Лев Портной

Акведук на миллион

© Л. Портной, 2011

© ООО «Издательство Астрель», 2011

Глава 1

Экипаж подъехал к отдельному боковому входу настолько близко, что разглядеть здание не представлялось возможным. Но я понял, что доставили меня не на съезжую, а к частному дому. Выходило, что вершится не правосудие, а произвол. Я попытался вырваться, но было поздно.

Снаружи к квартальным надзирателям присоединились еще двое, схватили меня и поволокли. У двери мелькнул тщедушный лакей в ливрее и тут же заторопился вверх по лестнице, освещая путь фонарем, а четверо негодяев понесли меня следом. Я дергал ногами и извивался всем телом, но силы были неравными. Борьба проходила молча. Я не издавал ни звука, понимая, что звать на помощь бесполезно и даже опасно: добьюсь лишь того, что похитители оглушат ударом по голове.

Черная лестница пропахла нечистотами, от квартальных надзирателей разило потом. Безмолвная возня в темном, узком пространстве отдавала мистической жутью.

Впрочем, какая к черту мистика! Говорил же себе: доиграешься! И вот — доигрался! Бог весть, чей приказ выполняли полицейские… Хорошо, если императора. Совсем худо, если брата его цесаревича Константина Павловича!

А ведь какой скандал теперь выйдет! Самое досадное, что конфуз случился накануне приезда графа Семена Романовича Воронцова. В последнем письме он сообщил, что будет в России и на известном торжестве 28 октября увидится с императором. Граф Семен обещал замолвить за меня словечко, если к тому времени моя судьба не решится каким-нибудь иным, но безусловно благоприятным образом… Господи, если скандал получит гласность, Семен Романович конечно же отвернется от меня.

Эх, знал бы, чем все закончится!

И все равно ведь рискнул бы…

Все-таки — Нарышкина!

Правильно Державин сказал: «Минерва в час похоти». Однако же для меня наступил час расплаты. А самое обидное, что ведь и не было ничего.

Преодолели два пролета, и я запыхался больше, чем господа, тащившие меня на себе. На площадке мы не задержались, двинулись выше.

— Благородного человека, дворянина, на третий этаж!!! — делано возмутился я.

— Гляди! Сейчас все благородство твое вышибем! — прозвучало в ответ.

Господа оказались крайне серьезны, отчего и предчувствия мои сделались совсем нехорошими. Неужели и впрямь Константин Павлович вступился за честь августейшего брата?! Цесаревич слыл извергом.

Конечным пунктом оказался просторный кабинет. Меня усадили в диковинное кресло, закрепленное на металлических стержнях с рукоятями и поворотными механизмами, руки пристегнули ремнями к железным подлокотникам, а ноги связали.

Будут пытать, понял я, и страх смешался с жаждой мести.

— Да кто вы такие, черт побери! — выкрикнул я.

— Молчи, ты! — рыкнул кто-то.

Похитители встали у меня за спиной. Я оказался напротив внушительного стола. На красном сукне красовалась чернильница, возвышалось перо, мерно тикали бронзовые часы с медведем. Со стены взирал на меня Спаситель с таким тяжким прискорбием, что просить Его о чем-либо язык не поворачивался.

Я попробовал обернуться, но получил кулаком в скулу и счел за лучшее головой не вертеть. Да и что толку с халдеев. Вот явится хозяин дома, сядет за стол, глянет на меня — надеюсь, хоть чуточку мягче, чем святые с икон, — и ситуация прояснится.

Раздались шаги, кто-то за спиной прошел в дальний угол кабинета.

— Ну?.. Что?.. — донесся оттуда голос.

— Хорошо. Давай! — ответили ему.

Кресло наклонилось вперед, сердце у меня екнуло — думал: убьюсь о дубовый паркет, — но в последний миг пол разъехался, и я ухнул в открывшийся люк. Поворотный механизм щелкнул, и я повис вверх тормашками; широкие ремни, прихватившие руки к подлокотникам, удерживали меня от падения. Мысль была одна: вот сейчас сверну себе шею. Я вцепился в железо с усердием столь остервенелым, сколь и бесполезным, и наконец сообразил осмотреться. Небольшой кабинет. В жирандолях в большом количестве горят свечи. В углу — ломберный столик. Два господина в военных мундирах как раз входят в помещение, — жаль, я из-за неожиданного и быстрого «падения» не успел разглядеть их.

Господа же, не заметившие трюков над головами, продолжали разговор.

— Длинный был на приеме у государя.

Знакомый голос!

С его обладателем час тому назад я столкнулся на черной лестнице в «Новых Афинах»! Я чуть не вскрикнул от радости: стало быть, ни император, ни его страшный брат ни при чем. Расправу надо мною решил учинить этот незнакомец! Экий ревнивец!

Ладно, посмотрим! Еще пожалеешь, что связался со мною!

— Александр Павлович предлагал Длинному службу, а тот отказался! Уехал ни с чем, — продолжил незнакомец.

— Длинный? — переспросил его собеседник.

Судя по голосу, он был намного моложе моего обидчика.

— Я имел в виду Бульдога, — поправился он.

— Пока ни с чем, — промолвил снисходительным тоном молодой собеседник. — Поверьте, государь еще позовет его. Еще позовет.

— Но чего же он ждет?!

— Всему свое время.

— Пока он выжидает, шайка якобинцев погубит Россию!

Я весь обратился в слух, сообразив, что «шайкой якобинцев» хозяин дома окрестил моих друзей. Гнев и жажда мести забурлили во мне с удвоенной силой, — чувства дурные, а в моем случае еще и опасные: и так кровь к голове приливает, а я еще и бесполезной злостью ее подкачиваю, так и до кондрашки недалеко.

— Полно вам, милостивый государь! — послышался голос молодого собеседника. — Россия велика, так просто ее не погубишь. Да и стоит ли опасаться этой шайки. Пустое. Они только и заняты болтовней, а дело делают другие!

Обида и злоба захлестнули меня пуще прежнего.

— Тем более! — с жаром выпалил хозяин. — Чего же ждать?!

— Экий вы нетерпеливый! Сами же знаете, ждать осталось совсем немного. До двадцать восьмого октября — всего две недели! А вы все торопитесь, милостивый государь. Рано, ой рано вернулись на службу. Рад бы ошибиться, но смею предположить, вы недолго продержитесь, ваша отставка не за горами…

— Что вы такое говорите?!

Послышался шорох, какой бывает при трении ткани, — вероятно, хозяин еще и руками замахал.

В ушах гудело, я стал дергать ногами в надежде, что истязатели перевернут меня. Но и любопытство не отпускало, я старался не пропустить ни слова.

— Смена власти, — рассуждал гость, — похожа на маятник с секирой: он качается и головы сносит. И нет здесь ни правых, ни виноватых, рубит без разбору. Качнулся в одну сторону — одни ряды проредил, в обратную сторону — другие.

— Мудрено вы изъясняться изволите, не пойму я вас.

— Чего же тут непонятного? Молодой государь не знает ни как государством управлять, ни кому довериться можно. Вот и мечется…

— Эдак же маятник до бесконечности мотаться туда-сюда будет. Что же нам? Ждать ad calendas graecas[1]? Или пока царь не повзрослеет?

— Да нет, милостивый государь. Выжидать нужно того момента, когда сможешь на маятник запрыгнуть. Бульдог и ждет. И считайте, дождался. Мы ему punctum temporis[2] подготовили.

— Вы уверены, что из вашего punctum temporis будет толк? — с язвительной усмешкой, едва скрывавшей дрожь в голосе, спросил хозяин.

— Дело такое, что Россия содрогнется от ужаса. — Голос молодого собеседника зазвучал со зловещим торжеством. — А государь, наш безвольный государь, впадет в оцепенение, вот увидите. Одна только мысль у него и останется: нужно действовать, действовать, время для болтовни истекло, романтическим настроениям более нет места, нужна железная рука! И тогда, вот увидите, Бульдог окажется в числе первых, кого царь призовет на помощь.

— Вы уверены?

— Уверен. И его возвращение спасет и вас, милостивый государь, от отставки. Тем паче что дело в Москве произойдет, не здесь, не в Санкт-Петербурге.

— Не здесь, — прошептал хозяин дома, в голосе его слышались и облегчение, и ревность одновременно.

— Вот почему интересен мне ваш племянник.

— Петрушка-то Рябченко? Сейчас пошлю за ним на Моховую.

— Да ни к чему! — с досадой ответил неизвестный и с еще большей досадой сказал: — Очень некстати эта ревизия! Но мы устроили так, что ревизором в Москву поедет он, ваш племянник.

— Он же как из Орлова вырвался, никуда из Петербурга…

— Вот и хорошо.

— Да что «хорошо»? Штафирка[3]! Какой от него прок? — промолвил хозяин дома с деланым безразличием, за которым угадывалось желание оградить племянника от участия в сомнительном деле.

— Нужно, милостивый государь, наказать ему, чтобы глубоко не копал — и со всеми отчетами нас ознакомил, прежде чем они пойдут выше, — с нажимом в голосе произнес гость и тут же добавил: — А впрочем, отчеты должны быть немудреными.

— Что-то вы темните, — неожиданно резко сказал хозяин. — Боитесь ревизии, а с другой стороны — требуете денежной помощи! И вообще! Какое отношение задание моего племянника имеет к вашему делу?

— Денег не хватило, — недовольно ответил гость. — Сами знаете, большая часть уходит на взятки. Кроме того, вы участвуете не просто так. Бульдог учтет вашу помощь.

— Ладно-ладно, — смягчился хозяин и с усмешкой добавил: — Представьте себе, какой-то негодяй только что пытался отнять у меня эти деньги.

Услыхав эти слова, я едва сдержался, чтобы не хмыкнуть. Получалось, на черной лестнице в «Новых Афинах» я оказался свидетелем попытки ограбления.

Кресло рванулось в обратную сторону. Голова пошла кругом, перед глазами все поплыло, я едва не потерял сознание, но сквозь накатившую дурноту пробивалась досада, что самое важное я упущу.

Морды мучителей выплыли из тумана. Голоса доносились словно из-под воды.

— Жив?

— Что ему будет-то?

— Да ты, Кузьма, не тот рычаг потянул.

— Как же не тот?! Смотри вон!

За спиной щелкнуло, кресло вновь опрокинулось, и я вторично повис вниз головой. Пока истязатели разбирались в рычагах, я разглядел еще одного господина в форме квартального надзирателя, который появился в мое отсутствие.

— Ты понял, Быков?! — услышал я голос хозяина дома. — Скажи профессору Черни, что со мной шутки плохи…

Тут кресло крутанулось в обратную сторону, но я успел заметить удивленные лица хозяина дома и квартального надзирателя: дело в том, что последний пятился к выходу и заметил движение под потолком. Третий же господин, тот, что делился заговорщицким планом, быстро вскинул к лицу салфетку.

Негодяй хотел остаться неузнанным. К сожалению, даже не прикройся он салфеткой, я не успел бы разглядеть его. Впрочем, и хозяина дома с квартальным надзирателем я не смог рассмотреть как следует, лишь выражения на лицах уловил.

«Ну, ничего, ничего! — подумал я. — Петрушку-то Рябченко с Моховой найти будет несложно, а вытрясти сведения о дяде и о том, кому понадобилось с отчетами знакомиться, еще проще. К тому же Быков и профессор Черни. И самое важное — дата! Двадцать восьмое октября. Что-то должно случиться в этот день».

Я вновь впорхнул на третий этаж, пол подо мною сдвинулся. В кабинете стоял ор несусветный: похитители меж собою собачились. Более всего некоему Кузьме доставалось, что вдругорядь не тот рычаг дернул. Выходило, что диковинный механизм не только кресло с пленником вниз опрокидывал, но и еще какие-то фортели проделывал. И меня не собирались на второй этаж окунать, а хотели подвергнуть иной экзекуции.

— Судари мои, что же вы от меня хотите? — вскрикнул я. — Вниз головой кувыркать вам не нравится! Об потолок, что ли, Кузьма должен меня шмякнуть?!

— Вот веселый господин! — откликнулся один из мучителей. — Шутки шутить изволит! Ну, пошути, пошути! Поглядим, как скоро запоешь.

За моей спиной с грохотом отворилась дверь. Раздался окрик хозяина дома:

— Вы что устроили тут, олухи?!

— Ваше высокопревосходительство… — залепетал кто-то.

— Молчать! — рявкнул хозяин, очевидно имевший генеральское звание.

— Добрый вечер, ваше высокопревосходительство, — поздоровался я. — Вот уж не ожидал такого гостеприимства! И это ваша благодарность! Я же только что защищал вашу жизнь!

— Благодарность?! — взревел хозяин дома. — Да ты у меня пожалеешь, что на свет родился!

— Да что вы, ваше превосходительство, это же смертный грех, — парировал я.

— Зубоскал, — процедил генерал с ненавистью.

— Послушайте, милостивый государь, — раздался тихий голос гостя, только что делившегося заговорщицкими планами, — если этот человек слышал наш разговор, его нужно того… крек!

Меня прошиб холодный пот. Я не знал этого человека в лицо, я сидел спиною и к нему, и к генералу, но живо представил себе, как злодей произносит это «крек!» и проводит рукою по горлу.

— Полно вам, — возразил генерал.

И я мгновенно проникся к нему теплом. Все-таки человек, не убийца.

— Интересы России превыше всего, — прошипел незнакомец.

— Да что он слышал?! — воскликнул генерал.

— Осмелюсь доложить! — раздался еще чей-то голос.

Вероятно, генерал кивнул, потому что тот же голос продолжил:

— Ничего он услышать не мог, ваше высокопревосходительство! Равно как и мы ничего не слышали!

Нестройный хор моих конвоиров подтвердил, что они ничего не слышали, когда люк был открыт.

— А он и подавно слышать не мог, — подал голос неожиданный заступник. — Потому как кровь к голове притекает, уши закладывает. Вы вот сами попробуйте…

— Цыц мне! — рявкнул генерал. — Я те попробую! Эй ты! Слыхал что или нет?!

— Что слыхал?! — изобразив недоумение, воскликнул я и добавил: — Тут, слава богу, не обмочился от страха!

— Ну, все еще впереди, — «успокоил» меня хозяин дома. — Ладно, идемте. Ничего он не слыхал!

Послышались шаги — хозяин и его зловещий гость удалились с третьего этажа. А я попытался вспомнить лица конвоиров, чтобы сообразить, кто из них выступил моим спасителем.

Мои безрезультатные умственные упражнения прервали самым неожиданным образом. Хлопнула дверь, и кто-то выкрикнул:

— Велено приступать!

— Кузьма! — откликнулся еще кто-то.

Раздался щелчок — Кузьма дернул рычаг. Я приготовился в третий раз нырнуть головою в пол, но кресло претерпело совершенно иные метаморфозы. Сиденье из-под меня выскользнуло, спинка отклонилась, и я повис на подлокотниках. Тверди под ногами не оказалось — пол снова разъехался, а конструкция поползла вниз, пока моя голова не оказалась на уровне пола. Затем движение прекратилось, и створки люка сдвинулись, едва не сдавив меня. Взглянуть на ноги я уже не мог, но дышал спокойно.

Послышались шаги и характерное постукивание. Подручные генерала семенящими шажками расступились. Пара туфель и трость замерли передо мною. Я начал поднимать голову, чтобы взглянуть на хозяина, — без сомнения, амбре от его ног вдыхал я в эту минуту, — но трость подскочила и тюкнула меня в темя.

— Боитесь, — промолвил я.

— Тебе, щенок, пора о заднице побеспокоиться! — прозвучало в ответ.

«Обожди, голубчик, — подумал я, — посмотрим, как ты забеспокоишься, когда придется ответ держать за произвол!» Такая минута наступит, зарвавшийся генерал будет наказан, я не сомневался в этом. Об одном думал с горечью: ведь то я, мне есть к кому обратиться за справедливостью. А окажись на моем месте обычный человек, не имеющий покровителей? А то, что экзекуции здесь проводились регулярно, не вызывало сомнений. «Ну, ничего-ничего, — злорадствовал я. — Хорошо, держиморда, что на меня нарвался! Уж я позабочусь о том, чтобы припомнили тебе всех, кого ты посмел подвергнуть пыткам!»

А вслух сказал:

— Хамить изво…

И осекся: чьи-то жесткие руки, быстро ощупав мои бедра, принялись стягивать с меня штаны! Забыв о трости, я дернул головою и получил в темечко.

— Что вы делаете, негодяи?! — заорал я вне себя от стыда и ужаса.

Кто-то невидимый оголил меня снизу, мои штаны болтались на связанных ногах, а сам я являл неизвестным мучителям срамные части тела. Я оказался не просто беззащитным, а и униженным. В голову лезли самые гадкие мысли о сути предстоящей экзекуции. Я решил застрелиться, как только получу такую возможность.

— Ну-с, сударь мой, Андрей Васильевич, — с наслаждением промолвил генерал, — для начала попробуем вас на крепость.

Он ударил тростью в пол. Я взревел от жгучей боли — внизу полоснули кнутом по ягодицам. На глаза навернулись слезы. Но и некоторое облегчение я почувствовал: выпороть, значит, меня решили! Больно, конечно, но не повод стреляться.

Я отдышался, боль притупилась. Генерал назидательным тоном промолвил:

— Сударь мой, Андрей Васильевич, я накажу тебя несильно… но так, чтоб запомнил!

Трость врезалась в пол, кнут прошелся по ягодицам. Я вскрикнул, но заставил себя стиснуть зубы, только стон глухой и вырывался наружу.

Трость — в пол! Кнут жахнул по заду! Несильно, называется!

Я стонал, стиснув зубы, но держался, не кричал больше.

Генерал трижды грохнул тростью в пол. Неизвестный палач осыпал меня убийственными ударами. Я терпел и стонал, рискуя стереть зубы до десен. Потом закричал. Но чем пронзительнее орал, тем сильнее старался мучитель. Наконец, я потерял сознание…

Глава 2

Я очнулся от боли. Чьи-то руки — я сразу почувствовал, что не злые, — прикоснулись к моим ягодицам, причинив мне новые страдания. И еще чьи-то нежные пальчики пробежались по моей шее, по щекам, по затылку.

— Тише-тише, миленький, — послышался девичий голос.

Я открыл глаза, обнаружил, что покоюсь щекою на мягких коленях, поднял голову и увидел зеленые глаза, рыжие волосы и солнечные веснушки.

— Где это я? В раю? — прошептал я.

— Вы в моем заведении, — раздался еще один голос.

Женщина говорила по-русски, но с французским акцентом.

— От ангельской обители мы далеки, — продолжила она, — но дарим райские наслаждения. Правда, вам сейчас решительно не до них…

— А вы кто? — спросил я.

— Мадам Шерамбо, — ответила хозяйка, жгучая брюнетка в желтом платье с черной кашемировой шалью.

— А как я сюда попал? — спросил я.

— Квартальный надзиратель доставил вас, — поведала рыжая девица, на податливых коленях которой покоилась моя голова, — и велел позаботиться.

— Что ж, — я воздел очи горе, — Heus-Deus[4], не забудь, зачти ему, когда предстанет пред тобою.

Мадам Шерамбо с осуждением покачала головой и перекрестилась.

— Ох, дамы, дамы, — вымолвил я. — А валяться-то мне некогда. Нужно срочно идти. Дела!

— Как же вы пойдете?! — удивилась мадам Шерамбо. — Вам бы отлежаться. А еще лекаря нужно дождаться. Мы послали за господином Хренькиным. Да и кто ж в такую пору по гостям-то пойдет?

Судя по акценту, она и впрямь была француженкой.

— А который теперь час? — спросил я.

Девица глянула в окно и заявила:

— Ночь.

Очевидно, она имела самые общие представления о времени, но, судя по уверенному голосу, знала, что ночь еще не скоро закончится. Я обнял ее ноги и сильнее прижался к коленям. Мадам Шерамбо, заметив мои поползновения, решила, что покой мне куда нужнее, нежели чрезмерная ласка.

— Оставайтесь до утра. Доктор Хренькин обработает ваши раны, и, будем надеяться, более вас не побеспокоят. Вы отдыхайте, а если что-то понадобится, Алета, — хозяйка сделала ударение на имени, — будет за стенкой, стучите.

Она прикоснулась к плечу девушки. Та поднялась с постели, переложила мою голову на подушку и вышла из комнаты.

— Полежите немного, попробуйте не шевелиться, — промолвила мадам Шерамбо. — Лекарь появится с минуты на минуту.

Она оставила меня одного. Я вновь воздел очи горе, наткнулся взглядом на распятие, висевшее на стене, и пробормотал:

— Зачет, Heus-Deus, и этим женщинам тоже зачет.

Помолившись, я расслабился, глаза сами собою сомкнулись, — сказалось нервное напряжение. Но едва задремал, как хлопнула дверь и заскрипел паркет под осторожными, но тяжелыми шагами. Я притих, испугавшись нарушить живительный сон.

— Я по вашу душу, — раздался вкрадчивый баритон.

Жесткие руки коснулись высеченного места, я вскрикнул от боли:

— Вы же сказали, по мою душу, а хватили за задницу!

— Я Хренькин, лекарь, — представился вошедший.

— А я думал, палачи вернулись, — процедил я сквозь зубы.

Он принялся обрабатывать мои раны. А я вообразил, как Алета, откинув рыжие локоны, с открытым ротиком прислушивается к тому, что здесь происходит, стиснул зубы и терпел. Глупость, конечно: наверняка она легла спать и еще неизвестно, достучишься ли до нее, случись надобность. И все же, если б не девица за стеной, орал бы я еще громче, чем во время экзекуции.

Доктор Хренькин знал свое дело. Он причинял мне острую боль и измучил меня сверх всякой меры, но, когда закончил, я почувствовал облегчение, словно в ту же секунду пошел на поправку, и впал в полуобморочную дрему. Я слышал, как исцелитель на цыпочках удалился, но сил не нашел ни поблагодарить, ни попрощаться. Так до утра кверху задом и проспал.

Когда же я проснулся, на душе было муторно. Пошевелился — свежие раны потревожились и прогнали остатки сна. Я вспомнил подслушанный в доме генерала разговор и обругал себя, что валяюсь в борделе, а нужно действовать!

Я постучал в стену и, превозмогая боль, поднялся с постели. Появилась Алета, а за нею мадам с фарфоровой чашечкой. Я вдохнул божественный аромат кофия, представил себе, как нынче же неприятно удивлю зарвавшегося генерала, и настроение мое улучшилось.

Вошла еще одна девица со стопкой одежды.

— Мы привели в порядок и погладили ваши вещи, — пояснила мадам Шерамбо.

— Храни вас бог, — ответил я. — А извозчика не вызвали?

— Вызвали, — кивнула мадам.

Встал вопрос: к кому ехать? Собственно, выбор невелик, да не очень-то прост: Поло[5] или Николай Николаевич. И тот и другой состояли в «партии молодых людей» и пользовались привилегией являться к государю без особого приглашения. И уже месяц, как оба стали государственными деятелями.

Душою я рвался к Паше, он был ближе — хотя бы в силу возраста. Но, обратись я к нему за помощью, он начнет злорадствовать. Ведь только что я критиковал его: зачем поступил на службу? Как можно заниматься либеральными преобразованиями, будучи скованным по рукам и ногам должностными обязанностями той самой системы, которую собрался реформировать? Поло же отвечал, что по горло сыт болтовней, пора засучить рукава и работать. Но я не верил в искренность его слов. Тщеславие — вот что подвигало его. Высокая должность и власть соблазнили Павла Александровича. И теперь он улыбнется и не преминет заметить, что как в задницу-то меня клюнули, так и побежал я к товарищу министра внутренних дел.

Выходило, что нужно идти к Николаю Николаевичу. Он тоже поступил на службу, но с ним по этому поводу я не спорил и поэтому мог похлопотать о своем деле без ущерба самолюбию. Правда, я недолюбливал Новосильцева за англоманию. Порою спросить его хотел, каково ему было в Лондоне преспокойно практиковать физические опыты в то время, как сумасшедший Нельсон и полуживой Паркер вели английскую эскадру в Балтийское море, еще не решив окончательно, кого бить — шведов, датчан или русских? По счастливому стечению обстоятельств выбор пал на датчан, и англичане едва не сожгли Копенгаген, оставив в покое русский флот.

А самое главное, англичане придумали виски! Разве можно дружить с теми, кто вместо водки пьет эту гадость?!

Я пошарил в кармане, вытащил рубль, загадал: орел — Поло, решка — Николай Николаевич. Подбросил монету, поймал, разжал кулак — орел. Значит, к Строганову.

Но речь идет о заговоре! «Дело такое, что Россия содрогнется от ужаса!» — так сказал неизвестный злодей. Тут не до личных симпатий. Нужно к Николаю Николаевичу, к нему император охотнее прислушается, на то и назначил статс-секретарем…

Я приказал извозчику везти ко дворцу Строгановых.

Оказавшись на месте, я велел доложить обо мне Новосильцеву, и дворецкий оставил меня в большом зале и удалился. В ожидании я принялся рассматривать живописную Минерву на потолке — творение Джузеппе Валериани. Губы богини скрывали снисходительную улыбку.

— Минерва похоти привела меня к Минерве мудрости, — пробормотал я.

Вернулся дворецкий и сообщил, что старый граф приглашает меня в кабинет. Я не подал виду, но рассердился, поскольку намеревался говорить с Новосильцевым, а не с Поло или его отцом.

Я оказался среди множества книг. Сверху послышались шаги. Старый граф спускался с антресолей, следом тяжело переваливался незнакомый мне господин. Должно быть, Александр Сергеевич знакомил гостя с минералогической коллекцией.

— Здравствуйте, Александр Сергеевич, — сказал я.

— Андрей Васильевич, Андрюша. — Старый граф обнял меня и трижды расцеловал. — Проходи, дорогой, проходи. Вот познакомлю вас к обоюдному удовольствию. Прошу, господа, подайте друг другу руки.

Неизвестный обладал внушительной внешностью и столь добродушным лицом, что захотелось немедленно вычеркнуть из числа смертных грехов обжорство. Он протянул мне ладонь с толстыми розовыми пальцами и промолвил:

— Я и репа.

Я оглядел его с удивлением: не пристал ли к нему какой овощ? Такового не обнаружив, пожал незнакомцу руку и сказал:

— Я и я.

Старый граф и его гость рассмеялись какой-то, понятной им двоим шутке, но неизвестный смотрел с таким добродушием, что мне и в голову не пришло обидеться. Александр Сергеевич подвел меня к столу, заваленному ветхими от времени бумагами, судя по виду, извлеченными из какого-то всеми забытого архива.

— Друг мой, представьтесь как следует, — попросил старый граф гостя.

— Яков Иванович Репа, — улыбнулся тот. — Штабс-капитан в отставке.

— Граф Воленский Андрей Васильевич, — ответил я. — Поручик в отставке.

— Присаживайся, Андрюша, присаживайся. — Александр Сергеевич взял меня за руки и потянул вниз.

Я опустился в кресло и навалился грудью на подлокотник, чтобы уменьшить нагрузку на недавние раны.

Старый граф переживал из-за моей размолвки с его сыном и наверняка взялся бы уговаривать помириться, если бы не присутствовавший Яков Иванович. Я любил Александра Сергеевича и простил бы Поло, только чтобы не огорчать его отца.

— Как твои дела? Чем занят? — спросил старый граф.

Я развел руками.

— Послушай, Андрюша, ты мог бы поработать с нами, мы вдвоем не справляемся, — промолвил он, указав на кипы пожелтевших бумаг.

— А что это? — Я насторожился.

— Ты знаешь, голубчик, — вздохнул старый граф, — в петербургских тюрьмах столько народу томится. Почти пять тысяч дел.

— Четыре тысячи восемьсот сорок пять, — уточнил Яков Иванович.

— Многие совершенно безвинные, — продолжил старый граф. — А дела их не рассматриваются годами.

— Ах, так это дела и есть, — догадался я.

Граф Александр Сергеевич занимался ревизией заключенных. А привлекая меня к своему делу, он добивался обходным манером и еще одной цели — примирить меня с Поло: а куда бы я делся, работая в их доме?!

Честно говоря, я и сам не собирался долго дуться на Павла Александровича, но хотел хоть чуть-чуть выдержать характер. А старому графу относительно его занятий решил высказаться начистоту.

— Александр Сергеевич, Яков Иванович, — начал я. — Вы заняты благородным делом, но боюсь, что ваш кропотливый труд пропадет втуне. Сами судите. Сколько невинных человек удастся вам спасти из пяти тысяч несчастных? Десять? Двадцать? Пусть даже сто! А за это время в застенки попадут новые тысячи! Тут, Александр Сергеевич, нужно действовать…

Я хотел сказать «масштабно», но умолк, испугавшись, что произнесенное вслух слово обидит старого графа и штабс-капитана Репу. Они, пожалуй, решат, что я их занятие мышиной возней считаю. И я лишь потряс руками, изобразив, как нужно действовать, и чуть не взвыв от боли, поскольку, лишившись опоры, сполз на иссеченные ягодицы.

— Андрей Васильевич тысячу раз прав, — поддержал меня Яков Иванович. — Он молод, у него полно сил, энергии! Глупо тратить молодость на бумажную волокиту.

Я взглянул на штабс-капитана Репу с благодарностью. А про себя стал прикидывать: сколько же ему лет? Внешность столь представительных господ, как он, зачастую обманчива. В молодости они выглядят старше своих лет, зато в зрелых годах полнота разглаживает морщины, преуменьшая истинный возраст. Я решил, что господину Репе лет сорок — сорок пять. Не так уж и стар.

— Нельзя талант закапывать в землю, — назидательным тоном произнес старый граф. — Вот тебе, Яков, с твоей памятью на числа место в Министерстве финансов! Я обещал и обязательно добьюсь твоего назначения…

— Да что вы, право, — смутился Яков Иванович.

— Не все же тебе благотворительностью заниматься. Это удел стариков. Вот выйдешь в отставку, будут окружать тебя дети, внуки, тогда и вернешься к этому занятию. А пока есть силы, молодость…

— Да уж какая молодость, — отмахнулся отставной штабс-капитан. — Да и претендентов там без меня хватает…

Последние слова он произнес с некоторым сожалением, и я понял, что втайне Яков Иванович лелеет мысль о карьере на финансовом поприще.

— А тебе, кстати! — Александр Сергеевич повернулся ко мне. — Не пойти ли на службу в Министерство юстиции? Ты бы смог в полном объеме применить свои силы! Я бы поговорил с Гаврилой Романовичем…

— Покорнейше благодарю, Александр Сергеевич, — ответил я.

Голос прозвучал несколько резко. Но, признаться, теперь забота старого графа обижала меня. Я был противником официальных должностей, и Александр Сергеевич знал об этом. Собственно, и размолвка с Поло вышла из-за того, что тот вместе с графом Кочубеем возглавил Министерство внутренних дел. Я полагал, что действительные реформы можно провести, лишь оставаясь членами негласного комитета, не связывая себя по рукам и ногам устоявшейся рутиной.

На словах друзья соглашались со мной, но с месяц тому назад государь объявил манифест об образовании министерств, и одновременно для каждого из них сыскалось теплое местечко: Кочубей стал министром внутренних дел, Поло — товарищем, а Новосильцев получил должность статс-секретаря его величества, оказавшись по сути выше всех министров и членов Сената. Из всей партии молодых людей только Чарторыйский отказался от назначений. Правда, я подозревал, что князь Адам выторговывает себе особые условия.

Если бы теперь государь предложил мне должность, я согласился бы, все равно один в поле не воин, тем более что и в негласный комитет я никогда не входил. Потому-то забота Александра Сергеевича и уязвляла мое самолюбие. Друзей назначал сам император, а мне предлагалось довольствоваться тем, что за меня замолвят словечко министру. А еще я догадывался, что старый граф Строганов попросту хочет польстить мне, делая предложение изначально бессмысленное, ведь назначение товарища министра — прерогатива императора.

— Между прочим, это как раз Гаврила Романович и назвал нас «якобинской шайкой», — напомнил я.

— Гаврила Романович человек порядочный, глубоко порядочный. А что про вас не очень лестно отозвался, так исключительно из-за радения за дело. Уж больно молоды вы, опыта не имеете, это и смущает Гаврилу Романовича, — промолвил старый граф с большой озабоченностью в голосе.

Появился лакей и доложил, что Новосильцев ждет меня в павильоне.

— Позвольте откланяться, Александр Сергеевич. — Я поднялся из кресла.

— Ступай, голубчик, ступай, — сказал старый граф и, задумчиво кивнув на стол, добавил: — Всего тут…

И перевел вопросительный взгляд на Якова Ивановича.

— Четыре тысячи восемьсот сорок пять человек, — сказал тот.

— Да, вы говорили «почти пять тысяч», — кивнул я.

— «Почти пять тысяч дел» — это так, статистическая прикидка, — усмехнулся Александр Сергеевич. — А четыре тысячи восемьсот сорок пять человек — это живые люди, оказавшиеся в нечеловеческих условиях. И у каждого есть родители, у многих жены и дети. Все эти люди тоже несчастны. Вот посмотри…

Александр Сергеевич взял несколько папок, лежавших отдельной стопкой, и протянул мне. Яков Иванович вздрогнул и странно двинул руками, как если бы пытался остановить старого графа, но в последнее мгновение не решился. Последовавшие слова Александра Сергеевича объясняли реакцию штабс-капитана.

— Видишь? Здесь пять дел. Ими занимался Яков Иванович. Пять человек вернулись на свободу, для них закончился ад, в котором они оказались при попустительстве власти. Пять человек. Вроде немного. Но ты подумай! Пять жен обняли своих мужей! Дети приголублены отцами! А у многих и родители живы! Какое счастье для стариков! А все наш скромный друг Яков Иванович…

Штабс-капитан Репа замахал руками, застенчиво улыбаясь.

— Полно вам, полно, Александр Сергеевич! — воскликнул он. — Моя заслуга совершенно невелика! Вот вы! Вы настоящий спаситель!

По глазам Якова Ивановича я видел, что в действительности он доволен — очень доволен! — словами старого графа. И я подумал, что это как раз тот случай, когда в подобном довольстве нет ничего предосудительного. Дай бог каждому падкому на лесть человеку заслужить эту лесть столь благородным делом.

— Только вообрази. — Старый граф поднял одну из папок. — Несчастный томился в застенке только за то, что посмел посвататься к барышне против воли ее родителей. Папаша девицы упек его. Будь моя воля, я бы этого тестя самого месячишко в каземате подержал.

— Ну, в крайности не стоит впадать, — смущенно промолвил штабс-капитан.

Чтобы польстить Якову Ивановичу еще больше, я не спеша перелистал каждое дело и даже пробежал глазами документы. А затем вернул все пять папок ему, с чувством пожал руку и сказал:

— Слава богу, есть такие люди, как вы! И я обязательно подумаю над предложением Александра Сергеевича.

Я не кривил душой, я действительно завидовал Якову Ивановичу, потому что он делал благое дело, сознавал это и получал удовлетворение от содеянного. А я покидал кабинет старого графа с тяжелым чувством, словно сам и был виноват в несчастьях людей, чьими судьбами занимались Александр Сергеевич и Яков Иванович.

Но я твердо знал, что в первую очередь необходимо обуздать таких, как тот генерал, что истязал меня в своих владениях.

Николай Николаевич в шлафроке из китайского шелка принял меня в кабинете.

— Садись поближе к камину. — Он указал на кресло, а сам прилег на оттоманку.

Раны измучили меня, и я с большей охотой постоял бы, но возвышаться колонной над Николаем Николаевичем показалось неловко. Целую вечность с болезненной осторожностью опускался я в кресло. Новосильцев, заметив мои ухищрения и страдальческие гримасы, спросил:

— Что с тобой, братец?

— Пустяк, — махнул я рукой. — Последствия романтического свидания интимного, так сказать, свойства.

Николай Николаевич изумленно вскинул брови.

— Хотя, собственно, и не пустяк! Очень даже не пустяк! Именно потому и пришел я к вам с утра пораньше! Странная история приключилась со мною ночью! Я столкнулся с таким произволом! Надо бы положить конец подобному самодурству!

Новосильцев замахал руками:

— Помилуй, Воленс-Ноленс! Говори по порядку. Что стряслось?

Я несколько стушевался, сообразив, что не продумал заранее, как рассказать Николаю Николаевичу о случившемся. Впрочем, что тут голову ломать — пикантные подробности оставить за скобками и говорить о самом важном: о произволе и заговоре!

— Полицейские, Николай Николаевич, задержали меня и пороли!

— Как это? Что ты такого натворил?

— В том-то и дело, что ровным счетом ничего! Они учинили произвол…

— Но как это случилось? Ты шел по улице или ехал куда-то?

— Я шел по Караванной, как раз свернул к Аничкову мосту, тут-то они и налетели!

Новосильцев улегся поудобнее и снисходительной улыбкой подал знак, чтобы я продолжал. Я невольно попытался подобно собеседнику изменить позу, чем доставил себе нестерпимые муки, и замер загогулиной.

— И где ж тебя так отделали? — Он с напускною жалостью окинул мою фигуру. — В околотке?

— В том-то и дело, Николай Николаевич, что не в околотке! А увезли меня в частный дом какого-то генерала! А у него пыточная обустроена непосредственно в кабинете!

— Генерала? — удивился он.

Я хлопнул себя по коленям от досады, что несу всякий вздор, привел Николая Николаевича в полнейшее недоумение, а самого главного так и не сказал. А все потому, что инициативу разговора перехватил Новосильцев.

— Вот-вот, генерала. Я же говорю, он устроил пыточную в своем доме и позволяет себе…

— Так что же он ни с того ни с сего решил издеваться над тобою? Или вы что-то не поделили? — с подозрением спросил граф.

— Сначала повздорили, — подтвердил я. — Но потом я спас его от разбойника!

Николай Николаевич снова всплеснул руками, изобразив, как я запутал его своим рассказом.

— Из-за чего вы повздорили? — осведомился он.

— Да так уж вышло, что я сбил с него треуголку…

— Как? — удивился Новосильцев. — Что-то я не пойму тебя, братец. Сначала ты говоришь, что над тобой учинили произвол. Потом выясняется, что ты нанес оскорбление незнакомому генералу. Где это произошло?

Отступать было некуда. Нужно было рассказать Новосильцеву правду.

— Видите ли, Николай Николаевич, я столкнулся с генералом на черной лестнице в доме Дмитрия Львовича Нарышкина.

— А что ты там делал?

Будь на его месте Поло, мы бы посмеялись от души над тем, как я потерпел фиаско на любовном фронте. Но Николай Николаевич был намного старше нас, и язык не поворачивался даже в самых учтивых выражениях рассказывать о волокитстве за Марией Антоновной. Тем более что рассказывать об этом предстояло не кому-нибудь, а статс-секретарю императора. Отчего-то пришло мне на ум, что стоит изъясниться по-английски. Казалось, что на малознакомом мне языке слова прозвучат как бы понарошку.

— Видите ли, Николай Николаевич… — Я замялся, вспоминая, какое выражение можно применить. — У меня с княжною намечался, так сказать, небольшой lap-clap[6]…

— Lap-clap? — переспросил он.

— Lap-clap, это по-английски, — пояснил я и, увидев еще большее удивление на лице Новосильцева, добавил: — Думал заглянуть в marble-arch[7], так сказать… пройтись по бристолям, так сказать…

— По бристолям? — Собеседник решительно ничего не понимал.

— Ну да. Так сказать, Bristol cities[8]. — Я фривольным жестом изобразил прелести Марии Антоновны.

— Братец! — всполошился Николай Николаевич. — Правильно ли я понимаю, что ты говоришь о…

— …Нарышкиной, — закончил я и кивнул.

— О господи! — Новосильцев всплеснул руками. — Час от часу не легче! Братец, что ты несешь? Говоришь, тебя незаслуженно наказали, а оказывается, ты оскорбил генерала и покушался на добродетель царской фаворитки! С этого бы и начинал!

— Но это не самое главное! — взвыл я.

— О господи! Что еще ты успел натворить? — вскрикнул Новосильцев и, театральным жестом заткнув уши, добавил: — Не вздумай сказать о бристолях Елизаветы Алексеевны[9]! Не хочу ничего слышать!

— Заговор! — выдал я. — Речь идет о заговоре!

— Ты еще и заговор организовал?! — Николай Николаевич расхохотался.

— Да нет же! При чем здесь я?! Там был какой-то незнакомец…

— У Нарышкиной?

Я заскрежетал зубами, а на губах собеседника блуждала снисходительная улыбка.

— В доме у генерала, — сказал я. — Вы смеетесь, а тут не до смеха. Неизвестный говорил о каком-то чудовищном преступлении. Оно еще не совершилось, а только планируется.

— И что? — Новосильцев смотрел на меня с умилением. — Они задумали свергнуть императора?

— Нет, слава богу, нет. Они хотят отстранить вас от императора.

— Меня? — В голосе статс-секретаря появилось раздражение.

— Шайку якобинцев, так они сказали, — пояснил я и добавил: — Уверен, что подразумевали вас, Поло, Кочубея и князя Адама.

— Тоже мне заговор! — рассмеялся Новосильцев. — Можешь, братец Воленс-Ноленс, добрую половину Санкт-Петербурга в заговорщики записать, да и Москву. Москву в особенности, там теперь прозябают все, кто прежнее положение утратил. И конечно, ненавидят нас, и мечтают государя отворотить от нас, а может, и интриги плетут. Но не стоит на них силы тратить. Бог с ними! Тоже мне заговор!

Я хотел возразить, но вошел лакей и доложил о прибытии князя Чарторыйского.

— Вовремя, — промолвил Николай Николаевич. — Зовите сюда…

— Я уже тут, — раздался голос князя Адама.

Он вошел в гостиную. Мы поднялись навстречу. Новосильцев и Чарторыйский обнялись, а затем князь Адам протянул мне влажную холодную руку:

— Здравствуй, граф Воленс-Ноленс.

— Подай-ка нам кофию, — велел Николай Николаевич лакею.

Чарторыйский опустился в кресло.

— Представляешь, Сармата[10], наш Воленс-Ноленс раскрыл заговор, — усмехаясь, сообщил Новосильцев князю Адаму. — Или организовал? Мы еще не разобрались до конца!

Чарторыйский, настроившись на розыгрыш, с любопытством посмотрел на меня.

— Николай Николаевич, уверяю вас, тут дело серьезное! — с досадой нахмурился я. — Они замыслили что-то страшное! «Россия содрогнется от ужаса!» — незнакомец так и сказал. Александра Павловича обозвал человеком безвольным. А цель-то у них — навязать государю нового фаворита! Кого-то из старых вельмож. Мало того, сановник этот уже был у императора, но отказался от назначения. Получается, Александр Павлович сам и приглашал его! Понимаете, Николай Николаевич? А тот отказался, но отказался из тактических соображений!

— О чем это вы? — спросил Чарторыйский.

Слава богу, настрой на веселый лад у него пропал. Я хотел пересказать все с начала, но Новосильцев и тут перехватил инициативу. Он в двух словах поведал князю Адаму о моих злоключениях, да так, что под конец я и сам едва сдержался от смеха. Но к моему удовольствию Чарторыйский взволновался не на шутку.

— Кто бы это мог быть? — призадумался он. — Кого из прежних вельмож Александр может призвать?

— Они называли его Длинным, — подсказал я.

— Пален или Беннигсен, — ломал голову князь Адам. — И встречался Александр с ним, выходит, не посоветовавшись с нами…

— Потому что мы медлим, слишком медлим! — воскликнул я. — А императору нужен результат. Больше года прошло, только говорим, воздух сотрясаем! А что сделали? Коллегии упразднили! Либеральные преобразования, называется!

— Тебя, брат Воленс-Ноленс, не поймешь, — развел руками Новосильцев. — То ты на Поло нападаешь — не нравится тебе, что он служить пошел, то гневаешься, что сделано мало!

— Так ведь смотря как делать! Вы же сами провозгласили: «Ничего для себя — ни наград, ни привилегий!»

— Хороша привилегия! — воскликнул Николай Николаевич.

Вошел лакей с подносом, расставил три чашечки кофия и хотел удалиться, но Новосильцев удержал его:

— Савелий, стой тут с кофейником и подливай кофия графу Воленскому, как только заметишь, что его чашечка наполовину опустела.

Лакей поклонился и встал за моим креслом. Я пропустил колкости Новосильцева по поводу кофейных чашечек мимо ушей и продолжил:

— Невозможно заниматься преобразованиями, будучи частью системы.

— Воленс-Ноленс отчасти прав, — вступился за меня князь Чарторыйский. — Действительность сломает железной пятой. Именно потому и государь, будучи верен в душе передовым идеям, на деле ищет компромиссы со старыми сановниками.

— Почему же — отчасти?! — воскликнул я. — Вы же сами говорите: действительность сломает железной пятой!

— Потому что с другой стороны есть риск всю жизнь простоять на обочине истории эдаким фрондером, — ответил князь Адам.

Я сделал маленький глоток кофия и поднял чашечку к горящим свечам. Огонь просвечивал через нежный фарфор, изображенные в китайском стиле павлин и алые розы играли волшебными красками.

— Это веджвуд, — ревнивым голосом обронил Новосильцев.

— Вижу. — Я поставил чашечку на столик, лакей подлил кофия, я взглянул на князя Чарторыйского и с воодушевлением продолжил: — Я не предлагаю сидеть на обочине. И, по-моему, представился подходящий случай проявить себя. Давайте произведем расследование, выясним, что это был за генерал! — Я повернулся к Новосильцеву. — Вы доложите государю. Царь накажет его за произвол…

— Что мы доложим? — Новосильцев перебил меня с нотками раздражения в голосе. — И не нужно никакого розыска! С генералом и так все понятно. Кстати, а он-то что делал на черной лестнице?!

— Вот и я его спросил об этом! — обрадовался я. — Собственно, из-за моего вопроса и случилась потасовка. Думаю, старый ретроград вздумал волочиться за княжной!

— Ох, уж эта Нарышкина, — вздохнул Николай Николаевич.

— Выгнала нас обоих, — сообщил я.

— И правильно сделала!

— В разгар потасовки вышла на лестницу. Незнакомец кричал, что я вор, и требовал позвать людей! А она велела убираться обоим!

— Княжна Нарышкина дошла до того, что встречает кавалеров на черной лестнице, — брезгливо хмыкнул князь Адам.

— Генерал этот негодяй! Я спас его от разбойника! — вставил я.

Чарторыйский хлопнул себя по коленям от удивления. Новосильцев поднял палец: мол, об этом-то и запамятовали.

— Да! Братец, ты говорил, что спас этого генерала! Честно говоря, с тобою выходит совершеннейшая путаница!

— Никакой путаницы, — проворчал я. — Генерал пошел первым, а я задержался из желания досадить ему. Пусть, решил я, уйдет и мучается ревностью, пусть думает, что княжна все же пустила меня!

— Господи! — всплеснул руками Николай Николаевич. — Порою мне кажется, что слушаю юнца из кадетского корпуса!

— Так вот, — продолжил я, не обращая внимания на обидные выпады Новосильцева. — Генерал спустился вниз, хлопнула дверь, я подумал, что он вышел. Но оказалось, это кто-то еще вошел и сразу же напал на генерала. Неизвестный с сильным акцентом потребовал отдать то, что генералу передала Коломбина…

— Коломбина? — переспросил князь Чарторыйский.

— «Коломбина», так он сказал, — подтвердил я и добавил, имитируя иностранный акцент: — «Отдайте! Отдайте то, что вам дала Коломбина! Или смерть!»

— Ух ты! — вскрикнул Новосильцев. — Какие страсти!

— Мне стало не до шуток, и я поспешил вниз. Незнакомец чем-то угрожал генералу! Наверно, у него был кинжал или шпага, — я не разглядел в темноте. Я бросился на помощь, и разбойник, увидев, что силы не на его стороне, ретировался. Генерал выскочил за ним, — оказалось, на улице его поджидала карета, — и погнался за тем неизвестным.

— А ты? — спросил Николай Николаевич.

— А я пошел в другую сторону. Но у Аничкова моста меня схватили…

Новосильцев замахал руками, чтобы я замолчал.

— Это мы уже слышали!

— И это называется благодарность! Я его спас, а он приказал пороть меня! — фыркнул я.

— Так он не волочиться за Нарышкиной приходил, она должна была что-то передать ему, — догадался князь Адам. — Правда, не слышал, чтобы кто-то называл ее Коломбиной. Дафной — да, Аспазией…

«А еще Минервой похоти», — добавил я мысленно.

Николай Николаевич поморщился и махнул рукой, показывая этим жестом, что этому эпизоду, да и всей истории не стоит придавать большого значения.

Я сделал глоток кофия, лакей немедленно поднес кофейник, но я остановил его:

— Благодарю, любезный. Больше не нужно.

— Савелий, не слушай графа! — велел Новосильцев и со смехом добавил: — Есть надежда, что полную чашечку Андрей Васильевич не спрячет в карман.

— Послушайте, мне не до шуток, — насупился я. — Вы говорили, что с генералом все понятно. Что же вам понятно?

— Треуголку ты сорвал или у военного губернатора, или у обер-полицеймейстера, или у военного коменданта, — с выражением превосходства ответил Новосильцев. — Четвертого не дано.

— То есть тебя мог проучить фельдмаршал граф Каменский Михаил Федотович, князь Долгорукий Сергей Николаевич или Эртель Федор Федорович, — подтвердил Николай Николаевич. — Но Эртель и Долгорукий еще не стары. Судя по описанию, это был генерал-губернатор.

Я вспомнил круглое лицо невысокого, широкого в плечах фельдмаршала, — я видел его много раз в «Новых Афинах». Ну конечно же! Именно с ним я и столкнулся на черной лестнице! И голос его был знаком, а кому принадлежал, я не распознал.

Я опустошил чашечку одним глотком. Савелий наклонил кофейник и вытряхнул несколько капель.

— Военный губернатор во главе заговора! — воскликнул я. — История повторяется!

— История повторяется в виде фарса, — промолвил князь Чарторыйский.

— Какой же тут фарс?! Они задумали нечто ужасное! — горячился я.

— А я говорю: фарс, — настойчиво повторил князь Адам. — Ты, может, думаешь, что граф Каменский взялся повторить опыт Палена? Так нет же. Нынешний генерал-губернатор настолько смешон, что повторяет самого себя.

— О чем это вы?

— Император назначил графа Каменского военным губернатором, когда тот раскрыл заговор по доносу поручика Шубина, — пояснил князь Адам. — Правда, потом выяснилось, что Шубин… пошутил. Но дело было сделано: император сместил Кутузова с должности военного губернатора и поставил Каменского.

Я вспомнил, что видел фамилию некого Шубина в числе счастливцев, стараниями Якова Ивановича Репы отпущенных из каземата. Не тот ли это поручик, что выдумал заговор против императора?

— Уверен, эти заговорщики настроены серьезно, — покачал я головой.

— Заговорщики — возможно, — согласился князь Чарторыйский. — А Каменский, будь уверен, в нужный ему момент предаст их. В последнее время император охладел к нему. Фельдмаршал рассчитывает вернуть прежнюю благосклонность.

— Савелий, у графа пустая чашка, — с укоризной промолвил Новосильцев.

— Кофий кончился, — со скорбью ответил лакей.

— Тогда просто следи, чтобы граф не положил чашечку в карман, — приказал Новосильцев.

Я возвел очи горе, намекнув Николаю Николаевичу, что его колкости считаю несвоевременными, а вслух сказал:

— Не понимаю, господа, почему вы с таким легкомыслием относитесь к моим словам?! Настоящий ли это заговор или козни генерал-губернатора, — в любом случае необходимо доложить императору! И прекратить произвол! Где это видано — схватить на улице человека и сечь! Хорошо еще не на конюшне!

Новосильцев расхохотался, затем подался вперед и похлопал меня по коленке.

— Ну-ка, братец, позволь немного пофантазировать… Именно пофантазировать, потому что невозможно и представить себе, чтобы докладывать императору всю эту чепуху.

Я вспыхнул, подпрыгнул в кресле, готовый вновь убеждать, доказывать, казалось, вот теперь красноречие вернулось, и прозвучат неотразимые доводы. Но Новосильцев скривился, поднял руку и с тяжелым вздохом опустил веки, показав, что выслушал меня достаточно и знает наперед все, что я еще могу сказать. Я с надеждой взглянул на князя Чарторыйского, но и он подал знак, чтобы я не спорил с хозяином дома. С трудом подавив возбуждение, я плюхнулся в кресло и чуть не взвыл. Переборов боль, я чинно сложил руки, приготовившись перетерпеть рассуждения Николая Николаевича, но заранее настроившись не согласиться с ними.

— Итак, братец, — продолжил Новосильцев, — как ты себе представляешь доклад Александру Павловичу? Вот я предстаю перед государем и говорю: ваше величество, наш друг зашел for a cup of lap-clap к Марье Антоновне, да-да, ваше величество, к той самой, с которой вы изволите состоять в известных отношениях, а попутно и заговор раскрыл…

Я не выдержал, снова приподнялся в кресле и закричал:

— Так для того-то и пришел я к вам, Николай Николаевич, чтобы вы посоветовали, как быть! И еще… Марья Антоновна, выходит, тоже в заговоре участвует…

— А это с чего ты взял? Не с того ли, что lap-clap не удался? — Новосильцев ясно дал понять, что мои слова уже не просто чепуха, а скорее бред сумасшедшего.

— Да что же вы сегодня так странно шутите?! Все какие-то недостойные вещи мне приписываете! — возмутился я. — Она передала графу Каменскому деньги для заговорщиков! Я это понял совершенно точно. Фельдмаршал сам сказал своему гостю, что деньги чуть было не отнял у него разбойник.

— От которого ты его спас, — уточнил князь Адам.

— Вот именно, — подтвердил я.

— Я же говорил, фельдмаршал не волочился за Нарышкиной, а приходил по какому-то делу, — продолжил Чарторыйский.

— Из чего вовсе не следует, что Нарышкины участвуют в заговоре, — добавил Новосильцев. — Вряд ли Каменский поделился с ними планами насчет этих денег. А главное, вообще сомнительно, чтобы Нарышкины снабжали кого-либо займами. Известное дело, Дмитрий Львович сам в долгах. Его бесконечные балы да приемы обходятся недешево.

— И это прозвище — Коломбина, — повторился князь Адам. — Никто так Нарышкину не называет.

Я с удовлетворением заметил, что друзья увлеклись и, сами того не заметив, перешли на серьезный тон.

— В любом случае не оставлять же безнаказанным фельдмаршала! Не для того государь назначил его военным губернатором, чтобы он чинил беззаконие, — сказал я и пожалел об этом. Моя филиппика пробудила Николая Николаевича. Он вспомнил, что не собирался придавать значения случившемуся со мной.

— Беззаконие, говоришь? — вскинул он брови.

— Да где ж это видано — человека кнутом пороть! А? Николай Николаевич! — Я пошел в атаку, решив — пан или пропал. — Вы же, вы ближайшие сподвижники государя! Для чего же ваш комитет? Разве не для того, чтобы таких губернаторов в шею гнать?! Господи! Да мы же молоды, полны сил, сам царь на нашей стороне! Все в наших руках! Вспомните, как год назад мы вернулись в Россию, — весна, оттепель, император сам призвал нас, все в наших руках! Нельзя упустить этого шанса! Как сто лет назад Петр развернул Россию лицом к Европе, так и мы! Мы можем превратить Россию в европейское государство, с конституцией, с правами…

— Эк ты разошелся, — покачал головой Новосильцев.

— Год прошел, а воз и ныне там! — отрубил я. — Еще хуже сделали. Коллегии упразднили, вместо них министерства. Говорили об ограничении самодержавной власти, а на деле усиливаем ее! Разве этого от нас ждет история? Сам император сказал: «Дайте мне конституцию»! А мы — что?

— Вот завелся, — нахмурился Николай Николаевич. — Гнать, говоришь, фельдмаршала в шею… А взамен — кого? Сам же на нас нападаешь за то, что на службу пошли!

— И буду нападать! — с горячностью воскликнул я. — Знаете, что Александр Николаевич говорил мне?

— Сделай милость, расскажи.

— С удовольствием. Он предупреждал, что ни в коем случае не должны мы соглашаться на чины и звания. Комитет — и все. Мы вне системы. Мы должны быть над ней, и только тогда сможем реформировать ее. А изнутри ничего не выйдет, система переломает нас, под себя подомнет! Вот Радищев, царство ему небесное, — я перекрестился, — и предупреждал об этом. Говорил, что противники наши заманят нас в ловушку. Скажут, хватит болтать, пустые слова, какими бы ни были передовыми, никому не нужны. Покажите на деле, на что вы способны! Идите-ка, поработайте: ты — министром, ты — губернатором. И как только мы согласимся, тут же и проиграем.

Я повернулся к Чарторыйскому, ища поддержки, ведь князь такой удачный образ подобрал — «действительность сломает нас железной пятой!». Хорошо сказал. Но теперь умолк. Впрочем, несмотря на байку про поручика Шубина, он, как я видел, мои слова серьезно воспринял, а молчал, видимо, потому, что не хотел тратиться на пустые споры. Князь Адам сидел, задумавшись. Остывал нетронутым его кофий. Мысли Чарторыйского витали далеко за пределами этого дома, но очевидно, что их ход направлялся полученными от меня сведениями.

— Ну давайте, давайте с малого начнем! Доложите государю о выходках военного губернатора, — предложил я.

— Так ты за идею борешься? Или отомстить обидчику ищешь способ? — спросил Новосильцев. — Не отвечай, не важно. Послушай дельного совета, Воленс-Ноленс. Забудь ты эту историю…

— Какую? — насупился я.

— Все, что с тобой случилось. Раны до свадьбы заживут. Глядишь, еще и Михаила Федотовича погулять пригласишь.

— Значит, говоришь, они называли его Длинным, — очнувшись вдруг, промолвил князь Адам. — А ведь и Николай Зубов человек сложения атлетического.

— Исключено, — глухо произнес Николай Николаевич. — Я уверен, никогда Александр никого из братьев Зубовых на службу не вернет.

Хозяин дома преобразился, признаков веселости как не бывало. Он смотрел на Чарторыйского с укором, а когда взгляды их встретились, Николай Николаевич с сожалением потупил взор.

Князь Адам улыбнулся натужно, потер руки, проглотил холодный кофий и сказал:

— Значит, Воленс-Ноленс, говоришь, по бристолям пройтись… Княжны Нарышкиной…

— Ладно, друзья мои. — Я поднялся из кресла. — Пожалуй, и впрямь стоит мне успокоиться. Я провел тяжелую ночь и нуждаюсь в отдыхе.

— И то правда, братец, — улыбнулся Новосильцев. — Я велю подать карету.

Он смотрел на меня так, как благодарные родители смотрят на разумное дитя, когда ребенок вовремя удаляется в свою спаленку. Я понимал, едва за мною закроется дверь, Новосильцев и Чарторыйский начнут всерьез ломать голову над вопросами: кто такой этот Длинный и что затевают граф Каменский сотоварищи?

И вдруг у меня в голове словно вспыхнуло воспоминание. Я чуть было по лбу себя не хлопнул: как же это раньше не заметил столь важных фактов? Российский посол в Лондоне граф Семен Романович Воронцов писал, что замолвит словечко за меня двадцать восьмого октября на известном, как он выразился, торжестве. Двадцать восьмое октября! Заговорщик в доме генерал-губернатора называл эту же дату. На этот день они запланировали исполнение черного замысла! Выходит, они намерены совершить нечто ужасное в присутствии самого императора…

Я взглянул на Николая Николаевича. Статс-секретарь его величества конечно же не просто знает, а сам и планирует участие императора в торжествах. Спросить его, что намечено на двадцать восьмое октября?..

— Что-то еще, Воленс-Ноленс? — Голос Новосильцева вывел меня из оцепенения. — У тебя вид такой, словно вспомнил о чем-то важном.

— Нет-нет, ничего, пустяки, — ответил я.

— Тогда до скорого, — промолвил он.

Глава 3

Если бы меня выпороли второй раз, я бы меньше расстроился, чем от разговора с Новосильцевым и князем Чарторыйским. Я и вправду возлагал на визит к Николаю Николаевичу большие надежды: граф Строганов, Новосильцев, граф Кочубей и князь Чарторыйский входили в ближний круг молодого государя. Первые двое были моими друзьями. О, как я желал стать пятым членом «партии молодых людей»!

Сегодня втайне я тешил себя надеждой, что мои сведения станут поводом для представления Александру Павловичу. Я испытывал жгучую обиду каждый раз, когда по окончании приема четверо избранных удалялись во внутренние апартаменты, где их ждал государь, а я уезжал домой в числе прочих приглашенных. И винил в первую очередь своих друзей. Неужели они не могли замолвить обо мне словечко?!

Сами же твердили: ни почестей, ни наград, — ничего для себя лично! Так отчего же ревновали тогда и столь тщательно оберегали свои привилегии? Ведь и я не хотел ничего для себя лично, только служить царю и Отечеству! Но я чувствовал: доступ к его величеству — уже сам по себе такая привилегия, что все остальные награды и почести меркли в сравнении. И стыдно признать, но каждый из четверки избранных втайне жаждал остаться единственным.

Друзья не раз обещали, что поговорят обо мне с Александром. Я с нетерпением ждал, но представление все время откладывалось, давались туманные объяснения: государь-де с осторожностью относится к новым лицам, даже с подозрительностью, нужно выждать еще немного.

Но красноречивые взгляды, коими в конце разговора обменялись Новосильцев и князь Чарторыйский, говорили о том, что я наивно стучался в наглухо закрытые двери и просил их открыть тех, кто в ответ с еще большим усердием укреплял запоры.

Недавнее письмо графа Семена обнадежило меня. Посол в Лондоне считал Англию естественным союзником России и все свои силы направлял на укрепление связей между государствами. Он питал ко мне самые теплые чувства, полагая, что именно я сыграл решающую роль в предотвращении военного конфликта между Англией и Россией в прошлом году. Поддержка графа Воронцова, без сомнения, обеспечила бы мне блестящую карьеру.

Вот почему я не решился задать Новосильцеву вопрос о двадцать восьмом октября. Семен Романович и Николай Николаевич состояли в переписке и по служебной надобности, и как друзья. Граф Воронцов написал мне, что будет в России на «известном торжестве», не сообщив подробностей, что это за торжество. Но наверняка он обсуждал свою поездку в письмах с Новосильцевым. Прояви я теперь свою осведомленность, Николай Николаевич поймет, что я рассчитываю на протекцию графа Семена.

Мои невеселые размышления прервал камердинер мосье Каню. Он зевнул, хлопнул себя рукою по губам, потер ладонью подбородок, встрепенулся, разгладил усы и, будто спросонок вспомнив о чем-то важном, спросил со своим неповторимым раскатистым картавым «р»:

— Не желаете-с, сударь, жареных дроздов-с отведать?

— Дроздов так дроздов, — согласился я и, вытащив из кармана кофейную пару, приказал Жану: — На вот, помой, вытри и поставь в шкап под стекло. И смотри, поаккуратнее мне! Веджвуд, между прочим. Английский король из такой же пьет!

Жан взял чашечку с блюдечком, повертел их в руках и поцокал языком, как будто понимал что-нибудь в фарфоре.

— Иди уж! — прикрикнул я.

Французишка скрылся и спустя пару минут подал дичь с картофельным гарниром и рюмкой водки. На золотом подносе я заметил небольшой конверт и спросил:

— А это что?

— Письмо передали вам, сударь, еще с утра-с.

— Так что ж ты молчал, каналья?! — рассердился я.

— А что же спешить? — с невозмутимым видом ответил Жан. — От писем-с этих одни неприятности! Чего еще ждать от них? В хорошем настроении разве-с человек-с будет письма писать?

— Что ты несешь?! — фыркнул я. — Образованный человек, называется! Подай сюда.

— Вы вот водочки-с еще и не выпили-с, а уже письма читать. — Мосье покачал головой.

Я вытер руки салфеткой, взял сложенный вчетверо листок, скрепленный сургучом, и поднес к лицу. От бумаги исходил тонкий запах духов. Я сломал печать. Две короткие строчки, написанные женской рукою, заставили трепетать мое сердце.

«Мой милый друг! Надеюсь увидеть вас нынче же вечером!» В нижнем левом углу стояла подпись — «L’Autruchienne»[11].

— Австриячка! — воскликнул я и выскочил из-за стола, едва не опрокинув дроздов.

Я схватил рюмку с подноса, единым духом осушил ее и прошелся по комнате, будучи не в силах усидеть на месте, — так прочитанное обрадовало меня. Письмо написала Мария Антоновна. Однажды я заметил, что ее имя созвучно имени казненной Марии-Антуанетты. «Надеюсь, моя судьба сложится не так трагично, как судьба L’Autrichienne»[12], — сказала княжна Нарышкина.

— Это не австриячка-с! — раздался голос мосье Каню.

Каналья имел наглость заглянуть в письмо!

— Что значит — «не австриячка»?! — возмутился я.

— То и значит-с, — буркнул французишка. — Письмо подписала какая-то сука-страус, а не австриячка-с!

— Жан, что ты несешь! Еще какую-то суку-страуса выдумал?!

— Австриячка-с пишется «L’Autrichienne», — возразил Жан. — А здесь написано «L’Autruchienne».

Я заглянул в письмо: Жан оказался прав.

— Впору шампанское пить, дружище, — улыбнулся я.

Конечно! Княжна подписала письмо этим прозвищем, заменив одну букву, отчего «австриячка» превратилась в «суку-страуса». Намеренная ошибка подсказывала, чтобы я был смелее и настойчивее в своих устремлениях.

— Вот что, дружище, — велел я камердинеру, — ступай и проследи, чтобы к вечеру привели в порядок парадный мундир. И еще. Где чашечка?

— Сей момент определю в сервант-с, — ответил Жан.

— Возьми бутылку вина, самую лучшую, — велел я. — И пошли в дом графа Строганова Александра Сергеевича. С запиской: «Его высокопревосходительству Николаю Николаевичу Новосильцеву». А к вечеру приготовь карету, на бал поеду…

— А я? — жалким голосом протянул Жан.

— А ты повезешь! — рявкнул я.

— Сударь, возьмите извозчика-с, — взмолился французишка.

— Ты и будешь извозчиком! — отрезал я.

Я прибыл в «Новые Афины»[13] с большим опозданием. И сделал это нарочно, чтобы проучить княжну Нарышкину. Скинул верхнюю одежду лакею, повернулся к лестнице и увидел… Михаила Федотовича Каменского. Военный губернатор стоял боком ко мне и меня не замечал.

«Вот совпадение! — подумал я. — Дойдет до того, что прав окажется Николай Николаевич, я еще и на свадьбу фельдмаршала приглашу!»

Едва я припомнил слова Новосильцева, как и он появился собственной персоной. Я открыл рот, чтобы поприветствовать старого друга, но вовремя умолк. Не заметив меня, Николай Николаевич подошел к Михаилу Федотовичу, взял того под локоть и повел вверх. Они поднимались по лестнице, о чем-то переговариваясь. Злость закипела во мне. Новосильцев решил выведать у военного губернатора сведения о заговоре, а меня и не подумал посвятить в свои планы!

Вот, значит, как! Ни почестей себе, ни наград, только заслугу в глазах императора. Завидный товар! Товар из тех, что в любой момент оборачиваются в такие почести и награды, какие за всю жизнь не скопишь бескорыстной службой!

Хотелось плюнуть на все, развернуться и бежать подальше от этого собрания. И только маленькая надушенная записка, что лежала в кармане, удержала меня. А когда я увидел княжну в обманчиво-простеньком платье из белого крепа, украшенного голубыми незабудками, то решил попросту махнуть рукой на все остальное. Я приложился к ее запястью, а она шепнула:

— Вы, граф, проказник.

— Не знаю, как это получилось, — горестно вздохнул я.

— Вы пропустили все танцы! И польский, и греческий — все, все пропустили.

— Но на последний танец я все же успел… — начал я.

И тут рядом с нами появился граф Каменский. Михаил Федотович приложился к ручке Марии Антоновны слюнявыми губами и проворковал:

— Вы моя пара! Вы обещали!

— Как я могу отказать распорядителю бала? — рассмеялась княжна и бросила на меня лукавый взгляд: — Нужно было не опаздывать.

Граф Каменский заметил меня и с изумлением вскинул брови. Губы его презрительно дрогнули.

— Вы тут, — выдавил он.

— Кажется, мы незнакомы, — холодно ответил я.

Он прищурился, видимо припомнив, что во время экзекуции надо мной держался так, чтобы я его не разглядел. Я улыбнулся, глядя на фельдмаршала в упор. Неожиданно он усмехнулся и сказал:

— Ну, я-то не последний человек в России, меня весь Петербург знает!

— Что, так часто выступаете распорядителем балов? — невинно спросил я.

Михаил Федотович фыркнул и отвернулся к княжне Нарышкиной. А она неожиданно сделала шаг ко мне и приколола к мундиру бумажную розу.

— Пусть эта роза станет вашей наградой, и вам обязательно повезет, — пропела она и с нарочитой строгостью добавила: — Но смотрите не увлекайтесь!

Она одарила меня обворожительной улыбкой. Громыхнула музыка. Граф Каменский обхватил княжну за талию, и они закружились в вальсе. Пары двинулись следом одна за другой. Грудь каждого кавалера украшал какой-нибудь бумажный цветок. Вот мимо меня скользнула последняя пара, и в эту секунду передо мною появилась незнакомая девушка в платье из белого муслина, с розовой шалью и золотистым веером. Иссиня-черные тирбушоны[14] придавали ее ангельскому личику демоническое обаяние.

— У вас орден того же цвета, что моя шаль, — сообщила она по-французски.

Я подхватил ее, и мы завальсировали по залу замыкающими.

— Я почти никого здесь не знаю, — сообщила Розовая Шаль. — Пожалуйста, не отлучайтесь от меня.

Я не нашелся, что ответить. Инициатива барышни обескураживала. Но, получив от княжны розовый цветок, я должен был найти свою пару, а не стоять истуканом. А теперь под правой ладонью теплело столь упругое девичье тело, что хотелось сподвигнуть его обладательницу на более смелые поступки, а главное — выкинуть из головы слова княжны. «Смотрите не увлекайтесь!» — предупреждала она.

На второй фигуре раскрылся замысел Нарышкиной. Танцующие разбились по четверкам, и партнерами нашей пары стала пара распорядителя и хозяйки дома. Губы фельдмаршала побелели от негодования, но он добросовестно исполнял взятую на себя роль. Мы замерли друг против друга. Я смотрел на княжну Нарышкину, — ее глаза восторженно блестели. Полагаю, озорной огонь в моих глазах Мария Антоновна принимала за ответный манифестасиён[15]. На самом деле я злорадствовал, воображая чувства графа Каменского. Фельдмаршал застыл, уставившись на Розовую Шаль. Наверняка он не замечал ее прелестей, а мечтал о том, как выпорет меня еще раз.

Поддавшись любопытству, я взглянул на Михаила Федотовича и… весьма удивился: он был похож на кота, заметившего, как мышь упала в банку со сметаной.

Вновь заиграла музыка. Дамы сделали легкий книксен взмахнули веерами, двинулись в центр, взялись за руки и закружились на месте. Мы с графом Каменским пошли против часовой стрелки. Я не спускал с него глаз, но зловредный фельдмаршал с приторной улыбочкой следил за танцем наших избранниц, делая вид, что не замечает моего пристального взгляда.

Мы описали полукруг и вновь соединились — каждый со своей дамой. Нарышкина улыбнулась мне. Блеск ее глаз, обнаженные плечи, грациозные движения, — вся она вдохновляла на безрассудные поступки. Она закружилась в танце с графом Каменским, а я с Розовой Шалью.

Выполнив пять оборотов, мы замерли друг против друга, а через мгновение граф Каменский и Розовая Шаль двинулись к центру, я же с княжной остался на месте. Нарышкина не спускала с меня дразнящего взгляда, фельдмаршал воротил от меня нос, а мою избранницу пожирал глазами. Ее ответный взгляд поднял во мне бурю ревности: Розовая Шаль выглядела зачарованной мышкой, которая нарочно извалялась в сметане, чтобы доставить коту удовольствие.

Они сделали несколько кругов и разошлись. Теперь кавалеры стояли по одну сторону, дамы — по другую. Мария Антоновна что-то шепнула Розовой Шали, та бросила на меня быстрый взгляд и улыбнулась. Сердце мое затрепетало от гнева, а еще граф Каменский соприкасался со мною рукавами…

— Правый па-де-галоп[16], — вполголоса скомандовал он.

И мы боком-боком оттанцевали в правую сторону.

— Папенька с маменькой, — процедил я, — в детстве часто меня пороли…

Мы сделали па-де-галоп влево, и я двинулся вперед навстречу княжне.

— Я ждала вас вчера. Вы меня обманули, негодный мальчишка, — проворковала она, пока мы кружились.

Я вернулся к Розовой Шали, а Нарышкина к фельдмаршалу. Он насупился, вероятно, гадая, к чему это я упомянул о суровых методах воспитания.

— Не правда ли, княжна очень мила? — успела промолвить Розовая Шаль.

Кавалеры и дамы вновь оказались друг против друга, последовал новый па-де-галоп.

— Вы же не в обиде на них, — услышал я голос фельдмаршала.

Затем он выдвинулся навстречу Розовой Шали, они сделали круг, и пары заняли исходное положение.

— Княжна и впрямь очень мила, — согласился я и спросил: — А фельдмаршал? Вы и его находите милым?

Розовая Шаль ответить не успела — соединилась с Нарышкиной в центре, и они закружились. Кавалеры затанцевали по кругу, взявши за руку чужую даму.

— Вы же сами прогнали меня, — напомнил я княжне.

И мы разлетелись для следующего па-де-галопа.

— Нет-нет, конечно, я не в обиде! Меня пороли в воспитательных целях, — сказал я фельдмаршалу.

— Фельдмаршал вам чем-то не угодил? — спросила Розовая Шаль.

— А вы все приняли за чистую монету! — горячо прошептала княжна Нарышкина.

— Хорошо воспитать ребенка в высшей степени благородная миссия, — поведал мне граф Каменский.

— Вы смотрите на него так, будто вас связывает какая-то тайна, — ответил я Розовой Шали.

А через мгновение уже Нарышкиной:

— Вы были чересчур убедительны.

Затем фельдмаршалу:

— Вы смотрите на меня так, словно хотите убедиться, что порка пошла мне на пользу.

— Вы не любите тайн? — спросила меня Розовая Шаль.

— Вы же помните, притащился этот старый дурень, — прошептала княжна, едва заметно кивнув на Михаила Федотовича.

— Вы сомневаетесь в пользе телесных наказаний? — издевательским тоном поинтересовался фельдмаршал.

— Не люблю, особенно — чужие, — буркнул я Розовой Шали.

И попенял Нарышкиной:

— Да. Но вы велели идти прочь обоим!

Затем ответил графу Каменскому:

— Что вы! После каждой порки я стремлюсь к новым подвигам!

— Вы лукавите, — блеснула глазами Розовая Шаль.

— Чтобы соглядатаи Каменского видели, как вы ушли! — объяснила Нарышкина.

— И много ли подвигов вы совершили? — с сарказмом спросил фельдмаршал.

— Меня забавляют сцены из жизни, — сказал я Розовой Шали.

— Отчего же не предупредили?! — гневно спросил Нарышкину.

— Уверен, главные подвиги еще впереди! — бодро отрапортовал графу Каменскому.

— Должно быть, вы баловень судьбы, — снисходительно промолвила Розовая Шаль.

— Он же стоял за дверью! Я надеялась, вы догадаетесь! — с возмущением прошептала Нарышкина.

— Грудь в крестах, а зад в синяках, — усмехнулся фельдмаршал.

— Грех жаловаться, — сказал я Розовой Шали.

— Простите, ангел мой! Надеюсь, впредь вас не разочарую! — заверил Нарышкину.

Я не успел ответить графу Каменскому: музыка смолкла, и пары застыли друг против друга.

— Судьба и впрямь благосклонна к вам, — промолвила Розовая Шаль.

— Что ж, оставим танцы молодым! — вдруг воскликнул Михаил Федотович, повернулся к соседней паре и сказал кавалеру. — Григорьев, будьте так любезны, извольте принять на себя обязанности распорядителя.

Фельдмаршал взял под руку княжну Нарышкину, и они отошли в сторону. Мария Антоновна взглядом подала мне знак, чтоб я оставался с Розовой Шалью.

— Следующая фигура — «Рыбки»! — объявил новый распорядитель.

— Закидывайте удочку самым последним! — велела Розовая Шаль.

— Как прикажете, — согласился я.

— Так нужно, — безапелляционным тоном заявила барышня.

Я отыскал глазами Марию Антоновну. Фельдмаршал оставил ее, и она разговаривала с Дмитрием Владимировичем Нарышкиным. Сторонний наблюдатель ни за что не подумал бы, что говорит муж с женою. Они выглядели, как два устроителя карнавала, обсуждающие, все ли хорошо или что-то идет не так. Глаза мужа безучастно скользили по декольте. Ревновать Марию Антоновну можно было к кому угодно, только не к законному супругу.

Вдруг я заметил князя Адама. Он рассказывал что-то смешное в кругу офицеров, явно стараясь снискать симпатию у графа Каменского — военный губернатор был в числе слушателей.

— Друзья называются, — процедил я сквозь зубы.

— Вы делаете мне больно! — напряженным голосом произнесла барышня.

Я обнаружил, что сжимаю ручку Розовой Шали. Она обратила на меня черные выразительные глаза, и я вновь вспомнил слова Нарышкиной «Смотрите, не увлекайтесь!». Я несколько смутился, и мой взор остановился на полуоткрытых пухленьких губках. Мелькнула мысль: сделать вид, что не расслышал наказа Марии Антоновны.

Я вздохнул, снова нашел среди разряженных гостей княжну Нарышкину и, мучаясь учащенным сердцебиением, старался любоваться ее изящной шейкой и белоснежными, открытыми для всеобщего обозрения плечами.

— Граф! — Ко мне подошел князь Чарторыйский. — Как твои раны?

— Уже забыл о них, — слукавил я.

— Представишь нас? — Он указал глазами на Розовую Шаль.

Я испугался, что Чарторыйский, узнавший с утра о моем амуре с Нарышкиной, начнет ухаживать за дамой в розовой шали, и сказал:

— Моя избранница неразговорчива.

Князь Адам с удивлением дернул плечами, весело подмигнул мне и заметил:

— Пожалуй, это бесценное качество. Что ж, не буду мешать. Счастливого безмолвия!

Он хотел отойти, но натолкнулся на графа Каменского.

— Вы знакомы? — спросил фельдмаршал князя Адама.

— Ваше сиятельство, это граф Воленский Андрей Васильевич, кавалер ордена Святой Анны первой степени, — ответил тот военному губернатору и добавил: — В минувшем году он оказался в команде сэра Нельсона. С гордостью отмечу, ему обязаны мы тем, что английская эскадра громила Копенгаген, а не российский флот.

— Довольно-довольно, ваше сиятельство. — Я поднял руку.

— Граф скромничает, — сказал князь Чарторыйский. — Друзья прозвали его Воленс-Ноленс. Отчасти из-за фамилии, но в большей степени за то, что наш друг вечно попадает в передряги.

Фельдмаршал рассматривал меня с доброжелательным любопытством, покусывая вытянутые стрункой губы.

— Вот, значит, с кем довелось танцевать, — промолвил он.

Я постарался вложить в ответный взгляд максимум презрения, затем поклонился и, взяв под руку Розовую Шаль, сказал:

— Что ж, ваше сиятельство, вы бросили меня на поле боя.

И мы отправились с Розовой Шалью в другой конец, где участники танца готовились разыгрывать новую фигуру. Передвигаясь по периметру зала, мы поравнялись с кружком во главе с Новосильцевым.

— Как?! И вы здесь? — вскинул брови Николай Николаевич.

— А вы только приметили?! — парировал я. — Здесь же творится история!

— Но как же ваше утреннее недомогание? — спросил он.

— На больной заднице долго не усидишь, — сказал я так, чтобы услышали только мы двое, и, стрельнув глазами на барышню, добавил: — Тем паче что история ждет.

Новосильцев хотел что-то ответить, но мы уже удалились.

— Андрей Васильевич! — услышал я знакомый голос.

Обернулся, увидел Михаила Илларионовича Кутузова и… обомлел — за спиной его в зеркале в полный рост отражалась моя спутница. Ее матовые плечи оказались открыты; золотистый поясок, высоко перехватив муслиновую тунику, подчеркивал пышную грудь и смелое декольте; розовая шаль переместилась на талию и, нарочно натянутая свободной рукой, облегала тело так, что сделались чересчур наглядными волнительные изгибы бедер и ягодиц. Барышня больше походила на Афродиту, выходящую из морской пены, чем на гостью придворного вельможи.

Михаил Илларионович что-то говорил, а что — я не уразумел, все мимо ушей пропустил, лишь последние слова генерала от инфантерии уловил.

— Ну, смотрю, тебе не до меня, старика! Правильно, твое дело молодое! Ты заходи в кадетский корпус. Я частенько бываю там, не могу в поместье усидеть. — Он пожал мне руку и похлопал по плечу.

Сгорая от стыда, я последовал дальше за Розовой Шалью. Я оглядывался с мнимым равнодушием, а про себя сердился на княжну Нарышкину за устроенный розыгрыш. Из-за ее прихоти я неприлично повел себя с Михаилом Илларионовичем, который в бытность мою кадетом руководил Сухопутным кадетским корпусом.

Не сдержавшись, я оглянулся, — Кутузова не нашел, зато заметил, что к компании графа Каменского и князя Чарторыйского присоединился хозяин дома, и все они от души смеялись над какими-то — не в мой ли адрес? — остротами. Михаил Федотович уже не жевал губы, а веселился самым естественным образом, глаза его влажно блестели, он держал Дмитрия Львовича под локоть и смотрел на него с умилением.

Вдруг я поймал себя на мысли, что военный губернатор гармонично смотрится в этой компании, и понял, как нелепо прозвучала бы моя жалоба на Михаила Федотовича, случись докладывать о его выходках государю. Царь потребовал бы от фельдмаршала объяснений, а тот поведал, как заметил на Караванной неизвестного, пробиравшегося через черный ход к княжне Нарышкиной. «Да-да, ваше величество, именно к Марии Антоновне…»

Да государь, пожалуй, еще и наградит фельдмаршала за то, что наказал нечестивца, не придавая дело огласке!

Дверь в конце зала перегородили ширмой, за которой спрятались дамы. Лакеи раздали кавалерам удочки, и те выстроились в очередь. Памятуя наказ Розовой Шали, я встал последним.

Первым «удил» новый распорядитель по фамилии Григорьев. Он закинул удочку за ширму, оттуда донесся женский смех, и выбежала ухватившая его наживку баронесса Мако. Заиграла музыка, и Григорьев с дамой пустились в пляс. Остальные кавалеры по очереди забрасывали свои удочки и со смехом отправлялись танцевать с наугад пойманными «рыбками».

Я волновался, что Розовая Шаль по ошибке схватится за чужую удочку и достанется другому кавалеру. Каждый раз с замиранием сердца следил я за тем, кто выскочит из-за ширмы. Розовая Шаль так и не появилась. Наступила моя очередь, и я знал, что она осталась за ширмой одна.

Я закинул удочку, леса сразу же натянулась. Но Розовая Шаль не выбежала. Вместо этого она тянула за лесу так, чтобы провести меня до края ширмы. Я растерялся, оставшись один на виду у любопытных гостей, но девичья рука, ухватив меня за рукав, утянула за собою.

— Идемте, — скомандовала барышня, решительно отворив дверь.

Мы шли через анфиладу комнат, пока не оказались в кабинете перед закрытыми дверями.

— Дальше сами. — Барышня остановилась у открытой двери и кивнула. — Видите портьеры?

Она подтолкнула меня. Я прошел из кабинета в комнату с камином и коллекцией курительных трубок, разложенных под стеклом на специальных столиках. Двинувшись дальше один, я расслабился, дал волю чувствам и тотчас заметил свое отражение в зеркале: а так как чувства мои определялись саднящими ранами на ягодицах, то и выражение лица оказалось соответствующим. Да еще эта глупая удочка!

Мелькнула мысль: «Господи, что я тут делаю?!»

Только что с презрением думал о фельдмаршале, а сам-то чем лучше? Я же мечтал быть представленным государю, стать верным слугой царю и Отечеству! А сам посягаю на самое сокровенное, чем владеет Александр Павлович!

Я развернулся в обратную сторону, но, когда положил ладонь на дверную ручку, раздался лукавый голос:

— Вы не заблудились?

Княжна Нарышкина в легкой сорочке стояла между портьерами. Я неуверенно шагнул к ней, и тут она подбежала ко мне, взяла за руку и повела в опочивальню. Шутка зашла чересчур далеко. Нужно было остановиться! Я прошептал:

— Простите, Мария Антоновна…

Она не дала мне закончить. Ее мягкие губы оказались на вкус сладкими, словно приправленными восточными пряностями. Сорочка легко соскользнула на пол. Обнаженные груди прижались ко мне, — чертов мундир мешал! Я отбросил удочку. И в четыре руки мы быстро расправились с моей одеждой. Княгиня увлекла меня на широкую кровать под балдахином.

Верный слуга царю… это не в духе времени…

Служить Отечеству — да!

Глава 4

Потом мы лежали на боку друг против друга.

— Странное дело, — промолвила Нарышкина. — Ты находишься при дворе, но держишься особняком…

— В каком смысле?

— Ну… так, словно не ищешь ни чина, ни звания…

— Не ищу.

— Хитер.

— Поверь, Маша, нет здесь никакой хитрости…

— Ждешь, когда фортуна сама тебя найдет.

— Право, я ничего такого не жду.

— Твой друг Поло, — сказала она, — никогда не возымеет успеха в своих начинаниях. Слишком горячая голова. Александр никогда не согласится на резкие меры, он чересчур мягок. Помни об этом. Предлагая государю умеренные решения, постепенные шаги, ты добьешься большего расположения.

— К чему этот разговор? — с наигранным возмущением спросил я.

— Он пьет кофе с доверенными друзьями. Их четверо, — продолжила княжна, пропустив мимо ушей мою реплику. — Но есть одно свободное кресло. Оно обещано Лагарпу, но я поговорю о тебе с Александром, и ты займешь это место по праву. А Лагарп… катился бы в Швейцарию!

— Какое кресло? — промолвил я с досадой, и вдруг меня осенило. — Послушай, ты не напомнишь, что за торжество будет в Москве двадцать восьмого октября?

— Ах, скукотища. — Она очаровательно сморщила носик. — Открытие водопровода.

Водопровод! Heus-Deus! Так что же хотят заговорщики? Отравить воду?

— А ты поедешь в Москву? — спросил я.

Нарышкина приложила указательный палец к моим губам и продолжила:

— И должность товарища министра юстиции пока свободна. На нее твой друг Новосильцев метит…

— Он же уже статс-секретарь, — буркнул я.

А про себя размышлял о том, как поскорее отделаться от обворожительной княжны. Заговорщики вознамерились отравить Москву — ну что еще можно сделать с водопроводом, чтобы Россия содрогнулась от ужаса? Нельзя было терять ни минуты!

— Одно другому не мешает, — продолжила Мария Антоновна. — Но отчего бы тебе не занять это место?

Она вновь принялась целовать меня. Сердце, еще не угомонившееся после любовной схватки и встревоженное ужасными догадками, забилось с новою силой, и я малодушно смирился с поцелуями. Что ж, до открытия водопровода в Москве еще две недели. И я бросился в новую баталию, грозившую равно сладкими и победой и поражением.

Я перевернул княжну на спину, склонился к ней… и вдруг раздался требовательный стук в дверь.

В одно мгновение мы оказались на ногах. Я ринулся за одеждой, но Нарышкина без церемоний вытолкнула меня за дверь голым, а мои вещи, брошенные у входа, поддала ногою. Сгорая от стыда, я склонился за ними, даже не успев разглядеть того, кто стучал. А когда выпрямился, ко мне прильнуло упругое тело, рот оказался в плену настойчивых губ, мою руку властно схватили и закинули за чью-то спину, вторая же моя рука опустилась на податливые ягодицы, и одежда вновь посыпалась на пол. Скрипнули двери, и, скосив глаза мимо иссиня-черных тирбушонов, я увидел изумленные физиономии графа Каменского и князя Чарторыйского.

Розовая Шаль — а это конечно же была она — отпрянула от меня и вскрикнула, словно только сейчас заметила посторонних. Повизгивая и размахивая руками, она заметалась по кабинету, словно не знала, куда лучше спрятаться: за маленькую ширму перед камином или под стол с коллекцией курительных трубок. Я рывком ухватил первую попавшуюся вещь с пола, чтобы хоть как-нибудь прикрыться. Это оказался платок…

Розовая Шаль тем временем юркнула в опочивальню, где осталась княжна Нарышкина, и напоследок громко хлопнула дверью.

— Я же говорил, — сказал князь Адам. — Воленс-Ноленс!

Круглая физиономия графа Каменского сделалась пунцовой. Он смотрел на меня исподлобья тяжелым, ненавидящим взглядом — давеча ворковал с Розовой Шалью, а теперь увидел, что и с этой барышней я его обошел.

— Я не виноват… — вымолвил я. — Как-то так получилось…

— Воленс-Ноленс, — с улыбкой повторил Чарторыйский.

Он взял графа под локоть, тот вышел из злобного оцепенения, и они ретировались в кабинет.

Оставшись один, я поднял руку с платком, чтобы отереть взмокший лоб, но тут вновь заглянул князь Адам. Я быстро прикрыл естество, Чарторыйский воскликнул:

— Какой пассаж! — и скрылся окончательно.

Обессиленный, я плюхнулся в кресло и тут же подпрыгнул, как ужаленный: дали знать о себе саднящие ягодицы.

Наскоро одевшись, я отправился в обратный путь. Из опасения догнать военного губернатора или князя Адама я ступал осторожно и потому неслышно подкрался к комнате, откуда доносился голос Михаила Федотовича.

— Зачем вам это? — спросил он кого-то.

Уверенный, что граф беседует с Чарторыйским, я застыл за углом и обратился в слух. Совесть мучила укорами, но я успокаивал ее тем, что прячусь не из шпионских побуждений, а исключительно из-за нежелания столкнуться с этими господами после случившегося конфуза.

Впрочем, глупо было себя обманывать. Я хотел знать, о чем говорил князь Адам с графом, особенно после того, как нынешним утром узнал от меня об участии военного губернатора в заговоре.

Однако же прозвучавший ответ освободил совесть от угрызений. Я узнал голос второго заговорщика! Вспыхнула надежда, что сейчас их замысел раскроется мне целиком.

— Человек из Москвы приехал. Доносчик. Все дело под угрозу поставил! — донесся тихий голос.

— Вы же говорили, что полностью доверяете своим людям! — рассердился Михаил Федотович.

— В каждой отаре паршивая овца найдется! — так же зло ответил неизвестный. — Но не волнуйтесь, мы его перехватим в доме вашего племянника!

— При чем тут Петруша?! — прошипел Каменский.

— Слушайте! Этот человек искал встречи с министром финансов. Ума не приложу, почему он решил довериться человеку из финансового ведомства, но нам это на руку. Он же — провинция! — не знал, что присутствие-то в доме у Гурьева! Отправился к Алексею Ивановичу. Дворецкий к Васильеву не пустил его, сослался на то, что граф прихворнул, а заодно и просветил, что все министерство в доме у Гурьева. Московит отправился туда. Там, когда узнали, откуда он, сообщили о предстоящей ревизии, и, видимо, московит решил довериться именно назначенному ревизору. Однако ж племянника вашего в присутствии не оказалось, он тоже захворал. Словом, наш предатель отправился искать вашего племянника. Там мы и перехватим его.

— Петрушка живет…

Последние слова военного губернатора я не расслышал: собеседники удалились в другую комнату. Я выглянул из укрытия, но опоздал — они вышли в зал, и разглядеть товарища графа Каменского я не успел.

В гостиной я со скучающим видом принялся переходить от кружка к кружку и прислушиваться к разговорам, в надежде по голосу узнать заговорщика, и вдруг заметил князя Адама. Он со смехом что-то рассказывал Новосильцеву. Увидев меня, Николай Николаевич снисходительно улыбнулся и отвел глаза, словно опасался не сдержаться и расхохотаться в лицо. Кровь ударила мне в виски. Сомнений не было: Чарторыйский разболтал о конфузе с Розовой Шалью.

Что ж, смейтесь-смейтесь, подумал я. Минуту назад я намеревался напомнить им об открытии водопровода, однако теперь твердо решил действовать самостоятельно. Княжна Нарышкина подскажет государю приблизить меня, а я предстану перед ним не с пустой болтовней, но с раскрытым заговором! Эх, только бы успеть за две недели найти заговорщиков и собрать доказательства!

В бальном зале появились княжна Нарышкина и субретка с розовой шалью. Мария Антоновна выглядела столь свежей и невозмутимой, что даже я усомнился: имел ли место наш случай в действительности или только пригрезился мне? А уж стороннему наблюдателю и в голову не пришло бы, что Нарышкина несколько минут назад участвовала в любовной баталии.

— Граф, вы, кажется, так и не познакомились с моей гостьей, — промолвила княжна по-французски.

— Да, случая не представилось, — кивнул я.

Розовая Шаль смотрела на меня испытующим взором. И мне захотелось, чтобы ей оказались любопытны мои чувства после поцелуя, пусть он и случился для отвода подозрений от Марии Антоновны.

— Познакомьтесь, это граф Воленский Андрей. А это графиня де ла Тровайола.

Я приложился губами к протянутой мне ручке и незаметно пожал ее. Но ответного пожатия не последовало. Выпрямившись, я взглянул прямо в лицо графине, — в ее черных глазах плясали бесенята, на губах играла усмешка.

Княжна Нарышкина, оставив нас, присоединилась к кружку во главе с ее мужем.

— Вы смелый человек, Андрэ, — промолвила графиня де ла Тровайола.

— Благодарю, — кивнул я.

— Для друзей я Алессандрина, а Мари зовет меня просто Сандрой, — сказала она, улыбнулась и добавила: — Что ж, еще увидимся.

Повернувшись, она удалилась вслед за княжной Нарышкиной. А я застыл посреди гостиной, окончательно пораженный новой стрелой Купидона. Внутренний голос кричал: не смей! ничего не выйдет! только оскорбишь Нарышкину, а она, между прочим, обещала похлопотать о тебе! Но розовая шаль, перетянув тонкую талию, так подчеркнула пленительные изгибы бедер, и надежда на благоразумие сделалась призрачной.

— Андрей, — окликнул меня князь Адам. — У тебя такой самодовольный вид… Кажется, после нашего ухода ты преуспел!

Чарторыйский пробудил меня. Я давно забыл о цели своих блужданий и бродил, погруженный в фантазии. А прихвостень военного губернатора наверняка уже покинул «Новые Афины» и отправился на розыски неизвестного московского визитера.

— Кто она такая? Как ее зовут? — услышал я голос князя Чарторыйского.

— Кого?

— Как кого? Твою розовую пассию! — воскликнул князь Адам, заглядывая мне в глаза.

— А-а-а, — протянул я, уже забыв, как минуту назад осерчал на него.

В голове еще звучали слова графини: «Для друзей я Алессандрина». Казалось, если повторю ее имя, то сам голос ускользнет из памяти. И я соврал:

— Увы, она так и не представилась. Я же упоминал, — она неразговорчива.

— Надо же, — отозвался Чарторыйский; я гадал о причинах его заискивающего вида, но он и сам объяснился. — Кого тут только не встретишь! Demimonde[17]! И в бордель идти не нужно. Я, как видишь, с Михаилом Федотовичем поговорил. Он скотина, причем изрядная. Но мне, видишь ли, братец, приходится иметь с ним дело. Хлопочу о своих соотечественниках.

— Что ж, в высшей степени благородное дело, — кивнул я. — Простите, князь, я хотел бы откланяться. Все же я переоценил свои силы, мне надобен отдых.

— Конечно-конечно, — согласился он, и мы попрощались.

Я отправился вниз, оделся и вышел на улицу. Поежился от холода. Поднял голову и не увидел, но почувствовал невидимое за непроглядной теменью низкое, давящее небо.

Я перекрестился и прошептал: «Ну что, дружище?! И рад бы присмотреть за нами, а тут не видно ни зги!»

Подъехала моя карета, и я велел ехать на Моховую.

— На Моховую? — взвыл Жан.

В карете я снял мундир и надел заранее приготовленный партикулярный костюм и круглую шляпу. Одежда была чертовски холодной, озноб колотил меня, от дрожи зуб на зуб не попадал. Я с трудом поборол желание бросить самодеятельные розыски, вернуться домой, тяпнуть водочки из запотевшего стакана и забраться под теплые одеяла.

Князь Чарторыйский и Новосильцев вели свою игру. Но у меня оставались определенные преимущества: я не сказал им о Рябченко, упомянул о прозвище Длинный, но умолчал о прозвище Бульдог, каким заговорщики именовали своего патрона. А главным козырем стали сведения, полученные от княжны Нарышкиной. Водопровод! Козни заговорщиков связаны с открытием водопровода! Меня терзали противоречивые чувства: хотелось, чтобы княжна скорее замолвила за меня словечко, но с другой стороны, я должен был успеть раскрыть заговор, узнать, какое преступление и в чьих интересах замыслили злодеи. И сделать это до двадцать восьмого числа — потом будет поздно! Потом из героя, предотвратившего злодеяние, я превращусь в преступника, скрывавшего важные сведения!

Пришла шальная мысль: проникнуть в дом графа Каменского, захватить его врасплох и силой вытрясти признания! Но я понимал, что подобная затея обречена на провал. В доме Михаила Федотовича много прислуги, одному с нею не справиться. И потом, военный губернатор непременно вывернется — мои слова объявит клеветой, местью за то, что накануне наказал меня.

Я должен добыть доказательства готовящегося преступления! Друг военного губернатора испугался приезда из Москвы неизвестного, искавшего аудиенции у министра финансов, значит, какие-то сведения стали известны кому-то, кто спешил донести на заговорщиков. Но почему министру финансов? Бог весть! Может, нити заговора тянутся высоко вверх, а министр финансов — единственный, о ком достоверно известно, что он в заговоре не участвует? Но если так, отчего московский гость, не получив аудиенции у графа Васильева, без колебаний отправился к товарищу министра, а затем и к незнакомому ревизору?.. Как бы то ни было, а я должен был найти посланника из Первопрестольной прежде, чем до него доберутся злодеи.

В столь ранние часы на Моховой не горел ни один фонарь, низкие постройки зловеще выступали из темноты, под колесами чавкала грязь, хрустели прихваченные первыми заморозками лужи. Я заметил тусклый свет в окнах углового дома.

— Что там? — спросил я Жана.

— Кабак какой-то, — откликнулся тот.

— Останови там.

— Сударь, зачем? Неужели-с вам жизнь не дорога-с?! — заныл французишка.

— Что же ты, неужто боязно? — подзадорил я каналью.

— Страшно-с, — без тени смущения признался он.

— Ладно уж. Отвези мундир домой и жди там! Без тебя управлюсь.

Я сошел. Щелкнул кнут, карета растворилась в темноте, а я толкнул тяжелую дверь.

Внутри горели сальные свечи. Скудный свет еле-еле освещал помещение. Лицом к дверям на табурете спал с разинутым ртом половой. Он откинул назад голову, упершись затылком в буфет. Несколько подгулявших завсегдатаев храпели на лавках. Я сел у грязного окошка, намереваясь дождаться, когда рассветет или появятся дворники. На столе валялись «Санкт-Петербургские ведомости». Не знаю, кто из пьянчужек интересовался новостями, но газету он оставил весьма кстати. Я взял ее, поднес поближе к подсвечнику, пробежал глазами страницу и наткнулся на любопытное сообщение:

«Профессор Черни честь имеет уведомить почтенную публику, что он воздушное свое путешествие с аэростатическою машиною назначил 16 числа сего октября месяца; поднятие воздушного шара на воздух последует в саду 1-го Шляхетного корпуса».

Новость подействовала на меня самым благотворным образом. «Никуда не денется Россия от прогресса, — подумал я. — Наступит новое время, а самодуров поганой метлою выметем!»

Усталость сковала меня, голова сделалась тяжелой, и никакие мысли — даже самые радужные — в ней не умещались. Я опустил руки на стол, пристроился на них правой щекою и провалился в неуютный, тревожный сон.

Разбудил меня половой.

— Эй, сударь, вы часом не сдохли?! — раздался противный голос над самым ухом.

Я приподнял голову и простонал:

— Где это я?

— Питейное заведение Головцына, — ответил отрок.

Теперь болел не зад, а шея. Я стал растирать затекшие руки, попытался покрутить головой и понял, что в ближайшие день-два придется поворачиваться всем корпусом.

— Что ж ты раньше-то не растолкал меня, — попрекнул я.

За окном рассвело. Повалил хлопьями снег, первый в этом году. Выходило, что дело свое я проворонил. Если Петруша Рябченко выздоровел, так, поди, уже несколько часов трудился в своем присутствии.

— Может, выпьете? — спросил половой.

— Выпью, — согласился я.

— С утра пить нехорошо, — буркнул кто-то за соседним столом.

Я бросил быстрый взгляд — там сидел человек в шубе, и голова его возвышалась над пышным овчинным воротником. Тонкий нос с горбинкой и круглые очки делали его похожим на птицу, что, нахохлившись, бережет тепло своего тельца.

Рядом на скамье подле мисочки с молочком пригрелся черный пушистый комок. Правой рукой господин почесывал котенка за ушками.

— Так я чай собираюсь пить, — пояснил я.

— Чай? — переспросил половой и бросил неприязненный взгляд на господина в шубе.

— Чай — это хорошо, — ответил тот.

Он взглянул на меня поверх очков. Глаза умные, добрые. «Должно быть, лекарь, — подумал я. — Наверное, его газета и попалась мне ночью». Неизвестно, отчего с раннего утра этот господин маялся в кабаке, вперив взор в мутное окно. В другое время я бы представился и, пожалуй, осведомился, могу ли помочь чем-нибудь. Но тут своих дел хватало.

Мальчишка принес чашку. Я чуть пригубил обжигающего чаю, бросил на стол монету и вышел на улицу.

На другой стороне бродил субъект в черном полушубке, явно поджидал кого-то. Он посмотрел на меня с надеждой, но не узнал во мне нужного человека, и его цепкий взгляд потух.

Из парадного вышел бородатый мужичок в рабочем фартуке и с бляхой. Он потянулся, раскинув несообразно огромные руки, шумно зевнул и по-хозяйски огляделся.

— Эй, любезный! — позвал я.

— Чего тебе, сударь? — откликнулся он.

— Ты дворник?

— Нешто не видно?

Я прошлепал по осенней грязи.

— Вот что, любезный, я ищу старого друга, Петрушу Рябченко. Слыхал о таком?

Дворник крякнул, взглянул на меня с подозрением, почесал затылок и спросил:

— А зачем он тебе надобен?

— Надобен по срочному делу, — заявил я и сунул пятак ему в лапищу. — Вижу, знаешь Петрушу…

Мужичок спрятал монету, оглянулся воровато сперва на господина в черном полушубке, а затем на кабак, словно опасался, что монету у него отнимет либо этот незнакомец, либо кто-то вывалившийся из питейного заведения. К слову сказать, и Черный Полушубок поглядывал на нас настороженно.

— Пойдем-ка, мил-человек, — буркнул дворник.

Мы прошли вдоль стены и за углом остановились.

— Так он в ентом доме-то и живет, — сообщил мужичок. — Тутова в наем осемь покоев сдается, он энти и занимает. Вона его окна. Токмо щас ево нет…

— Ясное дело. Присутственные часы, — кивнул я.

— Да не-е, — протянул мужичок. — Он еще со вчерашнего не воротился, загулял, знамо дело…

— Вот как!

Во мне закипела злость. Племянник военного губернатора должен находиться на службе, а он всю ночь гулял. Вот, значит, какая хворь его одолела! И этому человеку визитер из Москвы собирался доверить свои тайны!

Я вспомнил господина в черном полушубке, гулявшего у парадного. Наверняка он-то и был посланцем из Первопрестольной.

— Послушай-ка, любезный, а тот человек, — я кивнул на угол дома, — часом не Петрушу ли поджидает?

Физиономия у дворника приобрела плаксивое выражение, он ударил правым кулаком в левую ладонь и отчаянно вскрикнул:

— Эх! — и с досадой добавил: — Ждет он ево, ждет. Так ведь просил не сказывать никому!

— А ты и не говорил. Я же сам догадался, — утешил я мужичка и отправился за угол.

Господин в черном полушубке удалялся. Поравнявшись с соседним домом, он развернулся и двинулся мне навстречу. Набредая на участки улицы посуше, он останавливался, топал на месте, согревая ноги, и шел дальше. Четкий шаг и выправка выдавали военного. По виду он был лет на десять старше меня.

Заметив мое приближение, он замер и как-то весь подобрался, словно решал: пуститься ли ему наутек или кинуться на меня с кулаками. Я улыбнулся и слегка развел руки, показывая исключительно добрые намерения.

— Милостивый государь! — окликнул я его. — Вы, должно быть, поджидаете господина Рябченко?

Незнакомец оживился, просиял, словно увидел, что долгое мытарство близится к завершению, в следующее мгновение вперил в меня сосредоточенный взгляд и, сунув руку под полушубок, двинулся ко мне.

— Вы же из Москвы приехали? — спросил я.

Мой вопрос смутил незнакомца. Он остановился, замялся в нерешительности и не спеша высвободил руку из-под полушубка. Я догадался: за пазухой он прятал бумаги и хотел поскорее передать их, верно, приняв меня за господина Рябченко. Я чуть было по лбу не хлопнул себя от досады, что не додумался разыграть из себя племянника военного губернатора.

— Вы не Рябченко.

— Нет, — признался я, а дальше соврал: — Имею честь служить вместе с ним. Мы друзья.

Оглянувшись, я заметил наблюдавшего за нами дворника и незаметно погрозил ему кулаком, чтобы не приближался и случайно не выдал меня.

Я рассчитывал расположить к себе гостя из Москвы. Глядишь, он и выложит, с чем пожаловал, не дожидаясь загулявшего Петруши.

— Может, зайдем к Головцыну, — я кивнул на кабак. — Заведение не ахти, но люди там добрые. Отогреемся.

— Нет уж, я тут обожду, — недовольно буркнул господин в черном полушубке.

— Замерзнем же! — разочарованно воскликнул я, поняв, что завоевать доверие этого человека будет непросто.

Вдруг послышался топот. Из-за угла появилась коляска, запряженная парой лошадей, и, брызгая грязным снегом, подкатила к дому. Дворник с радостным гиканьем побежал к экипажу.

— Вот и он! Вот и он! — кричал мужичок.

Моих лет господин вывалился из кареты и, если бы мы не подоспели, растянулся б посреди улицы. Я взял его под левую руку, а господин в черном полушубке под правую.

— Петр Ардалионович! Петр Ардалионович! Кормилец ты наш! — с льстивыми ужимками причитал дворник.

— А-а-а, пороть тебя некому! — крикнул в лицо ему Рябченко.

Господин в черном полушубке кивнул мне, и по этому сигналу мы попытались сдвинуть пьяного Петрушу к дому. Он разразился скрипучим смехом и оттолкнул нас. Несколько секунд постоял, пошатываясь, пошарил в карманах и бросил несколько монет под ноги дворнику. Тот, рассыпаясь в благодарностях, кинулся подбирать деньги из грязи. Рябченко зашагал в парадное. Мы с господином в черном полушубке переглянулись, я развел руками — дескать, и так бывает, — и, не сговариваясь, мы отправились следом за племянником военного губернатора.

В сенях Рябченко, подвывая от животного удовольствия, справил малую нужду и отправился в жилые помещения. Осыпаемый проклятьями соседей, он пересек весь дом и в угловой комнатушке, не снимая грязной шинели, повалился на кровать.

Мы с московским гостем вновь переглянулись и присели — я на краешек колченогого стула, заваленного одеждой, а незнакомец на сундук. Он снял шапку и то мял ее, то укладывал на колени и опускал сверху сцепленные руки. Незнакомец, очевидно, понял, что Рябченко не тот человек, которому можно довериться, и ломал голову над тем, к кому теперь идти со своей бедой.

— Эх, Петя, Петя, — вздохнул я. — Погубит ведь себя! Как быть? Уж как только не исхитряюсь, чтобы удержать его! А вот чуть не доглядел — и все!

Господин в полушубке посмотрел на меня так, словно я напрасно отнимал у него время. Но я не сдавался. Слегка подавшись к нему, я с чувством продолжил:

— Признаться, мне частенько и работу за него выполнять приходится. А как же? Товарища выручай! Вот и теперь! Его в Москву командируют, так и я обязательно с ним.

Господин в черном полушубке медленно повернулся в мою сторону и поднял руку, показав жестом, что его больше занимают звуки за дверью, чем наш разговор. Я спохватился, что мы до сих пор не познакомились.

— Простите мою назойливость! Прошу извинить меня, я и представиться забыл! Андрей Васильевич. — Я поднялся со стула и поклонился.

Человек в полушубке ответить не успел. Распахнулась дверь, и появилась женщина в пестром платке.

— Петр Ардалионович! Петр Ардалионович! Вас тут спрашивают! Из Москвы человек, со вчерашнего вечера ждет!

Господин в полушубке сорвался с сундука и, отпихнув женщину, выскочил из комнаты. Я бросился за ним, но столкнулся с дамой, повалился вместе с нею и потерял драгоценные секунды. Она визжала и брыкалась, я перебрался через нее, поднялся на ноги и налетел на представительного мужчину с намыленной физиономией, выскочившего на шум.

— Что случилось? Опять свинарник у Рябченко?! — возмутился он, и клочья мыльной пены полетели мне в лицо.

— Отойдите! — рявкнул я.

Он занес надо мною ручищу, я поднырнул под его локоть и увидел… На полу в предсмертных муках корчился тот самый господин, что поил котенка молочком в кабаке. А субъект, коего я принял за московского гостя, вытащил кипу бумаг из-за отворота шубы умиравшего и выбежал вон.

— Стой! Стой! Мерзавец! — выкрикнул я.

Тяжелая рука сдавила мое плечо, едва не свалив на пол.

— Да пустите же! — закричал я, и вновь полетели мыльные брызги. Из комнаты Рябченко доносился женский визг. Я ударил Петрушкиного соседа ногою под коленную чашечку, он взвыл и осел. Для верности я добавил ему обеими руками по ушам и кинулся к незнакомцу в шубе. Его глаза уже остановились, на лице застыли недоумение и досада. Нос с горбинкой и расхристанная шуба с овчинным воротом делали его похожим на подбитую птицу. Помочь несчастному было уже нельзя…

Вдруг послышалось жалобное мяукание, из-за пазухи убитого выскочил черный котенок и вскарабкался ко мне на плечо.

Я перешагнул через труп и выскочил на улицу. Господин в черном полушубке запрыгнул в подоспевшую карету. Возница щелкнул кнутом, лошади понеслись, и экипаж скрылся за углом.

Я поскользнулся и упал в грязные хляби. Послышались заполошные вопли:

— Убили! Убили!

Я приподнялся, но меня повалили на землю. Кто-то, изрыгая площадную брань, схватил меня под микитки и рывком поставил на ноги. В лицо вперемешку со снежными хлопьями полетели мыльные клочья с толстой морды Петрушкиного соседа. В сыром и в то же время морозном воздухе казался особенно резким перегар изо рта дворника. Они с деловитой сноровкой скрутили мне руки. Котенок, юркнувший ко мне за пазуху, дрожал, вцепившись в грудь коготочками. Подоспели квартальные надзиратели. Вокруг собралась толпа. Из дома неслись женские крики.

Мимо проезжала карета. Вдруг она остановилась, распахнулась дверца, и женский силуэт прорисовался в снежной пелене. Любопытная барышня, привстав на подножке, смотрела на меня поверх толпы. Я сморгнул снежинки, приставшие к ресницам, и увидел темные, круглые от изумления глаза. Иссиня-черные трибушоны выбивались из-под изящного норкового тока… И я отчаянно закричал:

— Сандра! Сандра! Алессандрина!

Графиня де ла Тровайола вышла из кареты и через толпу пробралась ко мне.

— Господи, мосье Воленский! Что здесь произошло?

— Алессандрина, прошу тебя! Передай старому графу Строганову, что Воленс-Ноленс стал четыре тысячи восемьсот сорок шестым человеком. Запомни: четыре тысячи восемьсот сорок шестым! И еще — возьми котенка! Он сидит у меня за пазухой!

Графиня просунула руки под мою шинель, и даже в эти минуты я затрепетал от прикосновения ее пальчиков. Она забрала котенка. В глазах ее сожаление смешалось с недоумением.

— Что случилось, мосье Воленский? Что случилось? — повторяла она.

— Граф Строганов! Алессандрина, запомните: старый граф Строганов!..

— Давай-давай! — оборвали меня полицейские и, подталкивая в спину, повели к своему экипажу.

— Граф Строганов! — крикнул я. — Старый граф Строганов!

Глава 5

Я оказался в Петропавловской крепости. Меня осмотрел лекарь, признал здоровым и годным для отправки в тюрьму. Стража проводила меня в Алексеевский равелин.

— Ваш номер семь, — промолвил унтер-офицер, открывая застенок.

В помещении я был неприятно удивлен, увидев два стола и два стула. Хотелось одиночества, а в камере предполагался сосед. Еще большее потрясение ждало меня впереди. Вошедший следом солдат уселся за стол с железным подсвечником и застыл истуканом. Я подумал, что служивый задаст какие-то вопросы, даст пояснения о правилах пребывания в тюрьме и удалится. Но он молчал, засовы лязгнули, и мы остались вдвоем.

— Сударь ты мой, так и будешь здесь сидеть? — спросил я.

— Так положено, — недовольно буркнул он.

У противоположной стены находилась кровать. Одна.

— Ты, что же, брат, круглые сутки будешь сидеть? — осведомился я.

— Будет смена, — более мягким тоном ответил он и, чуть погодя, добавил: — Разговаривать нам не положено.

Я опустился за второй стол. Посуда — миска, пара тарелок, стаканы и графин — задребезжала, когда я отодвинул ее в сторонку, чтобы положить на столешницу руки.

Лучше бы меня поместили в камеру с другими арестантами. Будь рядом такие же бедолаги, я бы, не стесняясь, упал на волосяной тюфяк, обхватил обе выделенные мне пуховые подушки, уткнулся в них и, закрыв глаза, переживал свое несчастье. Но проявить слабость под пристальным взором надзирателя казалось унизительным.

Но и одно присутствие солдата само по себе унижало сверх всякой меры. Я терял право на приватную жизнь, словно какая-то собачонка, как скотина, — хуже! — беспризорный котенок и тот мог забиться под лавку.

Я вертел в руках столовые ложки и ножи — серебряные, к моему немалому удивлению, но мыслями находился на Моховой в питейном заведении Головцына, не мог отогнать образ человека в очочках, похожего на лекаря, он чесал за ушами черного котеночка, кутался в шубу, стараясь сберечь тепло, и не подозревал, что скоро, совсем скоро, тепло этого мира станет ему ненадобным.

Господи, как же я не догадался, что он-то и был вестником из Москвы?! Он приехал в Санкт-Петербург, чтобы предупредить о грозившей опасности! Я сидел рядом с ним, разговаривал с ним! Даже мысль была — спросить, не нужна ли помощь? И я отмел эту мысль!

Господи! Будь я чуточку сообразительней, человек остался бы жив, а я б не томился в застенке по ложному обвинению! Господи, если бы время воротить вспять! Всего-то на пару часов!

И как же подло устроен человек! Никогда не бывает искренним! Даже в минуты глубокого раскаяния думает о том, как выглядит со стороны! И я не удержался от этой слабости! Убивался оттого, что из-за моего недомыслия погиб человек, но еще и сожалел, что на мне партикулярный костюм. Как только представилась возможность, попросил передать мосье Каню, чтобы принес мундир.

Пожелание исполнили быстро. Мало того, позволили Жану прийти ко мне. Только я, махнув рукой на солдата, улегся в постель поверх тюфяка, как заскрежетали засовы и раздался знакомый голос:

— Сударь, где ж это вы-с?

Жан стоял со стопкой одежды в руках в полосе света, падавшего через забранное решеткой окно, и пучил глаза на солдата.

— Здесь. Где ж мне быть-то?!

Я указал камердинеру на стол:

— Клади сюда.

— А, сударь! — воскликнул Жан жалостным голосом, но с торжествующими нотками. — Говорил-с я вам, от писем-с одни неприятности! Вот что теперь вышло-с!

— Молчал бы, дубина, — добродушно промолвил я, отчасти признавая его правоту.

Не ответив, камердинер вышел из камеры — ее отчего-то держали открытой. Мосье Каню вернулся, втащил два тюка. Дверь закрыли. А Жан с хозяйской сноровкой начал распаковывать вещи.

Помимо заказанного мною мундира, он принес теплую исподнюю одежду, пуховую подушку, одеяло, домашнюю снедь.

— Жан, у меня уже есть две подушки, — сказал я.

— Откуда ж мне знать, сударь? — развел он руками.

— Черт побери, куда ты принес столько вещей?

Его забота тронула меня. Но в то же время рассердила уверенность французишки в том, что я угодил в тюрьму надолго.

Жан покосился на солдата и прошептал по-французски:

— Вот что, сударь, вы бы деньгами меня снабдили-с! А то ж как же теперь-с?!

— Какими деньгами, дубина?! — еще больше рассердился я.

— Как — какими? — развел он руками. — Вас-то теперь лет десять не дождешься! А то и повесят-с! А мне на какие шиши, извините-с, жить прикажете-с? Квартиру-с содержать?!

— Не положено! — раздался голос солдата. — По-русски изъясняться извольте!

— Да ты не волнуйся, Жан, — продолжил я на родном языке. — На квартире мы сэкономим! Ты для себя-то вещей почему не взял? Ты же теперь здесь поживешь, в соседнем номере — я договорился!

— Сударь! Сударь! — завопил Жан. — Вы все шутить-с изволите-с! А я из-за вас по миру пойду-с! Это вы тут на казенных харчах…

— С чего ты взял, что я шучу? — хмыкнул я. — Я, конечно, не принцесса Володимирская, но вполне могу позволить себе камердинера в тюремных условиях. Ну и горничную неплохо бы. Я тебе подскажу заведение, где ее нанять. Обратишься к мадам Шерамбо…

— Сударь! Сударь! — Жан встревожился не на шутку. — Все бы вам-с зубоскалить! И между прочим-с, смотрите, что я принес.

Он развернул сверток, бросив на пол ворох оберточной бумаги, и поставил на стол кофейную чашечку с блюдечком. Эту пару китайской работы я привез в прошлом году из Лондона.

— Время! Время! — прокричал солдат.

— Ладно, иди, — сказал я камердинеру.

— И бумагу забери! Не положено! — добавил служивый.

Жан собрал мусор и ушел. Проскрипели засовы. Я встал сбоку от соглядатая, сбросил с себя сырую одежду и надел сухой, еще хранивший домашнее тепло мундир. Затем я сел за стол, взял в руки чашечку, поднял ее к окошку. Свет был слабым — будто бы вечерело и цапли на озере готовились к ночлегу, шелестели камыши, слышался едва уловимый аромат кофия.

Эх, жалко будет, если чашечка пропадет!

Накатила тоска. Что, если занятые государственными делами друзья нескоро вмешаются в мою судьбу?! А то еще ввиду всяческих политесов превратят меня в разменную монету? Встанет вопрос: за кого в первую голову хлопотать — за меня или за каких-нибудь поляков? И тот же князь Адам в угоду своим амбициям попросит за соотечественников! Да и вопрос еще, знают ли они о случившемся? Не подвела бы графиня де ла Тровайола!

Я с тоскою оглядел стопки одежды, оставленные Жаном. Неужели все это понадобится?! Господи, лучше уж сразу сдохнуть!

Алессандрина не подвела! Ночью заскрежетала дверь, и зычный голос провозгласил:

— Графа Воленского к товарищу министра внутренних дел!

Вошел унтер-офицер и уже будничным тоном окликнул меня:

— Андрей Васильевич.

Черная карета в сопровождении драгунов понесла меня в черную петербургскую ночь. И когда мы проезжали через мосты — сперва Петровский[18], затем Никольский[19] и Исакиевский[20], разыгрывалась моя фантазия, будто эти мосты знаменовали перемены в моей жизни.

Возомнилось, что поездка закончится тем, что приведут меня в просторный кабинет, и я не сразу замечу, что свечи стоят нетронутые, и письменный прибор сверкает неестественной чистотой, только появится смутное ощущение, что кабинет еще не обжит. И спрошу я: «Ну? Зачем подняли меня среди ночи? Где же товарищ министра[21] юстиции?» А с меня оковы снимут и скажут: «Андрей Васильевич, так вы же и есть товарищ министра юстиции!» Двери распахнутся настежь, войдут лакеи со свечами, за ними их величества Александр Павлович и Елизавета Алексеевна, следом со скромной улыбкой на губах княжна Нарышкина, будут аплодировать. Появятся друзья с поздравлениями, в глазах — ревность, ну так — самая малость. Гаврила Романович поздравит меня, тщательно соблюдая церемониальный этикет, в подчеркнуто сухих словах скроется неудовольствие. А государь шепнет на ухо: «Андрей Васильевич, на Державина внимания не обращай. С докладами заходи в любое время напрямую ко мне без особого приглашения!» Последним выйдет из тени старый граф Строганов, и я скажу ему: «Ну-с, Александр Сергеевич, где там ваш список? Давайте сюда! Всех на свободу!»

Погруженный в сладкие грезы, я и не заметил, как экипаж остановился. Мы прибыли ко дворцу Строгановых. Поднялась суета, меня провели в павильон к Николаю Николаевичу. Лопоухий поручик и двое драгун последовали за мной. Они сняли с меня оковы, я сбросил шинель лакею, и руки вновь заковали.

Прошли в гостиную. Увидев меня, Новосильцев поспешил навстречу с объятиями.

— Братец мой, что с тобою стряслось?

— Что стряслось? — переспросил я. — Николай Николаевич, вы помните, вчера говорил я о заговоре…

Он не успел ответить. Раздался голос старого графа:

— Ну, где он?

Я обернулся, Александр Сергеевич обнял и трижды расцеловал меня.

— Спаси Бог вас! — воскликнул я. — Жизнью обязан вам!

— Не мне, не мне, Андрюша. Благодарите прелестную особу, графиню Алессандру. А я, — старый граф развел руками и с легким укором в голосе продолжил: — Что я? Я всего лишь перешел к последнему, четыре тысячи восемьсот сорок шестому, делу.

— Ладно, ладно вам! — послышался голос Павла. — Дайте ему отобедать. Несите!

Паша Строганов вошел в гостиную и сразу же посторонился, пропуская вперед лакеев с блюдами. Горячий аромат вызвал спазмы в желудке, но аппетита не было.

Слуги расставляли тарелки, а я смотрел на Пашку, он на меня. Что-то будто щелкнуло во мне; ведь всего-то несколько часов провел в Алексеевском равелине, а хватило, чтобы понять: дружба — вот самое дорогое, что есть у меня, все остальное — пустое!

Мы двинулись друг к другу одновременно, Паша обнял меня крепко-накрепко, а я — насколько позволила цепь между оковами. Старый граф отвернулся в сторону и смахнул слезу.

— Поло, Поло! — промолвил я.

— Эх ты, Воленс-Ноленс, — вздохнул он, высвободил из объятий и приказал. — Садись, поешь.

— Спасибо, что-то аппетита нет, — отмахнулся я. — Да и слуга в каземат домашней снеди принес. Самое важное, выслушайте меня.

— Успеем, — перебил меня Николай Николаевич. — Ты, братец, все же покушай сперва, а потом уж и поговорим. Я ведь, знаешь ли, ради этого ужина принял пост товарища министра юстиции.

— Поздравляю. — Я пересилил досаду. — А что значит — ради ужина?

Я поднял руки и потряс цепью.

— Освободите его. Под мое слово, — приказал Поло моим конвоирам.

Лопоухий поручик на мгновение стушевался, а затем вытащил ключ и снял оковы.

— Садись, братец, ешь, — велел Новосильцев. — Через «не могу». Давай-ка и мы составим тебе компанию, чаю попьем. Авось аппетит пробудится.

Я подчинился. Первый же кусок угомонил спазмы в желудке, и я с жадностью проглотил поздний ужин. В животе образовалась сытная тяжесть, но через минуту, завершив трапезу, я уже не помнил, чем меня потчевали.

— Ну, братец, вот теперь рассказывай, — сказал Николай Николаевич. — История, признаться, запутанная. На Моховой убит человек. Свидетели показывают, что убил его ты.

— Я убил?! — взревел я так, что конвоиры вперед подались, словно испугались, что еще кого-нибудь убью.

Новосильцев повелительным жестом остановил солдат и их лопоухого начальника и сдержанным голосом попросил:

— Спокойно, Андрей, угомонись и расскажи все по порядку.

Поло и старый граф с живейшим интересом также приготовились слушать. Я поведал им обо всем, что случилось за прошедший день. Правда, начал с того, как Чарторыйский с Каменским застали меня в обнимку с графиней де ла Тровайола, умолчав конечно же о Нарышкиной. Догадками о водопроводе я тоже пока делиться не стал. Друзья внимали каждому слову, время от времени уточняя детали.

— Кто бы это мог быть? — задумчиво проговорил Новосильцев, имея в виду таинственного собеседника военного губернатора. Он зажал ладонью рот, словно затем, чтобы сдержать неверные догадки, и сидел, покачиваясь и вперив взгляд в горящий камин. В языках пламени виделись ему сцены прошедшего бала, он перебирал гостей, окружавших военного губернатора, примеряя к ним роль заговорщика.

— А убитый? Кем был убитый? — спросил я.

— И здесь тупик, — вздохнул Поло. — Документов при нем не обнаружили. Верно, среди бумаг, доставшихся преступнику, оказались и паспорт, и подорожная. Полиция, конечно, разберется, кто это был, но потребуется время…

Я прикинул: стоит ли сейчас говорить о водопроводе? И вновь решил выждать до такого момента, когда мои слова больший эффект возымеют. Я хотел доказать им, что напрасно не воспринимают меня всерьез. А пока решил зайти с другой стороны.

— А нельзя ли арестовать военного губернатора?! — предложил я. — Допросить с пристрастием!

— Можно! — с готовностью кивнул Новосильцев. — Если сможешь предоставить государю веские основания. А пока мы имеем следующее. Военный губернатор поймал тебя на пути в альков к фаворитке его величества. Фельдмаршал пригласил тебя к себе в гости и слегка пожурил, а ты выведал адресок его племянника, в доме которого тебя застали над остывающим трупом.

— Ловко вы… — протянул я.

— Это не мы, — печально усмехнулся Поло. — Так военный губернатор доложил императору.

— Я пробирался в альков к фаворитке его величества! — вскипел я и с воодушевлением, словно сам поверил в собственную ложь. — Да, пробирался! Но не к ней, а к ее подруге, к графине де ла Тровайола! Князь Чарторыйский может подтвердить, он же застукал нас… так сказать… Да что Чарторыйский! Там же был и сам генерал-губернатор граф Каменский! Они с князем Адамом появились именно в ту минуту, когда графиня находилась в моих объятиях! Мы можем пойти к государю и все объяснить!

— Мы?! — приподнял бровь Николай Николаевич.

Он ясно дал понять: я должен радоваться, что друзья после случившегося не отвернулись от меня, а о том, чтобы войти в круг ближайших друзей государя, теперь и речи быть не может!

Николай Николаевич смотрел на меня с триумфом, как победитель смотрит на побежденного. Ну, конечно, он же делом занят! Он теперь и статс-секретарь, и товарищ министра! Все об отечестве радеет, пока я, грешный, из будуара в будуар порхаю.

От обиды сделалось тошно. Может, я и не устоял перед соблазнами относительно прекрасного пола, но зато не лебезил перед военным губернатором! И утром не на перине почивал, а сидел в грязном кабаке, чтобы раскрыть заговор! И вот чем обернулись мои старания — меня же обвиняют в убийстве, которое я пытался предотвратить, а друзья высокомерно потешаются надо мной!

Я оглянулся на Поло, тот потупил взор. Старый граф тяжело вздохнул, и воцарилось молчание, но ненадолго — лопоухий поручик шумно сглотнул, утробным звуком нарушив тишину.

— А почему мы не отпустим солдат? — с недобрым предчувствием спросил я.

— Братец, тебе предстоит вернуться в крепость, — ровным голосом сказал Николай Николаевич.

— Но вы же знаете, что я невиновен! — вспыхнул я.

— Мы знаем, а закон — нет. — Новосильцев развел руками.

— Андрей! — вмешался Паша. — Это ненадолго! Мы найдем убийцу и докажем твою невиновность. Ты уж потерпи, брат!

— Андрюша, твой случай будет у меня на контроле! Клянусь, не успокоюсь, пока все не прояснится. Уверен, твое освобождение — дело ближайших дней, — постарался успокоить меня Александр Сергеевич.

— Там были люди, они же видели, — пробормотал я, не в силах поверить своим ушам.

— Три человека, — с горечью перебил меня Поло, — дворник, некая госпожа Носихина и коллежский регистратор Малявин. Все трое показали на тебя. Мало того, они утверждают, что сначала ты напал на них…

— Потому что они встали на пути, когда я погнался за убийцей! Я же объяснил вам! — воскликнул я. — Господа! Друзья! Я не могу поверить! Неужели вы позволите, чтобы меня, вашего друга, держали в крепости?!

— Но что мы можем сделать? — развел руками Николай Николаевич.

— Как — что?! — воскликнул я. — Сказать царю, что я невиновен! Пусть велит освободить меня!

— Нужны доказательства, — ответил Николай Николаевич и с досадой добавил: — Братец, мы пошли по замкнутому кругу…

— Но вы же, — вскричал я, обведя взглядом Новосильцева и Поло, — поднялись на самую вершину власти! Неужели не можете применить хоть толику влияния для освобождения своего друга?! Вы-то знаете, что настоящий убийца остался на свободе и замышляет в эти минуты еще более страшные злодейства!

Николай Николаевич опустил голову. Но я видел, что потупил взор он не от стыда, а от того, что счел мои слова незаслуженным упреком в их адрес.

— Ты знаешь, Андрей, что мы поднялись, как ты выразился, на вершину власти, чтобы дать России закон, конституцию, — последнее слово он произнес с особенной торжественностью. — А ты предлагаешь нам воспользоваться теми самыми незаконными привилегиями, против которых мы восстаем.

— Николай Николаевич, но в России столько веков царит произвол, правят столоначальники, — взмолился я. — Ну, пусть конституция начнется не с меня!

Обратно я ехал в состоянии крайне подавленном. Вспоминал гордый вид Новосильцева и едва сдерживал ярость. Идеалы идеалами, но попади кто-нибудь из друзей в мое нынешнее положение, я бы на минуточку об идеалах забыл. Да что друзья?! Окажись любой человек в тюремном каземате, а я был бы уверен в его невиновности, так и тут употребил бы все доступные средства, чтобы вызволить его на свободу.

На этой мысли злость моя утихала. А ведь старый граф Александр Сергеевич по сути как раз и занимался тем, что выискивал невинно попавших в застенки. А я высокомерно отверг его просьбу о помощи!

Я перекрестился и прошептал:

— Господи, я все понял! Не отворачивайся от меня, дай только на свободу выйти — первым делом побегу к Александру Сергеевичу, жизни не пожалею ради начатого им дела!

Как-то так получается, что к человеку старшему, умудренному опытом, мы прислушиваемся не сразу, поначалу пренебрегаем советами и, только набив собственные шишки, вспоминаем о предостережениях. Вот и сейчас на прощание старый граф сказал мне: «Андрюша, наберись терпения. Тебе главное пережить, перетерпеть это время. Главное — сам ничего не предпринимай!»

Ну и как понимать старого графа?! Что, по его мнению, я смогу предпринять, оказавшись в крепости?!

Впрочем, кое-что смогу. Ведь про водопровод я так ничего и не сказал. Вовремя сообразил, что моя догадка — сильный козырь. Раскрой я эту тайну, так ведь все равно отправился бы в каземат, а друзья поспешили б доложить царю и присвоили бы себе соответствующие заслуги. Нет уж! Лучше я передам эти сведения императору сам. Да вот хотя бы через княжну Нарышкину. Посмотрим, что скажет Александр Павлович, когда узнает, что в крепости заперли человека, спешившего предотвратить заговор.

С горечью подумал я о том, что друзьям, поднявшимся на вершину власти, стало не до меня. И сделалось мне совсем тоскливо — хоть беги и в реку кидайся.

— Господи, дай знак, что не забыл обо мне, — попросил я.

И с улицы раздался голос:

— Стой! Кто такие?!

— Ваше превосходительство, имею честь доложить! — послышался голос лопоухого начальника. — Поручик Сенцов! Сопровождаю арестованного в Петропавловскую крепость!

— Откройте карету, — потребовал неизвестный.

Дверца отворилась, и я увидел столичного обер-полицеймейстера генерал-адъютанта Эртеля.

— Доброй ночи, Федор Федорович, — поздоровался я.

— Граф Андрей Васильевич Воленский, — не то спросил, не то констатировал обер-полицеймейстер.

— Честь имею, — кивнул я.

— Да, припоминаю вас, припоминаю, — с некоторым удовлетворением в голосе произнес он и сообщил кому-то у себя за спиной: — Граф Воленский, личность незаурядная.

За спиною обер-полицеймейстера перетаптывалась лошадь. Из чрева кареты я мог разглядеть лишь ноги всадника в ботфортах.

Обер-полицеймейстер повернул голову в другую сторону и сердитым тоном спросил:

— А почему руки арестованного свободны?

В поле зрения появилась лопоухая физиономия поручика Сенцова.

— Осмелюсь доложить, ваше превосходительство. Товарищ министра внутренних дел граф Строганов велел снять оковы под свою личную ответственность.

— Эх, Павел Александрович, горячее сердце, — покачал головой обер-полицеймейстер. — Ладно, коль уж руки у вас свободны, прошу на улицу! Пройдемся, Андрей Васильевич.

Я выбрался из кареты. А верховой спутник генерал-адъютанта отъехал и остановился по другую сторону экипажа, чему в эту минуту я конечно же значения не придал.

— Хочу знать, — твердым голосом произнес Федор Федорович. — Кто таков и в чем обвиняется человек, которого по ночам выводят на прогулку из Петропавловской крепости по личному указанию товарища министра внутренних дел. Пройдемтесь, граф. Расскажите мне все по порядку, ничего не утаивая.

Мы пошли вдоль Адмиралтейского канала[22]. На некотором удалении за нами последовали спешившиеся драгуны. Появление Федора Федоровича оказалось столь неожиданным, что я растерялся. Не хотелось откровенничать с обер-полицеймейстером. Словно угадав мои сомнения, он прочувствованно взял меня за руку и сказал:

— Поверьте, это в ваших же интересах.

Я подозревал, что он тщательно отрепетировал движения и слова, если не перед зеркалом, то на допросах. Но с другой стороны, должность обер-полицеймейстера Эртель получил недавно. Чем занимался ранее — я не знал, но оставался шанс, что Федор Федорович еще не проникся цинизмом, присущим профессии. Его блестевшие в темноте глаза, дружеское пожатие подкупали. Да и, в конце концов, что толку скрытничать с обер-полицеймейстером после того, как военный губернатор расписал все случившееся в выгодных для него красках самому императору. Опять-таки и мои высокопоставленные друзья, пообещав разобраться в деле, разумеется, не дворовых людей собирались послать на розыски. Они будут действовать через того же столичного обер-полицеймейстера.

Но оставался один вопрос: что, если и Эртель состоит в числе заговорщиков? Человек, убитый на Моховой, не пошел к полицеймейстерам. Возможно, он знал, что и столичный генерал-губернатор, и его подчиненные участвуют в заговоре.

И все же я доверился Федору Федоровичу и рассказал обо всем, что случилось со мною за последние дни, начиная со злополучной встречи на черной лестнице в доме Нарышкиных. Правда, я умолчал о Марии Антоновне. А свои похождения объяснил волокитством за графиней де ла Тровайолой, про себя помолившись Богу, чтобы у итальянки не оказалось поклонника, склонного к дуэлям.

Федор Федорович выслушал меня с живейшей заинтересованностью. К концу повествования я уверовал, что обер-полицеймейстер убедился в моей невиновности и приложит все силы для моего скорейшего освобождения. В эту минуту все надежды я возлагал уже на него, а не на друзей.

Он проводил меня к карете и на прощание заявил:

— Смею заверить вас, граф, что найду настоящего убийцу. И если таковым все-таки являетесь вы, советую признаться. Это облегчит вашу участь. Жду до утра. В противном случае пеняйте на себя.

— Я не убивал, — твердо сказал я и поднялся в карету.

— Жду до утра, — повторил обер-полицеймейстер и крикнул уже не мне: — Сенцов! Передаю вам графа Воленского. Мой адъютант сопроводит вас до крепости.

Федор Федорович сел в свой экипаж и укатил. Я сообразил, что его адъютант — тот самый верховой, что крутился за спиною обер-полицеймейстера, а потом занял позицию по левую сторону от кареты. Я наклонился, чтобы из окна разглядеть всадника, тот вдруг повернул голову, и, увидев при свете луны знакомые бакенбарды, я узнал господина, которого на Моховой по ошибке принял за московского гостя. Я оцепенел и не сразу расслышал, что меня окликает поручик Сенцов, обернувшись же, оказался с ним лицом к лицу.

— Ваше сиятельство, уж не обессудьте, — заискивающим голосом произнес он. — Порядок есть порядок.

В руках он держал оковы.

Глава 6

Я резко подался назад и, упершись спиною в стенку кареты, врезал пятками поручику Сенцову в грудь. Он грохнулся на землю, а я в один прыжок вылетел из кареты. Испуганная резкими движениями лошадь встала на дыбы и едва не опустила копыта на голову поручика.

— Стой! Стой! Держи его!!! — закричали драгуны лужеными глотками.

Я перемахнул через ограду, побежал наискосок через сад, и осенние мокрые листья захлестали по лицу. Застучали копыта — преследователи помчались в обход. На полпути, чтобы сбить их с толку, я изменил направление. Послышались ругань, кто-то поскакал вокруг сада в обратную сторону.

Вновь махнув через ограду, я побежал вперед и оказался на Канатной линии[23] и только сейчас сообразил: за спиной преследователи, а впереди Английская набережная, деваться-то некуда. И вдруг я заметил знакомое парадное, взлетел по ступенькам и едва не снес жгучую брюнетку в желтом платье.

— Вы? — воскликнула мадам Шерамбо.

— Я! Тороплюсь ужасно! Будут спрашивать, скажите: не знаете, не видели!

Я отодвинул в сторонку изумленную мадам, ринулся в верхней одежде прямо в зал, окинул взглядом старинную мебель, приметил бронзовую девицу в объятиях сатира на каминной полке и живую одалиску в белом платье, застывшую на лестнице на второй этаж. Густые рыжие волосы ниспадали на плечи. Всю ее усеяли веснушки, отчего на личике не осталось места ни для стыдливости, ни для порочности, — лишь простодушным весельем светились зеленые глаза.

— Алета! — Я взвился по ступенькам и обнял девушку за упругую талию.

— Вы?!

— Я! Ужасно тороплюсь! Скорее веди к себе!

— Я хотела выпить шампанского, — сказала она.

— Шампанского! — крикнул я.

Внизу отворилась дверь, судя по звукам, ведущая на кухню, и оттуда выглянула заспанная физиономия.

— Шампанского! — повторил я.

— Подать в номер? — спросило сонное создание.

— Выпейте сами! — ответил я. — Нам нынче некогда.

И я устремился вверх, увлекая за собою Алету.

— И в номер шампанского, — прокричала она.

— И в номер! — подтвердил я.

Девушка отворила дверь, и мы оказались в будуаре с широкой кроватью, накрытой атласным покрывалом.

— Вы поможете со шнуровкой? — Алета повернулась ко мне спиною.

— Некогда! — возразил я и нырнул под кровать.

— Господи! Что вы делаете, сударь? — воскликнула девица.

— Какой сударь?! — прошипел я из-под кровати. — Будут спрашивать — здесь нет никого!

— Ну, одна я тут сидеть не намерена, — буркнула Алета, и я услышал, как хлопнула дверь.

И пяти минут не прошло, как она вернулась.

— Сударь, — прошептала она, — полиция искала кого-то. Мадам сказала, что к нам никто не заходил.

— А чего же ты шепчешь-то? — спросил я, выбравшись из-под кровати.

— Не знаю, — пожала плечами Алета.

— Ладно. Пойду-ка отсюда, а то, не ровен час, беду вам накликаю, — промолвил я, в действительности не представляя, куда мне идти.

— Нельзя вам сейчас выходить, — помотала головой Алета. — Попадетесь!

В дверь постучали, и вошла мадам Шерамбо.

— Благодарю вас, сударыня. — Я поднес ее руку к губам.

— Вы каждую ночь досаждаете управе благочиния? — спросила она.

— Да уж, вошло в привычку, — вымученно улыбнулся я.

— Я прикрыла вас, — мадам Шерамбо перешла на французский язык. — Сама не знаю зачем. Мое заведение не из тех, каким нужны неприятности с властями…

— Неприятности не нужны никому, — сказал я. — Поверьте, я не намеревался злоупотреблять вашей добротой! Я оказался здесь случайно!

— Что сделано, то сделано, — продолжила мадам ледяным голосом. — Сейчас вам нельзя выходить на улицу. Оставайтесь до утра. Но затем, я надеюсь, вы покинете нас и будете настолько благоразумны, что не станете впредь подвергать риску меня и моих девушек.

— Благодарю вас, мадам! — с жаром ответил я. — Вы невероятно великодушны! Неприятности с полицией случились по недоразумению. Поверьте, скоро все образуется, и тогда вы узнаете мою щедрость!

Мадам Шерамбо со вздохом покачала головой и направилась прочь. В дверях она обернулась и едва заметной усмешкой дала понять, что надеется обойтись без моей благодарности: лишь бы я забыл дорогу в ее заведение.

Дверь за мадам закрылась. Я сбросил верхнюю одежду на стул. Алета склонила голову на мою грудь, обвила меня руками, и вожделение охватило меня.

— Сердится? — спросила девица.

— Да нет, — ответил я. — Выражает признательность. Говорит, благодаря мне заведение приобретает все большую популярность. Правда, сплошь у полицейских чинов. — Сердится, — констатировала девица. — Ну и ладно. Вы обещали помочь со шнуровкой. Она повернулась ко мне спиной. — Некогда! — возразил я. — Нужно успеть до шампанского. Я толкнул ее на постель, задрал подол, и через некоторое время Алета потерпела сладкое поражение. — Хорош у вас телескоп, сударь, — проворковала она. — Телескоп? — удивился я. — Да ты хоть знаешь, что это такое? — А ничего, припевка просто, — пожала плечами Алета и пропела:

Опа-опа!

Тили-тили скопа!

Тили-тили тесто!

Скопом на невесту!

— Ну-ка, повтори, — потребовал я, чтобы запомнить частушку. — А вот еще, — сказала Алета и вновь запела:

Опа-опа!

У монашки попа!

Оп-оп! Оп-оп!

А у дьяка телескоп!

— Где ты набралась такого? — удивился я.

— Известно — где, — засмеялась Алета. — Некоторые господа всякие глупости сочинять горазды!

— Что верно, то верно. Вот послушай, — сказал я и пропел:

А ну-ка, кони,

прибавьте жару!

Сегодня дони

дают задаром!

А вот такая се-ля-ви!

Они мечтают о любви!

— Чевой-то задаром-то? — насупилась Алета.

— Да это ж для рифмы! — ответил я и достал кошель.

По завершении еще одной любовной баталии утомленная Алета уснула на моем плече. А я с сожалением вспомнил об оставленной в крепости кофейной паре. И зачем только Жан принес ее? Впрочем, еще вопрос, увижу ли я теперь когда-нибудь остальную свою коллекцию… Дома появляться нельзя. Я совершил побег, что точно превратило меня в преступника. Смогут ли теперь помочь мне друзья? Или будут вынуждены наблюдать, как все силы столичной полиции брошены на мою поимку?

Но зато я получил два важных преимущества. Во-первых, теперь я знал, что убийца служит в драгунском полку. А во-вторых, он не убил меня по пути в крепость, что, без сомнения, входило в его планы.

Вот только какую роль играл в этой истории столичный обер-полицеймейстер? Эх, зря я ему доверился!

Глава 7

Швейцар не желал пускать меня. А карточкой, сообразной случаю, я конечно же не обзавелся. Приходилось рассчитывать только на глотку.

— Иди, любезный, пока у меня терпение не лопнуло, и доложи графу Александру Сергеевичу, что приехал его старый друг!

— Его сиятельство граф никого не принимают! После обеда извольте приходить, тогда и доложу!

— А я требую: сообщи немедленно Александру Сергеевичу, что прибыл гражданин Очер! Из Парижа! Счастливо избежав гильотины!

— Я позову дворецкого, — сделал уступку швейцар.

Последний оказался сговорчивей — окинул меня подозрительным взглядом, но отправился доложить. Уловка подействовала: вернувшись, дворецкий сообщил, что велено проводить меня в минералогический кабинет. Я застал Александра Сергеевича с Яковом Ивановичем Репой. Они работали с делами заключенных. После всего случившегося у меня и в мыслях не осталось подтрунивать над их занятием.

Старый граф, одетый в шелковый шлафрок, поднялся навстречу. Прищурив глаза, он осмотрел меня настороженно и перевел взгляд на дворецкого, словно полагал, что тот добыл еще какие-нибудь сведения обо мне и готов огласить их. Яков Иванович выпрямился за спиной Александра Сергеевича и взирал на меня с любопытством.

— Мосье Очер? — с сомнением спросил Александр Сергеевич, поведя разговор на французском языке. — Вы прибыли из нашего французского имения?

— Да, ваше сиятельство, — промолвил я несколько измененным голосом. — Я бы хотел поговорить с глазу на глаз. Впрочем, пусть и мосье Репа останется.

Яков Иванович вскинул брови от удивления. А старый граф подал знак дворецкому, и тот удалился. Как только дверь за слугою закрылась, я заговорил своим обычным голосом:

— Признаться, я боялся появляться на улице. Но напрасно! Мадам Шерамбо загримировала меня превосходнейшим образом, даже вас подвела проницательность!

— Кто вы? — Старый граф отступил на шаг.

— Да это же граф Воленский! — воскликнул штабс-капитан Репа.

— Андрюша?! — вскрикнул Александр Сергеевич.

— Вынужден был назваться именем, которым пользовался ваш сын во Франции, — улыбнулся я.

— Ловко! — признал старый граф. — Я был заинтригован, когда доложили, что некто Очер прибыл из Франции, да еще избежав гильотины, как сам изволил выразиться! Но так как известный нам гражданин Очер с утра отправился в министерство, спрашивается, кто же этот самозванец?

— А это Воленс-Ноленс. — Я стянул с себя парик и накладные бакенбарды.

За чашечкой кофия я поведал старому графу о ночных злоключениях.

— Эртель! Эртель! — повторял он с сомнением в голосе. — Но я знаю Федора Федоровича как человека порядочного. Не могу поверить, чтобы он оставил вас с убийцей!

— Предполагаю, Александр Сергеевич, — ответил я, — что обер-полицеймейстер находится в неведении. Наверняка в неведении. Думаю, убийца узнал о намерении Федора Федоровича перехватить меня по пути от вас и отправился с ним. Все это неважно! Самое главное — теперь я знаю, кто настоящий убийца! Всего-то и нужно — выяснить, кто сопровождал Федора Федоровича нынешней ночью!

— Поднять полковой приказ Санкт-Петербургского драгунского полка будет нетрудно, — с воодушевлением промолвил Яков Иванович.

Я взглянул на него с благодарностью. Штабс-капитан волновался за мою судьбу больше, чем давние друзья, хотя и знакомы мы были всего со вчерашнего дня.

— Не уверен, что из приказа мы получим верные сведения: решение могло быть принято в последнюю минуту, — усомнился я.

Тем не менее Яков Иванович с готовностью вскочил:

— В любом случае я легко выясню, кто сопровождал обер-полицеймейстера!

Он поспешно направился к выходу, словно решил немедленно приступить к розыскам.

— Постойте-постойте, Яков Иванович, — удержал его старый граф. — Мы конечно же выясним имя этого офицера. Но что дальше? Нужно все продумать до мелочей! Не горячитесь!

Штабс-капитан вернулся, немного помялся и с неохотой опустился в кресло. Взгляд его потускнел, он заговорил с меньшим пылом, но с большей рассудительностью:

— Граф Воленский покажет на нужного офицера, и того, без сомнения, арестуют. Но и Андрея Васильевича оставят под замком до выяснения истины. И таких дел у нас!.. — Он с тоской приподнял несколько папок на столе и уронил их обратно.

— Признаюсь, господа, уж вы не обессудьте, но я не горю желанием дожидаться истины в тюрьме, — нахмурился я.

— Да уж, в сложившихся обстоятельствах это смертельно опасно для тебя, — промолвил старый граф. — Кто знает, может, убийца действует не один? Если имеются сообщники, они легко доберутся до тебя, даже если настоящий злодей окажется в узилище. Мы должны надежно спрятать тебя. Я могу отвезти тебя в свое имение…

— А подорожная?

— Поедешь под видом моего слуги, — ответил старый граф. — Отправимся в Братцево…

— Сидеть вдали, мучиться неизвестностью — выше моих сил…

— Самое главное, Андрюша, чтобы ты ничего не предпринимал самостоятельно, — предостерег меня Александр Сергеевич.

— Если бы я ничего не предпринимал, то ночью оказался бы в руках душегубца, — возразил я.

— Я не призываю сидеть сложа руки в тот момент, когда убийца стоит перед тобой. Но не нужно искать встречи с ним. В Санкт-Петербурге оставаться опасно.

— Я понимаю… Подозреваемый в преступлении скрывается в доме статс-секретаря и товарища министра внутренних дел! Нехорошо-с…

— И впрямь нехорошо, — с иронией ответил Александр Сергеевич. — Но дело не в Павлике и не в Коле. Они с удовольствием помогли бы тебе. Однако же ты сам потребовал удалить слугу прежде, чем превратиться из гражданина Очера в графа Воленского. А в Братцево никто из челяди тебя не знает. Ты сможешь представиться хоть Очером, хоть чертом. Правда, милостивый государь, придется некоторое время пожить анахоретом…

— Александр Сергеевич, я не выдержу, — взмолился я. — Сидеть в глуши, не зная, что происходит, как идет расследование!

— Видишь ли, Андрюша, ты сейчас находишься в сильном нервическом возбуждении, твой разум сосредоточен только на своей беде. В таком состоянии любой человек склонен совершать ошибки. Поверь, лучше положиться на помощь друзей, не имеющих к сложившейся ситуации непосредственного отношения. Нужны трезвые мысли, а вот горячиться незачем.

— Знаете, Александр Сергеевич, мне приходилось корабли брать на абордаж, — напомнил я.

— Андрюша, никто не сомневается в твоей храбрости. Но тогда ты действовал в обстоятельствах высшего напряжения сил, сейчас же оказался в состоянии длительного нервного ожидания…

— Тем более, Александр Сергеевич! — возразил я. — В глуши, в Братцево, я и вовсе сойду с ума…

— Андрей Васильевич может расположиться у меня, — вмешался Яков Иванович.

— Я бы не хотел обременять вас, — ответил я исключительно из вежливости.

— И слушать не хочу, — замахал огромными ручищами штабс-капитан Репа. — У меня спокойно, искать никто не будет. И вы будете исправно получать все новости о ходе вашего дела.

— Даже не знаю, что и сказать. — Я сердечно пожал руку Якову Ивановичу.

— Остаюсь при мнении, что лучше в Братцево, — произнес Александр Сергеевич, поджав губы. — Однако, учитывая твое упрямство, придется согласиться с Яковом Ивановичем. По крайней мере, он за тобой присмотрит… но и сам запомни: ни шагу из квартиры! Предоставь все дело друзьям. Поверь, они сделают все, чтобы восстановить твое доброе имя.

Из дворца Строгановых я вышел в парике, но уже скоро снял его, полагая, что у дома штабс-капитана Репы засады не будет. Яков Иванович проживал на Васильевском острове. В одноэтажном деревянном доме он снимал небольшую квартиру с отдельным входом.

— Это Бонов дом! — с гордостью сообщил Яков Иванович.

На лице моем отразилось недоумение, и он пояснил:

— Когда-то здесь проживал сам Ломоносов. А потом была химическая лаборатория.

Нас встретил угрюмый малый, слуга штабс-капитана.

— Вот, Василий, господин граф остановится у нас на некоторое время, — сказал Яков Иванович.

Он не назвал ни имени моего, ни фамилии. Василий с пониманием кивнул и молча принял нашу верхнюю одежду. За его внешней угрюмостью скрывалась готовность беспрекословно выполнять волю хозяина, не задавать лишних вопросов и держать язык за зубами.

— Яков Иванович, даже не знаю, как вас благодарить, — смущенно проговорил я наконец.

— Пустое, Андрей Васильевич, — улыбнулся он. — Признаюсь, не впервой мой дом используется в качестве временного пристанища. Знаете, моя жизнь с детства складывалась самым что ни на есть благополучным образом. И порою, грешно сказать, даже вопросом задаюсь: за что мне такая благодать? Одна мысль свербит: много мне дано, много с меня и спросится! И знаете ли, только в такие минуты, когда удается кому-то помочь, я чувствую, что живу, живу по-настоящему, в смысле, оправдываю данную мне благодать!

Я осмотрелся украдкой. Штабс-капитан, конечно, не бедствовал, но и о каком-то особом благополучии речь не шла. Впрочем, судя по его воодушевлению, будь у него такая возможность, он бы разместил в личных апартаментах все четыре тысячи восемьсот сорок пять человек заключенных, чья вина не установлена.

Чудаковатый, конечно, он человек! Такому бы делать карьеру по духовной части.

Видимо, мои мысли как-то отразились на выражении лица, что не ускользнуло от внимания Якова Ивановича. Впрочем, он по-своему истолковал мои эмоции.

— Ох, простите-простите, Андрей Васильевич! Замучил я вас разговорами! А вам бы умыться, отобедать и отдохнуть после всех треволнений! Василий! Проводи-ка графа в спальню!

Яков Иванович ушел по делам, оставив меня на попечение угрюмого Василия. За обедом я вспоминал обидный разговор с Александром Сергеевичем и даже не заметил, чем Василий потчевал меня. А на сытый желудок потекли мысли о княжне Нарышкиной. Знает ли она о случившемся со мною, что об этом думает?

Эх, вновь бы ощутить горячие ланиты на груди! А еще лучше с ее компаньонкой итальянской графиней потараканиться! Эх, женщины, забавные создания!

Впрочем, если призадуматься, так и в мужчинах много странного обнаружишь. Взять меня. Столкнувшись с соперником по пути к даме, готов был вызвать его на дуэль и биться насмерть. Но когда на него напал неизвестный злодей, не задумываясь, кинулся на выручку!

А этот негодяй приказал выпороть меня!

Я припомнил, как стоял на черной лестнице в доме Нарышкиных, а снизу донесся голос с иностранным акцентом: «Отдайте! Отдайте то, что вам дала Коломбина! Или смерть!»

А что, если Нарышкина участвует в заговоре? И знает, для чего военному губернатору понадобились деньги? Недаром же он придал своему визиту столь секретный характер, что не побрезговал лично подняться по черной лестнице! А неизвестный иностранец осмелился напасть на самого военного губернатора!

История повторяется в виде фарса!

Покойный император Павел волочился за Гагариной и, если бы не заколотил проход, мог бы скрыться от убийц в покоях законной супруги. А теперь — Нарышкина! Неужели и она участвует в заговоре?

Глава 8

На следующий день, едва штабс-капитан отбыл к Строгановым, я послал княжне Нарышкиной записку, подписанную — Comte de l’Autruchienne. Василий вернулся с известием, что меня ждут к пяти. Надев парик и бакенбарды от мадам Шерамбо, к назначенному времени я прибыл в «Новые Афины».

Дворецкий проводил меня в гостиную. Но встретила меня не княжна, а графиня де ла Тровайола, чему я немало обрадовался.

— Алессандра! Вы! Вы спасли мою жизнь!

Я подбежал к ней и взял ее за руки, едва сдерживаясь, чтобы не заключить в объятия.

— Господи! Граф! Вы замаскировались незнакомцем и кидаетесь ко мне! А если бы я позвала на помощь!

— Но вы не позвали, — произнес я проникновенным шепотом и попытался заключить Алессандру в объятия.

— О нет, — фыркнула она, — не лезьте ко мне с этими ужасными capelli[24].

Последнее слово я не разобрал, но догадался о смысле по гримасе графини. Я сорвал парик с бакенбардами и вновь потянул к себе Алессандрину.

— Прекратите, граф! — Она вырвалась из моих объятий. — Ваши домогательства — не лучший способ благодарности!

— Простите! Простите! — воскликнул я, почувствовав, что краснею. — Я не просто благодарен вам! Еще тогда, когда я шел следом за вами в апартаменты княжны, еще тогда я почувствовал, что не должен этого делать!

— Но сделали же! И сегодня явились. — Губы Алессандры дрогнули в снисходительной усмешке.

— О, если бы вернуться на несколько дней назад! — простонал я. — А сегодня я пришел совершенно по другой причине…

— Подозреваю, что другой эта причина стала в тот момент, как вы увидели меня! Вы ведете себя оскорбительно! Окажись на моем месте баронесса Мако, вы бы и за ней приударили!

— Вы принимаете меня за обычного повесу! Поверьте, это не так…

— Стало быть, вы необычный повеса! — парировала графиня.

— С тех пор, как увидел вас… — Я хотел взять за руку Алессандрину.

— Держитесь на почтительном расстоянии, — холодно промолвила она, отступив на несколько шагов.

— Боже мой, будьте же великодушны! Дайте возможность доказать вам…

— Давайте на этом и остановимся! — сделала предупреждающий жест Алессандра. — Присядьте на диван и лучше расскажите, что с вами произошло. И поднимите парик.

Я умолк, уставившись на коллекцию труб для оркестра роговой музыки. Одно место на полке пустовало. Судя по ранжиру, отсутствовал второй по величине рог.

— Что-то вы опечалились, — заметила графиня. — Выпьете кофе или чая?

— Пожалуй, кофия, — согласился я.

Графиня позвонила в колокольчик. Я отошел к подоконнику и, пока в гостиной находились лакеи, рассматривал набережную Фонтанки.

— Алессандрина, — начал я, когда мы остались одни, — меня арестовали по подозрению в убийстве…

Графиня кивнула. Ну конечно, она же присутствовала при аресте.

— Я бежал из-под стражи и теперь скрываюсь. Вот отчего этот маскарад, — продолжил я.

— А граф Строганов? — спросила Алессандрина. — Он обещал помочь вам!

— Да-да! И я бесконечно благодарен вам! Вы сообщили графу о моей беде!

— Дева Мария, — вздохнула она. — Не стоит благодарности! Но что же граф Строганов?

— Он обещал помочь, однако требует, чтобы я сидел безвылазно и не предпринимал сам никаких действий!

Его сын — товарищ министра внутренних дел и мой близкий друг…

— Уверена, стоит прислушаться к их советам, — кивнула графиня. — С такими могущественными друзьями вам не стоит опасаться за свою судьбу.

— Видите ли, я подозреваю, что княжна Нарышкина оказалась — конечно же невольно, — причастна к моей беде…

— И за этим вы пожаловали…

— Именно так! — воскликнул я. — Хочу прояснить некоторые вопросы…

— К сожалению, княжна не может принять вас, — покачала головой графиня. — Она поручила мне выяснить: не нужна ли вам помощь?

— Кажется, я случайно стал свидетелем какой-то тайны, за что подвергаюсь гонениям, — нахмурился я. — Я столкнулся в этом доме на черной лестнице с фельдмаршалом графом Каменским. Какой-то незнакомец напал на него. Он требовал отдать…

Я заметил некоторое напряжение в лице Алессандры.

— Вы столкнулись с генералом-губернатором? — переспросила она.

— Да, — подтвердил я. — И спас его от какого-то злодея. Это случилось накануне бала. И вот благодарность! Наверное, граф Каменский опасается, что я узнал какую-то тайну. Что-то, связанное с Нарышкиной. Незнакомец называл ее Коломбиной…

Графиня вздрогнула, но уже в следующее мгновение улыбнулась, поднялась и подошла ко мне. Я встал, она взяла меня за руки и заглянула в глаза.

— Вы и вправду такой прямодушный? — спросила Алессандрина с лукавой усмешкой.

Я улыбнулся, мечтая об одном — чтобы она не выпускала моих рук.

— Если полагаете, что неприятности случились из-за ненароком подслушанного разговора, то выбрали верный способ усугубить бедственное положение, — сказала графиня.

— Чем же я, по-вашему, могу сделать хуже?

— Излишними расспросами конечно же. Ведите себя так, будто вы ничего не слышали. Пусть ваш рассказ так и звучит: кто-то в темноте напал на кого-то, а вы прекратили потасовку. Не нужно никаких уточнений! Еще лучше было бы вообще забыть эту историю, но вы повторяете на каждом углу: «Генерал! Фельдмаршал! Граф такой-то!» а потом удивляетесь, что у вас неприятности!

— Пожалуй, вы правы, — пробормотал я и легонько сжал ладошку Алессандрины.

Она вырвала руку, шлепнула меня по пальцам и отошла на несколько шагов.

— К сожалению, граф, я занята. Советую вам не предпринимать рискованных вылазок. Доверьтесь друзьям.

— Друзья, к сожалению, отнюдь не всегда оказываются союзниками, — вздохнул я и, размышляя вслух, добавил: — Пожалуй, стоит поговорить с Михаилом Илларионовичем Кутузовым.

— Бывшим военным губернатором? — уточнила собеседница.

— Да, помните, мы встретили его на балу? Он пригласил меня навестить его в кадетском корпусе.

— Как знаете. — Графиня де ла Тровайола протянула руку для поцелуя и, кивнув на парик, добавила: — Не забудьте…

Дома Яков Иванович Репа набросился на меня с упреками:

— Андрей Васильевич! Мы же договаривались! К чему такая беспечность?! Вы должны быть крайне осторожны!

— Я осторожен, — не слишком учтиво ответил я.

— Хотя бы сообщайте мне о своих намерениях! — попросил он. — Не дай бог, с вами случится что, а мы даже не узнаем, где вас искать!

— Ну, полно вам. — Я взял Якова Ивановича за руку. — Ваш Василий прекрасно осведомлен о моих передвижениях!

— А я вас порадую, — вдруг сказал Репа. — Мы сейчас поедем к Александру Сергеевичу, он кое-что выяснил…

Мы отправились в закрытой коляске к Строгановым. Яков Иванович всю дорогу смотрел на меня с лукавым торжеством, и я предвкушал, что Александр Сергеевич и впрямь приготовил нечто крайне приятное. Однако меня ждало разочарование.

— Имя офицера, Андрюша, мы выяснили.

— Так-так. — Я с воодушевлением потер руки, еще не подозревая о неприятном сюрпризе. — Назовите же скорее негодяя!

— Но ты должен дать слово, что не станешь предпринимать никаких действий в его отношении, — сказал Александр Сергеевич.

Он говорил мягко и смотрел на меня с сердечным участием, как семейный доктор на безнадежно больного пациента. Я заподозрил неладное.

— Помилуйте! Какие действия? Я надеюсь, что злодея арестовали. В крайнем случае арестуют в ближайшие часы…

— Не совсем так. — Старый граф продолжал смотреть на меня с осторожностью. — Я говорил с Федором Федоровичем…

— С обер-полицеймейстером! — вскрикнул я.

Старый граф кивнул:

— Я совершенно уверен, Эртелю можно доверять. Оставив тебя на попечение этого человека, он ничего не знал…

— Но как в такое поверить?! — воскликнул я.

Штабс-капитан Репа с сомнением почесал затылок и пробормотал:

— И впрямь странное совпадение.

— Но назовите же имя, — попросил я.

— Андрюша, ты должен обещать…

— Сперва объясните почему, — потребовал я.

— Очень просто. — Старый граф улыбнулся, словно получил уверенность, что наш спор разрешится к обоюдному удовольствию. — Сейчас арестовывать никого нельзя, иначе спугнем крупную птицу. Пусть заговорщики думают, что они вне подозрения. Тебе нужно обождать совсем немного.

— А с меня обвинения сняли? — спросил я.

— Еще нет, — с сожалением признал Александр Сергеевич. — Нужны доказательства.

— Значит, первый же частный пристав меня арестует. И что же? Сидеть в кутузке?! А ночью приставленный солдат задушит меня!

— Федор Федорович обещал, что в ближайшие дни все прояснится…

— Да! А те четыре тысячи… им тоже обещали, что все прояснится…

— Андрюша, ты должен обождать. И главное, не предпринимать самостоятельных действий!

— Как же обождать? Как же не предпринимать ничего, когда решается моя судьба?! — не унимался я.

— Позволь тебе заметить, — отчеканил старый граф, — если бы не твоя самодеятельность, так и не оказался бы в бедственном положении. Ты же подслушал в доме фельдмаршала о его племяннике Рябченко! Сведения эти скрыл! Никому не сказавшись, отправился на Моховую! И вот чем закончилось дело: и убийства не предотвратил, и сам попал под подозрение.

Он был прав, и тем обиднее стало б мне признать свою опрометчивость, ведь я понимал: нужно рассказать о водопроводе. Нужно прямо сейчас, чтобы потом не краснеть, не сгорать от стыда под отеческим взором Александра Сергеевича.

Но я промолчал. И старый граф, и мои друзья отвели мне никчемную роль. Но я же не глупый недоросль, обязанный дожидаться, пока взрослые дяди обо мне позаботятся. Но они и думать об этом не хотели. Верно, забыли, как, оказавшись в плену у англичан, я в одиночку развернул эскадру адмирала Паркера прочь от российских берегов.

А с другой стороны, скрывая эти сведения, возможно, я подвергаю смертельной опасности еще кого-то. Один человек уже погиб. А его друзья? Что, если его единомышленники сейчас мечутся по столице, не зная, кому довериться?

Я корил себя, полагая, что только тщеславие заставляет меня держать в тайне важные сведения. Старый граф заметил смятение на моем лице и смотрел на меня с беспокойством.

— Да я тебя не виню, Андрюша. Понимаю, хотел как лучше, — начал он успокаивать меня.

Говорить или не говорить? Говорить или нет?

Heus-Deus! А если говорить, то о чем?! Злоумышленники задумали пустить яд в водопровод — но это же всего лишь моя догадка. Вполне возможно, ошибочное умозаключение. Да, император Александр собирается посетить Первопрестольную. И визит его приурочен к открытию водопровода. Но это еще не значит, что заговорщики задумали использовать этот самый водопровод!

Я взглянул на Александра Сергеевича, припоминая, о чем мы спорили? Ах да! Он знал имя драгунского офицера — убийцы, но не соглашался огласить его, пока я не дам слова сидеть безвылазно в доме отставного штабс-капитана Репы. Что ж, обманывать старого графа я не мог. Но и сидеть сложа руки не считал для себя возможным.

— Александр Сергеевич, ничего обещать не буду. Но уповаю на вашу помощь, — сказал я.

На обратном пути Яков Иванович сидел со столь расстроенным видом, что под конец я не выдержал и стал утешать его.

— Не печальтесь вы так, все образумится, — промолвил я.

— Как же мне не печалиться! — воскликнул штабс-капитан. — Я рассчитывал порадовать вас, а вышло все плохонько как! Но вы бы послушались Александра Сергеевича, видит бог, он желает вам исключительно добра и не оставит вашего дела, пока все не разрешится. Он и меня задействовал…

— Признаться, неловко мне, что стесняю вас, — сказал я.

Яков Иванович замахал руками.

— И думать забудьте! Совершенно не стесняете! — и, вдруг улыбнувшись, штабс-капитан сказал: — К тому же я завтра отбываю в Москву. Моя квартира — в полном вашем распоряжении! И Василия своего оставлю вам в услужение.

— Как-то это все неожиданно, — пробормотал я, не понимая, как поездка в Москву связана с моим делом.

— Граф Строганов придумал устроить так, чтобы в пути я как бы случайно встретился с Петром Ардалионовичем…

— С кем?

— С племянником графа Каменского, — уточнил штабс-капитан. — Познакомлюсь с ним, в пути люди быстро сходятся, глядишь, и выведаю что…

— Племянничек этот заложить за воротник большой любитель, — сообщил я.

— Вот тут-то я его и обставлю, — гордо произнес Яков Иванович. — Бог наградил меня такой конституцией, что перепить никому не удается! Обычное дело: противник валится без чувств, а я и захмелеть не успеваю.

Яков Иванович лоснился от удовольствия, радуясь, что использует свой талант на пользу дела. Его глаза светились благодушием, и я вспомнил другие глаза — умные и добрые, глаза человека, решившего довериться Петруше, человека, погибшего из-за моей ошибки. Тревога охватила меня.

— Яков Иванович, может, не стоит вам в Москву, — взмолился я. — Опасное это дело! Человека же убили!

— Да вы не волнуйтесь, не волнуйтесь, Андрей Васильевич, — ответил он с непоколебимой уверенностью. — Мы так хитро придумали дело обставить, будто случайными попутчиками окажемся! Я поеду вперед, а Петр Ардалионович будто бы догонит меня.

Штабс-капитан рассмеялся и потер руки, но вдруг лицо его сделалось озабоченным:

— Только об одном прошу вас, Андрей Васильевич, вы тут будьте поосторожнее. Самое лучшее — не отлучайтесь из дома, — он тяжело вздохнул и добавил: — Ну а уж если пойдете куда, берите Василия с собою. Он человек надежный. И если, не дай бог, что с вами случится, тотчас доложит графу Строганову.

Собственные слова не на шутку расстроили Якова Ивановича. Видимо, штабс-капитан вспомнил о размолвке, случившейся только что между мною и Александром Сергеевичем, так как он опять вздохнул и уставился в окно.

— А я завтра, пожалуй, наведаюсь в Шляхетный корпус, — признался я.

— В Шляхетный корпус? Зачем? — удивился Яков Иванович.

— Поговорю с Михаилом Илларионовичем Кутузовым. Расспрошу, как это графу Каменскому удалось сместить его с должности военного губернатора. Чарторыйский, правда, назвал эту историю фарсом. Но что, если та история и нынешний заговор связаны?..

— Так не нужен вам Михаил Илларионович! Я эту историю знаю лучше, чем кто-либо! — воскликнул Репа, радостный оттого, что вновь оказался полезным.

Карета остановилась у дома штабс-капитана, и мы поднялись в квартиру.

— А давайте-ка для начала на брудершафт! — предложил Яков Иванович.

Я кивнул. Он отдал распоряжение Василию. Тот принес два стакана на подносе и был тут же отправлен с глаз долой. Мы чокнулись, переплели руки, выпили и расцеловались в обе щеки.

— Будем на «ты», — объявил Яков Иванович.

— Так что за история случилась? Какой-то заговор? Там, кажется, участвовал некто Шубин? — спросил я.

Яков Иванович вздохнул, но не тяжело, а как бы с легким разочарованием, словно предвосхищая своим вздохом мое разочарование.

— История-то пустяшная, — поведал он. — И Шубина я прекрасно знаю, никчемный человек. Собственно, он-то весь этот заговор и выдумал. Запутался в долгах и измыслил какого-то Иванова. А потом прострелил себе руку под окнами его величества, якобы пытался задержать этого Иванова, а тот якобы его ранил. Александр Павлович-то сгоряча изволили Кутузова в отставку отправить. Да потом-то уж разобрались, что никакого Иванова и в помине не было, а Шубин прострелил себе руку из своего же пистолета.

— А с Шубиным что же?

— Сперва в крепость посадили. А потом мы с графом Строгановым прощение ему выхлопотали. — Штабс-капитан застенчиво улыбнулся.

Мы разошлись по комнатам почивать. Но я для себя решил, что все-таки наведаюсь к Кутузову. Для начала принесу извинения за непочтительное поведение у Нарышкиных, а затем и о деле своем похлопочу. Михаил Илларионович в два счета наведет справки об офицере, находившемся при обер-полицеймейстере. И скрывать имя убийцы от меня не станет.

Глава 9

Ранним утром Яков Иванович уехал в Москву, предоставив, как обещал, и квартиру и слугу в полное мое распоряжение. Я выждал до середины дня, а после обеда приказал вызвать извозчика, загримировался и отправился в кадетский корпус в расчете застать генерала Кутузова. По пути поневоле я веселился, воображая, что в маскараде от мадам Шерамбо сразу Михаил Илларионович меня не узнает, — вот уж повод будет для изумления.

Эх, рано я радовался: был узнан, едва спрыгнул на землю из коляски, и не Кутузовым, а полицейскими.

— Вон он! Вон он! — услышал я возбужденный голос.

Поручик Сенцов галопом пустил свою лошадь. Глянул я вправо-влево — полицейские драгуны подступали со всех сторон. Сердце рванулось вон из груди. Я бросился в сад кадетского корпуса: отчаянное положение пробудило ярость, сдаваться я не собирался. Если не удастся скрыться — бить, бить и бить каждого, кто подступится ко мне, сражаться до смерти! В предстоящей бойне я жаждал мстить всему миру за несправедливость.

Временные постройки, вероятно сооруженные для проведения какого-то торжества, загромоздили сад. Я мчался через проход между деревянными стенами, и казалось мне, что бегу, как обложенный зверь по единственной свободной тропе, и знаю, что ведет она в загон, но бежать больше некуда.

Проход закончился, и я оказался на арене амфитеатра. Мелькнула мысль: как же это Господь Всемогущий оставил меня, бросил невиновного?! Я воздел очи горе — попенять ему!..И увидел огромный шар серо-голубого цвета. Золотой лев, украшавший полотнище, смотрел вдаль спокойным, величественным взором. По сторонам от царственного зверя располагались вензеля. Разобрать их я не успел.

— Heus-Deus! Да ты оригинал! — воскликнул я.

Махина около семи саженей[25] в диаметре возвышалась над деревянным помостом в центре арены. Шар висел в воздухе, опоясанный стропами, те, в свою очередь, крепились к железному обручу, а снизу к тому же обручу была привязана плетеная корзина. Еще четыре каната тянулись от корзины к швартовым тумбам, в роли которых выступали каменные львы. Тугие мешки висели по бокам, а подле крутились бездомные псы, словно несли караульную службу.

Монгольфьер! Монгольфьер посреди Санкт-Петербурга!

Особое изумление вызывали корабельные якоря, притороченные по бокам: я не предполагал, чтобы воздушные шары еще и плавали по морям!

Цокот копыт вывел меня из оцепенения. Обернувшись, я увидел поручика Сенцова верхом на лошади. Глаза его пылали яростью. Он взмахнул палашом, рассчитывая оглушить меня ударом плашмя.

Я поднырнул под летевший сверху клинок и ткнулся во влажный от пота лошадиный бок. Кобыла двинулась, я потерял равновесие, но успел ухватиться за ляжку Сенцова, и поручик повалился на мостовую вместе со мной. Я первым вскочил на ноги, выбил палаш из рук поручика, наградил вояку ударом по кожаной накладке на рейтузах, подобрал оружие и кинулся к монгольфьеру.

Беспризорные собаки залились хриплым лаем, но отступили на безопасное расстояние. А я, взлетев по ступеням на помост, с разбегу перевалился через плетеный бортик и плюхнулся на дно, щедро устланное соломой. В центре корзины обнаружилась жаровня, черная труба устремлялась вверх и исчезала в устье воздушного шара. В жаровне потрескивал огонь.

Поднявшись, я перегнулся через борт и рубанул по канату. Монгольфьер дернулся, словно пробуя: нельзя ль улететь?

— Сейчас-сейчас! — как живого ободрил я воздушный шар.

Оставалось перерезать еще три швартовых конца.

— Стой! Не уйдешь! — послышались окрики.

Серые овчинные полушубки приближались к монгольфьеру. Трое драгунов взбежали на помост и вскочили на борт. Они возвышались надо мною, ухватившись для равновесия за железный обруч. Я сделал ложный выпад, угрожая рубануть по ногам. Драгуны, расступаясь, засеменили по узкому бортику словно канатоходцы, а я вновь перегнулся и перерубил еще один конец. Монгольфьер рванул вверх, корзина накренилась, меня подбросило, и я свалился на дно.

Один солдат опрокинулся назад, только грязные сапоги мелькнули за кормой. Бедолага провалился между корзиной и помостом. Двое других, перекликаясь матерно, повисли на железном обруче и болтали ногами в поисках опоры.

Я вскочил и треснул ближайшему драгуну кулаком в причинное место. Он взвыл, разжал руки и рухнул вниз. Движением плеча я направил его полет, и тот приземлился за бортом.

Последний солдат, умудрившийся устоять, взмахнул палашом и перерубил веревку, тянувшуюся откуда-то сверху. Я испугался, что он перережет стропы и шар улетит, а корзина останется.

Я атаковал его снизу, но он парировал. Свое оружие противник держал в левой руке. Мы мерили друг друга жесткими взглядами, я смотрел снизу вверх, он сверху вниз. Правой рукой придерживаясь за обруч, он шагнул влево. Я переступил в ту же сторону, спиною касаясь жаровни. Он попытался выбить мой палаш, я же притворился, будто ослаб. Драгун с воодушевлением ударил еще раз, я уронил палаш, а сам быстро обогнул жаровню, подпрыгнул и, подтянувшись на железном обруче, обеими ногами врезал солдату в грудь.

Он потерял опору, однако удержался и повис на одной руке. Я ударил еще раз ногами, но теперь по его пальцам, сжимавшим обруч. Драгун с воплем разжал руку и скользнул вниз, но приземлился на ноги.

К противникам спешило подкрепление — отряд человек из шести, а драгоценные мгновения терялись из-за ретивого служаки.

Солдат пошел по кругу с палашом на изготовку, намереваясь тянуть время, пока не подойдут товарищи.

И тут подоспела подмога в виде поручика Сенцова, выросшего на помосте с пылавшими от злобы глазами. Увидев меня, он без промедления прыгнул в корзину, отчего та колыхнулась, и наступавший на меня драгун налетел на жаровню, припав лицом к раскаленной части. Солдат вскрикнул, я бросился вперед и столкнул его за борт. Повернулся к Сенцову, но тот жалостно всхлипнул и сам с завидной прытью вылетел вон.

Я поднял палаш, перерубил швартовы, и монгольфьер рванул вверх. В последний момент кто-то подпрыгнул с земли, и я увидел руки, вцепившиеся в бортик. Я ринулся к ним, намереваясь скинуть недруга, пока воздушный шар не поднялся слишком высоко.

Но противник оказался на удивление ловким. Черная тень взметнулась вверх и выросла передо мною. Я отметил партикулярное платье, весьма странное на вид, — хрупкую фигурку облегали короткая черная курточка и черные лосины, — но подробно изучать диковинную одежду было некогда. Я бросился на противника, но он изогнулся и перехватил меня поперек пояса. Я успел удивиться силе тонких рук и, подброшенный бедром, грохнулся на спину. Незнакомец прыгнул на меня сверху, сверкнул кинжал, острие уперлось в мое горло, и мелодичный, но жесткий голос по-французски скомандовал:

— Не двигайтесь!

Маленькая сильная рука высвободила палаш из моей кисти и оттолкнула клинок в сторону.

— Алессандра! — воскликнул я в изумлении.

Верхом на мне восседала графиня де ла Тровайола!

— Вы?! — пораженно воскликнула она, вглядевшись в мое лицо. — Но что это значит?! Зачем вы это сделали?!

— Это был единственный шанс уйти от преследователей.

— О господи! — выдохнула графиня. Привстав, она взглянула через борт на землю и сказала: — Стоят внизу и крестятся! Видели бы вы их изумленные физиономии!

Я лежал на дне и слышал только собачий лай, временами переходивший в тоскливые завывания. Попытался подняться, но графиня, почувствовав движение, вновь опустилась на меня и надавила на плечи, а когда я оказался распростерт на спине, прижалась ко мне, и ее губы прильнули к моим губам. Я обнял Алессандру за плечи, а в голове каруселью закружились мысли. Сначала — что с Нарышкиной как-то нехорошо получилось. Затем — что с Марией Антоновной не стоило вообще ничего затевать. А потом я прихватил графиню де ла Тровайолу за ягодицы.

Нетерпеливые руки расправились с одеждой. Воздушный шар поднимался выше и выше…

Лев, исполненный очей, смотрел вдаль, благородно не замечая прелюбодеяния под своим носом.

Глава 10

Разгоряченные, мы вытянулись на дне корзины.

— Как-то это все неожиданно, — выговорил я.

— Ты последний мужчина в моей жизни, — ответила Алессандра.

— Вот как, — пробормотал я, обескураженный ее словами еще больше, нежели вспышкой страсти.

— А я последняя женщина в твоей жизни, — добавила графиня де ла Тровайола.

Она нравилась мне, но к такому развитию отношений я не был готов.

— Вот это уж совсем неожиданно, — без обиняков заявил я.

— Мы скоро умрем. Через час, максимум — два шар поднимется на такую высоту, где мы умрем.

— Умрем?! Отчего? — воскликнул я, напуганный ледяным спокойствием Алессандры.

— От недостатка кислорода или от переохлаждения — не знаю, что наступит раньше, — объяснила графиня.

— Это… шутка? — с надеждой спросил я.

В глазах Алессандры не было ни намека на розыгрыш. Я поежился. Не знаю, что больше вызывало озноб — слова спутницы или воздух, ставший заметно холоднее.

— Это не шутка, а законы физики, — промолвила Алессандра.

Она коснулась губами моей щеки и поднялась на ноги. Я последовал ее примеру. Едва я возвысился над плетеным бортом, как холодный воздух обжег щеки, шею и с противной настырностью хлынул под одежду. Я натянул скорее шинель, но теперь она казалась хлипкой, нисколько не приспособленной для защиты от холода. Более всего хотелось заключить в объятия жаровню и — уж так и быть — умереть от недостатка кислорода!

Земля сверху выглядела огромным круглым блином, таким плоским, что невольно приходило на ум: может, и впрямь покоится на слонах, а те — на черепахе.

Странное впечатление произвел на меня вид Санкт-Петербурга с высоты. Сады и парки с осенними облетевшими деревьями казались большим мрачным лесом, разреженным пустырями и изрезанным руслами рек. А дворцы, храмы и дома выглядели игрушками, выстроенными неведомыми великанами в прошпекты и линии.

Но после сказанного графиней де ла Тровайолой стало не до ландшафтов. Я хотел убедиться, что слова ее — все ж таки ловкая шутка.

— А ты? — спросил я. — Как же ты, зная о смертельной угрозе, забралась сюда? И вообще — зачем?

Я окинул взглядом дрожавшую от холода Алессандру. Необычные черные курточка и лосины наводили на мысль, что графиня имеет непосредственное отношение к воздушному шару, что она и подтвердила:

— Этот шар построил профессор Черни, а я его помощница.

— Да! — вспомнил я. — В «Санкт-Петербургских ведомостях» было объявление о полете монгольфьера.

— Это не монгольфьер, а розьер, — поправила меня Алессандра.

Раздалось утробное мяукание, из-за жаровни выскочил черный комочек и потерся о ногу Алессандры. Она взяла его на руки.

— Твой подарок, — улыбнулась Алессандра и потрепала за ушами дрожавшего котенка, приговаривая: — Розьер, Розьер.

— Он тоже умрет? — спросил я.

Графиня протянула котенка мне:

— Держи!

— Вот еще! Мало мне дома такого же обормота! — фыркнул я.

И тут же устыдился, вспомнив, что котенок принадлежал убитому незнакомцу. Я почесал Розьера за ушами, он замурлыкал. Котенок был черным от ушей до кончика хвоста, только грудь белая, словно манишка. Он дрожал от холода, и я спрятал его за пазухой.

Изнутри корзина напоминала кабинет алхимика. К стенкам из ивовых прутьев ремешками были пристегнуты круглые приборы с цифрами и стрелками под стеклом, латунный раструб, напоминавший гигантский охотничий рожок, и несколько кожаных сумок, буквально готовых лопнуть, — так туго они были чем-то набиты. Пара ремешков оставались свободными. На один из них Алессандра повесила палаш, продев через свободную петельку. Затем раскрыла самую пузатую сумку, извлекла два туго скатанных свертка, развернула, и они оказались шубами.

— Надень.

— Значит, от холода не умрем, — с удовлетворением промолвил я.

— Не обольщайся, через пару часов поднимемся на такую высоту, что шубы не спасут, — обнадежила графиня.

— Я не понимаю, когда ты шутишь, а когда говоришь серьезно, — сердитым голосом промолвил я.

Из второй сумки она вытащила шерстяной платок и замотала им голову.

— Там есть еще один, — сказала она.

— Обойдусь, — буркнул я.

Далее графиня де ла Тровайола достала тетрадь и карандаш. Я вытащил из-за пазухи сопротивляющегося котенка, надел шубу и спрятал его обратно. Алессандра обошла вокруг жаровни. На плетеной стенке располагались приборы — термометр и барометр. Она взглянула на них и накорябала в тетради какие-то числа.

— Что ты делаешь? — спросил я, уязвленный тем, что на меня Алессандра не обращала внимания.

— Веду наблюдения, — ответила она.

— Вот как, — хмыкнул я. — Но если путешествие так опасно, может, стоит подумать о том, как вернуться?

— Если суждено погибнуть, погибнем во имя науки!

— Гхм, а я надеялся погибнуть во имя Отечества.

— Наука послужит и твоему Отечеству, — заверила она.

— А это что такое? — Я показал на латунный раструб.

— Сам не видишь?

— Труба какая-то, — пожал я плечами. — Но для чего?

— Это труба для оркестра роговой музыки, — промолвила Алессандра, корябая в тетради. — Ну как же без нее? Чем ангелов разгонять, если мешаться будут?

Я рассердился и отошел за жаровню — так, чтобы графиня меня не видела. Характер у нее оказался тот еще. Слова не скажет без подковырки. Немудрено, что страсть к науке заменила ей приватную жизнь.

Золотой лев с торжественным спокойствием смотрел вдаль, куда-то за горизонт. «И вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади. И первое животное было подобно льву»[26], — вспомнил я и осенил себя крестом.

— Смотри, — окликнула меня графиня де ла Тровайола, она показала мне карандаш. — Это придумал Никола Жак Конте. Между прочим, тоже воздухоплаватель.

— Господи, Алессандра! — не выдержал я. — Ты говоришь, что нам жить осталось пару часов, и развлекаешь меня глупыми штучками!

— Ты сердишься? — Черные брови графини изогнулись от удивления.

— Да, сержусь, — заявил я.

— Как мило! — засмеялась она. — Ты похитил наш воздушный шар, а я… я… когда увидела, что розьер улетает, не знала, что делать, просто по глупости бросилась в гондолу в последнее мгновение! А теперь ты ведешь себя так, словно я в чем-то виновата!

— Ты наверняка знаешь, как управлять этим монголь… розьером, — раздраженно промолвил я. — Так могла бы не дразнить меня попусту.

— Профессор Черни знает, — вздохнула графиня. — А я не уверена, что у меня получится.

— Но куда мы летим, ты хотя бы знаешь? — спросил я.

— Ветер дует с залива. Шар несет на восток.

— На восток?! — ужаснулся я.

— Что ты кричишь? — удивилась Алессандрина.

— На востоке — Ладога! — объяснил я. — Этот твой монгольфьер… или тьфу ты… розьер! У него хватит сил перелететь через озеро? Будь уверена, в России середина октября не сезон для купания!

— Что ты раскричался? — возмутилась графиня. — Я предупреждала, что мы погибнем.

— Но ты не говорила, что мы утонем!

— Ты скоро отморозишь себе уши, — только и ответила Алессандрина.

Она была права. Я едва терпел холод и, решив не упрямиться понапрасну, достал второй шерстяной платок и укутал им голову. Заодно глянул в отворот шубы, оттуда сердито зыркнул котенок, недовольный тем, что я распахнул воротник.

— Ну, что, Розьер? Как думаешь, долго еще нам терпеть издевательства?

Котенок утробно зарычал, я запахнул шубу и вздохнул: даже звереныш оказался не на моей стороне.

Графиня извлекла откуда-то шерстяные рукавицы и протянула мне пару. В больших отделениях оказались по четыре дырочки для пальцев. Пока я натягивал их на руки, Алессандра смотрела на меня с каким-то странным сочувствием и, казалось, забыла и о приборах, и о записях. Я ответил вопросительным взглядом. Графиня обняла меня и прижалась жесткими, замерзшими губами к моим губам.

— Если мы не найдем способа спуститься на землю, наша участь окажется незавидной, — напомнил я.

— Зато на этой высоте изменился ветер. — Алессандра поднесла компас к самому моему лицу.

Стрелка подрагивала, указывая на юго-восток.

— Кажется, в той стороне Москва…

— Удачное направление, — согласился я, подумав, что если останусь жив, то найду, чем заняться в Первопрестольной.

— Ты замерз? — спросила Алессандра.

— Как видишь, не до смерти.

Я попытался улыбнуться, но губы едва слушались. Графиня тут же вспомнила про научные наблюдения — у нее хватало терпения греть руки близ жаровни и что-то корябать в своем журнале.

— Алессандра…

— Просто Алессандрина, — напомнила она.

— Алессандрина, неужели для тебя так важны наблюдения?

— Не прощу себе, если не сделаю записей, — ответила она. — Мужчины отчего-то решили, что наукой могут заниматься только они.

— Вот как! Ты, значит, готова пожертвовать жизнью, чтобы доказать обратное. А заодно и жизнью случайно подвернувшегося мужчины. Сдается мне, что ты все-таки знаешь способ, как вернуть монгольфьер на землю. Ты могла бы прекратить полет в самом начале.

— Могла. — Графиня де ла Тровайола смерила меня насмешливым взглядом. — И ты попался бы в руки полиции! И еще позволь напомнить: это розьер, а не монгольфьер.

— Прости, не вижу разницы, — признался я.

— Воздушный шар братьев Монгольфье наполнялся горячим дымом на земле, поднимался в воздух, а когда дым остывал, опускался вниз. Пилатр де Розье усовершенствовал изобретение, — с чувством превосходства поведала графиня. — Розьер поднимается вверх с жаровней в гондоле, сам видишь. Мы можем набирать высоту до тех пор, пока не кончится топливо.

— Топливо? — переспросил я.

— Да, — кивнула Алессандра. — А ты думал, это подстилка для любовных экзерциций?

Она отворила заслонку и сунула в жаровню охапку соломы. Я было расхохотался, но, хватив морозного воздуху, умолк. Не для того я бежал от убийц, чтобы умереть от чахотки.

— Ага! Я так и знал, что ты шутишь. Разыгрываешь меня! Если не подбрасывать солому, розьер благополучно спустится на землю!

— По расчетам профессора Черни, после прекращения подачи топлива шар поднимется вверх еще на целую милю. Мы запросто окажемся в слоях атмосферы с недостатком кислорода.

— Ну, так не поддавай больше топлива, — весело сказал я. — Оставь хоть сколько-то для любовных утех!

Я обнял Алессандру и через толстую шубу почувствовал ее упругое тело. Придавленный кот взвыл и вцепился когтями в мою грудь.

— А еще можно избавиться от балласта, — сообщила графиня.

Она развязала один из мешков, висевших за бортом, и вытряхнула из него песок. Розьер устремился вверх с большей скоростью.

— Ты меня не напугаешь, — усмехнулся я.

Во рту появился терпкий привкус крови. Это треснули обветрившиеся губы, когда я выдал снисходительную улыбку. Я хотел вернуться на землю, но Алессандра продолжала следить за приборами и, просунув пальчики в дырочки в рукавице, что-то строчила в тетради. «Ладно уж, потерплю», — подумал я, уверенный, что графиня де ла Тровайола превосходно справится с обязанностями воздушного лоцмана. А мне будет, о чем писать мемуары.

Некоторое время я смотрел вниз. Во все стороны расстилался лес, плавно изгибались реки, повсюду блестели озера. Иногда попадались деревушки. Избы казались игрушечными, а люди и домашняя скотина — черными муравьишками.

Когда же я смотрел вдаль, дух захватывало от величия открывавшейся панорамы. С гордостью думал я о том, что вижу лишь малую часть российской земли, но даже эта малая часть совершенно необъятна. Случись подняться на воздушном шаре где-нибудь в Париже, так наверняка в одну сторону мог бы англичанам помахать, а в другую — немцам или швейцарцам.

Неожиданно вспомнил о друзьях. Поло и Новосильцев, граф Кочубей и князь Чарторыйский правят этой землей. Великое дело делают и по праву войдут в историю! А я со своими нападками только под ногами путаюсь… Конечно, либеральные идеи, прогресс, конституция — все это нужно, однако попробуй-ка такую громадину в одночасье развернуть! Пшик один и выйдет!

Но и друзья хороши! Взяли бы и позвали б на службу! А то они великими стали, а меня только за былые заслуги и чествуют! Да и те скоро забудут…

От досады хотел плюнуть вниз, да и то не вышло, в горле-то пересохло давно.

Размышления довели до того, что разболелась голова. Порывами налетал обжигающе холодный ветер, в котором, казалось, не было воздуха. Дыхание участилось, щеки и нос горели от холода, ноги закоченели. Я приплясывал на месте, прикрывая лицо рукавицами.

Алессандра же работала, время от времени бросая на меня одобряющие взгляды. Каждый раз я рассчитывал, что она закончит и направит воздушный шар к земле. Но графиня мало того, что продолжала следить за приборами и корябать бумагу, так еще дважды подбросила соломы в топку.

— У тебя голова не болит? — вдруг спросила она.

— Болит, — кивнул я.

— И у меня, — задумчиво сказала она. — Так и запишем.

— Что ты делаешь? — спросил я, заглянув в ее тетрадь.

— Замеряю атмосферное давление и температуру, — ответила графиня, — и делаю пометки о нашем самочувствии.

— Не пора ли что-нибудь предпринять для его улучшения?

— Тебе уже невмоготу? — разочарованно спросила Алессандра.

— Да нет, все в порядке, — соврал я, пораженный стойкостью женщины.

Ее щеки сделались мертвенно-бледными, губы посинели. Я почувствовал, что, если мы не начнем немедленно спуск, все закончится печальным образом. Но заявить об этом гордость не позволяла. И я решил пойти на хитрость — дунуть в трубу. Алессандрина удивится, а я скажу, что заметил ангелов в огромном количестве. Надеюсь, моя шутка послужит красноречивым намеком на то, что пора закругляться, если и впрямь не хотим встретиться с херувимами.

Пальцы слушались плохо, но я справился: снял трубу, притороченную ремешками к бортику, и, чтобы губы не примерзли к латунному мундштуку, обложил его шейным платком.

Набрал полную грудь воздуха и дунул. Раздался низкий звук, словно трубили из преисподней. А на меня навалились слабость и головокружение, перед глазами поплыли черные точки и зеленые огоньки. Они двигались в воздухе не спеша, и я невольно залюбовался их хороводом. Хотелось пристальнее разглядеть их, но капризные точки разбегались, едва я начинал внимательнее приглядываться.

Неожиданно все эти огонечки устремились в темный омут, словно невидимая воронка поглотила их. Последняя точка исчезла в черноте, но вдруг вылетела обратно и обернулась испуганными глазами Сандры. Я обнаружил, что сижу на дне гондолы. Труба для оркестра роговой музыки валялась в соломе. Сонливость столь сильная охватила меня, что даже холода больше не чувствовал. Я должен был сомкнуть глаза хотя бы на несколько минут, чтобы вернуть толику бодрости.

— Андрэ, тебе плохо?! Вставай, немедленно вставай! Мы начинаем спуск!

— Сейчас, — прошептал я. — Дай мне пару минут!

— Держись! Держись! — приказала она. — Угораздило же тебя дуть в трубу! Не закрывай глаза!

Она задрала голову, высматривая что-то среди канатов и тросов. Черные пряди выбивались и мешали ей. Алессандра сбросила шерстяной платок с головы и откинула назад волосы. Я смотрел на нее и будто бы видел сон, красивый сон, но красивый мрачною красотой. Точеное личико казалось мертвенно-бледным на фоне свинцового неба. Ветер вступил в непримиримую схватку за власть над иссиня-черными волосами. А золотой лев смотрел вдаль аскетическим взором.

— О господи! — вскрикнула Алессандра.

Переполненный страхом голос пробудил меня. Преодолев слабость и головокружение, я приподнялся на локте и спросил:

— Что? Что случилось?

— Где клапанная веревка?! — закричала графиня. — Здесь была клапанная веревка!!! О господи! Один огрызок…

— Солдат случайно перерубил какую-то веревку, — вспомнил я.

— Перерубил! — с ужасом повторила Алессандрина. — Перерубил!..

— Ну и что? — Язык у меня заплетался.

Разговор отнял последние силы, вновь накатило равнодушие, хотелось одного — хоть сколько-нибудь выспаться.

— Вставай! Вставай! — Алессандрина тянула меня за руку. — Тебе недостает кислорода, и ты засыпаешь. Если заснешь, больше не проснешься! Умрешь во сне! Мы оба погибнем, если не откроем клапан.

Ее слова не испугали меня. В душе не осталось места ни страху, ни другим чувствам, да и саму душу будто вынули. Нет, словно сам ее выдохнул через трубу для оркестра роговой музыки. Кот и тот притих за пазухой. Я засыпал, я хотел уснуть хотя бы на несколько минут.

Алессандра схватила меня за плечи, поднатужилась и подняла в сидячее положение. Кот, пригретый на груди, безжизненным кулем провалился под шубой на колени, не издав ни звука. Я понял, что и сам превращусь в огромный ком мертвой плоти, вполне пригодный для выброса в качестве балласта, чтобы воздушный шар летел еще выше. Но и тогда близость смерти не устрашила меня.

— Андрэ! Андрэ! — причитала Алессандрина. — Вставай! Ты должен помочь мне! Ты должен подсадить меня, чтобы я дотянулась до клапанной веревки! Нужно стравить горячий дым! Тогда розьер начнет опускаться!

Я попытался подняться, но с удивлением обнаружил, что не могу пошевелить ни руками, ни ногами. Мгновение я сидел, глядя снизу вверх на Алессандру. А потом голова моя упала на грудь, и я завалился на бок. На грани сознания мелькнула саркастическая мысль: рай находится на небесах, и мы отдадим душу у самого входа. Я надеялся, что роговая музыка разбудила Петра, и он уже подбирал ключи к воротам. Склеенный из бумаги и льна золотой лев, исполненный очей, с величественной невозмутимостью глядел вдаль.

Алессандрина, опустившись на колени, в отчаянии смотрела на меня. Казалось, она вот-вот заплачет, но слезы замерзнут, не успев выкатиться из глаз. И прежде, чем все опрокинулось в черноту, с сожалением успел я подумать о том, что не в силах помочь ей.

Глава 11

Я очнулся от утробного воя. Перепуганный кот Розьер голосил над самым ухом. Запах соломы, смешавшись с дымом, в другое время напомнил бы деревенскую идиллию, но сейчас раздражал. Мучила головная боль. Я чувствовал себя разбитым, словно видел кошмары, проснулся, а обрывки снов все еще терзали воспаленное воображение.

Хотелось вновь уснуть и спать до тех пор, пока не отпустит мигрень, не вернутся силы и бодрость.

Зато душа вышла из оцепенения. Вспомнив о грозившей опасности, я встрепенулся, готовый бороться за свою жизнь, за жизнь Сандры, а буде возможно — и за жизнь котенка, и обнаружил, что лежу, одетый в шубу, и еще одной шубой накрытый сверху. Меня охватили стыд и смятение. Получалось, что графиня де ла Тровайола пожертвовала мне свою одежду, тем самым лишив себя последней защиты перед лицом смерти.

Я посмотрел вверх и обомлел. Алессандра с акробатической ловкостью разместилась на железном обруче и стравливала дым, проткнув палашом оболочку шара. Я не знал, сколько времени она так сидела — сохраняя равновесие на узкой опоре и вытянув вверх руку с тяжелым клинком, но держалась графиня из последних сил.

— Алессандрина! Алессандрина! — закричал я.

Сбросив шубу, я с трудом поднялся на ноги и протянул навстречу спасительнице руки, еще не разобравшись, слушаются ли они меня как следует. Графиня посмотрела вниз, улыбнулась мне вымученно, прошептала:

— Ты жив…

И упала. Я подхватил ее, и мы повалились на дно гондолы. Палаш едва не разрубил пополам кота. Розьер взвизгнул и бросился наутек. Обежав вокруг жаровни, он наткнулся на нас с другой стороны, кинулся обратно — опять наша куча-мала! Тогда котенок прыгнул на стенку, вцепился в ивовые прутья и уставился на нас обезумевшими глазами.

Я сжимал в объятиях Сандру. Ее тело, прежде сильное, потеряло упругость. Я положил ее на солому, сбросил с себя шубу, чтобы не сковывала движения. Графиня пребывала в полуобморочном состоянии, но ее глаза светились радостью. Я хотел укрыть Сандру, но она слабой рукой оттолкнула шубу и прошептала:

— Теперь все хорошо. Все будет хорошо.

Я покрыл ее лицо поцелуями. Она ответила чуть слышным стоном:

— Рука… рука…

Я принялся растирать ее правую руку — ту, которой она бог весть сколько времени держала тяжелый палаш. О собственных недомоганиях я и думать забыл.

Котенок наверняка полагал, что именно мы причина обрушившихся на него испытаний. В сущности, он был прав. До нашего появления он блаженствовал возле теплой жаровни, надежно скрытый от стаи бродячих псов стенами гондолы. Заметив, что мы заняты друг дружкой, Розьер спустился со стены и на полусогнутых лапах, прижав уши и поджав хвост, пробежал по кругу. Не обнаружив лазейки, он вновь вскарабкался по ивовым прутьям и выглянул за борт. Открывшаяся картина повергла котенка в ужас, он спрыгнул и сиганул под шубу, откуда затем выглянул с затравленным видом.

— Хватит-хватит, спасибо. — Графиня высвободила руку.

Алессандрина смотрела на меня с такой благодарностью, словно это не она, а я совершил героический подвиг и спас нас обоих. Правда, справедливости ради, нужно отметить, что именно она подняла розьер на столь опасную для жизни высоту.

Графиня протянула левую руку, погладила меня по щеке. Я перехватил ее ладошку и осыпал поцелуями. Она улыбнулась, но вдруг сделалась серьезной. Жестом попросила помочь и, опершись на меня, встала на ноги. Облокотившись о борт, она огляделась и с облегчением вздохнула. Я ожидал, что Алессандрина вновь займется записями в журнале, но ошибся.

— Посмотри, как красиво, — с восхищением произнесла она.

Я поднялся на ноги. Сильный ветер по-прежнему не располагал к длительным созерцаниям, но ради раскрывшегося нашим глазам великолепного зрелища можно было и потерпеть.

Земля сверху выглядела необъятным полотном, расчерченным аккуратными геометрическими фигурами, полотном чистым, словно тщательно выметенным все тем же жестоким ветром. Облака, как и в детстве, представлялись сказочным миром с добрыми великанами и диковинными существами. Странно было думать, что они таят смертельную угрозу тем, кто осмелится подняться в небо.

— Heus-Deus, нашел же ты местечко для рая! — воскликнул я и перекрестился.

— Направление изменилось, — сообщила графиня. — Мы возвращаемся к Санкт-Петербургу.

— Предпочел бы сойти заранее, — буркнул я.

— Протрубишь еще раз? — усмехнулась графиня.

— Нет уж, уволь, — отмахнулся я. — И все же, утоли любопытство. Зачем нужна эта труба на борту?

— Дмитрий Львович Нарышкин вручил эту трубу профессору с просьбой протрубить над толпою во время зрелища.

— Вот в чем дело, — кивнул я.

Оркестр роговой музыки Дмитрия Львовича славился на весь Петербург. Конечно же и к музыкальным инструментам Нарышкин относился трепетно. И труба — участница полета на воздушном шаре заняла бы особое место в его коллекции.

Что ж, не профессор, так я исполнил волю Дмитрия Львовича.

— Кажется, нам не повезет, — промолвила Алессандрина.

— Что случилось? — обеспокоился я, не склонный более недооценивать ее слова.

— Нас несет прямо на лес. — Она показала рукой.

Розьер снижался. Мы летели над полем, а впереди темнел лес. На большой высоте мы ощущали ветер, но не чувствовали скорости полета. Но теперь, когда сделались различимы пожухшая осенняя трава и мелкие ветки, я увидел, что розьер летит слишком быстро. Мне и об землю не хотелось бы грохнуться с таким размахом, а уж об деревья в лесу — тем более.

— Будем сбрасывать балласт, — сказала графиня.

— Может, не стоит? — забеспокоился я.

— Не волнуйся, мы поднимемся невысоко, — улыбнулась мне Алессандрина. — Я постараюсь провести розьер над кронами деревьев и посадить, как только появится открытое место.

Она отвязала мешок с песком и сбросила вниз. Розьер чуть приподнялся. Графиня скинула один за другим еще два мешка. Они удалялись, поворачиваясь в воздухе с завораживающей грациозностью, словно балерины. Последовали три глухих удара о землю, и три грязных песчаных взрыва отметили наш путь.

Мы летели совсем низко. Я вертел во все стороны головой, тщетно надеясь узреть хоть одну живую душу. Очень хотелось окликнуть с неба какого-нибудь человека и посмотреть, как он перепугается до полусмерти.

Но не повезло. Мы достигли опушки, так никого и не приметив. Розьер полетел через лес, едва не задевая гондолой кроны деревьев. Ландшафт здесь оказался неровным. Впереди маячили сосны, о которые предстояло шандарахнуться, если не найти способа подняться чуть выше. Однако балласта более не осталось, разве что котенок Розьер.

— А мы не можем как-нибудь свернуть? — спросил я.

— Розьер летит по воле ветра, — мрачным голосом ответила Алессандрина.

Она с досадой щелкнула пальцами, видимо, смирившись с какою-то вынужденной жертвой. Как оказалось, решение Алессандрина приняла и впрямь непростое, исходя из ее преданности научным изысканиям: отправила вниз все свои приборы.

Чтобы поддержать ее боевой настрой, я выкинул обе шубы.

— Вот это ты зря сделал, — покачала она головой. — Вокруг ни души. Кто знает, сколько придется выбираться отсюда. Вдруг будет холодно!

И тут я увидел проплешину, кривою линией рассекавшей лес. Оттуда послышалось далекое конское ржание. Сердце мое забилось от радости. Так хотелось кого-нибудь удивить, что забыл об опасности свернуть себе шею.

Проплешина подбиралась сбоку, но впереди вытягивалась в линию, совпадавшую с направлением нашего полета. Мы пролетели еще несколько саженей, и нашим взорам открылся тракт, проложенный через лес. Мы двигались прямо над наезженной колеей.

— Так! Бросаем гайдропы! — скомандовала Алессандрина.

— Что? — переспросил я.

Графиня расстегнула ремешок, стягивавший моток веревки, сняла якорь и подала мне.

— Давай! У тебя сил больше, — сказала она. — Нужно бросить его немного в сторону, чтобы зацепился за дерево.

Я размахнулся, насколько позволяла гондола, и швырнул якорь, или, как назвала его Алессандрина, гайдроп. Он полетел вниз и должен был упасть явно чуть в стороне от дороги. Веревка разматывалась за ним. Не дожидаясь, пока он достигнет земли, Алессандрина перешла к другому борту и сняла второй гайдроп. Я проделал и с ним уже понятную операцию, обрадованный тем, что приношу хоть какую-то пользу.

Оба гайдропа зацепились за деревья, веревки натянулись, и розьер устремился вниз. В эту минуту появилась открытая бричка. Пара лошадей бежала неспешной рысью, трезвонили колокольчики. Развалившись на сиденье, дремал укрытый медвежьей шкурой путешественник. Сверху я видел его черную треуголку. Ямщик весело насвистывал.

Решив, что силы мои вполне восстановились, я взял трубу и дунул в нее изо всех сил. Над лесом раздался рев. В оркестре роговой музыки каждая труба берет только одну ноту. Бог не наделил меня способностью к музыке, и я не знал названия ноты, издаваемой этой трубой, но решительно этот звук придумал сатана. Уж точно не ангелы.

— Что ты делаешь?! — одернула меня графиня.

— Веселюсь! — ответил я.

Ямщик глянул вверх. Я протрубил еще раз и помахал рукой.

— Матерь божья! — завопил мужик и натянул поводья.

Лошади заржали и остановились. Путешественник скатился с сиденья. Он успел высвободить руки из-под медвежьей шкуры и, придерживая треуголку, нервно оглядывался по сторонам. Ямщик глядел на нас и истово осенял себя крестами.

Я же увидел, что если бричка немедленно не проедет вперед, то мы грохнемся на нее сверху.

— Пошел! Пошел! — заорал я мужику. — Что мандибулу[27] развесил?! Вперед проезжай!

Мужик не шелохнулся. Надеясь пробудить его, чтобы стеганул кнутом лошадей, я в третий раз подул в трубу. Ямщик спрыгнул с козел и бросился напролом в чащу леса. А его наниматель поднял голову и заорал истошным голосом:

— А-а-а!!!

В следующее мгновение гондола приземлилась прямо на бричку. Раздался грохот, треск, лошади заржали, откуда-то снизу доносились отчаянные вопли незнакомого путешественника. Лошади понесли, но запутались в канатах, и опустившийся шар преградил им дорогу. Несчастные животные так стремились вырваться из пут, что тяжелая гондола опрокинулась набок. Графиня вывалилась на землю, а я успел заметить, как жаровня падала прямо на Алессандрину… В последний миг я успел обхватить ее, и мы откатились в сторону.

— Повеселился? — фыркнула она, поднявшись на ноги.

— Ух ты! — выкрикнул я.

Из брички доносились нечленораздельные причитания и утробный вой котенка Розьера. Я повернулся и застал такую картину. Незнакомец в зеленом мундире какого-то финансового ведомства упал на колени и бормотал что-то несвязное, уставившись обезумевшими глазами на огромного, исполненного очей золотого льва. Лев взирал на кающегося грешника с суровым величием. Вместо треуголки на путешественнике, вцепившись когтями в его голову, восседал черный котенок.

— Эй, милостивый государь, не бойтесь. — Я взял незнакомца за руку.

Он повернулся, и тут уже я испытал шок — на меня взирала не вполне трезвая физиономия Петра Ардалионовича Рябченко. Он не мог узнать меня, поскольку в тот единственный раз, когда мы виделись, он был намного пьянее. Однако в глазах Рябченко мелькнуло некое осмысление. И я испугался: а вдруг все же узнает?! Может, он как раз из таких пьяных дел мастеров, кто пить пьет, а разума теряет куда меньше, чем кажется со стороны?

— Алессандрина, ты справишься с лошадьми? Постарайся освободить их, но чтоб не понесли! — крикнул я.

Графиня отвернулась, а я трубою для оркестра роговой музыки огрел Петрушу Рябченко по голове.

Глава 12

— Вообще-то лошадьми заниматься более подобает мужчине, — язвительным тоном заметила Алессандрина.

— Ты сама выступала за равенство полов, — возразил я. — К тому же этому господину плохо.

— А я знакома с медициной, — парировала графиня.

— Извини, я крайне ревнив.

Петрушину шпагу я на всякий случай задвинул под медвежью шкуру. Туда же забился котенок и с неодобрением наблюдал, как я обыскиваю Рябченко.

— Что ты делаешь? — окликнула меня Алессандрина.

— Нашел кое-что, — сказал я, обнаружив в кармане Петруши фляжку.

Выдернул пробку, понюхал — так и есть, водка!

— Господи, чем это его так? — воскликнула графиня, увидев кровавые ручейки, пересекавшие физиономию Рябченко.

— Не волнуйся, всего лишь кошачьи царапины.

Петруша приоткрыл глаза и пробормотал что-то нечленораздельное. Я обнял его за плечи и приложил к его губам фляжку. Он с готовностью зачмокал. Я наклонил сосуд, и Рябченко с жадностью стал поглощать содержимое.

— Чем ты поишь его? — Алессандрина заподозрила неладное и требовательно протянула руку. — Дай сюда!

Я поднес фляжку ей, она потянула носом и поморщилась:

— Это же средство для наружного применения! Протри его раны…

— Может, в Италии и для наружного! — огрызнулся я. — А в России это утешительное средство. Поверь, это именно то, что ему сейчас нужно.

Я позволил Рябченко еще раз приложиться к сосуду. Он сделал три глотка и отвалился на подушки. Я накрыл Петрушу медвежьей шкурой. Котенок Розьер, недовольный соседством с изрядно захмелевшим субъектом, выпрыгнул на землю. А мы принялись распутывать экипаж, шар, гондолу и лошадей.

— Нужно будет послать сюда людей, — сказал я. — Привести в порядок розьер и снова поднять его в воздух.

— Глупости! — фыркнула графиня. — Я должна вернуться в Санкт-Петербург. Страшно подумать, в каком скверном положении оказался профессор. Генерал-губернатор сживет его со свету. Вся надежда на княжну Нарышкину! Надеюсь, ее заступничество позволит нам унести ноги из России подобру-поздорову.

— А я? — Мой вопрос прозвучал наивно.

— Ты? — Алессандрина на мгновение задумалась и сказала: — Я попрошу княжну, чтобы она и за тебя замолвила словечко.

— Э-э-э… я не в этом смысле…

— А в каком? — приподняла брови графиня.

Уязвленный, я продолжил распутывать бричку. Затем мы сдвинули сдувающийся розьер в сторону от колеи. Благо, места свободного оказалось достаточно.

Возник спор по поводу направления движения. Графиня настаивала на возвращении в Санкт-Петербург.

— Но мне нельзя в столицу, ты же знаешь, — возразил я.

— Мы доедем до первого же постоялого двора, и там ты наймешь экипаж в Москву, а я поеду дальше.

— Лучше, если это будет почтовая изба на пути в Москву.

— Тебе лучше, а не мне! Ты должен уступить! — напирала графиня.

— Если развернемся в обратную сторону, — не сдавался я, — мы попадем на почтовую станцию, которую только что миновала эта коляска. Наверняка ямщик туда и рванул. И как мы объясним, что произошло?! А на следующей станции скажем, что подобрали этого господина, с которым неизвестно что стряслось. И там уж решай сама: возвращаться тебе в Санкт-Петербург или вместе со мною отправиться в Москву.

— Да, но как быть с подорожными?

— Полтину на лапу почтовому комиссару — и обойдемся без бумажной волокиты, — отмахнулся я.

— Ладно, будь по-твоему, — согласилась графиня.

Эти слова она произнесла со скрытым раздражением, словно потакала прихоти, недостойной благородного господина. Тем же неприязненным тоном, не глядя на меня, графиня добавила:

— И не забудь трубу для оркестра роговой музыки. Хотя бы старого рогоносца порадуем.

— Да уж, — хмыкнул я. — Дмитрий Львович потешится, когда узнает, какой эффект произвел сей музыкальный инструмент.

Я закрепил трубу вместе с сундуком Петруши, а сам занял место ямщика. Алессандрина уселась на сиденье рядом с пьяненьким Рябченко. Мы тронулись в путь. Изрядно помявшийся исполненный очей лев с сожалением глядел куда-то поверх деревьев. Бедный, бедный профессор Черни!

— Обожди! — неожиданно спохватилась графиня.

Я остановил бричку и обернулся: Алессандрина высматривала нечто, оставшееся позади. Я привстал на козлах и увидел котенка, бегущего за нами. Он вспрыгнул на бричку, мяукнул с благодарностью и устроился на коленях графини. А затем посмотрел на меня. «Этого я никогда не прощу», — говорили его глаза. Алессандрина принялась чесать его за ушами, а меня, все еще расстроенная тем, что мы едем прочь от Петербурга, даже взглядом не удостоила.

Мы продолжили путь. Я уговаривал себя не оборачиваться и не разговаривать с графиней. С раздражением думал о том, куда пропала та обворожительная барышня с розовой шалью. Меня не покидало чувство, что графиня де ла Тровайола попользовалась мною, как продажной девкой. Удовлетворив похоть, она еще в воздухе держалась так, словно я был мелкой нелепицей, немного мешавшей ее научным изысканиям.

Терпения моего хватило на четверть часа. Я не имел понятия, сколько верст до ближайшей почтовой станции. Молчание угнетало.

Вдруг я подумал, что Алессандрина попросту задремала, а я понапрасну себя убеждаю, что чуть ли не спиною чувствую, с какой злостью она смотрит на меня.

Я обернулся. Петруша спал. И котенок спал. А графиня глазела по сторонам. И личико такое умильное состроила! Словно все здесь в диковинку и все радует взор! И хоть бы словом со мною обмолвилась!

— Как-то просто все у тебя получается, — не выдержав, попрекнул я ее.

— Что — просто?

Я бросил взгляд на Рябченко и, посчитав, что он не в том состоянии, чтобы следить за нашим разговором, продолжил:

— Я — в Москву, ты — в Санкт-Петербург… а то, что произошло между нами, не в счет.

— Вы, мужчины, такие забавные, — усмехнулась Алессандрина. — Заведи я этот разговор, ты бы сейчас ломал голову над тем, как поделикатнее от меня избавиться.

Я несколько растерялся, чувства спутались. Обращение «вы, мужчины» оскорбляло слух. Бог весть, к какой общности мужчин причислила меня графиня — то ли вообще к сильной половине человечества, то ли к той ее части, что оставили какой-то след в ее жизни. В любом случае хотелось держаться особняком.

А с другой стороны, выходило, что ее поведение — всего лишь уловка, чтобы завлечь меня в сети. И сам собой возникал вопрос: нужно ли плыть в эти сети?

— Да и с Нарышкиной как-то нехорошо получилось…

Я спохватился, что рассуждаю вслух, но тут же успокоился, потому как пробормотал это по-русски. Однако напрасно: фамилию княжны Алессандрина разобрала.

— Не волнуйся. Она не в обиде.

— Не в обиде, пока ничего не знает.

— Она знает, — заявила графиня.

— Как это понимать? — буркнул я. — Если кто и знает, то разве что лев, наклеенный на оболочку шара. Так и того в лесу бросили.

— Мари знает, — повторила Алессандрина. — Мы заранее договорились, что я как бы отобью тебя после того, как… ну ты понимаешь. Она боялась, что ты всерьез увлечешься ею.

— Черт знает что! — разозлился я. — А мое мнение вас не интересует?!

— Разве у тебя есть повод сердиться? — спросила графиня.

Я промолчал. Стегнул лошадей, и они прибавили ход. Я щелкнул кнутом, еще и еще раз, и еще несколько раз. Лошади понеслись вскачь.

— Андрэ, ты все-таки рассердился, — прокричала Алессандра. — Но пожалей хотя бы лошадей. Они-то уж точно невиновны.

Я не ответил, а задал лошадям жару. Безрессорная бричка прыгала по кочкам. Я запел:

— А ну-ка, кони,

прибавьте прыти!

У нашей дони

немяты тити.

А мы Топтыгина найдем

и доне тити разомнем!

Песня не помогала! Руки чесались, так хотелось отмутузить кого-нибудь от злости. Я взглянул на пьяную физиономию Рябченко, несколько раз глубоко вздохнул и вновь стал настегивать лошадей. Они так понесли, я сам едва держался на козлах.

— Э-э-э, мужик, пороть тебя некому! Совсем, что ли, ума лишился! — вдруг подал голос Рябченко.

— Ну, знаешь, Петруша! Ты сам напросился! — ответил я.

Я остановил лошадей, надавал Рябченко по физиономии, затем позволил ему приложиться к водочке. Петруша опустошил флягу, получил еще несколько оплеух и свалился безвольной грудою.

Графиня, следившая за моими действиями круглыми от изумления глазами, спросила:

— Наверное, эти оплеухи предназначались мне? А может, княжне Нарышкиной?

— Знаешь, — прорычал я, — никому не понравится, когда с тобой обращаются как с игрушкой!

— И ты сорвал зло на незнакомом человеке?

— Именно он во всем виноват, — отрезал я.

Глава 13

Мы добрались до Тосны. Здесь оказалось, что сюрпризы, уготованные на этот день, еще не закончились. Переступив порог, я увидел… Репу. А уж описать, как изумился Яков Иванович, не представляется возможным. Разве что сравнить с моим изумлением, когда в случайном встречном я узнал Петрушу Рябченко.

— Ты!.. Ты!.. — вскрикивал отставной штабс-капитан, от волнения растеряв прочие слова. — Но ты же обещал не покидать квартиры!

— Так уж вышло. — Я сокрушенно пожал плечами.

Мы заключили друг друга в объятия. За этим радостным излиянием чувств и застала нас графиня де ла Тровайола, вошедшая с котенком на руках.

— Ты и впрямь нигде не пропадешь, — отметила она. — А мне страшно одной на улице.

— А как же наш попутчик?

Алессандрина хмыкнула. Я представил штабс-капитана и графиню друг другу. В двух словах я рассказал Репе о нашем путешествии, опустив лишь обстоятельства приземления.

— Но как тебя могли узнать?! — воскликнул он, более всего встревоженный тем, что меня едва не арестовали.

Я только хмыкнул, отметив про себя, что в суматохе последних событий даже не задумался об этом. А вопрос-то и впрямь интересный! Ведь полицейские не просто узнали, они поджидали меня! А о том, что я ищу встречи с Михаилом Илларионовичем, знал только один человек — отставной штабс-капитан Яков Иванович Репа. Ну, еще слуга его угрюмый, Василий.

Я взглянул на штабс-капитана. По выражению моего лица он догадался о моем подозрении. А мне сделалось неловко, потому как мои сомнения относительно его порядочности выглядели оскорбительно. Уж кто-кто, а Яков Иванович никак не мог оказаться предателем.

— О твоей поездке в кадетский корпус знал только я, — промолвил Репа.

— Надеюсь, ты не думаешь, что я подозреваю тебя! — воскликнул я.

— Полагаю, Андрей, это работа соглядатаев, — хмуро сказал Яков Иванович. — Секретные порученцы отследили нас от дворца графа Строганова.

— И грим не помог, — вздохнул я. — Но почему они не арестовали меня сразу, возле твоего дома?

Репа развел руками.

— Пойдем, — попросил я. — Сейчас ты удивишься еще больше.

Мы вышли на улицу втроем, и я указал на нашего пьяного попутчика.

— Знакомься, это и есть Петр Ардалионович!

— Рябченко! — воскликнул изумленный штабс-капитан.

— Мы свалились ему на голову, — сообщил я.

— В буквальном смысле, — добавила Алессандрина и спросила меня: — Ты знаешь этого человека? А мне ничего не сказал!

— Это племянник петербургского генерал-губернатора, — объяснил я графине.

— Тот самый, в доме которого тебя арестовали?! — изумилась Алессандра.

— Именно, — подтвердил я.

— Фантастическое совпадение! — воскликнула она. — Получается, он и впрямь во всем виноват! И все же будь с ним поделикатнее, не распускай кулаки.

Мы подхватили Петрушу под микитки и переместили в избу.

— А что же почтовый комиссар? — поинтересовался я.

— Пьян, сволочь, — буркнул Репа.

— А ты беспокоилась о подорожных, — заметил я графине с улыбкой.

В почтовой избе за печью имелась комнатушка с узкой коротенькой лавкой, зеркалом в железной оправе на одной стене и иконой Николая Угодника на другой. Туда мы и занесли пьяного Петрушу. На лавке он не умещался. Я поставил его дорожный сундук на попа с одного краю и кое-как уложил Рябченко. Стопы его свисали, зато голова вполне удобно покоилась на сундуке, который оказался чуть выше лавочки.

Штабс-капитан распряг лошадей и дал им корма, а мы с Алессандриной тем временем перенесли вещи из экипажа. Трубу для оркестра роговой музыки разместили в закутке рядом с Рябченко.

Репа накрыл на стол. Мы сели ужинать. И у меня, и у Алессандрины аппетит пробудился волчий. Котенок Розьер не уступал нам, несмотря на свои крошечные размеры.

— Каковы ваши планы? — наконец спросил штабс-капитан.

— Я вернусь в Санкт-Петербург, — заявила графиня.

— Ну а я намерен прояснить, что этот герой собирается инспектировать в Москве. — Я кивнул на печь, из-за которой доносился храп Петруши Рябченко. — А заодно навещу свою тетушку графиню Марию Никаноровну Неверову и кузину Лизу.

— Значит, расстаемся, — обреченно промолвила Алессандрина.

— Надеюсь, не навсегда, — шепнул я.

— Э-э-э… — кашлянул штабс-капитан. — Так как ночевать придется здесь… вы располагайтесь, а я скоротаю ночь во дворе. Заодно пригляжу за лошадками и почтовым комиссаром.

Он пожелал нам спокойной ночи и ушел.

— Твой друг обладает поразительной чуткостью, — промурлыкала Алессандрина, прижавшись ко мне.

— Погоди немного. — Я высвободился из ее объятий.

Петруша Рябченко беспокойно ворочался. Я приподнял ему голову и поднес к губам бутылку с водкой. Он хорошенько приложился к ней и бесчувственным кулем развалился на лавке.

— Ты весьма своеобразно заботишься о нем, — заметила графиня. — Смотри, чтобы не упился до смерти.

Я затворил дверь в комнатушку Рябченко. Из-за стены доносились его храп и сопение. Котенок забрался на печь и затеял возню. Где-то в дворовых пристройках коротал ночь штабс-капитан Репа. А я любил Алессандрину.

— Да я ж, ваш благородь, русским языком объясняю: нету лошадок, нету! А те, что в конюшне, те сугубого назначения! — отвратительным скрипучим голосом отвечал субъект, в коем мы признали почтового комиссара.

— Какого такого сугубого назначения? — напирал Яков Иванович.

Почтовый комиссар пропустил вопрос мимо ушей, окинул взором меня и Алессандрину и нахмурился:

— А вы кто такие будете?

Я приподнялся, дал ему в морду, и он перелетел кубарем через табурет. Графиня вскрикнула, а штабс-капитан издал стон, выражавший и сочувствие чиновнику, и неодобрение моим действиям, и одновременное признание их необходимости.

Пока мужик поднимался с пола, я нашарил в кармане полтинник. Почтовый комиссар пошатывался, на глаза его навернулись слезы, и он часто моргал, не забывая охать и причитать скрипучим голосом. Когда влажная пелена спала и взгляд его сделался осознанным, я протянул ему монету. И он ее взял.

В эту секунду скрипнула дверь, появился Рябченко. С громкими стонами он пошел через избу, натыкаясь на предметы и не обращая ни на кого внимания. Почтовый комиссар провожал Петрушу взглядом, и глаза его наливались кровью по мере продвижения Рябченко к выходу. Петруша вышел на улицу, чиновник оборотил ко мне недовольную физиономию и осторожно осведомился:

— А это кто?

Я поднес кулак к его носу и ответил:

— Чиновник сугубого назначения.

— А-а-а, — с пониманием кивнул он, скосив глаза на мою руку.

— Ну, запрягай своих лошадок! — велел я. — И еще, любезный, сделай так, чтобы твоего голоса я более не слышал! Уж больно отвратительно он звучит.

Петруша Рябченко, справив во дворе нужду, вернулся и присел на лавке в закутке. Он громко стенал и то вскидывал больную голову, то ронял ее на руки. Он ничего толком не помнил. А если какие-либо картины и всплывали в его сознании, то вряд ли он соотносил их с реальностью, скорее принимал за последствия пагубного пристрастия к утешительным средствам.

Я наблюдал за ним исподтишка, но допустил оплошность, и глаза наши встретились. Его взгляд приобрел новое выражение, будто Петруша вспомнил о чем-то. Он поднялся со скамьи и прошел в общую комнату.

Беспокойство охватило меня, я не спускал с него испытующего взора. Петруша остановился и, опершись о стол, заплетающимся языком выговорил:

— Позвольте, господа… честь имею… Коллежский секретарь Рябченко… Петр Ардалионович…

Я с облегчением вздохнул. Он меня не узнал. А взгляд его сделался осмысленным лишь от того, что других людей рядом с собою заметил.

— Благодарствуйте, Петр Ардалионович, — ответил я и поднес ему стакан. — Вот, подправьте-ка здоровье. С утра очень правильно будет.

Он с отвращением отвернулся, но я силой влил в него утешительное средство. Первый же глоток принес ему облегчение, он выхватил стакан и осушил его залпом.

— Э-эх, — протянул Петруша с горечью, поднял и, показав нам опустошенный стакан, продолжил: — Все съедает она, господа! Верите ли? Даже долгов наделал… Наградные[28], господа, и те уже истратил, считай…

— Что он говорит? — спросила графиня.

— Недоволен, что водка кончилась, — ответил я.

Яков Иванович смотрел на Рябченко с нескрываемым отвращением.

— Ну ничего! Ничего! — с неожиданным воодушевлением произнес Петруша. — Скоро дела мои поправятся! Дядя мне уже пообещать изволили! Дядя-то у меня знаете кто?! О-о-о! Вот в Москву съезжу и все! Все будет хорошо!

Отвращение в глазах Якова сменилось ненавистью. Казалось, будь это можно, отставной штабс-капитан убил бы на месте этого пьяницу.

— Да вы бы прилегли, милостивый государь, — предложил я Петруше. — Лошадей нет покамест.

Я подставил ему плечо. Он поднялся и, ничуть не стесняясь, повис на мне. Я препроводил его в закуток и помог расположиться на лавке. Яков вздохнул с досадой.

Я подивился тому, что отставной штабс-капитан так близко к сердцу воспринял пагубную страсть практически незнакомого ему человека.

Вдруг хлопнула дверь, и какой-то незнакомец радостным баритоном пропел:

— Здравствуйте, господа путешественники! А позвольте спросить: есть ли среди вас Петр Ардалионович Рябченко?

И тут меня осенило. Я обернулся, сделал шаг и, оказавшись в дверном проеме, сказал:

— Я Рябченко.

Из-за спины донесся протестующий возглас Петруши. Боковым зрением в зеркале я увидел, как настоящий Рябченко поднимается с лавки. Я схватил трубу для оркестра роговой музыки, зажал ее под мышкой и движением заправского игрока на бильярде врезал племяннику фельдмаршала в лоб. Обмякшее тело рухнуло под образом Николая Угодника, а я прикрыл за собою дверь.

Круглолицый румяный господин сиял слащавой улыбкой.

— А-а-а, позвольте отрекомендоваться! Надворный советник Чоглоков Федор Алексеевич, потомственный дворянин, откомандирован встретить вас и сопроводить до самой до Белокаменной! Чтобы нескучно-с было…

Штабс-капитан успел пояснить Алессандрине по-французски, что происходит, и теперь они оба застыли с разинутыми от изумления ртами. Я протянул надворному советнику руку и громко произнес:

— Рябченко, Петр Ардалионович Рябченко! Без всяких титулов! Ну их! Давайте общаться запросто! Дорога длинная предстоит, лучше уж сразу быть накоротке! Петр Рябченко. Для вас просто Петя.

Алессандрина нервно сглотнула и перевела испуганный взгляд на дверь, штабс-капитан нервно озирался по сторонам. Я схватил его за руку и подтолкнул к надворному советнику.

— Мой друг и помощник Яков Иванович. Можно просто Яшей звать, он не обидится. А вы? Как там вас?

— Федор Алексеевич Чоглоков, надворный советник…

— Потомственный дворянин, — закончил я за него. — Отлично! Отлично! Превосходная компания, Федя! Без обид, ладно? Будем на «ты»! Пять минут, господа! Мне только переодеться.

Я вернулся в каморку. Петруша сидел на лавке, потирая ушибленный лоб. Я тюкнул его еще разок, он ударился затылком о стенку и обмяк.

— Извини, дружище, я временно позаимствую твою личность! — пробормотал я, стаскивая с него одежду.

Рябченко остался в исподнем. Я уложил его на лавке головою на сундук и прикрыл тюфяком.

Скрипнула дверь, и в каморку протиснулся Федор Алексеевич.

— Я же просил! — повысил я голос.

Чоглоков с недоумением глянул на зеленый мундир в моих руках и прижал палец к губам.

— Дело исключительно приватное, — прошептал он с гнусной улыбочкой. — Мне поручено передать…

Он бросил подозрительный взгляд на бесчувственного Петрушу и, посчитав оного неопасным, протянул мне пачку ассигнаций.

— Взятка?! — спросил я угрожающим шепотом и поднял Петрушину шпагу.

— Что вы?! Что вы?! — Чоглоков замахал руками. — Скромное вспомоществование. Дорога-то до Москвы… мало ли… нужда какая…

— Ни почестей, ни наград, — ничего для себя лично! — громко продекламировал я, пристегнул шпагу, вырвал из рук надворного советника деньги и шепотом добавил: — Все для Петруши Рябченко.

Он с удовлетворением улыбнулся и вышел.

— За шпагу прости, брат, — вполголоса бросил я на прощание отныне безымянному молодому человеку, оставленному на волю случая и почтового комиссара.

Яков и Алессандрина обменялись удивленными взглядами, когда увидели меня в новой одежде. К слову сказать, Петрушин мундир пришелся мне впору.

— Господа, время дорого, — бодро заявил я. — Вы готовы немедленно выдвигаться?

— Но я только-только прибыл, — промолвил Чоглоков растерянно. — Чайку бы испить…

— Довольствуйся стаканом воды, — бесцеремонно заявил я. — Отдохнем на следующей станции.

Графиня де ла Тровайола пробралась к каморке и проскользнула внутрь. Из-за двери донеслись скрип и шелест одежды. Я испугался, что она приведет в чувство Рябченко, и поспешил в комнатушку. Алессандрина проверяла Петрушин пульс.

— Что ты сделал с ним? — прошептала она сердито.

— Немного утешил, — ответил я.

— Господи, что ты затеял?!

— Все будет хорошо. Я должен узнать, зачем этого недотепу отправили в Москву. Объект его ревизии как-то связан с приготовлениями заговорщиков.

Послышалось покашливание штабс-капитана. Графиня окинула Рябченко сочувственным взглядом и вышла из комнатушки. Я последовал за нею.

— Лошади готовы, — сообщил почтовый комиссар.

Давешняя зуботычина придала ему готовности обслуживать быстро и по первому разряду. Правда, глаза горели желанием спровадить нас поскорее. Впрочем, тут наши устремления совпадали.

Надворный советник успел расположиться за столом.

— В путь, господа, в путь! — Я подхватил его под локти, заставил подняться и подтолкнул к выходу. — После тебя, милостивый государь, после тебя.

Следом я отправил Репу, шепнув ему на ухо:

— Не пускай его обратно!

Штабс-капитан покинул избу. Я прижал к стене почтового чиновника.

— Вот что, голубчик, — строгим голосом сказал я. — Приятель наш совершенно расхворался. И думать нельзя, чтобы ему куда-то ехать в таком состоянии. Ты уж присмотри за ним, пару дней полечи его водочкой. Это верное средство от любой болезни. А потом уж в Москву отправишь.

Я повернул его руку ладонью вверх, положил несколько ассигнаций и сжал ее в кулак. Денежки зашуршали, и выражение лица почтового комиссара сделалось благостным.

Я вышел на улицу. Погода стояла ясная, холодный октябрьский воздух не докучал, но придавал бодрости. Хотелось вдохнуть полной грудью и ворочать горы. Но… предстояло чистить конюшни.

Желтая листва, схваченная инеем, захрустела под ногами. Ко мне приблизилась графиня, и я огляделся. Надворный советник топтался возле обитого синим бархатом экипажа. Вот появился штабс-капитан, показал смешливым жестом, что отлучался по личным потребностям, и с ходу увлек Чоглокова в карету. Я взял Алессандрину за руку, покрыл поцелуями ее ладошку.

— А может, с нами в Москву? — прошептал, касаясь губами ее губ. — Познакомишься с моей тетушкой…

— Графиней Неверовой?

— Да. Правда, старая карга тешится надеждой выдать за меня мою кузину Лизу…

— Ну вот и займись пока своими делами, а я должна вернуться в Санкт-Петербург. Когда все закончится, встретимся у Мари.

— Вот что… — Я на ощупь разделил пополам пачку ассигнаций, полученных от надворного советника, и отдал одну часть графине.

— Откуда это? — вскинула брови Алессандрина.

— Неважно, — улыбнулся я. — Тебе понадобятся деньги. Не волнуйся. Когда закончится эта история, я верну эти деньги в казну.

И мы разъехались в разные стороны: графиня де ла Тровайола на ямщике — в Северную столицу, а мы — в Белокаменную, втроем в собственной карете Чоглокова.

Деньги, полученные от надворного советника, оттягивали карман. Безусловно, взятку дали за то, чтобы я не слишком глубоко совал нос. Беда заключалась в том, что я не имел ни малейшего понятия, куда именно не должен его совать.

Не проехали мы и версты, как я вспомнил, что не проверил карманы позаимствованного мундира. Пошарил — они оказались пусты.

— Господа, нужно вернуться, я совершил оплошность. Обронил документы — и паспорт, и подорожную, — верно, в почтовой избе.

— Возвращаться — плохая примета! — посетовал Репа.

— Так не в тюрьму же, — буркнул я и вскинувшему брови Чоглокову пояснил: — Шучу.

— Эх, говорил, что нужно чаю испить, — вздохнул тот.

— Пожалуй, испьем, — согласился я.

Почтовый комиссар сидел, привалившись к стене, и при моем появлении даже не шелохнулся.

— Пяти минут не прошло, а уже успел до бесчувствия набраться, — проворчал я.

И сам на себя удивился: чего злюсь? мне же на руку!

Я заглянул в комнатушку к Рябченко. Прикрытый тюфяком Петруша лежал на скамейке, как его и оставили. На полу валялась бутылка, мало того, что опорожненная, еще и разбитая. Рябченко почивал, безвольно обронив левую руку на пол.

— Похоже, бить по голове не нужно, — буркнул я. — Но потревожить придется.

Паспорт и подорожная наверняка находились в сундуке, а тот служил изголовьем. Я понял, что придется одной рукой придержать Петрушину голову, второй же поставить сундук крышкой вверх и как следует в нем порыться.

Подсунув ладонь под затылок Рябченко, я почувствовал что-то отвратительно липкое.

— Обрыгался, пьяная рожа…

Я толкнул сундук, в последнее мгновение сообразил, что сейчас все проснутся, попытался его подхватить и выпустил голову Рябченко. Сундук грохнул об пол. Я застыл.

Тем не менее вокруг царствовала тишина, учиненный мною кавардак никого не обеспокоил. Я взглянул на Петрушу — его голова, неестественно запрокинувшись, свисала со скамьи, — и меня охватило недоброе предчувствие. Я приподнял тюфяк и при слабом утреннем свете из оконца увидел разодранное горло.

На цыпочках покинул я комнату. Двигался крадучись, с ужасом понимая, что предосторожности мои излишни: уже никого я здесь не потревожу. Страшная догадка оказалась верной: едва тронул за плечо почтового комиссара, как он завалился на бок…

Картина складывалась вполне очевидная. Убийца выждал, когда почтовый комиссар покинул избу, пробрался внутрь и перерезал Петруше горло кстати подвернувшейся разбитой бутылкой. На свою беду вернулся почтовый чиновник. Душегубец покончил и с ним, пустив в ход нож или кинжал…

А тут я, выдающий себя за Петрушу Рябченко!

Можно ли отступить от своего замысла? Размышлять было некогда.

Я бросился в закуток и перевернул сундук, вытряхнув содержимое на пол. Нашел паспорт и подорожную, сунул за пазуху и бросился к выходу.

Распахнув дверь, я ненароком столкнул с крыльца Чоглокова. Шедший следом Репа подхватил надворного советника.

— Едем! Едем отсюда! — заторопил я.

— Господи! Опять спешка! Мы же условились выпить чаю! — запротестовал Чоглоков.

— Выпьем на следующей станции! — скомандовал я. — Сюда даже входить не стоит! Свинство невиданное! Чиновник с постояльцем напились до скотского состояния!

Я взял надворного советника под локоть и потащил к карете. Мы расселись по местам и вновь тронулись прочь из Тосны. Я несколько раз глубоко вздохнул, чтобы хоть сколько-то успокоиться и поразмыслить над случившимся, но тут раздался встревоженный голос Чоглокова:

— А что у вас, Петр Ардалионович, с рукою?

Я вздрогнул от ужаса и осенил себя крестом. Надворный советник именовал меня именем только что убитого человека. Чоглоков подался вперед, перехватил мою руку и повернул к свету. Рука оказалась в крови.

— Ах это?! — с отвращением промолвил я. — Там… пьяный комиссар расквасил себе нос…

— Да вы и мундир себе весь изгваздали, — с сочувствием заметил надворный советник.

Яков окинул меня подозрительным взглядом, но ничего не сказал — подумал, наверное, что я разбил физиономию Рябченко в борьбе за документы. Эх, знал бы отставной штабс-капитан, что случилось на самом деле!

Чоглоков остановил карету и достал фляжку с водою. Я вышел на улицу, отер руку, влажным платком прошелся по кровавым пятнам на одежде. Репа с неодобрением наблюдал за мною, я же ломал голову: стоит ли говорить ему об убийствах? И вдруг поймал себя на мысли, что и разбойник находится где-то рядом, возможно, следит за нами! Кто он и что ему нужно?!

Затем подумал о графине де ла Тровайола, но тут же тревогу отбросил. В Тосне ее давно уж не было, она отправилась в Санкт-Петербург, причем налегке. Вероятно, разбойник позарился только на Петрушу Рябченко, на одинокого пьяного путешественника с внушительным сундуком… Да, но сундук-то остался нетронутым! Почему? Грабителя спугнул почтовый комиссар? А что, если это был вовсе не вор, а убийца, подосланный разделаться со столичным ревизором господином Рябченко?!

И что делать мне? Когда обнаружится, что Рябченко мертв, главным подозреваемым стану я. Да что — подозреваемым? Даже отставной штабс-капитан Репа, и тот навряд ли усомнится в том, что именно я убил Петрушу!

Кстати, вот появлюсь в Москве под личиной Рябченко, то-то удивятся заговорщики, нанявшие убийцу. Вероятно, посчитают, что убили не того. А если захотят исправить промашку немедленно?!

Глава 14

Мы с Репой сидели по ходу движения. Штабс-капитан почесывал за ушами котенка. Розьер мурчал от удовольствия, а на меня бросал исключительно неприязненные взгляды. Боюсь, и я смотрел на весь окружающий мир и котенка в частности отнюдь не ангельским взором. Чоглоков разместился напротив на маленьком диванчике в половину ширины кареты. В левом переднем углу экипажа находилась печурка с выведенной через крышу трубой.

Золотая осень услаждала взгляд, и я немного хандрил. Вот же, думал, выпал случай столь красивый октябрь переживать со случайными попутчиками. Ах, как шуршала листва под сапожками Алессандрины! Каким румянцем горели ее щеки на свежем предзимнем воздухе! А меня куда-то несло в компании с пышным отставным штабс-капитаном и слащавым надворным советником… Не с вами, не с вами, господа, я мечтал разделить осеннее очарование — с графиней, с Алессандриной. Ах, почему она не поехала с нами?..

Мысли перескочили на несчастных убитых. Чем больше я думал об этом случае, тем глубже уверялся, что Рябченко и почтовый комиссар стали жертвами не грабителя, а нанятого убийцы. И их смерть оказалась в одном ряду со смертью неизвестного на Моховой. Тяжкое чувство вины не отпускало меня. Присвоив личину Рябченко, я допустил святотатство. Все-таки какой-никакой, а был человек. Со своими слабостями, конечно, но ведь он кого-то любил, а кто-то любил его. Вот и дядя его Михаил Федотович опекал, как мог, племянника. А теперь Петруша убит и брошен на почтовой станции, и никто из близких не знает о его участи…

Между прочим, ежели не изобличу в считаные дни заговорщиков, пожалуй, именно меня повесят за эти преступления.

Яков весь путь балагурил. А я не решался рассказать о случившемся в Тосне. Штабс-капитан не одобрил бы бегства, — а как еще расценивать мой поступок? Обнаружив трупы, я предпочел скрыться вместо того, чтобы сделать то, что должен сделать в такой ситуации человек, гражданин, христианин, в конце концов. И ответственность за принятое решение не хотелось делить с ни в чем не повинным штабс-капитаном.

Останься мы разбираться, пришлось бы объяснять господину Чоглокову, что я вовсе не Рябченко, а самозванец, и весь мой план пошел бы прахом.

С другой стороны, чем дольше я откладывал разговор со штабс-капитаном, тем меньше мог рассчитывать на его доверие в будущем. А его поддержка могла ох как понадобиться!

Интересно, что будет, когда замышлявшие убийство злодеи увидят жертву живой и невредимой? Наверняка пошлют новых душегубцев, и находящийся рядом Яков окажется в смертельной опасности.

Размышляя об убийствах, я пришел к выводу, что в деле участвовали разные партии. Безусловно, Чоглоков не знал о том, что петербургского ревизора убьют. Иначе стал бы он тратить деньги на подкуп!

На одной из станций я изучил документы, к сожалению, изрядно вымазанные кровью. Выяснилось, что коллежский секретарь Рябченко состоит на службе чиновником особых поручений при министре финансов. Я приосанился и взглянул в зеркало, примериваясь: каково это — относиться к десятому классу Табели о рангах? Однако плечи мои быстро поникли: все же служить товарищем министра, как Поло, куда завиднее.

Я старался следить за анекдотами штабс-капитана Репы. Время за его рассказами летело быстрее и куда приятнее, нежели за моими размышлениями.

Последнюю остановку мы сделали возле Петровского путевого дворца.

— Прямо-таки торт со взбитыми сливками, — язвительно промолвил Яков.

— Смешение стилей, — с серьезным видом откликнулся Чоглоков. — Мавританское зодчество с готикой. Здесь останавливался государь по пути в Москву…

— Знаем-знаем, не умничай, Федя, — махнул я рукой.

— Кстати, господа. — Он поднял палец, показывая этим жестом, будто ему в голову пришло нечто стоящее. — А почему вам не остановиться во дворце генерал-губернатора?

— Неужто ты всех желающих разместить там можешь? — спросил я. — Ладно, поехали, на месте разберемся.

Вскоре перед нами поднялся черно-белый с оранжевыми обводами шлагбаум Тверской заставы — мы приехали в Москву.

Мы дожидались Чоглокова на плацу перед величественным четырехэтажным, некогда выкрашенным желтой краской, дворцом. Надворный советник отправился предупредить, что я прибыл не один и требую постоя для штабс-капитана по соседству. И тут я решился — поведал Якову о случившемся в Тосне и поделился умозаключениями.

— Вот, значит, откуда кровь… — сокрушенно вздохнул он. — Но не думаю, что убийцу подсылали заговорщики.

Это все, что он сказал. Штабс-капитан ни словом не попрекнул меня за то, что молчал всю дорогу, никоим образом не выказал осуждения за то, что оставил убитых людей без призора. Он принял все как есть и не собирался бросать меня в одиночку разбираться в заварившейся каше.

— Если не заговорщики, то кто же? — спросил я.

— Думаю, убийца был обычным грабителем.

— Но он не тронул сундук! — возразил я.

— Не успел, — пожал плечами штабс-капитан. — Помешал комиссар, а едва разбойник разделался с ним, подоспели мы. Не удивлюсь, если все время, что ты провел в избе, убийца прятался под столом, сжимая в руке нож.

— Брр! — я поежился.

— Вот тебе и «брр», — невесело ухмыльнулся Репа. — Убийца либо оставался там, либо отправился в сторону Санкт-Петербурга. Навстречу нам, как ты помнишь, никто не попадался.

— Будем считать, что оставался там, — кивнул я.

Даже думать не хотелось о том, что злодей мог отправиться следом за Алессандриной.

— В любом случае ты затеял рискованное дело, — промолвил Репа. — А вдруг встретишь знакомого? Или кого-то, кто знает настоящего Рябченко?

— Кто знает настоящего Рябченко… — повторил я и после небольшой паузы добавил: — И считает его уже мертвым, если верна версия о нанятом убийце.

Репа поморщился и с сомнением покачал головой.

— Не знаю, не знаю, — задумчиво продолжил я. — Я бывал в Москве еще ребенком. А потом кадетский корпус, служба… Разве что встречу кого из петербургских приятелей. Но это вряд ли. А насчет Рябченко, так Каменский сам говорил, что племянник его впервые в Москву отправляется.

— Но ты хотя бы знаешь, с каким заданием Рябченко направлен в Москву?

— Весьма приблизительно. Полагаю, ревизия связана со строительством водопровода.

— У него должно было быть предписание! — занервничал штабс-капитан.

— Я не нашел, — ответил я. — Ничего, разберемся!

— Ладно, — неохотно согласился Репа. — Бог в помощь.

Штабс-капитан сомневался в успехе авантюры и надеялся в последнюю секунду отговорить меня. Но отступать было поздно. Да и куда? Бежать в подворотни или угнать карету Чоглокова? Глупости! Я хотел раскрыть заговор и рассчитывал сделать это быстрее, чем санкт-петербургский обер-полицеймейстер.

Вернулся Чоглоков с худощавым господином средних лет. Держался чиновник чопорно, и меня охватила тревога. Бравурный тон, избранный для общения с Чоглоковым, не подходил, а в серьезном разговоре мог легко вскрыться обман. Я бросил взгляд на штабс-капитана. С виду невозмутимый Яков все внимание обратил на котенка, пригревшегося у него на руках.

Чиновник учтиво кивнул Репе, затем мне и, глядя на меня, осведомился:

— Вы господин чиновник особых поручений при министре финансов коллежский секретарь Петр Ардалионович Рябченко?

— Честь имею, — ответил я.

— А я титулярный советник Ковыльский Дмитрий Дмитриевич, тружусь под началом правителя канцелярии, — промолвил чиновник и добавил: — Пройдемте.

— Что ж, этот, увидев меня живым, в обморок не упал, — шепнул я штабс-капитану.

Нам предоставили отдельные покои в задней части дворца. Вчетвером мы собрались в моей комнате. Лакеи подали ужин.

— Ну как там наш молодой царь-батюшка? — поинтересовался Ковыльский.

Голос звучал с ехидцей, словно титулярный советник заранее знал, что услышит новости, укрепляющие мнение о неспособности императора к государственным делам.

— Царь-батюшка живет неплохо и царствует хорошо, — ответил я.

Чоглоков издал подобострастное гыгыканье. А Яков только и знал, что котенка чесал за ушами да пичкал яствами со стола.

— Хорошо, говорите? — хмыкнул Ковыльский. — Что-то мы в Москве этого не замечаем.

— Так надо работать больше, работать нужно, милостивый государь, — менторским тоном сказал я. — А то и царь-батюшка из Петербурга как-то не замечает вашей работы.

Чоглоков гыкнул, Ковыльский бросил на Федора Алексеевича подозрительный взгляд, и тот стушевался.

— Помилуйте, милостивый государь, Петр Ардалионович, — воскликнул Ковыльский. — Иван Петрович первым привел всю Москву к присяге Александру Павловичу! А какие в честь коронации устроил маскарады, балы! А иллюминация, фейерверки!

— Так вы все о праздниках говорите, — возразил я.

— А работать будем завтра, — не выдержал Репа.

— И то верно, — с нарочитым воодушевлением подхватил Чоглоков.

Они откланялись. Яков с облегчением вздохнул и спустил котенка на пол.

— Ну, брат, втянул же ты меня, старого дурака, в историю! — промолвил он.

— Тсс. — Я прижал палец к губам.

Не хватало, чтобы он начал причитать по поводу того, что я не Рябченко.

Репа спохватился, прикрыл рукою рот, выпучил глаза и энергично закивал, показав, что понял: дворец генерал-губернатора не место для откровений.

— Давай-ка и впрямь на боковую, — предложил я, и штабс-капитан отправился в свою комнату.

Утром Федор Алексеевич Чоглоков вручил мне объемистый фолиант.

— Это, Петр Ардалионович, мы тут ревизию произвели, — со слащавой улыбочкой ответил он. — Тебе, собственно, и дел-то осталось, что собственноручно переписать. Работа, конечно, кропотливая. Но мы уж возблагодарим.

— Ну, это хорошо! — Я взвесил фолиант на руке. — Вот это видно — работали! А то этот Ковыльский! Нес вчера! И с возблагодарением — это вы хорошо придумали! Как говорится, ни почестей, ни наград, — ничего для себя лично! Все для… — Я хотел сказать «для Петруши Рябченко», но, осекшись, осенил себя крестом.

— Вот и хорошо, и замечательно! — Чоглоков с удовольствием потер руки.

Я пролистал бумаги. В них содержались отчеты: о закупке песка, о производстве кирпича, об оплате подрядов каким-то крестьянам. Мелькали значительные суммы, но разбираться во всем этом ни малейшего желания я не имел, да и навыками нужными не владел.

Безусловно, и Чоглоков и Ковыльский опасались, что вскроется мздоимство и воровство при распределении подрядов. Но не это меня интересовало. Неизвестный заговорщик в доме графа Каменского сказал, что страна содрогнется от ужаса. Ну, от воровства-то Россия уж точно не содрогнется!

Что-то еще, куда более коварное скрывалось в деле.

— Это хорошо, — промолвил я, закрыв фолиант. — Но мне, Феденька, надобно и на место выйти, осмотреть, что вы там наработали.

— А-а-а, — задумчиво протянул Чоглоков. — А что конкретно?

— Все, — ответил я.

— Но это время займет, — расстроенно заметил Федор Алексеевич.

— Так поспешим. — Я похлопал ладонью по фолианту. — А вот это и переписывать не буду. Зачем время тратить? В министерстве доложу, что секретарь писал под мою диктовку. За отдельное возблагодарение, разумеется.

— Точно! — обрадовался Чоглоков. — И надо будет тебя с человечком из Казенной палаты познакомить. Ну, чтоб знал, кто это все предоставил.

— Вот и хорошо! Не будем медлить! Сейчас и отправимся! — заявил я, хлопнув Чоглокова по плечу.

Я спешил покинуть дворец, пока не столкнулся с кем-нибудь знакомым или — того хуже — не дождался новостей об убийстве настоящего Петруши Рябченко. Но отправиться в путь немедленно не удалось. Явился Ковыльский и объявил, что московский генерал-губернатор желает видеть санкт-петербургского ревизора и его помощника.

С содроганием сердца отправился я на прием к фельдмаршалу графу Ивану Петровичу Салтыкову. В бытность мою на воинской службе мы встречались, и теперь я надеялся, что московский градоначальник феноменальной памятью не отличается и помнит не всех молоденьких поручиков, которых повидал на своем веку.

Опасения мои оказались излишними. Иван Петрович меня не узнал, хотя немедленно нашел повод для чрезмерного радушия.

— А-а-а, моего сына Петра тезка! — Он подался навстречу, едва мы переступили порог роскошного кабинета.

Генерал-губернатор обнял меня и трижды расцеловал.

— Да разве ж мы тезки? — промолвил я, смущенный бурным приветствием. — Родители меня нарекли Ан… — Я запнулся, получив от Якова Репы кулаком в бок. — …рдалионовичем.

— Тезки! — провозгласил генерал-губернатор. — Нука, пожалуйте к столу! Не отпущу, пока пирогов наших не отведаете!

На столе стояли горячий самовар и блюда с выпечкой. Граф Салтыков занял почетное место, а мы втроем — я, Репа и Чоглоков — уселись по правую руку от него. Пока адъютант его превосходительства расставлял перед нами наполненные чашки, Федор Алексеевич тронул меня за рукав и еле слышно прошептал:

— О возблагодарениях молчите.

В ответ я ухмыльнулся: мол, нешто я на дурака похож? А про себя подумал: раз от градоначальника скрывают подкуп ревизора, так, вероятно, воруют у него за спиной и с ним не делятся. Потому с радостью воспринял искренне напутствие Ивана Петровича, данное в разгар чаепития:

— Ты, Петр Ардалионович, на чины не смотри! А какой грех найдешь, сразу мне доложи. Я с них шкуру сам спущу!

— Не извольте сомневаться, ваше высокопревосходительство, непременно доложу, — с чувством ответил я.

Генерал-губернатор пил чай не спеша, смаковал каждый глоток и каждую ватрушку. А я вздрагивал от малейшего скрипа. Боялся: отворится дверь, и войдет вестовой с прискорбной новостью. Градоначальник, сам того не ведая, взялся мне еще больше нервы трепать.

— Ты мне скажи, ведь граф Алексей Иванович слаб совсем. Зачем же император такое назначение ему дал? — спросил московский градоначальник.

— Помилуйте, ваше высокопревосходительство, разве вправе я обсуждать волю его величества? — пробубнил я.

Вопрос о министре финансов действительном тайном советнике графе Алексее Ивановиче Васильеве, — это я понял.

— Поди ж ты, финансами-то на самом деле Дмитрий Александрович управляет, — продолжал граф Салтыков.

Речь о товарище министра финансов, понял я.

— А ты, Петр Ардалионович, в каком департаменте служить изволишь? — спросил московский градоначальник.

Я встревожился не на шутку. Излишним любопытством Иван Петрович мог разоблачить меня быстрее печальной новости о судьбе настоящего Рябченко. Откуда мне было знать, какие департаменты существуют в Министерстве финансов? Я сделал вид, что никак не прожую пирог с капустой, а сам ломал голову: что же ответить? Ни одной путной мысли не приходило, лишь один образ маячил перед мысленным взором: черно-белый с оранжевым обводом шлагбаум рассекает небо, взмыленные лошади влетают в Москву, мрачный фельдъегерь спешит с докладом к московскому губернатору…

Я пережевывал пирожок под пристальным взглядом графа Салтыкова, полагавшего, что я все-таки сюда не кушать приехал. И тут я вспомнил подслушанный разговор между графом Каменским и неизвестным заговорщиком в доме Нарышкиных.

— Граф Алексей Иванович Васильев и впрямь много болеет в последнее время. Дела ведет товарищ министра Дмитрий Александрович Гурьев. Да и министерство пока располагается в доме Дмитрия Александровича. Но я состою чиновником особых поручений при министре и чаще нахожусь в доме графа Васильева…

— Осмелюсь добавить, ваше высокопревосходительство, — неожиданно присоединился к разговору Яков, — Петр Ардалионович из скромности молчит о главном. А в Министерстве финансов как раз планируется новый департамент — департамент министра финансов, куда всех чиновников особых поручений и объединят. А Петра Ардалионовича во главу оного департамента и поставят…

Уж не знаю, сочинял ли Репа на ходу или же проявлял завидную осведомленность, но говорил бойко и недоверия у московского градоначальника не вызвал.

— Ну, это не главное, — строгим голосом возразил я Репе. — Главное — служба государю и Отечеству. А уж быть ли во главе департамента или последним писарем — вопрос несущественный!

— Вот как, — промолвил Иван Петрович в некотором замешательстве. — Выходит, многое зависит от того, какое рвение вы теперь покажете.

Он вдруг перешел на «вы».

— Смею заверить, — поспешил успокоить я генерал-губернатора, — что в погоне за чинами не позволю себе ни предвзятости, ни халатности.

Чоглоков, сиявший улыбочкой на протяжении всего разговора, вдруг загрустил и, судя по физиономии, занялся какими-то сложными измышлениями. Вычислял, подлец, позволят ли его «возблагодарения» открывать ногою двери в Министерстве финансов.

Неожиданно Иван Петрович прищурился и задумчиво промолвил:

— А что-то не припоминаю я вас… — и умолк, глядя на меня испытующим взором.

Глава 15

— Отправимся в Верхние Садовники, — сообщил Чоглоков.

Я еще был взбудоражен разговором с генерал-губернатором. Штабс-капитан же бросал на меня столь восхищенные взгляды, что я незаметно ткнул его локтем, чтобы попридержал эмоции.

— А что там, в Садовниках? — спросил я.

— Московская казенная палата, — сообщил Федор Алексеевич.

— И как она? В доме у председателя? — с иронией спросил я.

— В хоромах у Аверкия Кириллова, — ответил Чоглоков.

— И как? Казенная палата ему не мешает? — с небольшой издевкой поинтересовался я.

— Шутить изволите? — улыбнулся надворный советник. — Конечно же не мешает.

Мы проехали вниз по Тверской, свернули на Манежную, полюбовались грандиозным домом Пашкова и двинулись через Большой Каменный мост. Здесь было шумно, торговали чем попало, а поверх деревянных ларьков открывался завораживающий вид на белый Кремль.

Мост упирался в Верхние Садовники. Мы свернули на Берсеневку. Винно-солевые склады остались по левую руку, а мы остановились у старинных хором из красного кирпича.

Федор Алексеевич представил нам неказистого господина с несчастным лицом.

— Коллежский секретарь Арсений Феофанович Городец, экзекутор Московской казенной палаты, — представился тот.

Он покосился на Розьера, и лицо его сделалось еще несчастнее. Да-да, Репа так и таскался с котенком на руках.

— Собственно, Арсеньюшка и составил отчетец, — сообщил Чоглоков.

— А возблагодарение? — повел я бровью. — Проследите, чтобы Арсения Феофановича возблагодарили в тройном размере!

Коллежский секретарь заморгал, и лицо его приобрело удивленное выражение, словно он забыл о своих несчастьях и теперь не мог уразуметь, что за скорбь не дает ему покоя?

— Да мы уж сами тут разберемся, это не беспокойся, — промолвил Чоглоков голосом, в котором появились нотки недовольства.

Я хлопнул его по плечу так, что у него колени подкосились, и рявкнул:

— Да не жадничай, Федя!

Я взял под локоть Арсения Феофановича и отвел в сторонку.

— Не жадничай! — раздался за спиною добродушный возглас штабс-капитана, а затем последовал шлепок, и под ручищей Репы Чоглоков вовсе едва не рухнул.

— А что, Арсений Феофанович, много ль воруют? Так, между нами? — спросил я экзекутора Казенной палаты.

Он часто-часто захлопал глазами, поднес правую руку ко лбу и выдохнул:

— Вот вам крест…

— Не богохульствуй! Честно говори! — Я перехватил его руку. — И хватит моргать! Ресницы осыплются!

— Так мне ж то неведомо, — прошептал он.

— Как так — неведомо? — нахмурился я. — Кто у нас экзекутор? Ты или я?

— Так я же деньги по сметной росписи выдаю, а мне бумаги потом приносят, — торопливым шепотом произнес он. — А что там, за этими бумажками, в действительности, то мне неведомо.

— Ладно, Арсений Феофанович, ты мне бумаги эти наготове держи. Может, понадобятся.

Экзекутор раскраснелся и перевел растерянный взгляд на Чоглокова.

— Что пялишься на него? — рыкнул я. — Отвечать за государеву казну не ему, а тебе придется!

— Помилуйте, ваше благородие, Петр Ардалионович, — взмолился Арсений Феофанович. — Да чем же я провинился-то?

— На свет родился, вот и провинился! Понял?

— Понял, — обреченно промолвил экзекутор.

И удивление на лице сменилось привычным скорбным выражением. Жизнь вернулась в свою колею.

— А что, брат Феофаныч! — воскликнул я. — Может, нам к Аверкию Степановичу зайти?

— К кому?! — вытаращился Городец.

— К господину Кириллову Аверкию Степановичу, — с нажимом в голосе уточнил я.

— Так ведь его убили, — пролепетал экзекутор, явно удивленный тем, что я нахожусь в неведении.

— Убили?! — оторопев, я повернулся к Чоглокову. — А почему мне не доложили?!

Федор Алексеевич вжал в плечи голову и развел руками.

Во мне пробудился охотничий азарт: я предположил, что и эта смерть связана с событиями на Моховой и в Тосне. Странно, что генерал-губернатор не упомянул об убийстве председателя Казенной палаты. Но, без сомнения, это преступление уже расследуется. Даже если заговорщики имеют возможность свернуть розыск, среди полицейских может найтись ретивый служака, который достаточно далеко продвинется. Как знать, возможно, он уже наступает убийцам на пятки! И если объединим усилия…

— Что случилось-то? Кто? И за что убил? Он, что, неподкупным был? — спросил я.

— Да нет, ваше благородие, — настороженным тоном промолвил Арсений Феофанович, — как раз за взятки, за воровство и убили…

— Господи, — выдохнул я. — Да что тут у вас происходит? Убийцу поймали?

— Петр Ардалионович, — вмешался Репа, — это случилось сто двадцать лет тому назад во время стрелецкого бунта.

— Тьфу ты, черт! — выругался я. — Что ж ты мне, Федя, голову-то заморочил? Просвещенностью блеснуть решил?! Это вы тут в Москве историю книжкам не доверяете, в голове держите. А в Петербурге, знаешь ли, брат, не до того, там жизнь кипит! Некогда голову ерундой забивать.

— Ну, извините, — вновь развел руками Чоглоков.

— Ладно! — Я хлопнул по плечу Арсения Феофановича. — Убили и убили, тут уж ничего не поделаешь. Нечего было взятки брать и воровать! Как говорится, ни почестей, ни наград, — ничего для себя лично! Кстати, Арсеньюшка, а ты где, брат, проживать изволишь? На случай, если понадобишься.

— А здесь же, от Казенной палаты налево третий дом, — указал Городец.

Я повернулся к Чоглокову:

— Ну что, Федя… Тут все путем! Считай, ревизию провели. Теперь неплохо б до места добраться, посмотреть воочию…

— Путь будет длинным, семнадцать верст от Москвы, — ответил надворный советник, который после моих слов о проведенной ревизии заметно повеселел.

— Тогда поторопимся!

Мы сели в карету и некоторое время ехали молча. А потом Чоглоков с гордостью заявил:

— Между прочим, дом Аверкия Степановича Кириллова строил предок мой, Михаил Чоглоков.

— А он знал, что там будет Казенная палата? — поинтересовался я.

— Ну-у. — Чоглоков почесал затылок. — Наверное, знал.

— И что же? Не сделал потайного лаза и не оставил секретного чертежа наследникам? — с горячностью спросил я.

Чоглоков разинул рот, соображая: шучу я или говорю серьезно?

— А, Федя? — продолжил я комедию. — Тебе не нужны были б никакие махинации с подрядами! Ночью наведался в Казенную палату — вот и вся забота о приросте твоего благосостояния! Вы бы проверили семейные архивы… Найдете подземный ход — я в доле! За подсказку.

— Это уж непременно, хе-хе, — с усмешкой ответил Чоглоков.

— Хе-хе, — откликнулся я и, хлопнув Федора Алексеевича по колену, добавил: — А случись мне саму палату проверять, так теперь я знаю, с кого за недостатки спрашивать!

Надворный советник залился столь густою краской, что поневоле родилось подозрение: нет ли и впрямь потайного лаза?

Послышался топот копыт, шелест колес другого экипажа, раздались крики: «Стой! Стой!» Чоглоков выглянул в окно.

— Кого еще нелегкая принесла?! — буркнул я, внутренне сжавшись от недобрых предчувствий.

Федор Алексеевич безучастным голосом сообщил:

— Компания «Герард и сын». Немчура прикатила…

Наша карета остановилась. Чоглоков выбрался наружу и с улыбочкой направился к экипажу с «немчурой».

— Ловко же ты выкрутился у Салтыкова! — похвалил меня Репа.

Я снисходительно улыбнулся.

— Так все шло хорошо, — продолжил петь дифирамбы отставной штабс-капитан. — И вдруг — нате вам! — опомнился старый хрыч! У меня все так и оборвалось внутри! И думаю, правда же, на торжествах-то московский генерал-губернатор со столичным частенько рядышком стоят! Значит, Михаил Федотович и племянника своего мог Ивану Петровичу представить! Ну, думаю, все! Погорели!

— У страха глаза велики, — пробормотал я, всматриваясь в физиономию старика, выбравшегося из экипажа навстречу Чоглокову.

— А ты ему — эдак!.. Как ты ему сказал-то?

— Сказал, что авгиевы конюшни разгребаю от зари до зари и для торжественных мероприятий свободным временем не обладаю, — повторил я.

Штабс-капитан даже зарделся от удовольствия. Уж не знаю, что он такого разглядел в моих словах!

Следом за стариком из кареты выбрался господин средних лет, судя по возрасту и внешнему сходству, сын. Репа смерил их торопливым взглядом и тоже забеспокоился.

— Вот что я думаю, Андрей, — зачастил он. — Ты-то, пожалуй, поезжай, глянь, чего они тут настроили. А я, давай-ка, лучше вернусь во дворец губернатора. Если там шум какой-нибудь поднимется, бог даст, предупредить успею.

— Может, так оно и лучше будет. Если что, встретимся у моей тетки, графини Неверовой, у нее дом в Большом Харитоньевском переулке, — ответил я и отворил дверцу кареты.

Старик был родом из Швабии, на российской службе дослужился до тайного советника. Полковник Иоганн Конрад Герард — так представил его Чоглоков.

— Зовите меня Иваном Кондратьевичем, — попросил немец.

Второй господин, как я и догадался, оказался сыном тайного советника Герарда, Фердинандом Иоганном Герардом, также назвавшимся на русский манер Федором Ивановичем.

— А я как услыхал, что вы, Петр Ардалионович, решили лично обойти наши сооружения, так поспешил следом! — оживленно сообщил Иван Кондратьевич. — Как же это? Без меня такую экскурсию проделать!

— Премного благодарен, господа, — ответил я. — Премного благодарен. Хотелось бы конечно же производить осмотр со знающими людьми.

— А то бы без них не управились, — чуть слышно буркнул Чоглоков.

Отставной штабс-капитан пошел искать извозчика, а мы расселись по каретам и отправились в путь. Федор Алексеевич надулся, а я пожалел, что не зазвал старого Герарда в наш экипаж. Он бы не утерпел и просветил меня о назначении сооружений еще до прибытия на место. Предстоял неблизкий путь. Из приказов, отданных возницам, я понял лишь то, что сначала мы посетим какую-то Трубу, затем Ростокино, а оттуда поедем в Тайнинское.

На берегу Неглинки скопилось огромное количество подвод, и посему образовалось настоящее столпотворение. Фыркали, ржали и толкались кони, суетились мужики, стараясь перекричать друг друга, а заодно и лошадей.

— Что происходит? — удивился я.

— Последние приготовления перед приездом императора, — пояснил Чоглоков. — Обычно здесь торгуют всяким деревом, пригодным к строительству.

— И сюда приедет император?

— Да, здесь же водозаборная ротонда, — ответил Герард-старший.

— Все ветхие строения снесли. Построили павильон, а за сегодня должны вывезти весь мусор и хлам. — Чоглоков указал на подводы.

Я перекрестился на кресты Богородице-Рождественского монастыря, что стоял выше на холме, и спросил:

— А что за Труба?

— Тут раньше в стене Белого города была арка для Неглинки, — указал Чоглоков. — Так в народе ее Трубою прозвали.

Старший Герард провел нас к некоему сооружению, заколоченному со всех сторон щитами из необработанных досок. Какой-то мещанин стоял, уткнувшись лицом в щель. Несколько угрюмых мужиков заметили Герарда-старшего, сорвали шапки и почтительно закланялись, а какой-то бородач подскочил к любопытному мещанину:

— Ну, хватит, сударь, поглазел — и будет. Начальство идет!

Мещанин отошел в сторону и с не меньшим интересом принялся рассматривать нашу процессию.

Иван Кондратьевич ловко ухватился за край щита и оторвал его. Мужики едва успели подхватить этот щит, чтобы он никого не зашиб.

— Вот, гостю из Санкт-Петербурга показать, — объяснил он мужикам.

Под деревянной обшивкой находилась ротонда с водонапорным устройством в центре и тремя отводными трубами, из которых предполагалось набирать воду в ведра.

— Здесь ручная помпа, — показал Иван Кондратьевич.

Мещанин осматривал машинерию с чувством превосходства: дескать, пусть и через щель, а он видел первым.

— А дальше вода по чугунным трубам разбегается до других колодцев, — поведал Герард-старший. — Все их смотреть нет смысла…

— …да и времени, — добавил Чоглоков.

— Так что раз уж вы желаете акведук воочию увидать, нужно ехать. Путь неблизкий, — заключил Иван Кондратьевич.

Мы выехали из Москвы через Крестовскую заставу. Чоглоков оживился и всю дорогу рассказывал об окрестностях. В Алексеевском показал издали одноэтажный деревянный дворец царя Алексея Михайловича, потом завел разговор о некой Таньке Ростокинской, в годы правления Елизаветы промышлявшей в этих краях разбоем.

— Вот здесь она и жила, — объявил он, когда мы остановились.

— А чье это село? — спросил я, увидев крестьянские дворы.

— Ничье, — ответил Федор. — Это село экономическое[29].

Мы выбрались из кареты. Немцы, оказывается, нас обогнали: Иван Кондратьевич уже прохаживался, разминая ноги, а младший Герард уговаривал отца укутаться получше и не хватать холодный воздух.

— Ну тебя, — отмахнулся полковник и обратился ко мне. — Ну? Как вам?

Он широко взмахнул рукой. Я повернулся и застыл, пораженный величественным зрелищем. Низменность, где протекала Яуза, пересекал огромный и в то же время с виду воздушный мост, грациозной стрелою устремлявшийся вдаль, куда-то в горизонт.

— Ну? Как вам наш акведук? — воскликнул старший Герард, довольный произведенным эффектом.

— Heus-Deus, — прошептал я.

— А-а-а! Не зря латынь вспомнили, сударь, не зря! — потер руки Иван Кондратьевич.

Я прикинул, что в высоту акведук достигал не меньше девяти саженей. Подобных сооружений в жизни я не встречал, лишь видел нечто похожее в книжке по античной истории, и теперь полагал, что здесь, над Яузой, немецкие зодчие задались целью возродить величие Римской империи.

— А наверх-то подняться сможем? — выдавил я, еще не придя в себя.

Чоглоков снисходительно ухмылялся. Младший Герард смотрел с достоинством, но хранил молчание, предоставив папеньке и рассказывать, и упиваться моим немым восхищением.

Иван Кондратьевич повел меня к лестнице.

— А вы слышали, как народ этот акведук прозвал? — спросил он по пути. — Вам в силу служебного положения будет интересен сей факт.

— И как же? — проявил я служебное рвение.

— Миллионным! — торжественно объявил Иван Кондратьевич.

Выдержав паузу, Герард-старший сообщил такое, что поразило меня не меньше, чем вид акведука.

— На все это ушло миллион четыреста тысяч рублей!

— Сколько?! — сдавленно вскрикнул я, едва не хлопнувшись со ступеньки.

И был готов вырвать язык себе за невоздержанность! Астрономическая сумма повергла в шок, но Петр Ардалионович Рябченко должен был знать о ней. К счастью, все обошлось.

— А-а-а! — протянул Иван Кондратьевич, воздев указательный палец к небу. — Вас не проведешь! Не проведешь, сударь! Похвально! Очень похвально! Но я назвал только те ассигнования, что выделила императрица-матушка Екатерина, царствие ей небесное! — Он осенил себя крестом. — А всего-то конечно же миллион шестьсот тысяч рублей. Двести тысяч от августейшего внука Екатерины мы не забыли!

Акведук выглядел грандиозно. Но по моему разумению, на такие деньги можно было здесь, над Яузой, весь античный Рим воссоздать. И главное, что интересовало меня, так это как мост сей могли использовать заговорщики? Что такого можно было с ним сделать, чтобы Россия содрогнулась от ужаса? Разве что однажды ночью развесить под акведуком в многочисленных арочных пролетах ни в чем не повинных граждан. Мысль эта показалась мне оригинальной, и я решил приберечь ее для каверз с Чоглоковым.

Мы поднялись наверх и оказались в узкой кирпичной галерее под открытым небом. Холодный октябрьский ветер пронизывал насквозь. Я прикинул, что, пока мы пересечем мост, промозглое мясо начнет отваливаться с наших костей.

— В длину сто шестьдесят семь саженей, — гордо заявил старший Герард, словно прочитав мои мысли.

Я едва расслышал его, ветер уносил слова прочь. Иван Кондратьевич бросил через мое плечо взгляд на Чоглокова и совсем тихо промолвил:

— Конечно же вы понимаете, сударь, что крали здесь ого-го как.

— И вы об этом знаете? — спросил я, удивленный признанием.

— Конечно, знаю, — признался Иван Кондратьевич. — Но что поделаешь? Со всеми нужно делиться, иначе в России ничего не построишь. Бауэр пытался с этим бороться, вот отчего строительство затянулось на двадцать лет!

— Кто?! — переспросил я, вновь спохватился, что задаю глупый вопрос, и поправился: — Извините, ветер! Я не расслышал.

— Генерал-поручик Фридрих Вильгельм фон Бауэр, начальник Гидравлического корпуса, мой наставник и мой предшественник, — разъяснил в подробностях Иван Кондратьевич.

— Ах, да-да. — С видом посвященного я закивал головой.

— И не верьте, когда говорят, что строительство остановилось из-за войны с турками, — продолжил старший Герард.

— Папенька, не пора ли спускаться? Боюсь, вы простудитесь, — окликнул его Герард-младший.

Обернувшись, я столкнулся с напряженным взглядом Чоглокова. Порывистый ветер не позволял Федору Алексеевичу слышать наш разговор. Похоже, он и «подсказал» Федору Ивановичу, что октябрьский ветер на высоте в девять саженей вреден для здоровья пожилого человека.

— Уже идем, — отмахнулся от сына Иван Кондратьевич и продолжил рассказ: — Так вот, сударь, я вам говорю: война с турками тут ни при чем. Беда была в том, что Бауэр не давал на лапу чиновникам. Вследствие чего те всячески задерживали финансирование, требовали с него какие-то бумаги, отчеты, немыслимые объяснения! Вы посмотрите, посмотрите у этого мерзкого Арсения Феофановича! Там такой архив собрался! Отчеты, написанные собственноручно Бауэром! За каждую копейку! За каждый кирпич!

Иван Кондратьевич вдруг схватил меня за руку и указал вниз на какие-то складские постройки.

— Кстати, вот посмотрите, это кирпичный завод! Хорошо придумали! Сначала построили здесь же кирпичный завод, а потом уже и акведук из кирпича с этого завода!

— И вправду, умно, — согласился я и, чтобы польстить старому Герарду, проявил большее любопытство: — А там что?

Я указал на вымощенную кирпичом дорожку, ведущую в кирпичный бункер.

— А это, — Иван Кондратьевич махнул рукой. — Ерунда. Склад сделали эти… с Моховой…

— С Моховой?!

Обрадовался, подумал — вот и отгадка! А в следующее мгновение мысленно одернул себя: спокойнее, спокойнее! Ишь, нервы расшалились, случайное совпадение принял за злой умысел! Петруша Рябченко проживал на Моховой в Санкт-Петербурге, а здесь какое-то ведомство с Моховой устроило склад. Ничего в этом нет примечательного. Вон и Чоглоков и Герардом-младшим о чем-то толкуют. Не бить же их за то, что оба Федорами наречены.

— Так вы, значит, мне заявляете, что при Бауэре не воровали, а при вашем руководстве воруют? — спросил я Ивана Кондратьевича.

— А что мне? — развел он руками. — Я человек старый, через неделю акведук заработает, так что дело я свое сделал, теперь только перед Богом и отвечаю. Воруют, сударь, конечно же воруют. А не воровали бы, так мы б еще двадцать пять лет тут строили!

— Как же так? — Я не придумал, как еще ревизору ответить на чрезмерную откровенность.

— Так я вам скажу, сударь, что в нынешнее время честный человек для казны хуже вора! — заявил Иван Кондратьевич. — Бауэр, он — швед, совершенно не хотел с этим мириться. И что? Чиновникам не носил, а они строить не давали, дело затянулось на четверть века. За это время цены знаете как выросли?! Если бы он сам воровал и другим давал, то и построил бы акведук лет десять назад, и денег бы в два раза меньше истратил!

— Да уж. — Я почесал затылок. — На всю Россию один честный нашелся, так и тот швед!

— Вот так, — вздохнул старший Герард. — Пойдемте-ка вниз, а то и впрямь, не ровен час, застудимся! В Тайнинское поедете?

— А там?.. — Я оборвал вопрос на неопределенной ноте, побуждая собеседника самому завершить начатую мною фразу.

— Там конечно же не столь грандиозное строительство. Но для понимания общей картины посетить Большие Мытищи неплохо…

— Непременно, непременно, — ответил я.

Иван Кондратьевич улыбнулся и открытой ладонью указал на лестницу, пропуская меня вперед. Я смотрел в его умные глаза, от которых морщины разбегались стрелочками по лицу, по благообразному лицу человека, знающего, что исполнил свой долг, как сумел. И я понимал, что такого вовлечь в заговор не могли.

А вот Чоглоков, позарившись на куш, пошел бы на подлость. Он не знал, что Петра Рябченко задумали убить. Да, не знал. Но, во-первых, его могли не посвятить в кровавый замысел, а во-вторых, что, если Репа прав и убийство Рябченко — дело рук грабителя?

Нужно было припугнуть надворного советника. Глядишь, сознается, продажная шкура, в коварных замыслах, если посвящен в таковые.

Глава 16

Мы спустились вниз, и я опять залюбовался акведуком. Но теперь я видел не абстрактное творение неизвестных зодчих, а воплощение труда конкретных людей — генерал-поручика фон Бауэра и полковника Герарда. Один был честным во всем. Второй честным с самим собою, а это немало. И одно удручало — хоть бы кто-то из честных людей оказался русским, так нет же! Немец и швед — вот честные люди на Руси.

— Ну, что же? — воскликнул повеселевший Чоглоков. — В Мытищи! — Он подтолкнул меня в бок и приглушенным голосом добавил: — А там, Петенька, нам баньку истопят… с девицами… Ну а потом милости прошу к нам домой в Раево. Оттуда рукой подать. У нас и заночуем…

— Баньку истопят! — рявкнул я, и Чоглоков отпрыгнул от неожиданности. — Тут, понимаешь, выясняется, что половину государевых денег разворовали! А он баньку мне предлагает!!!

Физиономия Федора Алексеевича пошла красными пятнами. Старший Герард, поднимавшийся в свою карету, застыл на середине пути. Герард-младший, поддерживавший отца, оцепенел и выпучил на меня круглые глаза.

— Что ты такое говоришь? — замахал руками Чоглоков.

— А вот что! Сколько здесь пролетов? — Я кивнул на акведук. — Кажется, как раз хватит, чтобы пару десятков казнокрадов повесить! Чтоб другим воровать неповадно было!

Федор Алексеевич опустил руки, сжал губы и, сдерживая гнев, шумно дышал через нос. На меня он смотрел исподлобья и, выдержав паузу, неожиданно жестким голосом заявил:

— Если быть точным, Петр Ардалионович, под акведуком двадцать одна арка. Повесят пару десятков казнокрадов — как раз еще для одного вакантное место останется!

— А-а-а! — рассмеялся я. — Это вы обо мне печетесь! Так знайте, Федор Алексеевич, что имею я высочайшее разрешение при необходимости и самому вора из себя разыгрывать! Дабы быстрее в доверие казнокрадов и мздоимцев втереться! А денежки, что вы передали мне, до копеечки сосчитаны и будут сданы в казначейство!

Раздались аплодисменты: хлопали оба Герарда. Чоглоков часто заморгал, — он был шокирован так, что то бледнел, то краснел, а то вдруг щеки его пошли вперемешку и белыми, и рдяными пятнами.

— Про какие такие деньги вы тут толкуете?! — взвизгнул он.

— Про «возблагодарения» ваши, что в Тосне мне пожаловали, — ответил я. — Но это ерунда конечно же. Подумаешь — взятка! Этим никого не удивишь. Кто в России не ворует? Разве что шведы с немцами.

— К чему вы все это говорите? — пролепетал Чоглоков.

Он занервничал. А я обрадовался, понадеявшись, что надворный советник замешан в заговоре и, глядишь, выдаст себя, если заставлю его еще сильнее поволноваться.

— К тому, сударь вы мой, — с издевкой произнес я и, понизив голос, чтобы не слышали Герарды, продолжил: — к тому, что нам известно обо всем, что здесь замышляется. И будет лучше, если вы признаетесь до того, как пожалует император.

Федор Алексеевич захихикал нервически и попятился к своей карете. Я подошел к нему, приблизил вплотную свое лицо к его физиономии и совсем тихо сказал:

— Да я же не изверг, Федя. Я же тебе добра желаю, ты за эти дни мне как братом стал. Император наверняка уже в пути, не сегодня завтра в Москве будет. Я доложу ему, что ты содействовал следствию в моем лице, и ты, Федя, еще и вознагражден будешь. А вот Длинному или, если угодно, Бульдогу не поздоровится, уж поверьте мне.

Чоглоков залился нарочитым смехом, поднялся на подножку своей кареты и крикнул:

— Да вы, сударь, пьяны!.. Нет, не пьяны! — Он окинул меня мстительным взглядом и срывающимся голосом добавил: — Вы, сударь вы мой, сошли с ума! И я немедленно доложу его высокопревосходительству генерал-губернатору, что из Санкт-Петербурга к нам прислали сумасшедшего!

Он скрылся в карете, постучал изнутри, его возница щелкнул вожжами, экипаж покатил прочь, и черный дымок от печурки быстро растаял в воздухе. Я с трудом удержался, чтобы не швырнуть чем-нибудь вслед. То ли Чоглоков оказался куда более крепок духом, чем я предполагал, то ли ни о каком заговоре он и слыхом не слыхивал. Я выбрал ложный путь и потерял драгоценные часы. Поездка в Мытищи могла оказаться еще бессмысленнее.

Иван Кондратьевич еще несколько раз хлопнул в ладоши, а Герард-младший, глядя на меня уважительно, произнес:

— Эх, вот если бы все воры застыдились и бежали куда глаза глядят…

— …тогда, кроме вас с Иваном Кондратьевичем, никого бы в России и не осталось, — с усмешкой закончил я.

— Пожалуйте в нашу карету, — пригласил старший Герард.

Они исчезли в экипаже. И я вдруг подумал, что сейчас и их кучер хлопнет вожжами, карета умчится, и я останусь один черт-те где, в Ростокино, на берегу Яузы, под сводами античного акведука! Чушь! Чушь! Какая же это чушь! Античный акведук под Москвой! Кому он нужен здесь? И что такого с ним можно сделать, чтобы Россия содрогнулась от ужаса?! Отравить воду? Но вода-то здесь пойдет проточная!

Вся затея казалась мне глупой! Непростительно глупой! Нужно было сидеть в Петербурге и ждать, пока все образумится! А я затеял какое-то расследование! Не имея ни средств, ни нужных навыков, ни надежных помощников!

Подул порывистый ветер, сделалось холодно. Так мне и надо! Дома не сиделось! А теперь еще в ушах звенел хохот Чоглокова… А уж как Новосильцев посмеется! Вслух Николай Николаевич конечно же скажет, что своими выходками я лишний раз подтвердил: нельзя меня к государственным делам допускать. Да нет, даже этого он не скажет, просто посоветует помочь старому графу Строганову дела о помилованиях разбирать!

Из кареты выглянул Герард-младший.

— Ну что же вы?! — крикнул он. — Ведь замерзнете!

— Ладно, поедем в Мытищи, — согласился я.

В Мытищи так в Мытищи. Какая разница — куда!

Мы сделали остановку в Тайнинском, в старом деревянном дворце. Иван Кондратьевич распорядился, чтобы подали обед.

— Дворец было пришел в запустение, совершенно обветшал, — поведал старший Герард. — В него вдохнули вторую жизнь в самом начале работ над водопроводом. По указу государыни императрицы здесь разместили штаб строительства.

Я подошел к рукомойнику, надавил медный сосок и стал мыть руки. Иван Кондратьевич остановился рядом, постучал указательным пальцем по верхнему мраморному ящику и сказал:

— Собственно, Петр Ардалионович, наш водопровод мало чем отличается от этого рукомойника. Принцип работы тот же. В верхнем ящике чистая вода, вы открываете протоку, моете руки, грязная вода стекает в нижний ящик. Так и весь водопровод. Вместо нижнего ящика — сама Москва. А мытищинские источники — это тот же верхний ящик. Вода сверху вниз побежит самотеком. Однако же рельеф неровный, где-то приходилось копать подземные тоннели, а над яузской низменностью — акведук…

— А в середине кто-то моет руки, — промолвил я.

— Не без того, не без того, — кивнул Иван Кондратьевич. — Но мой вам совет: не копайте слишком глубоко, вы человек молодой, только жизнь себе испортите.

— Ваши слова больше похожи на угрозу. — Я посмотрел в глаза Герарду.

— Что вы, что вы! — Он поднял открытые ладони. — Просто я-то вижу — сейчас не время для разоблачений. Каким бы ни был ваш доклад, дело замнут, а вы только врагов себе наживете…

— Откуда такая уверенность?

— Судите сами. Государь уже в пути. По приезде его состоится открытие водопровода, будет праздник. Это время пряника, но не кнута.

— Скажите, Иван Кондратьевич, а вы не знаете, кого называют Длинным или Бульдогом? — спросил я.

— Не знаю, — покачал головой Герард-старший, кажется, искренне.

Он выдержал небольшую паузу, видимо размышляя, стоит ли выспрашивать у меня, кто этот Длинный или Бульдог и какое отношение имеет к водопроводу. Решив не любопытствовать, он уступил дорогу лакею с полотенцами и жестом пригласил к столу.

Поездка в Мытищи ничего не дала. Одно утешение, что от Тайнинского было рукой подать. Иван Кондратьевич показал мне целый городок срубов, в каждом из которых скрывалось по колодцу.

В один из срубов мы зашли. В центре помещения находилась яма, обложенная кирпичом. Глубина ее, по словам Герарда-младшего, составляла сажень. Разглядеть ее дно не представлялось возможным, поскольку в яме стояла вода.

— Там бьет ключ, над ним колодец и поставлен, — объяснил Иван Кондратьевич. — И таких здесь целых сорок три колодца, а родников чуть не в два раза больше.

— Семьдесят три, — уточнил Герард-младший.

Иван Кондратьевич склонился над колодцем и ткнул вниз пальцем.

— Видите, Петр Ардалионович, кирпичная кладка образует бассейн. И ключевая вода теперь не растекается под землей, а собирается в колодце. Оттуда идет труба, вон, видите отверстие? Вот когда водопровод откроем, вода побежит по этим трубам до самой Москвы! До Трубы, откуда мы с вами и начали наш путь.

Глава 17

Во дворец генерал-губернатора я решил не возвращаться. Слишком живо стоял перед глазами образ уставшего с дороги фельдъегеря, докладывающего градоначальнику об убийстве Петра Ардалионовича Рябченко. Приходилось признать, что своими усилиями я ничего не добился, а только усугубил собственное бедственное положение.

Что делать, что делать? Со дня на день в Москву прибудет император! Приедет граф Воронцов из Лондона, обещавший замолвить за меня словечко! И застанут они меня за святотатственным маскарадом! И как объясниться, чем оправдать свои поступки? Заговором, которого так и не раскрыл!

Эх ты, граф Воленс-Ноленс! Ну куда тебе во власть, коли с пятью козырями умудряешься всю игру против себя настроить?! Интриги властей предержащих это тебе не битва англичан с датчанами, когда русскому кого не ударь — все на пользу Отечества! Тут думать, думать нужно!

А ты на что надеялся? Ждал, наверное, что на пути водопровода ликующей толпой встретят раскаявшиеся заговорщики?! Ах, Петр Ардалионович! Вас не убили? Ах, как мы рады!

Глупость! Глупость какая!

А император уже движется в Москву… Остается одно: отправиться навстречу царскому поезду, кинуться к его императорскому величеству, рассказать все, что знаю, все, о чем догадываюсь.

Да, доказательств у меня нет. Оставалась опасность, что неизобличенные заговорщики затаятся, моим словам не найдется подтверждения, и буду я выглядеть как еще один шут, такой же, как Шубин. Отправит император в каземат меня. Что ж, на то его воля. Переживу. Поклонюсь в ноги графу Строганову, выручай, Александр Сергеевич, видишь, каким я дураком оказался!

— Господа, — обратился я к Герардам, — пожалуй, я покину вас. Возьму извозчика. Со мною помощник был Яков Иванович Репа, штабс-капитан в отставке. Увидите его, так не сочтите за труд, передайте, что я решил навестить тетушку.

Герарды, отправлявшиеся к московскому градоначальнику по своим надобностям, обещали исполнить просьбу. Я взял извозчика и велел везти в Большой Харитоньевский переулок.

— Андрей Васильевич, батюшка вы наш! — обрадовался старый слуга.

— Егорыч! Живой-здоровый! — воскликнул я.

Он, несмотря на хромую левую ногу, прытко заковылял в глубь дома, зычно возвещая:

— Матушка! Барыня! Марья Никаноровна! Граф Андрей Васильевич, племянник-с ваш, пожаловать изволили-с!

Я сбросил шинель и прошел в дом. В нос ударил запах нищеты и вонь от немытых тел: тетушка моя оставалась верна себе. Она всю жизнь пускала к себе бродяг. В первой же комнате я застал троих субъектов — не то женщин, не то мужчин, — разместившихся на сундуках.

— Heus-Deus, знаю, потом ты воздашь ей, — прошептал я, — но пока проследи, чтобы эти разбойники не зарезали ее ночью.

На пороге гостиной я застыл от изумления. У окна сидели три девицы и плели кружева. Тем же рукоделием занята была и кузина моя Лизанька, только что разместилась она за столом подле Марии Никаноровны. Тетушка посмотрела на меня словно инквизитор, которого отвлекли от работы в ту самую секунду, когда еретик дозрел до исчерпывающего вину признания. Кузина приподнялась в порыве броситься ко мне с распростертыми объятиями, но не бросилась. Щечки девушки залились румянцем, коклюшки посыпались на пол, а сама девушка застыла, будто удержала ее какая-то сила. А что за сила — без слов понятно: маменька ее за что-то на меня осерчала. Девицы-рукодельницы бросили на меня украдкою взгляды, полные надежды на то, что мое появление как-то освободит их от наскучившего им занятия.

Но изумление мое вызвано было не благостной сей картиной, но тем, что за столом напротив Марии Никаноровны и Лизаньки сидел каналья французишка! Вид у него был как у искренне раскаявшегося грешника, а подле ног его отирался Нуар! Кот ни единым движением не выразил радости при моем появлении. «Только тебя здесь сейчас не хватало!» — говорили его глаза.

— Жан! — рявкнул я. — Как ты здесь оказался?!

Мосье Каню состроил несчастную физиономию и развел руками. Тетушка перевела сердитый взгляд на Егорыча и промолвила:

— Ну и что ты финтишь, тетеря? Какой же это граф?! — Она кивнула на меня. — Это ж, правду люди говорят, якобинец какой-то! Родной тетке ни тебе здрасте, ни тебе поклона! Первым делом слугу своего приметил! А тот, смотри, даром что француз, а сбежал от якобинца!

Моего воображения не хватало, чтобы уразуметь, в чем я провинился? Тем паче если учесть, что мы больше года не виделись!

— Тетушка! Милая моя Мария Никаноровна! Лизанька, сестрица милая! — спохватился я. — Каюсь! Каюсь! И припадаю к рукам!

Я поклонился и облобызал руку графини Неверовой. А пока на правах брата целовал в обе щеки Лизаньку, Мария Никаноровна пихала меня кулачками в бок:

— Поди-поди!

— Господи! Тетушка! Что случилось? Я и порога не успел переступить, а уже чем-то прогневил вас! — с искренним недоумением воскликнул я.

Жан, воспользовавшись тем, что внимание графини целиком обратилось на меня, принялся щупать одну из девиц. Мало того! Подлый французишка подавал мне фривольные знаки, чтобы я оценил, как ловко пользуется он тем, что барыня смотрит в другую сторону.

— Как же не гневаться, разбойник вы мой?! — сурово отвечала мне графиня. — От вас больше года ни слуху ни духу! На письма не отвечаете!

— Что вы такое говорите, тетя?! Я писал вам со всею исправностью!

Я немного кривил душой, поскольку игнорировал те из писем, где графиня Неверова призывала меня, выражаясь ее словами, одуматься и явиться в Москву, чтобы соединиться с суженой, — подразумевалась ее дочь. Идея жениться на кузине не нравилась ни мне, ни Лизе. Но Мария Никаноровна с маниакальной настойчивостью стремилась выдать дочь замуж именно за меня. Она полагала женитьбу верным способом объединить капиталы нашего рода, чем и обеспечить благополучие нам и нашим будущим детям. Уверен, своим упорством она отравляла жизнь Лизаньки. Хотя кузина, наверное, и за черта лысого пошла бы, лишь бы избавиться от рукоделия в компании с крепостными девицами.

— И где это видано! В дом, где обитает несчастная невеста, подослать какую-то мамзель?! — обрушилась на меня тетушка.

Французишка тем временем прихватил за груди девицу, а затем развел руки в стороны, поклонился мне и многозначительно вытаращил глаза, словно своими ужимками подтверждал негодование тетушки по поводу визита неизвестной барышни.

— О чем вы говорите, тетушка? Лиза, что происходит? Какая, извините за выражение, мамзель?

— Какая мамзель?! С трубой мамзель! — окончательно взъярилась Мария Никаноровна. — Вам, якобинец вы мой, лучше знать какая! И что за история с метаморфозами?!

— Какими метаморфозами? — удивился я. — Объяснитесь же! Вы окончательно запутали меня!

— С какой стати вы, сударь, вздумали разгуливать по Москве под чужим именем?

— Под чужим именем?! — Я был не в силах поверить своим ушам.

— Ну-ка, тетеря, дай тот листок! — приказала старая графиня Егорычу.

Слуга, на протяжении ссоры стоявший истуканом, выдвинул ящичек комода и протянул барыне клок бумаги. Тетушка взяла листок, вытянула руку, откинула голову и, скосив глаза, прочитала:

— Рыбченко! Вот — Рыбченко! Это же надо! Вы носитель благородной фамилии! Вы, граф Воленский, под именем какого-то — прости, Господи, — Рыбченко изволите волочиться за легкомысленными барышнями, да еще присылаете их к нам!

— Рябченко, маменька, — поправила Лизанька старую графиню.

В глазах кузины сверкали лукавые огонечки. Она полагала, что вся эта история не более чем похождение на любовном фронте. Но мне стало не до смеха. То, что я разгуливаю по Москве под чужой личиной, раскрыто. Мысленно похвалил я себя за то, что не вернулся во дворец градоначальника. Но и здесь задерживаться было нельзя. И словно чтобы усилить мои опасения, старая графиня воскликнула:

— Господи! Какой скандал! Какой ужас! Что теперь скажет княгиня Марья Алексеевна?!

— Помилуйте, тетушка, а при чем здесь Марья Алексеевна? — взмолился я.

— Как это при чем?! — с язвительной усмешкой промолвила старая графиня, наслаждаясь тем, что проняла меня. — Вы, Рыбченко вы мой, может, полагаете, что живете в пустыне, мнение людей вас не тревожит? Так и подите прочь в таком случае!

Последнюю фразу Мария Никаноровна произнесла с трагическим пафосом и застыла в театральной позе. Ожидалось, что я преклоню колени, раскаюсь и стану испрашивать извинения, а она разыграет сцену назидания и прощения. Но я повернул сюжет в другое русло.

— Ах так?! — вскрикнул я. — Воля ваша, тетушка! Честь имею! Жан, решай, ты со мною или останешься здесь.

— Я… я… — промямлил французишка, не ожидавший, что придется оторваться от персей. — Я с вами, барин-с…

Он ущипнул напоследок девицу, подхватил Нуара и двинулся за мною к выходу. Кот истошно мяукал, убеждая мосье Каню, что тот совершает роковую ошибку.

Тетушка посылала вслед страшные проклятия, Лизанька плакала.

— Простите великодушно, я ничего не слышу! Не могу разобрать ваших слов! — крикнул я на прощание.

Егорыч проводил нас на крыльцо.

— Сударь, барин, — промямлил французишка. — Мне надобно-с собрать вещи…

— Собрать вещи, — передразнил я. — Ты, значит, каналья, успел обустроиться со всей обстоятельностью!

— Полагал, что вы освободитесь нескоро-с, — признался Жан.

— Вот каналья! Ты, значит, рванул в Москву к моей тетке, едва узнал, что я угодил в крепость!

— Помилуйте, сударь, барин, я бы пропал-с один! — взмолился мосье.

— Ладно, — махнул я рукой. — За вещами пришлем. Ну, Егорыч, до свидания. Носа не вешай. Тетушка долго сердиться не будет. Пойдем, Жан, на Покровку, возьмем извозчика. И объясни-ка, что здесь произошло? Что за мамзель так рассердила графиню?

— Да-да, она представилась графиней де ла Тровайола, — ответил Жан. — Я как раз и пытался намекнутьс вам-с.

— Намекнуть?! От твоих намеков у тетушки полон двор бастардов скоро будет!

Я уже и сам догадывался, что это была Алессандрина, но ума не мог приложить, как она оказалась в Москве. Одно радовало: теперь я знал, что она разминулась с убийцами.

— А что это тетушка несла по поводу Рябченко? — спросил я.

— Графиня де ла Тровайола сказала-с, что вы представляетесь-с этим именем-с, — объяснил Жан. — И по секрету от вашей тетушки она сказала, что это опасно-с, что этот Рябченко-с убит-с. И вы сильно-с рискуете!

Теперь все встало на свои места. По неизвестной пока причине Алессандрина отправилась за мною вдогонку, по пути узнала о смерти Петруши и спешила предупредить меня. Из добрых побуждений она рассказала Марии Никаноровне о грозившей мне опасности.

— Кстати, Жан, а при чем здесь Мария Алексеевна? — поинтересовался я. — Ты помнишь, тетушка очень переживала, что скажет княгиня! Или она присутствовала при появлении графини де ла Тровайола?

— Нет-нет, сударь, никакой княгини-с я не видел-с. Думаю-с, графиня Неверова намерена сама обсудить случившееся с княгиней-с…

— Зачем? — с досадой промолвил я.

— Как говорил-с Пиррон, женщины умеют хранить секреты-с самое большее двое суток-с, — ответил Жан и добавил: — Ох, барин, а труба-то у графини-с Неверовой осталась!

— Какая еще труба?

— Труба для оркестра-с роговой музыки-с, — пояснил Жан. — Ее графиня де ла Тровайола с собой-с принесла. Да и забыла-с!

— И черт с ней, с трубой! — буркнул я.

— А графиню Егорыч в Стасовское подворье-с[30] проводил. Там-с она и остановилась. Это два шага-с, тут на Покровке-с.

— Это самое ценное, что ты поведал, — сказал я. — А то Пиррона еще приплел! Веди давай!

Через несколько минут мы оказались возле двухэтажного здания с шестиколонным портиком. Улица перед ним оказалась завалена чурками для топки печей. Два мужика ругались над опрокинутой телегой. Чтобы пройти внутрь, пришлось перелезать через дрова.

— Здесь остановилась графиня де ла Тровайола? — я счел за лучшее представиться новым именем. — Немедленно доложите ей, что прибыл граф Розьер.

Половой смерил меня насмешливым взглядом. Не верил, подлец, ни в ее, ни в мое графское происхождение. Он послал мальчишку на второй этаж. Тот быстро вернулся и сообщил, что графиня ждет меня незамедлительно.

— Жан, оставайся здесь, выпей покамест кофия и накорми чем-нибудь кота, — велел я, отправляясь вслед за мальчишкой.

Через несколько мгновений я сжимал в объятиях Алессандрину.

— Это ты! Ты! — восклицала она.

— Нет, граф Розьер, — усмехнулся я.

Мальчишка по приказу графини зажег свечи в номере и, получив от меня гривенник, удалился.

— Как ты здесь оказалась? — спросил я.

— Андрэ! — страшным шепотом сказала Алессандрина. — Племянник петербургского генерал-губернатора убит!

— Я знаю.

Она догадалась, что я знал об убийстве еще до встречи с графиней Неверовой.

— Это ты его убил? — потерянным голосом спросила Алессандрина.

— О господи! — всплеснул я руками. — Алессандрина, откуда такие мысли?! Мы вернулись в Тосну, потому что я забыл документы, и застали Рябченко и почтового комиссара уже мертвыми. А ты? Как ты оказалась в Москве?

— Отъехала от Тосны и поняла, что возвращаться в Санкт-Петербург глупо. Император со всею свитой собирался в Москву. Сыскать у него защиту от гнева фельдмаршала Каменского быстрее будет в Москве во время торжества по случаю открытия водопровода. В Тосне я застала жуткую картину…

— Я знаю, все видел, — прервал я Алессандрину.

Одета она была в нелепое старомодное платье. Заметив мой взгляд, графиня смутилась и промолвила:

— Не смейся. Это все, что я успела приобрести. Не могла же я и дальше щеголять в мужском костюме! Я не нравлюсь тебе в этом платье?

— Зато без него нравишься! — ответил я и пошел в наступление.

— Господи! Если б ты знал, как я ругала себя по дороге в Тосну, что сразу же не отправилась вместе с тобою, — шептала графиня, пока я боролся с платьем. — А когда увидела трупы, не знала, что и думать…

— И первым делом подумала на меня, — попрекнул я графиню, увлекая ее в постель.

Потом, торопясь и перебивая друг друга, мы поведали друг другу о своих злоключениях. Общим и самым загадочным в обеих историях оказались убийства Рябченко и почтового комиссара. Выходило, что графиня вернулась в Тосну, едва мы покинули трактир.

— Решительно, эти убийства совершены не ради ограбления, — проговорил я. — Грабитель мог затаиться, когда на станции появились трое господ и еще ямщик. Но одинокая путешественница могла стать легкой добычей…

Алессандрина поежилась, и я покрепче прижал ее к себе.

— Со мною тоже был ямщик, — возразила она. — Но ты прав: Рябченко убили те, кто боялся проверки.

— А Чоглоков? Приняв меня за ревизора, он всучил мне взятку. Какой смысл подкупать того, кого замыслили убить?

— С Чоглоковым все совершенно понятно, — промолвила графиня. — Он ни малейшего понятия не имел о готовящемся убийстве. Нет-нет, Рябченко убили не те, кто разворовывал казну, а те, кто готовил заговор.

— Heus-Deus! — Я хлопнул себя по коленям. — Эх, граф, как это глупо!

— Ты о чем? — спросила Алессандрина.

— Я потратил целый день на осмотр водопровода, а нужно было засесть за изучение финансовых документов. Раз заговорщики убили ревизора, значит, боялись, что какие-то важные улики обнаружатся в отчетах!

— Но может, еще есть время…

— Эх! — Я подпрыгнул с постели. — Пожалуй, встряхну-ка я Городца посильнее.

— Кого?

— Арсений Городец — экзекутор Московской казенной палаты, — пояснил я. — У него хранятся все отчеты о строительстве водопровода.

— Я с тобою! — воскликнула графиня. — Даже не думай перечить! Больше не отпущу тебя одного!

Я поднял с пола платье и подал ей, но Алессандрина повесила его на спинку стула. Она достала из гостиничного комода черный костюм воздухоплавателя и надела его.

— Карету нам не подадут, а по осенней грязи сподручнее разгуливать в этом, — заявила графиня.

Мы спустились вниз, и я растолкал французишку, дремавшего внизу на лавке.

— Жан! Мы уезжаем! Едем в Садовники.

— Но что за спешка, сударь?! — всполошился он.

— Внезапная ревизия Московского казначейства, — бросил я на ходу.

Глава 18

На улице томился ванька с узкими дрожками.

— Любезный, поедем-ка на Берсеневку, — велел я.

— Отчего же не поехать, — сонным голосом протянул он.

— А более подходящего экипажа мы не найдем? — жалобно спросила Алессандрина.

— С милым рай и на жердочке, — ответил я и, подхватив графиню, усадил ее на дрожки. — Жан, садись рядом.

— Вроде бы милый — ты, а не твой камердинер, — усмехнулась Алессандрина.

— Я сяду на другую сторону и возьму тебя за талию, так легче держать равновесие, — ответил я.

— Пресвятая Дева Мария! — воскликнула графиня. — Девятнадцатый век, а в Москве до сих пор проблемы с городским транспортом!

Дорога оказалась тряской; пришлось левой рукой держать за талию графиню, а правой ухватиться за кучера. Дрожки ухали в ямы, и мы черпали ногами грязь. Один раз въехали в глубокую лужу. Мы с графиней одновременно согнули колени и едва не свалились, потеряв равновесие.

Из темноты слышалось чавкание. Следом за нами двигалась какая-то колымага, но я не придал этому значения: мало ли кто едет поздней ночью по своим делам.

Жан сидел спиною к нам, беспечно болтал ногами и мурлыкал песенку. Но на повороте с Моховой каналья сковырнулся с дрожек. Угодивший в грязь кот Нуар злобным воем напомнил французишке, что лучше было б остаться у графини Неверовой.

Возле Казенной палаты я дал ваньке денег и велел ждать нас, сколько понадобится. Мы прошли вдоль линии домов, отсчитали третье по счету здание, переполошили всех сонных жителей, но вытащили из постели Арсения Феофановича, заставили одеться и немедленно отправились в присутствие.

Сторож Московской казенной палаты, наверное, в жизни не видел более странной компании. Пришлось потратить два рубля на убеждение инвалида, что женщина в мужском платье и иностранец с черным котом непременно должны сопровождать ревизора, ежели таковому приспичило ночью засесть за отчеты.

Арсений Феофанович зажег свечи и подтянул к столу несколько громадных связок с документами. Увидев несметное количество папок, распухших от бумаг, я приуныл. Если эти отчеты копились на протяжении четверти века, сколько же понадобится времени, чтобы их изучить?..

— Вот, ваше благородие, здесь все, — промолвил коллежский секретарь.

Казалось, он только в эти минуты окончательно проснулся и теперь заметно нервничал.

— Все, говоришь, — прищурился я, размышляя, с чего начать.

— Извините за настойчивость, — вдруг произнес Арсений Феофанович, — но вы точно знаете, что ваши действия дозволены, так сказать? Ночь все-таки…

— А ты бы хотел, чтобы я работал под надзором Чоглокова? — повысил я голос на экзекутора. — И кстати, Арсений Феофанович, если имеешь что сообщить, так говори немедленно! Облегчи душу! Ручаюсь, если это важные сведения, тебе ничего не будет. А иначе окажешься соучастником!

Руки у коллежского секретаря затряслись, губы задрожали. Как и Чоглоков, наверняка он понятия не имел о заговоре. Но с другой стороны, если злодеи испугались, что следы их деятельности обнаружит ревизор из Санкт-Петербурга, то уж экзекутор на месте тем более должен был что-то заметить.

Нет, что-то здесь не так. Я потерял день, теперь выбрал новый путь, однако же и он вполне мог оказаться ошибочным.

— Вспоминай, Арсений Феофанович, вспоминай, — машинально промолвил я, с тоскою глядя на кипы пожелтевших от времени бумаг.

Городец натащил вокруг стола несколько пудов документов. Боже, и я собирался копаться в них, надеялся извлечь что-то ценное…

И вдруг меня осенило.

— Кстати, Арсеньюшка, а все-то нам ни к чему. Ты дай только те документы, что относятся к правлению нынешнего государя, Александра Павловича.

— А-а-а, это мы мигом, — с неожиданной готовностью объявил Арсений Феофанович. — Это ж за год всего.

Он выложил на стол несколько папок с документами, имевшими, в отличие от прочих, свежий вид и не грозивших рассыпаться от прикосновений.

— Ты, Арсеньюшка, как будто облегчение испытал сейчас, словно страх прошел, — отметил я вслух. — Или вы не воровали в последний год?

— Что же вам, Петр Ардалионович, воры-то кругом мерещатся? — ответил экзекутор.

— Как что? — ухмыльнулся я, вспомнив слова Герарда-старшего. — Вам ведь не дай воровать по ходу дела, так вы б еще на двадцать пять лет затянули стройку.

Алессандрина раскрыла папки. Но составленные на русском языке бумаги разобрать не смогла, отложила их в сторону и уселась за стол, приготовившись терпеливо ждать.

Я просмотрел документы. Это были расписки и отчеты об израсходованных деньгах, разложенные в календарном порядке.

— Жан, — кликнул я французишку. — Поможешь мне. Давай-ка разложим эти документы по видам расходов.

Подошедший Жан вытянул одну бумагу и подал мне. Это оказалась ведомость выплат командующему Московским военным гарнизоном, из которой следовало, что занятые на строительстве водопровода военные получали: унтер-офицеры — по пятнадцать копеек в день, солдаты-минеры — по десять, а простые служивые — по восемь. Я отложил документ на угол стола и сказал:

— Арсений, следи внимательно. Сюда будем складывать выплаты военным.

Жан выбрал еще несколько листов. Из них я узнал, что плотникам выплачивалось по восемь рублей сорок копеек в месяц.

— Так. Это что? Расписка от господина Холмогорова Василия Васильевича о получении средств на обследование воды. Ерунда какая-то. Отложи-ка вон к краю.

Жан отодвинул документ. Бумага оказалась возле Алессандрины. Она придавила ее пресс-папье с бронзовым медведем и улыбнулась мне. Похоже, ничего ты здесь не найдешь, но не стоит расстраиваться, говорили ее глаза.

Я отвернулся, потер руки, и мы продолжили сортировать бумаги. Однажды попался отчет самого начальника Гидравлического корпуса генерал-поручика Фридриха Вильгельма фон Бауэра, составленный на немецком языке.

— Арсеньюшка, ты ж говорил, что у тебя все чин чином! А отчет уже покойного генерал-поручика попал в дело за последний год! — пожурил я экзекутора.

И вдруг раздался голос Алессандрины.

— Я понимаю так, что мне вы подкладываете бумаги, не имеющие большого значения, — так, пустяки.

— И что? — спросил я, подозревая какой-то подвох.

— Я ничего в этих бумагах не могу разобрать, кроме цифр. От скуки я их сложила. Получилось больше десяти тысяч рублей.

— Сколько?! — изумился я.

— Похоже, это все-таки не пустяки, — улыбнулась Алессандрина.

Я перебрал отчеты неизвестного мне Холмогорова Василия Васильевича. Графиня оказалась права. За прошедший год на пробы воды этот господин, по всей видимости ученый, получил больше десяти тысяч рублей!

— Жан, да за эти деньги он мог Москва-реку развернуть на север! — воскликнул я.

— Нет, сударь, только Яузу-с, — ответил мосье Каню.

— Арсеньюшка, как бы найти этого Василия Васильевича? — спросил я.

Коллежский секретарь, послюнявив пальцы, перебрал бумаги, пробежал глазами нужную и сообщил:

— Моховая, доходный дом купца Галымайко.

— Дамы и господа, в путь! — скомандовал я.

Глава 19

— На Моховую, — приказал я ваньке. — Доходный дом Галымайки знаешь?

— Это рукой подать, — ответил он. — Через мост воротиться.

— Мужик говорит, что это совсем рядом, — утешил я Алессандрину, вновь усаживая ее на дрожки.

Ванька не обманул. Через несколько минут мы остановились возле трехэтажного особняка. Мы вновь переполошили весь дом прежде, чем за дверью раздались осторожные шаги. Женский голос с полусонной хрипотцой спросил:

— Кто там? Что случилось?

— Ничего не случилось, сударыня, — успокоил я неизвестную. — У нас срочное дело к господину Холмогорову. Не откажите в любезности, позовите его. Дело государственной важности, отлагательства не терпит.

Лязгнули запоры, и дверь отворилась. Перед нами стояла женщина лет сорока — сорока пяти, насколько мог я судить при свете свечи.

— Василия дома нет, — сказала она. — Он отправился в Санкт-Петербург. А я его жена.

— Мама, все в порядке? — раздался голос у нее за спиной.

— Не волнуйся, Андрюша. — Госпожа Холмогорова обернулась, и мы увидели худощавого молодого человека, который всматривался в наши лица сквозь круглые очки, сидевшие на тонком носе с горбинкой.

Противоречивые чувства охватили меня. Сердце сжалось от тоски: я понимал, что передо мною сын и теперь уже вдова убитого в Санкт-Петербурге человека. Но и кровь забурлила от азарта охотника, взявшего верный след. А еще мелькнуло печальное наблюдение: господин Холмогоров жил на Моховой в Москве, а смерть нашел в Санкт-Петербурге, но тоже на Моховой.

— Жан, обожди на улице. И смотри, чтобы ваньку нашего не увели, — велел я французишке и без церемоний переступил порог. — Нам нужно поговорить.

— Что случилось? — Женщина отступила в глубь коридора.

Глаза ее округлились, но испугалась она не нас, а наших вестей, женским чутьем угадав недобрых посланников.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Елена… Елена Дмитриевна, — ответила она. — А сын наш — Андрюша…

«Полный мой тезка», — с грустью подумал я, а вслух попросил:

— Позвольте пройти.

Я взял Елену Дмитриевну под локоть и повел в дом. Юноша шел впереди, освещая путь. Женщина всхлипнула, ноги ее подкосились, я подхватил ее и понес на руках.

— Что происходит? — спросила по-французски Алессандрина.

— Следуй за нами, — ответил я.

В комнате я усадил хозяйку на диван и только тогда произнес страшные слова:

— Елена Дмитриевна, муж ваш погиб…

Она зарыдала, а Холмогоров-младший срывающимся голосом крикнул:

— Кто вы? Откуда вам это известно? Это ошибка! Какая-то нелепость! Папенька жив!

Он кинулся к матери в ноги, та обхватила его голову и завыла, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Это вдова и сын человека, убитого на Моховой, — пояснил я Алессандрине.

Откуда-то из глубины дома явилась на шум опрятная старушка и кинулась к вдове и сыну.

— Авдотья! Авдотья! — запричитала Елена Дмитриевна. — Васеньку убили! Авдотья! Васеньки больше нет!

— Господи, помилуй! Господи, за что?! — заплакала старушка.

— Обождите! Обождите! Еще ничего не известно! — вскричал юноша, высвободившись из рук матери и глядя на меня снизу вверх. — Кто вы?!

— Я граф Воленский Андрей Васильевич, а это графиня де ла Тровайола. Мы случайно стали свидетелями того, как… как погиб ваш отец. Не успели защитить его… Простите нас…

Молодой человек выпрямился, глаза его сощурились, словно он вспомнил или понял что-то важное.

— Убили! Они убили папу! — произнес он.

Я схватил его за руки:

— Кто — они? Кто? Скажите, мы должны изловить этих злодеев!

— Этот человек! Он частенько наведывался к папеньке!

— Алессандрина! Помоги им! — нетерпеливо попросил я успокоить рыдающих женщин и за руку отвел юношу в сторону. — Кто этот человек? Кто?

— Я не знаю, не знаю. — Он встряхнул головой, и по щекам его потекли слезы. — Он не назывался. И папенька… папенька не говорил ничего…

— Расскажите, что знаете, — потребовал я.

— Он чего-то хотел от папы… Папа боялся его… Он всегда становился мрачным после этого гостя… — Холмогоров-младший говорил прерывающимся голосом и вдруг, быстро взглянув на мать, прошептал: — А еще! Знаете, он до девок был охоч, этот человек. Все время папу подбивал, чтобы тот сводил его к московским девкам. Он, знаете, так говорил: «Давай, Василий Васильевич, пройдемся по звездам, телескопы выдвинем». Думал, я не пойму…

— Послушайте, — перебил я юношу. — А с кем работал ваш папа?

— Они работали втроем, — ответил молодой человек. — Пескарев…

— Знакомая фамилия… — пробормотал я.

— …и голштинец фон Штейниц, он проживает неподалеку, на Никитской. Тут за углом…

— Мы сходим за ним, — сказал я, рассудив, что лучше голштинец за углом, чем Пескарев, фамилию которого где-то я недавно встречал, а где — запамятовал.

В это мгновение с улицы донесся отчаянный крик Жана Каню. Не сговариваясь, мы с Алессандриной бросились к выходу. Холмогоров-младший последовал за нами.

Французишка валялся в грязи и сучил ногами. Две черные фигуры склонились над ним. Один незнакомец держал Жана за руки, а другой душил.

— Heus-Deus! — вскрикнул я, на ходу выхватывая шпагу.

Незнакомец, державший Жана, подпрыгнул и сунул руку под полу шинели. Я сделал выпад, но противник увернулся.

Алессандрина тем временем тоже поспешила на помощь к мосье Каню. Раздался сдавленный крик, мой противник развернулся и бросился наутек. Я обернулся и увидел графиню с окровавленным кинжалом в руке. Жан со стоном поднимался с земли, а душегубец лежал лицом вниз.

— Ты убила его! — воскликнул я.

— А ты хотел познакомиться? — жестко ответила Алессандрина.

— Я хотел бы его допросить…

— Извини, спасала жизнь твоему слуге, — буркнула она.

— Жан, ты жив? Что произошло? — Я ощупал руки и плечи извалянного в грязи мосье Каню.

— Кажется, жив, — прохрипел он и повернулся к графине. — Благодарю вас, мадемуазель! Я обязан вам жизнью!

— Господи, что происходит? Мир сошел с ума! — воскликнул Холмогоров-младший.

— Сударь, барин! — промолвил Жан. — Вы помните-с, как ездили к княжне Нарышкиной?

— При чем здесь Нарышкина? — удивился я.

— Этого господина, — французишка кивнул на труп, — я видел-с возле дворца Нарышкиных-с, пока дожидался вас. И возле нашего дома в Санкт-Петербурге-с встречал-с его. И теперь-с он откуда-то взялся. И ему очень не понравилось, что я узнал-с его…

— Очень не понравилось, — повторил я. — Заметно. Что ж, Жан, искренне желаю, чтобы ваша следующая встреча состоялась нескоро. Но почему ты молчал до сих пор? Почему не сказал, что за мною следит этот тип?!

— Я только сейчас это понял-с, — пожал плечами французишка. — А в Петербурге-с не придал-с значения. Думал, совпадение-с…

— Это они? Они убили папу? — Юноша с ужасом смотрел на тело.

Я ухватил труп за волосы, приподнял голову и обождал несколько мгновений, пока с мертвого лица стекала грязь.

— Нет, не он, — сказал я.

Молодой человек всхлипнул. Я разжал руку, и голова плюхнулась в грязную жижу.

— Отправляйтесь домой, запритесь и никому не открывайте, пока не появится полиция, — сказал я тезке. — А мы должны срочно навестить фон Штейница.

Мы отправились втроем на Никитскую улицу. В этот раз на стук вышел дворник. Я втолкнул его внутрь, мы вошли следом и остановились в сенях.

— Поднимите немедленно господина фон Штейница! — потребовал я.

— Так ночь же, ево благородие почивать изволят, — возразил мужик.

Я двинул ему по зубам, и он побежал исполнять поручение. Мы остались в кромешной темноте.

Спустя несколько минут забрезжил слабый свет, послышались шаркающие шаги. Вышел фон Штейниц — представительный господин в длинной белой сорочке и ночном колпаке с подсвечником в руке. Дворник с опаской выглядывал из-за тучной фигуры, в эти часы походившей на привидение.

— Я чиновник по особым поручениям, — соврал я, — граф Воленский Андрей Васильевич.

— Что случилось? — Немец с трудом подавил зевок.

— Господин фон Штейниц, нужна ваша помощь. Ваш коллега Василий Васильевич Холмогоров убит…

— Как — убит?! — Фон Штейниц перестал вращать полусонными глазами и уставился на Алессандрину.

Она кивнула.

— Бог ты мой, — прошептал он и, стянув с головы колпак, уткнулся в него лицом.

От нетерпения дрожь побежала по моим рукам: мы находились на верном пути! Я был уверен, что к утру раскрою заговор полностью.

— Страшный, страшный человек… — бормотал фон Штейниц.

— Кто? — зарычал я. — Имя, назовите имя!

Немец затряс головой:

— Не знаю, не знаю… Он общался только с коллегой Холмогоровым. Василий лишь упомянул, что это делается в интересах Аракчеева…

— Аракчеева! Длинный, Бульдог — вот, значит, это о ком! Но что, что они собирались сделать?

Фон Штейниц вновь покачал головою:

— Не знаю… Я спрашивал, но коллега Холмогоров отвечал: лучше не знать…

Он не договорил. Дворник, державшийся за спиной ученого, выпучил глаза, протянул руку, указывая на кого-то у меня за спиной, и проблеял:

— Э… э-э-э…

Я успел обернуться, когда раздался оглушительный выстрел. Слабый свет метнулся по стенам, и Жан Каню с Алессандриной присели, схватившись за головы. Свеча погасла, в темноте рухнуло на пол что-то тяжелое, а на улицу выскользнула черная фигура.

— Убили!!! Убили!!! — раздался истошный вопль дворника.

Я бросился к выходу, распахнул дверь. На улице горели костры, и при их свете я мельком увидел, как дворник выбирается из-под навалившегося на него тела фон Штейница. Лицо немца было обезображено выстрелом в глаз.

По улице в сторону Моховой мчалась коляска, запряженная парой рысаков. Рядом с нами громыхнул новый выстрел. Я отпрыгнул в сторону, но обнаружилось, что стреляла Алессандрина. Она целилась в удалявшийся экипаж.

— Кажется, промахнулась, — с досадой промолвила она, опуская руку.

— Откуда у тебя пистолет? — изумился я.

— Позаимствовала у господина, который хотел убить твоего камердинера, — ответила графиня.

— Сударь, а не лучше-с отправиться в полицию-с? — дрожащим голосом промолвил французишка.

Лучше было бы остаться у графини Неверовой, говорили глаза кота Нуара, в которых зелеными огонечками плясали отблески костров.

— Хуже, Жан, много хуже, — ответил я.

На углу коляска свернула к Тверской. Я шагнул к дому, откуда доносились причитания на немецком языке, но вдруг послышался топот копыт: с другой стороны улицы мчались четверо всадников.

— Бежим! Бежим отсюда! — скомандовал я.

Мы выскочили на Моховую, пересекли улицу и оказались возле купеческого, судя по виду, дома, огороженного забором. Я вырвал кота из рук камердинера и перебросил через тын.

— Жан! Давай туда! — приказал я.

Французишка перемахнул через забор.

— Принимай ее сиятельство графиню! — крикнул я.

Я подсадил Алессандрину, а затем последовал на ту сторону сам. Собаки залились лаем, но, к счастью, они были привязаны. Мы спрятались в тени от сарая, примыкавшего к забору, и прильнули к щелям в частоколе.

Всадники в военных мундирах появились на Моховой и закружились напротив нашего убежища, разбираясь, куда скакать дальше. Затаив дыхание, я следил за ними. Рядом застыл французишка. Я хотел нащупать руку Алессандрины, чтобы приободрить ее, но графини рядом не оказалось. Я оглянулся, пытаясь разобрать в темноте, куда она запропастилась, и заметил черную тень над головой.

Алессандрина с крыши сарая прыгнула на верхового офицера, сбросила его на землю и, пришпорив коня, помчалась по направлению к Тверской, куда укатила коляска с убийцами. Двое всадников ринулись за нею, третий остался помочь товарищу.

Сброшенный с лошади офицер, разразившись отборной руганью, поднялся на ноги. Грязь ручьями стекала с него. Бездомные бродяги, гревшиеся у костра, принялись над ним потешаться, а несколько псов, подбежав поближе, облаяли его и с пренебрежительным тявканием вернулись к огню. Офицер отер лицо, и при свете луны я узнал того самого драгуна, с которым столкнулся в доме Рябченко и которого позднее подослал ко мне столичный обер-полицеймейстер.

Убийца! И здесь тут как тут этот убийца! А значит, я вплотную приблизился к заговорщикам! Вот только Алессандрина зачем-то выкинула геройский трюк.

Оба офицера повернулись к нам. Верховой, привстав в седле, пытался заглянуть через забор. Мой старый знакомец, имевший, как я теперь разглядел, звание майора, вытащил пистолет и громко спросил:

— Есть там кто еще?! А ну, выходи!

Не успел я решить, что лучше — принять бой или попробовать улизнуть, — как подоспела неожиданная помощь: бродяги повскакали на ноги и двинулись на офицеров.

— Что, ваш блаароть?! Грязь не нравится?! А мы так вот живем! И те щас покажем!..

— Черт подери! — чертыхнулся майор и пригрозил приближавшейся толпе: — Ну, обожди, сволочь! Попляшешь еще!

Однако обучение танцам он решил отложить до другого случая, запрыгнул на лошадь к товарищу, и они умчались.

— Фу! — с облегчением выдохнул Жан. — Сударь, барин, пойдемте-с в полицию!

— Пойдем-пойдем! — с сарказмом откликнулся я. — На нас с тобою и повесят эти убийства!

От греха подальше я решил не показываться мужикам у костра, хотя они и выручили нас. Мы с Жаном пересекли двор и перебрались через забор к Неглинке. От реки тянуло нечистотами.

— Фу, — поморщился я.

— Вонища такая-с, словно со всей Москвы merde под кремлевские стены-с валят-с, — высказался французишка.

— Помалкивай, умник! — рассердился я.

Со смертью фон Штейница ниточка оборвалась. Оставался некто Пескарев. Нужно было еще в Казенной палате уточнить его адрес, но я не подумал об этом и, где его искать, не знал.

И теперь куда больше, чем заговор, тревожила меня судьба Алессандрины. Ее поступок представлялся мне глупой выходкой в стремлении к эмансипации. Я не думал, удастся ли ей захватить убийцу. Я мечтал об одном: поскорее увидеть ее, живой и невредимой.

Глава 20

Мы обошли купеческие лавки и вышли к перекрестку, откуда брала начало Тверская. Потрескивали костры, ворчали собаки и вполголоса переговаривались бродяги. Куда пропала Алессандрина и драгуны во главе с майором-убийцей, я не знал.

— Ну что же, нам осталось одно: вернуться в гостиницу, ждать возвращения графини и молить Бога, чтобы с нею ничего не случилось, — промолвил я.

— Это даже лучше-с, чем идти в полицию, сударь, — обрадовался французишка.

— Хорошо бы найти извозчика…

— Да где его-с в этой Москве найдешь? — вздохнул Жан.

Дул промозглый ветер. Но с досады даже от холода укрываться не хотелось. Я шел против ветра, словно надеялся что-то исправить, победив стихию. Упрекал себя, что потерял уйму времени утром, пока осматривал акведук, ротонду и мытищинские колодцы. Нужно было сразу же засесть за изучение финансовых отчетов.

Эх, хорошо Герарду! Человек живет с чувством исполненного долга: он построил водопровод, построил грандиозный акведук, со дня на день горожане начнут получать чистую воду, а все остальное Иван Кондратьевич считал шелухой, и эта шелуха легко отлетала перед судом его же совести. Он посвятил мне целый день, с удовольствием показав работу свою и своего наставника, генерал-поручика Фридриха Вильгельма фон Бауэра, хотя наверняка считал меня таким же воришкой, как и прочих чиновников.

Я физически ощутил в руках тяжесть медного соска, по которому стекала вода. А Иван Кондратьевич стоял рядом и на примере обычного рукомойника объяснял принцип работы городского водопровода. Герард-старший даже не подозревал, насколько это наглядное пособие оказалось точным. Замысел заговорщиков заключался в том, чтобы, как в домашнем рукомойнике в нижний резервуар попадает грязная вода, в водозаборную ротонду на Трубной площади должна попасть вода отравленная.

А значит, где-то выше по течению кто-то должен пустить в ход свои грязные руки…

Акведук! Вот где заговорщики намерены отравить воду!

Вспомнил вымощенную кирпичом дорожку, ведущую в кирпичный бункер. Иван Кондратьевич тогда сказал:

— Склад сделали эти… с Моховой…

На Моховой проживал Холмогоров, именно его неизвестный кукловод и заставил подготовить злодейский план. Скорее всего, в этом бункере и хранятся ядовитые минералы!

— Жан! Нужно найти приличного извозчика! Поедем в Ростокино! — скомандовал я.

До места мы добрались под утро. Увидев акведук, Жан несколько раз осенил крестом себя, а заодно и кота — Нуар так и сидел на руках французишки. Признаться, в этот час и на меня архитектурное творение фон Бауэра и Герарда произвело жуткое впечатление. Акведук выглядел чем-то нездешним, от него веяло ужасом. Не легкой стрелою, а тяжелой громадиной уходил он в пространство, исчезал в утренних сумерках и казался мостом, перекинутым через Стикс, а не Яузу.

— Сударь, зачем-с это? — прошептал французишка. — Это дело полиции…

— Идем, — оборвал я его.

Мы прошли по кирпичной дорожке. Три ступени вели вниз ко входу в бункер. Я обнажил шпагу и спустился к массивной двери. Жан остался наблюдать за мной сверху. Я толкнулся в запертую дверь, ударил несколько раз кулаком.

Неожиданно послышался шорох — черная тень выросла за спиною французишки. Неизвестный толкнул Жана в спину, и мосье, взмахнув руками, свалился прямо на меня. Взвизгнул кот Нуар. Раздался скрежет, дверь открылась, из темного проема вылетел приклад, и от удара в голову я потерял сознание.

Из небытия возвратил меня голос Жана Каню.

— Эх, сударь, сударь, барин-с вы мой, я же говорил-с, надо было идти-с в полицию, — причитал французишка. — А еще лучше-с кинуться в ноги вашей доброй тетушке-с…

Я пошевелился и понял, что лежу на твердой поверхности, а голова на каком-то возвышении — как выяснилось, на колене моего камердинера.

— Сударь! Вы живы?! — обрадовался Жан.

— А то бы ты стал труп держать на коленях, — буркнул я.

Я потрогал шишку на лбу и поморщился от боли. Голова гудела, но могло быть и хуже. Я решил еще несколько минут полежать, не двигаясь и не открывая глаз. По затхлому запаху и так понимал, что нас заперли в каменном подвале.

Откуда-то со стороны раздался чей-то слабый голос:

— Господа, будьте осторожны, там, по левую руку от вас…

Французишка подпрыгнул так, что моя голова, потеряв опору, ударилась об пол.

— Что?! Кто здесь?! — завопил он.

— Жан! — взвыл я. — Ты что, смерти моей захотел?!

— Барин, сударь, я думал-с, мы тут одни-с!

Я моргнул несколько раз, но ничего не увидел — вокруг царила кромешная тьма.

— Heus-Deus! Я ничего не вижу! Я ослеп! — вскрикнул я, в панике ощупывая глаза.

— Вы не ослепли, — послышался давешний тихий голос, — мы находимся в подземелье… здесь ни окон… ничего…

— Heus-Deus! — вновь воскликнул я и добавил, воздев очи горе и осенив себя крестом: — Мог бы лучину хоть самую захудалую послать, я же столько раз ставил свечи в церквях!

— Все бы вам-с богохульствовать, сударь, — с отчаянием промолвил Жан.

— Милостивый государь, а вы кто будете? — спросил я, обращаясь в темноту.

— Я Мартемьянов Сергей Михайлович, секунд-ротмистр[31], — раздалось в ответ.

— Уже лет пять как в отставке? — уточнил я.

— Да, вышел при государе Павле Петровиче, — подтвердил Сергей Михайлович и взволнованным голосом спросил: — Господа, а какой нынче день?!

— Не самый счастливый…

— Я имею в виду, какое нынче число, год какой?

— Э-хе-хе, милостивый государь, да вы анахорет, — усмехнулся я. — Сегодня двадцать четвертое октября!

— А год? Год какой? — послышался из темноты отчаянный голос.

Мне сделалось не до шуток.

— Тысяча восемьсот второй год, — ответил я.

— Как — тысяча восемьсот второй? — с изумлением вскричал Сергей Михайлович. — Это точно? Вы не ошиблись?

Я поднялся на ноги, прикрыл рукою голову и осторожно разогнулся. Предосторожности оказались излишними — высота потолка позволила выпрямиться во весь рост. Я покачнулся: то ли голова после удара кружилась, то ли к темноте привыкнуть не успел.

— Жан, сколько времени я пробыл без сознания?

— Да всего-то-с минуты три-с от силы, — ответил французишка.

— Тогда точно так, — подтвердил я. — Сегодня тысяча восемьсот второй год, двадцать четвертое октября…

— Вот так раз. — Удивление в голосе господина Мартемьянова смешалось с облегчением. — Выходит, я всего-то три недели здесь. А мне казалось, годы прошли…

— Еще Диоген заметил-с, что в замкнутом пространстве без доступа света человек-с склонен преувеличивать ход времени-с, — назидательным тоном заявил французишка.

— Ладно, Диоген нашелся, — фыркнул я и легонько махнул в ту сторону, откуда звучал голос камердинера.

Мосье Каню взвыл от боли: моя рука угодила ему в живот.

— Су-у-ударь… что же… вы… делаете-с… — застонал он.

— Ох, прости. — Я нащупал голову французишки, прижал к груди и потрепал его по волосам. — Дыши глубже, сейчас все пройдет.

Отпустив мосье Каню, я выставил перед собою руки и сделал несколько шагов. Раздался голос господина Мартемьянова:

— Осторожно, прошу вас, не ступайте по левую сторону от входа.

— А что там? — Я замер на месте.

— Покорнейше прошу прощения, там я был вынужден устроить отхожее место, — ответил Сергей Михайлович и добавил с болью в голосе: — Меня тут превратили в совершеннейшую гниду…

— Напрасно вы так, напрасно, — утешающе промолвил я. — И вот еще, позвольте представиться. Я граф Воленский Андрей Васильевич. Мосье Каню — мой камердинер. Кроме того, с нами кот по кличке Нуар. Кстати, где он?

— Где-то здесь, — отозвался французишка.

— В отличие от нас, темнота коту нипочем. Но, к сожалению, Нуар не сможет ничего рассказать нам. Так что, Сергей Михайлович, будем признательны, если своими наблюдениями поделитесь вы.

— Какие наблюдения? — с досадой ответил господин Мартемьянов. — В этом углу, вот где я сейчас, имеются тюфяки. Тут я почивать изволю. В том вон углу тюки какие-то сложены. В них что-то твердое…

— Это минералы! — перебил я Сергея Михайловича. — Ага! Значит, я прав!

— Господи! Сколько же еще этой муке длиться?! — всхлипнул господин Мартемьянов.

— Недолго, милостивый государь, совсем недолго, — успокоил я его. — Через четыре дня в Москву приедет государь, его императорское величество Александр…

— И что? — с недоверием воскликнул господин Мартемьянов.

— А то, — продолжил я, — что наши тюремщики заставят нас таскать эти минералы наверх, на акведук, чтобы отравить воду…

— Какой акведук? О чем это вы, Андрей Васильевич? — испугался Мартемьянов.

— Как — какой? — в свою очередь удивился я. — Три недели назад акведук уже стоял, вы должны были его видеть!

В ходе разговора я пошел в обход, придерживаясь правой стены, и вскоре наткнулся на тюки. Я отряхнул машинально руку и ткнул один носком ноги. Судя по всему, мешки были весьма тяжелые.

Господин Мартемьянов тем временем разговаривал сам с собою:

— Всего три недели… три недели… А как же Жаклин? Как она, бедняжка? А Натали? Как же они?

— Жаклин? Натали? — переспросил я, приблизившись к узнику.

Он нащупал в темноте мою руку.

— Натали — это моя жена, а Жаклин — наша дочь, — объяснил Сергей Михайлович. — Это все Пескарев! Негодяй и мерзавец!

— Пескарев? — вскрикнул я. — В который раз слышу эту фамилию! Пескарев, значит! Это многое объясняет!

— Пескарев Филипп Юрьевич, из последнейших подлецов, скажу я вам! — с отчаянием произнес Мартемьянов. — Это он, он запер меня здесь. Он позарился на мое имение…

— Да он, похоже, не только на имение позарился, — нахмурился я.

— Да-да, конечно! — подхватил Сергей Михайлович. — Он, скотина, наверняка требует, чтобы Жаклин вышла за него! А Жаклин! Бедная моя Жаклин! Ради меня она погубит свою жизнь!

— Не отчаивайтесь! Мы живы и еще поборемся! — приободрил его я и спросил: — Как вас здесь кормили?

— Неплохо, — ответил Мартемьянов. — Но при чем здесь кормежка? Лучше бы я умер…

— А притом. Хорошая кормежка подтверждает, что вы, да и мы, надеюсь, нужны здоровыми и сильными, — объяснил я. — Вот увидите, нас заставят поднять ядовитые минералы на акведук.

— А потом-с отпустят? — всхлипнул Жан.

— Конечно, отпустят, — успокоил я французишку. — Прямо с акведука, там высота — девять саженей.

— Вам бы шуточки-с все шутить. — Судя по голосу, мосье Каню пустил большущую слезу.

— Жан! — повысил я голос. — Не узнаю тебя! Разве не ты год назад штурмовал Копенгаген?

— Так то война, безвыходное положение-с, — заныл французишка. — Но сюда-то зачем-с нас занесло-с, сударь вы мой?!

— Ладно, не хами, — пригрозил я камердинеру. — Еще поборемся, вот увидишь! А ну-ка иди сюда!

Жан осторожными шажками приблизился к нам. Я обнял за плечи его и господина Мартемьянова и зашептал:

— Мы, господа, вот что сделаем…

— А почему шепотом-с? — спросил французишка.

— Чтобы не подслушали. Не перебивай! Итак, мы перетащим тюки с минералами и нагромоздим их справа от входа. Слева отхожее место. Когда тюремщики войдут, толкнем мешки на них. На пару секунд они опешат, а глаза наши тем временем чуть привыкнут к свету, и мы нападем…

— А если не привыкнут-с? — спросил мосье Каню.

— Я потренируюсь действовать вслепую. Ты мне поможешь.

— Как?

— Поиграем в жмурки, — усмехнулся я.

— В жмурки? — недоуменно переспросил Жан.

— Будешь кружить вокруг меня в темноте и иногда подавать голос, — объяснил я. — Моя задача — на звук твоего голоса попасть тебе кулаком по физиономии.

— Вот спасибо, сударь! — вскричал французишка. — Вам бы только издеваться надо мною-с!

— Господи, Жан, но я и впрямь должен потренироваться. Сам знаешь, тяжело в учении…

— …а в бой и вовсе-с не хочется! — закончил мосье Каню.

— Признаться, Андрей Васильевич, — подал голос Сергей Михайлович, — ваш план выглядит слишком уж фантастическим.

— Тогда давайте сидеть сложа руки, — вздохнул я. — И пусть торжествует Пескарев, пусть охомутает вашу дочь, разобьет сердце вашей жене… А мы в нужный срок перетащим яд в акведук и отравим половину города!

— Воля ваша, сударь, — обреченно проговорил Жан. — Только по мордасам-с получать я не желаю-с!

— Ладно, — смилостивился я. — Возьми Нуара, можешь кота под удар подставлять…

— Еще чего-с?! — возмутился французишка.

— Эх ты, жмот, только о себе и коте своем думаешь! — пожурил я камердинера и спросил Мартемьянова: — А как часто вас кормят, не замечали?

— Кормят неплохо, но только раз в сутки, — ответил он. — Так мне кажется, по крайней мере.

— Значит, можно по кормежке отсчитывать время, — прикинул я.

Мартемьянов промолчал и, судя по шуршанию, пожал плечами.

— Что ж, господа, — прошептал я. — Предлагаю сутки переждать. Я не спал целую ночь. Да и после удара по голове еще не оправился окончательно. А на вторые сутки — у-ух!

— Будет-с вам «ух»! — проворчал Жан.

Не знаю, насколько я утратил чувство времени, но, кажется, еду принесли в середине дня. Я лежал на тюфяке, изображая немочь от полученного удара прикладом, а сам наблюдал.

Заскрежетал засов, дверь распахнулась, в проеме застыла смутная фигура тюремщика с котелком в руках. Он выждал несколько секунд, очевидно, ждал, пока глаза к темноте привыкнут. Превосходно, порадовался я, ведь и нам нужно время — привыкнуть к свету.

Тюремщик прошел в узилище, а за спиною его обнаружился еще один, с ружьем на изготовку. Первый поставил котелок на пол, бросил три плошки с деревянными ложками и прошамкал:

— Жрать подано!

Обожди, голубчик, скоро и ты у меня нажрешься, злорадствовал я. План сложился простой. Пожалуй, и тюки с минералами перетаскивать не стоит. Я толкну первого тюремщика в отхожий угол. Жан метнет во второго кота Нуара. Конвоир, если повезет, с перепугу выстрелит. Выскочу я и отберу у него ружье. С первым тюремщиком, надеюсь, общими усилиями справятся французишка и Мартемьянов. На первом этапе шансы одолеть противника высоки. Если рты не разевать, то разве что кот Нуар пострадает, да и то маловероятно, чтобы человек в летящего из темноты кота из ружья попал.

А вот что дальше нас ждет?.. Ну да ладно. Главное — не дать противнику опомниться!

Глава 21

Однако исполнить замысел не удалось. На следующий день заскрипели засовы, я метнулся и занял позицию у входа, дверь отворилась, но… никто не вошел. Прошло с полминуты, и послышался голос:

— Господа, выходите на улицу! Вы свободны.

Я прижался к стене, лихорадочно соображая, что делать, и тут раздался еще один голос, женский:

— Папа! Папочка! Ты здесь?

— Жаклин! — вскрикнул Мартемьянов и бросился на улицу.

— Heus-Deus, — пробормотал я. — Но как же подвиг?

— Пойдемте, сударь, — промолвил Жан. — Кажется, мы свободны…

Французишка, осыпая поцелуями кота Нуара, отправился на выход. Я последовал за ним, жмурясь от дневного, в эту минуту непривычно яркого света.

Солнце перевалило далеко за полдень. Нас наверху поджидали с десяток драгунов и несколько гражданских лиц, в том числе две женщины: одна — прехорошенькая барышня в подвенечном платье, вторая — дама лет сорока. Обе они, заливаясь слезами счастья, обнимали немолодого господина, заросшего седыми космами, в грязной одежде. Лекарь с потертым саквояжем и в очочках приплясывал вокруг них, ежесекундно интересуясь, не нужна ли господину Сергею Михайловичу медицинская помощь. Тот жмурился: после длительного пребывания в темноте солнечный свет доставлял ему боль.

Один раз барышня бросила взгляд в нашу сторону. Блестевшие влажно глаза и растрепанные белокурые локоны придавали ей невыразимое очарование. И я пожалел, что сорвался мой план побега: уж очень хотелось быть представленным девушке в качестве освободителя ее любимого папеньки.

В следующее мгновение я вспомнил об Алессандрине и отвернулся.

Драгуны окружили меня и мосье Каню и повели к кирпичному заводу. Там нас разлучили. Поручик провел меня в конторку управляющего и велел ждать. Двое солдат остались у входа.

Спустя минуту в конторку вошел старый знакомец, при виде которого меня захлестнула такая злость, что я едва удержался, чтобы не кинуться на него. Он велел солдатам караулить за дверью, и мы остались наедине.

— Здравствуйте, Андрей Васильевич, — с наглой усмешкой поздоровался майор. — Который раз мы с вами встречаемся, а познакомиться не получается…

— Век бы не знать вас! — выпалил я.

Я сидел за столом. Майор пододвинул табурет, опустился напротив. В уголках его рта притаилась усмешка. Я смотрел на него с ненавистью.

— А мы, Андрей Васильевич, заговор раскрыли, — промолвил он. — Вот послушайте, какая интересная история складывается. Замыслили вы, Андрей Васильевич, нечто из ряда вон выходящее — пол-Москвы отравить. Зачем? Да кто вас знает! Наверно, чтобы всему миру показать, как плох нынешний император, как слаба его власть.

Я сжал кулаки до боли, решив не поддаваться на провокацию.

— В сговоре с вами состояли химики из Московского университета — Холмогоров и Пескарев. Первый одумался, помчался в Санкт-Петербург, но вы перехватили и убили его. Затем убили ревизора Рябченко и, прикрывшись его именем, прибыли в Москву. Здесь вы убедились, что родным Холмогорова толком ничего не известно, и оставили их в покое. На всякий случай устранили свидетеля академика фон Штейница. И преспокойненько засели в засаде близ акведука, где подготовили схрон с ядовитыми минералами. В назначенный день вы намеревались отравить ими воду, чтобы омрачить торжество по случаю открытия первого водопровода в Москве неслыханным по масштабу и дерзости преступлением. Но! Мы сорвали ваши планы!

Я не выдержал и, перегнувшись через стол, вцепился в горло майора. Он перехватил мои руки, резко скрутил их накрест, и я оказался пригвожденным спиною к столешнице.

— Силы духа вам не занимать, Андрей Васильевич! — с улыбкой промолвил он. — Надеюсь, мы станем друзьями. Я отпускаю вас, а вы уж, покорнейше прошу, не бросайтесь на меня. Все, что я тут нагородил, шутка. Правда, с вашей точки зрения, не слишком удачная.

Он отпустил меня. Я выпрямился и смерил его негодующим взглядом. Майор вновь опустился на табурет.

— Прошу вас, присаживайтесь. Будем знакомиться. Я майор Балк Михаил Дмитриевич, Санкт-Петербургский драгунский полк. И я знаю, что вы не убивали Холмогорова Василия Васильевича…

— Еще б вам не знать, — с издевкой фыркнул я.

Майор поднял руку, изобразив жестом и извинение, и одновременно просьбу потерпеть, сейчас-де все объяснится.

— Но и я его не убивал, — продолжил он. — Послушайте, я расскажу вам, что произошло…

— Очередная версия? — вскинул я брови.

— Нет, на этот раз без шуток, — покачал головою майор Балк. — В тот злополучный день, когда вы угодили в домашнюю пыточную графа Каменского, вы оказались не единственным порядочным гражданином. Разговор фельдмаршала случайно слышал и квартальный надзиратель Быков. К сожалению, он не видел лица собеседника генерал-губернатора, — тот прикрывался салфеткой. Именно Быков позднее и доставил вас к мадам Шерамбо, а сам поспешил с докладом к обер-полицеймейстеру Федору Федоровичу…

— Звучит складно, — с недоверием промолвил я.

— Мы не думали, что вы проявите такую инициативу, — продолжал Михаил Дмитриевич. — Но слушайте дальше. Обер-полицеймейстер установил негласное наблюдение за своим собственным начальником, генерал-губернатором Петербурга. Однако выследить организатора заговора нам так и не удалось. Зато товарищ министра внутренних дел граф Павел Александрович Строганов из собственных источников получил сообщение о приезде в столицу Холмогорова и о том, что ученому готовят ловушку…

— Из собственных источников?! — взвился я. — Это я! Я сообщил ему!

— Разве я сказал неправильно? — улыбнулся майор Балк. — Я же и говорю «из собственных источников»…

Я с негодованием ударил кулаками по столу.

— Обер-полицеймейстер направил меня на Моховую, перехватить Холмогорова и обезвредить разбойников, — продолжил майор Балк. — Там-то мы с вами и встретились. Сперва вас-то я и принял за академика, но сообразил, что слишком вы молоды и говор у вас петербургский, а не московский. Был момент, когда я заподозрил в вас убийцу…

— О господи, — застонал я. — А в результате мы проворонили и настоящего Холмогорова, и убийцу!

Я поймал себя на мысли, что верю Михаилу Дмитриевичу безоговорочно, хотя минуту назад считал его главным злодеем и удушил бы собственными руками, случись такая возможность. Тот с досадой потер виски и вздохнул:

— Да уж. Облапошили нас обоих.

— Но как вы оказались в Москве? Как нашли меня здесь, в этой глуши, в Ростокино? И еще… со мною была дама, итальянская графиня…

— Жива-здорова. — Собеседник окинул меня подозрительным взглядом, выдержал паузу, словно ждал от меня какого-то откровения, и добавил: — О ней чуть позже.

Я вздохнул с облегчением.

— А как вас нашли… — Майор Балк вздохнул и улыбнулся. — Ну вы заставили меня попотеть! Мы отправились в Москву. В Тосне узнали об убийстве Петра Ардалионовича. Признаться, эта история поначалу поставила нас в тупик. Приехали в Москву — узнали, что зарезанный в Тосне чиновник особых поручений при министре финансов коллежский секретарь Рябченко был на приеме у московского генерал-губернатора и отправился инспектировать строительство водопровода. Эта новость сперва ошеломила меня, но тут уж я догадался, что под личиной Петра Ардалионовича действуете вы…

— И вы конечно же подумали, что я убил Рябченко!

— Нет, — к моему удивлению, помотал головой майор. — Забываете, я же знал, что вы не убийца. Убийство Рябченко на тот момент оставалось для меня загадкой, и я на время отложил ее в сторону. Одно знал точно: убийца — не вы. Дальнейшие события это подтвердили.

— Так вы знаете, кто его убил?

— Теперь знаю. — Михаил Дмитриевич опять улыбнулся, но невесело, посмотрел на меня с сочувствием и добавил: — Странно, что вы до сих пор не догадались…

— Да говорите же, кто убийца? — воскликнул я.

— Давайте по порядку, — остановил меня майор. — Сейчас сами поймете. Здесь, в Москве, я наступал вам на пятки, но каждый раз опаздывал. Ваш друг, Яков Иванович Репа, понял, что мы на одной стороне, и охотно подсказывал, где вас искать. Поздним вечером он вспомнил, что вы интересовались адресом экзекутора Казенной палаты. Бросились к нему — а вы только что расстались. От него мы поспешили к Холмогоровым — а там труп. — В том месте Михаил Дмитриевич оживился: рассказ воскресил в его памяти калейдоскоп событий. — Отпрыск Холмогорова рассказал, что вы отправились к голштинцу. Тут, — майор Балк с досадой ударил кулаком по столу, — мы здорово промахнулись! Повернули не в ту сторону, оказались на Арбате и уже оттуда примчались к дому фон Штейница на Никитскую. Эх, если б не заплутали, голштинец остался бы жив!

— А дальше?! Что было дальше?!

— Дальше, признаться, я растерялся, — признался майор Балк. — Вы скрылись. Ваша итальянская амазонка прикончила убийцу фон Штейница…

— Во дает! — с гордостью от обладания такою женщиной воскликнул я.

— …и скрылась, — продолжил Михаил Дмитриевич. — Что делать дальше? Где вас искать? Ладно, решили, что вы и сами не пропадете. Кинулись к Филиппу Юрьевичу Пескареву. Он единственный, кто остался в живых из группы Холмогорова. И вот тут-то заподозрил я неладное. Нет, Филипп Юрьевич конечно же сокрушался по поводу гибели коллег, но как-то не очень убедительно. Впрочем, нашлось объяснение его поведению. Филипп Юрьевич сегодня намеревался венчаться с Акулиной Сергеевной Мартемьяновой. Казалось, настолько он поглощен предстоящей женитьбой, что печальные известия не тронули его. Я нескромным образом напросился гостем на свадьбу, имея в виду, что за Филиппом Юрьевичем стоило присмотреть. Он мог стать следующей жертвой. Свадьба сразу мне не понравилась! Ни гостей, ни приготовлений к торжеству… Все как-то скромно, скрытно. И что же вы думаете? В церкви во время венчания невеста учинила скандал! Акулина Сергеевна обвинила Филиппа Юрьевича в том, что под венец он ведет ее силой, угрожая погубить отца, который, как все полагали, пропал без вести. Барышня же заявила, что ее отца держит в неволе жених. Вот тут уж я и решил, что за Пескарева нужно браться всерьез! Взяли его под стражу и пригрозили, что посчитаем убийцей господина Мартемьянова, если сей же час он не выдаст его местонахождение. А уже здесь, в Ростокино, выяснилось, что в подвале сидит не один Мартемьянов, а и неизвестный дворянин с французом-камердинером и черным котом.

— Но кто же убийца? — нахмурился я.

— Неужели вы до сих пор не поняли? — Майор Балк смерил меня испытующим взором.

Я молчал. Михаил Дмитриевич ждал, что я догадаюсь сам, но мне казалось, что я так же далек от ответа, как и в тот день, когда трагически погиб Холмогоров.

— Подумайте, — с нажимом в голосе произнес Михаил Дмитриевич, — это же просто. Кто оказывался каждый раз там, где случалось убийство?

— Кто? — сдался я.

— Графиня де ла Тровайола, — с тяжелым вздохом ответил майор Балк.

— Алессандрина?! — изумился я.

— Знаю, вам больно это слышать, тяжело с этим смириться, но это так, — промолвил Михаил Дмитриевич.

Я обхватил руками голову.

Вот неизвестный на черной лестнице в доме Нарышкиных нападает на графа Каменского. «Отдайте то, что вам дала Коломбина!» — требует злодей. Коломбина! Конечно же он имел в виду не княжну Нарышкину, а итальянскую графиню, которая гостила у Нарышкиных!

А вот Моховая. Разъяренная толпа наседает на меня, обвиняя в убийстве! И вдруг останавливается карета, появляется графиня де ла Тровайола! «Алессандрина, прошу тебя! — кричу я. — Передай старому графу Строганову…»

Или вот еще! Я подхожу к Шляхетному корпусу, меня окружают полицейские драгуны! А когда воздушный шар отрывается от земли, в последнюю секунду в гондолу запрыгивает она! Выходит, Алессандрина находилась поблизости, заметила меня и сообщила полиции! Да, но полиция уже поджидала меня и сразу же опознала, несмотря на парик…

Ну конечно, накануне Алессандра принимала меня в маскарадном костюме! Я же сам поделился с нею планами навестить Михаила Илларионовича в кадетском корпусе! Разумеется, ей и в голову не могло прийти, что я захвачу воздухоплавательный аппарат!

Убийство Петруши Рябченко! Тут и думать не о чем! Ему перерезали горло! Я вспомнил холодное лезвие, приставленное к моей шее, когда Алессандрина повалила меня на дно гондолы! Ловко она орудовала кинжалом! И злодея, напавшего на мосье Каню, прикончила тем же оружием…

— Здесь что-то не так! — Я вскинул голову.

— Что не так? — терпеливо спросил майор Балк.

— Графиня спасла жизнь моему камердинеру! И вы же сами сказали, она догнала и прикончила убийцу голштинца…

— Она расправилась с сообщниками, которые могли стать для нее опасными свидетелями, — объяснил Михаил Дмитриевич. — Она авантюристка, большая авантюристка, Андрей Васильевич. Сожалею, но это так.

Он поднялся из-за стола.

— И что теперь? — спросил я, глядя на майора снизу вверх.

— Вас ждет приятная встреча со старым другом, — улыбнулся он. — А графиня… Сегодня ее нашли. Отправили в острог как секретного арестанта[32]. Будет следствие. Предстоит еще многое выяснить.

Глава 22

Старым другом оказался Поло. И я конечно же несказанно обрадовался встрече с ним. Он остановился в имении графа Воронцова в Немецкой слободе, куда и доставил меня в своей карете майор Балк. Дворецкий проводил меня в гостиную, Павел поднялся навстречу, и мы заключили друг друга в объятия.

За спиною графа Строганова, застенчиво улыбаясь, маячил отставной штабс-капитан Репа, дождался своей очереди и обнял меня. Затем я обвел глазами гостиную и обнаружил котенка: Розьер воевал с портьерною бахромой.

— С графиней-то вышло все плохонько как, — покачал головой Репа.

— Не могу поверить, что все эти убийства — дело ее рук, — вздохнул я. — Не понимаю, какой для нее в этом смысл?

— Самый простой. — Павел пожал плечами. — Деньги. Она авантюристка высокого полета. Кстати, никто не проверял, действительно ли она графиня.

— Я хотел бы увидеться с нею, — заявил я.

— А стоит ли? — покачал головой Поло. — К тому же здесь, в Москве, это не очень просто. Давай отложим эту встречу до перевода ее в Санкт-Петербург.

— Не хотелось бы затягивать…

— Воленс-Ноленс! — укоризненно воскликнул Поло. — Ты даже не представляешь, какого шуму тут наделал! Московский генерал-губернатор крайне недоволен тем, что граф Воленский, не поставив в известность ни его, ни московского обер-полицеймейстера, проводил тайное расследование. Ты действовал как шпион в чужом государстве. Я, как мог, успокоил графа Салтыкова, сказал, что ты выполнял поручение министра внутренних дел…

— Спасибо, Пашка, выручил! — Я с чувством пожал ему руку. — И все же прошу тебя, как друга прошу, устрой мне свидание с Алессандрой!

— «Как друга прошу, как друга прошу», — пробурчал он. — Не просто как друга, а как друга с полномочиями товарища министра внутренних дел…

— Пашка, не трави ты мне душу, помоги, — оборвал его я.

— Ладно уж, — со вздохом кивнул он. — Вижу, зацепила она тебя. Только зря это ты. Выкинул бы из головы.

— Сердцу не прикажешь, — встал на мою защиту Яков.

— Я же сказал, помогу, — отрезал граф Строганов.

— Пашка, а дел-то хотя и наворотил, но отнюдь не напрасно, — заговорщицким тоном промолвил я. — Самое главное выяснил!

— Что же ты выяснил?

— Я знаю, кто стоит за попыткой отравить воду. — Я сделал паузу, желая насладиться эффектом от моих слов.

Яков застыл и смотрел на меня, как умирающий в пустыне на флягу с водою. А Поло с деланым безразличием спросил:

— Ну и кто же?

— Аракчеев, — ответил я. — Аракчеев! Фон Штейниц успел сообщить перед смертью, что злодеи действовали в интересах Аракчеева…

Жадность в глазах Якова сменилась досадой, словно сделал он живительный глоток, но воды оказалось до обидного мало. По лицу графа Строганова пробежала тень. Павел нахмурился и скучным голосом спросил:

— Ты уже говорил об этом кому-нибудь?

— Нет, тебе первому, — ответил я и с усмешкой добавил: — Ведь и я теперь не просто друг, а собственный источник товарища министра внутренних дел.

— Государь приглашал Алексея Андреевича на службу, — проговорил Павел, — но его прихвостням этого не достаточно. С помощью злодейства они рассчитывали вывести своего шефа на куда более высокий уровень.

— А кто же главный прихвостень? Кто тот негодяй, что был в доме у графа Каменского? — спросил я.

Яков перевел на Павла требовательный взгляд. Но граф Строганов разочаровал и меня и Репу.

— Пока не знаем. — Он пожал плечами. — Да и важно ли это?

— Что за вопрос?! — изумился я. — Конечно же важно. Кто знает, какое злодейство в следующий раз задумает этот человек?! И потом, погибло столько людей! Разве можно оставить его безнаказанным…

— Эх, Воленс-Ноленс, — вздохнул Поло. — Ты остался романтиком. Да, а ведь ты еще не знаешь, какой скандал случился в Петербурге? Благодаря тебе военный губернатор Санкт-Петербурга отправлен в отставку.

— Как? — Новость одновременно и удивляла, и льстила самолюбию.

— Вот так. Вы с графиней улетели на аэростатической машине…

— На воздушном шаре, — поправил я Строганова.

— Да-да, на воздушном шаре…

— То есть на розьере, — еще раз поправил я Павла.

— Какая разница! — отмахнулся он. — Главное, что вы сорвали публичное зрелище, которое обещал профессор Черни и императору, и всей почтенной публике.

— Но при чем здесь генерал-губернатор? — удивился я.

— Граф Каменский при содействии графини де ла Тровайолы собрал пять тысяч рублей с желающих увидеть воздушное путешествие! И после этого не уследил за тем, чтобы воздушный шар попросту не украли!

— Вот уж не думал, что так насолю графу Каменскому, — хмыкнул я. — Так он больше не градоначальник… Пришло время допросить его! Кто был тот человек, который делился с ним планом заговора, а он не только не остановил его, но и прямо потворствовал злодею?

— Экий ты неугомонный, — проворчал Поло. — Пойми, получится чересчур большой скандал. Падет тень на Аракчеева…

— И что? Надеюсь, он никогда больше не высунется из своего Грузино!

— Это решать не тебе, а его императорскому величеству, — сухим тоном промолвил Павел. — Участие самого Аракчеева в заговоре не доказано.

— Поло, что ты несешь? — не выдержал я. — Получается, будто ты не заинтересован в расследовании, опасаешься, что мы увидим Аракчеева в неприглядном свете!

— Андрей, — с досадой промолвил граф Строганов, — я только прошу тебя не раздувать из этой мухи слона! Будь уверен, я обо всем доложу императору, а уж решать будет он.

— Да, пожалуй, ты прав. — Я решил не спорить.

Из уст моего лучшего друга звучала старая песня: «Я доложу императору». Опять доложит он, а не я. А я так и останусь «собственным источником товарища министра внутренних дел».

Черт знает что! Генерал-губернатор готовил заговор, а его отправили в отставку из-за того, что шарик воздушный улетел. Ну да бог с ним, с графом Каменским. Признаться, зла на него я уже не держал. Напротив, чувствовал себя виноватым за смерть его племянника.

Но как можно прекратить расследование в тот момент, когда мы оказались на расстоянии одного шага до организатора заговора! Я взглянул на Поло. Неужели, согласившись занять высокий государственный пост, он предполагал использовать власть для того, чтобы покрывать преступников?! Конечно же нет! Но когда, когда он успел подвергнуться метаморфозам? Ведь и двух месяцев еще не прошло, как император назначил его товарищем министра внутренних дел!

— И вот еще что, — прервал мои размышления Павел. — Император не приедет в Москву. Открытие водопровода решено отложить на год.

— Значит, мысль о том, что заговорщики хотят отравить воду, пришла в голову не только мне? — промолвил я.

— Да, уж слишком красноречивы прозвучали слова: «Россия содрогнется от ужаса», — подтвердил Поло. — Преступление приурочивалось к визиту его величества по случаю открытия водопровода. Вывод напрашивался сам собою.

Я прошелся по гостиной. Павел подошел ко мне, взял меня за плечи и посмотрел мне прямо в глаза:

— Воленс-Ноленс, все хорошо! Ты, конечно, сбежал из-под стражи, но зато вывел на чистую воду преступников и обнаружил тайник с ядовитыми минералами, благодаря тебе арестована итальянская авантюристка, арестован Пескарев…

— Пескарев убит, — раздался голос со стороны.

Мы обернулись. В дверях стоял майор Балк.

Глава 23

— Как это случилось?! — изумился Павел.

Яков шумно выдохнул, торопливо перекрестился и, с тревогою глядя на меня, покачал головою.

— Его доставили на Съезжую. Оттуда повезли в полицейской карете в тюрьму. На каком-то перекрестке случилась давка. Пока разбирались, подошел неизвестный, распахнул дверцу экипажа и выстрелил в голову Пескареву, — доложил майор Балк.

— Убийцу задержали? — спросил граф Строганов.

— Увы, — развел руками майор. — Московиты оказались не слишком расторопными, разбойник скрылся в толпе.

— Зато мы проявили чудеса расторопности, — пробормотал я, но так, что никто моих слов не разобрал.

Яков взял меня под локоть и отвел в сторону.

— Андрей, — промолвил он. — Ты хоть представляешь себе, какой опасности подвергал себя, затеяв в одиночку розыск?! Эти люди ни перед чем не останавливаются!

— Прости, я и тебя втянул в опасную авантюру! Но этих людей нужно разоблачить! Иначе наша жизнь остается в опасности!

— Андрей, предоставь это дело полиции! Твоя невиновность не подлежит сомнению, а это главное!

— Нет, я должен довести розыск до конца, иначе на каком-нибудь перекрестке ушлый малый откроет дверцу кареты и продырявит нам с тобою головы! — ответил я и, не оставив Якову возможности возразить, повернулся к графу Строганову. — Поло, ты обещал мне свидание с графиней де ла Тровайолой.

Граф Строганов помедлил с ответом. Я ждал. Но вдруг отворилась дверь, и вошел лакей.

— Явился посыльный, просит передать письмо для графа Воленского, — сообщил он.

— Так подай его графу, — велел Павел.

Лакей передал мне конверт и по знаку графа Строганова удалился. Заинтригованные Поло и Яков следили за моими действиями. Письмо и меня озадачило. Я сломал печать.

Сергей Михайлович Мартемьянов по случаю нашего чудесного освобождения имел честь пригласить меня на ужин в собственный дом на Петровке.

— Я слышал, у него очаровательная дочка на выданье, — промолвил Павел.

— Не увиливай! — отрезал я. — Ты обещал свидание с Алессандриной.

— Хорошо, — кивнул граф Строганов. — Я выясню, где она.

— Что значит — выясню, где она? — не понял я.

Павел поморщился, словно я досаждал ему какими-то пустяками, и промолвил:

— Послушай, московские власти сами здесь решают…

— О чем ты говоришь?! — возмутился я. — Майор Балк сказал, что Алессандрину отправили в острог как секретного арестанта! Тебе ли не знать, что это значит! Она не числится ни в каких документах! Верный способ погубить человека! Мы сейчас в тепле, а она, может быть, в подвале среди отребья, потерявшего человеческий облик, вперемешку с мужчинами, женщинами…

— Андрей! Андрей! — воскликнул Поло. — Не забывай, она хладнокровно отправила на тот свет пятерых! И судя по легкости, с которой она пускает в ход оружие, это далеко не первые ее жертвы! Чего же ты ждал?! — Он подошел ко мне, обнял за плечи, встряхнул и добавил: — Ну, почему, скажи, почему тебе так везет с авантюристками?! Почему ты не найдешь простую девушку…

— Не знаю. — Я развел руками. — Наверно, ты прав. Я и сам не могу отделаться от мысли, что история повторяется. Мало мне было виконтессы де Понсе.

— Ты же знаешь, дружище, — присоединился к разговору отставной штабс-капитан, — что я решил оставшуюся жизнь посвятить заботе об узниках. Но сейчас согласен с Павлом Александровичем. Условия в наших тюрьмах конечно же ужасающие, но, к сожалению, преступников отправлять больше некуда!

— Ладно-ладно, — согласился я, пересилив гадкое чувство. — Составишь мне компанию завтра? Познакомлю тебя с Мартемьяновыми. А пока мы должны довести до конца следствие, это вопрос нашей чести…

— Воленс-Ноленс, не горячись, — встревожился Поло.

— …и нашей жизни, — продолжил я.

— А меня, стало быть, Мартемьянов не приглашает, — с иронией промолвил майор Балк.

Он посмотрел на меня снисходительно. Я стушевался, сообразив, что пожинаю плоды чужого труда. В спасении Сергея Михайловича главная заслуга принадлежала майору, но в суматохе их, должно быть, не представили друг другу. Я схватил Михаила Дмитриевича за руку и с чувством промолвил:

— Едемте! Едемте с нами! Уверен, Мартемьяновы будут счастливы!

— Да ладно. — Майор Балк высвободил руку. — Это я так просто…

Поло обнял Якова и меня и сказал:

— Завтра воспользуйтесь моей каретой, — похлопал меня по плечу и добавил: — А сегодня, дружище, для тебя приготовили ванну.

— Что ж, и мне пора, — откланялся майор Балк и напоследок взглянул на меня многозначительно: — До завтра.

На следующее утро граф Строганов приказал дворецкому, во-первых, послать за московским полицеймейстером, а во-вторых, произвести добровольный сбор у челяди женского пола теплого белья и иных принадлежностей для облегчения арестантской участи. В полдень в сопровождении полицейского поручика я отправился к Бутырской слободе в тюремный замок. Мосье Каню волочил увесистый узел и кота Нуара. Когда мы вышли из кареты, поручик объявил:

— С котом в тюрьму не положено!

— Нарочно взял с собою животное, чтобы мне тюк самому пришлось нести! — попрекнул я французишку, забирая узел.

Поручик предъявил смотрителю разрешение на свидание с секретной арестанткой. Тот ознакомился с бумагой, окинул меня быстрым взглядом и обронил:

— Прошу, следуйте за мною.

Мы прошли мрачными коридорами и оказались в помещении с крепким столом и двумя табуретами по разные стороны. Отдельно стояла жаровня на треноге, где курилась ветка можжевельника. Узел смотритель забрал.

— Осмотрим и дозволенное передадим арестантке, — объяснил он.

Я прождал с четверть часа. Наконец унтер-офицер и рядовой солдат привели Алессандрину. Она ступала тяжело, вынужденная тащить огромный чурбан, от которого тянулась цепь к железному обручу на ее шее. Ночь в тюрьме измучила ее. Она была бледной, губы сделались серыми. Но в глазах светилась надежда, и я понимал, что я и только я питаю эту надежду. Сердце мое сжалось от боли. Я не знал, верить ли в те обвинения, что выдвинуты против нее?

Непроизвольно я бросился к Алессандрине, хотел заключить в объятия, но помешали конвоиры:

— Не положено!

Они усадили ее на табурет, я сел напротив.

— Алессандрина, — начал я, запинаясь, — если ты невиновна…

— Не положено! — вновь рявкнул унтер-офицер.

— Что? — удивился я.

— Тайные разговоры вести запрещено, — отчеканил он.

— Мы не ведем тайных разговоров! — возмутился я.

— Говорите по-русски, — смягчившись, ответил унтер-офицер.

— Как же говорить по-русски, если арестантка русского языка не знает?

— Вы извольте по-русски говорить, а она пущай только слушает, — решил конвоир.

— Андрэ, я ни в чем не виновата, обвинения абсурдны, — подала голос графиня де ла Тровайола.

— Не положено! — закричал унтер-офицер.

— Но кто, кто убивал всех этих людей? Ты каждый раз оказывалась на месте…

— Не положено!!!

— Заткнись, болван! — рявкнул я. — Я беседую с секретной арестанткой по поручению товарища министра внутренних дел графа Строганова!

— В чем дело? — В помещение вернулся тюремный смотритель с развороченным узлом.

— Так они, ваше благородие, на немецком языке изъясняться изволят, — отрапортовал унтер-офицер.

— На французском. Пусть говорят, — махнул рукой смотритель. — Я послушаю.

— Этот офицер, — проговорила Алессандрина, — он ведь тоже каждый раз оказывался на месте убийства…

Я схватился за голову. Перед мысленным взором возникло круглое, с бакенбардами, лицо майора Балка. Я вспомнил разговор в Ростокино, его слова: «Здесь, в Москве я наступал вам на пятки, но каждый раз опаздывал».

— Андрэ, я не убийца, не убийца! — Алессандрина умоляюще протянула руки через стол и взяла меня за руки.

— А в Санкт-Петербурге, в доме у Нарышкиных, когда я столкнулся с генерал-губернатором на черной лестнице, ведь он шел к тебе? Скажи, к тебе? — потребовал я.

— Ко мне, — призналась она.

Я бросил взгляд на смотрителя и по выражению его физиономии понял, что французский язык он изучать изучал, да, видимо, плохо, и дай бог, если отдельные слова из нашего разговора улавливает, а так — только вид делает, что понимает.

— Но это никак не связано с заговором, — продолжила Алессандрина.

От ее слов я почувствовал укол ревности.

— Я должна была передать генерал-губернатору часть денег, собранных от продажи билетов на зрелище…

— Вот в чем дело, — промолвил я. — Но кто тогда напал на него, кто пытался отнять…

— Мой бестолковый брат, — прервала меня графиня.

— Брат? — удивился я.

— Что такого, что у меня есть брат? — вскинула брови Алессандрина. — Мой брат, моя беда! Он склонен к крайностям. Он ради денег пошел бы на что угодно…

— Время, господа! — провозгласил смотритель. — В предписании полицеймейстера указано пять минут. Подымайтесь, сударыня.

Мы встали одновременно, не спуская друг с друга глаз. В глазах графини сквозило отчаяние и светилась надежда. Надежда на то, что я верю ей.

Загремела цепь. Смотритель с ленивой издевкой обронил:

— И «стул» свой, сударыня, не забудьте!

Алессандрина не поняла его слов. Но куда она могла пойти без чурбана, к которому была прикована цепью, как собака?

Смотритель проводил меня и передал полицейскому поручику. Мы отправились в обратный путь. Я изо всех сил старался не терять самообладания, но временами казалось, что вот-вот провалюсь в черную бездну. Вопросы, один острее другого, подталкивали меня к самому краю. И в таком состоянии я пытался найти к ним ответы.

Я ломал голову над тем, кто же убийца — Алессандрина или майор Балк? Вчера я легко поверил ему, но теперь меня грызли сомнения. Зачем итальянской графине участвовать в заговоре, спрашивал я себя. И немедленно находил ответ: она может быть шпионкой, действующей в интересах Бонапарта.

Хорошо, допустим. Но полет на воздушном шаре случился спонтанно. Мы улетели и по невероятной случайности столкнулись с Петрушей Рябченко. Следовательно, никто действиями графини не руководил. Неужели она на свой страх и риск приняла решение убить его?!

А почему бы и нет? Она понимала, что подозрение падет на меня, и тогда уже ни у кого не останется сомнений в том, кто совершил первое убийство на Моховой в Петербурге.

Но если так, зачем она спасала меня во время полета? Зачем накрыла меня шубой, рискуя замерзнуть до смерти? Могла бы попросту перебросить мое бесчувственное тело через борт.

Впрочем, на этот вопрос напрашивался очевидный ответ: графиня влюбилась в меня. А поступки влюбленной женщины никаким логическим объяснениям не поддаются.

Но убийства в Москве? Если Алессандрина входит в число заговорщиков, как в один день с нами появились здесь ее сообщники? Обогнать нас по пути из Санкт-Петербурга они не могли.

Однако при размышлении и эти соображения отпадали. Сообщники могли прибыть сюда раньше или изначально находиться здесь, ведь и заговор намеревались осуществить в Первопрестольной. Эх, жаль, не додумался спросить у графини: доводилось ли ей прежде бывать в Москве?

Еще меня мучила совесть. Ведь Алессандрина осталась в тюрьме, а я собирался на званый ужин к Мартемьяновым. Я чувствовал себя негодяем, представляя, как буду принимать восторженные взгляды Жаклин Сергеевны в те минуты, когда Алессандрина томится в мрачном каземате с железным обручем на шее.

Но… но Мартемьянов мог выдать новую ниточку для расследования! Сергей Михайлович имел продолжительное знакомство с Пескаревым. Разумеется, Филипп Юрьевич не сразу решил заточить будущего тестя в узилище, а сперва сватался к Жаклин Сергеевне мирным образом.

Вполне возможно, что Мартемьянову известно, какие знакомства водил Пескарев, и он укажет на тех товарищей Филиппа Юрьевича, коих в первую очередь можно подозревать в причастности к сомнительным затеям!

Глава 24

Случись Жаклин Сергеевне явиться на свет уродиной, пожалуй, и тогда от женихов она не знала б отбоя. Капитал Мартемьянова превратил ее в завидную невесту. Немудрено, что беспринципный Пескарев из кожи вон лез ради этой добычи.

Но судьба благоволила к барышне. Она была не только богата, но и весьма хороша собою. И потому странным казалось ей, что прибывший на званый ужин молодой граф оказался учтив, но холоден, и за весь вечер не удостоил ее ни восторженным взглядом, ни сдержанным вздохом, ни иным тайным знаком обожания и благоговения.

Я сидел за богато сервированным столом напротив прелестной Акулины, или, как ее называли в семье, Жаклин, но мыслями находился в остроге подле Алессандрины, прикованной к деревянному чурбану.

Сергей Михайлович руководил застольем. За прошедшие сутки он остриг волосы, сбрил бороду, обнажив впалые, серые щеки, однако глаза блестели живым огнем, и Мартемьянов выглядел, как безнадежный больной, вдруг пошедший на поправку.

Его супруга, Наталья Георгиевна, влюбленными серыми глазами следила за каждым движением мужа и, кажется, за свою судьбу ежесекундно благодарила Бога.

Кроме них, на ужине присутствовала представительная дама, помещица Поцелуева-Горева, оказавшаяся старшей сестрой Сергея Михайловича. Я подозревал, что Амалия Михайловна приехала поинтересоваться завещанием брата, считавшегося пропавшим. Последний оказался жив, о материальном наследстве речи не шло, и теперь помещица мечтала увезти с собою в имение что-нибудь для души. Она бросала томные взгляды на отставного штабс-капитана Репу и рассказывала о чудных соленьях, заготовленных на зиму в ее Гореве.

— Филипп Юрьевич Пескарев — из последнейших подлецов, — сказал Сергей Михайлович и осенил себя крестом: — Прости, Господи.

— Серж, все кончено, все позади, не стоит о нем. — Наталья Георгиевна накрыла ладошкой руку Мартемьянова.

— О мертвых, конечно, либо хорошо, либо… — Сергей Михайлович сокрушенно покачал головой. — Тут случай особый. Подлец был, подлец! Даром что отставной офицер…

— А о ком, собственно, речь? — всколыхнулась телесами помещица Поцелуева-Горева.

— Об изверге, Амели, мы говорим о сущем изверге, — ответил сестре Сергей Михайлович.

Амалия Михайловна закатила глаза, видимо рисуя в воображении картину, как этот изверг выглядел бы в ее имении, как смягчилось бы его сердце на соленых грибочках.

— Простите, а вы не знаете, в каком полку служил господин Пескарев? — спросил я.

— В Санкт-Петербургском драгунском, — ответил Мартемьянов.

— Где?! — Я едва не уронил серебряную вилку.

— Чему вы так удивляетесь, милостивый государь? — пожал плечами Мартемьянов. — Словно среди петербургских драгунов не может сыскаться отъявленного негодяя.

Я перевел взгляд на Якова, и тот глубокомысленно кивнул. Краем глаза я заметил, как взор Амалии Михайловны совсем затуманился. Отставной штабс-капитан чуть слышно промолвил:

— Ах, вышло все плохонько как!

— Нужно немедленно мчаться к графу Строганову. — Я не мог найти себе покоя. — Потребовать освобождения Алессандрины!

— Не горячись, друг мой, не горячись, — покачал головою Яков. — Нужны более веские доказательства вины Балка, чем тот факт, что они с Пескаревым были сослуживцами. В противном случае графине вы не поможете, а перед противником раскроетесь.

После ужина мы с Сергеем Михайловичем отошли к ломберному столику. Жаклин и Яков Репа проводили меня взглядами, в которых застыл немой упрек. Барышня осталась разочарована, а отставной штабс-капитан брошен наедине с помещицей Поцелуевой-Горевой.

— Вспомните, Сергей Михайлович, — попросил я, — что вам известно о сослуживцах Пескарева? Это крайне важно!

— Многого он не рассказывал, — пожал плечами Мартемьянов. — Покойный император Павел Петрович перевел Пескарева из драгун в Москву, в инженерный корпус под начало Иоганна Герарда…

— Герард оставался в неведении, в этом я уверен, — промолвил я.

— Да и в инженерном корпусе Пескарев был недолго, подал в отставку и поступил в университет. Он, знаете ли, всегда увлекался химией…

— Знаю-знаю, — кивнул я.

Никаких более полезных сведений выудить из Мартемьянова не удалось. И как только позволили правила приличия, мы с Яковом откланялись. Сергей Михайлович взял с меня слово хоть изредка, а навещать их. Амалия Михайловна на прощание жеманно подала отставному штабс-капитану пышную ручку, Яков приложился к запястью, и помещица тоненько захихикала.

— Мой друг и тетушка Амели прекрасно смотрятся рядом, — шепнул я Жаклин.

— Принцесса Бакбук нашла своего Пантагрюэля[33], — согласно ответила девушка.

И я подумал, что при других обстоятельствах к этой барышне стоило б присмотреться внимательнее.

Мы сели в экипаж, Яков велел кучеру везти в Немецкую слободу, щелкнул кнут, и карета тронулась. Черные сумерки, сгустившиеся вокруг, тут и там разрывали костры, подле которых грелись извозчики и разносчики пирожков. Несмотря на поздний час, по улице двигалось еще несколько экипажей.

— На том конце Петровки театр Медокса, — объяснил Яков.

У ворот Высоко-Петровского монастыря образовалось столпотворение. Наша карета катилась все медленнее и медленнее и, наконец, вынуждена была остановиться. Подле нас раздался зычный голос:

— Сбитень! Сбитень! Горячий сбитень! Пили все, даже дядя Митя!

— Ну, поскорее же, черт подери! — рявкнул я и ударил в стенку кареты.

— Да уж, с графиней де ла Тровайола вышло плохонько, — повторил Яков. — Но ничего, друг мой, ничего. Ее переведут в Санкт-Петербург, так сказал граф Строганов, а там уж я позабочусь, чтобы условия у нее были хорошие.

— О чем ты говоришь?! — вскипел я. — Нужно добиться немедленного освобождения ее…

— Мы добудем доказательства, — ответил Яков, — и тогда…

Он не договорил. Задребезжало стекло в окне кареты с моей стороны.

— Кто тут еще?! — воскликнул я и приоткрыл дверцу.

Возле кареты стояла фигура в монашеском одеянии.

— Люди добрые, православные… — протянул скрипучий голос.

В темноте я не разглядел, но звериным чутьем уловил, что попрошайка вытаскивает что-то из-за пазухи. Не размахиваясь, я выбросил кулак в лицо «монаху». Удар получился несильным, но на мгновение ошеломил его, а я кинулся на незнакомца, стараясь перехватить руку. Он отпрянул в сторону, но я успел уцепиться за него и вывалился из кареты. «Монах» не удержался, мы опрокинулись наземь, слякоть брызнула во все стороны, громыхнул выстрел.

Заложило уши, но боли я не почувствовал — нападавший промахнулся. Мелькнула мысль о Якове: я надеялся, что пуля не досталась ему.

Противник врезал мне кулаком, я едва увернулся, удар пришелся вскользь по уху, но по его силе я понял, что в рукопашном бою с «монахом» не справлюсь. Я откатился в сторону, вскочил на ноги, выхватил шпагу. Но противник настиг меня и здесь. Он ударил рукоятью пистолета по моей кисти, да так ловко попал, что пронизанная болью рука мгновенно онемела, шпага выпала.

Я отбежал в сторону и поравнялся с мужиком-сбитенщиком, занявшим выступавший из лужи камень.

— Сбитень, сбитень, — бормотал он машинально, наблюдая за схваткой.

Я сорвал с мужика переметную сумку. Она оказалась тяжелой, видимо, разносчик недавно начал торговлю.

— Караул! Убивают! — завопил сбитенщик и бросился наутек.

Стиснув дуло пистолета в руке, «монах» приближался ко мне. Всполохи света от костра пробежали по его лицу. Оно ничего не выражало, никаких чувств, ни злобы, ни досады, убийца просто с тупою настойчивостью намеревался размозжить мне голову рукоятью пистолета.

Я подпустил его поближе и, схватив за ремень сумку сбитенщика, обрушил ее на голову нападающего. Тот не ожидал, что удар получится столь мощным, иначе увернулся бы, а не ограничился попыткой отмахнуться. Убийца потерял равновесие и вновь повалился в грязь. К сожалению, и я не устоял на ногах и рухнул на противника сверху.

К счастью, сумку я не выпустил и размахнулся еще раз — две бутыли со сбитнем выскользнули в лицо «монаху». Тот мотнул головой, одновременно отбив сосуды рукою, повернулся лицом ко мне, глаза сверкнули яростью, а из сумки в лицо ему посыпались горячие угли, которыми добросовестный сбитенщик согревал напитки.

Убийца взвыл, выгнул спину и ударом наотмашь сбросил меня. Я растянулся в грязной жиже и рукой — слава тебе, Господи! — нащупал шпагу. Я перевернулся на спину, вскинул руку и пронзил грудь ринувшегося на меня «монаха».

Он обмяк и навалился на меня. Глаза его подернулись пеленой, на губах появились кровавые пузыри. Я лежал на спине, грязная жижа пропитала одежду и отвратительно холодила тело.

Мертвец откатился в сторону. Отставной штабс-капитан подал мне руку и рывком поставил на ноги.

— Ты жив! — обрадовался я. — Я боялся, что он попал в тебя!

— Жив, жив! — закричал Яков. — Ну ты герой! Раз-два — и готово! Я только из кареты выбраться успел, а ты с ним уже разделался!

— Господа! Господа! Что здесь произошло?!

Мы повернулись на крик — к нам спешил Сергей Михайлович Мартемьянов.

Квартальный надзиратель застал меня в теплом шлафроке за чашкой чая с малиной.

— Поручик Жмых из Тверской полицейской части, — представился он.

— Граф Воленский Андрей Васильевич, — ответил я.

— О господи! — воскликнул он. — Правильно ли я понимаю — вы, милостивый государь, тот самый чиновник по особым поручениям, что вели в Москве тайное расследование?

— Именно, собственной персоной, — кивнул я, мысленно поблагодарив графа Строганова за эту легенду.

— Вокруг вас чересчур много убийств, — посетовал полицейский поручик.

— Я старался предотвратить их, в этом и заключалась моя миссия… А теперь и сам превратился в мишень…

— Я приставлю к вам охрану, — пообещал поручик Жмых.

— Не стоит, — отмахнулся я. — Не думаю, что злодеи осмелятся повторить нападение. Уж точно не сегодня. А завтра… завтра будет завтра.

Я бросил многозначительный взгляд на Якова Репу. Он с пониманием кивнул в ответ.

— Как вам будет угодно. — Поручик Жмых поднял ладони. — Попрошу вас рассказать во всех подробностях, что произошло.

Пришлось повторить историю, которую до прихода полицейского я успел поведать Сергею Михайловичу. Поручик Жмых слушал внимательно и, судя по тому, насколько он активно морщил лоб, старательно запоминал. С еще большим усердием за рассказом следил Яков — даром что второй раз. Он с наивностью ребенка смаковал подробности моих геройств, несмотря на то что сам был непосредственным участником событий.

Конечно же о том, кто подослал ко мне убийцу, поручику Жмыху я ничего сказал.

— Нужно немедленно ехать к графу Строганову, — заявил я, когда квартальный надзиратель покинул дом.

— И не думайте! — воскликнул Мартемьянов. — До утра никуда вас больше не отпущу!

— Сергей Михайлович прав, — поддержал хозяина Яков. — Уже поздно…

Не обращая внимания на присутствие Мартемьянова, я взял отставного штабс-капитана под руку, отвел в сторону и прошептал:

— Балк выдал себя с головой. Нужно немедленно арестовать его!

— Не горячись, дружище, не горячись. У тебя все еще нет доказательств, только догадки, — покачал головой Яков.

— Не могла же Алессандрина подослать убийцу! А Балк знал, что мы поедем к Мартемьяновым!

— Он придумает, как оправдаться, — настаивал на своем Яков. — Скажет, что сообщники графини проследили за нами!

— Послушайте, у меня найдется для вас отдельная спальная, — раздался голос Сергея Михайловича.

— До утра осталось совсем немного времени, — умоляюще добавил Яков.

— Ладно, будь по-вашему, — сдался я.

Я промучился оставшуюся половину ночи, проклиная Якова за то, что поддался на его уговоры, и чувствуя неизгладимую вину перед Алессандриной. Потом захотелось пить, и я отправился на первый этаж.

В гостиной я нашел графин с водой и глотнул прямо из горлышка. Неожиданно донесся шум из сеней — видимо, слуги впустили кого-то в дом. Я насторожился и с ужасом узнал знакомый голос… Майор Балк приказал челяди никого не беспокоить!

Послышались шаги: он явно направлялся в гостиную, где замер от ужаса я. Злодей был не человеком, а машиной для убийств, с бездушной настойчивостью выполнявшей свою работу. Он не погнушался и пришел лично сделать то, с чем не справились его клевреты. Он шел во всеоружии, готовый убивать, а я стоял посреди гостиной, беззащитный, в чужой ночной рубашке.

Паника охватила меня. Оцепенев, я потерял несколько драгоценных мгновений. Шаги майора приближались, и я побежал на цыпочках прочь, в соседнее помещение — судя по едва различимым в темноте ломберным столикам, это был кабинет для карточных игр. Прислушавшись, я различил, как майор, не останавливаясь, пересекает гостиную и вновь приближается ко мне.

Я побежал в следующую комнату. Перед глазами вставали картины недавних убийств: вот академик Холмогоров лежит на полу, заколотый кинжалом, вот Петруша Рябченко с разодранным горлом и зарезанный почтовый комиссар, вот фон Штейниц падает с выбитым пулей глазом.

Господи, неужели и мне суждено пополнить злосчастный список?!

Я остановился и прислушался: шаги вновь настигали. Мелькнула мысль, что, если помчусь быстрее, смогу обежать по кругу всю анфиладу комнат и напасть на Балка сзади! Но вместо этого я прокрался на цыпочках в следующую комнату — большой зал с камином и тремя окнами, выходившими на задний двор.

Майор Балк шел следом размеренным шагом. Я бросился к камину, опустился на колени и притаился за невысокой ширмой.

Слабый свет падал в зал через высокие окна, и все помещение хорошо просматривалось из моего укрытия. Я нащупал кочергу и снял ее с подставки. Когда Балк войдет, его силуэт окажется хорошо различим, я выскочу и оглушу убийцу.

Я прислушался и… ничего не услышал. Кажется, этот человек обладал звериным чутьем. Только что он двигался неодолимой, уверенной поступью, а теперь затаился, почувствовав засаду. Я впился глазами в дверной проем, откуда должен был появиться противник, сердце бешено колотилось, я едва сдерживался, чтобы не броситься наутек.

Вокруг царила тишина. Колени устали, я осторожно приподнялся и сел на корточки. Иногда мне чудилось, что я слышу дыхание Балка, но в следующую же секунду бившая в висках кровь заглушала внешние звуки.

Преимущество было на его стороне. Я мог рассчитывать только на внезапность. Но противник разгадал мой план и не торопился переступать порог. Возможно, он стоял в двух шагах от дверного проема и, насколько этот проем позволял, осматривал помещение, вычисляя мое местоположение.

А я сидел на корточках с кочергой и дожидался, когда он войдет и застрелит меня!

Мелькнуло запоздалое сожаление о том, что отказался от охраны, предложенной поручиком Жмыхом.

И вдруг — торопливые шаги раздались с противоположного края! Пока я корячился за каминной ширмой, Балк обошел анфиладу, чтобы напасть с другой стороны! От неожиданности я потерял равновесие и едва не упал. Крик ужаса чуть было не сорвался с губ. А в зал стремительной походкой вошла помещица Поцелуева-Горева, остановилась посередине и громко испустила ветры.

Я расхохотался.

Глава 25

Амалия Михайловна взвизгнула и убежала. С другой стороны послышались решительные шаги, всколыхнулся свет, в зал вошли майор Балк и лакей с пятирожковым подсвечником.

— Андрей Васильевич! — радостным голосом окликнул меня Михаил Дмитриевич.

— Здравствуйте. — Я выпрямился.

— Я увидел вас, пошел следом, но вы так проворно скрылись в темноте, что пришлось звать слугу со свечами, — улыбнулся майор.

— Что же вы сразу не позвали меня?

— Так ведь ночь, все спят, не хотелось тревожить хозяев, — ответил он. — Но самое главное, вы-то как? После всего случившегося?

— Благодарю, со мною все в порядке, — промолвил я с настороженностью. — Но как вы оказались здесь?

— Карета графа Строганова вернулась без вас. Кучер рассказал о случившемся, — объяснил Михаил Дмитриевич.

Я осмотрелся и при свечах обнаружил, что стены обшарпаны, окна грязны, а мебель была полуразвалившейся. Задние помещения дома Мартемьяновых не предназначались для взглядов гостей.

— Давайте пройдем в гостиную, — предложил я, развел руками, подергал ночную рубашку и добавил: — Извините за столь неприглядный вид, моя одежда сушится.

Майор бросил удивленный взгляд на кочергу в моих руках, и я повесил ее на подставку. Мы покинули каминный зал. Лакей принес горячий самовар и чай с малиной.

— Дивлюсь я на людей, — начал майор, — вот жил себе человек, мещанин, чугунных дел мастер Капитонов. И вдруг он становится убийцей…

— Это вы о ком? — спросил я.

— О том злодее, которого вы пронзили шпагой, — пояснил Михаил Дмитриевич.

— Его звали Капитонов?

— Да, при нем был паспорт. По пути сюда я заезжал в Тверскую полицейскую часть, выяснил.

— Heus-Deus! Знакомая фамилия! — воскликнул я.

— Судя по образу действий, — продолжил Балк, — этот Капитонов и убил Пескарева…

— Где-то недавно, совсем недавно я встречал обе эти фамилии, — промолвил я.

Тщетно я напрягался, память подводила, но вдруг я вспомнил рассказ Мартемьянова о службе Пескарева.

— А вы, Михаил Дмитриевич, вы разве не знали Пескарева раньше? — спросил я Балка. — Насколько я знаю, он служил в столице в драгунах!

— Я служил в карабинерном полку, но Павел Петрович отправил меня в отставку сразу после смерти императрицы Екатерины. Я оставался не у дел почти шесть лет и только в апреле этого года поступил на службу в Санкт-Петербургский драгунский полк…

— Вот оно как, — кивнул я.

— Вы поэтому встречали меня с кочергой? — усмехнулся майор. — Все еще не верите в виновность итальянской графини?

— Если быть честным, не верю, — признался я.

— Дело ваше. — Балк сделал большой глоток. — Рядом с вами все это время еще крутился Чоглоков.

— Он постоянно был на виду, — с сомнением сказал я.

— А сообщники? — возразил майор.

Я покачал головой:

— Чоглоков принимал меня за Рябченко. А раз так, то какой ему смысл было убивать пьяного незнакомца, спавшего в задней комнате почтовой избы?

— В этом деле много неясного, мы многого не знаем. Но представьте себе, что Чоглоков не знал в лицо Рябченко, а пособник его знал!

— Скажите, Михаил Дмитриевич, — вместо ответа спросил я, — а имена других… тех, кого убила Алессандрина, вам известны?

— Стрелявшего в голштинского ученого не опознали. А у того, что напал на вашего слугу, паспорт был. Билингслейд Никита Борисович…

— Билингслейд! — воскликнул я. — Heus-Deus! Такую фамилию нескоро забудешь!

Я выскочил из-за стола и принялся ходить из угла в угол. Ум заработал столь лихорадочно, что я опасался запутаться в мыслях. Балк следил за мною испытующим взглядом.

— Чоглоков! Чоглоков! — воскликнул я, подсел к майору и сказал: — Вот что, Михаил Дмитриевич, наклонитесь поближе — кажется, у меня есть отличная идея, как вывести злодея на чистую воду!

Утром лакей принес мой мундир, высушенный и выглаженный. Я спустился в гостиную, где застал Якова с котенком Розьером и все семейство Мартемьяновых, за исключением Амалии Михайловны.

— Как почивалось, дружище? — улыбнулся отставной штабс-капитан. — Ну-с, теперь мы готовы отправиться к Павлу Александровичу…

— Только после завтрака, — вмешался Сергей Михайлович.

— Непременно, — ответил я и, повернувшись к Якову, добавил: — Тем более что нет надобности спешить. Ночью здесь был Балк…

— Балк? — вскинул брови Яков.

— Да-да, заезжал тот самый офицер из Санкт-Петербурга, — подтвердил Мартемьянов. — Мы, правда, изволили почивать.

— Именно, — кивнул я. — И мы обстоятельно поговорили наедине. Мои подозрения оказались беспочвенными.

— Значит, — с грустью в голосе промолвил Яков, — графиня де ла Тровайола?

— Чоглоков! — воскликнул я.

— Чоглоков?! — изумился отставной штабс-капитан. — Но как?

— Все очень просто, — ответил я. — Чоглоков и Пескарев действовали совместно. Да и другие пособники были.

— Вот так так, — покачал головой Яков.

— Правда, — я опустил голову, — к сожалению, и Алессандрина была с ними заодно.

— Сожалею, дружище, — вздохнул Яков.

— Не стоит об этом. Неприятно, конечно, когда молодая женщина попадает в острог. Но она сама виновата, — ответил я, опустился на стул рядом с Яковом и шепнул ему: — Что же касается меня, то ты же не думаешь, что у меня с нею что-то серьезное!

— О ком вы говорите? — возмутилась Жаклин. — Мы сейчас обидимся!

— Дорогая! — одернула дочку Наталья Георгиевна.

— Право, не стоит! Прошу извинить нас, мы обсуждаем вчерашнее происшествие! — Я улыбнулся барышне.

— Полиция выяснила, кто натравил убийцу на графа, — сказал Яков. — Представьте себе, это шпионка из Италии! Ее уже арестовали.

— Итальянская шпионка! — с восхищением выдохнула Жаклин.

— Известны имена всех ее сообщников, — добавил я, — правда, многие из них мертвы. Но не беда! Граф Строганов не хочет лишнего шума, он связан политическими интересами. А меня ничего не связывает. Я продолжу расследование и скоро узнаю имена ее покровителей.

Наталья Георгиевна перекрестилась. А Мартемьянов покачал головой и промолвил:

— Право, стоит ли все это ваших хлопот, Андрей Васильевич? Не лучше ли оставить дело полиции? Должны же полицеймейстеры хоть чем-нибудь заниматься? Эх, распустил их молодой государь, распустил! То ли дело при Павле…

— Впрочем, расследование я продолжу в Петербурге, — прервал я рассуждения Сергея Михайловича. — А здесь, в Москве, мне осталось уладить одно небольшое дело семейного толка.

— Ты говорил, что в Москве проживает твоя тетушка, — припомнил Яков.

— И я бы хотел помириться с нею, — сказал я. — Надеюсь, Яков, на твою помощь.

— Но я не имею чести знать твою тетушку, — удивился Яков.

— Вот я и представлю тебя графине Марии Никаноровне, — пообещал я. — А уж ты подтвердишь, что я выполнял особое поручение его величества, а не волочился за легкомысленными барышнями, как полагает тетушка.

После завтрака мы попрощались с Мартемьяновыми и отправились к графу Строганову. По пути я инструктировал Якова:

— Я принесу извинения, но тетушка непременно устроит сцену. Таков уж ее характер, она требует полной покорности, на что я никак согласиться не могу. Видишь ли, она спит и видит выдать за меня свою дочь. Поэтому, как только она перегнет палку, я заявлю, что терпеть ее не в силах, и покину дом. А ты убедишь старую хрычовку, как сильно я ее люблю и переживаю. Она непременно сдастся, и тогда ты поспешишь за мною и как бы уговоришь вернуться. Конечно же тетушка не должна заподозрить розыгрыша.

— Но я совсем не знаю ее, вдруг не получится, — усомнился Яков.

— Невелика беда! Это же не швед под Полтавой, а всего лишь тетушка! Помиримся в другой раз! Зато тебе представится случай познакомиться с моею кузиной Лизой. Очень милая барышня!

Отставной штабс-капитан покраснел, заерзал и принялся с особенным тщанием чесать за ушами котенка.

— А что? — воодушевился я. — Сколько можно жить бобылем?! Представь себе, вдруг это судьба? И мы с тобою породнимся! Я был бы счастлив иметь такого брата!

— Ну, это уж ты хватил! — вздохнул Яков. — И с какой это стати твоя тетушка отдаст за меня дочь?

— Ага, сам ты уже не возражаешь! Вот уже полдела сделано! — рассмеялся я.

Глава 26

До вечера каждый занимался своими делами. Яков совершал экскурсию по московским лавкам, а я спорил с Поло о ходе либеральных преобразований. Особенно меня задел тот факт, что государь намеревался призвать на службу Аракчеева, а мои друзья, несмотря на свои возможности, никоим образом не собирались этому противостоять.

— Ты пойми, — увещевал меня Павел, — нужны способные чиновники, таковых же немного. Что толку от либеральных воззрений человека, если он не справляется с государственными обязанностями или попросту лентяй? Аракчеев в службе зарекомендовал себя с наилучшей стороны. Вспомни: когда покойный император Павел Петрович назначил его комендантом Санкт-Петербурга, он в считаные дни навел порядок в столице. Да и в артиллерийском деле ему нет равных. А в свете грядущей войны — несомненно, война с Наполеоном рано или поздно разразится — Аракчеев крайне полезен. Конечно, он не хочет ограничиваться вопросами артиллерии, ему хочется власти, но кто ж ему даст?!

— Кто ж ему даст?! — с возмущением повторил я. — Поло, ты же сам видишь, на что он способен ради власти! Волей случая удалось предотвратить отравление воды…

— Аракчеев тут ни при чем, — стоял на своем граф Строганов. — Вся эта затея — инициатива его прихвостней. Уверен, они не посвящали его в свои замыслы. Он никогда бы не дал им согласия.

Спор мог продолжаться бесконечно, каждый оставался при своем мнении. Ближе к вечеру вернулся Яков, и мы собрались к моей тетушке в Большой Харитоньевский переулок. Поло любезно предоставил нам свой экипаж.

— Послушай, дружище, — сказал Яков, подойдя к карете, — у меня впечатление, что кучер наш не вполне трезв.

Я посмотрел на мужика, лицо которого заросло бородой так, что глаза едва виднелись, но блестели чересчур весело. Потянув носом, я почувствовал крепкий запах водки.

— Смотри, любезный. — Я погрозил кучеру кулаком. — Если что, в морду дам, так вмиг протрезвеешь!

— Не извольте сумлеваться, барин, — развязно прогудел кучер, — довезу в лучшем виде!

— Ладно, поехали. — Я подтолкнул Якова к карете.

Возница выкрикнул что-то нечленораздельное, но залихватское, и карета тронулась в путь.

Возле дома графини Неверовой я заметил мальчонку, арапчонка лет трех от роду.

— Эх, тетушка, тетушка! Девятнадцатый век на дворе, а она все живет, как диковатая помещица! Вечно у нее полон дом приживалок! Вот теперь арапчонка завела!

Вдруг из сумерек появилась благообразного вида старушка.

— Саша, Сашенька! — кликнула она арапчонка, схватила его за ручку и повела в соседний особняк.

— А-а-а, это дом князя Юсупова, — пояснил я Якову. — Тот еще ретроград! Что за прихоть — завести себе живого ребенка, точно собачонку!

— Да, может, этому арапчонку здесь в неволе слаще, чем на родине, — возразил отставной штабс-капитан.

— Хорошо, но там его естественная среда! — не соглашался я. — Вот он вырастет, что Юсупов будет делать с ним?

— Может, женит, как царь Петр арапа женил, — выдал Яков.

— Эх, все бы им в скоморохов играть! — вздохнул я. — Ладно, пошли. Будет тетушке сюрприз.

Мы поднялись по ступенькам, и я постучал в дверь. Послышался шум, забубнили чьи-то не вполне трезвые голоса, проскрежетали засовы, и перед нами возник Егорыч.

— Батюшка, Андрей Васильевич! — обрадовался он. — А я знал! Знал-с, что вы придете! Вот-с и слуга ваш, мусье, давно уж туточки-с!

— Бросил, французишка, хозяина, — буркнул я. — Ладно, Егорыч, веди к графине.

Старый слуга, подволакивая левую ногу, поковылял в глубь дома. Мы пошли следом. В передней комнате на сундуках, как обычно, отдыхали оборванцы. Один приживала приподнялся при нашем появлении — посмотреть, кто их покой потревожил.

— У-у-у, канальи! — прорычал я и пнул сундук.

Горемыка что-то обиженно замычал пакостным голосом.

— Графиню отличает воистину христианское милосердие, — с уважением произнес Яков. — Призрение нуждающихся — святое дело…

— Как бы эти презренные однажды ночью не перерезали горло ей и Лизаньке! — огрызнулся я.

Гостиная показалась мне на удивление пустой. Пожалуй, впервые я застал тетушку в одиночестве. Девицы-рукодельницы отсутствовали, и Лиза, вероятно, пребывала в своей комнате.

— Матушка! Марья Никаноровна! Граф Андрей Васильевич пожаловать изволили-с! Со своим-с другом! — доложил Егорыч.

— С другом? — Графиня окинула внимательным взглядом Якова.

— Тетушка милая, позвольте ваши ручки. — Я кинулся к ней и приложился к запястьям.

Графиня оттолкнула меня и отмахнулась, как от надоедливой собачонки. Она смотрела на моего спутника, а со мною нарочно избегала встречаться глазами.

— Тетушка милая, позвольте представить вам моего друга, — как ни в чем не бывало запел я. — Штабс-капитан в отставке Яков Иванович Репа…

— В отставке, — эхом откликнулась графиня.

— Яков посвятил свою жизнь благотворительности, заботе о нищих и обездоленных, — добавил я и, повернувшись к отставному штабс-капитану, продолжил: — Моя любимая тетушка графиня Мария Никаноровна Неверова.

Яков поклонился, глаза его излучали почтительный блеск. Я подумал, что при случае стоит у него поучиться воспламенять взгляд соответственно обстоятельствам.

— А что же это вы, милостивый государь, всегда с котенком на руках визиты делаете? — с некоторой брезгливостью промолвила тетушка.

— Прошу простить. — Яков потупил глаза, но одновременно потрепал Розьера за ушами. — Котенка подобрали мы еще в Тосне по пути из Санкт-Петербурга. Так и оставить негде, вот и ношу всюду с собою.

— Мода, что ли, теперь такая? — проворчала графиня. — Этот вот, — она кивком указала на меня, — тоже с котом своим пожаловал!

— Это я-то с котом?! — возмутился я.

Но в подтверждение тетушкиной правоты в гостиную вошел Нуар. Кот потерся о ноги Марии Никаноровны, а на меня посмотрел с презрением, выражавшим уверенность, что ничего хорошего от меня ждать не приходится. Затем он перевел взгляд на котенка у Якова на руках. Шерсть Нуара вздыбилась, он вспрыгнул на комод и застыл там дугой, словно внутри него взвели мощную пружину и она в любую секунду готова сорваться. Всем своим видом кот показывал, что отставному штабс-капитану не стоит спускать питомца с рук, а еще лучше — убраться подобру-поздорову вместе с конкурентом.

— А я, тетушка, хотел извиниться перед вами, — проникновенно залебезил я. — Испросить прощения, не сдержался давеча…

— А я вот слышала, — перебила меня графиня, — что ты состоишь в каком-то якобинском комитете при его императорском величестве?

Ее тон не предвещал ничего хорошего, но самолюбие во мне взяло вверх. Сознаваться в том, что ни в каком комитете я не состою, не хотелось.

— Отчего же — в якобинском? — спросил я с некоторым вызовом в голосе.

— Так, значит, состоишь?! — возмутилась Мария Никаноровна.

— Помилуйте, тетушка! — всплеснул я руками. — Что ж плохого в том, чтобы служить государю?!

— Так государь-то еще юнец! — возмутилась графиня. — А вокруг него шайка разбойников собралась! И ты! Ты! Граф Воленский! Ты в их числе!

— Помилуйте, тетушка! — взмолился я. — Да мы совершенно не о том говорим!

— Да я с тобой и вовсе ни о чем говорить не желаю! — заявила она. — Выкинь дурь из головы! Остепениться тебе пора! Жениться! Да имением управлять!

— Что же это вы, Мария Никаноровна, дурью называете то, о чем ни малейшего понимания не имеете?! — возмутился я.

— Как ты сказал?! — закричала она. — Как ты посмел меня назвать?!

— Да никак я вас не называл! — Я вскипел не на шутку. — А только вижу, что никакого сладу с вами нет! Я, грешным делом, помириться надеялся! Да, видно, зря! За сим честь имею! Счастливо оставаться!

Я развернулся и, скользнув взглядом по обескураженному лицу Якова, бросился к выходу.

— Помилуйте, помилуйте, Андрей Васильевич! Да как же это?! Вы же прощения испросить хотели?! — послышался голос отставного штабс-капитана.

— Жду тебя на улице! — крикнул я на ходу.

Я сбежал с крыльца и хотел сразу же скрыться в карете, но передумал. Сердце неистово колотилось, и я решил пройтись, успокоиться, но тут из темноты прорисовалась фигура. Неизвестный преградил мне путь, застыв на расстоянии трех шагов от меня. Позицию он выбрал удачную. Дотянуться до него, чтобы выбить из рук оружие, я не мог. Броситься на противника? Но ему всего-то и дела, что нажать на курок.

Он поднял руку. В темноте я угадал черный зрачок пистолетного дула. Мелькнула мысль, что вести самостоятельное расследование оказалось и впрямь неудачной затеей. А в следующее мгновение раздался хлопок.

Глава 27

Щелкнул кнут извозчика. Кожаная плетенка перехлестнула руку злодея, возница дернул рукоять, неизвестный вскрикнул и повалился наземь, громыхнул выстрел. Бог весть, куда улетела пуля, но я остался цел.

Возница спрыгнул с козел, придавил злодея коленом, скрутил ему руки и рывком поставил на ноги. Я подошел к ним, вгляделся в лицо нападавшего, увидел в глазах отчаяние и злобу. На вид он был лет тридцати от роду.

— Итак, ваша фамилия Климов? — с напором в голосе сказал я.

— Нет. — В глазах злодея мелькнуло недоумение.

— Нет? Значит, Шубин, — с уверенностью кивнул я.

— Как вы узнали?!

— А Климов, значит, тот, кто убил голштинского ученого, — промолвил я.

Кучер попробовал, хорошо ли держатся путы на руках Шубина, и громко свистнул. Послышался топот копыт, подъехала черная карета, и к нам подбежали полицейские драгуны.

— Принимайте, господа! — скомандовал возница. — Это бывший поручик Шубин. Сразу же допросите…

— Ладно-ладно, — недовольно проворчал офицер. — Мы свое дело знаем.

Не нравилось ему получать приказы от майора из Санкт-Петербургского драгунского полка.

Кучер сорвал с головы картуз, а заодно и парик, сбросил с плеч кафтан и превратился в Михаила Дмитриевича Балка.

— Пошли, — будничным тоном сказал он.

И мы двинулись в дом графини Неверовой, где двое «оборванцев» поднялись с сундуков и также сбросили с себя лохмотья. Я подал знак рукой, и Балк с офицерами остановились перед входом в гостиную. Внутрь я вошел один.

Отставной штабс-капитан Репа встретил меня недоумевающим взглядом — по оговоренному с ним сценарию он должен был вернуть меня.

— Вы слышали выстрел?! — спросил я, еще возбужденный уличным происшествием.

— Выстрел?! — одновременно воскликнули тетушка и Яков.

— Выстрел! — подтвердил я. — Я вышел на улицу, и в меня стреляли!

— Боже мой, ты цел?! — Яков кинулся ко мне и участливо обхватил за плечи, котенка Розьера зажав кое-как под мышкой.

— Цел! — радостно ответил я и расхохотался. — Представляете, случайно мимо проезжала полицейская карета, и стрелявшего схватили!

— Вот уж действительно повезло! — воскликнул Яков, глаза которого горели от неподдельной тревоги. — Дружище, пока не закончится это дело, тебе нельзя ходить без охраны!

— Тебе нельзя без охраны тем более! — ответил я.

— Я как раз рассказал графине Марии Никаноровне о том, какое важное задание ты выполнял!

— И тебя втянул против твоей воли, — добавил я.

— Да что я… — со смущением промолвил Яков.

— В любом случае все позади. Злодеев было пятеро. Этого, последнего, удалось захватить живым. Будь уверен, на первом же допросе он выдаст всех…

— Ты же говоришь, он последний, — нахмурился Яков.

— Последний из исполнителей, — уточнил я. — А теперь он назовет имя главаря всей шайки.

— Превосходно! — Яков прищурил глаза и кивнул, будто только сейчас оценил по достоинству мои действия.

— Ах, я же говорила, что ты якобинец! — вскрикнула графиня.

— Полно вам, тетушка! — всплеснул я руками. — Давайте забудем старые обиды! Время пить шампанское в честь нашей победы! Велите подать бокалы!

— Экий ты прыткий! — покачала головой графиня. — Ладно уж. Спасибо скажи своему другу. — Она указала подбородком на Якова. — Отложим семейные вопросы на потом…

— Лучше уж насовсем, — вздохнул я.

— Егорыч, распорядись, чтобы накрыли на стол, — приказала графиня старому слуге, который на протяжении всего разговора мялся в дверном проеме.

— Признаться, как-то неловко мне, — промолвил Яков. — Вроде и рядом был, а каждый раз так получалось, что ты без моей помощи управлялся.

— Я и так тебе по гроб жизни обязан! — махнул я рукой. — Разбойников было пятеро. Правда, один из них явно стоял в деле особняком. Я имею в виду Пескарева Филиппа Юрьевича. В свое время господин Мартемьянов добился того, чтобы этого Пескарева посадили в тюрьму. И поделом! Подлец мечтал захватить имение Мартемьяновых и посредством шантажа собирался жениться на Акулине.

— Мерзавец! — вспыхнула Мария Никаноровна.

— Но в тюрьме он задержался ненадолго. А освободившись, упек в свою личную тюрьму самого господина Мартемьянова. Тут одно остается тайной, впрочем, несущественной. Состоял ли Пескарев изначально в заговоре и, угодив в тюрьму, немедленно воспользовался помощью своих покровителей? Или в тюрьме его завербовали заговорщики и условием освобождения поставили участие в деле?

Отставной штабс-капитан почесал подбородок с тем же усердием, с каким только что ублажал котенка. Он сгорал от любопытства, но вопросов не задавал.

— Остальные злодеи, похоже, из числа обычной сволочи, — заключил я.

В гостиную вошел Егорыч с шампанским.

— Ступай, любезный, — отпустил я старого слугу, сам откупорил бутыль и, наполняя бокалы, вновь заговорил: — Итак, помимо Пескарева, это некие Билингслейд, Капитонов, Климов и поручик Шубин, тот самый, что выдумал заговор против императора, благодаря которому граф Каменский сместил с должности Кутузова и сам стал генерал-губернатором Петербурга.

Я подал наполненные бокалы графине и Якову.

— Что ж… — Я одарил собеседников широкой улыбкой. — Первый тост за мою любимую тетушку!

— Ах, подхалим, — вздохнула Мария Никаноровна.

Я чуть не насильно обнял смущенную тетушку за плечи, поцеловал в щеку, мы чокнулись и осушили бокалы. Яков шумно выдохнул и вдруг закашлялся, перебив собственный выдох. Я второй раз разлил шампанское.

— А теперь за нас! За счастливое окончание дела! — провозгласил я. — За дружбу…

Пока я говорил, Яков поднял бокал, отвел локоть в сторону и застыл, придав своей дородной фигуре вид торжественный.

— Кстати, — вдруг прервал я свой тост и пристально посмотрел в глаза отставному штабс-капитану. — Все эти люди входили в список освобожденных твоими хлопотами!

— Как? О чем ты? — Яков вскинул брови.

— Эх, чрезмерно вы с графом Строгановым увлеклись человеколюбием! Ну да ладно! За нас! — Я протянул бокал, намереваясь чокнуться, Репа вознес свой бокал навстречу, но в последнее мгновение я отдернул руку. — Одного я так и не смог понять, Яков Иванович, зачем вы убили Петрушу Рябченко?

— Я?! — изумился Репа и попятился. — Ты что! Я никого не убивал!

— Не сам, конечно, — кивнул я. — А кто-то из твоих подручных. Из числа той сволочи, освобождению из тюрьмы которой ты поспособствовал. Ай-ай-ай, Яков Иванович, ай-ай-ай! Так обмануть старого графа Строганова! Александр Сергеевич с такою гордостью отзывался о вас, а вы!

Моя тетушка отодвинулась в сторонку и наблюдала за нами с возрастающим интересом. Кот Нуар бросал настороженные взгляды то на меня, то на котенка Розьера, так и сидевшего на руках у Якова Ивановича.

— Граф Строганов! — фыркнул штабс-капитан Репа.

В одно мгновение он преобразился. Только что хранил ставшее для меня привычным несколько застенчивое выражение лица, и вдруг вид его сделался суровым, глаза — жесткими!

— Граф Строганов! — неприязненным голосом повторил он. — Сотни лет Строгановы наживали богатства, а непокорных людишек живьем в землю закапывали! А теперь, когда разбогатели так, что дальше некуда, смотри-ка — вдруг либерализма им захотелось! Да вы… вы… погубите Россию!

— Ну, с этим все ясно, — отмахнулся я. — Но Петрушу-то Рябченко за что?

— Да ни за то, — огрызнулся Репа. — Человечишка он никчемный, только путался под ногами. Да и вину поначалу на тебя свалить думал…

— Подозреваю, что не только ради огульных обвинений. И даже не за то, что был он, как вы изволили сказать, человечишкой никчемным. Сдается мне, Петруша Рябченко оказался претендентом на должность начальника департамента министра финансов — должность, которую хотели занять вы, воспользовавшись протекцией графа Строганова. Вам хотелось встать во главе всех чиновников особых поручений…

Я не договорил. Портьеры разлетелись в стороны, и вошел майор Балк с двумя офицерами.

— Что за спектакль вы тут устроили! — попенял мне Михаил Дмитриевич и, указав на отставного штабс-капитана, приказал: — Арестуйте его!

Полицейские драгуны двинулись к Якову Ивановичу, но он опередил их. И я вновь поразился той перемене, которая с ним произошла. Несмотря на чрезмерную представительность фигуры, двигался отставной штабс-капитан с кошачьей грациозностью и легкостью, выдававшими недюжинную силу. Он действовал точно, ни мгновения не потратив на лишние движения, а бокал шампанского и котенка Розьера попросту обронил по пути к цели.

И я и офицеры застыли, не ожидав от увальня штабс-капитана такой прыти. Кажется, он опередил звон разбившегося бокала.

— Стойте! Не двигайтесь! — выкрикнул он, прижав к себе графиню Неверову.

В руке у него был мушкетон. Негодяй постоянно прятал оружие в рукаве, и теперь короткий ствол упирался в левый бок моей тетушки! Ее лицо, выражавшее ужас и неверие в происходящее, было обращено ко мне. У меня мелькнула постыдная мысль, что если графиня останется в живых, то никогда не простит мне случившегося.

Я едва сдерживался — хотелось броситься на Репу и выбить мушкетон из его рук. Но я понимал: малейшая оплошность — и негодяй застрелит ни в чем не повинную женщину. Мозг лихорадочно работал, в то же время отмечая какие-то несущественные детали вроде колышущихся от сквозняка портьер и кота Нуара, ринувшегося к Розьеру.

— Прочь с дороги! — рявкнул отставной штабс-капитан, кивком указав на проход, ведущий в сени.

— Господа, отступите! — приказал Балк. — Никому не нужны новые жертвы! И без того пролито немало крови! Никто вас не тронет, Репа, только не причиняйте вреда графине!

Я превратился в сжатый комок нервов и не сводил взгляда со штабс-капитана, поджидая, чтобы он хоть на секунду отвлекся. Со своего места я мог бы выбить мушкетон из его рук. Майор Балк схватил меня под локоть и потянул в сторону. Я подал ему знак глазами, чтобы не мешал, но Михаил Дмитриевич проявил настойчивость:

— Андрей Васильевич, отойдите! Жизнь графини дороже истины!

Он оттащил меня на пару шагов в сторону.

Кот Нуар все это время угрожающе урчал и мотал хвостом, запугивая котенка. А Розьер, хотя и отвел глаза в сторону, чтобы не провоцировать противника, все же не отступал и стоял, выгнув дугой спину.

И вдруг из-за портьеры показался мосье Каню с трубою для оркестра роговой музыки. Настроен французишка был решительно. Я ждал, что он огреет Якова Ивановича по голове, но Жан решил лишь отвлечь внимание злодея. Мосье Каню изо всех сил дунул в трубу, раздался ужасающий рев. Но отставной штабс-капитан только ухмыльнулся:

— Не смешите меня.

Расстроенный французишка опустил трубу. Да так неловко, что задел по выгнутой спине кота Нуара. Тот от неожиданности бросился на котенка. Они сцепились и орущим клубком закатились под ноги Марии Никаноровне. Тетушка оступилась, придавила чей-то хвост, раздался пронзительный кошачий визг, и от испуга заверещала уже графиня, каблуками отбивая стаккато.

От страшного предчувствия сердце мое схватило ледяными тисками. Я бросился на отставного штабс-капитана. Прогремел выстрел. Яков как-то неловко подался навстречу, и мы столкнулись.

— Ох, плохонько как, — прохрипел он.

Я не устоял и осел на пол, а Репа навалился на меня тяжеленной тушей.

К несказанному счастью, я слышал, как верещит тетушка, и потому смел надеяться, что рана ее не смертельна.

Яков придавил меня, но и только. Я отталкивал его как мог, и еще чья-то сила пришла на помощь. Злодея откатили в сторону, я вскочил на ноги.

Тетушка оказалась невредима, а штабс-капитан Репа мертв. Он лежал с простреленной головой, на полу расплывалась лужа крови.

Из-за портьеры, прикрывавшей проход в глубину дома, выпорхнула кузина и кинулась обнимать Марию Никаноровну.

— Маменька! Маменька! — восклицала Лизанька. — Вы живы?!

— Такой кавардак! Кажется, уже в аду, — пролепетала тетушка.

Следом за кузиной из-за портьеры появился поручик Сенцов, сжимая в правой руке пистолет.

— Ниточка опять оборвалась, — промолвил майор Балк и, переведя взгляд на поручика Сенцова, укоризненно покачал головой: — Что же ты наделал, голубчик?

— Виноват, — смущенно ответил тот. — Целил точнехонько в руку. Но в последнее мгновение — кошачий визг, он дернулся. И вот. — Поручик развел руками.

Я огляделся и заметил мосье Каню. Французишка схватил котов за шкирки и улизнул в соседнюю комнату.

От тетушки я отправился к графу Строганову. Войдя в гостиную, я увидел Алессандрину, бросился к ней и заключил ее в объятия. По щекам графини катились слезы. Поло и граф Воронцов наблюдали за нами со стороны, а на их лицах блуждали счастливые улыбки. Я кивнул Семену Романовичу, но графиню не выпустил.

— Ну, ты же не оставила меня в Петропавловской крепости. И я не оставил тебя в Бутырском замке, — прошептал я на ушко Алессандрине.

— Эти два дня оказались самыми долгими в моей жизни, — шмыгнула она носом. — Думала, кошмар никогда не закончится.

— Признаюсь, я немало удивлен тем, что тетушка согласилась устроить засаду в ее доме. Михаил Дмитриевич сумел обаять ее и уверить в полной безопасности нашей затеи. Вот отчего еще более я поразился тому, что случившееся нисколько не рассердило тетушку, — позднее рассказывал я Павлу Строганову. — Уж такого я решительно не ожидал! Чтобы в характере тетушки вдруг обнаружилась доброта и радушие, которых я и в те годы, когда она была много моложе, не замечал…

— А что же ты хочешь? Ничего удивительного. Графиня прозябала за плетением кружев и вдруг оказалась нужной, вдруг оказалась в гуще событий! — нашел объяснение граф Воронцов.

Из Лондона через Европу он приехал сразу же в Москву и только теперь узнал, что открытие московского водопровода отложили на год.

— Да, вы правы, — согласился я. — Но кто бы мог подумать, что ключ к сердцу тетушки скрывался в заварушке?!

— Знаете, что, — промолвил Поло. — Об одном прошу: не стоит рассказывать отцу, что по ходатайству Якова Ивановича из тюрьмы освободили настоящих преступников.

— Да, нужно пощадить Александра Сергеевича, — поддержал Павла граф Семен. — Страшно представить, какой удар нанесло бы ему известие о том, что его комиссия о помиловании выпустила на волю отъявленных негодяев.

— С возрастом папенька стал наивен. Не разглядел в штабс-капитане мерзавца.

— Думаю, Яков Иванович совершенно искренне переживал за тех несчастных, что без вины томятся в тюрьмах, — сказал я. — Однако это не мешало ему не согласиться с назначениями, которые произвел государь. Он, как мог, боролся за то, что считал спасением для государства.

— А с его смертью ниточка опять оборвалась… — повторил Поло слова Михаила Дмитриевича.

— Как оборвалась?! — вспыхнул я. — Разве после всего случившегося ты не имеешь достаточных оснований арестовать и допросить графа Каменского?

Павел поморщился, — видно было, что с трудом сдерживал раздражение. Но я смотрел на него в упор и ждал ответа. Он понял, что я не отступлюсь, улыбнулся и заговорил:

— Андрей, ты представляешь себе, какое брожение в умах вызовет арест столичного генерал-губернатора, пусть и отправленного в отставку?! Ты пойми, еще жива, слишком жива память о прошлогодних мартовских событиях! Только-только Александр разогнал коллегии и учредил министерства, и тут — новое потрясение! Нет, лучше, чтобы о заговоре не знали. Нужно, чтобы вся эта история тихонечко умерла. Государство — это лодка, нельзя раскачивать ее бесконечно!

— Пожалуй, ты прав, — ухмыльнулся я. — Один человек сказал: «Смена власти похожа на маятник с секирой: он качается и головы сносит. И нет здесь ни правых, ни виноватых, рубит без разбору».

— И кто же это сказал? — спросил Поло.

— Вот и я хочу получить ответ на этот вопрос, — ответил я.

Эпилог

Граф Воронцов сопровождал меня во дворец на аудиенцию с его величеством.

— Ну, Андрюша, что ты решил для себя? Государь пригласил тебя не только для выражения благодарности. Александр Павлович непременно предложит тебе должность.

Семен Романович развернулся вполоборота и замер, обратив на меня испытующий взгляд.

— Признаюсь, от службы при дворе и вообще в Санкт-Петербурге я намерен отказаться, — вздохнул я.

— Но отчего? — удивился граф. — Разве не в этом была твоя мечта — оказаться вместе с друзьями, трудиться на благо государства?

— Нет. Теперь нет. Я намерен проситься на военную службу.

— Нет более почетного занятия для дворянина, чем воинская служба, — промолвил граф Семен. — Но государству нужны преобразования. Поверь мне, сейчас то время, когда на гражданской службе сыщешь почет и славу куда вернее, чем на военной.

— Дело не в славе, Семен Романович, — ответил я. — Вы же достаточно знаете о моих приключениях за последний месяц. И вот отчего меня здесь воротит… На меня пало подозрение в преступлении, все знали, что я не преступник, но отправили меня в крепость. А теперь все знают об участии графа Каменского в заговоре, все полагают, что и Аракчеев был осведомлен о готовящемся преступлении, и что же? Никто их потревожить не смеет. Тут, видите ли, высшие соображения имеются!

— Хорошо-хорошо! — откликнулся граф Семен. — А как ты посмотришь на дипломатическую службу? Когда находишься вдали от родины, подобные истории представляются мышиной возней — не более! А ты думаешь об одном — как отстоять интересы всего Отечества.

Александр Павлович давал аудиенцию в присутствии статс-секретаря. Николай Николаевич бросал на меня торжествующие взгляды, кои должны были напомнить мне, что лишь благодаря ему, Новосильцеву, мои заслуги отмечены царем-батюшкой.

А я с грустью сознавал, что ныне не испытываю ни благоговения, ни трепета перед его величеством. Напротив, каждое слово императора вызывало в душе ернический отклик, словно я оказался участником дурно поставленной пьесы. Граф Семен заметил мое настроение и сделал едва заметное движение пальцами левой руки, чтобы я держался подобающим образом.

Первым заговорил император. Он обращался ко мне:

— Вы, граф, проявили настоящее мужество и героизм, и мы представляем вас к награде золотой медалью «За верность и усердие». Медаль учреждена по нашему указу для награждения граждан окраин. Но мы хотим отметить ваши заслуги именно нашей наградой. — Понизив голос, император добавил: — Наградой, учрежденной мною. — И с прежней ясностью продолжил: — Вот почему вы будете награждены не обычной медалью, а медалью для особых случаев, медалью, имеющей размер больше обычного.

«Heus-Deus, еще немного, и я лопну от гордости», — усмехнулся я про себя.

— Медаль предписано носить на ленте ордена Святой Анны, каковым вы уже награждены были прежде! — закончил император.

«А что же Аракчеев? Не наградить ли и его отрезом от моей орденской ленты? Остатка мне как раз хватит, чтобы удавиться», — фыркнул я про себя, а вслух сказал:

— Осмелюсь доложить, ваше величество, что в этом деле куда большее мужество проявила графиня де ла Тровайола. Награду в первую очередь заслужила она.

— Вы как всегда благородны, — любезно ответил Александр Павлович. — Но мы не забыли заслуг графини. Мы взяли на себя расходы по возмещению ущерба гражданам, купившим билеты на зрелище полета воздушного шара…

«А заодно скрыли проделки фельдмаршала Каменского!» — подумал я.

— Нам известно, — продолжил государь, — что графиня де ла Тровайола обладает незаурядным талантом, питает страсть к наукам, химическим и физическим опытам. Мы назначим ей жалованье и предоставим ей возможность практиковать свои занятия в Московском университете. Иван Петрович Тургенев позаботится о ней. — Александр Павлович перевел заискивающий взгляд на графа Воронцова, словно искал у того поддержки, и добавил: — Ее деятельность станет достойным продолжением дела княгини Дашковой.

«Дашковой?! — воскликнул я про себя. — Остается поблагодарить, что не в Новгородскую губернию ссылаете!»

Я оглянулся на Семена Романовича — тот улыбался, но как-то кривовато, видимо, ссылка на родную сестру графа покоробила. Однако он одними глазами подал мне знак смирения.

Император продолжал речь:

— Также мы проявили милость и снисхождение к ее брату графу де ла Тровайола. Ему выдали паспорт и позволили покинуть Россию, хотя он в полной мере заслуживал отправки туда, куда графиня де ла Тровайола попала по недоразумению.

«А ей, значит, в выдаче паспорта отказали! Не желаем-с, чтобы графиня, ненароком попавшая во внутриполитическую заварушку, свободно выехала в Европу!»

— В былые времена, — голос его величества странно дрогнул, словно государь хотел придать ему большой торжественности, но по неопытности сфальшивил, — вам непременно пожаловали бы поместье. Но мы не хотим увеличивать рабское положение крестьян и потому в качестве награды жалуем денежную сумму — пять тысяч рублей.

Александр Павлович кивком показал, что его речь окончена и мне позволительно отвечать.

— Благодарю, ваше величество, за награды. — Я постарался подобрать проникновенные слова и вложить в них побольше верноподданческого благоговения. — С трепетом принимаю я орден и заверяю, что и впредь готов служить России и вам, не щадя сил и жизни. Что же касается денежного вознаграждения, то я недостатка в средствах не испытываю, позвольте от него отказаться на благо казны и государства.

Я полагал, что иного ответа государь и не ожидал, а он перевел несколько озадаченный взгляд на Новосильцева. И я понял, что, должно быть, оказался одним из немногих, кто отверг денежное вознаграждение.

Николай Николаевич подал императору наградную подушечку. Государь взял ленту ордена Святой Анны, продетую через ушко золотой медали, повесил ее мне на шею, прикоснулся ладонью к ордену Святой Анны, пожалованному мне годом ранее, и отступил. Я поднял на ладони медаль. На аверсе был изображен профиль Александра Павловича и сделана надпись «Б. М. АЛЕКСАНДРЪ I. ИМПЕРАТОРЪ И САМОДЕРЖЕЦЪ ВСЕРОСС». На реверсе внутри орнамента слова «ЗА ВЕРНОСТЬ И УСЕРДИЕ».

Что ж, награду я действительно заслужил.

И еще одна заминка возникла, когда государь поинтересовался моим настроением по поводу рода дальнейших занятий.

— Я бы желал, ваше величество, — ответил я, — некоторое время провести в деревне. Необходимо привести в порядок дела в имении.

Тут уж Семен Романович выгнул брови от удивления, ведь по пути во дворец он так расписал достоинства дипломатической карьеры, что я согласился воспользоваться его советом и протекцией.

Александр Павлович вдруг отбросил официальный тон и промолвил:

— Думаю, дела в вашем имении обстоят превосходно. В противном случае вы не стали бы отказываться от предложенной суммы.

Графиня де ла Тровайола поджидала нас в карете возле дворца. Обязанности кучера исполнял мосье Каню. Когда Алессандрина перебралась в экипаж графа Воронцова, мы отправились на Садовую улицу, где находился Капитул российских орденов. Я намеревался немедленно покончить с канцелярской волокитой в связи с новой наградой.

— Андрей получил золотую медаль, — сообщил граф Воронцов Алессандрине. — А вам предложено заняться наукой в Московском университете.

Я почувствовал неловкость, поскольку имел приятные хлопоты, а графиня еще не знала о воле императора в отношении нее. Да и для Семена Романовича поездка во дворец, некогда принадлежавший их роду, наверняка удовольствия не доставляла.

По дороге он с доброй иронией рассказывал о своем предке Михаиле Илларионовиче Воронцове, служившем канцлером, но, несмотря на высокое положение, имевшем странное пристрастие к торговым операциям. Все его негоции заканчивались столь плачевным образом, что никаких щедрот императрицы Екатерины не хватало на покрытие убытков. В конце концов и дворец на Садовой ушел за долги. Уже император Павел отдал его Мальтийскому ордену, заодно там же разместив и Капитул российских орденов.

Я слушал вполуха. Алессандрина и вовсе молчала, погруженная в размышления о перспективах научных занятий под сенью Московского университета.

В конце поездки граф Воронцов сказал:

— Что ж, как деревня наскучит, надумаешь выбраться из медвежьего угла, вспомни о моем предложении.

— Решительно, не знаю, как вас благодарить, Семен Романович?! — с чувством произнес я.

Возле дворца мы попрощались с графом Воронцовым, я отправился в Капитул, Алессандрина же осталась дожидаться в карете. Когда я вернулся, она напомнила о моем разговоре с Семеном Романовичем. Оказалось, мои слова не оставили ее равнодушной, благо изъяснялись мы по-французски.

— Что это за медвежий угол, о котором вы говорили? — поинтересовалась она.

— Покамест я отклонил все предложения по службе, — ответил я.

— Но почему? — удивилась графиня.

— Душа моя, не желаю расставаться с тобою, — улыбнулся я.

— Глупости! — воскликнула Алессандрина. — Ни к чему из-за меня отказываться от своего будущего!

Ее безапелляционный тон задел меня. Я не считал свой поступок слишком уж жертвенным, но ожидал иной реакции от графини.

— Ради нашего будущего, — сделал поправку я.

— Я не соглашусь на подневольный труд, — заявила Алессандрина. — Детище Ломоносова обойдется без меня.

— Обойдется, — кивнул я. — На этом никто настаивать не станет.

— А на чем станет? — с вызовом спросила она.

— На том, чтобы ты покинула Санкт-Петербург и отправилась в Москву.

Я заметил, что мосье Каню коротал время с газетой. Я отправил французишку на козлы, а сам пролистал «Санкт-Петербургские ведомости». Карета тронулась, и в это мгновение я заметил среди объявлений знакомое имя. Немедленно вспомнил жгучую брюнетку в желтом платье с черной кашемировой шалью, пробежал глазами слова и словно услышал голос с французским акцентом:

«Почтенные господа через сие извещаются, что madam Шерамбо продолжает свое заведение в Толмазовом переулке в третьем по правой руке доме г-на Толмаза и ласкается надеждою, что оные господа удостоивать ее будут своим благородным посещением и сверх обыкновенного стола будут иметь в особых комнатах другие увеселения».

— Что там? — поинтересовалась Алессандрина.

— Так, ерунда, попалось знакомое имя, — ответил я и швырнул газету уличному попрошайке. — Брось ее в огонь, любезный.

А через некоторое время я обнаружил, что мы проезжаем мимо поворота на Толмазов переулок. Я нашел глазами упомянутый в объявлении дом. Значит, здесь теперь предлагаются «другие увеселения» от мадам Шерамбо.

Другие увеселения!

«Оп-оп! Оп-оп! А у дьяка телескоп!» — так напевала рыжая Алета.

И вдруг меня осенило! Я вспомнил слова Холмогорова-младшего: «Давай, говорил, Василий Васильевич, пройдемся по звездам, телескопы выдвинем». Я выглянул в окно и окликнул мосье Каню:

— Жан, ты когда-нибудь слышал, чтобы кто-нибудь муди телескопом называл?

— Нет, сударь! — ответил камердинер с изумлением в голосе.

Я воздел очи горе. «Heus-Deus! Это ты подбросил газету, а затем заманил нас в Толмазов переулок? Наверняка клиент Алеты и тот заговорщик — один и тот же человек».

— Стой! — крикнул я вознице.

— Что случилось? — удивилась графиня.

— Поезжайте домой без меня, — сказал я. — Я должен навестить… одного знакомого. Он проживает здесь. Я задержусь ненадолго.

Алессандрина насторожилась. Она заметила охватившее меня нетерпение, и в глазах ее появилась тревога.

— Не волнуйся. Это старый знакомец, я должен обсудить с ним небольшое дело, — попытался я успокоить графиню.

— Что за дело? Сейчас?

— Потом расскажу! — пообещал я. — Да это так — пустяк, просто хочется покончить с ним поскорее!

— Ну, хорошо, — с неудовольствием согласилась Алессандрина.

Я вспомнил, что не имел при себе ни копейки.

— И вот еще что… Одолжи мне несколько рублей.

— Господи, да что же это за дело? — удивилась она.

— Ей-богу пустяк. Мелкий карточный долг.

— Ты игрок? — воскликнула Алессандрина, и ее глаза расширились от испуга.

— Нет, — рассмеялся я. — Согласился всего лишь раз в жизни. Играли в шутку, делали копеечные ставки. Я конечно же проиграл. И вот задолжал, даже не помню сколько. Кажется, чуть больше двух рублей.

Графиня схватила меня за руку, взгляд ее стал жалобным, умоляющим.

— Андрэ, дай слово, что ты не собираешься отыгрываться, — попросила она.

Я покрыл поцелуями ее руки:

— Глупости, глупости, душа моя! Спроси у Жана, он подтвердит, что я никогда не питал интереса к карточным играм. Это была шутка, я отдам старому знакомцу деньги — и все!

— Тогда мы можем тебя обождать, — заупрямилась Алессандрина.

Я удивился тому, что она так испугалась. Наверное, у нее была личная драма, связанная с карточными долгами. Может, ее непутевый брат питал нездоровую страсть к азартным играм?

— Милая Алессандрина, успокойся, прошу тебя. Поверь, я не испытываю ни малейшего интереса к картам. Поезжай домой, я вскоре догоню.

Она извлекла из сумочки несколько рублей и протянула их мне. Я взял деньги, коснулся губами ее щеки и покинул карету.

Я постучал в медную табличку, обождал некоторое время и постучал еще раз, погромче. Дверь отворилась, из глубины дома послышался гул — женский визг смешивался с мужскими голосами. Я пожалел, что не дождался, пока мой экипаж свернет за угол. Передо мною возникла хозяйка салона в неизменном черном платье и желтой шали. Не церемонясь, я двинулся вперед и поскорее закрыл дверь, надеясь, что непристойный шум не достиг ушей графини.

— Вы?! Опять вы?! — Кажется, мадам Шерамбо не на шутку огорчилась, что не переехала со своим заведением в Архангельскую губернию.

— И представьте себе, на этот раз за мною никто не гонится! — заявил я.

— Вы уверены? — спросила мадам.

— Уверен. Хотите — убедитесь сами.

— Ну, хорошо, — сдалась она. — Проходите, располагайтесь, барышни к вашим услугам.

— Меня интересует только одна, — понизив голос, сообщил я. — Рыжая девушка, Алета.

— О, вы, я вижу, однолюб. — В уголках губ мадам заиграла улыбка.

Она поместила мою шинель за перегородкой, жестом пригласив за собою, и мы прошли в гостиную. Несколько господ оккупировали круглый стол. Среди развлекавшихся с ними барышень Алеты не было. Мадам Шерамбо подвела меня к камину и потянула за руку, предлагая присесть.

— Алета сейчас подойдет. А пока не хотите ли испить чаю или кофею?

— Лучше проводите меня в ее комнату. — Я протянул рубль. — И подайте кофей в номер.

— Какой же вы пылкий! — усмехнулась мадам. — Обождите минутку.

Она исчезла за массивной портьерой. Я протянул ноги к камину и прикрыл глаза, чтобы случайно не встретиться взглядом с кем-нибудь из соседней компании. Один из гостей рассказывал непристойные анекдоты, дамы хихикали, а кавалеры ржали как жеребцы, — впрочем, именно в таком качестве они и пожаловали в заведение мадам Шерамбо.

Я с трудом сохранял спокойствие. Охотничий азарт охватил меня, я чувствовал, что вновь приблизился к разгадке: сейчас Алета расскажет, кто научил ее скабрезным частушкам, и…

Вдруг появилось сомнение. Вряд ли у девиц мадам Шерамбо принято делиться с одними гостями тайнами других посетителей. И я подозревал, что на оставшиеся два рубля Алета не польстится.

Что ж, придется воздержаться от прямых вопросов и действовать хитростью.

Девичья ладошка опустилась на мое плечо. Я открыл глаза. Алета улыбалась столь непосредственно, что невольно пришла мысль на некоторое время забыть об Алессандрине.

— Давненько вас не было. Я совсем соскучилась, — проворковала девица.

— Так поспешим. — С этими словами я поднялся с кресла.

Мы прошли за портьеру и оказались в полутемном коридоре. Похоже, в этот раз заведение мадам Шерамбо целиком разместилось на одном этаже; впрочем, «особая комната для других увеселений» оказалась ничуть не хуже прежней.

Я расположился полулежа на широкой постели. Алета устроилась рядышком, и ее пальчики заскользили по моим бедрам.

— Обожди. — Я перехватил ее руку. — Нам обещали подать кофею.

— В прошлый раз вы его не дождались, — прошептала девушка.

— Кстати, в прошлый раз ты развлекала меня веселыми частушками, — «вспомнил» я. — Помнишь? «Опа-опа! Тили-тили скопа! Тили-тили тесто! Скопом на невесту!» Ну а чем-нибудь новеньким не порадуешь?

— Да, есть новые песенки, — откликнулась Алета:

Что-то в заднее оконце

никогда не светит солнце!

Оп-оп-оп!

А на что нам тилископ!

— Кто же это учит тебя таким песенкам? — Я пощекотал Алету за бока.

— Да есть один господин, каждую пятницу тут как тут, — захихикала она.

От радости я едва сдержался, чтобы не расцеловать ее.

— Исключительно по пятницам? — небрежно поинтересовался я.

— Ну да, после обеда, — уточнила девушка. — Придирчивый такой! Знает, что по утрам каждую пятницу доктор нас проверяет…

— Ух ты! — не выдержал я и выдал торжествующий возглас.

— Что?! Что это вы, сударь?! — удивилась Алета.

Она сильнее прильнула ко мне. А я думал о том, как бы тактичнее отказаться от любовных утех и распрощаться с нею. До пятницы.

Я с тоскою посмотрел на дверь и только сейчас обратил внимание на нарастающий шум: из гостиной доносились громкие крики и топот. Видно, гости разошлись не на шутку, и я решил переждать, пока они угомонятся. Вот только предстояло как-то не поддаться на поползновения Алеты.

Бедная девушка еще не знала, что ее старания тщетны. А я? О, если бы я знал, кто избавит меня от ее прелестей…

Внезапно шаги в коридоре раздались совсем близко. Дверь распахнулась, и в проеме появилась Алессандрина. Затем между нею и косяком втиснулась хозяйка заведения. На мгновение ей удалось оттолкнуть графиню.

— Сударь! Вы же говорили, что за вами никто не гонится! — взвыла мадам Шерамбо.

В следующий миг хозяйка отлетела в сторону от мощного толчка. Алессандрина со страшными глазами ворвалась в будуар.

— И ты!.. У тебя хватило наглости взять у меня деньги!!! На это!!! — выкрикнула графиня.

Она развернулась и убежала, а я, ошеломленный, даже привстать не успел.

Последующие дни протекали, словно в густом и душном тумане. Я проклинал себя за глупость. Нужно было сразу объяснить графине, что негодяй, которого я разыскиваю, бывает в борделе, а не выдумывать историю о карточном долге. Еще больше я возненавидел этого еще не известного мне злодея, личность которого легко могли бы установить те, кому полагалось сделать это по долгу службы. Именно его больше всего винил я в своих несчастьях.

Каждый день я отправлял по нескольку писем графине де ла Тровайола. Объяснялся, извинялся, умолял простить. Алессандрина не отвечала. Ее молчание наполняло сердце черною злостью. Я клялся найти сочинителя скабрезных частушек про телескопы и покарать.

В ближайшую пятницу мне повезло. Я приехал в заведение мадам Шерамбо к обеду и даже застал доктора Хренькина, только что закончившего осмотр. Хозяйка заявила, что я хочу ее смерти. А я со злою иронией отвечал, что после случившегося в прошлый раз мой визит решительно никто не нарушит.

Я занял место подле камина, заказал кофей и, сделав вид, что увлечен чтением «Санкт-Петербургских ведомостей», внимательно прислушивался к голосам. Время было раннее для посещения подобных заведений, я приготовился к длительному ожиданию. Знакомое нетерпение охватило меня, иногда терзали сомнения: что, если этот господин уехал куда-нибудь из столицы? Что, если заведение мадам Шерамбо ему наскучило? И почему я не догадался спросить у Алеты, посещал ли их этот гость после того, как они переехали в Толмазов переулок?

Я отметал сомнения, терпеливо ждал, и мои старания были вознаграждены. Пятым по счету оказался гость, чей голос я немедленно узнал. Именно он и был собеседником графа Каменского, когда я висел у них над головами, привязанный к пыточному креслу.

Я чуть опустил газету и взглянул поверх страниц на вошедшего. Холеный господин средних лет, одетый в партикулярное платье, прикрывал лицо круглой шляпой, но мне удалось разглядеть этого посетителя достаточно, чтобы узнать. Нет, мы не были знакомы, но я встречал его пару раз во дворце у Нарышкиных.

Меня покоробило, когда я услышал, как негодяй потребовал проводить его к Алете. Мадам Шерамбо взяла его под руку, они прошли мимо меня и скрылись за портьерой. Спустя несколько секунд хозяйка вернулась в гостиную. Меня подмывало ворваться в номер к рыжей красавице и обработать кулаками ее гостя. Но я сдержался. Все-таки мадам Шерамбо не сделала мне ничего плохого.

Я оставил хозяйке рубль, попрощался и, провожаемый ее удивленным взглядом, покинул бордель. Почти что час пришлось ждать в карете. Наконец нужный мне господин вышел на улицу и сел в поджидавший экипаж. Я подал знак мосье Каню, и мы проследили путь злодея до дома. Пару гривенников я пожаловал местному дворнику и узнал, что интересующий меня субъект, отставной полковник, именует себя Шемлавским Григорием Александровичем. Кроме того, словоохотливый мужичонка сообщил, что его высокоблагородие любят на бильярде по вечерам играть в задней комнате у господина Гугета.

На следующий день я приехал к Павлу Строганову.

— Поло, я нашел его, — заявил я, не успев даже поздороваться.

— Кого? — насторожился Павел.

— Того негодяя, что планировал отравить воду в Москве, дабы заставить государя призвать на службу Аракчеева, — терпеливо объяснил я.

— И кто же этот негодяй?

— Шемлавский Григорий Александрович, отставной полковник, служил артиллеристом.

— Что ж, похвально, похвально, — улыбнулся Павел. — Возьмем на заметку.

— Возьмем на заметку? — переспросил я. — А как насчет того, чтобы арестовать его? Ведь ты товарищ министра внутренних дел, в твоих руках полиция. У тебя есть свидетель. Я — свидетель. Я слышал его разговор с графом Каменским…

— Может, и арестуем со временем, — ответил Павел. — Но не сейчас. Воленс-Ноленс, ты же знаешь, пока нецелесообразно тревожить такие фигуры, как Аракчеев и генерал-губернатор, пусть даже и отставной.

В очередной раз продолжать бессмысленный спор я не желал.

— Воля ваша, — промолвил я. — А я не желаю мириться с тем, что этот господин, возможно, теперь вынашивает новые планы. Я поступлю по-своему.

— Что ты задумал? — встревожился Поло.

— Скоро узнаешь, — ответил я и попрощался.

В тот же вечер я застал Григория Александровича в кофейне Николя Гугета. Отставной полковник играл против молоденького поручика. Несколько зрителей следили за партией, и среди них я заметил бывшего сослуживца Мыскина, ныне штабс-капитана.

— Григорий Александрович, дорогой вы мой! Как давно я искал этой встречи?! — воскликнул я.

— Мы разве знакомы? — холодным тоном осведомился Шемлавский.

— Как же? Не узнаете? — Я изобразил удивление. — А ведь мы встречались! Встречались в доме у графа Каменского. Вам тогда пришлось сильно голову задрать, чтобы разглядеть меня. Вы еще личико так платочком прикрывали, чтобы я вас не разглядел…

— Простите, милостивый мой государь, — раздраженно покачал головой Шемлавский, — но вы несете какую-то чушь! К тому же мешаете игре!

— Ах, игра! — Я словно только теперь заметил бильярдный стол и постучал по нему пальцем. — Ну и как игра? Получается? А телескопом не пробовали?

Я обвел глазами присутствовавших офицеров. Казалось, что воздух сделался жестче от охватившего их напряжения. Они следили за развитием событий, уже сообразив, что я намерен учинить скандал. И я не обманул их ожиданий.

— Господа! — обратился я к ним и указал на Шемлавского. — Григорий Александрович прославился во всех борделях от Санкт-Петербурга до Москвы как мастер пользоваться телескопом в жарком деле! Без телескопа у него, знаете ли, ничего не получается…

На лицах офицеров мелькнули глумливые улыбки, которые они все как один немедленно скрыли. Вероятно, Шемлавский иногда развлекал их своими частушками. И теперь новая интерпретация его пристрастия к телескопам развеселила их.

Сам же Григорий Александрович сначала побагровел, затем побелел, после чего прошипел:

— Извольте немедленно извиниться!

— Можете потребовать сатисфакции, — небрежно заявил я, повернулся, нашел взглядом старого знакомца и попросил: — Мыскин, будешь моим секундантом?

Вечером я отправил мосье Каню с очередным письмом к графине де ла Тровайола. Французишка вскоре вернулся и вернул мне письмо нераспечатанным. Новость, которую он привез, опечалила меня, хотя и была давно ожидаемой. Алессандрина покинула Санкт-Петербург.

Ранним утром, едва рассвело, я прибыл на Волково поле. Со странной отстраненностью наблюдал я за приготовлениями к поединку. Душевное оцепенение охватило меня, а виною послужила нелепая размолвка с Алессандриной. Приглашенный доктор, чьего имени я не потрудился запомнить, не спускал с меня грустных глаз и отчего-то почти не обращал внимания на Шемлавского. Щелкнули замки ящика с пистолетами: секунданты, передвигавшиеся как безликие тени, проверили оружие. Я не испытывал ни малейшего трепета, словно не мне угрожала смертельная опасность и не я рисковал через несколько минут расстаться с жизнью.

— Господа, не угодно ли вам примириться? — прозвучал традиционный вопрос.

— Я готов принять извинения, — откликнулся Шемлавский.

Нужно отдать ему должное, он сохранял завидное присутствие духа, оставался спокоен, хотя смертельная опасность в равной степени угрожала и ему.

— Сегодня я не в том настроении, — ответил я. — Будем стреляться.

По команде мы разошлись на указанное секундантами расстояние. Я повернулся, а Шемлавский уже целился в меня. Время замедлило свой бег. Я начал поднимать пистолет, одновременно поворачиваясь боком к сопернику. Грянул выстрел, словно железная птица пролетела мимо меня и, задев крылом, распорола рубашку на груди. Соперник опередил меня, и я чудом остался жив.

Я целился в него, но после выстрела приподнял пистолет, чтобы выстрелить в воздух. И вдруг раздался топот копыт.

— Стойте! Стойте! Прекратите дуэль! — послышался знакомый голос.

Подоспевший всадник едва не выскочил на линию огня. Он спешился, и я узнал майора Балка.

— Извините, опоздал, место сообщили неточно, — промолвил он. — Кто стрелял?

— Я еще только собираюсь выстрелить, — ответил я.

— Не трудитесь, — суровым голосом произнес Михаил Дмитриевич. — Ваш выстрел не причинит никакого вреда противнику.

«Конечно, не причинит, я же целюсь выше его головы», — мысленно отметил я.

— Ах, Андрей Васильевич, Андрей Васильевич, — покачал головой Михаил Дмитриевич. — Что же вы, мой дорогой друг, так неразборчивы в выборе друзей? Выбрали секундантом штабс-капитана Мыскина, а он наделал кучу долгов. Причем должен-то как раз Григорию Александровичу Шемлавскому. Из-за этих долгов ваш Мыскин превратился в каналью. В вашем пистолете слишком мало пороху…

Я с недоумением смотрел на майора Балка.

— Полиция, Андрей Васильевич, иногда все-таки не дремлет, — ответил он на мой немой вопрос и вполголоса, чтобы слышал только я, добавил: — В окружении Шемлавского полно всякой сволочи, в том числе и тайных агентов. Они-то и донесли.

— Это клевета! — выкрикнул Шемлавский.

— Тогда можете вызвать и меня на дуэль, — насмешливо отозвался майор Балк.

Григорий Александрович не ответил. Даже со своего места я заметил, как изменился его взгляд — Шемлавский смотрел, как побитая собака.

Михаил Дмитриевич громко продолжил:

— Отдайте оружие Мыскину. Пусть попробует застрелиться. С близкого расстояния, может, ему удастся оцарапаться…

Вновь застучали копыта, и из чащи выехали четыре полицейских драгуна. Следом показалась черная полицейская карета. Держались стражи порядка с напряжением, готовые к сопротивлению.

Шемлавский стоял на месте. Оба секунданта побежали к карете Шемлавского и скрылись внутри. Я опустил пистолет дулом вниз и промолвил:

— Нашу дуэль прервали. Что ж, выстрел за мной.

Балк накинул мне на плечи мою шинель.

— К счастью, врачебные услуги не понадобились, — промолвил доктор, вздохнул и помог Шемлавскому надеть шинель. Когда Григорий Александрович с видом незаслуженно оскорбленного человека направился мимо нас к своему экипажу, майор Балк сказал ему:

— Думаю, милостивый государь, вам лучше в ближайшие часы покинуть Санкт-Петербург.

Шемлавский вздернул подбородок и смерил Михаила Дмитриевича вызывающим взглядом. Майор Балк только усмехнулся и добавил:

— Впрочем, если угодно, можете дождаться высочайшего повеления на сей счет.

Я поставил ногу на подножку своей кареты, но Михаил Дмитриевич остановил меня:

— Не спешите, Андрей Васильевич. Полицейская команда вынуждена вас задержать, — промолвил он и, весело фыркнув, добавил: — Вам предстоит аудиенция у Каламбура Николаевича.

Я отпустил извозчика, — за обратный путь он взял с меня плату заблаговременно. Михаил Дмитриевич проводил меня в полицейскую карету. Я подчинился безропотно, хотя неожиданный поворот дела несколько взволновал меня. И это волнение, пожалуй, было первым новым чувством, помимо тоски от разрыва с Алессандриной.

Конвой препроводил меня в Петропавловскую крепость. Я размышлял о превратностях судьбы и о том, что российский воздух заражает своеобразным пониманием справедливости и правосудия. Злодеев, едва не отравивших половину Первопрестольной в угоду своему тщеславию, немножечко пожурили. А меня, предотвратившего исполнение злодейского плана, хотя и наградили орденом, но отправляют в каземат.

В крепости меня проводили в кабинет, где оставили один на один с военным комендантом Санкт-Петербурга князем Сергеем Николаевичем Долгоруким.

— Присаживайтесь, Андрей Васильевич, — предложил он голосом хотя и мягким, но не предвещавшим ничего хорошего.

Я сел на стул и произнес:

— Позвольте полюбопытствовать. В чем моя вина?

— A voila notre fugitive[34], сказали мы, к кресту его приколотив, — выдал Каламбур Николаевич с усмешкой.

Глаза его с хитрецой говорили: что же это вы, граф Воленский, дурака валять решили? Ну-ну, валяйте. Посмотрим, кто в дураках останется…

Дверь за моею спиной заскрипела, вошел офицер и доложил:

— Его высокопревосходительство обер-полицеймейстер…

Сергей Николаевич жестом прервал его и поднялся из-за стола навстречу господину Эртелю.

— Вот, Федор Федорович, граф Воленский изволит любопытствовать, за что его препроводили в крепость.

— Здравствуйте, Андрей Васильевич. — Обер-полицеймейстер держался с подчеркнутой учтивостью. — Позволю напомнить, что вы совершили побег из-под стражи. А мы не можем позволить себе оставить беглеца непойманным. Подобный факт оказал бы пагубное воздействие на общее состояние дел, дисциплину, не говоря уж о нашей репутации.

— Попрошу подписать бумаги, — сурово промолвил военный комендант. — Вот здесь и здесь.

Я поставил свою подпись не читая. Бог весть, сколько времени предстояло провести в Алексеевском равелине наедине с соглядатаем. Но в эти минуты я думал о том, что лучшего лекарства после размолвки с Алессандриной и не придумаешь.

Отворилась дверь, вошел солдат и вывалил на отдельно стоявший стол туго стянутый узел. Погруженный в мрачные мысли, я не придал значения этому событию.

— Только теперь, — назидательно поднял палец Федор Федорович, — когда вы заберете свои вещи, вы вольны беспрепятственно покинуть сию обитель.

Обер-полицеймейстер указал на стол. Я узнал пуховую подушку, одежду и белье. Второй солдат поставил на край столешницы, в тень, кофейную пару. Словно сумерки окутали болото и одинокую цаплю. И впервые за последние дни в сердце моем пробудилось что-то теплое.

— Вещи, Федор Федорович, позвольте оставить здесь. Раздайте арестантам, тем, кто нуждается. А вот кофейную пару заберу. Спасибо, что сохранили ее.

Я вернулся домой, Жан Каню едва сдержался, чтобы не кинуться лобызать мои руки. И в то же время французишка поносил меня, прибегая к самым суровым выражениям из числа тех, которые мог позволить себе в моем присутствии. Утром, покидая квартиру, я ни словом не обмолвился камердинеру о цели поездки. И о том, что я, возможно, отправляюсь в последний путь, он не знал.

— Барин! Сударь вы мой-с! — кричал мосье Каню. — Что же это вы-с вытворяете-с такое-с! Майор Балк мне все рассказал-с! Вы что же это-с, стреляться задумали!

— Уже стрелялись, — ответил я, отмахиваясь от французишки, чтобы не путался под ногами.

— Вы его убили! — воскликнул Жан.

И на физиономии его радость смешалась с ужасом. Мосье Каню ликовал, что я жив, и страшился дальнейших событий. Полагаю, более всего он не хотел отправиться в ссылку вслед за хозяином.

— Нет, — покачал головой я. — Дуэль не закончена. Выстрел остался за мною.

— А-а-а! — протянул камердинер, не зная, радоваться или огорчаться. — А вам, сударь, письмо от тетушки-с…

Французишка взял со стола поднос и подал мне конверт. Я взломал печати и развернул бумагу. Жан застыл в ожидании с глазами, умильными, как у собаки, увидевший уготованную ей кость. Я пробежал глазами первые строки, а затем прочитал такое, отчего присвистнул и, обескураженный, плюхнулся на диван. Обеспокоенный камердинер засуетился подле, норовя заглянуть в письмо.

— Что там, сударь, что там-с? Что с вашей тетушкой? Жива ли-с, здорова-с?

— Да что с нею сделается, — отмахнулся я.

«А Елизавета Дмитриевна, — писала Мария Никаноровна о кузине, — прельстившись вашими, батюшка мой Андрюша, обещаниями, но так и не дождавшись предложения и будучи не в силах долее засиживаться в девках, сбежала в Санкт-Петербург с поручиком Сенцовым. И так как вина в том, дорогой племянник, на тебе лежит, тебе и препоручаю парочку разыскать и сказать, что я их прощаю и благословляю».

— Heus-Deus! — воскликнул я. — Что это за шутки?! Только Сенцова нам в родственники не хватало!

— Что?! Что-с случилось? — не унимался французишка.

— На. — Я протянул ему бумагу. — Съездишь к майору Балку. Пусть передаст это письмо поручику Сенцову и Елизавете Дмитриевне.

— Как-с Елизавете Дмитриевне-с? — удивился камердинер.

— Вот так-с! — повысил голос я.

Французишка глаза вытаращил, прикрыл рот ладонью и покачал головой, переваривая новость.

— Что там еще? — Я заметил на подносе еще один конверт.

— Да это, барин, из того-с числа, что лучше б и не читать-с, — пробормотал камердинер. — Одни-с неприятности от этих-с писем-с…

— Дай сюда! — приказал я.

Французишка вздохнул и протянул мне конверт. Тонкий запах знакомых духов, исходивший от бумаги, воскресил в памяти воспоминания.

«Мой милый друг!

Вы совсем нас забыли и не бываете в „Новых Афинах“!

Все только и говорят, что об истории с миллионным акведуком. Между тем полагаю себя вправе услышать ее из первых уст.

Ваша наяда соскучилась и жаждет новой встречи.

Приходите сегодня же! Думаю, пора напомнить нашему Зевсу о преданном ему герое, пребывающем в незаслуженном забвении. С радостью возьмусь за эту миссию. Вы получите собственный акведук на миллион.

Ваша M. N.».

— Хорошо хоть не страус-сука, — усмехнулся я и прочитал дальше:

«P.S. Отдельная благодарность от Дмитрия Львовича. Теперь в его коллекции имеется уникальная труба».

— Я же говорил-с, сударь, лучше-с и не читать! — закивал французишка. — Одни неприятности от этих-с писем-с!

— Не твоего ума дело! — рассердился я. — Собирайся и вези письмо майору Балку. И чтоб быстро мне!

Я прилег на диване, закинул руки за голову и принялся разглядывать лепнину на потолке — занятие, вполне способствующее серьезным размышлениям. От службы я отказался, и отказался из-за Алессандрины. Однако теперь она уехала, не дав мне возможности ни объясниться, ни испросить прощения. И более всего теперь хотелось предаваться хандре. А долго ли я выдержу?! Но после того, как я в присутствии Новосильцева отказался от службы, обратиться к друзьям было невозможно. Они не упустят возможности позубоскалить, да и места хорошего уже не предложат. Да еще попрекнут, сам-де виноват, сначала свой шанс упустил, а через пару дней спохватился! Разумно ли такому человеку серьезное место дать, пусть с малого начнет… Эх, тошно даже от их предполагаемых рассуждений!

А тут — Нарышкина! Глядишь, реванш возьму. Правда, я мог в любое время обратиться к Семену Романовичу Воронцову. Избрать дипломатическую часть, чтобы оказаться подальше от всех этих Аракчеевых, Каменских, Шемлавских…

— Сударь, я отправляюсь, — доложил мосье Каню. — Может-с, изволите-с еще что-нибудь поручить?

— Изволю, — кивнул я. — Как отвезешь письмо Балку, оформи-ка, Жан, подорожную…

— Как-с — подорожную? — встревожился Жан. — Разве мы уезжаем-с куда?!

— Уезжаем, — подтвердил я. — Поедем, Жан, в Москву, а оттуда в Карачево, проведем зиму в имении, а там видно будет.

— Э-э-э, сударь, а как же-с вечер сегодня? — расстроенным голосом протянул французишка. — Не прикажете ли лошадей-с заложить? В «Новые Афины»…

— Ты же давеча говорил, что там одни неприятности! — напомнил я камердинеру. — Нет уж, дружище…

— Мы же в деревне-с от скуки помрем-с, — промямлил мосье.

— Ну, если желаешь, я тебя не держу.

— Что вы, что вы, барин?! — взволновался французишка. — Вы же знаете-с, куда вы, туда-с и я.

На следующее утро мы покинули Санкт-Петербург. Унылый пейзаж простирался за окном, холодный дождь время от времени сменялся мелким снегом. Пасквильная погода как нельзя лучше отвечала моему состоянию, да и кислая физиономия мосье Каню настроения не улучшала.

Порою я забавлялся тем, что грозился выбросить из кареты обоих котов, если французишка не найдет способа утихомирить их. Жан упрекал меня в черствости и умолял позволить довезти Нуара и Розьера до деревни, где будет им раздолье и где уж никак они меня более не побеспокоят.

Иной раз я бросал взгляд вверх, пытаясь вообразить, как это мы с Алессандриной проплывали по небу как раз над этими местами. Однако же взгляд все время упирался в свинцовую пелену, и хандра охватывала меня с новою силой, я закрывал глаза и пытался дремать, пока французишка воевал со своими питомцами.

В какой-то момент мне удалось заснуть. Но проспал я недолго, разбудил меня Жан.

— Баррин! Барин! Смотрите, что это?! — закричал он.

Я вскинул голову, готовый от досады задать камердинеру хорошую трепку. Но сердце мое смягчилось, когда я увидел то, что вызвало изумление французишки. Мы проезжали мимо останков воздушного шара. Некогда серо-голубая, а теперь грязная, облепленная опавшей листвой, оболочка покоилась в стороне от проезжей части. Замызганный дождями и снегом золотой лев проводил нас укоризненным взглядом.

Вскоре мы приехали в Тосну. В памяти поневоле возникла страшная картина — Петруша Рябченко с разорванным горлом и зарезанный почтовый комиссар. Пришла мысль, что лучше сразу же ехать дальше, не задерживаться. Вопрос в том, имеются ли наготове лошади? Впрочем, я полагал, что новый почтовый комиссар, как и его несчастный предшественник, должен живо откликнуться на пару гривенников и хорошую зуботычину.

Я переступил порог почтовой избы и застыл как вкопанный. Неуклюжий французишка, тащивший в охапке котов, врезался в меня сзади.

Знакомая фигура поднялась со скамьи и двинулась навстречу мне.

— Так я и знала, что дождусь тебя здесь, — промолвила она.

Я обнял ее и принялся губами собирать слезы, бегущие по щекам.

— Алессандрина, Алессандрина, и я знал, знал, что найду тебя здесь, — соврал я.

Полагаю, эта ложь была простительной.

Примечания

1

Ad calendas graecas (лат.) — до греческих календ.

2

Punctum temporis (лат.) — момент времени, мгновение.

3

Штафирка — невоенный штатский человек.

4

Heus-Deus (лат.) — Эй, Бог! (игра слов: Heus! — Эй! Deus — Бог).

5

Поло — прозвище графа Павла Александровича Строганова, назначенного в 1802 году товарищем министра внутренних дел.

6

Lap-clap (англ. жарг.) — перепихон.

7

Marble-arch (англ. жарг.) — женские гениталии (от marble arch — мраморная арка).

8

Bristols — от Bristol cities (англ., cockney), заменяет слово titties — сиськи.

9

Елизавета Алексеевна — императрица, супруга Александра I, до замужества и перехода в православие Баден-Дурлахская принцесса Луиза-Мария-Августа.

10

Сармата — прозвище князя Адама Чарторыйского, которое ему дал граф Н. П. Панин.

11

L’Autruchienne (франц. игра слов) — страус-сука. От Autruche — страус и Chienne — сука.

12

L’Autrichienne (франц.) — Австриячка, прозвище Марии-Антуанетты при французском дворе.

13

«Новые Афины» — так называли дом Дмитрия Львовича Нарышкина в Санкт-Петербурге.

14

Тирбушон — прядь волос завитая в локон.

15

Манифестасиён (франц. Manifestacion) — проявление чувств.

16

Па-де-галоп — танцевальное па, при котором танцор двигается боком, отставляя одну ногу в сторону и приставляя к ней вторую.

17

Demimonde (франц.) — полусвет.

18

Петровский мост — в настоящее время Иоанновский мост.

19

Никольский мост — в настоящее время Тучков мост.

20

Исакиевский мост — существовавший в описываемые времена плашкоутный мост от Васильевского острова к месту современной площади Декабристов.

21

Товарищ министра — должность, соответствующая современному понятию заместителя министра.

22

Адмиралтейский канал — канал, прорытый вдоль современного Конногвардейского бульвара, для доставки лесных материалов из Новой Голландии на Адмиралтейскую верфь. В 1844–1845 годах канал заключили в трубу, а на его месте разбили бульвар.

23

Канатная линия — современная Галерная улица.

24

Capelli (итал.) — волосы.

25

Сажень — 2,134 метра.

26

«И вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади. И первое животное было подобно льву». — Откровение святого Иоанна Богослова, глава 4, стихи 6 и 7.

27

Мандибула — от лат. mandibula — нижняя челюсть.

28

Наградные — денежные суммы в размере, как правило, месячного оклада жалованья, выдававшиеся чиновникам в конце года. Отменены в 1836 году.

29

Экономическое село — село, принадлежащее государственной казне.

30

Стасовское подворье — вероятно, речь идет о гостинице, построенной по приказу Павла I архитектором В. П. Стасовым. До недавнего времени в этом здании по адресу ул. Покровка, 17, располагался ресторан «Дрова».

31

Секунд-ротмистр — чин в армейской кавалерии, с 1797 года штабс-ротмистр, соответствовал X классу Табели о рангах.

32

Секретный арестант — секретных арестантов направляли в тюрьму по устному распоряжению, при этом администрация тюрьмы не имела права интересоваться ни именем арестанта, ни составом преступления.

33

Пантагрюэль, принцесса Бакбук — персонажи сатирического романа Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль».

34

A voila notre fugitive (франц.) — Вот он, наш беглец.

Content

Лев Портной
Акведук на миллион

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Эпилог

Примечания