, понесли все, что представляет ценность. В результате по столице прокатилась волна мародерств и беспорядков. В Кашеваре уже разграблены крупные торговые центры, принадлежащие турецким бизнесменам – Vefa, а также китайским бизнесменам – Гоин. Кроме того, разграблены торговые центры «Караван», «Оазис», а также сеть супермаркетов «Народный» и «7 Дней».

В центре Кашевара время от времени слышна стрельба, горят здания генпрокуратуры и налоговой инспекции. Также охвачен огнем и старейший рынок страны – Большой базар. Именно через этот рынок мог пролегать маршрут сторонников оппозиции к центру города. Другая колонна протестантов, прорвав милицейское оцепление, движется в центр Кашевара с юга. Эту колонну готовится блокировать ОМОН, чтобы не подпустить протестантов к зданию правительства Кашевара.

С целью наведения порядка Эмир объявил о введении в Кашеваре комендантского часа. С 22.00 и до 6.00 движение по городу строго ограничено. Гражданам, вынужденным по каким-либо причинам оказаться на улице в это время, необходимо иметь при себе удостоверяющие личность документы. Комендантский час вводится в связи с объявленным в стране чрезвычайным положением. Режим ЧП предполагает запрет на проведение собраний, митингов, уличных шествий, демонстраций и пикетов, а также приостановление деятельности политических партий и общественных организаций, Впрочем, несмотря на принятые меры, беспорядки продолжаются, а митингующие не собираются покидать площади и улицы. Они намерены и дальше требовать ухода эмира и мэра со своих постов.

Файлы этого тайного дипломатического донесения взяты с сайта Wikkileaks

4

– Если ты не можешь контролировать какой-то процесс, возглавь его, – изрек я прописную истину.

– Вот и посланец Кош-муллы меня туда же толкает. Он советует не атаковать площадь Свободы, а присоединиться к митингующим. Но я сомневаюсь: стоит ли мне впрягаться? Я боюсь, не потеряю ли я в результате этой заварушки все?

– Значит, он все-таки есть! – обрадовался я. – Давно уже по тюрьме ходили слухи, что в городе объявился посланник Кош-муллы и что власти его преследуют.

Простой человек, – бандерлог, антилопа, форель, верблюд, – благодаря вере людей стал знаменем революции, символом обновления. Посланник Балык-Малика был единственной надеждой на чудо, на то, что случайного, но честного, принципиального и сильного человека революционной волной вынесет наверх. А он уже найдет в себе силы духа, воли и ума хоть что-то поменять к лучшему.

– Слушай, сказочник, ты про него байки пускал, стишки всякие про камешки писал, не зная, что он есть? – удивился Ширхан – А, Шахерезад?

– Я хотел, чтобы он был. Очень хотел, но слухам до конца не верил, потому что сам их активно распускал. А теперь, раз он здесь, к гадалке не ходи, – народ за ним пойдет.

– Его уже здесь нет, вчера он здесь был, а сегодня его перевели в психушку, – раскрыв свои карты, внимательно посмотрел на меня Ширхан. – Гураб-ходжа боится, что он составит ему конкуренцию в религиозной среде.

– Тогда его надо срочно освободить и сделать своим знаменем! – посоветовал я.

Не знаю, меня ли, посланника ли Кош-муллы или еще кого послушал теневой правитель Кашевара, но бунт, поднятый мутаборитами, прошел как по маслу при его поддержке. Боевики Ширхана, что заправляли на свободе, переодевшись в пожарных, захватили пожарные машины, вызванные администрацией. Они ворвались в тюрьму на красном пенном коне под сопровождение мигалок. Администрация не посмела сопротивляться такому влиятельному Ширхану и, опасаясь расправы, разбежалась. Все охранники-гайдамаки, побросав свои служебные обязанности, поспешили переодеться в гражданское. Путь на улицу был открыт.

Вместе с другими я ворвался в город. Волна счастья и свободы оглушила и опьянила меня. Толпа направлялась к Дому правительства, к которому со всех концов двигались небольшие колонны протестующих сторонников Гураба-ходжи. Волны людей с трепыхающимися полотнами стягов-эндорфинов, будоража кровь, накатывали то здесь, то там. Бордовые и золотисто-рыжие символы оппозиции, своими цветами больше напоминавшие пожар, охватили весь город. Митингующие ходили вперед-назад, размахивая огненными полотнищами.

5

Ближе к центру, к тихой и спокойной территории знати, толпа становилась развязней и агрессивней. Оно и понятно – нервишки. Подходя к площади Свободы, я увидел, что митингующих на площади взяли в кольцо.

– Ату их! Мочи ментов! – завопил Хайсам, и толпа разъяренных и злых зэков пошла на прорыв оцепления. Атаковали сотрудников милиции с двух сторон, бросая в них камни.

Восставшие грузовой машиной пытались пробить ворота Дома правительства, но полицаи в ответ начали стрелять резиновыми пулями и поливать ледяной водой из брандспойтов. Митингующие отступили и вновь начали собираться с силами на площади Свободы. Вседозволенность еще больше воодушевляла. К лагерю в срочном порядке организованно подвозили горючие смеси и камни. Все готовились к захвату Белого дома.

Спецназ вновь оцепил само место проведения мероприятия. Пошел слух, что для разгона манифестантов привезли сотрудников безжалостного «Сокола» и что в городе появились снайперы-наемники. Мол, они-то уж точно будут стрелять боевыми пулями. В первую очередь со своих точек-высоток будут метить по активистам и журналистам.

И тут – бах-бах – хлопок за хлопком и площадь окутал едкий дым. Такой едкий и плотный, что я перестал видеть все вокруг себя на расстоянии пяти сантиметров. Это действительно было очень страшно. Такое чувство, что я потерял зрение, что мне выбили пулями глаза, и я уже никогда не увижу белого света, а вместо него белое, нет белесое молоко млечного пути.

А я ведь всегда считал себя нечто особенным, непохожим на других. Таким эксклюзивным и избранным. Мне всегда казалось, что я буду жить вечность и никогда не умру. Что я отличаюсь от прочих в том, как думаю, как одеваюсь и веду себя. Часто глядя на своего соседа по парте, подъезду, месту, я думал – какой он дурак. Даже в тюрьме, где без взимовыручки не выжить, я держался особняком.

«Мимо мира» – так говорила про меня мама. И вот теперь я действительно скольжу мимо мира. Я, такой молодой и красивый, должен умереть глупой и нелепой смертью. Я вот-вот могу быть раздавленным паникующей толпой, быть истертым в порошок жерновами ее ног.

К счастью, откуда ни возьмись, будто его послал Бог, подул сильный ветер. Дым немного рассеялся, и я увидел море людей вокруг себя, увидел их прекрасные лица и слезы в глазах. Дымовые шашки вызывали першение в глотке. Но это были слезы и кашель радости.

– В шеренгу!! – хрипя орал в мегафон Хайсам. – Сцепились руками в замок, не пускаем псов!!

Справа и слева меня схватили за руки и впервые в жизни я почувствовал себя частью чего-то большего и общего. Звеном живой цепи, ДНК. Я был частью живой биомассы, серого клокочущего вещества, коллективного мозга, общего тела, гражданского духа и всеземного сознания.

Чтобы осветить задымленную темноту, на площади Свободы подожгли полицейскую машину. Кровь возбуждала, огонь будоражил. В двух шагах от себя я видел растрепанную девушку, которая сжимала под мышкой черный пакет. Такой черный пакет с надписью «Кэтс».

– Да зачем он мне! – вдруг растерянно произнесла она. – Пейте все, пожалуйста…

Она вывернула пакет наизнанку. И достала оттуда бутыль молока. Затем отвернула крышку и понесла мужчинам, словно свою белую большую грудь. Перепало чуток и мне. Отпив глоток, я подумал, что впервые в жизни кошка поила людей молоком. Я пил и чувствовал вкус каждого дерева, каждой травинки, каждого камня и ручья, я ощущал каждый порыв ветра, что ласково трепал меня по загривку словно собаку.

Отравление углекислым газом вызывали головокружение и легкость в теле. Глоток свежего воздуха и молока – как взрыв счастья – ослепил меня. Я словно встал в потоке бытия и на минуту оторвался от земли. Нас охватило сумасшедшее воодушевление. И я был впервые абсолютно счастлив. И даже обрушившиеся на нас резиновые пули и дубинки не могли этому помешать. Ибо этот миг счастья и свободы искупал сотни лет унижений и страданий.

Глава 6

Гюляровая революция

1

– А если в одиннадцать эмир не отречется от власти, то что будет? – спросил Омар у Ширхана-эфенди, когда охрана помогла последнему слезть с трибуны.

– Кто знает? – улыбнулся Ширхан. – У нас выбор небольшой. Либо они нас, либо мы их. Да не забивай ты себе голову. Лучше пойдем в штаб, горячего чаю попьем, обсудим наши дальнейшие планы, – предложил он Омару дело по душе.

Спустя минуту они уже подходили к одной из юрт, возле которой на мангале готовилось мясо.

– Откуда хавчик в таких количествах? – поинтересовался Омар, с аппетитом глядя на мясо и принюхиваясь к аромату.

– Как ты и говорил – из гуманитарной помощи. Американские военные пайки. Людей надо чем-то привлекать и кормить. Если эмир не смог дать им достаточно хлеба и зрелищ, это сделали мы.

Оглядевшись, Омар увидел, что время ужина настало не только для них. Тысячи людей с мисками выстроились у полевых кухонь. Это напоминало раздачу еды в дурдоме, если бы не атмосфера братства и равенства, что царила на майдане. И не было здесь никаких санитаров. Вместо них за порядком следили специально подготовленные и обученные дружинники.

– Ладно-ладно, чего встал как вкопанный, заходи в шатер, – Маттах-эфенди похлопал Омара по плечу, – разговор есть.

Но не успел Омар войти в шатер, как снова остолбенел. Ибо здесь за достарханом уже сидели Гураб-ходжа и Прима Дива. И оба не в праздничных шелковых халатах или бархатных платьях, а в походных куртках.

– А, это Вы, дорогой гость! – встал со своего места и протянул в знак уважения две руки Зураб-ходжа.

Впрочем, Омар вовсе не собирался жать руки Гурабу-ходже. Сухо кивнув в знак приветствия, он уселся за щедрый стол.

– Напрасно Вы так со своим благодетелем, – явно расстроился Гураб-ходжа. – Объявив Вас сумасшедшим, я спас Вам жизнь.

– Знаем, знаем, – саркастически ухмыльнулся Омар, – сначала организовав травлю, преследование, арест, чтобы потом все прикрыть дурдомом.

– Все было сделано в Ваших и наших интересах. Политика – это искусство компромисса. Мы сейчас как никогда нуждаемся друг в друге. В этот ответственный миг, когда появилась возможность изменить ситуацию в стране и помочь стольким людям, нам никак нельзя ссориться. Вы, будучи сотрудником столь уважаемого фонда, как никто разбираетесь во всех подводных течениях западной политики. И поэтому мы Вам предлагаем пост министра иностранных дел.

– Вот тебе на! – изумился Омар, вставая из-за стола. – Мне – министерский портфель? И за какие такие заслуги? Думаете, я Вам поверил?

Разговаривать, а тем более есть из одной тарелки со своим мучителем Гурабом-ходжой у Омара не было никакого желания.

– Право же, зрелым мужам не пристало ругаться в столь переломный момент истории, – поспешил смягчить пространной речью назревающий конфликт Зурабходжа. – Наступает время новой третьей силы. И эта сила построена не на сатанистском учении Дарвина о естественном отборе и праве сильного помыкать слабым. Она уважает и ценит слабого и беззащитного. Давайте же объединим усилия, Грегор Стюарт.

В чем в чем, а в произношении речей Гураб-ходжа был мастак.

2

Выслушав пафосную риторику вчерашнего начальника сыскной полиции, Омар почувствовал, что его мутит. После длительной вынужденной диеты ему ни в коем случае нельзя было принимать жирную пищу из военного пайка. Плюс от обильного кушанья вся кровь от головы оттекла к желудку. Он бы давно выбежал на улицу и опорожнил кишки, но ему важно было понять, что от него хотят новоявленные лидеры революции.

А когда все условности соблюдены – самое время прогуляться свободным человеком и подышать свежим воздухом по городу, по которому он еще недавно носился как затравленный лось в одной поношенной лососевой рубахе.

Пробираясь среди митингующих, Омар любовался прекрасными и светлыми лицами, окружавшими его, и испытывал чувство любви к простым кашеварцам. Пройдя путь суфия наоборот, который ему и предрекал книготорговец Абдулхамид, он вкусил запретный животный плод и испил чашу страданий до конца. Теперь он понимал ценность быть свободным человеком.

– Если меня сделают министром иностранных дел Кашевара, я постараюсь как можно дороже уступить концессию на алмазы. И тем самым улучшить жизнь простых людей.

Омар гулял и гулял, наслаждаясь воздухом свободы и безопасности, пока не увидел у одного из костров ювелира Кундуша.

– И Вы здесь? – удивился Омар. – Я видел, как эта революция лишила вас вашего магазинчика. На его месте одни головешки.

– Плевать на все камни мира, – смеялся в ответ Кундуш, – эти минуты счастья и свободы для меня гораздо дороже.

– Хотя сдается мне, что не все так просто, как кажется, – подсел к ним Абдулхамид.

– А что такое? – Омар подкидывал вопросы и ветки в костер, поддерживая, как мог, пламя беседы.

– Я ведь приехал в Кашевар из страны, в которой нечто подобное уже происходило. Хотите, я вам расскажу. Тогда укладывайтесь поудобнее.

– С удовольствием выслушаю, – улыбнулся Омар, помня, что в этом благословенном городе отказываться от историй нельзя. А сам с грустью подумал: неужели эту ночь ему опять придется провести под открытым небом, спать на сырой холодной земле?

«Ну, уж нет, дудки! – сжал зубы Омар Чилим. – С меня хватит! Будем надеяться, что толпа пойдет на штурм цитадели, и сегодня я буду спать во дворце эмира».

С завистью посмотрел он на красавец-дворец, раскинувший над массивными камнями цитадели два флигеля-крыла. Облицованный мрамором, он сиял в свете прожекторов. А темные лица окружавших Омара отражали лишь всполохи костра.

«Хотя, – пригляделся Омар, – в эту ночь лица кашеварцев, кажется, сияют поярче дворцовой отделки».

3

Не успел Абдулхамид начать рассказ, как появилась довольная круглая харя верзилы Саура.

– Куда Вы пропали, эфенди? Мы Вас обыскались, – верзила подталкивал Омара к сцене, – Вам же сейчас выступать.

– Как выступать?

Омар взглянул на сцену и увидел, что там выступают звезды местной пентатонической эстрады. Малахаи да кураи, да дикие пляски.

– Гураб-ходжа уже представил Вас как свободного международного наблюдателя за выборами, которого якобы хотели купить власти, но он не поддался, – успокаивал Омара верзила, все настойчивее подталкивая его к сцене. – Вы должны подтвердить это.

Пока Омар соображал, что к чему, его подхватили под руки приближенные Ширхана-эфенди и подняли на сцену. Оказавшись на трибуне, Омар взглянул на раскинувшееся перед ним до самых предгорий рыже-бордовое море.

На ломаном кашеварском языке Чилим сообщил, что выборы были действительно сфальсифицированы. Очевидно, что эмир и мэр потерпел на них сокрушительное поражение.

– Да здравствует демократия! – завершил он свою речь лозунгом после того, как переводчик перевел слова Омара. – Да здравствует свободный и процветающий народ Кашевара!

Толпа восторженно зааплодировала. Многие десятилетия в Кашеваре восхищались всем продвинуто-западным, и для этих людей простой представитель свободной Европы был ценнее и важнее, чем местный воротила и монарх.

Собираясь было сходить со сцены, Омар интуитивно почувствовал, что его не хотят отпускать, потому что люди доверяют ему гораздо больше, чем всем остальным выступающим.

И тут на Омара снизошло оранжево-бордовое озарение, и его сердце захлестнула волна воодушевления. Омар уже знал, что без встряски в Кашеваре ничего не изменить. И что Маковую революцию должна сменить революция Гюлярова. Революция надежд для простых людей.

Чувствуя поддержку и восхищение людей одним его присутствием, Омар вдруг подумал, что кашеварцы – дети. Они так свято верят в сокровища Буль-Буль Вали. Их надежды так легко обмануть.

Он стоял на сцене перед раскинувшимся морем светлячков на фоне большой черной ночи. Это горели тысячи и тысячи глаз поверивших в него простых кашеварцев. Они надеялись, что с новой властью жизнь станет легче и сытнее. И Омар тоже верил в изменения, если только к власти не придут такие мерзавцы, как объявивший себя оппозиционером Ширхан-эфенди, недалекая и алчная Прима Дива, преследующий его Гураб-ходжа.

4

– А теперь внимание! – успокаивая толпу, поднял руку Омар Чилим. – Ибо, клянусь, я не только иностранный наблюдатель, которого не смогла купить и запугать власть, но я еще и тот иностранец, к которому всю эту неделю во сне являлся Буль-Буль Вали. Клянусь, я тот самый иностранец, что послан Балык-Маликом спасти вашу страну!

– И что сказал тебе Буль-Буль Вали? – словно вопрошала тишина после прокатившихся вокруг оваций.

– Святой сказал мне, – отвечал Омар, – что ответственность за паразитирование властей на изнывающем и деградирующем ослином теле народа лежит на каждом из нас. На каждом, кто из последних сил на пределе возможностей не сопротивлялся сложившемуся паразитическому режиму, а наоборот, подчинялся ему. Кто пусть нехотя, но принимал правила порочной игры и плясал под дудку власти, как безмозглое животное.

Ибо нашими главными врагами являются наши пороки. Свиная нечистоплотность, крысиная зависть, слоновая толстокожесть, змеиные интриги, крокодилова жадность, бегемотова лень.

Мои скитания в Кашеваре научили меня, что чудеса делают обычные люди, живущие в обычных домах, ходящие по обычным улицам и говорящие обычные слова.

Чтобы нам, кашеварцам, выжить и выстоять, мы должны победить эти пороки. Но при этом нам надо научиться быть абсолютно честными перед собой и ближними, задавшись целью своими руками сделать нашу жизнь правдивее и богаче. Моральная революция и нравственное возрождение будут болезненными, потому что линия фронта проходит по трещинам душ. А граница между убивающей ложью и воскрешающей правдой идет не по межевым линиям и неживым картам, а по сердцу каждого из нас.

Омар говорил с придыханием, чувствуя, что его сердце вот-вот разорвется. Может быть, он говорил самые важные и, главное, выстраданные слова в своей жизни, убивая свой звериный нафс. Говорил, несмотря на данное себе обещание больше ни разу не упоминать о святом, дабы не прослыть сумасшедшим.

5

– А еще, – прижимал Омар к сердцу микрофон, который через эфир расцветал в сердце каждого собравшегося, – святой сказал мне, где зарыты несметные сокровища Кашевара. Алмазные копи спрятаны в районе Чинчигарских гор. И если мы не отдадим этот участок в концессию, а создадим свою национальную корпорацию, будем дружно и честно трудиться на его разработке, то в Кашеваре жизнь станет намного лучше.

Но Буль-Буль Вали просил при разработке месторождения бережно относиться к природе. К природе вообще и природе человека в частности. Мы должны прислушиваться даже к горам, где живут розовые скворцы. Необходимо отменить байские охоты с загонами и перестать продавать воду из водохранилища соседним странам в таком вопиющем количестве.

– Да! – заревела толпа. – Все правильно говоришь! Мы со всем согласны!

– Бог с ними, с агентами западных мировых корпораций, – выразительно посмотрел на Гураб-ходжу Омар. – Для процветания наших кишлаков и городов нам придется бороться с самыми опасными шпионами и преступниками – с собственными самоубийственными животными привычками, накопленными за жизнь, включая лень, разврат, корысть, зависть, трусость и продажность с разобщенностью.

Так, кажется, нас учил Буль-Буль Вали… А еще, – добавил Омар, вновь ловя волну и чувствуя колоссальную поддержку, – одиннадцать часов уже пробило, и пора всем идти на штурм цитадели, чтобы смести эту проворовавшуюся и завравшуюся власть.

Если мы не сделаем этого сейчас и здесь, то коррумпированные, повязанные друг с другом клановым родством чинуши и силовики найдут, как усидеть в своих крутящихся креслах и остаться у власти. И будут вечно устраивать из своего народа зоопарк. Мы не звери, у нас есть человеческое достоинство, и мы не дадим больше обращаться с собой как со скотом!

– Все на штурм! – уже срывая голос, указывал пальцем на цитадель Омар. – Я знаю, дворец эмира соединяет со стадионом тайный переход, и кто первый им овладеет, тот и победит. Все к стадиону!

И в этот самый момент, внезапно осветив площадь, полыхнула молния и полил дождь.

И тут же, – это отлично было видно со сцены, – словно подхваченная стихией, толпа, запрудившая площадь, прорвала плотину оцепления и ринулась по проспекту к цитадели Кашевара. И эту могучую реку уже ничем нельзя было остановить.

6

На этот раз толпа несла Омара во дворец, не сворачивая на футбольный стадион. Не стали преградой и сметенные в долю секунды ворота. Не остановились кашеварцы ни перед золоченой лестницей со львами у подножия-основания здания, ни перед орлами на двух столбах в самой верхней точке перил. Потом крышу у толпы сорвало, и она проникла внутрь через рухнувшие двери.

Мародерствовали без удержу. Кто-то откручивал золоченые ручки, кто-то выдирал с корнем позолоченный шпингалет на память.

Вместе с Ширханом Омар одним из первых очутился в личном кабинете эмира и мэра. Он до сих пор не мог поверить, что ему удалось произнести с трибуны столь зажигательную речь и направить людей на штурм. Расхаживая по черно-белым плиткам, а затем встав напротив большой фигуры короля белых, он снова и снова вспоминал, как стоял на трибуне и как по мановению его руки свершилось то, что народ Кашевара давно заслужил.

Омар чувствовал себя победителем и самым счастливым человеком на всей земле. Волна необъяснимого воодушевления поглотила его с головой и захлестывала всех, кто в этот момент был рядом. В остро атакующей игре он поставил сначала шах, а теперь вот и мат королю Кашевара.

Конечно, никакого эмира и мэра во дворце не было. В это самое время его «белолобый верный гусь» уже, должно быть, набирал высоту. Салон самолета по размерам был не меньше, чем личные апартаменты, и мэру казалось, что он по-прежнему в своей резиденции и что это флигели дворца, а не крылья лайнера, отбрасывают тень на плантации риса и чая.

Удобно развалившись на диване, правитель Кашевара получал по телефону гарантии личной безопасности от президента одной из дружественных стран. Эксмэр знал, что серые гуси живут в таком сообществе, где царит сплошной альтруизм и где узы любви и дружбы не позволяют членам группы бороться за власть, нанося друг другу вред. А еще серые гуси выбирают исключительно экологически чистые и безопасные места.

7

Что касается зоопарка эмира, то захватившие дворец увидели весьма интересное зрелище. Взрослые хищники сидели в вольерах и клетках. В пруду-бассейне во внутреннем дворе расхаживали фламинго и плавали цесарки. Детеныши кошачьих, словно хозяева, вольготно и вальяжно разгуливали по залам резиденции. Черная пантера, кавказский гепард, пустынный леопард и снежный барс. Тотемные представители четырех основных кланов страны.

Собравшиеся за общим столом Гураб-ходжа и Прима Дива рассказывали Чилиму, что эмир и мэр очень плохо кормил своих зверей и постоянно истязал их. Например, задирал юных хищников палкой с острым крюком и веревкой на конце. Стоило кошкам в порыве инстинкта броситься в атаку-погоню, он старался поймать их головы в лассо и затянуть удавку. Собственно, так же он обращался и со своим народом. Дразня людей реформами и тут же требуя подтянуть пояса. А когда хищники чуть подрастали и начинали представлять реальную угрозу, он сам их убивал из автомата. Часто, предварительно отпустив на свободу, эмир стрелял своим питомцам в спину. Так он самоутверждался.

Омар, слушая рассказы о зверствах, наблюдал за одним львенком, который забрался на большое тронное кресло.

«А вдруг это и есть эмир, – мелькнула в голове у Омара крамольная мысль, – или его дух? Кто еще может так царственно развалиться на троне и свысока, с презрением смотреть на все происходящее вокруг и на всех собравшихся?»

Подойдя вплотную к львенку и не отводя взгляда от глаз юного хищника, Омар хотел подтвердить или опровергнуть так напугавшую его догадку. В какой-то момент Чилим, сам не заметив как, заговорил с львенком: мол, хороший, хороший, ты же не можешь быть перевоплощением эмира, – ну, скажи, где твой хозяин?.. Тот старался не обращать на Омара никакого внимания и даже зевнул.

Омар еще помнил, как во сне разговаривал с птицами и рыбами, и протянул руку, чтобы приласкать дикую кошку. Впрочем, он так и не решился потрепать молодого льва по загривку. А когда разочарованный, скорее, своей нерешительностью, Омар встал и повернулся к хищнику спиной, то львенок сам потрепал его, вонзив когти в спину.

Лев разорвал лососевую рубашку и разодрал кожу Омара, который, в отличие от эмира, не знал, что нельзя поворачиваться к хищникам спиной после того, как ты выдержал их прямой взгляд. Пришлось срочно вызывать придворного медбрата, делать укол от столбняка и бешенства и накладывать швы на рассечение. Но то, кажется, была единственная жертва штурма дворца эмира в гюляровую революцию.

И это обстоятельство вызвало широкую улыбку на лице нашего героя.

«Рррр», оскалившись, зарычал в ответ львенок, и Омару показалось, что он сказал: «революцию сменяет реакция». Он готов был поклясться, что слышал это.

Глава 7

Пешечный эндшпиль Тайна шахмат раскрыта

1

Насмотревшись в окно, Бабенко выпил чаю и забрался в постель. Пустой стакан остался стоять на столике.

Фирменный поезд рассекал пространство, укачивая Федора Сергеевича колыбельной «Ложкой пустоту мешая». Но спалось детективу тревожно. Снился дурацкий сон про мертвые шахматы. Огромный стол, на нем фигуры величиной с детей. Нужно было перемещать их, двигаясь по столу. И в какой-то момент, когда он устал перетаскивать фигуры и присел отдохнуть, он стал меньше пешки. На фоне гигантских слонов казалось, что он в диком лесу и что эти фигуры – идолы. Наступил непонятный коллапс, ступор. Страх овладел им, и Федор Сергеевич понял, что у этой игры выигрышного хода нет. То есть нет выхода. В какой-то момент Бабенко показалось, что не он передвигает шахматные фигуры, а они двигают и управляют им. Что это они загнали его в угол. Ибо есть объекты игры, есть субъекты, а есть те, кто задает правила.

К счастью, как раз в этот момент раздался звонок будильника.

Быстро одевшись, Бабенко вновь занял свой пост в коридоре. Перед самым прибытием поезда – зачем беспокоить зевак? – услышав, что девушка отпирает купе, он быстро развернулся и резким размашистым движением руки распахнул дверь и втолкнул стоящую на пороге девушку внутрь.

Сверкнув удостоверением сотрудника ФСБ и ордером, он спросил девушку, не знает ли она Леонардо Грегора Стюарта. Мол, поступило заявление о пропаже ценных шахмат. И что у ФСБ есть все основания подозревать ее.

По испуганным глазам девушки Бабенко понял, что угодил в самую точку.

– У Вас есть выбор, – смягчил тон Федор Сергеевич, – либо мы вызываем понятых, делаем обыск с изъятием и оформляем Ваш арест, либо Вы отдаете то, что принадлежит не Вам и летите себе спокойно в Кашевар.

Через час, с чувством выполненного долга и законченного дела, благо, девушка оказалось не дурой, Бабенко уже разглядывал шахматный набор у себя в квартире.

2

Расставляя шахматные фигурки на доске под светом настольной лампы, Бабенко поражался изысканной красоте. «Вот П. А. Карабанов-то порадуется», – потирал руки Федор Сергеевич.

В Музее Востока есть «дьявольские» костяные шары, которые в свое время поражали китайцев и гостей Поднебесной тем, что внутри одного шара находился другой – поменьше. Секрет заключался в том, что эти шары вырезались кривыми ножами.

А тут без всяких кривых ножей природа выдала такое чудо. Обманутые солнечным сиянием смолы, насекомые сели и прилипли к плоскости мира. Смола покрыла их новыми потоками и наслоениями. Самым крупным особям удалось вырваться, оставляя в живице крылышки и лапки. Другие тонули с головой в горячей патоке, и теперь Бабенко представлял, как выглядел мир насекомых за миллионы лет до его потуг вырваться из кипящей вокруг него мишуры жизни.

Насладившись заключенными в янтарь богатством природы, Федор Сергеевич стал рассматривать доску. Выточенная из какого-нибудь баобаба и инкрустированная ониксом, она напоминала усыпальницу знатного восточного вельможи, в которую, для охраны, напихали проглотивших мух истуканов-солдат.

Бабенко представил, как на обломанных ветках вечнозеленых сосен выделяется смола, как она постепенно застывает на поверхности дерева. Глядя на ониксовую зеленовато-коричневую мутную поверхность доски, он словно видел, как, набегая, волна за волной, море перемывает глинистый ил, полируя солнечные камни.

Позже, за добытый в «голубой земле» янтарь боролись голубая кровь и белая кость. Чтобы потомки помнили о величии своих королей и визирей, их усыпальницы отделывались драгоценными камнями.

«Вот и за эту доску, – горько ухмыльнулся Бабенко, – развернулась нешуточная борьба между сильными мира сего. Знают ли они, что их гробы подточит древесный жук, а их тела сожрет червь-трупоед? Потом эти же насекомые, заключенные в некогда еще жидкий сок деревьев, запросто попадут в цепкие лапы солнца. Борьба всех против всех, а побеждает сильнейший. Вот он, закон эволюции, но на самом деле круговорот всего живого в природе». И казалось бы, нет ничего вечного в природе. Но тут же природа проявляет дар бальзамирования и сохранения тел самых маленьких и беззащитных, живущих всего один миг, в сияющей вечности.

3

– Живица, как огненная белка в дупле, как душа деревьев, – захлопнул Федор Сергеевич набор. – Но, с другой стороны, янтарь – не дорогой драгоценный камень, чтобы из-за него развернулся весь сыр-бор. Ради чего тогда было сломано столько копий? Не ради стихов же?

Со странным шахматным набором Федор Сергеевич и недоумением в мыслях отправился к своему давнишнему знакомому в институт минералогии. Когда-то они учились вместе на биологическом факультете, а теперь Николай Петрович защитил докторскую и возглавил кафедру. Живет себе припеваючи, пишет статьи в научные журналы, колесит по миру, катается на научные конференции и форумы. Он осуществил мечту, теперь уже недоступную для Бабенко. Когда-то Федор Сергеевич тоже мечтал стать большим ученым-биологом.

К нему-то и решил заглянуть детектив.

– Так, – взял лупу Николай Петрович, не успел Бабенко к нему заглянуть на «огонек», – что тут у тебя? Хм, интересно, интересно.

– Что тут интересного? Вроде обычный янтарь!

– Это не янтарь, – посмотрев на камень через микроскоп, вынес свой вердикт ученый. – Думаю, не янтарь, хотя, безусловно, относится к породе янтаря.

– Как это понимать? – удивился Бабенко.

– Находки янтаря встречаются довольно часто, однако он не везде распространен, – начал терпеливо объяснять Николай Петрович. – Кроме мощных Балтийских месторождений, янтарь находят на Южном Сахалине, Урале, Печоре. Сходные с ним ископаемые смолы встречаются в Румынии, в Сицилии, Верхней Бирме. Науке известен буро-желтый, почти черный румэнит, гранатово-красный симетит и буро-желто-малиновый бирмит. Но эти месторождения небольшие. Сахалинский янтарь, получивший название «сахалинит», по своим качествам не уступает прибалтийскому. Он имеет цвет густого чая с вишневым оттенком. Разница в окраске связана всего скорее с тем, что источником смолы были разные виды деревьев.

– Ну и что? – нетерпеливо прервал энциклопедическую лекцию Федор Сергеевич.

– А то, что мы держим в руках, не относится ни к одному из этих видов. Эта какой-то новый вид. Янтарь – ископаемая смола хвойных растений пермского периода. А у этих камней состав сложен, непостоянен. Цвет меняется от соломенно-желтого до буро-зеленого. Слушай, откуда у тебя эти шахматы?

– Могу лишь сделать предположение, что из Кашевара.

– Точно, – глянул на выгравированный на шахматной доске рисунок профессор, – и карта кашеварская. Узнаю Чинчигарские горы. Я не раз по ним лазил.

– Вместе туда студентами в поход ходили, если ты еще помнишь!

– Но постой, постой! Это что же получается? Чинчигарские горы появились после ухода оттуда моря примерно сто пятьдесят миллионов лет назад. А сосновый лес на побережье, считай, был и того ранее… хм, сейчас-сейчас, одну минуточку, – он взял с полки толстую бурую энциклопедию.

– Вот, – и профессор зачитал, – «Балтийский янтарь образовался примерно в середине палеогена, около пятидесяти – сорока пяти миллионов лет назад. Животный мир палеогена, в частности насекомые, мало отличается от современных форм. Поэтому был сделан вывод, что в последние шестьдесят – пятьдесят миллионов лет в эволюции насекомых наступил период покоя. Около пятидесяти процентов родов и девяносто девять процентов семейств насекомых, найденных в балтийском янтаре, живут и сейчас. Мало изменились обнаруженные в янтаре многоножки, клещи, пауки, равноногие раки, наземные моллюски. Слабо эволюционировали и другие животные; почти не изменились за это время и растения. Сравнительно быстро развивались в кайнозое только млекопитающие».

Бабенко весь напрягся.

– А если этому янтарю около полуторасот миллионов лет, так это же целый переворот! – изумившись собственному открытию, захлопнул книгу профессор. – Дарвинисты считают, что насекомые раньше палеогена претерпевали значительные эволюционные изменения.

Федор Сергеевич сдвинул брови, а его друг-ученый провел по лбу тыльной стороной ладони, словно вытирая пот.

– Кстати, не желаешь чаю? – Николай Петрович сильно нервничал и для успокоения решил немного переключиться. – Моя жена сварила из малины вкуснейшее варенье, не уступающее по цвету бирмиту. Такие янтарные шмели на эту малинку слетались!

4

– Профессор, друг мой, ты не томи, – взмолился Бабенко, – ты правду скажи. Имеют ли эти камни для науки какую-нибудь ценность?

– Ты еще спрашиваешь! – возмутился профи. – Огромную ценность! Если то, что я предположил, окажется правдой и этим насекомым больше ста миллионов лет, то эти камешки, с заключенными в них насекомыми, ставят под сомнение всю дарвиновскую теорию.

Вместо чашек профессор опять взял книгу с полки. На этот раз в абрикосовой обложке.

– Вот послушай еще: «Уже не раз находки животных и растений в янтарях позволяли ученым уточнить, каким образом происходили изменения органического мира на протяжении последних геологических эпох. В отличие от балтийских, янтари мелового периода, начавшегося сто сорок пять миллионов лет назад, несут больше информации.

Известно, что, например, цикадки пережили произошедшие с мезозоя изменения среды и живут до сих пор в первозданном виде. Другие, такие как некоторые поденки, комарики и наездники, в конце мела полностью вымерли, уступив место своим выжившим родственникам-мутантам».

– Возьми, посмотри, – протянул Николай Петрович пешку. – Видишь, в твоем янтаре сидят как раз те самые наездники, про которых ученые говорят, что они вымерли в мелу, а также те, которые, по мнению этих же ученых, возникли позже в результате эволюции.

Бабенко взял приятный на ощупь камень и посмотрел на него через лупу. Теперь он увидел, как наездники двух видов сцепились друг с другом в смертельной схватке. Он знал, что самки этих стебельчатобрюхих откладывают яйца внутрь нового хозяина. Личинка живет, постепенно съедая своего кормильца. Перед окукливанием она убивает благодетеля, впрыскивая в него поли-ДНК-вирусы, что ослабляет и без того подкошенную иммунную систему.

Кругом оборотни. Паразитирующая на тружениках власть. Каждый норовит сесть на шею другого, нажиться за счет соседа и сожрать ближнего изнутри.

– На этот раз они боролись, чтобы прописать потомство внутри пешки, – словно догадавшись, о чем думает Бабенко, пошутил Петр Николаевич.

– Меня успокаивает, как я понял с твоих слов, что их создал Всевышний, а не эволюция, – уточнил Бабенко, – а значит, они зачем-то нужны!

– Ну, я про Бога не говорил! – возмутился Петр Николаевич, до мозга костей оставаясь ученым. И ни одна цикадка не могла прогрызть его черепушку и поселиться в этом научном мозгу.

– Зато я теперь в этом убежден! – сделав свое открытие, стал раздраженно сгребать со стола шахматы Бабенко.

– Постой, постой! – занервничал профессор. – Ты не можешь так просто уйти! Твоим шахматам цены нет! Я хочу предложить тебе должность в нашем институте. Мы могли бы провести исследование и написать совместную научную работу. С таким открытием можно и академиком стать!

– Для начала я должен доиграть партию-шестиходовку и вернуть шахматы! А потом уже можно и в академики…

Эпилог

Я меняюсь

1

Мы мчались, вдвоем на четырехстах лошадях, триста километров в час всю ночь. Спали и ели на ходу, по очереди сменяя друг друга. Сама дорога и бешеная скорость вызывали страх погони.

С каждым километром, который накручивал счетчик, фобии нарастали. Так кошка гоняется за своим хвостом, видя в том хитрого и опасного соперника. Пусть попробует догнать и схватить, если сможет!

На вокзал в Москву приехали засветло. Кэт, растрепанную, в расстроенных чувствах, перехватили у вестибюля Ленинградского вокзала.

– Зря стараетесь! Шахмат у меня все равно уже нет! – злорадствовала она, как только Муха приставил к ее подтянутому гибкому животику жало заточки.

– Так ты из-за шахмат все это затеяла? – спросил я, когда мы сели в машину. Во мне до последнего теплилась надежда, что мы расстались из-за моей лжи. Большинство отношений распадается из-за лжи, возникшей в самом начале. А позже не знаешь, как с ней справиться. Сначала пускается пыль в глаза, преувеличивается собственная крутизна. А потом уже ты не можешь соответствовать созданному образу и начинаешь прятаться.

– Не из-за шахмат, а из-за алмазов, местоположение которых открывала шахматная карта и шахматная загадка.

– Ты всерьез поверила в сказку про клад?

– Эти шахматы принадлежали Буль-Буль Вали. Он нашел кимберлитовую трубку в Чинчигарских горах! А это несметные сокровища!

– И из-за каких-то бездушных камушков ты разрушила наши отношения! – рассвирепел я.

– Я же тебе объясняла, – пыталась защищаться Кэт, – все отношения – это всего лишь животные проявления инстинкта!

– Пусть животные. Но ты хуже животных, ты бездушная тварь! Безделушка, бля!

Моему разочарованию не было предела. И чем больше я думал, тем больше ужасался, пока, в конце концов, не почувствовал полное равнодушие. Словно кто-то отрезал от меня кусок души, и я, как таракан, оказался без нервных окончаний. Может, это была реакция на чрезмерную душевную боль, но я превратился в самый твердый камень – в алмаз, к которому так стремилась Кэт. Когда алмаз пытаешься задеть и поцарапать, он сам царапает другие камни.

2

Муха сел за руль. А мы с Кэт расположились на заднем сиденье. Время от времени я смотрел на ее изящные кошачьи повадки, на плавные движения, на нежные скулы и раскосые глаза.

Чтобы не лицезреть противного лица Кэт, через пару суток мы решили спрятать эту суку в багажник. Связали ей руки и ноги скотчем. Заклеили рот пластырем. На голову надели пакет «Cats».

Получилась матрешка из кошек. Первая стальная, затем целлофановая, затем раскосое лицо Кэт, а под ним ее пластмассовая душа.

– Вот так, – сказал Муха, захлопывая крышку багажника, – я видел в общаге, когда хотели убить кошку, ее, прежде чем скинуть с крыши, помещали в пакет. Так она теряет ориентацию, не может извернуться и встать на мягкие подушечки.

Дальше мчались по трассе с ускорением, равным ускорению кошки, падающей с крыши девятиэтажного дома.

Только однажды на какой-то серебристой извивающейся реке мы остановились. Ополоснуть лица, вылить на головы холодной воды, вдохнуть прозрачного утреннего воздуха, – словно река была тем Рубиконом, через который надо перейти. И еще несколько раз на заправках, где мы нюхали сизые испарения бензина, покупали несвежие чебуреки, должно быть, из кошатины и ядреную бензиновую кока-колу.

К концу третьего дня мы достигли границы Кашевара. Чинчигарские горы, разрезанные морщинами ущельев и венами ручьев, с изредка встречающимися зелеными реликтовыми рощами, выглядели по-отцовски величественно. Горная речушка, брызжа слюной, облизывала отвесные, обглоданные временем, склоны. Над извивающейся серпантином дорогой возвышались красноглиняные безлесо-беззубые, словно десны, гряды отрогов. Чернотой раскрытого рта зияла пропасть.

На мосту, отделяющем Кашевар от прочего мира, мы застряли надолго. Грузовые фуры выстроились в длинную очередь к таможенному терминалу.

– За что мне эта красота? – воспользовавшись возникшей паузой, я уселся над обрывом горной речки, любуясь лысым известняковым плато и зелеными альпийскими лугами, снежными долинами и сверкающим в реликтовых рощах солнцем. Внизу, в бурлящем потоке, словно солнечные зайчики, мелькнули на лодках туристы в ярко-рыжих спасжилетах.

– Знаешь, – сказал я подсевшему Мухе, – когда я угодил в квартиру к Грегору Стюарту, у меня было такое чувство, будто Бог создал для меня новый мир. Потом, стоя перед зеркалом, я думал: вот Бог создал нового человека. Когда передо мной лежала чужая девушка, мне было так больно в груди, будто одно ребро у меня вырвали и из него слепили это чудо. А сейчас в багажнике лежит моя бывшая полуживая девушка, и мне абсолютно все равно. С самого начала меня не покидало чувство, что все это не мое, не мне принадлежит. Я много раз вспоминал старуху и боялся остаться, как она, у пустой коробки. А вот теперь я сам – у пустой коробки. И мне все равно. Единственное, что меня мучает, почему Бог меня так любит, что не убил сразу за все мои прегрешения?

– Все здесь как раз понятно! Видишь седовласые вершины? Они похожи на твоих предков, которые сейчас по ту сторону жизни вносят за тебя залог. Откупают и отмаливают твои грехи. Иначе бы нас давно не было, – заявил Муха, вставая; иногда и ему удавалось выдать глубокую мысль.

– Постой, – догнал я направляющегося к машине приятеля, – значит, нам поскорее надо влиться в родовое ярмо, трудиться не покладая рук и помогать нашим предкам словами и делами вымаливать у Всевышнего прощение.

– А я о чем? – сел за руль Муха. – Нам надо поспешать! А то вернемся к шапочному разбору завалов.

3

Как только пересекли границу и поменяли симку на мобиле Мухетдина, на телефон пришло сразу несколько СМС. «Если ты настоящий кашеварец, то больше никогда не плати взяток и не унижайся перед чиновниками!» «Если ты сын революции, не доноси на своего соседа!» «Будь достойным кашеварцем – не загрязняй город, не плюй на улицах».

Началось! На таможне Кашевара мы планировали заплатить взятку и – вперед! – обойтись без досмотра. Но действовать по налаженной схеме не получилось – возникли неожиданные сложности. Разглядывая документы и читая в паспорте имя «Грегор Стюарт», таможенники как-то ошарашенно переглядывались.

Я делал вид, что плохо понимаю по-кашеварски, и Муха старался говорить сам.

Нет, с нами обращались вежливо, даже провели в ВИП-комнату и предложили, на европейский манер, жженый кофе. В кои-то веки чинуши так обходятся с простыми смертными? Неужели революция их так пробрала? Затянувшееся ожидание напрягало.

– Что-нибудь не так? – спросил Муха.

– Нет, все правильно, – отозвав его в сторону, извинялся таможенник, – просто в нашем скромном кишлаке нечасто таких больших гостей встречают. Можете вы уделить немного времени нашим аксакалам и отужинать с нами? Сейчас как раз стол накрывается. Сами понимаете: село у нас маленькое, пограничное. Уважьте стариков, не обидьте. А потом мы вас с эскортом проводим.

– Неужели на них так подействовал «Ягуар» и костюм? – шепнул мне Мухетдин, передав просьбу старшего по посту.

– Может, и правда поедим? – осторожно согласился я. – Уже несколько суток лагман не ели. И чаю с лимоном и урюком жуть как хочется.

– Я не против, – заметил Мухетдин, – но только недолго.

Обрадовавшись нашему согласию, таможенники тут же препроводили нас в самый большой дом кишлака, под навесом которого уже собрались старики.

Особняк, возвышающийся среди теснившихся друг к дружке глинобитных лачуг, принадлежал то ли местному начальнику таможенного поста, то ли капитану милиции.

4

Не успели мы уважительно поздороваться со старейшинами, как нас, проявив еще большее уважение и почет, попросили выбрать барашка для плова. На заднем дворе, где мне, как молодому члену семейства при сборе аксакалов и было самое место, я почувствовал себя уютнее. И как только выбранного Мухетдином барана потащили за рог и связали ему бечевками ноги, а овцы, сбившись в кучу, жалобно заблеяли «бе-да-бе-да-бе», я вновь почувствовал себя плохо. Я вспомнил, что сейчас вот так же, со связанными конечностями, лежит и Кэт. А если она умрет? А если сварится в стальной фольге багажника, если запечется на углях солнца?

И тут, ледяной иглой проникая в сердце, зазвонил телефон. Это была мать Таи. Помертвевшим голосом она сообщила, что ее дочь сегодня погибла. Сердце не выдержало колоссальных нагрузок, возникших из-за огромного количества антибиотиков и ослабления контроля со стороны мозга.

– Очень жаль, – это единственное, что я мог сказать. Самому мне захотелось прижаться лицом к прохладному мраморному биде в квартире Грегора Стюарта и выплеснуть все содержимое желудка: все беляши с котятами.

– Похороны в среду, – сказала Валентина Юрьевна. – Я не хотела Вас звать, но потом поняла, что не имею права. Вы сделали все, что могли.

«Наверное, не все, раз такой печальный итог!» – подумал я, вспоминая, что любви к тому куску мяса под именем Тая не испытывал. Впрочем, я не стал, конечно, говорить об этом несчастной матери.

– Вы придете? – спросила Валентина Юрьевна.

– Приду, – соврал я и отключился, а сам вернулся в персиковый сад под навес веток, где уже пили чай с лимоном и урюком местные старожилы. Как часто мы хотим вновь оказаться в райском саду и как много делаем, чтобы вновь туда вернуться. Совершаем революции, влюбляемся, приносим себя и других в жертву.

5

Усевшиеся за столом в порядке возрастного убывания, старики в ожидании молодого мяса сдержанно судачили о тяжелой жизни. Мы с Мухой чувствовали себя неловко под пристальными изучающими взглядами в незнакомой компании. Но тут один старейшина, улучив момент, спросил:

– Как планируете страну переустраивать, уважаемый, после революции? Вот я смотрю, Вы ведь с южным сюда приехали, – под южным аксакал имел в виду Муху. – А мы люди простые, северные. Скажите, все будет по справедливости?

Не понимая, о чем талдычит этот Талдык Талдыкович и чего от нас хотят старики, мы смущенно переглянулись.

Надо было что-то отвечать, и Мухач, сообразив, что старик спрашивает о переустройстве после цветной революции, начал говорить о демократии и равенстве, о том, что такой шанс для страны и народа надо использовать по максимуму…

Но было уже поздно. Собравшиеся заметили наше смущение и невнятность речи. Оказавшийся среди гостей капитан полиции, фуражка которого была увенчана символом новой власти – крабовидной кокардой, – отправил нас в столицу для выяснения личностей. Прямиком к лидеру новой демократической коалиции и негласному фавориту грядущей президентской гонки Омару Чилиму. Резиденция эмира и мэра, расправив оперенье многочисленных ажурных балкончиков и карнизов, грелась в солнечных лучах над разлагающимся городом.

Мир – все более усложняющаяся анфилада залов. Пролетев, как на парусах, через отделанные розовым мрамором и голубым гранитом комнаты, мы очутились в самом сердце предвыборного штаба новой демократической коалиции – тронном зале.

6

Муха с беспокойством заметил, какая суматоха творится в его стенах, пока я, задрав голову и открыв рот, рассматривал расписанные причудливым орнаментом парусные своды, что несли на себе сферический купол.

Каково же было мое удивление, когда на этих шатровых куполах нас словно на парашютах заставили опуститься на землю и повели в спальные покои эмира. Там я и увидел того самого господина, которого я вез на вокзал в Питере.

Это был настоящий, а не поддельный Грегор Стюарт, без пяти минут новый эмир и мэр Кашевара Омар Чилим! Он лежал на кушетке совершенно бледный, изможденный, лицо было изуродовано какой-то мелкой сыпью. Всего несколько дней, проведенных в Кашеваре, и этого холеного европейца уже нельзя было отличить от местных бедолаг.

– Это ты? – указав на меня пальцем, спросил Грегор Стюарт.

– Да, – уверенно заявил советник в штатском.

– Действительно похож! А я и не заметил в ночи, что ты так похож на меня. Не до этого было. Ну, да ладно… – задумчиво помолчал с секунду Омар Чилим. – Ну, давай, рассказывай, рикша!

– Что рассказывать? – Я быстро сообразил, что, идя на президентские выборы, Грегор Стюарт принял новое гражданство, религию и официально сменил имя на кашеварское. Так почему я не могу позволить себе подобное.

– Рассказывай, самозванец, как ты попал в мою квартиру и украл мою машину? Да я смотрю, на тебе еще и моя одежда!

– Хотел покормить попугая, – робко начал я, ловя себя на мысли, что совершенно не готов оправдываться, хотя уже тысячу раз про себя репетировал эту речь.

– Неужели? – Омар расплылся в горькой улыбке. – И имя мое доброе присвоил? Мне после этого ничего не оставалось, как взять себе новое имя. А машину зачем угнал? А может, ты и жизнь мою украл?

– Хотел догнать шпионку Кэт, она ваши шахматы украла, а я не знал, что она шпионка… – я понял, что реплика опять получилась неуклюжей. Вот как в жизни получается: хотел я ее догнать и загнать в клетку, а в итоге сам угодил в ловушку.

– А шахматы, где они теперь? – привстал с кушетки Грегор Стюарт.

– Не знаю, но зато я знаю, где зарыты сокровища Балыка-Малика.

– Значит, разгадал-таки загадку шахмат, – еле сдерживая горькую улыбку, выдавил из себя Леонардо Грегор Омар Стюарт Чилим.

– А удалось ли тебе за это время пройти путь от человека до животного и дальше до растения и бесчувственного камня, как это удалось мне?

– Ваша шпионка Кэт поневоле заставила меня пройти этот путь, – отвечал я.

– Если бы Вы знали, как он по ней иссохся! – нашелся и вступился за друга Муха.

Совсем она ему голову вскружила, все соки выпила!

– Выходит, ты мой настоящий двойник, Фарас Аббас!

– Может, и двойник, – пожал я плечами.

7

– Ну, раз уж ты назвался моим двойником, то полезай в кузов, – быстро заговорил Стюарт. – Посмотри на меня. Видишь, как я слаб и как ужасно выгляжу. Это потому что меня отравили. Я, наверное, скоро умру. Я слабею день ото дня. А не хотелось бы. Ибо в революции мы сделали только первый шаг. Еще предстоит поменять конституцию и провести свободные выборы.

– Кто вас отравил, эфенди?

– Видимо, те, кто хотели другого итога и желали прийти к власти сами или поставить своего человека. А может, и те, кто хочет столкнуть страну в хаос, расколоть ее на несколько частей.

– Какие мерзавцы! – старался угодить хозяину я.

– Они поняли, что я не дам осуществить их план, и потому запустили паразитов в мой организм. Я прорастаю лишаем и грибком. Я чувствую, как моя душа словно озеро начинает заболачиваться и цвести. Лубват трава уже прорастает сквозь мое тело. Она растет, а я теряю силы.

– Вам надо в горы к нам в аул Гулизор. У нас там старики кого угодно на ноги поставят.

– Мне уже никто не поможет, кроме тебя. Потому что мне нужен двойник, который бы довершил начатое.

– Я не справлюсь! – сразу честно признался я.

– Не якай, ибо, как я убедился, нет никакого «я». Все мы часть чего-то большего, часть одной страны. Мы и пожухлая трава на поверхности, и богатые недра в глубинах нашей земли, мы и животные, и кусты розы, что сейчас наполняются соками дождя, и дерево граната, что выгорает изнутри. Либо мы справимся все вместе, либо все скопом погибнем. Да, мы все умрем. Сначала я, а потом и ты.

8

– И потом, – продолжал убеждать меня Грегор Стюарт, поднимаясь с кушетки, – ты думаешь, хоть один президент – будь то Барак Хусейн Обама или Джордж Буш – самостоятельные фигуры? Они такие же подставные. Ими управляют те, чьи фамилии не указаны в списке «Форбс» самых влиятельных и богатых людей. Зачем, если им и так принадлежит весь мир. Все самостоятельные фигуры, вроде настоящего Саддама Хусейна или настоящего сына Африки Кадафи, давно смещены и убиты. Их страны захвачены и поделены на разные части. Думаю, тайные властители решили разделить Кашевар на две части – на север и юг, чтобы отрезать Китай от Чинчигарских гор с их несметными богатствами.

Я слушал, открыв от удивления рот.

– Так что ты будешь не первым и не последним подставным президентом, не переживай, – продолжал пояснять Грегор Стюарт, – но это и хорошо. Поскольку уж ты мой двойник, и поскольку на нас обоих свалилось одно несчастье, и поскольку мы разделили его пополам, предлагаю тебе одну взаимовыгодную сделку.

– Какую еще сделку? – спросил я, не поднимая головы.

– Пока у меня еще есть силы, я буду управлять страной. А ты станешь моим лицом и пойдешь вместо меня на выборы. Выборы мы объявим через два месяца, предвыборная кампания уже началась. Тебя подготовят, и ты будешь ездить по малодоступным горным аулам и агитировать за меня, рассказывать, как мы модернизируем страну. Будешь делать то, что тебе не удалось в этот раз, – но, как известно, первый блин комом. Пойми, это нужно мне, как и тебе, потому что только мы все вместе сможем поменять эту страну, и от итогов выборов будет зависеть наше будущее. Сейчас важно посетить как можно больше домов. Ты хорошо владеешь языком. Что и как говорить – тебя подскажут и научат. Да ты и сам потом разберешься и поймешь. Сам понимаешь, это восточная страна, и здесь нужно проявить уважение ко всем, особенно к старикам. Глядишь, слух пойдет, что я, как святой Балык-Малик, совершаю карамат и бываю одновременно в нескольких местах.

– Ну, допустим, – согласился я, – а что потом?

– Здесь план дальнейших действий, – потряс Стюарт перед моим носом зеленой тетрадкой. – Я тебе его оставлю. По нему и будешь управлять страной, если я погибну.

Делясь своим планом, Грегор Стюарт так завелся, что встал с кушетки и быстро-быстро заходил по тронному залу.

– Подумай, времени мало, надо действовать стремительно.

Я стоял, опустив голову, и соображал, что к чему. Странное дело, Омар Чилим просил самозванца стать двойником двойника. Конечно, он говорил правильные вещи, но почему-то я ему не доверял.

9

– А где я буду жить? В резиденции правителя Кашевара?

– Поселишься в моей резиденции, будешь каждый день выступать по телевизору и ездить по районам и городам Кашевара. Есть-пить только самое лучшее. А я пока буду жить и лечиться в Чинчигарских горах, как шейх Балык-Малик. Я ведь стал мутаборитом, и сейчас для меня специально возводят тайную летнюю резиденцию. Но у нас с тобой всегда будет прямая связь.

Я представил, как буду жить в этом прекрасном дворце, а он в каменном особняке, специально построенном в райской горной долине. В таком красивом, напоминающем больше шкатулку для драгоценностей, особняке.

– А дальше что? – скептически спросил я. – После выборов?

– Будешь моим двойником и дальше, если я выживу. На всяких там парадах и официальных приемах.

– Это вы не хотите подвергать себя лишний раз риску?

– Я хочу подстраховаться. Если я умру, сам станешь президентом. Зарплата у тебя будет хорошая. А в помощники можешь взять своего друга, – указал Грегор Стюарт на Муху, а затем на Кэт, – а ее в секретари. Если хочешь, мы тебя женим на Кэт. Она хороший и честный работник. Она всего лишь выполняла задание по поиску шахмат святого. Она служила стране, которой теперь должны послужить и мы. Кроме нас, некому для Кашевара постараться.

– Классная халтура, соглашайся! – подначивал Мухач. – Будешь кататься, как сыр в шоколаде, да еще на «Ягуаре». И ничего делать не надо. Второе после президента главное лицо в государстве.

«Конечно, неплохо», – мне вдруг снова захотелось обнять Кэт.

– Могу я подумать немного? – попросил я.

– Конечно, подумай. И подумай хорошенько! – продолжал давить Грегор Стюарт. – Мы и семью твою не обидим. Участок плодородной земли выделим. Новый дом построим! Только ты должен будешь добросовестно играть свою роль. Появляться на футбольных матчах и концертах в то время, когда я устану. Ездить в кортежах, когда служба безопасности узнает о готовящемся покушении на мою личность. В общем, обычная работа двойника.

– Куда ты пойдешь? Кем ты будешь? – пристально смотрел на меня Муха. – Опять впряжешься в ярмо трудовой жизни, как лошадь?

– Пойду искать самого себя, честно трудиться и отмаливать грехи рода. Пора уже и мне быть со своими предками. Во всяком случае я больше не буду прежним безмозглым ишаком. Фарс Фараса окончен.

– Ну и дятел! – сплюнул прямо на мраморный пол Муха, мол, чего тут думать и решать.

– Не мешай ему! – заступился Грегор Стюарт. – Я думаю, он примет правильное решение.

10

Грегор Стюарт со свитой остались, а я с тощим Мухой вернулся в прекрасный тронный зал. Я уселся на его президентское кресло и представил, как буду управлять страной из этого кресла, как буду изображать другого и говорить написанные спитчерами речи, и вещать чужие мысли.

Я представлял, что мне предстоит снова быть двойником, а по сути, тенью и пылью, возможно, уже не существующего Грегора Стюарта. И так, возможно, уже всю жизнь. Что мне опять нужно будет жить в золотой клетке и копировать движения и речи нового президента. И что меня, возможно, тоже где-нибудь убьют.

Грегор Стюарт утверждает, что это все во имя блага страны, но могу ли я ему верить?

Так я думал, ища ответа то в расписном потолке, то в больших, раскрашенных живой листвой, окнах дворца, пока мой взгляд не привлекла книжка, что лежала рядом с троном Омара Чилима. Я взял книгу в переплете из кожи эрзерумских быков и открыл на последней странице, собираясь погадать по этой книге.

НЕБО В АЛМАЗАХ

(Эпилог из второй книги)

Вода небесная превращалась в снег. Алмаз Алексеевич вышел с завода на сверкающий льдом и хрустящий под ногами мир. Старушка зима давно сняла волшебные зеленые очки лета, сказка закончилась, и все вернулось на круги своя. Теперь мороз словно законсервировал и улицу, и дом, и завод – все, что более всего в жизни ценил и любил Алмаз Алексеевич. А в это время, схватившись за сердце, рухнул на пол конторы как подкошенный Диамант. Микроскопический осколок алмаза, как каяк Кая, пройдя порогами кровеносных бурных рек, ткнулся острием о берег сердца, вгрызся носом в эластичную плоть, зарылся, словно в илистый берег. Диамант лежал, закатив глаза, и видел, как идет снег, сыплет и сыплет себе спокойно и неторопливо. Он чувствовал, как постепенно холодел и отмирал один орган за другим. И зачем ему была нужна земля в алмазах, когда все небо выстелено перед ногами? Постепенно снег успокаивал и вносил небесную ясность ума, засыпая белым саваном все в округе, в том числе и эту историю.

11

Дочитав книгу до конца, я принял решение. Я понял, что если я откажусь быть двойником Стюарта, то это будет ударом по нему. Пусть не физическим, но психологическим, ибо рухнет его вера в «мы».

И потом, я не смогу помочь простым людям вроде Мухи и Кати, мамы и брата Абата. А им помочь я просто обязан, даже если мне придется ради этого отказаться от самого себя и стать тенью Стюарта.

– Я согласен, – сказал я, глядя появившемуся Грегору Стюарту в глаза, – но при одном условии.

– Говори!

– Я согласен быть твоим двойником, если только ты тоже станешь моим двойником. При условии, что ты поменяешься и перестанешь пренебрегать человеком в себе, каким бы маленьким и глупым он ни был. Перестанешь им пренебрегать, даже если он тебе покажется тупым, как камень, или глупым, как лошадь. Ибо теперь нет никакого «я», а есть только «мы»!

– Ровно это же я предлагал и тебе.

– Значит, ты согласен стать двойником гужевой лошади Фараса Аббаса? – спросил я после короткой паузы, пристально посмотрев в глаза Омару Чилиму, понимая, что в эту секунду решается, будет ли наш народ и наша страна одним единым целым.

– Я согласен! – ответил Омар Чилим, увидев свое отражение в моих глазах. – Я меняюсь. А ты?

– И я меняюсь! – увидел я отражение своего отражения во все более стекленеющих глазах Чилима, ровно до тех пор, пока это отражение не появилось еще и в слезе – Мутабор!

Глоссарий имен зоопарка Кашевара

Балык-Малик – царь рыб

Буль-Буль Вали – святой соловей

Кош-мулла – птичий пастырь и птичий проповедник

Фарас – конь

Гураб – ворон

Лачин – сокол

Хайсам – ястреб

Шумкар – сокол

Кундуш – сорока

Шахбаз – беркут

Саур – бык

Фахад – рысь, леопард

Лубват – львица

Усама – лев

Арслан – лев, тигр

Хамза – лев

Асад – лев

Ширхан – царь львов, хан тигров

Леонардо – лев, побеждающий львов

Омар – всепомнящий

Content

Ильдар Абузяров
Мутабор

Пролог Потерянный рай, или Сказки Шахерезада

1

2

3

4

5

День первый Понедельник. 4 октября

Глава 1 Дебют большой игры. Индийская защита

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 2 Мобильный

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 3 Персидский сервиз с чайками

1

2

3

4

5

6

Глава 4 Калиф на час

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 5 Лошадь Пржевальского

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 6 Прогулка по Кашевару

1

2

3

4

5

6

Глава 7 Пророчество Абдулхамида

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

День второй Вторник. 5 октября

Глава 1 Защита двух коней

1

2

3

4

5

6

Глава 2 Нувориша и новорикша

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 3 В гостях у Дивы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 4 Предчувствие Мадагаскара

1

2

3

4

5

Глава 5 Агент влияния

1

2

3

4

5

6

7

Глава 6 Аромат Кэт

1

2

3

4

5

6

7

8

День третий Среда. 6 октября

Глава 1 Висячие пешки. Жертва фигурой

1

2

3

4

Глава 2 Солнечный удар

1

2

3

4

5

Глава 3 Животная страсть

1

2

3

4

5

Глава 4 Превращения

1

2

3

4

5

6

7

Глава 5 Шахматная задачка

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 6 Большой базар

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

День четвертый Четверг. 7 октября

Глава 1 Мартышка

1

2

3

4

5

Глава 2 Лубват-трава

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 3 Амальгама души

1

2

3

4

5

6

Глава 4 Атака пешечного меньшинства

1

2

3

4

5

Глава 5 Бега мадагаскарских тараканов

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 6 Слеза богов

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 7 Раки

1

2

3

4

5

6

День пятый Пятница. 8 октября

Глава 1 Муки маленького Мука

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 2 Зиндан теневого мира

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 3 Мощноногий мерин

1

2

3

4

5

6

7

Глава 4 Ход конем в «Сицилианской защите»

1

2

3

4

5

6

Глава 5 Великая нардовая доска

1

2

3

4

5

6

Глава 6 Сделка с совестью

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

День шестой Суббота. 9 октября

Глава 1 Кашеварский синдром

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 2 Компот из сухофруктов

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 3 Маковая революция

1

2

3

4

5

6

Глава 4 Мнимый принц

1

2

3

4

5

6

7

Глава 5 Озверение и озарение

1

2

3

4

5

Глава 6 Гюляровая революция

1

2

3

4

5

6

7

Глава 7 Пешечный эндшпиль Тайна шахмат раскрыта

1

2

3

4

Эпилог Я меняюсь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Глоссарий имен зоопарка Кашевара