Михаил Мамаев

Месть негодяя

Сюжет этой книги основан на реальных событиях. Но я не пытался точно воссоздать их, а дал воображению некоторую свободу. Выражаю сердечную благодарность тем, кто, вольно или невольно, так или иначе вдохновил меня на это. В то же время, приношу искренние извинения каждому, чье имя, фамилия, внешность, черты характера, род занятий и т. п. могут, полностью или частично, не желательно обнаружиться у отдельных героев сего текста. Вряд ли эти совпадения случайны, но, смею вас заверить, не имеют злого умысла.

Автор

Чемодан (пролог)

Завтра улечу в чужой город и там осяду. Такая у меня работа — время от времени отчаливать и оседать на несколько месяцев вдали от дома. Не всякому это подойдет. Особенно, если больше всего на свете боишься потерять любую дорогую для сердца мелочь, заполняющую равнодушную пустоту вокруг. Я не боюсь. И у меня таких мелочей нет. Да и стараюсь не заполнять пустоту мелочами, несмотря на то, что пустота, по-моему, именно этого обычно от нас и ждет (может, именно поэтому с годами мы и сами имеем обыкновение становиться мельче и мелочнее). Я долго, терпеливо перестраивал, перекраивал и перетряхивал жизнь прежде чем привел ее в боевой походный строй. Теперь она мобильная, компактная и надежная, как проверенный временем и многочисленными офицерскими командировками старый отцовский чемодан, защищенный от ударов судьбы двумя блестящими английскими замками и прочными, как гильзы от орудийных снарядов, железными набойками по углам. Мне почему-то кажется, точно такой чемодан был у Чкалова, когда он полетел в Америку через Северный полюс, и у Жукова на Халхин-Голе и на Главной Войне, и у Гагарина, когда он стартовал в командировку в космос… Лично я последние лет пять путешествую с прочной, спортивного вида сумкой всемирно известного итальянского бренда, на крупных металлических молниях и из художественно потертой мягкой коричневой кожи. Но если бы мне вдруг приказали покинуть Землю навсегда и разрешили взять с собой всего один предмет багажа, я бы, пожалуй, взял чемодан моего отца. Наверное, потому что в критические минуты до сих пор стараюсь быть похожим и на Чкалова, и на Жукова, и на Гагарина, но в первую очередь, на отца…

Кстати, и пресловутый гагаринский развязавшийся шнурок можно легко объяснить с помощью чемодана. Воображение рисует такую историю. Самолет из Байконура благополучно приземляется в Москве, подруливает к красной ковровой дорожке, на другом конце которой уже толпятся счастливые члены правительства, мусоля в карманах ордена для Первого Космонавта Земли и полковничьи погоны. Гагарин подходит к люку самолета, волнуется, одергивает парадную шинель, поправляет фуражку, сдувает с груди серебряные космические пылинки, сжимает в руке свой дорожный чемоданчик. Вид у него безупречный, но кто-то из сухарей-сопровождающих вдруг замечает, что не по протоколу докладывать с чемоданом в руке. И не по уставу. Типа, оставь чемодан в самолете, брат, потом заберешь. Глупость, конечно. Я бы на их месте тут же изменил протокол и устав, и обязал всех последующих космонавтов по возвращении из космоса докладывать правительству с переходящим кожаным чемоданчиком Юрия Гагарина в руках! Но я не они, а они не я — короче, отвлекли Гагарина разговорами о чемодане, не дали закончить скрупулезный осмотр себя. И вот уже Юрий Алексеевич шагает по ковровой дорожке без чемодана, но со свободно болтающимся на ботинке шнурком. Кстати, ходить с развязанными шнурками вполне могло бы стать однажды новой традицией в нашей стране, где веками ожидавшаяся и наконец наступившая свобода самовыражения нередко понимается рабами лишь, как возможность развязно себя вести! Но страх споткнуться и воткнуться со всей дури носом в асфальт все-таки пересилил, и у нас так не ходят. Страх всегда пересиливает, если ты раб. А вот афроамериканские реперы ходят, не боятся. Впрочем, на то они и рэперы, и афроамериканцы…

Я люблю жить в пути. В безликих номерах отелей, в не запоминающихся съемных квартирах, в пансионах, в купе поездов дальнего следования, в каютах морских и речных кораблей, в таежных заимках и брезентовых походных палатках…

Живу в пути, меж городами,

не верю слухам и врачам.

И женщины с большими ртами

грызут мне печень по ночам…[1]

Это написано лет пятнадцать назад. С тех пор у меня мало что изменилось. Разве что печень стала чуть больше, а женщин по ночам чуть меньше.

Думаю, всех без исключения настоящих путешественников роднит стойкая симпатия к аскетичному обезличенному пространству — не важно, стандартный ли это номер дешевого пансиона на берегу Женевского озера, где я пару раз останавливался прежде, чем у одного моего приятеля появился там дом, или борт космического корабля «Союз» накануне старта. А еще их роднит умение мгновенно приспосабливать мир под себя, настраивать на свою волну, а когда придет время — уйти, не оглядываясь.

Раньше я всегда брал в дорогу записную книжку. Теперь — портативный компьютер, диктофон и фотоаппарат. Но записная книжка по-прежнему в кармане — на всякий случай. Немного перефразируя слова героини фильма «Милые кости», мне нравится ловить необычные моменты жизни прежде, чем они исчезнут!

Да, забыл сказать — когда-то, лет сто назад, я был журналистом-международником. В «смутные» времена поменял кучу профессий. Например, работал переводчиком с турецкого, таксистом, экскурсоводом по городам Золотого кольца, весело торговал просроченным итальянским соком, снисходительно редактировал стенгазету круизного турбохода Федор Шаляпин с портом приписки в Городе-Герое Одессе… А когда случились кое-какие неприятности, и пришлось около полугода отсиживаться в глухой таежной деревушке на берегу Северной Двины, то, чтобы не сойти с ума от безделья, обреченно выучился на лесоруба и сплавщика леса…

Теперь я актер. Уже лет десять. И по-моему, это самое подходящее для путешественника занятие, так как позволяет не только обживать новые географические места и осваивать экзотические профессии, но и с головой погружаться в других людей, не пытаясь это скрыть, что очень и очень кстати — большинство людей терпеть не может, когда в них погружаются. Ну уж, по крайней мере, не с головой…

Там, куда я завтра отправляюсь, у меня будет съемная квартира в центре, служебный автомобиль, медицинская страховка, абонемент в фитнес, безлимитный интернет и, как говорят, толпы красивых девчонок на улицах… Что еще надо одинокому мужчине средних лет, любящему работать, умеющему ценить свободное время и мечтающему как можно интереснее прожить мимолетную жизнь мотылька, коей наградила, а может, наказала нас природа…

По контракту могу наведываться в Москву в любое время, если позволит КПП — календарно-производственный план. Но, наверное, не трудно догадаться, мне нравится сидеть на съемках безвылазно. Не отвлекаясь на бытовые мелочи, придумывать персонажу, которого играю, прошлое, страхи, мечты… В свое время сам я столько беспризорно боялся и необузданно мечтал, что на сегодняшний день мой личный лимит исчерпан. А от третьего лица — пожалуйста. От третьего лица удобно делать многое из того, что вряд ли когда-нибудь сделаешь от первого или второго… По крайней мере, до тех пор, пока оно — это чужое и, как правило, набросанное в самых общих чертах лицо — не стало подробным и твоим…

Чернов

Созвонился с Черновым, заехал за ним. Двинулись на берег.

— Я тебе сегодня звонил несколько раз, — говорю. — Чего не подходил?

— Отдыхал после вчерашнего.

— …?

— Так, посидели в одном месте. Пришлось успокаивать людей.

— …?

— Ну, как …? Экономический кризис. Проблемы. Американские кредиторы требуют погашения долгов.

— Кого успокаивал?

— Илюшу, что машины из Америки таскает. Когда хорошие деньги капают, а потом вдруг — Бац! — и все, некоторые, начинают хандрить. Когда были деньги, он жену бросил, связался с одной из Крыма. А сейчас у него голяк, так она уехала отдыхать с другим. Илюша моложе нас лет на десять, у него лаве не превращалось в фантики, как у нас 98 м… Я ему: «Все нормально: вдохни — выдохни… Новую найдешь. И товар твой никуда не денется — это не рис и не сок! Уйдет со временем. Еще с руками оторвут…»

— А он?

— Скучает по ней. И за стоянки нечем платить. Машины у него никто не покупает. Цены надо опускать, а он уже и так опустил ниже плинтуса. В общем, материт родину, хочет свалить за кордон и там замутить.

— Ну, это не страшно, это пусть хочет, на здоровье. Помнишь, как в одном хорошем фильме: «Это место — как будто ты кого-то трахнул и так и не слез». Ну и что, что время от времени жизнь становится похожа на это место? Кого теперь этим удивишь?! Тут главное мечтой за что-нибудь зацепиться. Чтобы голову занять. Если реальность — дрянь, учись мечтать! Пока будет мечтать о своей загранице, глядишь, и тут наладится.

— Я ему так и сказал.

— А он?

— Говорит, просыпаюсь утром — колбасит!

— Надо было сказать: «А ты сделай над собой усилие, начни снова засыпать не один, тогда и по утрам все будет чики-пуки!» В такие моменты лучше пусть утром подташнивает, чем оставаться в темноте одному. Ему бы хоть кого-то найти на первое время. Тут ведь не только из Крыма вертятся смазливые мордочки, есть и из Владивостока, и из Владикавказа, и еще черт знает, откуда — только успевай!

— Ну, да? А чего тогда сам один живешь?

— Я — другое дело… Ты же знаешь, честные женщины меня всегда пугали, мне казалось, с ними сложно… А со шлюхами в последнее время мне стало еще сложнее…

— Старик, я тебе всегда говорил — завязывай читать шлюхам Бродского, для этого продаются сборники анекдотов от Петросяна…

— Ну, я же еще не знаю, что она шлюха, когда начинаю читать… Вокруг давно нет в чистом виде ни белого, ни черного! И серого тоже нет — все какое-то серо-буро-малиновое…

Посмеялись.

— Да, я и не много вроде выпил вчера, — печалится Чернов. — Так, водки граммов четыреста — это же нормально для человека моего возраста и комплекции? Но потом, чудак, взял две бутылки пива. Засиделись до четырех, а вставать в семь. Просыпаюсь в четверть восьмого все еще пьяный. Иду на стоянку за тачкой и как будто не по Москве иду, а по Чили! Ну, в смысле, их там пару месяцев назад трясло, и даже люди гибли, ты помнишь? Короче, постоял на газоне, подышал глубоко — не помогло. Пробежался вокруг квартала — эффект тот же. Пришлось вернуться домой и два пальца в рот, чтобы прийти в себя.

«Одна из непременных черт нашей непутевой жизни — пока не сунешь два пальца в рот, ничего хорошего не жди… — думаю с не привычной для этого времени суток грустью. — Какого черта? Почему ни один пряник не дали просто так, почему за все хорошее мы всегда платили? Или это карма у нас с Черновым такая контрафактная? А кто-то с нормальной кармой выпивает за ночь литр водки, запивает литром пива, спит всего час и на утро свеженький, обмакивает чресла в океан, поет под душем гимн Гавайской Народной Республики, к обеду получает Оскар или Нобелевскую премию и бесплатную турпутевку на Юпитер, а вечером садится в частный самолет и отправляется на VIP-дегустацию продукции Московского завода „Кристалл“…»

Термометр в машине показывает +27. Жарко даже у воды. Какое-то время гуляем молча. Чернов подбирает камушки, бросает в воду. У него тоже в жизни не всегда все гладко. Но он никогда не жалуется. В этом мы с ним похожи. Недаром столько лет вместе.

— У тебя-то как с работой? — спрашивает. — Кризис чувствуешь?

Вспоминаю, как 10 лет назад стал актером. Тоже был кризис. Мы с Черновым остались на бобах. За долги пришлось отдать наш фасовочный цех. Отдали и новое жилье в Крылатском, и Ягуар, и даже гигантскую гору не фасованного вьетнамского риса на складе в Люберцах. Пытались отсрочить расчет на два месяца — нам позарез нужны были эти два месяца, чтобы перекрутиться. Но братва не захотела ждать. И чтобы запугать, отравила ротвейлера Чернова. Чернов был холост, а я женат. Поэтому он не испугался — купил себе нового ротвейлера. А я даже очень испугался — за жену! Напрасно — ничего с ней не случилось. С женщинами, я заметил, вообще редко что-то такое случается. По крайней мере, намного реже, чем с мужчинами и ротвейлерами. Есть в них — женщинах — такая агрессивная непотопляемость, умело прикрытая бесконечными разговорами о слабости и беззащитности. Может, именно поэтому с ними бывает так непросто жить, а без них тоже никак:

Мужчине за тридцатник нужен тыл,

Чтоб он себя случайно не убил…

Когда инстинкт самосохранения в нас — мужчинах — включается, начинаем лихорадочно искать свою вторую половинку. Мы же по жизни, как ротвейлеры — пыжимся, храбримся, брызжем свирепой слюной, надуваем грудь колесом, уверяем весь мир и себя, любимых, что все под контролем, а потом в сорок вдруг венки от коллег и друзей… А они — женщины — любят похныкать, пожаловаться на свою нелегкую долю, пилят мужей, тормошат любовников, исподтишка ищут более выгодные варианты, но в результате пенсионерок у нас в два раза больше, чем пенсионеров. Если не в три… Вот и моя благоверная тоже — подстраховалась, решила не искушать судьбу — усвистела на выходные в Стамбул, якобы за покупками, и появилась лишь через полгода с ровным средиземноморским загаром и документами на развод. После этого я больше не женился.

А вообще, кто бы что ни говорил, у меня была хорошая жена. Кстати, а почему жена должна быть обязательно умной? По-моему, это миф, который придумали сами умные, но не наделенные модельной внешностью одинокие дамы, в борьбе за генетически здоровых тупиц, способных лишь на воспроизводство генетически здорового потомства. Это все равно, что утверждать, что во что бы то ни стало должен быть умен, например, художник-мультипликатор. А зачем ему, если от него требуется только, чтобы после его мультиков мы улыбались и продолжали верить в добро и чудо? Жизнеспособные женские мозги с зашкаливающим IQ в семье, конечно, не помешают — кто бы возражал? — но в сто раз важнее, по-моему, чтобы ты с ней почаще улыбался. А какого беса ты улыбаешься, — это интимное дело каждого, и мозги тут совершено ни причем. Словом, я любил жену. Даже, насколько помню, изменить ей ни разу не успел. Не хотелось. И прожил в браке почти три года. Думаю, прожил бы и еще тридцать три, если бы мы с ней родились где-нибудь, где не так трясет все время.

После развода я снял крохотную однушку в Выхино, в хрущевке на первом этаже. Сократил расходы, потуже затянул ремень От Версаче за 400 баксов, оставшийся с лучших времен, и принялся зализывать раны. Просыпаюсь как-то утром с бодуна, шаркаю на кухню. Случайно глянул под ноги, а на обшарпанном паркете белыми прописными буквами пьяного граффити, жирно, как с издевкой, напшикано «Старт». Огляделся — и на стенах, на видавших виды обоях «Старт», и на пожелтевшем от времени потолке «Старт», и на кухонном столе, и на чайнике… Даже на приговоренном к пожизненному дождю неряшливом столичном небе, за оконными железными решетками от воров, тоже этот чертов «Старт»… Вот такая, блин, история! Пашешь, ночами не спишь, рискуешь, теряешь близких… А в один прекрасный момент — упс! — давай, парень, начинай сначала!

Так трудно начинать с нуля,

Когда вокруг горит земля

И отказался быть с тобой

Твой ангел с розовой трубой…

Датировано 98-ым. Когда я прочитал эти строки Чернову, он, спросил, какого беса у ангела труба розовая. «Скажи спасибо, что не голубая!» — как сейчас помню, огрызнулся я и подумал: «Как можно спрашивать такое? Чернов лицезрел когда-нибудь ангела? И я не лицезрел, но ангела вижу так! А если выпадет честь познакомиться, обязательно подарю ему что-нибудь на память земное. Ну, хоть этот ремень от Версаче. И будет тогда мой ангел с ремнем. Вернее, в ремне… А то „ангел с ремнем“ звучит, как будто он выпороть меня планирует!» Хотя, конечно, выпороть было за что, да и до сих пор есть, конечно…

Чем только мы не занимались тогда, как только не крутились, во что только не пытались влезть. Даже хотели записаться добровольцами на Кавказ — против сепаратистов, разумеется… В конце концов, арендовали контейнер на вещевом рынке и стали перепродавать турецкие шмотки под слюнявой охраной молодого черновского ротвейлера № 2. А в свободное время я стоял с гитарой в переходе под Калининским — это Новый Арбат теперь, если кто не знает. Бренчал, что знал со времен моего лихого дворового периода — Визбора, Высоцкого, «Битлов», «Машину времени»… Тогда по стране многие так стояли с гитарами, аккордеонами и балалайками. Песня нам всегда помогала — и строить, и жить, и шагать, и даже напиваться. С девчонками там, в переходе, знакомился, на выручку от «бренчания» водил в Селигер — кафе такое было рядом, на углу, где сейчас городской банк. Трешка швейцару за вход, остальное на шампанское, салаты и курицу жареную с лимонным соусом — спасибо, родная, шестиструнная, за веселый и сытный вечер!

Как-то в переходе ко мне подошла одна дама, ассистентка с Мосфильма, и предложила «попробовать силы в кино». Ну, я попробовал, и в очередной раз мои «богатырские» силы меня не подвели.

Кино — иная реальность. Кто-то стремится туда влезть, чтобы стать богатым и известным. Кто-то потому, что ошибочно думает — это легче, чем разгружать вагоны. А мне нужно было спрятаться. Залечь. Зарыться в ил. Убежать от себя, одним словом. Вот, до сих пор и бегаю…

— Улетаю завтра, — говорю Чернову. — На полгода.

— На полгода, это хорошо, — одобрительно кивает Чернов. Мы никогда не говорим о кинематографических заработках, но знаю — сейчас он мысленно прикинул, сколько я примерно могу заработать, и порадовался за меня. Когда я в первый раз снялся в кино, он не поверил и долго смеялся. Когда я поступил в театральный, он не разговаривал со мной месяц, почему-то решив, что я его предал. Когда я закончил за два года с красным дипломом, он поставил ящик французского коньяка, перепавшего ему по случаю от одного нашего общего знакомого-таможенника, который, кстати, был должен нам обоим… Теперь Чернов — мой главный болельщик. Мы оба это знаем. Я всегда беру его на премьеры и, даже если не созваниваемся месяцами, мне кажется, он со мной все время на площадке. Часто я мысленно читаю ему вызывающий сомнения текст и если вижу, что ему там, в моих мыслях, не нравится, переделываю… «Давай, Леха, расскажи с экрана, чем простые люди живут!», — любит он напутствовать, когда мы выпиваем и речь заходит о кино. Чернов по-прежнему причисляет себя к расплывчатой и в моем ассоциативном ряду отдающей ранним Достоевским категории «простые люди». А сам ездит на новеньком спортивном Мерседесе, взятом, правда, в кредит, одежду покупает в Европе и капризно придирчив в дорогих московских ресторанах, хотя, случается, на пару месяцев берет в долг даже у меня…

— Ну, ты только там без фанатизма, — говорит Чернов. — А то знаем мы тебя! И если что не так — свисни! Своих в обиду не дадим…

Настоящее «если что не так» было так давно, что я и забыл, как оно выглядит. Но нам ведь не дано предугадать, когда оно снова повторится, это «если что не так», поэтому растроганно киваю и с благодарностью жму руку моему единственному проверенному кнутом и пряниками другу.

Светка

Времени — около полуночи. Она выходит к машине из темноты, из глубины двора, спрятав лицо в длинные светлые волосы. В минувшие выходные она упала лицом в асфальт, поэтому стесняется.

Пока едем, поглядываю на ее распухший нос, на синяки вокруг глаз, легко читающиеся даже в темноте.

— Не думала, что нос ломать так легко, — говорит с наигранной беспечностью. — Правда, я была под анестезией — мы сначала пили пиво. Потом перешли на водку. Пили, не разбавляя. А потом мы с Лизкой (это дочка ее) стали играть в футбол. Я не заметила, что у меня шнурок на кроссовке развязался, побежала за мячом, споткнулась… Было немого больно ставить нос на место. Товарищ мужа на той же вечеринке упал и ушиб ногу и бедро. В травмпункте его спросили:

«— Как это произошло?

— Пил водку и вином запивал, — ответил.

— Ну, вот и продолжайте так лечиться».

По телевизору у меня дома — канал MTV. Там целуются в засос лесбиянки.

— Смотри, что показывают! — возмущается Светка. — Руки за это поотрывать! И губы…

— Да, они такое часто показывают, особенно по ночам. Ты что, телевизор не смотришь? Развращают наших детей.

— У тебя нет детей, забыл? — заявляет, таким тоном, как будто я только и делаю, что доказываю ей обратное.

— А я, может, о твоей Лизке переживаю. Да и не век же мне бобылем жить. Появятся еще…

Чокаемся стаканами с коньяком-колой. На душе сразу становится спокойно и оптимистично, как если бы мы оказались в танке, перекрашенном в бледно-розовый металлик, со светлым кожаным салоном и коробкой автомат (в аналогичного вида Бэнтли было бы оптимистично, но совсем не спокойно).

Переключил на модный сериал про богатую жизнь богатой американской семьи.

— В браке люди ищут друг друга… — вещает главный герой.

— Ну, кто хорошее дело назовет браком? — замечает Светка с подтекстом, но в чей огород камень, не ясно.

— Тебе грех жаловаться, у тебя муж золотой вроде?

— Ага, золотой! Месяцами в командировках!

— Так это же хорошо.

— Чего ж хорошего?

— Он семью кормит. Ну, и свободное время у тебя…

— А оно мне надо, это время? Во-во, гляди-ка! Зачем она выходит замуж, если не любит этого, а любит того?

— Потому что тот никогда с ней не будет, — (я немного смотрел этот ночной сериал прошлым летом, поэтому могу комментировать). — Знаешь, что интересно? В реальной жизни, если ты решил подняться за счет брака, то скорее всего тебе придется жениться на «кошмарике», потому что королевы и короли красоты почти всегда без гроша в кармане. А в этом сериале, посмотри, какие все богатые симпатяги, но друг от друга нос воротят!

— Нет, ну, извини меня! — заводится Светка. — Ну, да красивый, да, бабы за ним табуном бегают. А пообщаешься, и, ну, никак, ну, вообще!

На своем веку я пассивно участвовал в стольких подобных обсуждениях мужчин, что давно пришел к выводу: относиться к женским словам в наш адрес серьезно величайшая глупость — девушки сами не знают, чего хотят. Если она четко это знает, значит до тебя она общалась с мужчиной, умеющим ловко вправить мозги. И если, положим, она тебе очень сильно нравится, но ее взгляды на добро и зло в корне противоречат твоим, не стоит вешать нос и делать поспешных выводов. Переубеди, заставь поверить в своих богов и своих демонов, надень ей на глаза очки с линзами того же цвета, что и у тебя! Ты мужчина и все в твоей власти — дерзай! Но только делай это незаметно — девушки терпеть не могут, когда их воспитывают, поучают, наставляют на путь, дают почувствовать чужое превосходство… Ну, как все дети, одним словом.

— А этот актер очень хороший, он когда-то даже Казанову играл, — комментирую.

— Ну, не знаю, Казанову как-то он не потянет, он же страшный.

— А Казанова и не был красавцем. И потом ты сама только что говорила, что…

— А как же он успех такой имел у женщин?

— А он и не имел. Сам он был охотником, это да, но толпы женщин не стояли в очереди за его благосклонностью. То, что он описал в мемуарах, это…

— Фантазии?

— Никто уже не узнает.

— Может, он и имел успех, но только с «кошмариками», — неожиданно предполагает. — А описал их потом, как красавиц.

«А ведь это Дар — видеть красоту там, где другие ее не замечают, — думаю вдруг. — Чтобы дать кому-то шанс сделать тебя счастливым, надо для начала разглядеть его красоту!»

Поднимаю стакан, чокаюсь с ее стаканом, стоящим на стеклянном журнальном столе, смотрю на ее распухший нос.

— Ну, ладно, Свет, все, давай, допивай и иди в ванну, — говорю. — А то завтра мне рано вставать…

— Только у меня нос, не забудь… — отвечает, послушно вставая и прямо в гостиной начиная раздеваться.

— А причем здесь нос? Мы же не боксом будем заниматься… Впрочем, если хочешь, могу выдать тебе боксерский шлем, чтобы ты расслабилась и забыла о своем носе…

В два идем ловить такси.

— Ну, и когда ты теперь объявишься? — спрашивает на дороге. — Не боишься?

— Чего?

— Однажды вернешься, а здесь никого…

Пытаюсь при свете уличных фонарей разглядеть признаки улыбки на ее травмированном лице. Собираюсь сказать, что сокрытие улыбки в ночи должно стать уголовно наказуемо, ибо заставляет Землю вращаться чуть медленнее и отдаляет рассвет… Собираюсь сказать, что когда люди духовно близки, совершено не обязательно встречаться по расписанию, такие люди — как праздник, который всегда с тобой, чтобы не случилось. И не только живые но и ушедшие навсегда. Особенно ушедшие. Для тех, кто живет в пути, наиболее подходит договориться о встрече «в шесть часов вечера после войны»… То есть где-то, когда-то, не известно где, и когда, но под залпы видимых и невидимых салютов и выстрелы открываемого шампанского. Собираюсь сказать, что близкие нужны, чтобы не отмечать в одиночестве свои победы, а поражения можно и в одиночестве, потому как поражения делают тебя сильнее, а победы не делают. Хотя как это соотнести с утверждением Пастернака, что «пораженья от победы ты сам не должен отличать», я не знаю, если честно — я всегда отличаю и стараюсь не привыкать ни к тому, ни к другому… Много чего еще хочу сказать я Светке на прощание. Но останавливается такси. Такси всегда останавливается именно в тот момент, когда главные слова готовы сорваться с языка. И опять не срываются. Потому что, конечно, мир спасает Красота, но еще чаще мир спасает Недосказанность…

— Ладно, береги себя, — Светка чмокает меня в щеку. — И давай там без фанатизма — знаем мы тебя…

Переезд

Водитель заказного такси в аэропорт немного тормоз. Как будто накануне перенес инсульт. Или три раза в сутки ему вводят внутривенно фенозепам. Не знает ни одной потайной тропы для объезда заторов. Не в курсе, что я еду по безналу. Кажется, в первый раз слышит слово «безнал». Мне приходится звонить администратору. А водитель звонит диспетчеру. Не сразу понимает, что ему там говорят, много раз переспрашивает. Не сразу понимает, что говорю я, тоже переспрашивает. Не сразу находит слова, чтобы объяснить, как понял. Не сразу соображает, к какому терминалу везти. Не сразу отвечает на пожелание доброй ночи и удачи… Сочувствую! Надеюсь, сейчас, когда я пишу эти строки, он не на кладбище для уснувших за рулем!

Лечу на Бомбардье — маленьком канадском самолетике на 50 человек. Когда взлетаем, немного не по себе. Мне часто не по себе, когда взлетаю. Кажется, вот-вот под ногами провалится пол. Пытаюсь привыкнуть и не могу. Каждый раз надо настраиваться на взлет, как на маленький подвиг. Сижу в хвосте. Самолет потряхивает, как на ухабах. Двигатель за стенкой постоянно меняет обороты, командир закладывает виражи, выводя машину на нужный курс. Надеюсь, это не брат водителя такси, что отвозил меня в аэропорт…

Жилье мне сняли в центре, на проспекте Независимости. Увидев название на стене дома, грустно улыбаюсь — идеально подходит к моему состоянию души в последние годы. Быть независимым не легко, но по-другому, видимо, никак — все зависимости, что случались в моей взрослой и не очень жизни, меня в конечном счете губили. Может, потому, что, как и во многом другом, я не умею зависеть на половину, на четверть или на треть, иду до конца, заныриваю с головой, порабощаюсь… Так что в моем случае одиночество — единственный путь к спасению. По крайней мере, единственный, известный мне…

Хорошо отремонтированная, чистая и просторная хата на втором этаже. Но окна спальни и гостиной выходят на шумный проспект. И нет кондиционера.

«Ну, ничего, — думаю. — Как-нибудь привыкну…» Однажды в одном хорошем городе привезли меня из аэропорта в удобную, уютную квартиру в новом доме со всеми мыслимыми и немыслимыми удобствами, и все в этой квартире было мне по душе! А утром оказалось, что и справа, и слева, и сверху, и снизу, и спереди, и сзади — короче, со всех сторон вовсю идет ремонт. С семи утра и до девяти вечера там долбили, сверлили, пилили, тарахтели, жужжали, звенели, карябали, скребли, шуршали, ругались и молились. А мне время от времени приходится сниматься по ночам и отсыпаться днями. И съемки там были на год! В первый момент я ужасно огорчился, а потом попытался взглянуть на проблему философски. Сказал себе: «Держись! Жизнь испытывает. Не это, так другое что-нибудь найдется неприятное. Надо пережить, перетерпеть, переждать, приспособиться. Кому-то сейчас в сто раз труднее. А может, так мне актерский мой бог помогает — вгоняет в нужное психологическое состояние, добавляет краски в эмоциональную палитру, чтобы лучше играл. Или дело и вовсе не во мне, а в том, что пришел к самому главному над всеми богами Богу Лукавый и стал искушать — вот, мол, ты хвалишь этого Алексея, утверждаешь, что он такой добрый, порядочный, интеллигентный, не пьянствует, не развратничает и не ругается матом! А попробуй-ка, окружи его квартиру громыхающими злыми ремонтами — посмотрим, что тогда с ним станет, останется ли он прежним Алексеем, которого ты так любишь и в которого веришь, Бог…» Подумал я так, порассуждал, прикинул хвост к носу и решил никуда не переезжать. Первые дни в этой квартире я буквально сходил с ума. Но терпел. И терпеть мне все больше нравилось. Бывало, в короткие часы затишья даже ждал, когда за стенкой возобновят истязать меня грохотом, настолько во мне теперь было много силы! В итоге, месяца через четыре в одно благословенное утро они устали проверять меня на прочность — все проверяющие нас на прочность, рано или поздно, устают и сами ломаются от бессилия нас сломить, важно только, чтобы нам хватило терпения! Ремонты прекратились и наступила благодать. И, кстати, потом говорили, получилась у меня зачетная актерская работа в этом сериале.

Час ночи. Вставать в семь, а заснуть не получается — духота и проспект грохочет! В надежде спастись от шума, закрываю окно и снова тщетно пытаюсь спать. Для меня одна из картинок Ада — это духота и грохот навсегда, без права обжаловать или сбежать! Если не иметь возможности сбежать, ну, пусть, самой невероятной, самой призрачной, но все-таки перспективы рвануть в сторону, за турникеты или флажки, то я не знаю, как тогда вообще жить дальше… Успокаивает лишь, что если хочешь поймать акулу, надо пустить в воду кровь. Бессонница — это, конечно еще не кровь, но и такая малая жертва сойдет для начала охоты за большой хищной рыбой под названием «Моя Роль»… Какой же я все-таки язычник!..

Вокруг — желтая темнота. Желтый свет фонарей пронизывает желтые горизонтальные жалюзи. Зажмуриваюсь, представляю море, берег, раскаленный желтый песок, в желтой дали — желтые плавники виндсерфингов… Слышу женские голоса, журчание смеха, цокот каблучков. Неужели, это уже сон? Как бы не так — все еще быль! Знает мои слабости и делает все, чтобы не ускользнул в небыль — сон, это же небыль, разве нет?! Конечно, встаю, конечно, подхожу к окну, конечно, подглядываю сквозь жалюзи. Три красотки выскользнули из подъезда. Одна — высокая блондинка. Что-то громко рассказывает, хохочет, размахивает руками и виляет бедрами, как будто заигрывает с демонами темноты. Зажигает, короче! В движениях что-то от танца. Может, в ушах у нее крохотные наушники и в них румба? Две другие, как матовые зеркала, приглушенно отражают ее колеблющийся, как у свечи, огонь. «Почему блондинки так часто правят моим балом? — спрашиваю неизвестно, кого и неизвестно, зачем в темноте. — Сколько раз приходилось танцевать, хотя совершенно не было настроения. Под нелюбимую музыку среди матовых людей. И все ради кого-то, кого по ошибке я считал своей половинкой. Как много притаилось в темноте властных иллюзий…»

Само по себе останавливается такси. Или это заказ, или здесь по ночам такси можно остановить силой мысли! Принцессы уносятся в ночь — им надо торопиться, пока не наступил рассвет, и карета не превратилась в тыкву. Рассвет уже скоро — лето все-таки. А я ложусь на диван в гостиной. Я умею обманывать быль, притворяясь, что не собираюсь спать. Иногда помогает. Вот, и теперь помогло. Лазутчиком, наконец-то, прокрадываюсь в зону снов.

Снится, что маленький, и остался без родителей. Они не умерли, а как бы зажили новой жизнью без меня. Мол, со мной и так порядок — родился и, слава богу! Незачем тратить силы и время, тащить за уши к пятидесятым размерам костюмов и сорок четвертым размерам ботинок… Я — чужой.

Захотелось проснуться. Но это не просто, когда с трудом заснул, и мозг помнит, что надо успеть выспаться перед ранним подъемом — просыпаешься снова и снова, но все это во сне, цепляешься за детали, путаешься, отражаясь в бесчисленных кривых зеркалах, как герои Орсона Уэллса… А потом я подумал во сне, что это даже хорошо — быть посторонним. Если со мной что-то случится, например, погибну на войне, сяду надолго в тюрьму или улечу в космос и не смогу вернуться, никто не будет обо мне горевать. А заставлять горевать тех, кого любишь — это, по-моему, худшее, что может случиться с человеком, ну, после потери способности любить, конечно…

Будильник поставлен на семь. Но полседьмого под окнами уже рвут воздух быстрокрылые автомобили, под землей, в туннелях, бьют копытом нетерпеливые электрички метро, в небе гудят, заходя на посадку, бумажные самолетики моего детства… Это еще не явь, но уже и не сон!

Встаю с квадратной головой. Цепляясь за шкафы и стены торчащими из висков невидимыми углами, ковыляю в ванную. Принимаю горячий душ — фыркаю и насвистываю. Когда фыркаешь или насвистываешь, мир вокруг улыбается. А это всегда не плохо! Но горячая вода в колонке, как все хорошее, быстро заканчивается — мне, с моим знанием темных сторон этой светлой жизни следовало бы предвидеть. Чертыхаясь, смываю мыльную пену холодной водой и, чтобы согреться, изо всех сил растираюсь полотенцем.

Пью кофе, присев в гостиной на широкий подоконник, считаю полосы движения под окном. Одна, две, три… Восемь. Четыре в одну и, соответственно, в другую. Эти восемь теперь будут гудеть в моей голове до зимы. Неужели я к этому смогу привыкнуть?! И как мне это поможет в работе над ролью? Нет, надо с этой квартиры валить — пусть будут какие-то другие испытания!

Заливаю кипятком два пакетика быстрой каши. Вчера девушка в магазине внизу сказала, что это обычная каша — не в пакетиках. Я просил ее дать мне обычную — не люблю я всего этого мелко фасованного, одноразового, рассчитанного на среднестатистические потребности среднестатистических потребителей. Обманула! Даже продавщицы здесь настроены против меня. С кем же я буду заниматься коротким дружеским сексом — единственно возможным сексом в бою?!

Первый съемочный день

В восемь звонит водитель Вадим. Он уже внизу, приехал пораньше, чтобы не заставлять ждать. Голос подчеркнуто бодр. Как будто он какое-то время репетировал эту бодрость, прежде чем позвонить. Спускаюсь быстро — тоже не люблю, когда кто-то ждет меня, нервно курит, поглядывает на часы… И тоже делаю это подчеркнуто бодро, как будто репетировал, прежде чем спуститься.

Тихая лесная дорога в две полосы. К обочине причалили актерские вагончики, микроавтобусы, служебные и личные автомобили. Находим свободное место в хвосте. Но если бы пришлось отступать и давать задний ход, то мы оказались бы первые. Я люблю быть первым, но не люблю отступать, поэтому, если что, отступить у них теперь вряд ли получится.

Выныриваю из машины, плыву вдоль бесконечного киношного «обоза» туда, где ставят камеру и свет, оборудуют место под режиссерские мониторы, и высокая красивая мужская фигура чертит ногами на асфальте невидимые крестики и стрелочки… Чем ближе к эпицентру, тем ощутимее невидимые энергетические круги. Это продюсер и режиссер проекта Александр Бонч-Бруевич — мы познакомились в Москве, на пробах. Тридцать лет назад Бонч-Бруевич начинал актером в местном театре юного зрителя. Но уехал учиться за кордон. По одним данным в Лос-Анджелес, по другим — в Варшаву. О нем долго не было слышно, пока пять лет назад он не вернулся и не взорвал рейтинги режиссерским дебютом «Базилио, ты опасен!». Это 12-серийка об увлекательных похождениях бывшего спецназовца по кличке «Кот».

Сейчас Александр Бонч-Бруевич в узких трикотажных, слегка расклешенных штанах и желтой, элегантно застиранной футболке. Так любил одеваться волк из «Ну, погоди!», выходя на охоту за зайцем. И Маяковский, выходя на охоту за славой. Благодаря длинным сильным ногам режиссер и продюсер перемещается по площадке быстро, порывисто и, я бы сказал, злорадно. Как будто каждым движением хочет крикнуть: «Вот, смотрите! Вы в меня не верили, а я снимаю, продюсирую, работаю… Утритесь!» «Да, внутри у него рессора! — думаю. — Кажется, на одной съемочной площадке ему тесно, и он хотел бы в одно и то же время снимать в десятке разных мест, мгновенно перемещаясь по воздуху…»

— С приездом, Алексей! — приветствует Бонч, подтвердив мое предположение о рессоре тем, что неожиданно появился рядом, а точнее — возник. — Как разместились? Как самочувствие?

Кивает на коренастого плотного человека в джинсовом костюме, подошедшего к нам, как только мы заговорили.

— Познакомьтесь, это еще один режиссер — Володя Вознесенский. Будет снимать вместе со мной.

— И продюсер, — добавляет Вознесенский. Он кажется расстроенным и похож на обиженного Джека Николсона. Хочет что-то сказать, но в это время в кармане его дорогой джинсовой куртки неуютно дребезжит телефон.

— Кого ты мне прислал? — кричит, отходя в сторону. — Слушай, я же тебе объяснил — мне нужен человек с приличным опытом работы. А этот ничего не умеет… <…> Ну, и что, что попросили? А мне что теперь делать? <…> У меня первый съемочный день, понимаешь? Тут и так проблема за проблемой… <…> Короче, когда сможешь его заменить?

Он, конечно, говорит не обо мне, но я все же мысленно шучу в продолжение его телефонного разговора: «Не выгоняйте, дайте хотя бы пару сцен сыграть!» Я часто так делаю с мало знакомыми — шучу не вслух. В прочем, правильнее сказать — я крайне редко шучу с незнакомцами и то лишь мысленно. Не люблю обижать и опасаюсь неожиданно наткнуться на обидчивого. Для меня наткнуться на обидчивого — это все равно что, переходя зимой через замерзшую реку, провалиться под лед.

Художник по костюмам просит примерить костюм. Костюм подходит идеально, только брюки надо на пару сантиметров удлинить. Выбираем галстук. Тут же появляется Володя.

— Я же вам привез сегодня утром мои галстуки, я не вижу моих галстуков! — говорит сердито. Причину его плохого настроения я не понимаю и, как человек, хоть и не тонкокожий, но все же творческий, ищу в себе.

Художник по костюмам протягивает галстук.

— Это только один. Принесите остальные!

Приносят связку галстуков, издали похожую на разноцветный клоунский парик.

Деликатно обращаю внимание присутствующих на серый галстук, в ненавязчивую темную полоску. Но Володя выбирает желтый, блестящий. Пытается завязать. Оттого, что торопится, пальцы неуклюжи, как будто минуту назад он сидел на них. Интеллигентно перехватываю галстук и быстро завязываю узким кривым узлом. Надеваю, туго затягиваю под накрахмаленным воротничком. И вдруг вспоминаю минувшую ночь, бессонницу, желтые фонари, желтую темноту комнаты, желтые девичьи фигуры на проспекте… «А ведь это желтый загорелся, — думаю. — Вот-вот переключится на зеленый и начнется гонка!»

Из аэропорта привозят Пашу Глазкова. Внимание его рассеивается — не может ни на ком и ни на чем сфокусировать взгляд, на право и налево здоровается, балагурит и, как любопытный щенок лабрадора ретривера, всех обнюхивает, виляет невидимым хвостиком, повизгивая от восторга, лезет целоваться…

Костюмеры просят Пашу примерить одежду. Костюмы и рубашки у Паши модные и яркие. Намного ярче и модней, чем у меня.

— Нам показалось, что Филипп пижон, — объясняет художник по костюмам. — Родион более зациклен на своей работе.

«Мой Родион, ну, точно, как я, — думаю. — Хотя я тоже бываю пижоном…»

Володя возникает у гримвагена в тот момент, когда художник по гриму изучает Пашину шикарную шевелюру. У Глазкова, в отличие от меня, волосы светлые, длинные и послушные.

— Попробуй поднять ему челку гелем, — предлагает Володя тоном, не терпящим возражений. — Сделай козырьком!

— Может и мне поднять челку гелем? — осторожно шучу, ероша агрессивную щеточку на лбу. Володя не отвечает. Только хмурится. Кажется, я его уже достал. Догадываюсь, почему он раздражен. Он не принимал участия в кастинге главных героев, не мог влиять на утверждение и, возможно, видит в моей роли кого-то другого. Например, Дмитрия Певцова, или Евгения Миронова, или Сергея Безрукова, или, в конце концов, Дмитрия Дюжева… Это подтверждают его скептические взгляды в мою сторону, когда стою спиной, и он думает, что не вижу. А я вижу. Я всегда все вижу. Голова у меня — один сплошной глаз. И ухо, кстати тоже… Скорее всего, Володя не имеет ничего против меня лично, но недоволен, что генеральные продюсеры в Москве утвердили на роль Родиона не звезду. Математика тут простая — чем больше на проекте снимается звезд, тем легче потом перепродавать продукт на другие каналы и зарабатывать на повторных показах. Вот, Паша Глазков — стопроцентная звезда. Сериал про собаку-следователя с Глазковым в одной из главных человеческих ролей выдержал несколько сезонов на одном из центральных телеканалов. На улицах Пашу часто дергают за руку, мужчины просят автограф, женщины, дети и старики норовят сфотографироваться у него на коленях. Павла Глазкова провожают влюбленным взглядом даже кошки и собаки! Наверное, когда Володя смотрит на Пашу, то слышит, как звенят заработанные с его помощью денежки. Когда он смотрит на меня, вряд ли у него где-то что-то звенит.

…Одетые и загримированные сидим с Глазковым в тени деревьев, у актерского вагончика, разгадываем привезенный Пашей кроссворд «Птицы Америки», ждем, когда позовут в кадр. Мимо дефилирует ассистент по актерам Настя, на невидимом поводке ведет к костюмерам незнакомку. Я еще раньше заметил — в первые дни съемок актеры перемещаются по съемочной площадке только за ассистентами и похожи на декоративных собачек, привязанных к невидимым поводкам. Это выглядит и смешно и вместе с тем трогательно, поэтому растроганно улыбаюсь. Вдруг замечаю — девушка, идущая за Настей, смотрит на меня так, словно я ей был должен и забыл вернуть долг. Киваю в знак приветствия и понимаю по глазам — видимо, величина долга какая-то неподъемная! Глаза ее округляются, лицо вытягивается и наливается розовой девичьей кровью, пухлые губы дрожат. Трудно понять, заплачет она сейчас или достанет из чулка миниатюрный пятизарядный ОЦ,[2] и выпустит мне в лоб все пять серебряных пуль. Не говорит ни слова. Просто стоит с розовым лицом, дрожащими губами и глазами, какие часто рисуют в мультиках, когда на хвост пушистому усатому герою свалилась очередная бетонная плита.

— Алексей, что происходит? — наконец выдыхает, как монашка, которую склоняют переодеться в бикини, покрутить на бедрах обруч, или сыграть на саксофоне…

Только тут я ее узнаю.

— Яна? Неужели ты?

— Нет, я не верю, что Вы меня не узнали! Вы это нарочно, чтобы посмеяться над бедной девушкой!

Мы познакомились с Яной Носовой пару лет назад на съемках. С тех пор не виделись. Ее не так просто узнать — коротко подстриглась, высветлила волосы, наела щечки и, как выяснится позднее, завела жениха. Последнее обстоятельство может изменить девушку до совершенной неузнаваемости — убеждался в этом миллион раз…

Обнимаю ее, миролюбиво хлопаю по спортивной попке:

— Богатой будешь — половина мне! Ну, не дуйся! Очень изменилась, честное слово! Похорошела! Такая куколка! Анжелина Джоли отдыхает…

— Ну, как ты вообще? — спрашивает, присев рядом. — Ужасно рада тебя видеть. Неужели ты правда меня не узнал?

— Да узнал я, узнал!

— Хоть бы позвонил!

— Звонил…

Это было прошлой зимой. Я пригласил ее поужинать. Но в тот вечер она была занята. На следующий вечер был занят я. Потом снова она. Потом снова я. Потом у нее был спектакль. А потом я заболел ангиной… Короче, мы так и не встретились. Это иногда случается — люди хотят встретиться, и не могут. Находятся какие-то причины. Я думаю, если есть возможность не встречаться, то лучше не встречаться. По-моему, шаг на встречу надо делать лишь тогда, когда ничего другого не остается. Чтобы это был именно шаг навстречу, а не что-то типа потоптушек на одном месте с кем-то, кто случайно оказался под рукой. Впрочем, если бы я думал так всегда-всегда, то, пожалуй, сейчас ничего не знал бы о женщинах. Ну, и о себе, конечно, знал бы намного меньше…

В «Мести» Яна будет играть главную женскую роль. Актрису на эту роль не утверждали до последнего, так что увидеть здесь Яну — приятный сюрприз.

Съемки в яхт-клубе

На берегу дует сильный теплый ветер, и хотя идет дождь, на душе радостно. Теплый ветер напоминает, что где-то есть теплые моря. Туда улетают птицы, чтобы переждать метели и снег. А люди ездят за развлечениями, и чтобы тоже что-нибудь переждать. «Когда здесь все закончится и наступит зима, я обязательно взмахну крыльями и улечу в тепло, — думаю, глядя на мелкие пенистые барашки на воде. — Но до этого еще, кажется, целая вечность!».

Беспорядочно разбросанные по берегу двухколесные тележки для перевозки лодок похожи на древнеримские колесницы. Эллинги заперты на ржавые навесные замки, что при желании можно открыть двухдюймовым гнутым гвоздем. Лохматые облака клубятся над водой, как дым от вулкана… Тот, кто любит странствовать, не может не почувствовать здесь свою, особую атмосферу, зовущую в путь. Это, конечно, не морской порт, где то и дело прощально трубят гигантские трансатлантические турбоходы, отваливая в безбрежную глубокую синь, и пахнет копченой кефалью, мидиями, солью, соляркой и ультрафиолетом… Но когда стоишь в дождь на деревянном пирсе на широте Могилева или Рязани, вокруг ни души, и на воде слегка покачиваются маленькие парусные лодки, а над рубками лениво болтаются чайки, высматривая, где бы «выпить и закусить», то вдруг улавливаешь в ветре далекие голоса на неведомых языках и в них тревогу. Начинает казаться, что кто-то подкрадывается с ножом. Быстро оборачиваешься, чтобы перехватить удар. Но за спиной никого — увы, в мирное время удары в спину чаще случаются, когда вокруг друзья и ничего подобного не ждешь. А тут ни друзей, ни врагов. Все ушли. Скрылись. Растворились в ветре и облаках. Бросили тебя одного, и это еще хуже, чем когда окружен врагами. Враг дает понять, что ты еще жив, именно за тем мужчине и нужны враги…

В обитой вагонкой кают-компании окон нет. Только две узких форточки под потолком. Там и тут стеллажи со спортивными призами и кубками. Огромные фотографии современных парусников на стенах — как окна в лучший мир. Почему-то густо кисло пахнет потом. Это напоминает, что морское дело — нелегкий труд… Здесь сегодня гримерная и костюмерная.

Стараясь глубоко не дышать, торопливо переодеваюсь, гримируюсь, беру зонт и выхожу на ветер. Дождь то начинается, то перестает — идет волнами. Противоположный берег застилает дымка. Отсюда он представляется пустынным. На ветру быстро становится зябко — прячусь от ветра и дождя в актерский вагончик. Сижу в одиночестве, пока не стучат в дверь.

— Я Катарина, инструктор парусного спорта, — представляется высокая спортивная девушка в облегающих черных джинсах, красной короткой маечке и серой ветровке. — Тренирую здесь детей. Мне передали, что вы меня искали.

У Катарины коричневое от местного загара лицо и тонкие, изящные, тоже коричневые, совсем не спортивные руки. Эти руки как будто созданы для рекламы дорогих украшений. Трудно представить, что они способны удерживать парус, когда порывы ветра больше 15-ти метров в секунду. Объясняю, что хочу записаться в секцию виндсерфинга.

— А я думала, вы хотите отдать в нашу спорт-школу своего ребенка, — говорит разочарованно. — Я же детский тренер парусного спорта, а уроки виндсерфинга даю от случая к случаю.

— У меня пока нет детей, — отвечаю, тоже несколько разочаровано. Мне бы хотелось заниматься виндсерфингом у такого тренера.

— Почему? Вам пора…

Ее непосредственность вызывает улыбку.

— Не могу найти человека, — отвечаю, едва сдерживаясь, чтобы не улыбнуться.

— Неужели никто не нравится? — искренне удивляется, как будто в жизни так не бывает и все нравятся всем.

— Это я не нравлюсь.

— Не может быть!

— А что далеко за примером ходить, вот, например, вы, Катарина, согласились бы родить мне ребенка? — спрашиваю внезапно.

Вопрос застает ее врасплох. Не удивительно. Такой вопрос от постороннего застал бы врасплох кого угодно. Откровенно говоря, хотя это и мой собственный вопрос, он застает врасплох даже меня — секунду назад я не собирался спрашивать ничего такого.

— У меня есть парень, вообще-то, — наконец, отвечает не слишком решительно.

— Чем он занимается?

— Тоже работает здесь детским инструктором.

— Детским инструктором — это хорошо, значит, детей любит. Наверное, он мечтает, чтобы вы родили ему малыша? Вы такая красивая, у вас должны получиться красивые дети.

— Не спрашивала…

— Так пойдите прямо сейчас и спросите!

— У него сегодня выходной. Знаете, вообще-то мы никогда не говорили ни о чем таком.

— Тем более.

По тому, как она смотрит на меня, понимаю, не может определиться — относиться к моим словам серьезно или как к шутке. Поэтому улыбается, но взгляд остается серьезным. Я тоже так поступаю в подобных ситуациях, поэтому сохраняю на лице серьезность, но глазами улыбаюсь…

— И что делать, если он скажет, что не хочет от меня детей? — спрашивает не уверенно.

— Сэкономите время! Вам нужен человек, с которым у вас будет перспектива. Разумеется, надо жить сегодняшним днем и все такое… Особенно, пока молод и здоров. Но если заранее знаешь, что впереди тупик — жить сегодняшним днем бессмысленно! Вы не обращали внимание, как красиво выглядят уходящие за дверь люди? Если хотите сохранить красоту и силу, время от времени уходите и не оборачивайтесь. Я, например, научился радоваться, если вдруг обнаруживаю, что уперся лбом в стену или загнан в угол. Главное, вовремя нащупать щеколду и рвануть настежь дверь… Короче, вот мой номер телефона, если когда-нибудь наберете, буду рад… — отрываю от сценария внушительный клочок, размашисто пишу местный номер мобильного.

Катарина уходит озадаченная. Через минуту меня грызет совесть — а что если она расстанется с парнем и будет несчастной?! Ненавижу приносить несчастья и причинять боль. А если не расстанется, если, наоборот, я помог? Он скажет, что любит и хочет ребенка, и через девять месяцев мир получит еще одного маленького яхтсмена или яхтсменку, или просто чудесную кроху, стремительно растущий комочек тепла — это же здорово! А может, дело не в Катарине? Может, подсознательно я снова и снова пытаюсь проверить себя? Если пройдут еще годы, а я никого так и не встречу, никого, с кем хотелось бы прожить рука об руку до глубокой старости и умереть в один день и час, и, возможно, даже секунду — что тогда? Готов ли я спуститься с небес и покорно принять земные стереотипы, согласно которым, если в сорок у тебя все еще нет семьи, значит, с тобой что-то не так!.. Готов ли я сделать слепой и отчаянный шаг навстречу только потому, что кто-то в этот момент будет готов сделать такой же шаг навстречу мне?

Раньше рожали непредсказуемо. Шли походными шеренгами из Рима на восток, скрипели на ухабах истории тяжелыми повозками, груженными боевыми доспехами, хлебом и вином, завоевывали новые земли, открывали миры. И любили, любили, любили в пути. Не задумываясь, хорошо ли, и что будет завтра.

Опасность умереть в бою рождает правильное отношение к любви. Привычная сытость делает сердце вялым. Кровь густеет, печень гниет, как зубы чревоугодника, и жажда жизни проявляет себя, как вера в бога — увы, слишком поздно, когда врачи беспомощно разводят руками, а близкие, если они есть, обреченно тоскуют и украдкой трут слезящиеся глаза… Чтобы быть сильным и не разучиться любить, мужчина должен иногда уходить на войну. Или хотя бы придумать себе войну, свою войну, в которой есть только он и его враг. Бывает, враг — это тоже он. Воевать с собой трудно — редко у кого получается быть беспощадным. Но если все же вступил на этот путь, однажды обязательно получишь в награду полные легкие радости…

…На верхней палубе прогулочного кораблика под брезентовым навесом накрыт стол. На мангале жарятся шашлыки. На столе нарезка — сыр, колбаса, соленая рыба, хлеб. Вокруг стола с рюмками в руках «пасутся» рослые спортивные парни… Я ненавижу их, ненавижу всю их воровскую породу, привыкшую красиво жить за счет других. Талантливые и не талантливые фильмы, книги и песни в последние годы зачем-то приучили нас презирать ментов, а этих окружили ореолом романтики, сделали из них героев. Но мне по душе другие герои, чье время, увы, прошло. Но, может быть, еще наступит снова.

Я в первый раз играю с Глазковым, раньше мы не работали вместе. Когда утром в вагончике проходили текст, все получалось. А сейчас он как будто не слышит меня, как будто за моей спиной зрительный зал мест на семьсот. Хочется крикнуть ему: «Паша, ау! Я здесь!» Может, и ему со мной неудобно? Или испытывает потребность в дистанции, чтобы от сцены к сцене ее сокращать? Или это потому, что во второй съемочный день все вокруг кажутся посторонними, и это создает эффект театра, а Паша — активно «практикующий» театральный актер. Мы с ним сейчас как будто играем в жмурки и оба водим — тыркаемся на ощупь с вытянутыми вперед руками, зовем друг друга, шарахаемся, пытаемся кричать. Хотя, порою, чтобы услышать и быть услышанным, требуется лишь шепот…

В лесной могиле под дождем…

Под дулами пистолетов Глазков копает могилу. Главный мрачно пьет водку, облокотившись о крышку багажника черного БМВ, что с легкой руки нескольких талантливых парней превратился сначала в красивый символ эпохи, а потом в набивший оскомину штамп. Красивые символы почти всегда превращаются в штампы — рано или поздно. И в этом, по-моему, слабое место любого символизма.

— Не убивайте его! — кричу. — Филипп удачу приносит! Его еще в институте все называли везунчиком…

Ужасно смешно, по-моему, когда кого-то всерьез называют везунчиком, а этот кто-то на заднем плане размашисто орудует лопатой, роет себе могилу… Особенно, если это Филипп, с этим своим вертикальным чубчиком, похожим на козырек бейсболки.

— Какая, к черту, удача? Ты посмотри на него, Родион! — резонно негодует Главный. — Не дай бог, нам с тобой такую удачу!

— Зачем убивать? — упорствую. — Отдай его под мое начало, отработает в Тирасполе… Чего стоят несчастные десять тысяч долларов, что на нем висят, в сравнении с кучей лаве, что я с его помощью для тебя заработаю?

Практичный ум Главного мгновенно принимает решение:

— Ты прав, Родион. Эй, братва, расстрела не будет. Поехали!

Бросает Филиппу недопитую бутылку водки, садится в БМВ, машина с пробуксовкой срывается с места, разбрызгивая лесную грязь. А мы остаемся в лесу, в свежей могиле. Начинается дождь. Он игрушечный, как и казнь — нас обильно поливают рассеянной струей воды из брандспойта специально вызванной для этого из города пожарной машины. Пьем из горла игрушечную водку, орем от восторга, что оба живы, обнимаемся, танцуем под игрушечным дождем и изо всех сил стараемся сами не быть игрушечными.

Я наелся песку и подсадил горло. Когда прозвучала команда «Смена закончена, Всем спасибо!», на часах девять. Отвозят в ближайший пионерский лагерь мыться. Идем от проходной к душевым, по тропинке среди сосен. Смотрю на деревянные домики, где малышня готовится ко сну, и думаю, что предчувствие смерти — не обязательно тревога, холодный пот, влажные ладони или тоска под ложечкой. Может быть и случайное воспоминание. Детский сад или пионерский лагерь, или студенческая картошка. Что-то, о чем никогда раньше не вспоминал, а тут вдруг! За мгновение до выстрела на лесной опушке электрическая вспышка света в мозгу. Вспомнил и упал лицом в теплый грунт. Ушел в приоткрывшуюся на миг дверь. Чтобы где-то проснуться в уютном домике на лесной поляне от звука пионерского горна, трубящего «Подъем!». Чтобы снова начать сначала…

Чайник с кипятком

Во время сцены совещания в офисе сижу во главе стола, молчу, зло рисую волка из «Ну, погоди!». Не знаю, когда, где и как научился его рисовать в моем далеком детстве.

Володя доволен.

— Этот рисунок точно передает твой характер. Родион ведь волк! Настоящий волк — вот что надо тебе играть! Если бы не сценарий, я бы даже сделал его в прошлом детдомовцем…

По ремаркам Наталья должна меня обнять, чтобы успокоить.

— Я обнимать не буду, — заявляет Яна. — По сценарию за день до этого Родион Наталье изменил.

— Мне кажется, на данном этапе у них не такие отношения, чтобы обижаться из-за интрижки на стороне, — отвечаю с улыбкой.

— А какие?

— Ну, более простые, что ли… Дружеский секс, если тебе это о чем-то говорит.

— Я в этом не разбираюсь. Расскажи поподробнее.

— Бесполезно. Есть вещи, которые не объяснить — ты должна сама через это пройти.

Неожиданно Яна откровенничает.

— Устала я с Валей… Мы вместе год. И кажется, отношения никуда не ведут.

Вспоминаю недавний разговор с Катариной в яхт-клубе. Видимо, в любых отношениях рано или поздно наступает момент, когда кажется, что впереди стена. Я уверен, не стоит гоняться за кем-то, кто не хочет, чтобы его поймали, но многие считают иначе…

— А куда отношения должны вести? — спрашиваю, изо всех сил отгоняя вопрос, который на самом деле беспокоит: «Валя — это он или она?»

— Ну, не знаю… У нас все время один сплошной быт — совместные походы по магазинам, уборка, обеды у родителей, выезды с друзьями на шашлыки… Блин, болото!

— Для того, чтобы летать, не обязательно быть с кем-то, — говорю как можно проще, чтобы она не подумала, что я ее подстрекаю на расставание. — Кстати, по-моему, одному летать намного легче.

— Почему? — хмурит лобик.

— Не надо никого на себе тащить.

— Это, если из вас двоих крылья только у тебя.

— А разве бывает по-другому?

— Конечно.

— У тебя было?

Замолчала, задумалась, уставилась в пустоту перед собой. Как будто вглядывается в монитор невидимого компьютера, на котором один за другим раскрываются интимные файлы, всплывают окна со списками уменьшительно-ласкательных имен без фотографий — не сразу разберешься, кто есть кто…

— Просто хочу сказать, что от жизни надо испытывать кайф, — формулирует, наконец, более обтекаемо.

— Вот именно, — радуюсь совпадению наших точек зрения. — Кайф не должен зависеть от кого-то. Никто не имеет права мешать тебе получать удовольствие от жизни!

Когда Вадим развозит нас по домам, сидим с Яной рядом, на заднем сиденье. Она наклоняется ко мне, шепчет на ухо:

— Знаешь, как-то трудно мне общаться с Бончем. А тебе?

— Почему трудно?

— Давит.

— Как давит?

— В смысле?

— Давит, как повышенное атмосферное давление? Или, как не разношенные новые туфли? Или, как неудачная пломба во рту? Или, как упавшее на грудь подгнившее дерево жизни? Или, как взгляд президента с экрана телевизора? Или, как гигантский Годзилла на юную Джессику Ланж. Или, как…

— Ты все шутишь, а я серьезно, — перебивает и отворачивается к окну.

— Я тоже серьезно.

Мне нравится Бонч, как режиссер. Он ставит внятные задачи, предлагает интересные ходы. И я понимаю его с полуслова. Но я знаю, о чем Яна. Взгляд у Бонча иногда бывает ошпаренным. В свое время я встречал такие взгляды на войне. Или, может, в детстве человека, например, умышленно облили кипятком из чайника, а потом тыкали пальцами и смеялись, видя, как дымится и трескается у него кожа? Прошли десятилетия, кожа зажила, он вырос в большого и сильного зверя, сам кого хочешь, накажет любым изощренным способом. А память осталась. Теперь он умеет вести за собой, быть душой любой компании, балагурить, травить анекдоты, заводить… Но один глаз у него все время напряжен. Ты быстро замечаешь этот глаз и начинаешь нервничать — в чем дело, что не так? А это он исподтишка следит за твоими руками. Не прячешь ли за спиной чайник с кипятком. Возможно, для него все незнакомцы потенциально прячут за спинами чайники с кипятком.

Пожалуй, я такой же, как Бонч — редко могу полностью расслабиться в присутствии чужих, не люблю, когда посторонние стоят за спиной, пряча руки в карманы… Мы делимся на тех, у кого случились в прошлом свои чайники с кипятком, и на тех, у кого их никогда не было и скорее всего не будет. Может, это потому, что одни, как магнит, притягивают к себе кипяток, а другие — нет.

После ужина отправляюсь в парк. Там тусуется толпа позитивной местной молодежи. Компании по 10–20 человек оккупировали лавочки поближе к кустам, разогнали стариков и птиц, звенят пивными бутылками и гитарами, с вызовом художественно рыгают и дискутируют, на что еще употребить разрывающую легкие молодость. Не без труда нахожу пустынное место — набережную у пруда, где не пытаются ущипнуть кого-то за попу, укусить за сосок или просунуть язык между чьих-то молочных зубов под улюлюканье и зловещий хохот товарищей.

В тишине и покое брожу вдоль перил, читаю сцены на завтра. Их не много, но они из тех, что требуют искрометной фантазии, волевой концентрации безвольного воображения и расшатанного временем внимания. Хорошие режиссеры ставят смелые задачи, предлагают ненавязчивый и точный рисунок. Но если ничего не сделаешь с текстом, эффекта не будет. Слова — как живые зернышки. Их надо прорастить в одиночестве, в темноте, во влажной ватке или марле в заветной коробочке из-под леденцов, чтобы посадить в почву только живые, только сильные, с мощными зелеными ростками.

Ужин с друзьями

После первой недели съемок, перед выходным, решили где-нибудь посидеть. Выбрали ресторан в закрытом спортивном клубе. Расположились на веранде, защищенной от ветра стеклянными щитами, за которыми зеленые лужайки и открытые корты. Глазков укатил в Москву на спектакль, поэтому из актеров — только Яна и я. Во главе стола Виталий Стариков и его подруга Наталья. Виталий, занимается серьезным бизнесом и на правах друга детства Бонча и Вознесенского снимается во всех их проектах. Бонч и Виталий заказывают аперитив. Им приносят в огромных коньячных бокалах по пятьдесят граммов коньяка и по стакану натурального виноградного сока. По тому, как они ловко и без колебаний выливают сок в коньяк, делаю вывод, что процедура происходит не в первый раз.

— Хочешь? — предлагает Виталий.

Беру бокал, подозрительно принюхиваюсь, делаю небольшой глоток.

— Честно говоря, похоже на портвейн, — сообщаю первое нелестное для коньяка впечатление.

— Так и есть, — кивает Виталий. — Хороший портвейн готовят из коньячных спиртов.

— Хороший портвейн не так просто найти, — замечает Володя.

— Как и вообще все хорошее, — добавляет Бонч.

— Вот, и приходится приличным людям, чтобы выпить портвейну, разбавлять очень хороший коньяк очень хорошим соком, — подмигивает Виталий.

Володя заказывает безалкогольное пиво, а я — пятьдесят грамм виски и виноградный сок. Когда закончится мой виски, незаметно буду доливать сок и пить, как виски.

— Я не пью алкоголь уже лет двенадцать, — говорит мне Володя. — Я так привык к безалкогольному пиву, что как будто немного пьянею.

«А я так привык жить один, что уже не замечаю одиночества, и порой устаю от общения с самим собой, — думаю. — Общение с самим собой бывает таким утомительным! Приходится отдыхать от себя с людьми…»

— Яна, ты сегодня не пьешь? — вдруг замечает Виталий.

— Я вообще не пью, — отвечает Яна и мило хлопает ресницами.

— На кого похожа Яна? — загадывает загадку Володя. — На какую американскую актрису?

Над столом повисает нетерпеливое молчание. То ли хотят поскорее узнать ответ, то ли надеются, что после ответа сразу прозвучит тост и можно будет, наконец, снова выпить.

«Как хорошо вот так сидеть со стаканом виски, болтать о пустяках и знать, что работа получается… — думаю, наблюдая, как мои новые друзья интересно молчат и интересно жуют закуску, и интересно тискают в пальцах стаканы со спиртным… — Красивые, интересные, талантливые люди. Мне опять повезло!»

— На Анжелину Джоли, — не дождавшись ответа, сообщает Володя.

— Что-то есть, — соглашается Виталий и впивается зубами в крупный кусок сырокопченой колбасы.

— На Джоли? Да, бросьте, господа, ничуть не похожа! — бурно возражает Бонч, вытягивая из глубокой тарелки с овощным салатом широкополый зеленый лист. — Яна, а ты когда-нибудь пила водку?

Он спрашивает с такой смысловой нагрузкой, как будто от того, пила Яна водку или нет, зависит — похожа она на губастую американскую секс-диву или нет.

— Да, конечно, — не моргнув глазом, отвечает Яна.

— Тогда ты обязательно должна сегодня выпить водку, — настаивает Виталий. — Такой повод, у вас закончилась первая неделя тяжелейших съемок!

— Конечно, вы правы! — энергично соглашается Яна.

Мгновенно приносят большой запотевший графин.

— У Яны такое выражение глаз всегда — не поймешь, с нами она или куда-то мысленно перенеслась, — замечает Володя.

«Это распространено среди актеров и актрис, — думаю. — Человек, сказавший, что в актеры идут закомплексованные, отчасти прав. Некоторые стесняются быть самими собой и находиться здесь и сейчас. Им легче мысленно отсутствовать, прятаться и что-то изображать. Пробиться к ним, настоящим, очень трудно».

— Ну, так что, Яна, мы пьем? — наседает Бонч, тянется к Яниной рюмке колбой с рукотворным портвейном.

— Нет-нет, не сегодня! — Яна неловко хлопает ресницами и даже как будто краснеет. Как у нее получается краснеть? Сыграть это почти невозможно. И, тем не менее, мне кажется, она играет. Я всю неделю наблюдаю за Яной. И чем дольше наблюдаю, тем очевидней — ускользающая девушка. Все время прячется, каждую секунду меняет маски, придуманные на ходу. Вот это импровизация! Тому, кто к ней привяжется, не позавидуешь — большую часть времени он будет искать в Яне Яну, ту, которую он полюбил. И не находить. И недоумевать, куда же она делась, ведь была же, была, черт возьми, он точно это знает! Такой и надо делать Наталью — ускользающей! Только так и можно оправдать, почему два серьезных мужчины, многое повидавших и через многое прошедших, всю жизнь борются из-за этой женщины, поставив на кон дружбу, богатство, власть… Если это вытащить на экран, может получиться гениальная главная женская роль!

— Знаешь, Виталик, нам очень повезло с актерами, — говорит Бонч, с каждым глотком коктейля заметно добрея.

— А нам с режиссерами и продюсерами! — тут же мило вставляет Яна, незаметно отодвинув рюмку с водкой подальше от себя.

— Вчера мы сняли шикарную сцену! — вспоминает Володя. — Она уже смонтирована. Толпа пытается взять приступом банк. На экране как будто документальные кадры 90-х. Чтобы оправдать ссадины в последующих сценах, Алексей так здорово отыграл удары из толпы! Но я бы на твоем месте, Леш, поберег голосовые связки. По сценарию тебе приходится много кричать и напрягаться — работай на репетициях вполноги…

— Вы женаты, Алексей? — спрашивает подруга Виталия Наталья. — А дети есть? А в театре работаете?

— Я тоже заканчивал актерский, — говорит Бонч. — Но я не смог работать в театре. Интриги и болото — не мое! Ушел в режиссуру.

Рассказываю, что актерское образование у меня второе, сначала окончил журфак.

— А чем занимался после журфака? — спрашивает Бонч.

Не люблю публично вспоминать прошлое. Отношусь к моему прошлому, как к заповеднику, вход в который разрешен только мне, да и то лишь на Новый год, Пасху и День Победы. Но сейчас мне хочется рассказать.

— Работал за рубежом военными корреспондентом и переводчиком. Создал в Москве одно из первых совместных предприятий. Торговал просроченным итальянским соком и контрабандным рисом, снимал рекламные ролики… Романтическое было время, кстати! После первых проданных фур мы с товарищем купили с выставки спортивный Ягуар — кабриолет. Это был первый новый Ягуар — кабриолет в Москве. С трудом договорились с дилером — они должны были вернуть выставочный образец в Англию. До закрытия выставки оставалось два дня. И мы по очереди дежурили на стенде, следили, чтобы наш автомобиль не сломали, не порезали ножиком брезентовую крышу, не написали на гламурном глянцевом боку какое-нибудь очередное восхваление России (У нас ведь национальная традиция — любить родину за счет кого-то)… Видели бы вы нас на этой машине! Помню, едем по Кутузовскому, а по тротуару дефилируют две роскошные стрекозы — короткие юбки, облегающие пестрые майки, голые загорелые пупки… Мы притормаживаем, включаем на всю улицу Барри Уайта и делаем вид, что не обращаем на них внимания. Красавицы долго улыбались, безуспешно строили глазки, а потом вдруг сорвали с себя маечки, стали, размахивать над головой, как флагами и танцевали, танцевали, танцевали под Барри Уайта, энергично вертя узкими бедрами и звонко стуча каблучками по мостовой… Потом мы на этой машине поехали в Стамбул. В Одессе проспали паром — паромы тогда ходили два раза в неделю — и решили ехать по суше. Прорвались через границу, где пропускают только румын и молдаван, да и то раз в сто лет. Три года я жил в Турции, делал бизнес. Когда случились неприятности, уходил через грузовой порт. А одного моего товарища, как Филиппа, заставили копать себе могилу в лесу. Только его собирались не расстрелять, а повесить. А сначала изображали, что отрезают по локоть руку. Десантным штык ножом с зазубринами, знаете? Его же собственным штык ножом с личными инициалами. Они ему кожу этими зазубринами рвали. Запугивали. Ломали, в общем.

— За что? — спросил Виталий.

— Денег был должен много.

— Мне тоже приставляли пистолет к голове, — помолчав, сказал Бонч.

— И мне, — вдруг сказал Володя, как будто только что вспомнил.

— И мне, — сказала Яна.

Мы переглянулись, удивленно посмотрели на Яну.

Яна снова сыграла, что покраснела:

— Ну, да, а что?

— А тебе-то чего? — удивился Виталий.

— Так…

— Повезло нашему поколению, — сказал Бонч. — Повидали разные времена. Есть, с чем сравнить. Умеем ориентироваться. И ценить жизнь. Когда я учился в киношколе в Польше, у большинства студентов главной темой творчества был суицид. У них там сытая благополучная жизнь. Им не о чем снимать кино… За что тебе приставляли к голове пистолет, Яна?

Яна молчит, хлопает ресницами.

— Может, Яна, ты все же выпьешь с нами? — снова спрашивает Виталий.

— Нет, спасибо, в другой раз, правда. И ко мне сегодня должны из Москвы прилететь.

— Кто у тебя там прилетает? — заинтересовался Володя. — Кто бы ни прилетел, приглашай к нам за стол.

У Яны звонит телефон, она торопливо отходит поговорить. Через минуту возвращается попрощаться.

Виталий и Наташа провожают ее до дороги.

Вернувшись, Виталий рассказывает несколько еврейских анекдотов. Я люблю еврейские анекдоты, потому что они часто похожи на притчу. А притча — мой любимый жанр.

Виталий стрижен коротко, как я. И постоянно улыбается. Всего пару раз за весь вечер он забывал о необходимости улыбаться. Тогда его взгляд становился холодным и пустым, как если бы ему когда-то годами молотком ломали пальцы, как Родиону в восьмой серии, и при этом твердили в лицо: «Ты верил в торжество добра и справедливости? Ну, так получи, еврей!»

С Наташей они нежны и как-то трепетны что ли. Она весь вечер обнимает его, поглаживает по спине, по лысеющей макушке, заглядывает в глаза. Как будто знает, что этот вечно смеющийся зрелый человек может в любой момент соскочить с катушек, и готова сразу его утешить. Ее рука все время у него на плече. А он обнимает ее и гладит. Это так непривычно видеть. Обычно взрослые россияне так себя не ведут в публичных местах. А жаль.

Разъезжаемся за полночь. Всех, коме Володи и Натальи, пошатывает.

— А этот сегодняшний твой коктейль, Виталий, оказался с загогулиной, — замечает Бонч. — Я могу пить водку. Могу и много выпить. Но после сегодняшнего коктейля как-то быстро я поплыл. Как будто он был с ЛСД.

Вхожу в новую квартиру. Сегодня с утра, перед съемками, я заехал сюда посмотреть и решил остаться. Пока снимался, администратор перевез мои вещи. Каждый день я оставлял вещи собранными на случай, если мне найдут квартиру. Это не так сложно — быть собранным. Для этого достаточно не иметь лишних вещей. Только самое необходимое. То, что обязательно возьмешь, если скажут собраться за пятнадцать минут и уйти, чтобы никогда больше не вернуться. Думаю, мне и девушка такая нужна — чтобы ее захотелось взять с собой даже, когда разрешат взять лишь самое необходимое: зубную щетку, бритву, мыло, охотничий нож… Чтобы, когда она рядом, не возникало чувства, что у тебя на руках гигантский багаж из ста тысяч фирменных чемоданов, коробок, свертков, тюков, каких-то непонятных блестящих розовых сумок…

Быстро распаковываюсь и ложусь.

Свежий воздух наполняет спальню, надувает белые паруса занавесок. Улыбаясь, проваливаюсь в сон, плыву…

Юля Гулько

Просыпаюсь среди ночи от боли в горле. Нахожу в походной аптечке лечебные леденцы, кладу на язык и снова пытаюсь спать.

Утром горло по-прежнему болит. За окном безоблачное небо, яркое солнце. Надо бы двинуться на водохранилище, проведать Катарину и станцию виндсерфингистов. Но до следующего выходного шесть труднейших съемочных дней, поэтому решаю этот день провести дома.

Получаю из Москвы СМС от Юли Гулько.

— Привет! Я прилетела от родителей. Ты не в Москве? Ты, видимо, где-то там надолго?

Ну, наконец-то ты вышла на связь, Юленька! Знаю, ты должна была вернуться в Москву из Калининграда еще до моего отъезда. Но не вернулась. Или сделала вид, что не вернулась.

— Где-то там? Гм… Ну, да. Если хочешь, можешь приехать куда-то сюда… У меня где-то здесь квартира.

— А ты там по работе?

— Ну, конечно! Тут даже есть огромное водохранилище и школа виндсерфинга. Правда, пока не получается начать тренироваться.

— Водохранилище, виндсерфинг… Так классно!

Через несколько минут написала снова:

— Скорее приезжай!

— Это 16 серий, главная роль, съемки почти каждый день до декабря. Но я буду иногда вырываться…

— Ого!!! Как же долго!

Надо было думать, милая, когда ты занималась чем угодно — встречалась с бесконечными друзьями и подругами, ходила на фитнес, «грела связки» в караоке — только не проводила время со мной. И когда я в очередной раз предложил вечером встретиться и поехать ко мне, что-то пропищала про отсутствие романтики. А чем тебе не романтика — навестить человека в чужом городе, посмотреть, как он устроился, с кем подружился? Посидеть в уютном ресторанчике, в уютной компании его друзей или вдвоем, поглаживая его по спине, заглядывая в глаза, слушая голос, радуясь улыбке… Интересно, ты на такое способна? Или под романтикой ты понимаешь что-то другое? Например, совместное хождение по женским бутикам в поисках новых нарядов для тебя? Я же знаю, некоторые понимают романтику именно так… Да, я и не против, если есть еще что-то, кроме бутиков и нарядов… И кроме разговоров о том, каким должно быть счастье, и как должна выглядеть счастливая женщина… По-моему, счастье — это что-то простое. Если о нем надо договариваться, то это уже не счастье… Тем более, через два месяца знакомства!

Кровь

Разрывными пулями проносятся съемочные дни, похожие один на другой. Приднестровье снимается в получасе езды от центра города, недалеко от военного городка. Поселок, куда по сценарию выдвигаемся спасать отца Натальи, воскрешает в памяти цыганские поселки на границе Украины, Молдавии и Румынии, что мы проезжали с Черновым, когда в начале девяностых прорывались на Ягуаре в Стамбул. Наш Ягуар жизнерадостно взрывал раскаленный синий воздух на проселочных дорогах Бессарабии и смотрелся, как сегодня на улицах Москвы смотрятся единичные Бугатти. То есть вызывал одновременно восхищение и желание выстрелить вслед из охотничьего ружья.

Белые одинаковые мазанки. У незатейливых низких заборов под листами старого шифера почерневшие строительные доски и дрова для отопления. Под вылинявшим брезентом мотоциклы, мопеды и моторные лодки. Редко, где встретишь оставшийся еще с советских времен дышащий на ладан автомобиль. Деревья в садах стоят, не шелохнувшись. Повсюду густая пыль, в которой резвятся воробьи и дети. Кое-где на лавочках за околицами отдыхают мужчины с прокопченными изрытыми морщинами лицами и женщины в пестрых платках, повязанных от бровей.

Носова, Глазков и я трясемся на проселочных ухабах в раздолбанном темно-зеленом уазике во главе колонны бронетранспортеров. Резко тормозим у одной из мазанок, выскакиваем на дорогу. Из-под огромных колес бронетранспортеров взлетают густые клубы желтой пыли. Она забивается в глаза, нос, уши.

Солдаты окружают дом. Берут на прицел окна. Четверо забегают внутрь. Нас не пускают. Один торопливо выходит, докладывает:

— Товарищ полковник, в доме обнаружен труп.

Полковник торопливо заходит в дом, возвращается темнее тучи.

— Что? — кричит Яна. — Что там?

Пытаюсь ее удержать. Не успеваю. Она со всех ног несется в мазанку. Мы с Глазковым за ней. Кидаемся из комнаты в комнату. Кажется, время остановилось. Как перед криком. Или перед выстрелом в упор. «Я не люблю, когда стреляют в спину, я так же против выстрела в упор!» — пел Высоцкий. Мне никогда не нравилась у него эта строчка. Мне кажется, ему больше подходит: «Но если надо, выстрелю в упор!» Вот, я, например, выстрелю, если надо. И не задумаюсь. Почему мы не судим кое-кого по военным законам? Судили бы — всякая мразь давно сидела бы по своим гнилым щелям и не высовывалась. Но мы все еще против выстрелов в упор. Только плюем в умевшее стрелять в упор героическое прошлое и скрипим зубами по поводу беззубого настоящего. И почти каждый день хороним хороших людей.

В доме разгром. Видно, что-то искали. Глаза после яркого света улицы слепые.

Он в дальней комнате. Лежит навзничь, вокруг головы лужа крови.

— Стреляли в упор, в висок, — говорит кто-то из военных.

Яна крадется, как канатоходец с завязанными глазами по натянутой проволоке. Слегка разведя руки, оседает на колени, возле головы отца, касается дрожащей рукой посиневшей щеки. Светлая юбка на фоне черной крови. Пытаюсь представить, каково было бы мне, если бы я оказался на ее месте. Лицо Яны искажает клякса беззвучного крика. Вскакивает, расталкивая столпившихся в проходе солдат, кидается по коридору на улицу, на солнце, на горячий летний ветер. Мы с Глазковым — следом. И теперь уже солнце, как минуту назад тень, ослепляет нас, пронзительно яркое южное солнце, беспощадно жгущее все вокруг — черные крыши мазанок, кусты смородины под окном, белую пыль на дороге, темно-зеленую краску на броне бронетранспортеров… За калиткой догоняю Яну, пытаюсь обнять, прижать к груди.

— Ну, все, все, моя хорошая, успокойся! Надо это пережить… Завтра будет легче…

Нет, завтра легче не будет. Возможно, завтра будет еще больней. Но сейчас буду врать. Так надо.

…Пока готовится сцена драки у ГУВД, небо затягивает беспросветными черными тучами. Люди устали и ждут отмены, но Бонч-Бруевич командует:

— Не расслабляться, смена еще не закончилась!

Трудно снимать длинную брутальную сцену под дождем. Актеры быстрее выдохнутся, потеряют драйв, костюмы промокнут, и чтобы высушить, потребуется время. Драка на мокром скользком асфальте не безопасна, как бы хорошо она не была поставлена и отрепетирована — в любой, даже самой идеальной драке всегда есть риск… Неизвестно, сколько продлится дождь. Если три минуты, то укрупнения придется делать без дождя, а это критично для монтажа. Но Бонч игрок. Для него поход в казино, как поход в боксерский зал. Судя по всему, он не раз ставил на карту все и выигрывал, знает, что вкус трудной победы слаще, чем отрепетированный успех. Он привык рисковать.

Редкие желтые капли врезаются в пыль. Через минуту ничего не видно в радиусе десяти метров. Дождь идет сплошной свинцовой стеной. Кажется, сделай несколько размашистых шагов в сторону, обернись и крикни «Месть!» — никто не услышит и не вздрогнет. Наверное, некоторые так и теряются навсегда — просто уходят из дома одни в дождь… Надо переждать. Лишний раз повторить текст, побалагурить с костюмерами, поправить грим, выпить горячего чаю… Но за это время начнет темнеть и сцену придется перенести на другой день. Бонч живет сегодняшним днем — берет большой черный зонт, крепче сжимает в руке режиссерский мегафон, шагает под лавину воды и исчезает в потопе. Через мгновение над городом разносится его задорный зычный призыв:

— Всем по местам! Ребятки, собрались! Операторы, займите место у камер! Актеры, не забыли текст? Быстро, быстро, быстро! Приготовились к съемке! Мотор!..

После дождя еду домой, ужинаю и ложусь. Сплю плохо. Мучает кашель и шумит в ушах. Как будто дождь все еще идет у меня внутри. Болит горло. Кажется, уже температура. У меня такой принцип — не мерить температуру, пока не стало совсем невмоготу. Чтобы организм не думал, что ему будут поблажки. Некогда болеть! Но если так будет завтра, как же мне сниматься? График очень жесткий и сцены трудные и морально, и физически. Нужна здоровая и выносливая энергетика.

…На старенькой БМВ прорываемся к КПП российской дивизии миротворческих сил. Я за рулем, рядом Пашка. Яна сидит сзади. Карман джинсовой куртки оттягивает пистолет, отобранный несколько минут назад в драке у бандита — эта драка будет сниматься через пару дней. На поворотах проселочной грунтовки машину бросает из стороны в сторону. На хвосте погоня!

Ворота военной базы заперты — это зона боевых действий. Когда остается пара десятков метров, бросаю БМВ в управляемый занос. Из-под колес гравий и пыль. Надо выскочить, сделать рывок к воротам! По дороге расстрелять обойму. В каждом дубле стрелять строго в одних и тех же местах, чтобы потом смонтировалось. Первые два выстрела с колена, прячась за открытую водительскую дверь! Третий из-за капота, перекатившись по гравию. Для четвертого на мгновенье встать в полный рост и выставить прямую руку с пистолетом над крышей автомобиля. После быстро добежать до дерева, что растет как раз между машиной и воротами базы, сделать еще два выстрела, присев на землю и спрятавшись за ствол. Отсюда до спасения остаются считанные метры. Достать паспорт и сыграть нервный рваный диалог с солдатом на КПП, убеждая его пропустить нас на территорию…

Под ногами крупный серый гравий. Наколенники под джинсами едва спасают.

«А как же Яна? — думаю. — Она в чулках…»

— Ты там осторожней, — кричу не по сценарию. — Береги коленки!

— Я просила продюсеров о дублере, — сообщает. — Обещали, но пока не нашли. К постельным сценам, сказали, обязательно найдут.

«Зачем ей дублер на постельные сцены? — думаю с тревогой. — Разве ее постельные сцены будут происходить на гравии и во время перестрелки?»

Текста не много, но весь он на крике, на надрыве. Через пару дублей голосовые связки горят.

Актер, играющий солдатика на КПП, студент. Он старателен, но неуклюж. Приходится на репетициях работать в полный голос, чтобы он разогрелся, избавился от зажима, играл нервно и зло. На ходу в очередной раз правим текст — тот, что в сценарии, многословен и звучит литературно, как оперное либретто.

— Солдат! Открывай! Мы россияне, нам надо срочно поговорить с командиром! — кричу между выстрелами.

— Посторонних пропускать в расположение воинской части не положено! — срывающимся голосом кричит в ответ. — Стреляйте в другом месте!

— Где, твою мать, мне еще стрелять? У нас вся местная мафия на хвосте!

— Какая еще мафия?

— Давай, открывай, пацан! Вот, смотри, российский паспорт! — прячась от выстрелов за дерево, судорожно выхватываю из заднего кармана джинсов изготовленный реквизиторами паспорт на имя Родиона Сидорского, трясу над головой. Паспорт выглядит один в один, как настоящий.

Пиротехник сделал в паспорте посадку — заряд пороха. Где порох, там всегда риск. И я побаиваюсь — в момент, когда пререкаюсь с солдатом, посадка должна взорваться у меня в руке, имитируя бандитскую пулю. В то же время внутренний голос подсказывает, что этот страх дает очень верное состояние в сцене. «Когда бы мы знали, из какого сора…»

Наконец, в дивизии объявлена тревога! Ворота с грохотом разъезжаются, пропуская нас на территорию. Навстречу бандитам грозно выползает бронетранспортер. Нас окружают автоматчики российских миротворческих сил. Автоматы навскидку, пальцы на спусковых крючках — мужской негостеприимный хоровод с угрозой для жизни. Никто не знает, что мы за птицы, чего от нас ожидать.

— Мы русские, русские, русские! — кричу, кладя пистолет на землю и скорее поднимая руки. — Спасибо, спасибо, ребята! Слава богу, вы нам поверили…

Вдруг вижу, Яна беззвучно рыдает и держится за коленку. Из-под пальцев струится кровь. Не сразу доходит — эта кровь настоящая. В последнем дубле она неудачно упала на гравий, до кости содрала кожу, но пересилила боль и доиграла дубль до конца!

Яну кладут на носилки и отвозят в медпункт. Обрабатывают рану, накладывают повязку, делают противостолбнячный и обезболивающий уколы. Все это время мы с Глазковым вместе с ней — когда рядом близкие, боль не так больна. Через сорок минут возвращаемся.

— Может, тебе сегодня больше не сниматься? — тихо спрашиваю. — Пообедаешь и поедешь домой. Хочешь, я поговорю с Бончем?

— Нет, Алешенька, все нормально, — уверяет Яна. — Все хорошо, правда! А вот если ты отдашь мне свой овощной салат, я буду тебе так благодарна. Не хочу ничего есть, но от второго салата не откажусь…

…Штаб дивизии, кабинет командира. Пока ставят свет, осматриваюсь. У стены китайский чайный столик, на нем альбом. На красной обложке золотое тиснение — «115 выпуск Высшего общевойскового командного училища им. Верховного Совета. 1992 год». Выходит, генерал, занимающий этот кабинет, примерно мой ровесник. Листаю, вглядываюсь в черно-белые лица курсантов и преподавателей. Здесь могло быть и мое лицо, и в принципе, это мог быть мой кабинет, если бы двадцать пять лет назад я стал Кремлевским курсантом. Помню, мне так нравилось это словосочетание — «Кремлевский курсант». Для меня это звучало почти, как космонавт. И я готовился. Читал выписываемую отцом газету «Красная звезда», быстрее всех в классе разбирал и собирал АК, первым научился на турнике делать «склепку» и был чемпионом школы по подтягиванию. С вечера ставил на подоконник — подальше от кровати — старый будильник с резким металлическим звоном, чтобы утром подниматься рывком, как по тревоге. Бегал с голым торсом утренний кросс, зимой обтирался снегом. Тренировал силу воли, упорство и выносливость. Мечтал поступить в одно из лучших в стране военных ВУЗов для общевойсковых командиров — ВОКУ им. Верховного Совета РСФСР, стать офицером, с оружием в руках защищать Родину, путешествовать по отдаленным гарнизонам, учить новобранцев нелегкой науке выживать и побеждать в бою. «Офицеры» — один из моих любимых фильмов до сих пор… Иногда я думаю, насколько мне бы хватило того романтического отношения к воинской службе? И вообще с моим характером был бы я еще жив? А еще думаю, боги войны, которым я поклонялся в юности, не потеряли меня из виду и время от времени дают о себе знать в моей нынешней профессии…

…К концу второй недели накопилась усталость. Как будто земля стала вращаться медленнее, сутки стали длиннее, возросла гравитация. Ночи уже не хватает, чтобы выспаться и восстановить силы. И не проходит горло. Из-за боли в горле утренние сцены даются со слезами на глазах. К полудню боль стихает. Или я к ней привыкаю. К боли всегда привыкаешь, ну, почти…

Из-за болезни и усталости я стал раздражительным и критичным. Например, мы получили график на август и у Яны там с десяток свободных дней. Теперь вместо того, чтобы лишний раз пройти сцену или хотя бы помолчать, когда репетируют партнеры, Яна снова и снова названивает своему Вале, дает задания, задает 1000000 дурацких вопросов! За 0,000001 % их я бы на месте Вали давно сбежал, спрятался, сменил телефон, а если бы потребовалось, то сменил имя и фамилию, и сделал пластику лица, лишь бы Яна не нашла и не спросила еще что-нибудь!.. Когда Яна вешает трубку, она не умолкает, наоборот! Как будто мы не присутствовали при ее разговоре, или как будто Глазков и я — это тоже Валя, или как будто она отрабатывает на нас будущие конфликты с ним… Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не взорваться, не попросить заткнуться, не послать в Москву, к реальному Вале, а ведь я должен поберечь силы для трудных сцен! Когда у Паши много текста, он задумчив и глубок, но когда у него в сцене пара реплик, я готов убить и его, а вместе с ним и всех этих клоунов, от которых у Паши все эти бесконечные байки и анекдоты…

…Филипп и Наталья ждут Родиона в привокзальном кафе. Родион прибегает из камеры хранения с большой спортивной сумкой, полной долларов и рублей, украденных у бандитов. Если поймают — верная смерть. Каково девушке, попавшей в такую переделку? Уж, наверняка она думает не о том, где нарастить ногти и стоит ли покупать клубную карту в элитный фитнес-клуб…

— Яна, вы где? — сердится Бонч. — Вы где угодно, только не с нами. Что случилось? Вернитесь!

Еще эти чертовы сосиски! По сцене Родион обязательно должен их активно поглощать. Филипп потрясен, ему кусок поперек горла. Родион парень живучий, уплетает за обе щеки. И, кстати, Наталья, по сценарию, тоже должна. Где-то после десятой серии Родион ей говорит:

— А помнишь, как мы убегали из Москвы после леса? Мы с тобой смеялись и ели сосиски, несмотря на то, что в лесу оставили четыре трупа. А Филипп не мог есть…

Наверное, Яна до этих серий сценарий не дочитала, если не ест, а стоит рядом, как инопланетянка… (Потом мы с Володей за глаза так и будем ее называть.) И больше похожа на Филиппа, чем на Родиона, хотя должно быть наоборот. Почему должно? Да потому, что ей, как и мне, надо сделать все, чтобы у зрителя потом не возникло вопросов: «Почему Наталья выбрала Родиона, а не Филиппа. Что Родион нашел в Наталье? Почему считает ее лучшим, что было в жизни?»

— Я такое количество трупов за всю жизнь не видел, — ворчит Филипп, с отвращением наблюдая, как я поглощаю еду.

— Да, ладно тебе, Филя, это не трупы, это сосиски! — шучу. Про трупы и сосиски родилось на площадке, во время съемок общего плана. В сценарии было только: «Да ладно тебе, Филя!»

Родион в кураже. Азартно говорит, азартно жует, азартно действует! Чтобы потом эту сцену смонтировать, в каждом дубле надо кусать сосиску и макать в кетчуп точно на одних и тех же репликах. Мозг от этого просто кипит! А я еще и не перевариваю сосиски, в прямом и переносном смысле.

В этой сцене у Паши текста почти нет, он расслаблен, между дублями балагурит, рассказывает анекдоты. Я этого не понимаю — мне нужно постоянно быть там, внутри, в тексте, в ситуации, мне нужно быть максимально сосредоточенным на сцене, ничего не забыть! Мне кажется, произнося свои реплики, Паша пережимает. Хочется сделать ему замечание: «Ты же не в театре, друг! В жизни ты так не разговариваешь. Зачем ты делаешь такой голос — как будто Сильвестра Сталлоне озвучиваешь в фильме „Рэмбо. Первая кровь“»?

В добавок ко всему пошел дождь. Съемку остановили. Я прилег в вагончике, открыл «Подвиг» Набокова, пытаюсь читать. Но то и дело отвлекаюсь, слушаю, как капли колошматят по крыше. Не заметил, как задремал. Проснулся от холода. Майка после кадра, не доснятого из-за дождя, все еще сырая. Бегу в костюмерный вагончик за сухой майкой и теплой курткой. Снова пытаюсь дремать. Не получается. Раздраженно думаю: «Ну, почему это все требует какого-то ежедневного и даже ежечасного подвига?!»

После смены всей группой выдвигаемся в ресторан.

…Гигантский, из красного дерева, антикварный буфет, а рядом купленные в ИКЕЕ галогеновые светильники на длинных гнущихся ножках из матового белого металла. Повсюду любопытные артефакты — выкрашенный в серебро настольный бюст Ленина, деревянные грабли, набор вымпелов ДОСААФ за победы в мотокроссах, доисторическая печатная машинка Ундервуд, граммофон, пионерский горн, африканский деревянный бумеранг, пенсионного вида одноглазый плюшевый мишка, широкой морщинистой улыбкой похожий на актера Бельмондо, круглый механический будильник конца шестидесятых, как ни странно, все еще тикающий… В простенках между окнами в черных современных рамочках несколько черно-белых фотографий полуобнаженных недое***х девиц… Что-то подобное творилось в мозгах доброй половины россиян во времена, о которых в нашем сценарии идет речь.

Я залпом выпил большую рюмку водки, с наслаждением почувствовал, как в тот же миг нервы стало отпускать, по телу разлилось умиротворяющее тепло. Тогда я наложил в тарелку овощной салат, пододвинул поближе мясное ассорти, снова налил полную рюмку и стал искать глазами, с кем бы поделиться нахлынувшей вдруг радостью и любовью к человечеству… Рядом сел Вознесенский. Он показался мне напряженным.

— Что случилось, Володя? — спрашиваю. — Знаю, что не пьешь, но, может, все-таки по пятьдесят, для здоровья? Я тоже не пью, ты же знаешь, но сегодня, чувствую, надо!

— У нас проблемы с камерами, — говорит. — Сцена в кафе получилась слишком темная. Видимо, придется менять камеры. Это катастрофа!

— А на компьютере никак не высветить?

— Я не могу каждую сцену высвечивать на компьютере и снимать, не контролируя картинку…

Когда пришел Бонч, Володя ушел. Бонч показался воодушевленным.

— Мне поручили снимать новый проект! — сообщил, едва сдерживая радость. — Это 4-серийка о войне. Я всегда мечтал снять фильм о войне!..

— Когда съемки?

— Через месяц… Володя отличный режиссер, он справится и без меня. Но я вас не брошу, буду на контроле — все нормально!

Мы выпили.

Появилась Яна, села рядом, налила в стакан минералку.

— Не спрашивали, почему меня нет? — шепнула на ухо.

— Спрашивали раз сто, но я сказал, что ты так от всех устала, что сняла на улице какого-то местного плейбоя и отправилась ужинать в другой ресторан, — говорю и на всякий случай улыбаюсь, чтобы она не приняла это за чистую монету и не расстроилась.

— Что, правда?

— Что у вас происходит, Яна? — громко вклинивается Бонч. — Вы как-то после приезда жениха изменились. Как будто другой человек.

— Он мне пока еще не жених, — с вызовом отвечает Яна и почему-то смотрит на меня.

— А кто? Как бы вы сами определили статус этого московского парня в вашей жизни? И как бы вы определили наши статусы — мой и Алексея — хотя бы на сегодняшний вечер?

— Я не понимаю, Александр, почему… — Яна снова хлопочет ресницами, как она умеет, когда хочет сыграть наивность и растерянность, щеки покрывает продуманный румянец…

Встаю, иду мимо столов.

— Посиди с нами, — приглашает ассистент по актерам Настя, кивает на свою лучшую подругу Иру, занимающуюся у нас гостиницами и билетами, и на администратора Сергея.

— Почему ты грустный? — спрашивает Настя. — Ты всегда такой грустный или у тебя что-то случилось?

Вспоминаю, что этот же вопрос задала Доктору Хаусу влюбленная в него ассистентка.

«— Я не грустный, я сложный, — ответил тот. — Девчонкам это нравится. Когда вырастешь, поймешь…»

Пока размышляю, ответить ли Насте словами легендарного Доктора, или придумать что-то свое, за меня отвечает Ира:

— А, по-моему, он не грустный. И очень даже ему идет не слишком часто улыбаться. А то некоторые постоянно улыбаются и хохмят, и через три минуты хочется сбежать…

Видимо, это относится к кому-то, кого они обсуждали до моего прихода, потому что все трое заговорщицки смеются. А я вспоминаю Пашу — сразу после смены он опять укатил в Москву. Якобы на спектакль, но по-моему, ему просто требуется смена декораций. Я его понимаю. Когда-то и я не мог спокойно высидеть на одном месте больше двух-трех ней. Но теперь все изменилось. «Как жаль, что Паша уехал — думаю с теплотой. — Сейчас его пионерский задор оказался бы очень кстати!»

— Сереж, расскажи, как ты один раз оказался в квартире девушки, у которой неожиданно из командировки муж вернулся, — просит Настя, обращаясь к администратору, как будто прочитав мои мысли. — Представляешь, Леш, ему пришлось притвориться телефонным мастером…

Вначале первого ресторан закрывают. На улице у входа пара старушек-дачниц торгует трогательными синими букетиками лобелий и голубых маргариток. Покупаю Ире и Насте по букетику.

— Холодно, — замечает Настя. Она в короткой маечке и дрожит. С запозданием соображаю — надо было взять из дома джинсовую куртку или свитер. Улыбаюсь, вспомнив цитату из фильма, что смотрел накануне: «Тебе о женщинах надо знать только одно — у них всегда не та температура. Так уж они устроены — большую часть времени они либо слишком холодные, либо слишком горячие. В основном, слишком холодные. Всегда носи с собой свитер или куртку, на случай, если у них забарахлит термостат.

— А еще что надо о них знать?

— Это все. Если у тебя есть, чем их укрыть, больше о женщинах знать ничего не надо».[3]

— В ночном клубе согреемся, — смеется Ира. — Завтра же выходной, не забыли? С какого клуба начнем?

Обнимаю Настю.

— Что ты делаешь? — спрашивает удивленно.

— Пытаюсь тебя согреть.

Не знает, куда деть руки. Обнимаю себя ее руками и думаю: «Как часто приходится вот так — класть чьи-то руки себе на плечи. Возможно, надо лишь подождать, и тебя и так обнимут. А вдруг нет? И торопишься, вечно торопишься, пока снова не остался один…»

— Так, ты едешь с нами, Леш? — спрашивает Ира.

— Нет.

— Почему?

— Не хочется в толпу.

— Там и не будет толпы, — шепчет Настя. — А если будет, мы тебя спасем.

Она говорит «мы», но мне хочется, чтобы она сказала «я». В темноте, в чужом городе, посредине холодной пустой улицы, после нескольких рюмок водки, ее глаза меня гипнотизируют.

— Хочешь, поехали со мной? — предлагаю вполголоса, чувствуя каждой клеткой теплоту ее хрупкой фигурки. Знаю, что тороплюсь, бегу впереди паровоза… Знаю, что короткого пути к счастью не бывает. И вообще коротких путей нет! Все короткие пути — это самообман, бесконечные удушливые пробки! Но не торопиться и не пытаться срезать углы у меня уже не получается…

Немного отстраняется, заглядывает в глаза:

— Ты сейчас шутишь?

— Разве я похож на человека, который может этим шутить?

— Похож…

Вспоминаю, как пару дней назад во время репетиции «бандит» с татуированными до плеч руками бил Глазкова по голове рукояткой пистолета и не рассчитал. Паша едва устоял на ногах, согнулся в три погибели, обеими руками схватился за голову. Мы бросились к нему. Сквозь волосы на макушке сочилась кровь, текла по пальцам, капала в траву… Рану тут же залили перекисью водорода, вызвали скорую, отправили Пашу в больницу. Оттуда вскоре позвонили — рана не глубокая, сотрясения и перелома нет. Хирург поставил скобку, сделал укол. Пашу отвезли домой отдыхать, а сцену досняли с дублером… В тот день я старался не думать о Пашиной травме, но не думать не мог. Может, в веселых «мыльных» сериалах и фильмах про любовь все по-другому, а в странных кровавых историях, где обычно снимаюсь я, какое-то постоянное жертвоприношение. Никогда не знаешь, чем закончится очередной съемочный день, щедрый на драки и убийства. Эта вымышленная реальность лезет в мою жизнь, я принимаю ее правила игры и начинаю торопиться… Нет, я пока не собираюсь писать завещание и все такое… Но там, где можно сэкономить время и срезать угол, я пытаюсь срезать… То, что по-хорошему стоило бы отложить до завтра, я стараюсь получить сегодня! На всякий случай я тороплюсь…

Суббота в яхт-клубе

Выходной. До последнего прячусь в сон, поэтому встаю в двенадцать. Звоню по Скайпу Юле Гулько. Она голая и заспанная.

— Чего так рано звонишь? — спрашивает.

— Думал, я последний, кто сегодня еще только поднимается навстречу новому дню, — говорю с улыбкой. — Просто хотел увидеть тебя, услышать твой голос.

— Ты такой смешной, — смеется. — Я имею в виду твое изображение у меня на экране.

— А что с ним не так?

— Голова огромная, а тело маленькое.

— Забыл тебя предупредить — я теперь такой. Приходится учить слишком много текста — голова не выдерживает, раздувается, как резиновый шарик…

Беру компьютер в руки, хожу по квартире, верчу веб-камеру туда-сюда, показываю ей, что и как.

— Приезжай, — предлагаю снова. — Почему ты до сих пор не приехала?

— У меня сейчас не очень со средствами, — отвечает.

Можно подумать, я предлагаю ей приехать за свой счет!

— Это не проблема, — говорю, смеясь.

Вдруг на экране по заднему плану проскакивает изящная голая девушка. Не успеваю толком ее разглядеть.

— Девчонку верни, — прошу шутливо.

— Дусь, он просит, чтобы ты вернулась, — кричит Юля в комнату, повернувшись ко мне затылком.

Что отвечает Дуся, не слышу. Видимо, что-то смешное — Юля хохочет, звенит в горле невидимым серебряным бубенчиком.

— Ладно, нам пора, — спохватывается. — Я побежала в душ и собираться. Мы торопимся загород, кататься на Феррари. Ты не пропадай там, герой! Как приедешь в Москву — звони, я с тобой встречусь. Она говорит — «я с тобой встречусь», а не «мы встретимся», как сказал бы на ее месте я. Может, я конечно, ошибаюсь, но, по-моему, подтекст тут такой: «У меня все расписано, дорогой, я девушка нарасхват, но, так и быть, найду для тебя окошечко…» Вдруг понимаю — она так себя и вела со мной на протяжении всего нашего двухмесячного знакомства — «находила окошечки». И не мы встречались, а она со мной встречалась…

Вызываю такси, еду на водохранилище. Всю дорогу думаю о Юле. Есть девушки, что как будто окружены невидимой стеной. Вы общаетесь, иногда даже очень близко, но ты не можешь пробиться сквозь этот прозрачный железобетон, чтобы стать еще ближе и увидеть дальше. Это не дает покоя. На самом деле ее стена защищает друг от друга вас обоих. Но, снова и снова упираясь лбом в невидимую преграду, бесишься и строишь коварные планы, как ее взорвать…

Когда машина выскакивает на набережную водохранилища, забываю о Юле. Свинцовая вода успокаивает, как кастрированная кошка, пригревшаяся на груди. С виду вода обжигающе холодна, но я бы все равно искупался, если бы не болело горло.

В субботу, в ветреный день в яхт-клубе многолюдно. Большинство контейнеров открыто. Там чинят паруса, перекладывают доски виндсерфингов, что-то мастерят, наводят уборку, накрывают на стол к обеду, жарят на мангале шашлыки… У одного из контейнеров двое мужчин подклеивают надутое крыло кайта.

— Вы что хотите? — заметив, что я наблюдаю, подозрительно спрашивает старший.

Объясняю, зачем приехал. Он меняется в лице, подходит, протягивает руку.

— Я Толик, инструктор по кайтингу, а это Серега — тоже инструктор. Катарина говорила, что вы подъедете. Я ждал вас еще в прошлые выходные.

Его жизнерадостный и подчеркнуто миролюбивый тон не вяжется с тонкими злыми губами и с ледяным потухшим взглядом. Всего один раз я встречал в лице человека такой ярко выраженный контраст. Было это сто лет назад, под Магаданом, в легендарном остроге, называемом в народе «Белый лебедь». Я тогда еще работал корреспондентом гремевшего на всю страну литературно-публицистического еженедельника и оказался в «Белом лебеде», чтобы взять интервью у надзирателя — ветерана, 25 лет надзиравшего за пожизненными и приговоренными к расстрелу заключенными.

— А сама Катарина где? — спрашиваю, стараясь не смотреть Толику в глаза.

— Улетела на море с женихом…

«Вот, значит, как… — думаю. — Хорошо! Я не причинил ей вреда, напрасно я боялся…» И все же мне немного грустно.

Медленно идем вдоль берега.

— Спот не очень подходит для начала обучения кайтингу, — объясняет Толик. — Для начинающего нужно мелководье, широкий пляж и отсутствие деревьев, кустарника и больших камней… А у нас, сами видите, какой берег! Неделя тренировок на море, в Хургаде или Крыму, как тут полгода…

«Да, на море… — думаю, глядя на свинцовую мутную воду водохранилища. — Хотел бы я однажды переехать жить на море. И чтобы синий горизонт, видимый сквозь огромные — во всю стену — окна, был частью этой новой счастливой жизни. И чтобы на причале покачивалась яхта. И чтобы в синем звонком мареве кричали чайки, болтаясь на ветру, как на ниточках. И чтобы хорошая девушка страстно шептала по ночам мое имя, а днем нежилась на солнце в шезлонге у воды…»

— Если захотите здесь тренироваться, готовьтесь, что будет уносить к городскому пляжу… — бубнит тем временем Толик и делает широкий жест рукой в сторону правого берега, где за рубкой, за серой полосой воды дрожат и расплываются грибки и раздевалки. — Назад только пешком. Я сам тут столько находил пешком в свое время. На начальном этапе освоения кайтинга самое сложное — научиться возвращаться…

«Да, возвращаться, — мысленно цепляюсь за его слова, вглядываясь в противоположный берег над водой. — Я никогда этого не умел. Хотел, но не получалось. Стоило обернуться, и внутри что-то ломалось, как будто какая-то часть души превращалась в соляной столб…»

Нас окликают:

— Толик, иди сюда! Давай-ка выпей с нами! И молодого человека бери.

Подходим к круглому пластиковому столу, заставленному бутылками и закусками. Высокий загорелый человек в белых шортах, синей футболке поло и белой бейсболке протягивает пластиковые стаканчики с красным вином.

— Игорь, многократный чемпион мира по гонкам на яхтах, — представляет Толик. — А это Алексей, наш актер.

Он говорит «наш», и от этого мне немного неловко. Никогда не представлял себя в роли народного любимца. И даже не знаю, что буду делать, если однажды проснусь знаменитым на весь мир. Мне нравится копаться в человеческих судьбах и характерах, нравится, когда фильмы с моим участием смотрят и хвалят. Но жить, как на сцене, в ярком луче софита, не хочу. И терпеть не могу, когда чужие суют нос в мою жизнь, похлопывают по плечу, тыкают и лезут фотографироваться, даже не зная точно, как меня зовут…

— Я большой поклонник российских сериалов, — говорит яхтсмен.

Мне кажется, он подтрунивает. Он это чувствует и продолжает доверительно:

— Честное слово! Какая-нибудь Санта Барбара меня не трогает — там не мои проблемы. А наши сериалы — о наших проблемах. Мне интересно смотреть. Видите? — резко меняет тему, поворачивается спиной. На майке изображена карта Италии со стрелочками морского маршрута.

— Это Джира д’Италия — недельный переход вдоль восточного побережья, — хвастается он. — Я только что оттуда — очень доволен выступлением. Мы были третьими в общем зачете. С погодой, правда, не повезло — всю дорогу штормило. Для июля это не нормально. Климат меняется. Американские фильмы-катастрофы накаркали нам проблемы… Ну, ладно, что я все о себе? Расскажите лучше, где сейчас снимаетесь?

«У меня своя Джира д’Италия, — думаю, мысленно боксируя по тяжелому боксерскому мешку под названием „Месть“. — И что периодически покачивает — нормально. Можно сказать, хорошо, для проветривания мозгов и адаптации к суровым условиям шторма. Если под ногами нет шторма, его надо себе придумать…»

Мировое кино

Приехавший сегодня ранним поездом Паша Глазков кажется взвинченным, как молодой енот, которому вместо молодой енотихи подсунули енотовую шапку.

— Здесь должно быть все очень жестко, — почти кричит, обращаясь к Виталию Старикову. — Это бандитские разборки. Надо давить, наседать, Виталий! Давай, дружище, постарайся, от тебя многое зависит! Если ты не взорвешь эту сцену изнутри, ничего не получится. Ну, попробуй сейчас, пока мы не в кадре, а я тебе скажу, нормально или нет…

Виталий обескуражено молчит. Он такого не ожидал от Паши. Вероятно, Паша и сам от тебя такого не ожидал, но роль режиссера явно ему по душе.

— Ладно, Виталий, ты пока можешь походить, порепетировать сам с собой, а мы пройдемся по Родиону. Леш, ты отдаешь себе отчет в том, насколько важна твоя правильная игра в этой сцене? Тебе нельзя упустить инициативу, выпустить из-под контроля ситуацию. Ты понимаешь, что сейчас можешь все потерять. Мой Филипп набирает силу, дышит тебе в затылок, и на кон поставлено все…

Он прав, сцена действительно важная. К тому же Володя объединил три сцены в одну, а это значит, надо хорошенько отрепетировать, проработать каждую мелочь, прежде чем начать снимать. В мизансценах много физического действия, поэтому на репетиции уходит много сил. Да еще кабинет крохотный — пятерым актерам и операторской группе приходится то и дело сталкиваться лбами и другими выступающими частями тела, приборы лезут в кадр. Когда доходит до крупных планов, чувствую себя разбитым. Чтобы взбодриться, пью много зеленого чая. От этого к концу дня мне кажется, что я уже и сам зеленый…

После смены выдвигаемся ужинать в модный ресторан. В центре фойе огромные позолоченные женские ноги торчат из-под золотой юбки. Они не очень стройные и далеко не худые, но, возможно, в этом и задумка. Глупо напоминать идущим в ресторан, что сейчас в моде худоба и стройность.

Садимся на теплой веранде, в окружении высоких газовых нагревателей воздуха. В полумраке венчики нагревателей горят синем пламенем, от этого наши мирные посиделки похожи на ритуальный слет колдунов.

— А почему то и дело возникают эти разговоры о Вале? — спрашивает Володя, пока несут меню. — Ты, Яна, типа, расставляешь точки над «и»?

— Да, а что такого? — отвечает Яна и почему-то с вызовом смотрит на меня.

— И очень правильно, — одобрительно киваю. — Мы взрослые люди. Надо всегда расставлять эти точки в нужных местах. Чтобы потом кому-то не пришлось притворяться телефонным мастером…

— Нет, чтобы хотя бы изобразить разочарование! — обижается Яна. — Как же так, Алексей? Я вам совсем не нравлюсь? А нам, между прочим, отношения играть.

— Если это предложение, тогда забудьте о вашем Вале, Яна, — говорю ей в тон. — Я парень серьезный и измены не потерплю. Дайте мне при всех обещание, что больше ни разу не позвоните ему и не напишете СМС.

Она удивленно округляет глаза.

— Что, прямо, вот так? Никогда-никогда?

— Ну, дайте мне хотя бы неделю. А там сами решите, с кем из нас остаться.

— Валя мой близкий человек, — твердо произносит Яна, как будто сама себя убеждает.

— И мы твои близкие, — говорит Володя. — Точнее, станем ими за ближайшие полгода.

— Такими же близкими, как Бред Пит и Анжелина Джоли, — не упускает случая пошутить Глазков.

— Кстати, а вам не кажется, что их союз скоро развалится? — перевожу тему.

— Почему? — удивляется Яна.

— Думаешь, он ее бросит? — оживляется Глазков. Выглядит так, словно это неожиданное предположение его обрадовало. Я заметил — некоторым мужчинам нравится узнавать, что какой-то их «собрат» где-то преспокойно бросил красавицу актрису, певицу или модель, а особенно, если при этом он ушел, например, к официантке, стюардессе или водительнице такси… И не важно, что этот «собрат», например, Бред Питт. Главное, он сделал это — хлопнул дверью перед носом «самовлюбленной пустоголовой сучки», как называет определенную породу столичных девушек один мой клубный знакомый с которым, кстати, я ни разу не видел ни одной хоть мало-мальски привлекательной подружки… Видимо, подсознательно они воспринимают это, как мужскую Месть — всех из нас когда-то где-то кто-то бросал, кто-то красивый, успешный, бесконечно востребованный у противоположного пола… А кто это отрицает, у того никогда не было такой подружки. Или такая подружка бросает его прямо сейчас, в ту самую минуту, когда он отрицает саму возможность быть кем-то брошенным…

— Мне кажется, Анжелина однажды бросит Бреда и очень скоро, — говорю. — Что бы там о них не писали, я вижу — она его не любит.

— Не знаю, а мне кажется, она его прямо так любит, так любит! — закатывает глазки Яна. — Вот вы, Алексей, смогли бы сейчас, в вашем возрасте и социальном статусе кого-то полюбить?

Молча отвожу взгляд на газовый фонарь. Надо бы улыбнуться и пошутить в ответ, но я не улыбаюсь. И не шучу. Когда от тебя ждут ответной шутки, а ты молчишь и пауза затягивается, обычное молчание кажется тяжеловесным и угрюмым. А что тут скажешь? Если бы я знал ответ на вопрос Яны. По крайней мере, в моей жизни уже была пара случаев, когда казалось, что ничего хорошего уже не будет. А потом появлялся кто-то и приносил с собой розовые очки…

— На этот вопрос он ответит тебе на съемочной площадке, — приходит на помощь Володя. — У вас впереди полгода — это целая жизнь!.. Лучше скажите, как вам Бандерос и Гриффит? Вот пара, так пара! Ей-то уже под шестьдесят. А Бандерос, я думаю, гей. Бисексуал, точнее. Его Мадонна вытащила, а Мадонна любит бисексуалов. Приехала в Испанию, влюбилась и привезла в Америку, как латинскую диковину. А Рассела Кроу раскрутила Шерон Стоун. Увидела в Австралии и привезла. Женщины иногда помогают мужчинам подняться. Сильные и талантливые женщины сильным и талантливым мужчинам.

— Может, когда-нибудь и Алешу с Пашей кто-нибудь вытащит в Голливуд? — предположила Яна.

— Сами пробьются, — сказал Володя. — Правильный материал, правильный режиссер… Можно сняться в одной картине и проснуться знаменитым. А можно целую жизнь все делать правильно, пахать, как лошадь, и ничего не получить. Один фильм! Какая-нибудь маленькая роль… Например, Луспекаев. Легенда! А сыграл таможенника. Сколько у него там съемочных дней? Шесть, наверное. Но в сериале трудно прославиться. Безрукову повезло с «Бригадой».

— Но еще больше повезло остальным, — сказал Глазков. — Среди тех, кто снялся в «Бригаде» и стал звездой, есть слабые актеры.

— Кого ты имеешь в виду? — заинтересовалась Яна.

— Ну, ты сама порассуждай… — начал было Паша, но Володя его перебил:

— С вашими лицами можно сделать блестящую карьеру на Западе. Но без идеального знания языка вы там никому не нужны. В кинематографе сейчас мало интересных лиц. По пальцам можно перечесть. Актеров, которые были раньше, нет. Брандо, например. Когда я увидел его в «Трамвае „Желание“», у меня голова закружилась. Я не гей, но понимаю женщин… Как он кричит там: «Стела! Стела!» Прошла эпоха великого кино. Перестали делать фильмы на все времена. Делают одноразовые автомобили и одноразовые фильмы. Очень люблю фильмы семидесятых с величайшими работами Аль Пачино, Николсона, Хофмана, Де Ниро. Сейчас так не играют. Видели фильм «Правосудие для всех» с Аль Пачино? Там каждый кадр воздействует на тебя. А «Соломенные псы»? Гениальная картина, культовая. А Де Ниро в «Бешенном быке», когда он на 30 кг поправился? А «Охотники на оленей»? Это другое кино! Сегодня массовое кино превратилось в огромный бигмак. Нет фильмов, которые хочется пересматривать. Авторское кино смотреть невозможно — скучно и тупо. А ведь «Пианино» — это авторское кино. Оскароносное, но авторское. Голливуд выпускает не американское кино, он выпускает мировое кино. Как Париж конца девятнадцатого, начала двадцатого века, он собирает все лучшее. Голливуд питается свежей кровью. Постоянно. Обновление мозгов, обновление лиц, обновление стиля…

Слушаю Володю и смотрю на Яну. Наши взгляды встречаются. Она шепчет мне одними губами:

— Что? Ну, что?

В ответ пожимаю плечами:

— Ничего.

Глазков заказывает сигару…

Прощаюсь. Чтобы не обидеть друзей, шутливо сообщаю, что иду поискать кого-нибудь на одну ночь. Стараюсь не смотреть на Яну — по моим глазам она, конечно, поймет, что я вру и может попроситься в компанию. Не хочу сейчас компании. Хочется пройтись одному.

«Возможно, утрачиваешь способность любить, когда узнаешь о любви все, — рассуждаю через пять минут, медленно бредя по пустынному проспекту. — Это, как с Библией или Кораном — вначале читаешь страстно, с красным карандашом, перечитываешь, заучиваешь цитаты, возишь с собой, впитываешь каждую букву. Но в один прекрасный или ужасный день это становится ни к чему. Иногда возьмешь с полки, перечитаешь несколько страниц, открыв наугад, но, так, чтобы опять запоем, ночи напролет, не в силах оторваться — такого уже нет. Хотя, кто знает, может еще будет?»

Гайморит

Просыпаюсь в шесть. До будильника два часа. Лицо горит.

Встаю, дышу, завариваю чай,

берусь за телефон, гляжу в окно,

ты только слушай, и не отвечай,

будь с это тишиною заодно…

Я здесь почему-то часто вспоминаю написанные тысячу лет назад и давно забытые стихи. Писать стихи легко. Все вокруг поэзия. Но она существует не в чистом виде, а в комбинации с другими молекулами. Чтобы ее добыть из руды, нужно уметь пропускать мир через себя, что-то в нем неожиданно меняя. Неожиданно в том числе и для себя. Нельзя добиться этого волшебного эффекта, если одновременно и сам не меняешься. А это почти всегда боль. Поэтому писать хорошие стихи трудно и поэты долго не живут. Мера поэзии — всего пара строк. Пара строк крест-накрест…

Захожу в интернет, читаю биографии. Гоген, Ван Гог, Моцарт, Бетховен, Рембо, Шукшин… Они болели, мучились, сходили с ума. Каждый по-своему. Когда у тебя все время болит сердце, в мозгу тоже что-то ломается. Адекватен ли я? И что такое адекватность? Где критерий? Окружающие? Но мой круг общения узок. И все эти люди имеют прямое отношение к моей работе. А мою работу никак не назовешь нормальной, значит, не факт, что и они нормальные.

Еще я думаю — как важно, чтобы тот, о ком читаешь, за чьим творчеством следишь, нравился. Чтобы было приятно наблюдать за ним, чтобы хотелось поговорить, посоветоваться, представить, как бы этот человек на твоем месте повел себя в той или иной ситуации. Если он тебе созвучен, то уже не так важно, болен он или здоров, молод или стар, ездит на Ламборджини или в метро. Важно не просто, чтобы мне, актеру, на экране верили, но чтобы хотели верить. А это уже не профессия — это то, что я, человек, пытаюсь сделать со своей жизнью. Все отражается на лице…

Съемочный день начался с пробегов по гостиничным лестницам и коридорам. С жаром бегать трудно. Слово «коридор» на глазах превращается в слово «коррида». Гул невидимой толпы кровожадных зрителей. Из стен торчат смертоносные рога быков. Пот течет ручьями. Перед глазами красные круги…

Через полтора часа съемок катастрофически темнеет в глазах, оседаю на ступеньки у входа в фойе, мир плывет…

Вызывают Скорую.

— Что же вы себя не бережете! — сакраментально констатирует врач. — Когда температура, надо лежать. У вас нехороший насморк.

«Можно подумать, насморк бывает хорошим!» — думаю. Так меня всегда удивляло выражение «доброкачественная опухоль»…

— У нас здесь, как на войне — температура не повод отлеживаться, — пытаюсь шутить. — Только тяжелые ранения оправдывают выход из боя…

Забирают в больницу на анализы. Долго трясемся через весь город в раздолбанном микрике с матовыми окнами и красными крестами на стекле. Не думал, что город такой огромный. Сижу на жесткой банкетке. Шумно, как в танке, и задиристо пахнет бензином. Представляю, сколько до меня через эту банкетку протряслось больных. Интересно, кто-нибудь из них умер в пути? Хорошо бы когда-нибудь умереть в пути. Но только не на этой банкетке, не в этом запахе и не раньше, чем через сто лет!

В больнице по-летнему пустынно. По коридорам бродят скучающие уборщицы, хищно стерегут больных без бахил, лениво ищут, что бы еще убрать. В тесной процедурной у меня берут из вены кровь. В рентген-кабинете втыкают лбом в холодную металлическую плиту, заряженную готовыми к ускорению электронами. Через четверть часа ставят диагноз — гайморит горизонтальной полости. Эта информация мгновенно загорается розовыми неоновыми буковками у меня в мозгу. Сразу куча дурацких вопросов. Почему горизонтальной, а не вертикальной? Что лучше? Зачем нужны эти полости? Не стоит ли раз и навсегда заполнить их каким-нибудь специальным герметиком, чтобы больше не было гайморита? Почему, если сопли практически уже в извилинах, я все понимаю и могу говорить?

— Как вас лечить? — спрашивает неприветливая докторша с короткими полными ногами, моложе меня раза в два. Этот неожиданный вопрос ставит меня в тупик и наводит на смелое предположение, что происходящее — сон.

— А какие варианты? — все же спрашиваю.

— Можем сделать прокол и промыть полости. Или назначим курс антибиотиков широкого спектра. Но тогда лечение займет больше времени.

— Однозначно, прокол!

— Это не очень приятно.

— Я уже догадался по названию. Только не вымойте вместе с гноем мозги — их не много, но зато качество материала отменное!

Делают заморозку. Засовывают в нос блестящий металлический штырь. Глубоко! Не знал, что у меня такая глубокая носоглотка! Впрочем, стоит ли удивляться, если сам я такой глубокий…? Хрясть!!! Блин! Нет, во сне не бывает так больно!

После процедуры ставят капельницу. Четыре банки по 200 мл чего-то, что очистит кровь и сделает пребывание на свете более приятным, медленно вливаются через катетер внутрь, подтверждая мою стойкую уверенность, что я очень глубокий человек…

Возвращаюсь на площадку, чтобы переодеться и отправиться домой спать. Подходит Бонч-Бруевич.

— Алексей, у меня оплачена аренда автомобилей. Осталась одна короткая сценка — ты, Яна и Павел выбегаете из гостиницы, садитесь в БМВ, быстро уезжаете… Поможешь?

Матеря себя за безотказность, и все еще немного кайфуя от капельниц и рентгеновского облучения, кряхтя, снова влезаю в наэлектризованную шкуру Родиона, плетусь репетировать. Покачивает. В ноздрях тампоны, удерживающие в горизонтальной полости лекарство. Надо постараться во время съемки случайно не выдохнуть через нос, чтобы не выстрелить тампонами и лекарством в нос Глазкову или в глаз Носовой. Веселая получилась бы картинка!

Зачем я это делаю, почему не отказался?

Это не просто работа — это война!

Когда возвращаюсь домой, звонит Бонч-Бруевич.

— Давай договоримся, я не отменяю завтрашнюю съемку. С утра разведу сцены, отрепетирую с актерами, а когда будет все готово — ты приедешь и сыграешь. Но если тебе совсем будет невмоготу, тогда, конечно, отменим. У нас жесткий график, ты же понимаешь… Постарайся!

— Да, конечно, я постараюсь! — отвечаю с энтузиазмом. Понимаю, все понимаю! И не хочу, чтобы меня выводили или выносили из боя, считали трусливым и немощным.

Ночью знобит. Петляю в горячих сырых подземельях, стараясь по наклону почвы определить вниз двигаюсь или вверх. Земля под ногами не дает ответ, но на сердце безотчетная радость. Как будто вскрыли нарыв и удалили инфекцию. Зреет предчувствие силы, что вот-вот вернется в мой измученный организм и быстро одолеет хворь. Представляя, как это произойдет, проваливаюсь в глубокий богатырский сон.

Рано утром звонит Настя.

— Ну, что, Лешенька, как ты? Сможешь сегодня работать?

Кокаиновая фантазия

На репетиции чувствую, сколько во мне таблеток и микстуры. Голова кружится. Реплики встают поперек мозга. Язык еле ворочается и едва помещается во рту — так и хочется перекинуть через плечо. Три дня я провел дома, в постели и, вот, снова работаю.

Паша отдолбил свой крупный план и теперь за камерой, как назло, как будто проваливается в вату. Подкидывает реплики вяло, пропускает фразы. То ли не выспался, то ли, наоборот, переспал…

— Слушай, Паша, говори свой текст, не пропускай, — прошу, наконец. — Я понимаю, что текста много. Но мне нужны твои реплики целиком. Иначе я как будто не там, а здесь, с тобой, усталым и с собой, напичканным лекарствами… Помоги, будь добр, брат!

До конца смены три часа, а у нас не сняты еще две дневных сцены. «Может, перенесут?» — тешусь надеждой. Очень хочется домой!

— Эти сцены могут быть и вечерними, — командует Володя. — Продолжаем!

Целый час ставят свет, высвечивают кладбище.

— Ничего, что хороним в темноте? — спрашивает кто-то из съемочной группы. — Вообще-то в темноте не хоронят.

«Если только это не твои надежды! — едко отвечаю мысленно. — Или мечты какие-нибудь сумасшедшие, родившиеся еще в детстве и протянувшие, как ни в чем не бывало, пару десятков лет, несмотря на перестройки, дефолты, инфляции, стагнации, мастурбации и прочую дребедень. — Хоронить мечты лучше всего получается как раз за полночь, когда демоны темноты, охотно засучивают рукава, и, поплевав на ладони и взявшись за кирки и лопаты, встают у тебя за спиной в ожидании отмашки, что можно начинать зарывать…»

— Будем считать это рассветом, — тут же придумывает Вознесенский. — За вами гонятся бандиты. Нет времени ждать — надо скорее похоронить отца Натальи и убраться ко всем чертям в Москву.

«Гениальная идея — считать ночь началом рассвета! — мысленно аплодирую. — Отныне я буду считать рассветом любую сколько-нибудь подходящую для этого темноту, темноту с признаками света в конце туннеля… А что, так ведь оно и есть, по большому счету — рассвет начинается в темноте… Как небо начинается с земли, а в небе — березы…»

Смотрим с Пашей на подсвеченные голубым светом кресты, на мрачные холмики под ногами.

— «Возвращение живых мертвецов», блин! — говорю.

— Трех живых мертвецов в Москву, — кивает Глазков.

В руках у Паши сверток с бандитским кокаином. И тут нас с ним пробивает на смех. Мы на ходу сочиняем:

«Филипп и Родион перед похоронами нанюхались, и теперь их штырит. Вместо холмика земли им видится холмик кокаину. Стоящие вокруг солдаты с автоматами миротворческих сил одеты не в зеленые, а в белые комбинезоны. Вместо автоматов гигантские трубочки, чтобы нюхать. Церковные свечки, воткнутые в свежий холмик — как свечки в торте на день рождения.

— Давай загадаем желание? — предлагает Родион.

— Давай! — отвечает Филипп.

Встаем на колени, чтобы задуть свечки.

— С днем рожденья, друг!

— И тебя!

Обнимаемся.

Наталья, заплаканная, уходит в темноту.

— Слушай, тебе не кажется, что нас было трое? — спрашивает Родион.

— Или четверо? — говорит Филипп.

— Ребята, нам пора! — зовет из темноты Наталья.

— Ой, кто здесь! — вскрикивают в один голос Родион и Филипп, вскакивают, шарахаются в кусты. Унают Наталью, но думают, что она — парень.

— Ты спас нам жизнь, брат, — говорит Родион, по-мужски похлопывая Наталью по спине. — Я никогда этого не забуду.

— И я, — Филипп тоже хлопает. — Можешь всегда на нас рассчитывать, брат.

Их похлопыванья настоящие, мужские…»

Некоторые режиссеры напрягаются, когда актеры на площадке высмеивают серьезную сцену. Вернее, только кажется, что высмеивают. На самом деле для актера это профилактика его подвижной нервной системы. Невозможно все время быть на взводе, на пределе, на грани эмоционального взрыва. Нужна разрядка, чтобы снова нормально играть. Отсюда и такие, вот, «кокаиновые фантазии». Володя сам актер — понимает и не сердится. Только снисходительно поторапливает. Все устали и хотят по домам.

Лида Колесник

— Мы деятели, Филя, понимаешь! — убеждает сильно выпивший Родин. — А деятель без дела — это, извини меня, пшик… Не вовремя у тебя сдали нервы! Ладно, хватит об этом. Смотри, какие девочки там, у стойки бара! Ну, что, тряхнем стариной, или по домам спать?

— У тебя же Наталья? — напоминает Филипп.

— А причем здесь Наталья? — резонно удивляется Родион. — Знаешь, что бы было, если бы все мужчины любили одну женщину и хранили ей верность всю жизнь? Война, дружище, война! Мужская верность привела бы к тому, что число неудовлетворенных женщин выросло в сотни тысяч раз! Началась бы третья мировая война — полчища неудовлетворенных кровожадных мегер заполнили бы улицы Нью-Йорка, Праги, Токио, Торонто, Москвы… Обезображенные мужские трупы болтались бы на фонарных столбах с фанерками на груди: «Предатель сексуальной свободы!», «Верная сволочь!», «Удовлетворял только одну!», «Моногамный извращенец!»… В небе парили бы дирижабли с надписями: «Долой брак и супружескую верность!» «Смерть мужьям, не ходящим налево!», «Да здравствует свободная любовь!» «Любовники все стран, объединяйтесь!»… Короче, я пошел спасать мир от войны, Филя.

Вообще-то такого текста в сценарии нет. Там только: «А причем здесь Наталья!». Но никто не может запретить мне фантазировать. Станиславский называл это, кажется, «мечтать над ролью» или что-то в этом роде. Вот я и мечтаю. Иногда мне и не такое приходит в голову в работе над моими ролями! Но не все напишешь литературным языком…

Пошатываясь, пробираюсь через толпу к двум девицам у стойки бара, приглашаю за наш стол, заказываю Шампанское и мартини… Одну играет местная актриса Лидия Колесник. Она похожа на Скарлетт Йоханссон — вроде бы и ничего особо выдающегося, а в то же время хочется сразу положить ей палец в рот и затащить в тихое место, чтобы рассказать сказку про царя Колбаску… К слову, типаж Скарлетт Йоханссон — моя давняя слабость, поэтому стараюсь быть настороже. Мой личный опыт показывает — после «ничего особо выдающегося» потом как раз и остаются самые глубокие зарубки в местах, где предпочитают гостить любовь и страсть…

У Лиды не большая, но важная роль на протяжении всех 16-ти серий.

— Я на машине, могу подвести, — предлагает после съемок. — Только там целый день пролежали груши. Наверное, салон пропах грушами.

Открывает бордовый Ягуар.

— А, нет, ничего… С грушами все в порядке. Хочешь? Только они не мытые.

Лида везет огородами. «Может, она не поняла и отвозит меня в Москву? — думаю, устало улыбаясь, пряча улыбку в кровожадный надкус очередной груши. — Ну, и пусть. Я никуда не тороплюсь. Был отличный день, сыграна огромная сцена. Судя по приятному послевкусию и по довольной физиономии Вознесенского, все получилось. Я еду в машине со Скарлетт Йоханссон, украдкой поглядываю на ее изящный славянский профиль, в отрытое окно туго втягивается наполненная радостью жизнь… О таком я мечтал. За такое шел ва-банк и порой проигрывал. Самый главный талант — уметь быть счастливым сейчас, сию минуту. И чтобы счастье не зависело ни от каких „если бы“. „Сейчас“ — это далеко не все, что у меня есть, но именно сейчас я могу что-то изменить и сам измениться. Например, снова научиться любить людей. Я знаю, после определенного возраста любить кого-то противоестественно. Люди злы, эгоистичны, порой, жестоки и многие не считают нужным это скрывать. Полюбить в сорок так же трудно, как в шестнадцать разлюбить…

Ночь размокнет любой порочный круг,

но холодно и пусто на рассвете.

Я все еще мечтаю о Джульетте,

хотя давно Офелии вкруг…

Ничего, у меня получится…»

Не спится. Продолжаю играть дневную сцену. Играю, играю, и конца этому нет…

Не знаю, во сколько вырубаюсь. В робком, как прогулка по мутному мелководью, сне снится, что не сплю — не могу уснуть. Как будто мне по домофону звонит Лида Колесник, просит спуститься вниз. Спускаюсь и вижу, что ее машина завалена грушами.

— Что случилось? — спрашиваю. — Кто это сделал?

— Грузовик… — Лида всхлипывает.

— Ты только не волнуйся, — обнимаю ее, глажу по голове. — Ничего не случится с твоим Ягуаром. Я сейчас…

Начинаю есть груши, одну за другой, торопливо глотая непрожеванные куски.

— Они же не мытые, — беспокоится Лида. — Давай, я хотя бы протру.

Достает из сумочки носовой платок, торопливо протирает фрукты, протягивает мне. Вдруг замечаю на платке вышитые красными нитками инициалы «Владимир Вознесенский»…

Прерывает этот ужас только звон будильника.

Бриллиантовая Диадемка

Позади — месяц! Чашка крепкого заварного кофе, геркулесовая каша и в аэропорт! У меня свободные сутки, целые свободные сутки в Москве!

Погода ясная. Встает солнце. В низинах туман. На трассе машин почти нет. Открываю окно, вдыхаю полной грудью тихую августовскую прохладу. Чувствую, как легкие радуются, радость растекается по всему телу. Вдох — выдох, вдох — выдох, вдох…

Подбираю Юлю Гулько у кинотеатра «Октябрь». Она такая нарядная — дорогое, легкое платье в коричневый мелкий цветок изящно подчеркивает тонкую талию и едва прикрывает колени, на ногах коричневые замшевые сапожки на плоской подошве, с коротким широким голенищем, в струящихся по плечам черных, как смоль, прямых волосах заколка в виде бриллиантовой диадемки с серебряным венчиком, на смуглом лице почти нет макияжа. Рассказывает о фильме, что только посмотрела с подругой и, кажется, совершенно не интересуется, куда мы едем. Делаю вид, что меня ужасно волнует фильм и ее красноречивый рассказ о нем, подкидываю в огонь вопросики и веду джиповидный турболет в сторону дома.

— Как тебе новое платьице? — спрашивает Юля, перехватив мой одобрительный взгляд. — Вчера купила. А сапожки? Правда, класс? Заколку мне подарили к платьицу и сапожкам.

— Кто подарил?

— Друзья.

Протягиваю руку, чтобы погладить ее по коленке. Вдруг брезгливо отстраняется, как будто у меня рука вымазана в машинном масле, или как будто это и не рука, а перепончатая лягушачья лапка, или и то и другое.

— Что такое, Юленька?

— Я нервная! У меня всегда так перед месячными. И еще рано встала сегодня. И завтра тоже рано вставать…

— Ну, надо было сразу предупредить, — говорю, скрывая разочарование.

— У меня пока есть время, — отвечает, изо всех сил стараясь придать голосу не свойственную теплоту.

«Пока» — как меня раздражает это слово в подобном контексте. Сразу хочется, чтобы в автомобиле была катапульта пассажирского сиденья. Сейчас хлопнул бы ладонью по светящейся красной кнопке — бамммм! — и пока-пока, Юленька!

— Остановись у супермаркета, — приказывает.

— Зачем?

— Надо что-нибудь к завтраку — и тут же добавляет, чтобы рассеять встрепенувшуюся надежду, — у меня дома пустой холодильник.

— Ок, только ты там по-быстренькому.

— А ты разве не пойдешь со мной? — делает удивленную мордочку.

— А надо?

— Не бойся, я сама заплачу, — выдает немного нервно, очевидно, помня наш единственный совместный поход за продуктами.

— Можно попросить кое о чем? — спрашиваю, как ни в чем не бывало.

— О чем?

— Кое-что мне купить.

Секунду медлит. Видимо, ловит движение моей руки к бумажнику. Ох, как я все это знаю! Как это все шито белыми нитками! Считают себя хитрыми, но даже не догадываются, что, заплатив за мужчину копейку, мгновенно получат рубль. Или догадываются, но пока, видимо, с легкостью получают и десять рублей, и сто за просто так. Не заметив ритуального движения в карман, с достоинством отвечает:

— Нет, я не такая…

— А какая, Юленька?

— Я еще не в том возрасте, чтобы платить за мужчин.

И то верно. Но я за тебя переживаю, хочу, чтобы ты успела подготовиться. Сколько еще продлится твое стрекозиное лето? Года четыре, от силы шесть. Где-то уже ждет кувалда, что в один памятный день долбанет тебя по башке, извини, по головке, аккурат в то место, где сейчас красуется диадемка с серебряным пестиком, и загонит этот чертов пестик по самый твой гипоталамус. Для каждого из нас приготовлена такая кувалда. И каждый должен успеть подготовиться, да и вообще, как пионер, быть всегда готов к новым и новым ударам, потому как никто не обещал, что будет легко…

— Но я хотел попросить только водички, — поясняю, невинно улыбаясь.

— Ну, все равно, знаешь, Леш, отпускать девушку одну…

Блин, выслушивать весь этот бред больше нет сил. Хлопнул ее по спине.

— Ладно, идем!

Не рассчитал — неожиданно получился настоящий мужской дружеский хлопок. Как по спине Яны в нашей с Глазковым фантазии на тему «Кокаин на кладбище». Я не хотел этого, честное слово!

— Ты чего? — растерялась. Смотрит на меня, словно не может поверить, что это с ней наяву. Ну, еще бы — кто-то с нее пылинки сдувает, покупает платьица и сапожки за тысячу евро, бриллиантовые диадемки с серебряными пестиками втыкает в лоб… Не знаю, в какой части моего измученного текстами, ранними подъемами, гайморитом и хроническим недое**бом сознания происходит новое, не предусмотренное программой короткое замыкание, но хлопок по Юлиной спине повторяется с новой силой. Тут до нее доходит, что это не сон, что ее практически уже бьют, и она подпрыгивает от злости.

— Ты что, Алексей…?! С ума сошел…?! Мне же больно!!!

Мне тоже больно, Юлька! И обидно. Долгие годы я не мог никого полюбить. И вот, когда загремели, открываясь, давно несмазанные засовы, и в кромешной холодной пустоте наконец, забрезжил свет, и сердце, проснувшись, потянулось ему навстречу, оказалось, что свет этот — лишь холодный отблеск драгоценных камушков в твоей диадемке?

— Ой, прости, пожалуйста, милая! — говорю. — Никак из образа не выйду. Ты же ничего, в порядке? Ну, не сердись… Идем скорее… Говори, что тебе купить!

Сразу успокаивается, рысью устремляется в магазин и снова, как в тот раз, когда я ее утром отвозил домой после нашей первой ночи, не дожидаясь меня, шасть в зал! Мол, давай, милый, бери тележку, исполняй обязанности кавалера…

Расплачиваюсь золотой банковской картой. Она это, разумеется, комментирует:

— Ну, вот видишь, у тебя золотая карта! А у меня нет ни одной, тем более золотой.

Приехали ко мне. Напоил чаем и попытался поцеловать. Сердито отстранилась.

— Не хочу я сегодня, понимаешь? Не-хо-чу! Не тебя, а вообще. Настроение не то. Вчера хотела, а сегодня нет. Извини. Надо было тебе вчера прилететь. Ты не обиделся?

Увидела на кухне под столом несколько пятилитровых контейнеров с питьевой водой.

— Смотри, у тебя, оказывается, есть вода! И зачем я покупала, можно было взять у тебя…

— Ну, что, отвезти тебя? — спрашиваю сонно, чтобы она не думала, что мы будем так сидеть до утра.

— Ну, вот, если девушка отказала, так сразу не нужна…

— Почему не нужна? Очень даже нужна. Но ты сказала, что рано вставать. Если хочешь, оставайся. Мы можем просто лечь спать — обнимемся и заснем. Мне, кстати, тоже рано вставать — у меня самолет.

— Ну, вот видишь, у тебя самолет, так что и ты заинтересован, чтобы я уехала…

Я мог бы сегодня самого начала с ней не связываться, не тратить единственный вечер в Москве. Но мне нравится убеждаться, что я себя контролирую, не схожу с ума, не дергаюсь. И что при этом еще живы невидимые волшебные источники, приятно обжигающие все внутри, наполняющие сердце дымящейся живой водой, как бассейны на курорте Паратунка на Камчатке. Когда я еще учился в седьмом классе, мы отдыхали там в военном санатории — родители и я. В санатории было три бассейна. Первый был просто теплым. Второй — горячим. А в третьем можно было свариться заживо. В третий бассейн редко кто залезал. Но один майор это делал каждый день. Годом раньше во время занятий по боевой подготовке батальона этот комбат принял на себя случайный взрыв ручной осколочной гранаты, спас жизнь нескольким срочникам и чудом остался жив. Теперь, после многочисленных операций и курса реабилитации, он выпаривал в бассейне последние мелкие осколки металла и раздробленных костей, мечтая, наконец, вернуться в строй.

— Главное, не торопись, — объяснил он мне свой секрет выживания в кипятке. — Двигайся медленно, и тело успеет создать вокруг себя тончайший пограничный слой воды допустимой температуры. Не дергайся — иначе сваришься. Вот… — майор открыл ладонь. На ней лежало несколько маленьких острых осколков его собственных костей. — Выковырял сегодня…

Я воспользовался его советом, и получилось. Было волшебно — сидеть по подбородок в кипятке, наблюдать, как вокруг лениво булькает вода и на тебя, как на заправского фокусника или сумасшедшего, с ужасом и восторгом смотрят другие курортники. Сидеть в кипятке и только посмеиваться! Кстати, в то лето я вырос сразу на 12 сантиметров. Уж, не знаю, было ли это связано с пиком переходного возраста, или горячий источник повлиял. С тех пор я не боюсь соваться в кипяток.

Сердце порой заполняет такая вот странная живая вода, способная убить, если не знать, как с ней обращаться. Она может быть просто теплой, может быть горячей. Но может и кипеть, выпаривая из тебя осколки металла и костей. Кто умирал от Великой Безответной Любви, тот просто не думал, дергался и спешил, тогда как в таких делах ни в коем случае нельзя дергаться и спешить, и обязательно думать! С другой стороны, кто никогда не умирал от нее, тот не жил…

Спасибо тебе, Юля, что воскрешаешь во мне заповедные воспоминания. Но раскрывать тебе сердце я не буду. Потому что ты такой человек — как только поймешь, что парень на тебя крепко запал, веревки начнешь вить. А точнее — вытягивать бриллиантовые диадемки…

Ничего, завтра рано утром сяду в самолет и спустя пару часов увижу Яну. Нет, я не собираюсь за ней ухаживать — боже упаси! — у нее есть Валя и связанная с Валей Перспектива, которой я ей предложить не могу. Да и не завожу я романов на съемочной площадке. Стараюсь не заводить. Но мне приятно думать о Яне. Мне всегда приятно думать о девушках, знакомству с которыми я рад. Хорошие девушки наполняют мою жизнь теплым светом. Не умею с ними дружить, но зато умею представлять прекрасные моменты, что еще не случились, и, возможно, никогда не случатся, но при этом могут случиться в любой момент. Я пытаюсь быть счастливым. Когда реальность не справляется, на помощь приходит воображение.

Земляника

Из аэропорта едем за Яной. Она почему-то уже взвинчена, почти кричит, как из пулемета сыплет короткими резкими фразами, что кажутся мне бессвязными и бессмысленными, как речь из радиоприемника где-нибудь в Китае, включенного на полную мощь. Может, с утра пораньше поссорилась с Валей? Или такой у нее способ разминаться перед работой. А может, это моя нервная система после короткого выходного не может прийти в себя, защищается, блокируя сомнительную информацию как в компьютере сомнительные файлы блокирует брандмауэр. Старшие актеры любили повторять: «Ничто так не бьет по здоровью, как короткие гастроли!». Перефразируя, могу сказать: «Ничто так не разрушает нервную систему, как короткие выходные!».

Адвоката Родиона играет местная знаменитость — театральный актер и режиссер Иннокентий Гвоздиков. Он маленький, кругленький и забавный, как его имя. Произнося текст, чешет брюшко и трясет профессорской бородкой. Когда заходим в здание РУВД, категорически отказывается проходить в дверь первым.

— Мне так по роли нужно, — объясняет, конфузясь. — Иначе не доберу состояние…

Иннокентий — родственная душа. Стараюсь так же относиться к роли, собираю убедительность по крупицам, ищу ее во всем.

Нам с Иннокентием добавили сцену. Не люблю, когда с утра добавляют сцены с большим количеством текста. Мне надо «переспать» с материалом.

Переодеваясь, читаю новую сцену.

В вагончик заглядывает Володя.

— Все-таки что происходит между Родионом и Натальей?

Уже несколько дней мы с Володей фантазируем на эту тему. В сценарии этих серий линия не прописана.

Мне кажется, первые четыре серии Родион относится к Наталье, как я относился к девушкам в последние несколько лет — пренебрежительно-ласкательно. В «Одноклассниках» у одной дамы я встретил статус: «Женщина — это хобби, которому не жалко посвятить жизнь». Так вот, Родион относится к женщинам, как к хобби — для него не проблема заполучить любую. Но посвящать этому жизнь он не будет — не тот масштаб личности. Наталья для него не хобби, она ему, как сестра. Их связывает бурное прошлое, а это серьезно. Для многих супругов крупнокалиберное прошлое восполняет в настоящем отсутствие любви.

…Родион выходит с адвокатом из УВД. Сутки провел под арестом за наркотики. Быстро идет к машине. Адвокат плетется следом.

— Надо подать в суд на прессу за распространение недостоверной информации! — кричу. — Плохо работаете!

Родион и в этой серии резкий, наглый, злой. Специально делаю его таким. Чтобы в следующей серии, тюрьме, было, что ломать…

…Где, в какой точке вымысел соприкасается с действительностью? Где моя личная правда, с которой смеялся, плакал, умирал, делает правдивым образ, написанный сценаристом? Порой произношу в кадре текст, и вдруг к горлу подступает пронзительное, наполненное светом чувство жизни. Я боюсь потерять этот свет, хватаюсь за него, отворачиваюсь от темноты. Так в детстве, наверное, хватался в толпе за руку мамы или отца в толпе чужих. Хотя, скорее всего, потеряйся я, чужие не растоптали бы, а подняли над головой, оказались бы дядями Степами… Жизнь — не только свет. Отворачиваться от темноты — это отворачиваться от самого себя. Темнота может помочь увидеть невидимое. В каждой новой роли надо искать то, что боятся увидеть другие! Или не могут…

Кладбище в лесу, на выезде из города в сторону аэропорта. Пока жду, когда позовут в кадр, прогуливаюсь по едва приметной тропинке в лесу, ищу землянику. Вспоминаю детство, интернат под Красногорском, в котором жил с трех до шести лет. Поиск земляники — одно из первых воспоминаний. Под подошвами крохотных сандалий что-то необыкновенное, живое, ярко-зеленое, похожее на шерсть гигантской волшебной собаки. Такое наполненное неясным движением, шуршанием, жужжанием стрекотанием и щебетанием, необъятное, как Вселенная, слово «Трава»! В моей детской руке стебелек, на нем нанизаны драгоценные ягоды. Встаю на колени, вдыхаю чуть горчащий, щекочущий ноздри запах лесной земли, осторожно раздвигаю упрямые зеленые пряди, тянусь неуклюжими пальчиками к заветной ягоде. Только бы не помять! Или бросаюсь за ней наперегонки с товарищем, если он увидел ее одновременно со мной! Возможно, именно тогда во мне проснулся дух соперничества и зуд искателя. Каким я видел этот мир в три года? Каково это — понимать, что три года и один день назад тебя здесь не было. А где был? И где будешь, когда все закончится? Успокаиваю себя пьянящим подозрением, что был, есть и буду всегда…

Беспокойство

У парадного входа мэрии толпа. Иду навстречу. Кричат, ругаются, пытаются дернуть за рукав, размахивают гневными плакатами, сопровождают это все неприличными жестами. Ну а как иначе — играю создателя финансовой пирамиды, а таких людей рано или поздно обязательно ненавидят… Люди знают, что ведутся на обман, но рассчитывают, что именно им повезет. Один толстяк особенно активен. Лицо пунцово, как кожура граната. В реальности они бы порвали меня. Какие-то полтора милиционера, что они могут против толпы?

…Творческий человек должен постоянно сомневаться в себе, быть наполненным бунтующей толпой, скандирующей: «Ты Никто, Никто, Никто!» И каждый день доказывать, что он Кто-то! Обязательно надо верить в себя, но надо пробиваться к этой вере сквозь сомнения. А еще должно быть стыдно открывать рот, если нечего сказать. К сожалению, у нас сейчас все наоборот. По телевизору показывают в основном тех, у кого внутри огромная толпа скандирует — «Я Гений! Гений! Гений!», а полтора милиционера совести куда-то спрятались…

В перерыве посмотрел смонтированный материал и расстроился. Чего-то в моей роли не хватает. Под впечатлением после съемок до трех ночи мусолил сценарий. Нашел! Надо ярче проявить тему недоверия Родиона к Филиппу! Надо подготовить дальнейший открытый конфликт! Надо покопаться в прошлом, придумать это столкновение любви и ненависти, вражды и дружбы, подкрепить забытыми неразрешенными обидами…

…Сцена в загородном придорожном ресторане. Жую салат, смотрю на торчащий из-за леса трамплин, обдумываю наезд на мой «Атлантик». После сытного реального обеда есть реквизитный салат нелегко. И это как раз то, что нужно в подкрепление морального состояния Родиона — есть через силу…

Подъезжает лидер местной ОПГ Селиван с помощником и охранником. Вырубают моего охранника на входе. Садятся напротив.

— Все говорили, что ты финансовый гений, Родион. А ты лох, просто лох! Не вернешь деньги через неделю, пеняй на себя…

Селиван встает, собираясь уйти. Но не уходит. Должно быть, думает, ударить или нет. Если бы ударил — проиграл… Какая прекрасная пауза! К истории о зарождении недоверия Родиона к Филиппу, предлагаю добавить короткий телефонный разговор. Селиван с помощником ушли, а я беру трубку, набираю номер шефа службы безопасности, спрашиваю:

— Ну, что, вы нашли его?

Зритель не знает, о ком идет речь — от этого интересней смотреть дальше.

На другом конце отвечают, но зритель не слышит.

— Где? — переспрашиваю.

Выключаю телефон. И говорю сам себе:

— Странно.

Это «странно» очень важно здесь. Надо дать зрителю понять, что Родион напряженно думает, распутывает клубок. И подозревает всех…

Встык за этим в монтаже — Филипп у церкви признается священнику, что предал друга. Теперь понятно, почему в конце разговора со священником на фоне могил нарисовался Родион.

— Что ты здесь делаешь? Ты же не веришь в бога… — мои первые слова. А последние:

— Я как будто голый… Пытаюсь защититься и не могу! Кроме тебя у меня никого нет. Помоги мне, Филипп!

И теперь получается, что не просто прошу у Филиппа помощи, а играю ва-банк, проверяю, даю возможность все исправить…

Прощать друзей, но не спускать обид

Все прочим, и скрывать бездомность глаз…

И делать вид, и только делать вид,

Что это все с тобою в первый раз…

На днях я посмотрел фильм «Солист» режиссера Джо Райта. Сюжет основан на реальной истории гениального музыканта — шизофреника Натаниеля Айерса. Там есть такая фраза: «История о парне, который не пришел…» Почему она меня трогает? Может, это обо мне? Или наоборот, я парень, который пришел? А Родион — парень, который вернулся… И еще там есть отличная фраза: «Я не понимаю, как работает бог…» Это говорит главный герой, тот самый музыкант — шизофреник, в исполнении оскароносца Джейми Фокса. Я тоже не понимаю. Даже не понимаю, как работаю я. Как это все внутри крутится, вертится, высекает искру… Пытаюсь разобраться. Нет, конечно, я не превращаюсь в ходячую творческую лабораторию. Но и не пускаю созидательный процесс на самотек. Стараюсь доказать себе, что любопытство — сильная черта моего характера.

Дистанция

…Забрались в гостиничный номер — свет, камера, операторская группа и мы — три главных колесика и винтика. В стандартной комнатке жарко и душно. Балкон не открывается.

Филипп просит нож, чтобы, как в американских фильмах, вспороть замотанный в клейкую ленту пакет и проверить, настоящий ли кокаин. Чтобы еще больше оживить сцену, я попросил реквизитора убрать нож и оставить вилку.

— Ну, нет ножа, что поделаешь, вспарывай вилкой, — говорю. — Мы не в Америке…

Клейкая лента толстая — просто так не проткнешь. В одном из дублей вилка не выдержала, погнулась. Это всех развеселило. У Джеки Чана, который любит собирать в финальных титрах смешные моменты съемок, такой кадр обязательно бы попал в обойму!

Яна зазубрила текст так, что слова вылетают, как из скорострельного пулемета. Вознесенский сделал ей замечание.

— Надо доносить текст, — сказал он. — Убеждай парней, что им угрожает смерть! На кону твоя жизнь — Родион и Филипп должны тебе поверить. Выживут они — выживешь ты. Поняла?

— Да, только она…

— Что она? — не понял Володя.

— Выживет она. На кону ее жизнь. Не моя… Нас так учили.

Кто ее этому научил, интересно? Яна закончила ВГИК, курс одного очень хорошего актера, сто лет назад заявившего о себе на всю страну гениальной ролью в телепостановке по Достоевскому. Вряд ли, когда он там играл, то говорил о персонаже «он». Я много раз смотрел ту работу. Он так там сыграл, что мне кажется, он и сейчас вздрагивает, когда кто-то кого-то рядом называет Родион или Родя. Мы придумываем наши роли, а потом присваиваем их черты себе. И наоборот. В какой-то момент уже не знаем — где мы и где они. Все сливается. Это, как с добром и злом. «Когда человек молод, ему так легко различать добро и зло. С возрастом становится все труднее. Все сливается…»[4] Вот, черт! А я ведь тоже Родя, как у Достоевского! Ну, то есть, не я, если прислушаться к замечанию Яны и дистанцироваться. Может, моего героя зовут Родион не случайно? В жизни нет ничего случайного, если приглядеться. Что у него общего с героем Достоевского? Если буду дистанцироваться — никогда не узнаю. Да, и не за тем я здесь торчу почти безвылазно! Каждый день копаюсь в сценарии, всматриваюсь в окружающий мир глазами Родиона Сидорского, выпрашиваю у режиссера монтажа смонтированный материал, ищу черную кошку в темной комнате… Может, я и есть эта черная кошка? Точнее, кот. Но в поговорке кошки там нет. Может, и меня уже нет? Я называю это «работать с погружением». По-моему, если есть возможность работать с погружением, это счастье для актера. Не понимаю, как можно от этого отказываться. Впрочем, вру — понимаю. Это может быть страшно…

…Выбегаем из номера, рвем по коридору к пожарному выходу. Белые бегущие человечки под потолком, на зеленом фоне эвакуационных ламп указывают направление. Может, хитрят, и бежать следует в другую сторону? Обычное дело в краю, где мы родились — выслушай или увидь официальную подсказку и поступи наоборот. Только поэтому многие из нас до сих пор живы. Какие бесконечные здесь коридоры! Что там, за углом? Хаш! Цыганского вида придурок летит на пол. Как в рапиде, пытается встать! Еще раз кулаком в лицо — Хаш! — и дальше по коридору, забрав пистолет…

Распространенная претензия в сценах драк — дистанция ударов слишком велика, видно, что не по-настоящему. Именно об этом я все время и твержу! Надо сокращать дистанцию. Все время сокращать дистанцию, даже понимая, что можешь себе или в себе что-то сломать. Но ненавижу, когда приходится рисковать кем-то, доказывая, что происходящее — правда! Собой — пожалуйста, партнером — нельзя! Один раз пару лет назад в подобной сцене я сломал партнеру нос. Больше не хочу так доказывать. Надо ставить камеру, чтобы кулак уходил за голову. Если партнер вовремя дергается, все получается правдиво.

После восьмого дубля не выдержал.

— Давайте посмотрим материал, — говорю. — Неужели нет ни одного хорошего дубля? Собрались у мониторов. Действительно, как минимум, в двух дублях удар выглядит отлично. Почему же они не увидели? Может, это еще одно подтверждение кровожадной сущности человека — увидели, но не могли найти в себе силы прекратить? Насилие гипнотизирует!

— Это снято, — вздохнул Володя.

…Поздний вечер. Высвечена лужайка у дома. На время репетиции на траве покрывало.

— Ты ее не бойся, — советует Володя, имея в виду мою партнершу. — Я с ней поговорил.

— Думаю, все началось в машине, — размышляю вслух. — Помнишь, как я ловил ее у ресторана, как бросал в Мерседес? Возможно, она у меня уже…

— Однозначно уже!.. — кричит Володя, как будто именно это сам только что хотел сказать, но я его перебил. — Если бы на месте Родиона был я — стопудово, уже!.. Причем, раза два или три она у тебя уже…

— Тогда должно быть так, — расстегиваю ремень и ширинку, снимаю рубаху.

— У капота поймаешь и начнешь целовать, — дает последние напутствия режиссер. Выражение глаз у него сейчас такое, как будто в космос меня провожает.

— Вряд ли Родион будет целовать кого-то в губы, — рассуждаю вслух. — У него таких Ян миллион. Отношения с женщинами у него не простые. Думаю, кто-то когда-то, задолго до Натальи, разбил ему сердце так, что даже не осколки, а одна стеклянная пыль.

— Точно! Однозначно разбил! — довольно соглашается Володя и потирает пухлые кулаки, как будто этот кто-то вот-вот материализуется из темноты и тут же получит от Володи в челюсть. — Ты стараешься играть сложно — так и продолжай. Я сам всегда старался играть сложно, когда был актером! Она потянется к тебе губами, а ты отвернись. Нахмурься, как будто вспомнил что-то неприятное, подними глаза к небу, задумайся на мгновенье… Ну, что я тебе подсказываю, ты и сам знаешь! И жадно целуй в шею, грудь, задирай платье, куражься…

Перед первым дублем, сидя на заднем сиденье, обнимаю Лиду Колесник и говорю:

— Надо как-то нам размяться! Я какой-то отмороженный, чувствую между нами дистанцию…

— Да, я тоже ее чувствую, — соглашается. — И надо набрать тревоги…

Обнимаю ее, прижимаю к себе, глажу по голой ноге. Уж, не знаю, сколько в этих движениях тревоги, но дистанция между нами заметно сокращается.

— У меня на губах нет помады, если что… — по-деловому сообщает Лида, сводя дистанцию между нами к минимуму.

«Ну, и пусть, — думаю. — Ничего страшного — это для разминки. В кадре этого не будет…» Прижимаюсь губами к ее губам. Чувствую, как она отвечает, горячо и жадно. Мы целуемся сразу после команды «Начали!», хотя машина еще не тронулась, и камера нас не видит. А когда видит, я уже целую Лиду в шею…

Вдруг ловлю себя на мысли, что целую Лиду нежно. Родион не может так целовать проститутку. Ну, и пусть! Еще пару мгновений! Я так хочу… А потом беру себя в руки. Брать себя в руки — это то, что со временем я научился очень хорошо!

В сцене мне предстоит срывать с Лиды трусики. Костюмеры сбоку разрезали их и скрепили нитками, чтобы легко можно было сорвать. Выскакиваем из Мерседеса, тискаю ее на капоте. Вырывается и пытается убежать. Не по-настоящему — заигрывает. Ловлю и валю на траву. Вот бы все эти люди исчезли, и мы остались одни! Чтобы музыка, звучащая в моей голове, зазвучала на самом деле. И чтобы не надо было торопиться показывать страсть, секс. Чтобы целую вечность длилась нежность…

Когда звучит команда «Стоп», я не слышу, продолжаю двигаться.

— Все, Алексей, все! — весело кричит от мониторов Володя. — Успокойся и расслабься, не заставляй оттаскивать тебя от актрисы!

Нас накрывают теплой курткой, вырывают из моей непослушной руки сорванное женское нижнее белье. Под курткой помогаю Лиде одернуть задранное платье.

— Чем я здесь занимаюсь, я же серьезный психологический артист! — шепчу, смеясь.

— Да, смешно, — шепчет она горячо и часто дыша, все еще прижимаясь ко мне влажной щекой.

Едва сдерживаюсь, чтобы не шепнуть: «Я хочу тебя по-настоящему, давай убежим на край света, я буду любить тебя всегда…» Конечно, это никакой не Родион. Но и себя я такого не знаю. Или не помню…

Имитация секса похожа на имитацию жизни. Если умер, сымитировать, что жив, невозможно. Хотя некоторые имитируют. Всю жизнь имитируют, что живут. Двигаются, совершают фрикции, темпераментно стонут, показывают направо и налево холодные синие языки. Живой всегда поймет, что они мертвы — живого трудно обмануть. На их счастье вокруг такие же мертвецы. Вот и проходит эта симуляция. Вокруг сплошная симуляция жизни! Если имплантировать в сердцеDVD-плеер и с утра до ночи крутить, например, фильмы «Мужчина и женщина», «Последнее танго в Париже» или «Ромео и Джульетта» — живее от этого не будешь. А жаль, вдруг когда-нибудь и мне пригодится!..

На этот раз Лида без Ягуара. После смены предлагаю подвезти. Садимся к Вадиму, стартуем. У нее все время звонит телефон. По обрывкам разговора понимаю — встречают.

Высаживается у рекламного щита бытовой электроники, на пересечение с кольцевой автодорогой. Там уже стоит на парах бордовый Ягуар. Из-за тонированных стекол не разглядеть, кто за рулем. Какая разница? Это только в ранней юности важно, есть у девушки кто-то или нет. А теперь, в юности поздней, гораздо важнее, например, как у нее с чувством юмора? И храпит ли по ночам? И какие фильмы нравятся? И какие песни поет? А еще кто ее родители, как она пахнет, когда возбуждена, и любит ли оральный секс…

— Мы же на связи? — дежурно спрашивает на прощанье.

— Да, конечно, Лидочка. Береги себя!

Возвращаюсь на рассвете. Пытаюсь спать, но мне не спится. Мысленно проигрываю дневные сцены. Не могу остановиться. Выпиваю снотворное — не помогает.

«Не надо слишком близко воспринимать, — внушаю себе. — Это работа. Не больше и не меньше. Не стоит относиться к ней, как к последнему шансу кому-то что-то доказать…»

Но принимаю.

И отношусь.

И доказываю.

Паша Глазков уезжает в Москву в любой свободный день. Говорит, что спектакли. Может, и так. А может, как нормальному человеку, ему просто нужна перемена. Больше двух-трех дней на одном месте трудно. После недели непрерывного пребывания в чужой шкуре начинаешь путать реальность и вымысел. Вчера в шесть утра Паша снова приехал из Москвы. Вадик встречал — говорит, Глазков привез с собой не только ролики, но и коньки… А я никуда не езжу, и не вожу коньков. Может, со мной что-то не так? Может, я так вжился в образ, что не заметил, что уже зима?

Чтобы переключить мозги, ставлю «Таксиста» Скорсезе. Первые кадры — расплывающиеся огни, много красного и желтого. Ночной Нью-Йорк через залитое дождем лобовое стекло напоминает, ночную Москву, когда я «бомбил» по ночам…

Де Ниро играет, как дышит. Между ним и ролью нет дистанции. Совсем не плюсует и не боится забыть о камере. По сюжету ему 26. Еще не сыграна большая часть его лучших фильмов! Я читал, что, готовясь к этой роли, он катал по ночному Нью-Йорку таксистом. Его никто не узнавал. На всякий случай он все же клеил усы. Ну, и пассажиры в нью-йоркском такси, как известно, сидят сзади, за прозрачной перегородкой. Если водитель не оборачивается, лицо его никто не увидит. Только затылок, а затылки, как известно, у всех на одно лицо… Есть и актеры такие. Они, как таксисты — крутят баранку, жмут на педали, останавливаются на светофорах на красный свет и трогаются на зеленый… Короче, все делают правильно, но смотреть на них в кино — ни уму, ни сердцу. Не запоминаются. Потому что не хотят или не могут повернуться к зрителю лицом. Если приглядеться — в последнее время на экране так много развелось затылков!

…День. Пасмурно и тепло. Люблю такие дни. Можно съездить искупаться. Или окунуться в зелень, побродить среди деревьев. Пустынные пляжи. Пустынные дорожки парков. Люди как будто уехали. И птицы улетели. Хорошо у воды одному — достанешь блокнот и карандаш, пишешь, делаешь наброски… Что такое Одиночество? Судьба или сознательный выбор? И почему «или»? Для кого-то судьба, для кого-то сознательный выбор, для кого-то игра, для кого-то очередная интрига, для кого-то попытка спрятаться или даже спастись… А для меня? По-моему, у одиночества много лиц. А может, все же лицо одно, а все остальное — маски…?

Пасмурный день располагает к неге, как сказали бы во времена Пушкина. Ну, то есть к сладостному духовному успокоению, к мечтательному забытью. Пушкин умел ценить Одиночество и Тишину — они перед дуэлью дорогого стоят!

Подробности

С семи утра в РУВД на улице Карла Маркса снимаем сцены допросов.

— Не трогайте ничего на столе! — то и дело нервно напоминает Володя. — Я здесь оставил все, как есть.

Реальный кабинет реального следователя. На рабочем столе — выкрашенный в камуфляж карманный фонарик, милицейская Волга величиной со спичечный коробок, початая коробка алказельтцера… Партнер одет в форму капитана милиции. Играет медленно, проговаривает текст четко, как на сцене. Одновременно по задаче ему требуется наливать из графина воду, брать из коробки алказельтцера запечатанную таблетку, разрывать упаковку, бросать таблетку в стакан… С трудом совмещает текст с физическим действием, но это помогает ему сыграть похмелье — нам и в жизни с трудом удается совмещать текст с физическим действием на другой день после не детской пьянки…. Сцена затягивается до обеда, но зато получается подробной, тягучей, давящей на мозги.

…Аэропорт в центре города. Желтое здание с колоннами построено в 30-е годы. Функционирует только, когда прилетают правительственные делегации. Снимаем здесь аэропорт Тирасполя.

На небе ни облачка. Раскаленный асфальт дымится под ногами и пахнет, как в июле шоссе между Симферополем и Ялтой. Глазков пинает игровую сумку, держа за ремень. А я сижу в тени, оседлав набитый игрушечными миллионами пластмассовый чемодан, пью крепкий зеленый чай и вспоминаю, как чеканили мяч у школы после уроков. А когда не было мяча, чеканили кожаные ранцы и мешки для сменной обуви. Новые ранцы пахли. Этот запах долго сохранялся внутри, под блестящим железным замком, пропитывал тетради, учебники и домашние бутерброды. Когда приходило тепло, и можно было много времени проводить на улице, я носил в ранце самодельный самолетик. Я вырезал его сам из досок от ящиков, подобранных за гастрономом. К крылу привязана веревка, чтобы крутить самолетик над головой. Скрепить дощечки так, чтобы самолетик не кувыркался в воздухе было целое искусство… Зачем эти подробные воспоминания? Какая от них польза для роли? Может, Родион, как тот самолетик — пытается летать, но привязанный за одно крыло, летает по кругу? А может, это я летаю по кругу и пытаюсь сделать таким Родиона? Что мешает сорваться с привязи и улететь? И надо ли срываться? Может, дело не в привязи, а в том, к чему привязан, вокруг каких ценностей крутится жизнь?

Когда уже известно, что в газетах

наутро будет новая кайма,

мне хочется, поднявшись до рассвета,

врываться в незнакомые дома,

искать ту неизвестную квартиру,

где спит, уже витая в облаках,

мальчишка, рыжий, маленький задира,

весь в ссадинах, веснушках, синяках!

Отрывок из стихотворения Константина Симонова о том, как летчики становились героями… Почему я вспомнил его? Может, атмосфера сталинского аэропорта? Или мальчишество в действиях товарища? Или воспоминания о самолетиках? Подробности…

То, чего мне всегда не хватало в жизни, и что я мечтал воплощать на экране — это, как обычные парни становятся героями. Самолетик Мечты моего детства крутился вокруг героев советского прошлого. Там записывались в летные школы ОСОАВИАХИМа, уходили добровольцами на фронт, поднимали целину, прокладывали в тайге железную дорогу… Мне не нравится романтика свободы, главное достоинство которой — вседозволенность и безнаказанность. Не нравится, что все крутится вокруг «идеи» побольше украсть и поменьше сделать для других. Наверное, я все еще законченный идеалист, но я мечтаю сыграть какого-нибудь нового Робин Гуда, укравшего миллиард и потратившего его на слабых и больных. А пока пожинаем плоды фильмов и сериалов последних пары десятков лет — вокруг Саши Белые, и бывшие мальчиши-плохиши из черных бумеров с размахом гребут под себя, воруют у слабых. Многим в России все еще жить негде и жрать нечего, зато по последним данным у нас в стране более 400 миллиардеров… Хороша отговорка — не мы такие, время такое! Типа, мы грабим, убиваем, насилуем, но с нас взятки гладки… Не правда, время у каждого свое! И Павки Корчагины, и Чкаловы, и Стахановы, и Матросовы, и Гагарины жили в трудное время, но изо всех сил пытались сделать это время лучше. Думаю, во многом благодаря этим героям в 90-е не вымерли ребята, что не грабили, не убивали и не насиловали, а мечтали совершить для страны что-то полезное. И потому, что в детстве отцы читали им «правильные книги», водили в кино на правильные фильмы и рассказывали романтические истории о правильных мальчишках и девчонках, совершавших правильные поступки. И поэтому, когда пришло смутное время, не все ринулись грабить, насиловать и убивать. Кто-то остался стоять у станка, сеял хлеб, создавал новые ракетные двигатели, охранял границу, водил поезда и самолеты, тушил пожар… И поэтому, например, в 2006 м, когда аэробус А — 310 выкатился за взлетно-посадочную полосу, врезался в бетонные гаражи и загорелся, выжившие бортпроводники не спасались, а спасали. Андрей Дьяконов спас более тридцати человек, но сам выбраться не успел — он стоял у открытого люка, в нескольких метрах от долгой и счастливой жизни, и выталкивал в эту жизнь других… И начальник пожарной охраны Москвы Герой России Евгений Чернышев в марте 2010-го мог сидеть в штабной машине и руководить тушением пожара злосчастного торгового центра на расстоянии. Но в торговом центре оставались люди, и когда ситуация вышла из-под контроля, Чернышев лично пошел в огонь и вывел шесть человек из огня. А сам не сумел выйти… И таких примеров много, надо лишь хорошенько поискать. Только потому, что рядом с нами живут такие никому не известные парни, мы пока еще не штат США и не территория Китая. Но рассказать о них так, чтобы зрителя было не оторвать от экрана, труднее, чем о тех, кто грабит, убивает и насилует, и таланта надо больше. Видимо, еще не пришло у нас время такого кино. Но придет, очень на это надеюсь.

…Идем среди пассажиров по летному полю от маленького самолета. Филипп тащит чемодан с бандитскими миллионами.

— Не дергайся, — говорю ему.

В первоначальном тексте было «Не нервничай!» Но нервничают бабушки, когда их внуки пукают в троллейбусе. А мужчины, попадая в критические ситуации, иногда дергаются. Для Филиппа ситуация не простая. Вчера его должны были убить и закопать в лесу. Родион его спас, но втянул в опасную авантюру. Филипп дергается.

Знакомимся с бородатым бандитом Жорой, его играет местный актер Гена. У Жоры бурые руки — гримеры постарались. После рукопожатия Филипп украдкой вытирает руку о майку — типа, брезгует. Прекрасно найденная подробность, работающая на образ и на атмосферу сцены!

В микроавтобусе Филипп видит в руках одного из бандитов автомат Калашникова. В ужасе смотрит на меня. Сижу позади, отвернувшись к окну. Отвечаю спокойным холодным взглядом. Типа, ничего не боюсь и ко всему готов. Сколько раз в жизни я старался смотреть на окружающих таким взглядом. Чтобы никто не догадался, что я дергаюсь. Нельзя! Человек сегодня — хищник. Если увидит рядом раненого, слабого, обязательно воспользуется и съест… Надо следить за взглядом.

— Знаешь притчу о лягушке и скорпионе, Паша? — спрашиваю, пока мы заряжаемся за перекрестком, чтобы въехать в кадр. — Жил был скорпион. Он очутился на камне среди реки, и вода прибывала. Он знал, что утонет, и, увидев проплывающую мимо лягушку, сказал: «Эй, подруга, перевези меня на другой берег». Она ему: «Ты шутишь? Ты же скорпион. Ты ужалишь меня». А он ей: «Нет, просто перевези. Я не ужалю тебя, обещаю…». Лягушка согласилась, и они поплыли по реке. И скорпион ужалил ее. Лягушка спросила: «Зачем? Мы теперь оба умрем». А скорпион в ответ: «Я знаю. Прости, но это у меня в крови…»[5]

— Зачем ты мне это рассказал? — спросил Паша.

— Это не тебе, это я себе.

С людьми надо всегда быть настороже. Даже с близкими. Но еще больше на стороже надо быть с самим собой…

…На вокзале, на одном из перронов стоит отцепленный вагон. Сначала художник-гример делает мне царапины на лице и сбитые кулаки. Я пользуюсь короткой паузой — лежу в трейлере, дремлю, а гример сидит рядом и рисует мне кровь. Потом запираемся в душном купе, начинаем снимать. Приезжает Бонч-Бруевич. Видит сцену на мониторе, ему не нравится. Садится с нами, заново разбирает. Вознесенский смотрит с улыбкой.

— Они все правильно делают, — наконец говорит. — Эта сцена такая и должна быть.

Бонч продолжает спорить. Понимая, что дискуссия затягивается, предлагаю выйти на перрон, на свежий воздух.

Садимся на стульях у вагона. Разговор продолжается час, может, больше, и сводится к тому, что Яна не правильно играет. В этом нет ничего обидного — роль сложная и для Яны дебютная — такая роль и не может получаться легко и с первого дубля. Но Яна вдруг расплакалась.

— Мне надо отстроиться, — говорит. — Как я это сделаю на этой реплике?

— А ты не настраивайся, — говорю дружелюбно. — И отстраиваться не придется. И чем тебе не нравится слово «жизнь»? Отличное слово для твоей отстройки.

Вне кадра Яна превосходно «отстраивается». Например, утром она решила рассказать мне съемочный эпизод.

— Ты слышал, что случилось с этим Лексусом, на котором я по роли езжу до твоего ареста? — спрашивает.

— Нет, а что с ним случилось?

В это время кто-то подходит и задает Яне вопрос. Например:

— Яна, ты любишь плюшки?

— Еще как! — оживляется Яна и, мгновенно отстроившись, принимается во всех подробностях описывать, какие именно плюшки она любит, где берет и как ест. А я тем временем стою рядом и вежливо жду. Через пять минут тема плюшек исчерпана, и Яна вспоминает обо мне:

— Так вот, Леш, в тот раз, когда я въехала на нем в кусты, на бампере получилась маленькая царапинка. Но никто кроме меня об этом не знал до тех пор, пока…

В это время мимо проходит художник-гример. Яна снова мгновенно отстраивается, окликает ее:

— Катюш, лак для ногтей далеко? Дай мне его, пожалуйста, я хочу сравнить. Я тут купила себе лак, по-моему, неплохой, но не уверена, что он точно совпадет по цвету…

Снова стою и жду, так как, в отличие от Яны, отстраиваюсь гораздо медленнее и все еще хочу услышать во всех подробностях историю про Лексус.

Она заканчивает разговор с Катей, но уже не помнит, о чем мне рассказывала — видимо отстроилась окончательно и бесповоротно. Приходится напомнить о себе.

— Ах, да, Леш, извини, я сейчас быстренько слетаю в одно место и приду, никуда не уходи, — щебечет и скрывается из виду…

Текст, на котором ей так сложно «отстраиваться» мы с редактором полдня переписывали. Яна тоже могла поучаствовать, но предпочла болтать по телефону с Валей. И вот, теперь она плачет.

— Милая, не надо плакать, — говорю ласково. — Если люди написали тебе текст, хотя вовсе не обязаны это делать, то хотя бы из уважения к ним попробуй напрячь свой актерский дар и не выбрасывать реплики. Иначе мне придется тоже выбрасывать мои реплики, и сцена сведется к нашему молчаливому созерцанию друг друга…

— Но я же не такая умная, как Вы, Алексей, — отвечает громко, чтобы все вокруг слышали.

— Не пойму, на что ты обижаешься?

— А я не обижаюсь, с чего Вы взяли, — снова почти кричит, давая окружающим понять, что это я ее довел до слез.

— Ну, да, конечно, не обижаешься. Тогда чего вскочила, нарезаешь вокруг меня ритуальные круги и ревешь?

— Я не реву, с чего Вы взяли? — разносится над вокзалом. Случайные пассажиры на соседних платформах уже оборачиваются.

— Ян, давай оставим эти актерские штучки. Я с тобой искренен и открыт. Будь и ты открыта…

— Знаете что, Алексей, я Вам не консервная банка, и не форточка, чтобы быть открытой! И не надо на меня кричать! Я тоже могу крикнуть так, что мало не покажется! — разносится над городскими крышами…

Если бы это были не съемки, я бы не стал слушать, — просто поднялся и ушел. Это еще одна причина, почему я один — я всегда ухожу, когда начинается базар, а он начинается, рано или поздно. Но тут нельзя — нам работать еще несколько месяцев и я не хочу, чтобы личное нам мешало. А еще продолжаю искать — из этого внезапного конфликта мне, возможно, удастся выудить неожиданную эмоциональную подробность, что пригодится нам обоим в выстраивании взаимоотношений Родиона и Натальи…

На площадку приезжает жена Володи Ольга, с сынишкой Ванечкой. Ванечке два с половиной года. У него светлые, вьющиеся волосики — стоят шапочкой. Володя светится. Я его еще ни разу не видел таким светящимся, как будто он только что проглотил софит. И вообще давно не видел я таких счастливых людей.

Оле нет и тридцати. А Володе будет на будущий год пятьдесят. Но Оля идеально подходит Володе. Он резкий, взрывной, прямой и бескомпромиссный. Она мягкая, приветливая и улыбчивая. И при этом очень красивая — это редкое сочетание в наше время. Познакомились на съемках — Володя снимал музыкальный клип, а Оля пришла на кастинг. Поймала сразу двух зайцев — один из них Володя, другой — главная роль в клипе. Хотя, конечно, Володя не заяц.

Где найти нормальную девушку, чтобы тоже как будто проглотить софит? Вокруг сплошной рынок. Одна в «Одноклассниках» прислала письмо с чашечкой кофе.

— Согласен, — отвечаю со смайликом. — Где и когда?

Обменялись номерами телефонов.

— Только у меня украли телефон на выходных, — добавила. — А в старом не работает динамик, но сегодня вечером должны одолжить на время нормально работающий аппарат.

«Одолжить на время»! Сходи да купи, не крутой, за штуку баксов, а обычный, долларов за сто. Это разве большие деньги в наше время? Есть и дешевле, кстати. Как ни познакомишься с девушкой, тут же выясняется, что в прошедшие выходные она потеряла телефон. Или, того хуже, ее выселяют.

Вот, и Юля Гулько написала на днях: «Сижу и плачу! Нет близкого человека и скоро платить за квартиру, а денег нет — могут выселить…».

Почему парни свои телефоны не теряют, и их не выселяют? А эти бесконечные статусы: «Хочу подарочка!» А фотографии? У той, что телефон потеряла, аватарка такая: она стоит на коленях на биллиардном столе в позе собачки и на нижней части спины, где они обожают рисовать татуировки, держит бильярдный шар. Слава богу, в одежде, но пол татуированной задницы все же торчит из-под джинсов. Я не против — смотрится сексуально. Но в качестве матери моего будущего ребенка я ее представить не могу. Половина девушек в «Одноклассниках» сфотографирована в постели, на полу, на газоне, на пляже, на капоте автомобиля, на крыле самолета, на кокпите яхты — одним словом лежа. Видимо, постель — одна из характерных подробностей нашего свободного времени так же, как эпоху Гагарина — космодром, железная дорога, сноп пшеницы, молот, циркуль и токарный станок…

Продолжаю размышлять об этом вечером, за просмотром старого кино.

«Идентификация женщины» Микеланджело Антониони кажется мне занудным. Актеры играют с претензией, привлекают внимание к каким-то второстепенным подробностям. Как будто у них есть что-то более важное, чем рассказать историю героев, что-то дополнительно к роли. Весь фильм пытаюсь, понять, что же это. Не понимаю и начинаю раздражаться. Героиня постоянно заставляет себя шевелиться. Один хороший режиссер говорил мне: «Никогда не замирай в кадре! Если актер замирает в кадре и при этом он не в гробу — это плохой актер». В жизни мы не замираем, даже во сне. Но когда актер двигается только, чтобы двигаться, как будто боится, что зрители в кинозале станут показывать на него пальцами и шушукать: «О, смотрите-ка, он не шевелится, какой плохой актер! Или, может, он уже умер?» — это сразу бросается в глаза. При виде такого актера на экране мне представляется волшебник-шарлатан, пытающийся оживить куклу…

От главного героя меня тошнит. От его вычурной глубокомысленности и самовлюбленности. Такое впечатление, что десятилетия актерского нарциссизма убили в нем мужчину. Осталась только мужественная оболочка, сквозь которую наружу рвется женственность. Превращение актера в женщину — это настоящая трагедия, достойная глубокого художественного исследования. Но, к сожалению, не она в центре внимания. А некий умозрительный поиск идеальной женщины. Которой нет. Как нет ничего идеального. Если бы в финале фильма герой нашел эту идеальную женщину в себе, вот, тогда фильм был бы гениален!

Главный герой — режиссер. Судя по всему, Альтер эго самого Антониони. Находится в творческом поиске. Но выглядит настолько сытым, спокойным и самодовольным, что всем своим видом утверждает полную творческую импотенцию.

А еще они задолбали курить! Курят везде, в каждом кадре! Кажется, дым валит с экрана в комнату! Ну, просто нечем дышать… Удушливый Антониони!

Только одно место мне понравилась. «Ты летал когда-нибудь на дельтаплане? — говорит герой. — Я хотел бы при общении с женщиной испытывать те же ощущения, что и при полете на дельтаплане. <…> Я хотел бы с женщиной молчать. Но мне приходится разговаривать…» Мне понравился этот монолог, потому что я тоже хотел бы с женщиной разговаривать как можно меньше — как с морем, небом, огнем… Но для этого она должна быть, как море, как небо и как огонь — она должна быть частью моей природы, моего мира, моей вселенной… Мы должны друг друга слышать, не размыкая губ, а порой даже не глядя в глаза, а лишь взявшись за руки… Только тогда я поверю, что в мире есть моя половинка и я ее нашел… Я не знаю, возможно ли это, но я готов ждать, сколько потребуется. И я готов не дождаться… И я больше не хочу обманываться, лишь бы кто-то был рядом, кто-то был… Мне больше не нужен КТО-ТО, лишь бы кто…

А еще запомнился кадр в конце фильма, в отеле в Венеции. Герои объясняются у арочных стеклянных дверей. За стеклом кружатся взволнованные чайки, солнце отражается в зеленой воде канала, его золотые струны превращают темную гостиную в подобие арфы… Как кинематографист, я понимаю — сложно было добиться, чтобы чайки всю сцену, все дубли летали и беспокоились. Для эффекта золотых струн надо было постоянно дымить в гостиной и следить, чтобы дым не клубился, то есть был незаметен. Гондола должна была выплывать точно на определенных репликах, чтобы потом смонтировалось… Я представляю, сколько времени потребовалось режиссеру, чтобы оживить и снять все эти подробности! Но само объяснение героев лживо, напыщенно, претенциозно. Слова-пустоцветы, не проникающие в сердце, не трогающие душу.

У актрисы, исполняющей роль Иды, огромный, непропорциональный лоб. Все время, пока она на экране, я слежу за этим лбом, думаю только о нем, и ничего не могу с этим поделать. И вот, в сцене в лодке в венецианской лагуне, герой гладит ее лоб, а она говорит:

— У меня слишком большой лоб, да?

Ужас!

Совсем другое дело — фильм 1973-го года «Какими мы были» Сидни Поллака.

«Он был слишком похож на страну, в которой жил — все давалось ему слишком легко…» — говорится об одном из героев.

Я сразу переделал эту фразу: «Родион Сидорский был слишком похож на страну, в которой жил — он приносил окружающим много страдания. И самому ему все давалось слишком трудно…» Мы похожи на то место, где родились и где живем.

Барбара Стрейзанд и Роберт Редфорд играют гениально, они живые! То, что они придумывают, не навязчиво, в этом нет претензии. Например, воздушная сценка в кафе, когда она отдает ему второй ключ от своей квартиры, чтобы он мог приходить туда без нее. Она незаметно прячет ключ в один из кулачков и протягивает, чтобы он нашел. А он выбирает не тот кулачок. Тогда она мгновенно скрещивает руки, меняя кулачки, чтобы ключ все равно попал к нему. А он вдруг берет солонку, солил этот ключ, бросает в рот и делает вид, что жует. И вся эта сценка длится не больше десяти секунд…

Когда они серьезно поссорились, он возвращает ей ключ. Они не могут быть вместе, потому, что очень разные. Он легкий, а она все время давит, не дает ему жить и радоваться жизни, хочет, чтобы он становился лучше…

— Кэтти, ты так многого ждешь, — с упреком говорит он.

— Да, но посмотри, как много у меня есть! — отвечает она.

Кажется, мой Родион для меня сейчас, как эта Кэтти для героя Редфорда. Только более хитрый. Как я…

…Проститутка Яна встает с постели, пишет на зеркале губной помадой номер мобильного. Через минуту пойду в душ, а она подсунет в карман моего пиджака пакетик с героином.

Лежу в кровати, прикрывшись простыней. Жду команды.

— Ты в трусах? — кричит Вознесенский от мониторов.

— Ну, да, вроде…

— А на самом деле должен быть голый.

Володя всегда очень подробен, не упускает ни одной детали.

«Я всегда голый, Володя, — мысленно кричу в ответ. — Такая у меня профессия». А вслух:

— Не вопрос, могу раздеться, хорошо, что напомнил!

— Не надо, но, когда будешь выходить, прикрывайся простыней. А заходить будешь уже без простыни, как будто в ванной трусы надел.

Делаю все по правде. Выхожу без трусов, прикрываясь простыней, а в туалете надеваю трусы — я тоже стараюсь быть подробным артистом, даже в такой мелочи, как трусы.

Сняли в сторону окна, переставляют на обратку. И когда снимают в спину, оказываюсь в кадре голой задницей.

— Это ты придумал хорошо, но мы не сможем взять в монтаж? — кричит Володя.

— Почему?

— Ну, как? Все-таки канал, цензура…

— Да, ты что, Володя! Ты давно включал телевизор? Там на каждом канале через каждые пять минут, то голые сиськи, то попа! Удивляюсь, как до сих пор не придумали Новости с дикторами в плавках и купальниках… Подумаешь немного голой мужской попы! Я же не просто так, я показываю ее со смыслом и художественно, это еще одна маленькая подробность к образу Родиона Сидорского…

Настя

Вечером позвонила Настя.

— Чего не звонишь? — спрашивает. — Сегодня пятница. Ты никуда не пойдешь?

— У меня тут хорошее кино в компьютере заряжено, — говорю. — Собираюсь посмотреть.

— А я собираюсь в ночной клуб недалеко от тебя. Можем встретиться.

— Хорошо.

Через полчаса она подъехала. Встретились на углу, у Комаровского рынка.

— Пошли со мной в клуб! — предлагает. — Кино свое потом посмотришь. Ирка сегодня в Москву уехала, а одна я не люблю.

— Нет, Насть, я пас.

— Ну, хоть на пятнадцать минут… Сегодня же пятница — движение!

— Обычно прихожу на пятнадцать минут, а ухожу последним. У меня либо все, либо ничего… Когда-то мог ходить по клубам три раза в неделю. Сейчас жалко времени.

— Мне тоже… — соглашается. — И зачем я туда иду?

— В любом случае я о клубах знаю намного больше чем ты, так что пока ходи.

— Ну, только не изображай из себя старика. Сколько, кстати, тебе лет?

Сказал.

— Сколько-сколько? Не верю… Расскажи секрет.

— Максимум мучного и спиртного, минимум движения и никакого секса с малолетками, конечно…

— У тебя, наверное, дети?

— Да, много, даже не знаю точную цифру.

— У меня еще детей нет, — заявляет. — Но я хочу двух близнецов, мальчиков. Представляю, как иду по улице лет в сорок пять, такая классная телка, а рядом мои пацаны…

Лично я ни одну из своих сорокапятилетних приятельниц не могу назвать «Телкой». По-моему, «Телка» — это что-то безбашенное и до тридцати, с вечно напряженными сосками, агрессивно торчащими в разные стороны сквозь майку на голое тело, ищущее «секса, наркотиков и рок-н-ролла»… Не очень-то я вижу Настю в такой роли, да еще после сорока. Но одобрительно киваю, давая понять, что верю — так и будет. Это важно — стараться верить в мечты друзей и вообще в чужие мечты. Если не верить в чужие мечты, то со временем перестанешь верить и в свои собственные, а там, глядишь, и вовсе перестанешь мечтать, а это опасно для здоровья… По моему глубокому убеждению, мечты — один из главных канцерогенов, мощный анальгетик и 100 % антидепрессант!

— А я больше живу сегодняшним днем, — признаюсь чистосердечно. — Как если бы завтра могло все закончиться. Хотя, конечно, мечтать пытаюсь…

— Какие наши молодые актеры тебе нравятся? — резко меняет тему. — Недавно посмотрела фильм «Плут» с Володей Павликом в главной роли, — закатывает глазки, как будто речь зашла о леденце. — Это теперь мой любимый фильм и любимый артист. Он так там смотрит на девушек. И такой настоящий. Я обожаю фильмы про любовь…

Подошли к клубу.

— Давай постоим немного, я покурю, — говорит.

— Вот, еще один секрет молодости!

— Ах, да, ты же не куришь. Я тоже собираюсь бросить.

— Бросай сейчас.

— Нет, не могу. Уже спланировала. Похудею на три кило. Куплю таблетки. И тогда начну бросать.

— Господи, зачем тебе худеть, ты и так, как тростинка. И зачем таблетки?

— От никотиновой зависимости. Похудею, чтобы слишком не растолстеть, когда брошу. Все толстеют, когда бросают.

— Лучше брось сейчас, на этом месте, при мне. Буду еще одним твоим напоминанием, что курить — отстой. А завтра, вместо первой утренней затяжки, наденешь спортивный костюм и побежишь на зарядку, чтобы не растолстеть.

— Где мне бегать?

— Где угодно. У вас такой зеленый и спортивный город — в каждом дворе стадион. Или абонемент в спортзал купи, в бассейн запишись. Если хочешь менять жизнь, меняй сию секунду. Следующей может не быть.

— Звучит грустно.

— Но это правда.

Мимо разболтанно движется группа подвыпивших парней. Один отделяется по направлению к нам. Мысленно целюсь ногой ему в пах. Он неожиданно интеллигентно просит сигарету.

— Вот видишь, это же судьба! — говорю. — Отдай ему всю пачку!

— Пожалуй, я не пойду в этот клуб, — вдруг решает Настя, глядя в след удаляющимся парням.

— Надеюсь, не из-за того, что я предложил тебе прямо сейчас бросить курить?

— Вижу, что за публика там собирается.

— А вообще, Настя, если тебе нравится курить, кури, — говорю. — И делай, что хочется.

— Знаешь, что… — она кривит мордочку.

— Я серьезно. Кури, толстей, рожай близнецов. Рассекай по улицам в майке с надписью «Я — классная сорокапятилетняя телка!» Получай от жизни кайф.

Переходим через дорогу, останавливаемся у стоянки такси.

— Если не передумал в клуб, давай хотя бы подкину до дома, — предлагает.

— Не стоит.

— После того разговора, у кафе, ты как будто избегаешь меня, кстати? — вдруг говорит совсем другим тоном.

— Ну, я же сейчас с тобой.

— Ты знаешь, о чем я…

— Как я могу избегать тебя, Настя, мы же работаем вместе! Просто хочу прогуляться. Я же вышел прогуляться.

— Разве мы не можем быть просто друзьями? — вдруг заявляет решительно, почти с вызовом. Как будто только что я на коленях умолял ее подняться ко мне и заняться развратом.

— Конечно, можем, Настя. Именно поэтому я не хочу, чтобы ты подкидывала меня до дома. Чтобы мне не пришла совершенно не уместная при наших дружеских отношениях мысль попросить тебя подкинуть меня до квартиры, или даже до спальни.

— Я могу быть хорошим другом, — очень серьезно говорит она.

— Знаю. Я не могу.

— Жаль! А Почему?

— С детства не умею дружить с девчонками.

Будущее и прошлое

Хронология съемок редко совпадает с хронологией событий на экране. Вот и у нас еще не снято, как Родион отбывает тюремный срок, а меня сегодня уже постригли короче, на лицо налепили шрамы, готовя к сценам, что последуют после. В съемочном процессе будущее и прошлое снова перемешались, но мне это уже давно не мешает, может, даже наоборот — это же так похоже на жизнь! Столкновение нашего будущего и прошлого происходит на каждом шагу, стоит лишь приглядеться. Оно в случайных полуулыбках незнакомок на улицах и в метро и в горящих взорах вождей на политических митингах, на рекламных щитах туристических кампаний и в теленовостях, в газетных объявлениях о покупке и продаже квартир, автомобилей, старой мебели и предметов быта, в тяжелых сумках курьеров, развозящих авиа— и железнодорожные билеты… Но мы не приглядываемся, поэтому редко бываем готовы к переменам. Выбирать между прошлым и будущим приходится каждый день. Но все это обычно по мелочам, поэтому не больно. Жизнь как будто готовит. Однажды она захочет всерьез испытать, и тогда придется нелегко. К сожалению, на роль «самого дорогого» мы не редко выбираем тех, кто тянет нас к земле, не дает хорошенько расправить крылья…

…Накануне я мерил спортивные куртки. Володе куртки не понравились.

— Пусть Родион выходит из Зоны в пальто, воротник поднят — от поднятых воротников и трехдневной щетины веет одиночеством и бездомностью… — фантазирует он вслух. — Помните, Лино Вентура, Жан Габен, Ален Делон? Отрешенные романтики. Одинокие волки. Родион заплатил за ошибки молодости и остался одинок — его должны жалеть!

Художник по костюмам привезла темно-коричневое пальто, фирменное, от Кевина Кляйна. Я надел его и почувствовал, что это отличная идея — пальто — в ту же секунду откуда-то из мутных илистых глубин моего бездонного «я» потянулись на свет пузырьки, наполненные размытыми силуэтами неких личностей, изрядно побитых судьбой, несправедливо обиженных, но не сломленных… Держу пари, если бы в этот момент за моей спиной кто-то негромко воскликнул: «Лино!», или «Жан!», или «Ален!», я бы инстинктивно обернулся со словами: «Да… Что надо…?». Как все же одежда влияет на наше самоощущение!

…Пару месяцев назад обсуждали образ Родиона после тюрьмы, и Бонч-Бруевич, сказал:

— У него должны слезиться глаза. Такой воспаленный, измученный взгляд…

И они действительно слезятся теперь. Я ничего для этого не делаю. Просто они слезятся и все. Даже не знаю, почему.

…Подъезд в доме, где живет Ольга. Ухожу на рассвете. В это время подъезжает Мерседес с Филиппом. Сталкиваемся лицом к лицу. Для Ольги мы — будущее и прошлое…

За прошедшие шесть лет Филипп так и не женился на Наталье. Пообещал, но обманул. Зато женился на Ольге, дочке сенатора. Можно сказать, это и сделало Филиппа мэром. К выходу Родиона из зоны Филипп живет на два дома — и с Ольгой и с Натальей. …Я знаю мужчин, что живут на два дома или на несколько домов… Когда спрашиваешь, зачем, обычно говорят: «Сразу и не ответишь… Все запуталось…» Мне кажется, это от бессилия сделать выбор между будущим и прошлым. Тут мало быть сильным и с чувством ответственности, нужно еще что-то. Возможно это что-то — всепобеждающая жажда легкости. Либо она в тебе есть и толкает вперед и в небо, либо ее нет, а может, была когда-то, но ты ее подавил, потерял, пропил или заложил… Эта жажда вовсе не обязательно синоним легкомыслия и страха связать себя с кем-то… Однажды, мне надо было надолго уехать из страны. Я переживал первую большую любовь, впервые жил с девушкой и не мог взять ее с собой — таковы были обстоятельства. Девушка дала понять: если улечу один, ждать меня не будет. Не хотелось терять девушку. И командировку терять не хотелось. Месяц до отлета превратился в ад. Когда я уходил на работу, то чувствовал, что к ногам привязаны гири и за спиной вакуум. Казалось, даже стены нашей общей квартиры ждут моего решения! «Что же будет, когда я соберу чемодан и поеду один в аэропорт? — думал я. — Как преодолею гравитацию этой любви…?» Я написал заявление с просьбой отложить командировку на месяц «по семейным обстоятельствам». И потерял командировку. К тому моменту я уже так устал от гирь на ногах и вакуума за спиной, что мгновенно принял решение — собрал вещи и ушел. Мне было не легко, но между тяжеловесной любовью и одиночеством я выбрал одиночество. Сделал вывод — мне не нужна «тяжеловесная любовь», похожая на космическую «Черную дыру». Не хочу, чтобы чудовищная гравитация каких-либо отношений изменяла траекторию моего полета от звезды к звезде, от цели к цели… «Если любая любовь такая, — решил, — тогда я лучше один!..» Мне кажется, в очень большой степени от нас самих зависит, кто мы для тех, кого любим — будущее или прошлое — и кто они для нас…

…Родион до Зоны относился к Наталье легко, по-дружески, его устраивало отсутствие обязательств. Мужчинам часто это нравится, даже с самыми близкими, мы думаем, так будет всегда. Но однажды что-то случается — какая-нибудь ерунда с претензией на катастрофу, а может, и настоящая катастрофа — и приходится выбирать… У Родиона произошла катастрофа. И он отказался от Натальи. А потом передумал. И, выйдя на свободу, попытался ее вернуть. Мне это трудно играть — я другой. С этой своей запоздалой любовью Родион заставляет и меня оборачиваться, с киркой и лопатой отправляться в запретные зоны памяти на поиски старых могил, чего я категорически не хочу, но не могу сопротивляться, ведь то, что я там найду, возможно, поможет Родиону быть убедительным. А еще я вижу в Наталье то, чего Родион не видит, или не хочет видеть, и мне с каждым днем все труднее сохранять это втайне от Родиона…

…Кстати, когда я познакомился со Светкой, примерно в то же время я познакомился с еще одной девушкой. Они мне обе очень нравились. И встречался я с ними через день, точнее, через ночь. Прошел месяц или полтора, силы мои подходили к концу, я понимал — дальше так продолжаться не может, надо выбрать. А выбрать было трудно — из двух зол выбрать всегда не просто (улыбаюсь). Обе девушки были, как на подбор — высокие, худенькие, веселые, сексуальные, заводные… Я выбрал Светку. Почему? Многих, наверное, разочарую — со Светкой я лучше спал… Нет, правда! Вечера и ночи с обеими девушками были похожи, как две капли воды — мы встречались, ужинали, выпивали, зажигали… Под утро засыпали, а в девять — десять за мной приезжала машина. И вот тут имело место единственное различие — с неСветкой я вставал разбитым, а со Светкой — вскакивал выспавшимся, веселым и как будто немного пьяным. И еще неСветка со второй совместной ночи начала конкретное последовательное вторжение: зубная щетка и пара кремов в ванной, голубая чайная чашка с надписью «California» на кухне, на одной из полок в шкафу в спальне гламурные джинсовые шортики, маячка и запасные колготки, в прихожей — розовые тапочки с надписью «Love»… Она попросила почитать несколько книг из моей библиотеки, послушать несколько дисков из моей фонотеки, посмотреть несколько фильмов из моей коллекции фильмов, поносить одни из моих котлов (наручных часов)… Расспросы, когда у меня отпуск и на какое море я собираюсь поехать отдыхать, плавно и логично перетекали в рассуждения о том, как здорово растить детей в доме или квартире у моря в Сардинии или на Лазурном берегу… Еще неСветка постоянно забывала у меня кольца, сережки и часы. А Светка ничего не спрашивала, ни о чем не фантазировала, по крайней мере, не вслух, ничего не привозила, не увозила и не забывала, ходила по квартире босиком и нагишом или в моей майке, пила чай из моих чашек и чистила зубы одноразовой зубной щеткой из заграничного отеля, дюжину которых я держал в ванной на видном месте для гостей.

…Володя хочет, чтобы, выйдя из Мерседеса, Паша не сразу увидел меня.

— Я, конечно, могу, Володь, но это будет не правильно, — спорит Паша. — Я приехал домой, подъезд — мой объект внимания. Как же я не увижу Родиона…?

«А мой объект внимания — жизнь, со всеми ее радостями и горестями, — думаю с благодарностью, пока они решают, куда и как Паше смотреть. — Спасибо, странная Жизнь! Одним ты позволяешь хотя бы время от времени чувствовать себя живыми и счастливыми, а других приговорила вечно чувствовать себя несчастными и мертвыми… Одних ты выталкиваешь вперед даже, когда они сопротивляются, других вынуждаешь топтаться на одном месте, держаться за старые могильные кресты… С твоего молчаливого благословения, одни верят в чудо, другие уверены, что ничего не получится. И между ними война… Я — счастливчик, ведь я среди первых, хоть и не сразу, и только мы с тобой знаем, странная Жизнь, какой ценой! Вообще-то к тому моменту, когда становишься настоящим, обычно большинство волос уже выпали, глаза вывалились и расходишься по швам. Но мне и тут повезло…»

Договорились — Паша оправдает, что не сразу заметил меня, потому что выходит, разговаривая по телефону. Вдруг видит меня, останавливается. Я тоже останавливаюсь. Смотрим друг на друга, как для учебника по актерскому мастерству, для главы «Гениальная игра без слов. Примеры…»

Когда стали снимать, в нужной точке Паша не остановился. Видимо, забыл. Или не рассчитал. Да и не всегда так уж легко остановиться, как может показаться на первый взгляд… У актеров закон — как бы ни облажался, пока режиссер не дал команду «Стоп!» — продолжай играть.

Подойдя вплотную, Паша шепчет:

— Ну, и что будем делать?

— А что тут сделаешь, Паша, надо дальше играть, импровизировать… — шепчу в ответ.

И к восторгу всей съемочной группы, беру его ладонями за румяные, жизнеутверждающие щеки и от души, по-брежневски, целую. Пашка не теряется и отвечает тем же. Так мы стоим и целуемся посреди двора, два успешных счастливых парня, привыкших побеждать и целовать только девчонок и родителей…

Ольгу, жену Филиппа, играет местная актриса Марина Деникина. В первый совместный съемочный день у них с Пашей была постельная сцена.

— Серьезная девушка, — сказал мне на следующий день Паша. — У нее недавно родился ребенок, она кормящая мать. Книжки читает, кино хорошее смотрит и мужу не изменяет. После съемок мы посидели в ресторане, поговорили за жизнь и решили, что будем друзьями.

Глазков не перестает удивлять! То он посреди лета приезжает из Москвы с коньками, то охотно целуется со мной, то показывает пример, как надо дружить с девушками… Паша с Мариной, и в правду, как старые друзья. Иногда он ее обнимает за талию или целует в шею. Выглядит невинно. Хотя, возможно, муж Марины со мной не согласился бы — у каждого свой взгляд на невинность и меняется в зависимости от объекта.

Стоим с Мариной у вагончика, фантазируем на тему «Родион — Ольга, варианты развития отношений». Из соседнего вагончика вылезает Паша с бутербродом в зубах, деликатно жует на расстоянии. Марина ему:

— Ну, что ты там стоишь, солнышко? Иди к нам…

Не хватало еще, чтобы она назвала его птенчиком, пупсиком или малышом!

Он подходит, она по-матерински обнимает его, гладит по волосам. И я чувствую, как аппетитно пахнет колбаса в Пашином бутерброде…

…Когда Родион подошел к Ольге в ресторане знакомиться, знал ли он, что Ольга — жена Филиппа? С точки зрения сценаристов — не знал. Но мы с Володей решаем — должен знать. Родион знакомится с Ольгой, чтобы отомстить Филиппу. Это часть его Мести. И Ольга должна знать, кто он. У Ольги своя игра. По сценарию, меньше, чем через год после свадьбы, беременной Ольге станет известно, что у Филиппа есть Наталья и сын Славик. Она попытается покончить с собой, но ее спасут. Ребенок погибнет. Приговор врачей страшен — Ольга никогда больше не сможет иметь ребенка. Отец-сенатор, узнав о случившемся, умрет от сердечного приступа. Ольге есть, за что мстить Филиппу!

…Потянувшись к тумбочке за часами, вижу спрятанную фотографию Филиппа.

— Так, говоришь, муж умер?

— Умер.

Да, Оленька, ты права — Филипп умер. Но только намного раньше, чем мы с тобой думаем. Может, он уже родился мертвым? И все это время, когда мы дружили, карабкались вверх, он был мертв?! Нет, вряд ли. Я знаю таких с детства. Мы росли в одном дворе, были друзьями… До тех пор, пока эти ребята были живы… Я не сразу заметил, что их глаза потухли и сердца стали вялыми, как прошлогодние яблоки… А когда заметил и не сумел помочь, развернулся и пошел дальше. Без них… Мы живем в одной стране и в одном времени, но порой как будто из разных миров… То, что одних убивает, других делает еще живее!..

…Одну из реплик переделал. Было:

— Значит, здесь мы займемся с тобой развратом? Иди сюда.

Сделал:

— Значит, твой муж умер? Надо бы выразить соболезнование, но я не буду. Мы-то с тобой живы. Иди сюда.

— Не надо ничего менять, — говорит Володя. — Текст тут не важен, больше заигрывай…

— Заигрывающие, по-моему, легковесны. Давай вообще без текста. Пусть говорит она.

— Только не забудь, что ты волк!

В шутку на первой репетиции захожу в комнату на четвереньках, обнюхиваю пол, поднимаю ногу у серванта. Все, кроме Володи, хохочут.

— Текст, текст, текст! — кричит он.

— Выпить есть? — теперь единственная моя реплика в этой сцене.

Ольга протягивает бутылку коньяка и, пока достает стаканы, я уже пью из горла. Вытираю рот рукавом пальто.

Беру ее за руку.

Провожу пальцами по щеке.

Резко за волосы запрокидываю голову.

Губами прижимаюсь к шее, чувствую ее разрывающийся пульс…

На руках отношу в спальню, бросаю на постель…

Кофточка с завязками — пытаюсь развязать.

Не просто — рву к чертовой матери!

После дубля завязки быстро пришивают, и все повторяется…

«— Как вы нежно держите руль. Вы и на гонках держите его так же нежно?

— Нет, там я держу его крепче. Но нежность, пожалуй, все же есть.

— Наверное, трудно быть нежным, когда смерть совсем близко».[6]

…Чтобы рассказать чуть больше об отношениях Родиона и Натальи — чуть больше, чем написано в сценарии — решили придумать и снять так называемый бобслей — нарезку кадров из прошлого. Например, как у Родиона и Натальи начинаются отношения, как они гуляют по парку, целуются, лежат на траве… К короткой сценке на траве редактор написала текст. Он заканчивается словами Натальи:

— Я люблю тебя!

Я дописал:

«— Никогда не говори мне этого.

— Почему?

— Там, где любовь, там боль.

— Ты боишься?

— Нет. Просто не хочу…»

— Зачем это? — поморщился Вознесенский.

— Мне кажется, это будет интересно зрителю, — пытаюсь объяснить. — Мы то и дело слышим с экрана «Я люблю тебя. Я тоже тебя люблю…» Но это лишь слова. За ними миры, каждому из которых надо посвящать отдельный фильм. Хочется объяснить, почему Родион, оказавшись в тюрьме, откажется от Натальи. Что-то было у Родиона в прошлом. Что-то там случилось…

— Ты сейчас тоже словно написанный заранее текст говоришь, — смеется Володя. — Сыграй все это без текста.

— Шутишь?

— Сыграй, попробуй! Возможно, в этой нарезке я вообще уберу текст, оставлю только музыку.

«Иногда и текст бывает как музыка», — вдруг думаю. И вспоминаю примеры:

«— Ты бы хотела знать меня ближе?

— Зачем? По-моему, все это ни к чему. Ты сказал, тебя хотят убить.

— Не спеши хоронить меня. И вообще ты говоришь неправду.

— Почему?

— Ты хочешь быть с тем, кому недолго осталось жить, или, по крайней мере, предстоит вскоре уйти…

— Не надо. Прошу…

— Твои снимки говорят за тебя. Пустынные улицы. Голые деревья. Это снимки одиночества, ожидания весны… Попроси меня развязать тебе руки.

— Ты, правда, этого хочешь?

— Я должен хоть на миг остановить время. Помоги мне забыть все. А потом я уйду…»[7]

После первого дубля Володя остановил съемку и набросился на Яну.

— Ты не думаешь о партнерах?

— Что случилось, Володя? — опешила Яна.

— Если бы думала, не надела такие высокие каблуки!

— Почему?

— Потому, что выглядишь, как каланча!

— Почему ты говоришь об этом только сейчас? — обиделась Яна.

— Потому что в других сценах это не бросалось в глаза, а теперь бросается!

На студию посылают за туфлями без каблуков для Яны.

Пока ждем, успокоившийся Володя говорит:

— Вчера посмотрел четыре готовых серии. Мы критикуем сценарий, но на экране все понятно. Филипп не выглядит мерзавцем. Нормальный парень. Только завидует Родиону. Родион жесткий. И в своей скорлупе…

В скорлупе? Да, возможно. Эта скорлупа из железа. Родион уже стоял на краю, поэтому умеет защищаться. Это и моя скорлупа. И мой край. И мое железо…

Таня

Квартира Паши не далеко от железнодорожного вокзала, в старом доме с большим тихим двором, забитым автомобилями, смотрит окнами на оживленный бульвар, ведущий к проспекту. Я приехал с бутылкой вина. Сели в гостиной. Паша поставил на стол стаканы.

На большой плазменной панели телевизора — Спутниковый Канал Дискавери. Фотогеничный исландский путешественник, редким сочетанием во взгляде африканской самоотверженной целеустремленности и американского обезоруживающего добродушия поразительно похожий на прославленного российского телеведущего Александра Любимова, рассказывает, как кто-то где-то в который раз карабкается вверх по отвесной гранитной скале к жерлу проснувшегося вулкана, проверяет жизнь на прочность. Многих из нас хлебом не корми, дай только покарабкаться к жерлу какого-нибудь проснувшегося вулкана, проверить на прочность свою жизнь! А особенно — чужую…

— Знаешь, а я на новый год лечу на Южный полюс, — как бы между делом сообщает Паша.

— Зачем? — искренне удивляюсь.

— Ну, когда-то же надо! — этот аргумент настолько прост, и в то же время так философичен и глубок, что я начинаю смотреть на Пашу другими глазами. Но чтобы Паша этого не заметил и не насторожился, продолжаю в привычном для нас обоих шутливом духе:

— Там холодно, Паша, там гигантские ледовые торосы, и льдины то и дело отрывает от материка, уносит в океан, и пингвины-людоеды мучаются бессонницей, бродят днем и ночью в поисках легкой добычи… Ну, давай, что ли?

Делаю огромный глоток вина, утыкаюсь взглядом в плазменную панель. Паша внимательно смотрит на меня — вижу это краем глаза, а точнее, периферийным зрением, моим незаменимым оружием в охоте за неожиданными реакциями осторожных людей. Я заметил, Паша и в кадре иногда так смотрит. Отличный взгляд. Так смотрит человек, забывший, что надо кем-то казаться. Все вокруг кем-то пытаются казаться. Даже памятники иногда. Впрочем, памятники вряд ли. Скорее, это не памятники, а те, кто всю жизнь пытался казаться памятником, памятником самому себе, и у кого это, наконец, получилось… По глазам вижу — хочет открыть мне какую-то тайну. Может, в детстве мечтал стать не артистом, а полярником? Зачитывался романом Вениамина Каверина «Два капитана» и пятитомником Руаля Энгельберта Гравнинга Амундсена? Ходил в зоопарк любоваться на белых медведей? Литрами пил рыбий жир, чтобы вырасти большим и сильным, и не бояться пеших переходов среди враждебных заполярных торосов и ночевок в снегу, на отколовшихся льдинах, устремившихся в открытый океан навстречу «Титаникам»? Как мне это знакомо! Мы ведь с Пашей из того поколения, что застало живых Титанов, переживших все эти великие революции, великие войны, великие переселения народов, великие чистки и много еще всего великого… Господи, как же мне иногда хочется чего-нибудь великого на дворе, чтобы еще хоть чуть-чуть подрасти!

«Ну же, Паша, давай, расскажи, свою историю, расскажи, не бойся! — думаю, в ожидании. — И тогда, может быть, я тоже расскажу. Мне есть, что рассказать. Но я не могу начать первым. А знаешь, как хочется? Особенно, когда вот так выпиваешь с товарищем, играющим лучшего друга!»

Не открыл мне Паша свою тайну. Только долил вина, пригубил, щелкнул под селезенкой невидимым тумблером, изменяющим выражение глаз, и позволил всплыть из таинственной глубины прежнему Паше — игрунчику и Пьеро. Видимо, Паша тоже никогда не раскрывает первым секреты. Может, и хорошо. Я заметил, чем больше я кому-то что-то рассказываю о себе, тем меньше у меня мотиваций делать это с экрана. Но я здесь, чтобы рассказывать с экрана. Только за этим, а зачем еще?

— Знаешь, а я люблю пингвинов-людоедов! — воскликнул Паша, радуясь моей шутке. — Читал, у них очень нежное мясо. А я люблю нежное мясо, потому что я большой гурман… Давай еще по одной и трогаемся!

И мы дали еще по одной. И тронулись.

— В отличие от Москвы, чувствую себя здесь потерянным, — сказал Паша на улице совсем другим тоном (улица всегда меняет наш тон, вы заметили?). — Мне не нравится быть потерянным, а тебе?

— Чего же ты хочешь?

— Чтобы не затихало шумное веселье, как пелось в одной пионерской песенке.

— Серьезно? А я устал от шума. Мешает слушать ветер перемен, извини за высокопарный стиль.

— Ветер — это тоже шум, старик!

— Нет, ветер, это гул, улавливаешь разницу?

В ночном клубе оказывается, что Паша бывает здесь в каждый свободный вечер. Когда ознакомительная экскурсия по клубу закончена, тормозим у стойки бара, берем спиртное, квадратную, как фантазия Малевича, сигарную пепельницу и большие спички для сигар. Паша притаранил из Москвы пару хороших сигар — он любитель сигар, знает в них толк. Скромно дислоцируемся за колонной, выпиваем и закуриваем сигары. Многие здороваются с Пашей. Из толпы нарисовалась некая Марина.

— Ты в первый раз здесь? — кричит мне в ухо. — А я раньше танцевала здесь го-го…[8]

Через три секунды Марина теряет ко мне интерес. В ночном клубе, если ты не в плавках или купальнике и не танцуешь на возвышении брачный танец сексуально голодного самца или стремящейся к оплодотворению самки, то есть если ты не го-го — трудно приковывать к себе чей-то интерес дольше трех секунд, если, конечно, ты не даешь понять, что готов платить… Место Марины сразу занимает еще одна.

— Ты же актер? Не общайся с этой, иначе ты упадешь в моих глазах.

— Почему упаду?

— Ты все не правильно понял… — кокетливо улыбается. Пытаюсь поймать ее взгляд, но она отводит глаза. У нее красивое лицо.

— Не парься, — говорю. — Подумаешь, упаду в глазах! Это не так больно, я проверял. Иногда падать — это все равно, что летать.

— В смысле? — озадаченно хмурит лобик.

— Если летишь в бездонную пропасть, то никогда не узнаешь, что падаешь. Будет казаться, что паришь.

— А ты странный… — как будто обижается. Я заметил, некоторые обижаются, когда не могут понять. Ладно, главное, чтобы за это не расстреливали! И впредь буду следить за базаром, постараюсь быть проще, ну, или хотя бы говорить проще — короткими четкими фразами, я же все-таки в ночном клубе, а не в библиотеке или суде…

— Потанцуем? — спрашивает.

— Извини, в другой раз.

— Почему?

— Не люблю.

— Ты же актер.

Это замечание забавляет. Многие думают, что если актер, то обязательно должен любить танцевать, петь, рассказывать анекдоты… Может, они и правы. Тогда Паша Глазков — гениальный актер, а я — вообще не актер.

— Ну, ладно, еще увидимся, — и мгновенно исчезает. Мне нравятся ночные клубы тем, что захотел исчезнуть — сделай пару шагов в сторону, и тебя нет.

— Сейчас познакомлю тебя кое с кем, — кричит Паша, ныряет в толпу, возвращается с брюнеткой в коротком бирюзовом платье.

— Это Таня. Ну, вы общайтесь, а я пройдусь.

— Что тебе заказать? — спрашиваю.

— Только, если ты тоже, — отвечает. У нее приятный, почти детский голос и такого же возраста улыбка. — Я выпила с друзьями мартини, — деловито сообщает.

— Где твои друзья?

— Уехали.

— Паша тоже твой друг?

— Нет, конечно! Он подружился с моей подругой.

Как же мне весело и легко! Может, вино так работает благодаря сигаре? Это редко бывает со мной. Среди большого числа чужих одно ухо у меня всегда настороже, как у спящего волка. Если бы я был Змей Горыныч, одна голова у меня точно никогда бы не спала и не выпивала, чтобы бдительно следить за периметром.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Таня.

— О тебе.

— С какой стати? Ты меня совсем не знаешь…

— Но могу узнать.

Танцуем медленный танец. Чувствую животом спортивный Танин животик, косточки на бедрах… Если девушка худенькая и загорелая, в джинсах с заниженной талией и в короткой маечке, так и хочется встать на колени и поцеловать благословенную полоску обнаженной кожи в считанных сантиметрах от святая святых… Возможно, традиция вставать перед женщиной на колени родилась в те незапамятные времена, когда в моде, как сейчас, были голые пупки — все на свете повторяется, так что голые пупки наверняка уже когда-то были в моде. Грудью прижимаюсь к крупной высокой Таниной груди. Чувствую, как пульсирует ее большое горячее сердце. Кожа у нее смуглая, черные, как смоль, волосы ухожены и струятся по плечам. Чем-то похожа на Юлю Гулько, только взгляд теплый и заинтересованный. «Надо завязывать общаться с потухшими взглядами, — думаю. — Эти потухшие лягушачьи взгляды, как полоса препятствий для спецназовцев — хочется поскорее через нее проскочить…»

— Долго еще здесь собираешься быть? — спрашиваю.

— Нет, надо домой. А ты?

— Тоже надо.

— Поехали вместе. Я могу проехать через тебя.

Улыбаюсь.

— Почему улыбаешься? — настораживается Таня. — Не подумай ничего такого, мы просто высадим тебя у твоего дома и все!

— Смотрела фильм Сидни Поллака «Жизнь взаймы»? — интересуюсь вместо ответа. — А книгу Эриха-Мария Ремарка читала? Это один из моих любимых романов и фильмов. Он про то, что надо торопиться жить. Использовать любую возможность, чтобы почувствовать себя счастливым. И не думать о последствиях. Следующего раза может не быть…

По телефону вызываю такси. Садимся в старенький форд с черными шашечками. За окном плывет ночная иллюминация. Темнота густа и прохладна. Всю дорогу рассказываю содержание фильма «Жизнь взаймы». Там есть сцена с воздушными шарами. Утром герой Аль Пачино просыпается, а Лилиан рядом нет. На столе записка «Уехала кататься на воздушных шарах». Герой Аль Пачино в бешенстве. Бросается ее искать. Находит, кричит:

— Это риск? Это ты называешь риском? Отправиться летать на воздушном шаре с каким-то колбасником? Твои вопросы для меня, словно стена, о которую я бьюсь. Ты кричишь в тоннеле. Ты сочиняешь небылицы. Ты врешь. Пишешь мне записки. Ты рискуешь… От риска жизнь становится слаще? Черта с два!

А она ему:

— Я буду летать! Бобби, сделай то же самое, сделай!

И в небо взмывают воздушные шары. Разноцветные. Большие и маленькие. И надувные детские шарики…

Что такое настоящая свобода? Знаешь, кожей чувствуешь — жизнь может закончиться в любое мгновение — вот она, пропасть, совсем близко… Под ногами осыпается ненадежный грунт, еще полшага и сорвешься, а может, и меньше, чем полшага! Но все равно бесстрашно продвигаешься вперед — нельзя останавливаться! Успеть рассказать, что никто кроме тебя, потому что не знает, не хочет, или боится!.. Врать девчонкам! Разбрасываться! Кричать в тоннелях! Торопиться! Ничто не длится вечно! Если есть впереди хоть чуть-чуть времени — это удача! Никто не знает, сколько осталось! Рисковать — слаще то, ради чего рискуешь!

— Я хочу дослушать эту историю, — шепчет Таня, когда такси останавливается у моего подъезда. — Ты не против? Тогда идем!

В квартире нас встречает медленная музыка из радиоприемника.

— Ты всегда оставляешь музыку, когда уходишь? — спрашивает.

— Нет. Только иногда…

Сажусь в большое кожаное кресло, усаживаю ее на колени. Лицо совсем близко. Чувствую, как свежо пахнут ее волосы. Я целую ее… У нее пухлые спортивные губы — от них, как и от всего ее тела, идет теплая упругая энергия.

Deeper and deeper… Harder and harder…

…Она такая красивая в постели! Еще красивее, чем, когда в платье и на каблуках. Есть женщины, что в постели выигрывают. Их, по-моему, меньшинство. Остальные — даже самые безупречные — почему-то боятся в постели зажженных ламп. Максимум, что могут позволить — одинокую свечку в дальнем углу. Может, эта свечка на краю искаженного пограничного пространства между светом и темнотой и есть тот самый свет в конце туннеля, на который летят все мотыльки?

Так странно — мы провели несколько часов в ночном клубе, танцевали, пили, я курил, но ощущение, что мы чистые. Так мало осталось чистых людей…

— Расскажи мне, каково это — быть актером? — просит через час.

— Хочешь услышать еще одну сказку?

— Нет, хочу правду.

— А может, она горькая?

— Все равно.

Этим двадцатилетним всегда подавай правду, пусть даже горькую. Ни одна еще не просила меня: «Обмани! Сделай так, чтобы я ничего не узнала! Хочу любить тебя, что бы ни случилось…» А зря! «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман…» — писал Пушкин за 7 лет до своей гибели. Думаю, если бы он понял это позже, его жизнь была бы еще короче — низкие истины не только травмируют, но и убивают, и чем раньше это поймешь, тем дольше протянешь… Если правда горькая, мне, например, больше по душе, чтобы врали. Только чтобы врали талантливо, чтобы обман возвышал. Меня трудно обмануть — даже в низкие истины редко верю. А уж, казалось бы, чего проще!

— Ну, тогда слушай, — шепчу на ушко. — У нас по контракту двенадцатичасовой рабочий день. Не трудно прикинуть — на жизнь остается двенадцать часов. Из них восемь хорошо бы поспать. Пару часов тратишь на дорогу к месту съемок и назад. Остается два часа на жизнь, что обычно тратишь на подготовку к следующему съемочному дню. И есть еще тексты, что надо учить… Случаются травмы, так как сцены драк обычно снимаются по старинке — с большим количеством дублей и использованием каскадеров в самых крайних случаях. После травм актеры продолжают работать, как говорится, на морально-волевых… Кое для кого морально-волевые подразумевают алкоголь. Но я не пью во время работы — это табу… Тебе все еще интересно?

— А как в Голливуде снимают опасные сцены? — живо интересуется.

— Десятки камер, подробные репетиции с дублерами. Герой делает один — два дубля на крупных и средних планах. Самое сложное снимается с каскадерами. Засада в таких сценах — если большое число дублей. Люди быстро устают. Ошибаются. Отсюда все эти сломанные носы и челюсти. Чем больше камер, тем меньше дублей…

— Сколько у вас камер?

— Две.

Проводит пальчиком по шрамам у меня на руке.

— Это тебя на съемках?

— Нет.

— Почему-то я так и думала.

— Надо же, люди и не догадываются, насколько трудно быть актером, — вспоминает еще через какое-то время.

Я потный и тяжело дышу.

— Да, ужасно тяжело. Особенно, если встречаешься с двадцатилетними…

— Нет, правда! Они думают, быть актером просто! Типа, ходи по презентациям и премьерам, пей шампанское, купайся в славе! А когда актеры умирают молодыми, все недоумевают, почему.

За окном светлеет.

— Я решила — останусь у тебя, — говорит решительно, словно в знаменателе «теперь я с тобой, и я тебе спасу!»

— В смысле жить? — осторожно уточняю.

— Нет, я имела в виду сегодня до утра. Но, если ты захочешь, то могу и дольше.

— Даже не знаю, что сказать. Уже и так почти утро. А вообще…

Она привстает на локте и делает такую грустную мордочку, что любой другой на моем месте разрыдался бы.

— Что-то я не поняла, ты хочешь, чтобы я прямо сейчас уехала?

— Нет, конечно! …Но вообще, да…

— Я обижусь, — выдавливает и отворачивается к окну.

— Не обижайся! Просто, когда работаю, то сплю один, — поспешно объясняю. — Не высыпаюсь.

Хочется обнять ее, приласкать, как котенка. Но понимаю — тогда точно придется оставить у себя.

— Жаль, — говорю вместо этого очень спокойным, почти холодным голосом. — Тогда мы больше не увидимся. У меня такая работа — надо высыпаться. И много времени проводить в одиночестве. Я очень хочу с тобой общаться. Мы можем встречаться, устраивать превосходные вечера. Но ты будешь уезжать. Если ты не согласна…

— Согласна.

— Я не обижусь…

— Да, говорю же, согласна!

Повернулась, обняла, стала целовать… Господи, сколько же у нее не было секса? Или это для нее норма?

Бережно отстраняюсь, встаю, шлепаю к плите. Завариваю манную кашу.

— Ты проголодался? — кричит, слыша, как звеню кастрюлями. — Давай, я приготовлю?

— Нет, язва немножко беспокоит…

— У тебя еще и язва! — произносит таким тоном, словно по-другому и быть не могло.

Сидим, голые, на кухне. Ем кашу, а она смотрит и улыбается. Небо за окном на глазах светлеет.

По телефону вызываю такси. Стоит, одетая, в прихожей, протягивает руки.

— Ну, иди ко мне, герой, давай прощаться!

Мне вдруг так снова хочется, что не могу сдерживаться — срываю с нее одежду… Она садится на корточки, делает все очень нежно. Но я понимаю — быстро не получится. Трудно сделать за две минуты то, что надо делать часами…

…В одиннадцать разбудил домофон. Привезли воду.

Удивительно, спал так мало и выпил так много, да еще делал и то и другое с сигарой в зубах, а чувствую себя, как младенец! «Может, многие младенцы так и рождаются — с маленькими бутылочками вина и крохотными сигарками в беззубых пастенках? — фантазирую весело. — Может, за это и хлопают по попке, едва перерезав пуповину?»

Бодрящий наркотик в крови кипит! Сердце переполняют радость и желание всегда быть счастливым. Хочется звонить Глазкову, Тане, Вознесенскому, Бонч-Бруевичу, Путину, Господу богу! Рассказать им, как важно радоваться каждому мгновению, проведенному на земле! Мечтать, строить планы, замахиваться на труднодостижимое и не бояться, когда оно замахивается в ответ! Стараться во всем быть максималистом, как молодой и амбициозный удав, решивший сожрать на завтрак половозрелого быка, или как бычок-подросток, решивший на спор проделать не короткий путь в лабиринте желудочно-кишечного тракта половозрелого удава! «Глазков явно что-то подмешал в сигары! — думаю, не в силах успокоиться. — Бармен что-то подсыпал в вино! В поцелуях Тани была такая космическая благодать, как будто она натерла губы специальным волшебным блеском или незадолго до нашей встречи целовалась взасос с самим Иисусом Христом, Магомедом или Буддой…»

Скорей бы наступил вечер! Снова встретиться с Глазковым, пойти ужинать в хороший ресторан, на дискотеку, в толпу красивых и влюбленных в жизнь!

Принимаю горячий душ.

Выпиваю крепкий горячий кофе без молока.

Выхожу на улицу, чтобы подставить лицо солнцу и ветру.

Полдень. Тепло и солнечно. Осенью в солнечный день трудно без часов определить утро, или вечер. Солнце не поднимается и не опускается, а как будто неподвижно висит беспристрастным золотым фонарем. И свет другой. Мягкий. Как летом на закате. Или на рассвете далеко от дома, где ты прогудел ночь навылет с кем-то, кого уже и не вспомнить. И теперь идешь по пустынной морской набережной среди стариков, ковыляющих на утренний заплыв, поглядываешь на их измученные жизнью узловатые синие ноги, торчащие из отутюженных шорт, и ликуешь — все лучшее впереди!

Вечером звоню Глазкову. У него все утро и день были какие-то приключения, он усталый и не выспавшийся, собирается залечь спать.

Набрал номер Тани.

— А я как раз недалеко от тебя, — говорит. — Что купить?

…Сидим на диване у телевизора. Ем заказанный в ближайшем ресторане отварной говяжий язык с картошкой и помидорами, пью виски со льдом. Таня пьет воду.

— Хочешь сигару? — спрашиваю, видя, что она совсем не получает удовольствия от воды.

— Мне не нравится курить.

— Мне тоже. Но я подсел на вкус сигарного дыма — он помогает быстрее высыпаться и испытывать радость от ерунды. И то и другое в последнее время мне необходимо, как воздух…

Выкуриваем вместе небольшую сигару «Ромео и Джульетта», одну на двоих. «Господи, и кому пришло в голову так назвать сигары?! — думаю. — Чтобы оправдать название, я бы написал на коробках руководство: „Только для тинэйджеров. Рекомендуется выкуривать одну сигару на двоих перед сном. Для улучшения действия никотина лучше запивать раствором цианистого калия“». Целуемся на диване, по очереди прикладываясь к сигаре.

А потом мы в спальне…

При свете ночника…

Долго…

…Чупа-чупс придумали не для детей — эти леденцы надо разрешить продавать только в секс-шопах…

Все, что она делает сейчас со мной, не для меня — это ей так хочется. Но даже если это не так и она играет — пусть! Да здравствует обман, приносящий блаженство! Да здравствует ложь, от которой встает! …Когда снова вошел в нее, она сразу влажно и шумно кончила. И почти одновременно с ней я.

…Когда Таня уехала, я быстро лег и погасил свет. Была половина четвертого, а вставать в семь.

«— Сигары идут только мужчинам — они стимулируют, расслабляют и придают мужественности.

— А что придает женственности?

— Ныть, рожать детей, обсуждать соседей… <…>

— Ты неправ.

— Нет ни правых, ни виноватых. Каждый исполняет свою роль.

— И каковы эти роли?

— Ты стремишься быть живой и твоя роль быть живой и преумножать жизнь вокруг.

— А твоя роль?

— Моя роль — быть мертвым, абсолютно мертвым…»

Ингмар Бергман «Земляничная поляна»

«Серые пятна на экране…»

…Сцена в мэрии, в кабинете Филиппа занимает почти четыре минуты. Таких длинных игровых сцен на этом проекте еще не было.

Во время репетиции подъехал Бонч-Бруевич.

— Ты совсем в этих сериях другой, — сказал Глазкову. — Для меня это откровение, Паша. Не думал, что так хорошо умеешь играть! После нашего проекта предложения на тебя посыплются, как из рога изобилия. Что тут скажешь — настоящая Звезда! — и потрепал Пашу по плечу.

О моей игре он ничего не сказал. Я ждал, что скажет. Хоть что-нибудь. Ну, хотя бы: «Ты тоже молодец, Алексей, работаешь ровно и профессионально, находишь интересные детали, неожиданные повороты, острые углы…» Или, например: «Ты тоже молодец, Алексей, ты всегда такой подготовленный, всегда знаешь текст и почти никогда не споришь с режиссером, стараешься осмыслить режиссерские предложения, соединить их со своим видением роли и выдать достойный результат…» Ну, или, в конце концов: «Ты тоже молодец, Алексей, ты всегда опрятен и подтянут, и от тебя всегда пахнет дорогим отличным парфюмом…» Шутки шутками, но я протащил на себе первые четыре серии. Филипп там пугается, выглядит растерянным, хмурится, задает неудобные вопросы и получает от бандитов по башке. Родион действует, ведет сцены… И, в конце концов, у меня, действительно, отличный дорогой парфюм! А может, Бонч специально? Он сам актер, знает, как порой помогают эмоции из реальной жизни по другую сторону камеры. Может, попытался разозлить? Думает, я от этого лучше сыграю? Бончу хочется, чтобы мы все играли злее. Он задумал мужской сериал, и считает, что чем злее будут герои, тем выше будет рейтинг.

…Как сыграть человека, отсидевшего в тюрьме шесть лет, если сам не сидел? Как влезть в его шкуру? За что уцепиться? Чем подхлестнуть фантазию?

Стараюсь вглядываться в партнера, вслушиваться в его текст, снова и снова перелопачивать смысл каждой фразы, искать… В конце, на уходе, во втором дубле вдруг широко и зло улыбаюсь — в предыдущих дублях я этого не делал. Сам не ожидал. Просто почувствовал — надо улыбнуться. У Родиона после тюрьмы внутри воронка. Надо по чаще улыбаться, чтобы люди не увидели боли в глазах. Но улыбка пока еще не опытная, чужая, не органичная. Улыбка, сквозь боль. Как смех сквозь слезы. Полуулыбка — полугримаса. Попытка прикрыть душевную воронку…

Надо отдать Паше должное — он очень хорошо подыграл из-за камеры. Не сокращал текст, не пропускал оценки, выкладывался. И я подумал — если хочешь, чтобы люди тебе помогали — дружи с ними. Надо было давно нам попьянствовать, покурить сигары, поохотиться за девчонками, поговорить о пингвинах-людоедах…

После съемки Настя провожает меня к машине.

— Куда это вдвоем? — ревниво окликает оператор-постановщик Саша Щурок.

— С Алешенькой уезжаю, — шутит Настя.

— То с Пашенькой, то с Алешенькой… — наигранно ворчит Щурок. — Не тех ты выбираешь, Настя. Кто они такие? Серые пятна на экране…

Сталкер

…Сажусь в машину на заднее сиденье, здороваюсь. Не оборачиваясь, протягивает руку для рукопожатия. Я назвал себя, а он молча кивнул.

Минуты через четыре, он как будто спохватился.

— Да, кстати, меня Женей зовут…

Всю дорогу на съемки едем молча. Посматриваю на его бритый череп, похожий на череп Кайдановского в фильме Тарковского «Сталкер». Что там сейчас, в его голове? Что думает о роли? Что думает о жизни? Чтобы не было нафантазировано в сценарии, мне играть с живым человеком. Почему молчит? Странно. Обычно актеры приветливые и разговорчивые. И торопятся установить с новым партнером товарищеские отношения, чтобы было удобней играть. Быть в добрых отношениях хорошо, особенно, если предстоит играть дружбу, а нам именно это и предстоит.

Берег водохранилища. На небе — ни облачка. Вдоль воды беспорядочно громоздятся выкрашенные в матовый зеленый металлические ящики для рыболовных снастей, весел, лодочных навесных моторов. Тут же на берегу перевернутые вверх дном лодки. Справа глубоко в берег врезаются два узких канала для швартовки катеров, над ними коромыслами перекинуты ветхие деревянные мостки.

У меня в руке ТТ, у Пятницы обрез. Впрыгиваем в беспризорную рыбацкую моторку. Пятница бросает мне обрез, заводит движок.

Когда лодка стартует, при переключении с нейтральной передачи на первую агрессивно дергается вперед — трудно устоять. Всегда трудно устоять, на чем бы ты ни стартовал, если пытаешься быть в полный рост, да еще с гордо поднятой головой. Да еще, если процессом старта управляешь не ты, а кто-то, кого считаешь единомышленником, но на самом деле до конца не знаешь — так ли. Ничего! Люди же по-настоящему проверяются не в совместных энергичных стартах, а в пути, когда накопилась усталость и, возможно, сбились, или наткнулись на препятствие, или даже уперлись лбом в стену… Вот тогда и открывается, кто умеет только болтать, а кто способен стать для других проводником, сталкером!

Отплываем подальше, чтобы иметь возможность хорошенько разогнаться. По команде бросаем лодку к берегу. Женя до последнего не сбавляет газ. Лодка выскакивает на берег по самый движок. Спрыгиваем на землю, быстро идем вдоль сверкающей на солнце кромки воды…

— Ну и несет же от тебя бензином! — ворчит на ходу по сценарию.

Это потому, что накануне Родиона облили бензином и пригрозили сжечь заживо, если не откажется от попыток завладеть заводом.

— Да, рядом со мной лучше не курить, — отвечаю, тоже по сценарию.

Мне кажется, я и в жизни такой — иногда как будто несет бензином. Думаю, это как-то связано с детством. Когда я был маленький, меня часто обижали. Родители не заступались. Говорили: «Учись давать сдачи!». Но при этом наказывали, если пытался ударить кого-то по лицу или бил ногой. Потому что тогда приходили другие родители и жаловались. И до появления в стране карате считалось не благородно — драться ногами. А еще я подолгу жил без родителей в интернате под Красногорском, а жизнь в интернате приучает защищаться. Особенно, если ты не крупнее и не сильнее остальных, не соглашаешься быть чьим-то оруженосцем и не платишь за «крышу» зефиром или компотом… Все мы родом из детства!

…Под прицелом камеры движемся по мосткам, к костру, к прожженному в нескольких местах покрывалу на траве. На черно-белой газете — огурцы, помидоры, зелень и бутылка водки. Сердобольная Машка суетится над шашлыками.

— Это все тебе, Родион Сергеевич, — Пятница кивает в сторону овощей, шашлыков и Машки… — Ты ведь проголодался…

…Люблю быть голодным! Когда голоден, взгляд другой… И мысли… И голос… Отношение к жизни — правильное! Рассиживаться над блюдечками с голубыми каемочками, мусоля в руках серебряные вилочки для креветок и ножечки для устриц — не мое! Мне нравится азартно набрасываться, сладострастно вгрызаться зубами, задорно брызгать слюной!.. Прожив до сорока, пришел к выводу: не бывает легкой добычи. Если что-то дается легко, я настораживаюсь, ищу подвох. Стольких, кому все давалось легко, уже нет на свете! Или они есть, но как будто их нет… За версту чую сытых, пресыщенных и сторонюсь, как будто от них тоже чем-то несет. Пресыщенность — заразная дрянь. И ядовитая!

Подхожу к воде, шумно втягиваю ноздрями свежий речной воздух. Свобода Родиона Сидорского пахнет рекой, костром, шашлыками… За годы тюрьмы она превратилась в жажду, утолить которую вряд ли теперь удастся.

— Ну, все, Пятница, наливай, наливай, наливай…

Пятница оставляет нас с Машкой наедине. Машка садится рядом, хочет поцеловать.

— Не вызывает сомнения? — спрашиваю Вознесенского. — Через пару сцен встреча с Натальей, по которой тосковал почти 7 лет…

— А ты сыграй это все вторым планом, — советует Володя. — Что не хочешь эту Машку, что безнадежно любишь другую, что делаешь это оттого, что тебя отвергли, от безысходности… Так ведь бывает в жизни, ты же знаешь, тебе не составит труда это сыграть!

…При всей нашей внешней несхожести, мы с Володей одного поля ягоды. Мы оба живем в вымышленной реальности. Мы построили ее — каждый свою — так, как нам удобно. Эта реальность имеет не так много точек соприкосновения с остальным миром. И лишь, когда мы этого хотим. Но она уже такая мощная, что остальному миру приходится считаться и подстраиваться… Мы из одного теста, все больше и больше понимаем друг друга. Хотя не сидим каждый день по ресторанам. И не ездим вместе на пикники. Не играем в большой теннис и не распеваем, обнявшись, песни в караоке… Именно о таком Режиссере я мечтал!

Репетируем эту огромную сложную сцену и снимаем одним большим куском. Все получается. Но, когда решающий дубль снят, и слышу аплодисменты группы, еще я вдруг слышу хруст, ногу пронзает острая боль! Гнилая доска на мосту провалилась, и вместе с ней я…

Ни льда, ни заморозки нет. Разуваюсь, погружаю ногу в воду. Боль меньше, но на глазах вздувается шишка величиной с теннисный мяч. Меня везут в больницу.

Врач-травматолог молчалив и суров, как Тайсон. Осматривает ногу, простукивает грудную клетку, как будто ищет слабое место, назначает рентген.

— Переломов у вас нет, — сообщает, как мне кажется, разочарованно. — Но растяжение сильное…

Каждый раз, когда вступаю в войну со Злом — в кино или не в кино — Зло влезает в мою реальную жизнь. Как будто имеет где-то поблизости командный пункт, оснащенный ультрасовременными системами слежения, сидит перед монитором, наблюдает за мной. Если вдруг перехожу в наступление, сразу реагирует. Похоже на мелкого, мелочного человека — на цыпочках крадучись заходит с тыла, хитро атакует исподтишка. Мол, смотри, Леха, не высовывайся, а то пожалеешь!

Дома перемещаюсь по стенке на одной ноге. Располагаюсь с тарелкой на диване у телевизора, включаю Канал Дискавери. Там показывают, как работяги прорубают новый многокилометровый железнодорожный туннель в Швейцарских Альпах. На умных машинах стоимостью в несколько миллионов евро. Туннель рассчитан минимум на сто лет. Прочные металлические зубцы крушат породу, измельчают гранитные глыбы. Стены покрываются жидким бетоном, чтобы избежать обрушения. Машины предназначены для суровой крепкой породы. В мягком грунте они бы увязли…

Думаю, я тоже рою туннель. Вгрызаюсь в суровый гранит, пытаюсь оставить что-то, что еще долго-долго послужит людям. Иногда тяжело. И даже больно. Но мне нравится. Я — механизм для прорубания туннелей в граните. В мягком грунте я бы, наверное, увяз.

…В дверь звонит Таня. Вся в черном — черное короткое платьице, черные сапожки на высоченном каблуке, волосы черные-черные. И, несмотря на черный цвет, вся светится и искрится.

— Налей мне выпить! — кричит. — Хочу виски. С соком или колой, если есть. А почему ты ходишь по стенке на одной ноге? Стой! Иди на место, я сама…

— Что такая взвинченная? — интересуюсь. — Уже выпила где-то?

— Нет, просто настроение хорошее!

Присоединяется ко мне на диване.

— Давай сюда ногу! — приказывает. — Ого! И как же тебя угораздило?

— Если хочешь, могу показать место для памятника героям-актерам, провалившимся сквозь прогнившие мосты.

Шутка встречена энергичным согласием.

— Нет — нет, куда мы поедем? Я же не могу ходить… — осаживаю.

— Не волнуйся, я тебя донесу до машины, знаешь, какая я сильная!

— Ну, допустим, мои девяносто ты, действительно донесешь или хотя бы волоком дотащишь… Но сейчас там темно, мы ничего не увидим. Надо ехать днем.

— Днем там люди и нельзя кричать. А мне очень хочется крикнуть изо всех сил, что я счастлива… Мне так хорошо! Кстати, а ты знаешь, твой Глазков, походу, сексуальный террорист? Мне уже две подружки похвастались…

Информация нова. Я редко куда-то выбираюсь по вечерам и думаю, что другие так же. А Паша, оказывается, на просмотры кино в интернете время не тратит — осваивает жизнь напрямую, без посредничества актеров, сценаристов, режиссеров и операторов…

— Видишь, какой молодец! — говорю с наигранным восхищением. — Надо и мне наверстывать!

— Не надо, у тебя же имидж! — бурно возражает.

— Какой у меня имидж?

— Ты хороший — вот какой!

«Ну, вот, — думаю, — мы и подошли к риторическому вопросу, волновавшему лучшие умы человечества во все века — почему мы влюбляемся в Хороших, но рано или поздно начинаем наставлять им рога с Плохими? И что, в таком случае безопасней для душевного здоровья — быть Хорошим или быть Плохим?»

Стал ее целовать. Это было долго и напоминало Лонг-Айленд, остров и район Нью-Йорка. Но еще больше — коктейль, отличающийся своей крепостью.

Она уехала в первом часу, а я долго не могу заснуть. Наконец снова включаю компьютер, ставлю кино — я часто так делаю, когда заснуть не получается. Чужая жизнь, даже самая драматичная, обычно меня успокаивает. Может, я разучился сопереживать происходящему на экране? А может, это типичная человеческая черта — успокаиваться, видя, что кому-то в сто раз хуже, чем тебе?

…Смотрю «Трудности перевода» Софии Копполы со Скарлетт Йоханссон и Билом Мюрреем.

…Токио. Герои познакомились в отеле и встречаются по вечерам, чтобы вместе развеять одиночество и скуку чужого города. По тому, как они разговаривают, как смотрят друг на друга, ясно — между ними что-то происходит. Хотя она совсем еще девчонка, а он пожилой, отяжелевший, не романтичный. Вернее, она не такая уж девчонка, а он не такой еще и пожилой, но друг на фоне друга они — как девочка и старик. Мне кажется, отношения с девушкой намного моложе тебя вовсе не обязательно подчеркнут твой возраст. Многое зависит от твоего отношения к этой девушке. И от твоего отношения к себе, и к миру… А еще насколько ты готов жить долго-долго. И меняться. Потому что, если хочешь жить долго-долго — надо научиться выстаивать правильные отношения с теми, кто моложе. И, конечно, придется научиться меняться. И открываться навстречу всему новому, даже если твои окна и двери давно заржавели и скрипят. Придется их хорошенько смазать, а еще лучше — заменить… Если пользоваться шекспировской системой координат, внутренний мир Гамлета мне, в силу моего возраста, гораздо интересней, чем внутренний мир Ромео. Но мне было бы очень-очень-очень интересно, ничего не меняя в тексте Шекспира, все же попытаться сыграть Ромео, только чтобы ему было не 14 а 60…

…Жду, когда у Билла и Скарлетт что-то произойдет, когда дремлющий в темных невидимых недрах безопасный язычок волшебного огня прорвется наружу и озарит экран раскаленным алым пламенем… Но раз за разом они прячутся от кинокамеры за дверью каждый своего номера и там, оживленные моим воображением, угрюмо чистят зубы, ложатся, тушат свет, не в пример мне, мгновенно засыпают… Хочется увидеть на экране, как они прощаются перед сном! Как прощаются странные пары по ночам в коридорах и холлах гостиниц, вдали от близких и от посторонних глаз, когда чувство одиночества особенно пронзительно и некоторые готовы на что угодно, лишь бы справиться? Дело даже не в сексе. Порой секс — лишь повод не остаться в темноте одному… Мне интересны странные взгляды в минуты расставания у дверей пустых и холодных номеров, мне интересна недосказанность… Но режиссер это не показывает.

Наконец, они засыпают вместе. В одном номере, на одной огромной кровати. В одежде. После скучного разговора о браке, детях, будущем… Как зритель, я разочарован, но как исполнитель большой и трудной роли воодушевлен. «Зона отняла у Родиона столько лет! — думаю, отвлекаясь от экрана. — Он усталый, отяжелевший, не романтичный старик Мюррей. Впрочем, нет, не старик, а раньше времени состарившийся ребенок — так точнее. Его отношение к Наталье после зоны — это отношение пожилого потрепанного жизнью Била Мюррея в чужом городе к девчонке Скарлетт Йоханссон, от которой, как ему кажется, все еще веет теплом… Надо научиться смотреть на Наталью так, словно я с ней прощаюсь. Даже, когда произношу монологи, общий смысл которых: „Хочу вернуть тебя, хочу быть с тобой, хочу любить тебя, теперь у нас все будет хорошо!“ Возможно, тогда и появится эта Зона в глазах, которую так трудно сыграть. Реальная зона для заключенных, нарушивших закон, должна превратиться во внутреннюю Зону Отчуждения. Человек, какое-то время стоявший на краю, привыкает смотреть на мир, прощаясь. И это прощание, как седина в волосах, остается во взгляде уже до конца».

На свете есть много хороших актеров, но мне интересны актеры-сталкеры. Придумать можно, что угодно, но жизнь надо знать. И я всегда отличу того, кто играет ожог, опираясь на богатую фантазию, от того, кто отважился отвести зрителя к потайному месту, где когда-то был реальный костер, оставивший реальные ожоги…

…— Зачем ты приехал, Родион? — враждебно спрашивает Наталья.

— Бери ребенка, и уедем! — отвечаю и вдруг думаю о Светке. Я не знаю, что происходит со мной, но в эту самую минуту я представляю на месте Яны мою Светку, и у меня выпадает из памяти весь текст. Это длится всего доли секунды, но в эти доли в памяти проносится так много, что, если попытаться рассказать — займет целую вечность…

— Нет, я с тобой не поеду, уходи… — Наталья отталкивает меня, хочет закрыть дверь… А ведь и у нас со Светкой так было! 4 года назад, осенью, сразу после ноябрьских праздников. Я хотел забрать их с Лизкой к себе. Я давно хотел, даже кроватку детскую купил, но тут как-то прорвалось. Бывают моменты, когда вдруг понимаешь — один больше не можешь. И не потому, что выдохся, наоборот… Иногда чувствуешь в себе столько силы, что, кажется, сейчас разорвет! Поддержать кого-то становится важнее, чем получить поддержку, и быть кому-то тылом в сто раз необходимее, чем иметь тыл…

— Тогда, ночью, мне показалось, между нами все еще что-то есть… — говорю по тексту и как будто уже не здесь, на съемочной площадке, а в моем прошлом, взрывоопасном, как минное поле, и центростремительном, как глубокий омут или мощный магнит…

«Опять начинается! — думаю со страхом и в то же время с каким-то садомазохистским любопытством. — Как далеко это зайдет и куда вынесет…?»

— Тебе показалось. Уходи! — почти кричит Яна.

Делаю шаг навстречу. Сколько раз я уже делал этот великий и в то же время бессмысленный шаг, обрекающий на страдания и порою на смерть! Впрочем, некоторые считают, что страдания и смерть не всегда бессмысленны, наоборот. Может, именно поэтому вокруг так много мертвых героев… Растроганно улыбаюсь, широко развожу руки в бесконечном желании обнять, приласкать, согреть, защитить, но, в то же время, как будто подставляю сердце под кулак, штык-нож или под пулю… Вот ведь как странно устроена жизнь — чтобы сделать кому-то добро, так часто приходится платить собственной болью!..

— Уходи, слышишь?! — кажется, Наталья вот-вот ударит. Но когда прижимаюсь губами к ее виску, вдруг целует в ответ.

— А теперь уйди, прошу тебя, — шепчет почти с нежностью. — Ребенок увидит…

Черт, как же трудно играть любовь! Я стараюсь держаться, но порой у меня разрывается сердце! Не хочу бродить по кладбищу, не хочу воскрешать призраков!.. «Есть же фантазия, надо все придумать и сыграть! — мысленно кричу. — Другие же могут! Не хочу возвращаться в прошлое! Не хочу быть сталкером! Пусть некоторые воспоминания мне немножко помогут — самую малость — но мне не надо, чтобы кино воскрешало все то, что когда-то меня чуть не убило, что я изо всех сил старался забыть и забыл!..»

Скорее нет, чем да

Тихо играет джаз, гипнотически мерцает в бокалах рубиновое вино, дымятся в тарелках приготовленное на гриле мясо с кровью и овощи. За соседним столом две девушки. Время от времени с любопытством стреляют глазами в нашу сторону, перешептываются. Тогда мы замолкаем, прислушиваемся, в надежде разобрать, о чем. Слова сливаются с музыкой, со звоном посуды, с разговорами за другими столами, и мы ни черта не слышим. И, слава богу! Опыт подсказывает — лучше не знать, о чем шепчутся одинокие девушки, поглядывая на одиноких парней поздним вечером в кафе. Вдруг одна поднимается, подходит к нашему столу, протягивает Паше листок бумаги и ручку.

— Вы не могли бы расписаться для моего сына? Он без ума от вашего экранного дуэта с собакой…

Пашин взгляд становится лирическим. Он задумчиво вглядывается сквозь синеватый от табачного дыма воздух ресторана, сквозь стены и припаркованные за этими стенами автомобили, сквозь жилые дома, торговые и офисные центры, заводы, больницы, парки, школы, стадионы, сквозь пронизанный осенней свежестью весь этот гостеприимный городской орнамент, в бесконечный ночной горизонт, где на видимом одному Паше телесуфлере услужливо всплывают крупные буквы подсказки текста автографа: «Дорогой малыш! Желаю тебе расти большим и сильным и любить маму — она у тебя самая добрая и самая красивая на всем белом свете, поверь — я в этом разбираюсь… Твой Павел Глазков!» А когда Паша открывает рот, чтобы пригласить молодую маму и ее подругу за наш стол, в дверях нарисовываются Вика и Нара. Оказывается, Паша пригласил их еще днем, но к ночи совсем забыл об этом… Тумблер внутри у Паши мгновенно переключается, он вскакивает, бежит к дверям, хватает девушек под руки, вприпрыжку провожает «к нашему шалашу», мило усаживает, помогает разобраться в меню. С Викой Паша пару раз уже встречался. Нара — новое лицо для нас обоих.

— У нас с Викой ничего не было, — шепчет Паша, пока девушки пытливо изучают меню. — Тебе она как? Мы только разговаривали. Мне нравится с ней просто разговаривать… Смотри-ка, а эта Нара ничего!

Зачем он мне это говорит? Уж, не за тем ли, чтобы дать понять — если у него сегодня выгорит с Нарой, то чтобы я не обижался и подумал о Вике?

У Вики большая, красивая грудь. Представляю, насколько интересно с ней разговаривать, если раздеть и лечь сверху. А Нара загорелая, с худыми длинными ногами, тонкими изящными руками и уверенным, чуть брезгливым взглядом, какой обычно бывает у стриптизерш и манекенщиц, часто работающих на показах нижнего белья. Я прекрасно понимаю Пашин запал.

Из-за одного из столов Нару окликают. Бойкая рыжая девица, не дожидаясь приглашения, пересаживается за наш стол.

— Меня зовут Даша, — говорит. — Но не делайте поспешных выводов по имени… — Сама же первая хохочет — видимо, это у нее дежурная шутка. Делает большой глоток из моего бокала, хватает из Пашиной тарелки маслину.

Сижу между Нарой и Дашей, а Саша с Викой. Их затянул серьезный разговор — шепчут что-то по очереди друг другу на ухо. Слов не разобрать, но, судя по кислым физиономиям, обсуждают, андронный коллайдер, необходимость обязательного посещения дантиста в случае беременности или какую-то подобную хрень… Кажется, Вика и впрямь ужасно серьезная. Или хочет произвести такое впечатление. А мы все время шутим. И под эти шутки быстро исчезают две бутылки дорогого красного вина…

…Выходим из ресторана около часа ночи. Паша садится в такси провожать Вику. А я с Нарой и Дашей иду вниз по Карла Маркса.

— Вы, артисты очень странные, — весело воркует Даша. — В прошлом году мы познакомились с одним артистом из Москвы. Они с другом подсели к нам за стол, стали развлекать, и он все ждал, когда мы его узнаем. Мы его сразу узнали — он принимал участие в популярном ледовом шоу — но сделали вид, что в первый раз видим. Тогда он расстроился, перестал шутить и вскоре ушел…

«Ну, и что страшное случилось бы, какая вселенская катастрофа, если бы ты дала этому бедолаге понять, что видела его по телику, что болела за него, что, в конце концов, давно знаешь и любишь, как артиста? — думаю. — Наверняка этот парень, так же как и мы с Глазковым, весь вечер поил тебя вином, развлекал… Почему бы не сделать ему в ответ что-то приятное? Добрее надо быть к людям, толстокожая рыжая ты мочалка…» А вслух говорю весело:

— Можешь не беспокоиться, Даша, я не уйду.

Хохочет.

— А ты не принимал участия ледовых шоу? — спрашивает.

— Знаешь, иногда попадаются такие девушки — общение с ними можно назвать ледовым шоу, если ты понимаешь, о чем я… Мне не очень нравятся ледовые шоу. И вообще шоу, если честно. Я не шоумен.

— А в чем разница?

— Ну, например, Ваня Ургант шоумен, а Марлон Брандо не шоумен… Надеюсь, ты понимаешь, что я не хотел этим обидеть ни того, ни другого…?

— А я через пару месяцев перееду работать в Москву, — неожиданно заявляет Даша. — С моей специальностью трудно найти работу в нашем городе. А в Москве у меня подружка, и знакомый, у которого своя крупная финансовая компания.

— Так в жизни и бывает — одних ссылают в провинцию заставляют за гроши продавать душу дьяволу. А другие из провинции валом валят в мегаполис, оккупируют лучшие места в партере, деньги гребут лопатой…

— Не прибедняйся, актеры зарабатывают хорошо, я знаю, — решительно возражает и лезет в сумочку. Кажется, сейчас достанет калькулятор и начнет подсчитывать годовой доход среднестатистического актера, чтобы показать мне. Нет, слава богу, это всего лишь гигиеническая помада для губ…

Вздрагиваем от громкого скрипа тормозов.

— Эй, я вернулся! — кричит Глазков, выпрыгивая из такси. — Вы тут не заскучали без меня? А не замерзли? А выпить еще не хотите? А знаете, что я очень гостеприимный хозяин, и у меня дома хорошее вино…?

Какой молодец, Паша! Стремительно проводил грудастую, наговорился по уши и скорее назад, пока мы тут без него не отыскали какую-нибудь беспризорную яблоньку и не принялись обрывать пресловутые спелые яблочки к восторгу притаившихся по нашу душу в сочной сердцевине коварных червячков…

Пашина берлога за углом. Располагаемся в тесной, но уютной кухоньке. Прежде, чем открыть бутылку, по инициативе Даши хозяин проводит беглую экскурсию по дому. Вино аппетитно наполняет бокалы.

— Ну, добрый вечер, дорогие мои! — начинает Паша тост…

Вино сухое, но кажется сладким.

— Это Южно-африканский Шираз, — объясняет Паша, как будто подслушав. — Обладает мягким, сладковатым вкусом. Очень хорошо пьется по ночам, в не большой, но теплой компании единомышленников.

— О, действительно, обалденный вкус! — восторгается Даша, поглаживая Пашу по руке и одновременно пытаясь разглядеть марку его наручных часов. Кажется, она уже практично присматривается не только к Пашиной хате, но и к Пашиной жизни…

— Если каждый новый глоток разбавлять поцелуями, откроются дополнительные оттенки вкуса… — воркует Глазков, ответно гладит Дашу по руке, но смотрит при этом на Нару.

«Интересно, скольким единомышленникам Паша уже успел тут открыть дополнительные оттенки вкуса этого прекрасного Шираза?» — весело думаю, наслаждаясь вином.

Беру Нару за руку.

— Пошли в гостиную, — шепчу. — Дадим им немного побыть вдвоем.

В коридоре Нара тормозит, драматично прижимается спиной к стене.

— Что, пришло время Ч? — спрашивает с вызовом. — Пора поставить вопрос ребром?

— Какой вопрос, каким ребром?

— Вопрос «Да или нет?»

— Ты о чем, Нара…

— Неужели не понял?

— Хорошо, допустим, понял. И что ты ответишь?

— Скорее нет, чем да.

— Почему?

— Ну, как тебе сказать…

Она замолкает, как будто ждет, что я начну переспрашивать и мы станем договариваться. Есть такие девушки — прежде чем шагнуть навстречу, им надо сначала обо все договориться и все просчитать.

Лезу в карман за телефоном. Она, конечно, не знает, что я тоже «скорее нет, чем да». Но только по другим причинам. По-моему, страсть должна быть непредсказуемой и совершенно свободной. Это закон природы. Не понимаю, как можно об этом договариваться?

— Ну, и что дальше? — спрашивает, глядя на телефон.

— Ничего. Надо вызвать такси. Завтра вставать рано.

— Вот как? И это все?

В это время из кухни появляются Паша и Даша.

— Я уже вызвал три машины, — говорит мой друг.

И когда он успел? Похоже, еще одна отличительная черта Паши, которой можно у него поучиться, или хотя бы позавидовать — он всегда все успевает.

— А зачем нам три? — удивляется Даша. — Можно прокатиться на одной. Ты же развезешь нас по домам, Алексей?

Когда втроем спускаемся вниз, на улице ждет только одно такси.

— Ну, так что, мы едем? — торопит Даша.

— В этот раз ты поедешь одна, — говорю как можно мягче, чтобы не обидеть. Я давно заметил — по ночам девушки почему-то легче обижаются по всякой ерунде. Кстати, если хочешь помириться с девушкой — не вздумай выяснять отношения в темноте, дождись дня! Чтобы можно было все свести к шутке и к веселому примирительному сексу. Секс днем часто выглядит, как старая добрая шутка — так легко с помощью него помириться. Ночью, скорее всего, одного секса будет мало — придется еще что-то говорить, оправдываться, каждое твое слово будут старательно изучать, взвешивать, рассматривать под микроскопом… В темноте все намного драматичнее, а девушки, в большинстве своем, такие впечатлительные…

Кажется, Даша хочет что-то сказать — что-то резкое — но в последний момент сдерживается, садится в такси, сильно хлопнув дверцей, почти кричит водителю адрес…

— У тебя есть кто-нибудь? — спрашивает Нара, когда остаемся одни.

— На этот вопрос не так просто ответить. А у тебя?

— Еще несколько месяцев назад ответила бы «да». А теперь не знаю. Наверное, уже нет. Но я не могу так, сразу взять и поехать к кому-то, я так не умею… Мне надо сначала узнать человека, провести с ним какое-то время. Даша готова прыгнуть в постель с любым, в ком видит выгоду — ей легче…

— Ну, у Паши она сегодня не осталась… Видимо, тоже не может так, сразу, тоже не умеет…

Нара не добро рассмеялась.

— Зачем ей твой Паша, что с него взять — так, вина попить, поржать… Думаешь, как она в Москву попала?

— Еще не попала.

— Попадет. А я другая, мне не нужны олигархи, мне нужен просто хороший человек.

Когда начинается такой треп, мне становится скучно. Знаю, чем заканчивается вся эта хрень, под названием «мне нужен просто хороший человек». В один прекрасный момент «просто хороший человек» узнает, что его любимая улетела отдыхать на Гавайи на частном самолете с каким-нибудь бандитом или депутатом, то есть с «по-своему хорошим человеком»…

— Интересно было бы еще пообщаться с тобой, — говорит Нара. — Ты часто так многозначительно молчишь, как будто что-то скрываешь.

— Похоже, Паша вызвал только одно такси.

— Мы сейчас это исправим, — она достает телефон, собирается набрать номер… В это время ей приходит СМС.

— Ты мне очень нравишься! Сладких снов! — читает вслух. — Незнакомый номер, без подписи. Кто бы это мог быть?

— Догадываюсь, — беру из ее рук телефон. Не могу сдержать улыбки — так и есть, Пашин номер… Какой же молодец, Паша!

Нара туже улыбается:

— Ну, вот, теперь, по крайней мере, ты знаешь, у кого взять мой номер телефона, если захочешь позвонить…

Удары

…Раннее утро. На окраине города, в районе цыганского поселка, есть двухэтажный зал игровых автоматов с рестораном на первом этаже. У входа толпятся сотни угрюмого вида парней, разбирают бейсбольные биты. Я тоже беру биту и возвращаюсь в актерский вагончик. Нахожу там Андрея, играющего главаря бандитской группировки. Он раздражен, мусолит в руках бейсбольную биту, такое впечатление, что ищет, кого бы ударить.

— У тебя в райдере прописан отдельный вагончик? — спрашивает сурово.

— Что случилось, Андрей?

— Эта новенькая ассистентка по актерам — как там ее? — пыталась выгнать меня из вагончика. Сказала, что он твой. А мне куда? На улице не май…

— Ну, ты же знаешь, в мире, как правило, одним все, другим ничего, — пытаюсь шутить. — Не бери в голову, чувствуй себя, как дома! Принести тебе чай?

— Ты не представляешь, какой у нас тут произвол, актерское агентство из актеров веревки вьет, занижает гонорары, ворует! — продолжает спокойнее. — Если не согласен на их драконовские условия, работать не дадут. Я вот думаю, может, податься в Москву? У вас там как с работой?

Вряд ли он уедет. Я не первый день его знаю, у него здесь семья, друзья, традиционная бутылочка местного пива в кармане куртки. Да и слишком он седой, чтобы слепо подставляться под удар — насиженные места седых редко отпускают, и лишь вырвав на память добрую половину сердца. А с оставшимся клочком далеко не уедешь — проверено. И даже если сможешь, все равно — что это будет за жизнь? Москва — город победителей с покалеченными сердцами. Поэтому там так холодно жить и так востребованы кардиологи, психотерапевты и патологоанатомы… Но если победы не радуют, зачем они нужны?

Выхожу из вагончика подышать. Начинается дождь, прячусь в предбанник ресторана. Там греется полгруппы. Вскоре появляется энергичная директриса.

— Через полчаса начнется бизнес-ланч, — чеканит слова. — Надо освободить вестибюль.

Ей чуть больше тридцати. Чем-то едва уловимо похожа на Светку. Худенькая. И в кошачьих глазах готовность к внезапному броску. Мне нравятся такие глаза, без признаков усталости, с ярко выраженным желанием всеми доступными способами и днем и ночью бороться за лучшую жизнь, отражать удары… Мне вообще нравятся люди, заряженные на успех — с ними я чувствую себя комфортно, даже если это мои соперники. С детства люблю соперничество! А еще я вдруг представляю, как эта директриса стонет и орет, прижатая лицом к моим горячим простыням…

Наблюдая за директрисой, думаю о Наталье. Когда Родиона посадили, Наталья пыталась научиться жить самостоятельно. Но работать не стала, предпочла прижаться к горячим простыням Филиппа…

«Что же все-таки за человек, эта Наталья? — снова пытаюсь понять. — Какие эмоции вызовет у зрителя?»

Вспоминаю, как пару месяцев назад перед самым арестом Родион спросил Наталью:

— Ты бы смогла меня предать?

Первоначально текст был другой, но мы с Володей его переписали. У Натальи там великолепно сыгранная сложная молчаливая реакция, смысл которой я бы коротко сформулировал так: «И ты смеешь задавать мне такие вопросы? Ты же сам изменяешь мне направо и налево… А я… Я люблю тебя…» Но Родион спрашивает не о физической измене, для него предательство — это нечто большее. И все, что происходит с Натальей до самого финала — это, по сути, ответ на вопрос Родиона, в том числе и самой себе: «Смогла бы или нет…?». Мне кажется, большинство предательств в мире совершается не со зла, а от бессилия перед обстоятельствами. И значит, как бы не любили мы, и как бы не любили нас, никто не застрахован… Но понимая это, легче прощать.

— В нашей истории нет положительных или отрицательных, — сказал как-то Вознесенский. — У нас драма ноги…

В предбанник втаскивают одного из боевиков. Его трясет. Волосы дыбом. Изо рта белая пена.

— Приступ эпилепсии, — объясняет его товарищ. — Удар…

Парень приходит в себя. Ему помогают сесть, прикладывают к голове мокрое полотенце. Он бессмысленно смотрит перед собой, в стол, слегка шевелит губами. Как будто повторяет текст роли. Но текста у него нет, он же массовка. Может, молится?

На столе большой рекламный плакат — фирменный логотип банка на фоне сверкающей россыпи золотых монет. Эпилептик не понимает, что это плакат, пытается взять одну монетку, скребет по листу ногтями…

«Вот как надо играть! — вдруг озаряет меня. — Чтобы зритель был, как после эпилептического удара! Чтобы скреб неуклюжими ногтями по экрану… Чтобы прикладывал к затылку мокрое полотенце! Чтобы ни на мгновение не сомневался — все, что он слышит и видит на экране — настоящее! Как же этого добиться? Черт побери, как?!»

— Папа, когда ты вернешься? — спрашивает Славик.

— Это зависит от мамы, мой дорогой, — Филипп с порога бросает многозначительный взгляд на Наталью, а Наталья отворачивается и уходит в дом…

Славик крадется в гостиную, посмотреть на странного незнакомца, из-за которого поссорились родители. В руках у него игрушечное ружье — боится.

Когда искали мальчика на роль Славика, попросили мою детскую фотографию. Мальчик нашелся очень похожий — черноволосый, черноглазый, смуглый, худенький. И в этой сцене мне надо сыграть, что каким-то седьмым чувством Родион вдруг осознает — Славик его сын! У меня нет детей. Представить, что бы я почувствовал в такой ситуации, трудно. Трудно еще и потому, что отцовский инстинкт во мне все никак не просыпается. Когда спрашивают, хочу ли детей, молчу и улыбаюсь — не хочу. Как правило, малыши шумные, капризные, беспомощные и неблагодарные. Иногда мне кажется, некоторые завели ребенка только потому, что все другие способы наполнить смыслом пустоту и бессмысленность жизни уже перепробованы.

В гостиную входит Наталья, присаживается на край дивана, проводит прохладной ладонью по моей щеке.

— Больно, родной? — шепчет. — Потерпи, все будет хорошо. — И в глазах у нее слезы…

Знаю, что надо терпеть. Говорю себе это, когда трудно, когда кажется, что тупик, когда жизнь наносит новые удары. Если хочешь чего-то добиться, придется усвоить, что «Терпеть!» — это синоним слова «Жить!».

…Полдня снимаем эту огромную сцену. Володя не доволен, расхаживает по гостиной, устало трет переносицу. Я вдруг замечаю, как он изменился за эти несколько месяцев. Похудел, осунулся. И взгляд другой. Как будто, глядя на меня, он одновременно наблюдает за кем-то за моей спиной. Даже хочется обернуться, настолько Володя увлечен. И только одно останавливает — знаю, что тот, второй — тоже я…

— Между Родионом и Филиппом война, но ты не побоялась, привезла Родиона домой… — не торопясь внушает Яне. — Посмотри на него. Вглядись в лицо, в руки… Этот человек сидит в твоем сердце занозой уже десять лет, принес столько боли и разочарований! Но ты не можешь его забыть. Его пытали, он страдает. Представь, что должно быть у тебя внутри!

— У нее внутри, — опять поправляет Яна.

И тут я понимаю, почему не получается! Для Яны Наталья все еще «она», а не «я». Она сознательно отгораживается от образа. Как будто боится, что испытания, выпавшие на долю героини, ударят и по ней самой.

— Родион — Любовь всей твоей жизни! — терпеливо твердит Вознесенский. — Все эти годы ты любила только его. И ненавидела, и тосковала, и не могла простить… И все эти годы представляла вашу встречу. И вот он здесь, в твоем доме. Ты вытащила его из ада. Ты спасла ему жизнь и бросила вызов Филиппу… А ты играешь так, словно ты доктор по вызову, а Родион — один из списка пациентов. Яна, соберись!

Она собралась. Это случилось уже на моих крупных планах, то есть, когда снимать ее закончили и переставили свет и камеры в мою сторону. Теперь Яна играла очень хорошо.

— Ну, вот, можешь же, когда захочешь! — кричит Володя от монитора.

Яна смущенно улыбается.

— Может, переснимем крупный план Яны? — предложил Володя, когда в мою сторону все сняли.

Яна смотрит с мольбой. Ей очень хочется, чтобы пересняли. Оператор ворчит, но дает команду снова переставить свет.

…Утро. Безжалостный солнечный свет освещает картину ночного преступления. Мертвое тело на полу в луже крови. Работают криминалисты. Параллельно идет допрос…

Открываю рот, чтобы рассказать моему врагу правду. Наталья перебивает:

— Это я убила.

Врет. По сценарию, человека, ведущего охоту на Родиона, убивает Родион. У него нет выхода — если не убьет он, убьют его. Тот, кто прошел войну, или Зону, с этим знаком — чтобы выжить, надо научиться бить первым. Самый сильный инстинкт в любом живом — инстинкт самосохранения. Именно поэтому, думаю, кода кто-то бросается вниз головой с крыши, подносит к виску дуло пистолета и жмет спусковой крючок или съедает горсть смертоносных таблеток, он делает это уже морально мертвым — живому не даст инстинкт… Родион — живой! После Зоны все инстинкты его обострены — умеет и не боится бить первым! И тут Володя вдруг заявляет:

— Знаете, а пусть так и будет — пусть убийство совершит Наталья — спасет и себя, и ребенка, и Родиона!.. А то у нас Наталья получается слишком слабая, невыразительная…

Для меня это, как гром среди ясного неба.

— В любом случае это нельзя решать за счет одной лишь предстоящей сцены, — возражаю решительно. — В сценарии все верно написано — во-первых, перед выбором теперь Филипп, в его решении замять дело мы видим признаки благородства. Во-вторых, перед выбором и сам Родион: признаться Филиппу в убийстве — это получить новый тюремный срок, не признаться — подставить Наталью. В-третьих, Наталья все равно совершает поступок — берет на себя это преступление, хоть его и не совершала… В-четвертых, Филипп получает возможность диктовать Родиону условия, от которых теперь нельзя отказаться, и он диктует — вынуждает Родиона покинуть город… А если убила Наталья, то сцена сыпется…

— Вы видите каждый свою роль, а я весь фильм в целом, — раздражается Володя. — Доверяйте мне!

Поняв, что его не переубедить, иду на крайность.

— Я и доверяю, но сейчас ты экспромтом меняешь мне роль, — говорю. — Я за нее отвечаю, как ты за весь фильм, и я не согласен… Давай звонить сценаристу и продюсеру.

Володя расстроен. Достает телефон, уходит с площадки. Его нет минут семь. Вдруг возвращается очень довольный.

— В Москве в восторге от просмотра первых четырех смонтированных серий. Передают огромный привет актерам…

— А что с этой сценой?

Володя смеется.

— Я не стал об этом говорить. Может, ты и прав — режиссер тоже должен доверять актерам. Короче, хватит спорить, давайте снимать!

Девушка мечты

… — У меня сегодня была супер ночь! — восторженно шепчет с утра Глазков и тычет мне в нос мобильный с фото сумасшедшей красоты блондинки. — Познакомились еще летом. Она замужем, и сразу дала понять — ничего не получится. Но вчера сама позвонила, прикинь! Встретились, прогулялись, поднялись ко мне, я угостил ее Ширазом… Старик, это девушка моей мечты, веришь?!

Ну, что тут скажешь? Я, конечно, мог бы расчувствоваться, по-тихому послать ассистентку в магазин за шампанским и тортом, остановить съемку и, собрав всех у камеры, поздравить Пашу с величайшим событием в его насыщенной плодотворной жизни — долгожданным появлением Девушки Его Мечты! Но я не буду этого делать! Не буду, пока не пойму, что звезды действительно сошлись, и божья искра и впрямь проскочила и замкнула волшебную дугу, и что счастливая Серебряная Стрела, и в правду, попала в Пашу, причем, именно в его большое мужественное сердце, а не в плечо, не в бок или ягодицу…

— Это было волшебно! — продолжает ликовать Паша. — Если бы ты ее видел! Она такая стройная, худенькая, нежная, смуглая бархатистая кожа, огромные голубые глаза!.. Мы любили друг друга и никак не могли остановиться! А в четыре утра она уехала…

— А ты?

— Я спросил, значит ли, что это было на один раз и больше мы не встретимся.

— А она?

— Сказала, что встретимся, но сама позвонит.

— А ты?

Пока он рассказывает, медленно прогуливаемся по дорожке между домами. И я думаю: «А где, интересно, девушка моей мечты? Какая она? Где живет? Чем занимается? Тоже ищет меня по свету, или не ищет, потому что уже устала искать? Или замужем и уверена, что ничего в жизни не изменится? А вдруг случилось непоправимое? Например, затонул паром, упал самолет, обрушились ураган и цунами? Или крохотная спортивная машинка не вписалась в поворот на скользкой скоростной трассе над обрывом? И, когда пришло время нам встретиться, она не столкнулась со мной в подземном переходе. И не села на соседнее кресло в кинотеатре или за соседний столик в кафе. И не оказалась у кассы в супермаркете в тот момент, когда я покупал хлеб и вино. И не зашла на мою страничку в „Одноклассниках“, чтобы улыбнуться смайликом и виртуально шепнуть: „Привет! Давай дружить?“… А еще думаю, чтобы иметь свою половинку, надо и самому быть половинкой. Но я-то никакая не половинка — это подтвердит любой, кто достаточно хорошо меня знает. Там, где я рос, с детства приучали быть целостным, цельным, независимым, автономным. Иными словами, максимально живучим в бою. Может, при такой конструкции иметь половинку не предусмотрено? Может, в том месте души, где у всех находится стыковочный отсек для их половинок, у меня — противометеоритная броня и крупнокалиберные пулеметы?»

…Вокруг стойки бара толпа. Заказываю коньяк, оглядываюсь. Встретившись взглядом с девушкой за соседним столом, улыбаюсь и протягиваю руку — кто знает, может, именно она и окажется той самой, «девушкой моей мечты»… Между нами тут же вклинивается Глазков, начинает ей что-то втирать. По взгляду девушки пытаюсь понять статус их отношений. А может, отношений никаких нет, и он только что с ней познакомился, увидев, что она мне улыбнулась. В последнее время у нас с Пашей появился мальчишеский ретивый дух соперничества. Он и на съемочной площадке, и в тренажерном зале, куда мы теперь ходим вместе, а особенно, когда мы где-то с кем-то знакомимся. Держу протянутую руку, а девушка не отвечает. Может, она не видит, отвлеченная коварным щебетом моего легкомысленного товарища. Кажется, целую вечность держу руку! Терпеть не могу, когда протягиваю руку для рукопожатия и не отвечают. Жест неудобный, просящий! А я ненавижу просить — лучше удавлюсь, чем кого-то о чем-то попрошу. Мне и гаишникам всегда было легче сразу штраф заплатить, чем лебезить, хныкать, оправдываться… Поэтому и знакомиться сам не люблю — многие красивые девушки воспринимают попытку познакомиться, как попрошайничество, и первое время общаются, как будто денег в долг дают. Интересно, а если бы в моей протянутой руке сейчас была граната, она бы все равно ее не заметила и продолжала весело щебетать с Пашей? Ну, уж Паша-то точно заметил бы гранату, это и к гадалке не ходи — Паша очень наблюдательный, и периферийное зрение у него развито, будь здоров!..

— Какие девушки тебе нравятся? — спрашивает Алеся. Алеся — подруга Паши, Паша пригласил ее составить нам компанию в этот свободный вечер в ночном клубе, и ей тоже неловко, что Паша так увлечен другой.

— Старик, пришло время еще выпить, давай, давай, давай!.. — кричу, перекрикивая грохот музыки и гул толпы, беру Пашу и Алесю под руку, увлекаю за собой к стойке бара, заказываю для друзей текилу и себе коньяк. Паша, как ни в чем не бывало, обнимает Алесю, прижимает к себе. Какой Паша легкий, какой молодец, как он легко умеет переключаться! А я с бокалом ухожу один в темноту. Как же я люблю уходить, как же люблю уходить в темноту, как же люблю уходить в темноту один, кто бы знал!.. Как же люблю натыкаться в темноте на свет, яркий веселый свет первого встречного, превращающий ночные кошмары в Диснеевские мультфильмы и картины Сальвадора Дали! Как же я хочу больше никогда не бояться ночных кошмаров, не вздрагивать от случайных звуков, не ловить ртом тревожный воздух, не искать краем глаза окно или дверь!.. И еще я хочу, чтобы мне почаще попадались в жизни те, с кем хоть сейчас в разведку! Есть люди, что с детства летают во сне, живут до глубокой старости, умирают с улыбкой… А есть такие, что никогда не подойдут первыми, не улыбнуться, не похлопают в трудную минуту по плечу со словами: «Дружище, я тебя не знаю, но у тебя все будет хорошо, по тебе это сразу видно, поверь…» Как же мне не хватает в людях великодушия в мелочах! По большому счету мне ни от кого ничего не надо, а если будет надо, сам возьму, но в мелочах я бываю ранимым… Тех, что через 40 лет умрут в болезнях и мучениях, видно уже сейчас… Я устал от их бесконечного недовольного ропота…

— Леха, привет! А у меня день рождения! — вопит вынырнувшая из темноты Настя. — Ты забыл?

Не забыл, а не знал, дорогуша — это разные вещи! Откуда я мог знать? Если бы меня кто-то предупредил, сказал: «Лешенька, тут такое дело — день рождения, можешь никуда не приходить, и ничего не дарить, и вообще никто не ждет от тебя каких-то там поздравлений, просто имей в виду…», то она была бы сейчас завалена цветами и подарками, а над городом носились голубые вертолеты с сердобольными волшебниками, бесплатно показывающими кино и разбрасывающими эскимо!

Настя представляет меня высокому несимпатичному парню:

— Познакомься, это мой жених Зденек, он из Польши, но постоянно приезжает в наш город в командировки!

Час от часу не легче! У нее есть жених, а я узнаю об этом в последнюю очередь! Хотя, с чего бы мне по этому поводу париться? Есть у нее жених, или нет — это ничего не меняет. Мы решили, быть друзьями, и баста! Надо уметь дружить с девчонками! Надо уметь, черт возьми! И я научусь! Обожаю учиться и работать над собой, и стремиться к совершенству! Хотя тоже мне, жених! Могла бы подыскать кого-нибудь получше! Незапоминающийся! Только высокий — выше меня на полголовы. Девчонки, придают росту парней колоссальное значение. Может, даже колоссальнее, чем всему остальному. «Все остальное» под руку на улице не возьмешь и за коктейлем в ночном клубе не попросишь сходить. А рост — он на виду — вот он! Смотрите все, какой рядом со мной рост! Некоторые так машины покупают. Очень хочется иметь, например, последний кузов БМВ, а денег не достаточно. И берут самую дешевую комплектацию — механику, велюр, минимальный объем двигателя, да к тому же где-нибудь на двери неприметная царапина… Кто разглядит? Зато внешне все соответствует, все чики-пуки, как говорится!

— Ну, давайте выпьем за именинницу, — предлагаю.

— А у нас закончилось, — трясут перед носом пустыми стаканами. Ищу глазами официанта, заказываю им виски и себе коньяк.

Собираюсь пригласить Настю танцевать, но «дешевая комплектация» как почувствовал — заграбастал ее в охапку, как утопающий — спасательный буй.

— Идем, — подружка Насти Ира берет меня за руку, тянет в толпу.

— Давай здесь, — предлагаю.

— Нет, хочу в самую гущу!

Ах, эти девушки! Как же они любят потоптаться среди разгоряченных потных тел, коварно повертеть попками в замкнутом узком пространстве среди других коварных попок!.. А я как раз раскурил коварную сигару! Я же их всех сейчас сожгу, к чертовой матери моей сигарой! Приходится кинуть сигару и раздавить каблуком, как гигантскую гусеницу с горящей башкой. Гадко, когда парень танцует с девушкой, и при этом у него в руке или в зубах сигара! Тем более, если одновременно он прожигает гадкие дыры в платьях, кофточках, рубашках, майках и измученных солярием кожных покровах танцующих рядом — все и так уже в дырах, и с этим ничего не поделаешь, приходится принимать, как есть…

Обнимаюсь с Ирой в медленном танцевальном ритме — ничего личного, ничего такого, после чего надо хотя бы пригласить на чашку кофе и бисквит — и вдруг вижу Таню. Точнее, не вижу, а чувствую, как футболка у меня на спине задымилась от невидимой огненной надписи «Как же ты мог?! Какой же ты, Леша, гад!». Ё мое! Совсем забыл — мы же договорились вечером созвониться и, возможно, встретиться! Таня стоит в углу с крашеной блондинкой, обе смотрят на меня и Иру. Взгляд блондинки — как перед кабинетом деревенского дантиста… Подхожу, беру Таню за руку, собираюсь поцеловать, Нервно отдернув руку, отворачивается.

— В чем дело, малыш? — настораживаюсь. — Что-то не так? Ты себя плохо чувствуешь? Может, заказать что-нибудь крепкое?

— Не хочу.

— А легкое?

— Нет.

— А чай?

— Не надо.

— А кофе?

– <…>

— Может, у тебя болит голова?

— Нет.

— А живот?

– <…>

— А сердце?

— Ты издеваешься?

— Если у тебя ничего не болит, и ты не хочешь выпить или попить, тогда, может, потанцуем.

— Не хочу.

— А у нас у одной девушки неожиданно нарисовался день рождения…

— Ну, поздравляю!

— Может, присоединитесь? Я там сам половину людей не знаю, так что будет и удобно и уместно, и хорошо! По-моему, люди должны почаще знакомиться, чтобы не замыкаться в себе, не зарываться в ил, не терять ориентиры… Новые люди — это же такие хорошие ориентиры, если, конечно, это хорошие люди, но у нас с тобой по-другому и не бывает, разве нет? Кстати, не хочешь познакомить меня со своей подругой, это, случайно, не та самая подруга, что знакома с моим другом Пашей Глазковым и сказала, что он сексуальный террорист…?

Последний вопрос задавать не следовало.

— Послушай, а не слишком ли много у тебя подруг? — взрывается Таня. Я никогда еще не видел ее такой! На всякий случай делаю шаг назад, если вдруг ей придет в голову наброситься на меня и начать грызть мое большое ранимое сердце… Вместе с тем, пытаюсь вспомнить точное число моих подруг за последний год и сопоставить с аналогичным числом у моих ближайших знакомых, чтобы ответить сначала самому себе, а потом уже ей, слишком или не слишком, и, возможно, свести все к доброй шутке, за которой последуют доброе примирительное рукопожатие, а за ним добрый примирительный поцелуй а за ним, возможно, добрый примирительный проезд на такси ко мне домой, а за ним добрый примирительный подъем на лифте на шестой этаж, и может быть даже еще в лифте, где-то посередине между небом и землей, начало доброго примирительного секса… И еще я хочу наговорить Тане много-много всего доброго и примирительного, но пока я подбираю правильные слова, они уже протискиваются к выходу. Порываюсь догнать, схватить Таню за руку, прижать к себе, осыпать поцелуями, кричу что-то вслед, но поздно — бурные воды взволнованной праздной толпы мгновенно смыкаются за хрупкими грациозными спинками… Ну и пусть! Даже, если навсегда — все равно… Жизнь и так коротка — нет времени на обиды! А если кто-то думает иначе — значит, нам в разные стороны!

Возвращаюсь в компанию Насти, там уже вовсю выступает Паша — строчит веселыми тостами, сыплет анекдотами, излучает непоколебимый позитив! Заказываю еще коньяку и новую сигару.

— У тебя же язва, тебе нельзя ни пить, ни курить, — кричит Настя, пытается отобрать сигару, виснет на руке, тянется губами к сигаре, свирепо вглядывается в бокал в другой руке. — Дай лучше я покурю или выпью!

Хорошо, что у нее нет хобота, как у слона, комара или муравьеда. Иначе я бы точно остался без коньяка или сигары, а то и без рук!

— Это днем мне нельзя, — вещаю загадочно. — А ночью можно. По ночам я другой. Знаешь, Настька, во мне живут два совершенно разных человека! Эти двое ведут каждый свою жизнь и почти никогда не пересекаются, а пересекаясь, нередко набрасываются друг на друга с кулаками, бейсбольными битами или шпагами. Кстати, а где твой жених?

— Зденек уехал в аэропорт, завтра ему с утра на работу, и по-моему это грустно, но в то же время прекрасно, старик! — весело вопит за Настю Паша.

— Жаль! — говорю не искренне. Что-то подсказывает, что надо сказать: «Не расстраивайся, Настя! Может, смогу его заменить…» Но молчу. Я всегда молчу, когда натыкаюсь мозгами на бесплатную подсказку. Не доверяю бесплатным подсказкам из темноты.

— По-моему ты ей нравишься! — горячо и пьяно шепчет Паша мне в ухо, отчего мне ужасно щекотно.

— Откуда ты знаешь? — кричу в ответ, изо всех сил стараясь не захохотать.

— Заметил, что она все время рядом? Обычно, если ты не нравишься женщинам, они просто сваливают, поверь, я на этом собаку съел!..

— Ее, случайно, не Мухтар звали? — пытаюсь шутить.

— Зачетная шутка, старик, немного подредактирую и буду выдавать за совою! — ухмыляется Паша.

— А ты мне показался таким серьезным вначале, — вклинивается Настя, обращаясь ко мне.

— Я всегда серьезный вначале. И иногда в конце. Что в этом плохого? Я знавал некоторых, кто изо всех сил пытался быть несерьезным чтобы нравиться окружающим. И знаешь, что я тебе скажу — все эти клоуны кончили плохо…

— У тебя есть дети?

— Что? Деньги? Извини, не расслышал…

— Отвечай, есть? — сует мне в нос мобильный с фотографиями: карапуз кроватке, на горшке, в вальерчике… — Это племянник, — гордо поясняет. — Старшая сестра год назад родила… — Листает фотографии, следит за моей реакцией. Малыш, конечно, офигенно фотогеничный! Но я не подаю признаков восторга. Если бы она показала, например, свои фото на море в бикини или в горах на лыжах, или, как дрыгает длинными ногами на концерте каких-нибудь лохматых бармалеев с микрофонами в фарфоровых зубах, я бы воодушевился! А чужие дети в мобильниках одиноких бездетных девиц в пять утра — это полный мрак! И почему они всегда спрашивают о детях?! Почему для них это так важно?! Неужели от того, есть у меня ребенок или нет, зависит, стоит меня любить или нет? Какая же это любовь? Мне всегда казалось, любовь, как природное явление — ее реально предсказать и невозможно предотвратить!

— А я ведь уже встречалась с актером год назад, — вдруг сообщает Настя. — Он тоже из Москвы, скорее всего ты его знаешь… Мы расставались раз сто. Но потом он прилетал, и все начиналось с начала… Еще был француз, а теперь, вот, этот поляк… И что я за дура?! Вечно нахожу себе парней из других городов, привязываюсь, а потом страдаю… Вечно наступаю на старые грабли!

«А я вечно нахожу себе девушек с других планет… — хочется сказать. — Наступать на старые грабли не страшно, главное, на них не ложиться! Но где взять силы это себе запретить…?»

— Извини, я сейчас, — бросаю на Настю виноватый затравленный взгляд, устремляюсь сквозь толпу, из грохочущего дымного зала, от незапоминающихся разговоров, от холодного звона залапанных липких бокалов, от равнодушных движений полуобнаженных тел гоу-гоушниц, способных лишь на пару секунд привлечь мой голодный беспризорный взгляд… Долго блуждаю по каким-то непонятным сумрачным помещениям и извилистым коридорам в поисках тихого места, где не будет ни одного постороннего звука, только твой голос и тишина… Но такого места нет, ни здесь, ни, пожалуй, где-либо еще на планете, и не будет в ближайшие 150 лет… И тогда я останавливаюсь возле огромного окна, за которым город, и ночь, и осенние ржавые листья, кружащиеся в ржавой темноте, достаю телефонную трубку, набираю твой номер… Вместо гудков на другом конце включается музыка, праздничная бодрая музыка, назначенная сообщить, что у абонента все хорошо и посторонняя помощь не требуется… «Родная, возьми пожалуйста, трубку, — отчаянно шепчу, — понимаю, я посторонний, давно уже посторонний и сам в этом виноват, но я так хочу услышать твой голос, так хочу услышать твой голос, так хочу услышать твой голос, прежде чем мир рассыплется на крохотные ржавые осколки, что разлетятся в разные стороны неласковой пустоты… Я так соскучился по твоим губам, по твоему тихому дыханию, когда ты молчишь, внимательно слушая или думая, что сказать в ответ!.. Мне так тебя не хватает, Светка!..» Но вместо этого слышу другую женщину, что, возможно, где-то с кем-то живая и страстная, и умеет прошептать пару фраз так, что поверишь во что угодно, но сейчас сообщает медленно и равнодушно: «В данный момент абонент не может подойти к телефону, попробуйте перезвонить позднее…»

…Встаю в двенадцать, я не выспался, раздражен, голова свинцовая. Всю ночь снилась дрянь — как будто я птица, и куда бы я ни ткнулся, в чье бы окно не попытался влететь — там везде Паша Глазков, и он не пускает, держит изнутри форточки, весело вопит: «Родя, обожди снаружи! Разве ты не видишь: ЗДЕСЬ ЗАНЯТО!!!» Обычно я не опохмеляюсь, но тут все же выпиваю рюмку коньяка, захожу на мою страничку в «Одноклассниках». «Жизнь коротка — нарушай правила, целуй медленно, прощай быстро, люби искренно, смейся неудержимо!» внушают сами себе в статусах скучающие раздобревшие домохозяйки. «Пей коньяк по утрам, медленно, искренно и неудержимо!» — вписываю в мое виртуальное желтое облачко над аватаркой. А ведь я так и живу: если не подгоняют, целую медленно, если хорошо смешат, хохочу так, что под ногами сотрясается земля, палуба или пол… Когда я пару раз любил — это было очень давно — мне казалось, я забыл буквы! Я лазил по ночам на крыши, чтобы получше разглядеть луну — мне казалось, на луне я видел Ее портрет… И правила я тоже нарушаю, хотя правила правилам рознь: есть правила, за нарушения которых можно загреметь далеко и надолго, а я так люблю свободу, что, если когда-нибудь — не дай бог, конечно! — придется выбирать, уж лучше я буду послушно маршировать по бескрайним российским полям и лесам в едином строю с моим добрым и доверчивым народом, чем делать то же на крохотном пятачке за колючей проволокой под прицелом скучающих автоматчиков в компании пары сотен ребят, почему-то решивших, что они умнее и хитрее других… А еще с некоторых пор я стал находить поэзию в Мести. Согласен — надо уметь прощать, но все же я думаю, что еще надо уметь не забывать Зло, не какие-то мелкие обидки, а именно настоящее Зло, со всеми вытекающими… На днях смотрел один фильм — там героиня читала вслух поваренную книгу. Фильм для семейного просмотра, тихий, спокойный — заснуть можно, если в этот день рано встал… Но там меня порадовала фраза: «Если вам неприятно варить омара живьем, воткните ему вилку в голову промеж глаз…» Я был очарован этой фразой. Так порою хочется воткнуть кое-кому промеж глаз вилку! Думаю, из меня получился бы отличный убийца омаров. Да здравствует поэзия справедливого возмездия! Да здравствует убийство любых злобных тварей, норовящих загрызть тебя до смерти или оттяпать пол лица, когда ты наивно расслабился, думая, что твой мир уже почти совершенен и жизнь удалась!..

Паша звонит в обед.

— Старик, у меня для тебя сюрприз! — весело сообщает осипшим голосом. — Зовут Майя. У меня с ней ничего не было, а тебе она понравится, поверь! Я договорился встретиться с Майей в Патио Пицца, что на углу, рядом с тобой, через час, ты придешь?

— Не совсем понимаю, зачем тебе знакомить ее со мной, если она мне понравится, а у тебя с ней еще ничего не было…? — сиплю в ответ. — Ну, то есть я хотел сказать, если она такая хорошая и тебе она нравится, то причем здесь я? Ты же можешь и сам…

— Я и хотел сам, но она сказала, что актеры ей не интересны, и тогда я сказал, что у меня есть один знакомый олигарх из Москвы — ну, это ты, ты понял?! К тому же, она подруга одной моей хорошей знакомой, с которой, кстати, у меня сегодня свидание и все хорошо, но я не пригласил ее на нашу встречу, ну сам понимаешь, почему — не известно, как все у вас сложится и мало ли что…

После бурной ночи я ни черта не понимаю, но признаваться в этом не хочу. Делаю смелое предположение, что, поскольку через эту ночь мы с Пашей пробивались в одной упряжке, то, возможно, он и не ищет логики, а движется в потемках трудного дня, доверившись лишь пьяной мужской интуиции, что, как известно, никогда еще никого не подводила после ста грамм добротной опохмелки, а некоторых даже выводила сухими из воды…

— Не рановато для свиданий? — спрашиваю. — Мне воду должны привезти в пять.

— Вот и хорошо, познакомлю вас, и поведешь ее к себе, пить свою воду.

— Да, ладно, она не пойдет…

— Выпьем водочки, и пойдет. Пьяная девка п***де не советчица…

— А она хоть красивая, эта Майя? Как-то все же странно, Паша, что ты меня с ней решил познакомить…

— Не пытайся меня обидеть, старик, не получится! По крайней мере, не в этот раз! А Майя — супер!

Перезваниваю в службу доставки, переношу. Из открытого окна в комнату тянет полярным кругом — за ночь заметно похолодало. Надеваю всего побольше: майку, пуловер, джинсовую куртку, бейсболку — я еще не привез из Москвы теплые вещи — а потом вспоминаю, что я «олигарх» и надеваю брюки, рубашку, черные выходные туфли, взбиваю гелем непослушный ежик на голове… До Патио Пиццы пешком минут десять. Бегу, чтобы согреться и взбодриться, и оказываюсь там через минуты три. Прохожие шарахаются от мажорного стука моих каблуков. Солнце светит ярко, но ветер ледяной. Кажется, листва тяжелеет на глазах, пропитываясь холодом — того и гляди разом осыплется с ледяным стеклянным звоном.

Паша сидит за столом у окна. Курит сигару. На столе графинчик водки и две рюмки, одна из которых полная, а вторая, соответственно, наоборот.

— Я звонил, Майя вот-вот подъедет, — вводит меня в курс, заботливо поправляет мне ворот рубахи, пододвигает мне полную рюмку, наполняет водкой вторую. — Ну, как ты, жених?

Заказываю морковный фреш со сливками. По взгляду Паши понимаю — большее презрение мог вызвать только стакан молока. Чтобы не пересечься с Пашей взглядом, смотрю в окно. Там торопливо движутся пешеходы. Ног не видно — только головы, головы, головы… «Как, наверное, в беспокойных фантазиях безработного палача…» — думаю и залпом осушаю фреш…

Паша выскакивает на улицу встречать, топчется у входа, смотрит в сторону пешеходного перехода. По его сонному профилю трудно определить, видит Майю или нет, и вообще видит ли он хоть что-то. Так смотреть на мир свойственно спортсменам силовых единоборств — без выражения. С детства их приучают не показывать эмоций, чтобы противник не смог прочитать по лицу начало атаки. Этот навык может пригодиться в любом возрасте и при любой профессии — у того, кто пытается вылезти из общей могилы, всегда найдутся враги. …А еще так смотрят на мир на следующий день после бурной ночной пьянки.

…И вот они здесь, Паша пыхтит и сияет, как начищенный самовар, а Майя монументально протягивает мне руку. Она высокая, длинные пальцы и руки длинные и худые, крепкое, почти мужское рукопожатие. Спокойное опытное лицо с холодным цепким взглядом. Такие лица часто попадаются у бывалых милиционеров, матерых администраторов дешевых гостиниц с почасовой оплатой и обстрелянных проституток. Возможно, потому, что с утра до ночи им приходится общаться с неисчислимым числом персонажей, многие из которых давно заслуживают порки, или даже петли, а некоторые — порки в петле… Майя не милиционер и не администратор гостиницы и не проститутка — она тренер по аэробике во Дворце водного спорта. Глядя на нее, вдруг вспоминаю одну девушку. В эту девушку я был когда-то влюблен. Тысячу лет назад. Она была сложная, эта девушка — нигде не работала, жила вдвоем с пятилетней дочкой в двушке на Юго-Западной, дружила с бандитами, дорого одевалась, муж отбывал тюремный срок по валютной статье, а родители и младший брат жили, кажется, в Казани. То есть она была почти Натальей из нашего фильма, но только 20 лет назад. Она любила загонять меня в угол и вгонять в краску по любому пустяку, что, впрочем, было не сложно — я, подобно неопытному боксеру, легко оказывался в углу, а краснел даже, когда краснеть было особо не из-за чего. Звали ее Илона. Каждый день мы с ней гуляли по Москве. Мы с ней только гуляли. Удивительно, как можно было столько гулять?! Как-то раз мы прошли пешком от Тверской — тогда она называлась еще улицей Горького — до Юго-Западной. Должно быть, оттого, что Майя похожа на мою юношескую несовершенную влюбленность, чувствую смущение.

— Выпей с нами, Майя, — предлагает Паша.

— Так рано? — вздергивает опытную бровку.

— Ничего не рано, мы же пьем.

— Действительно, — говорю, чувствуя, что голос звучит не естественно. — Почему бы вам не выпить с нами? Будем считать, что уже не рано.

— Однако, ты пьешь сок, — замечает, глядя на мой пустой стакан и полную рюмку.

— Я ждал тебя, чтобы выпить.

Подходит официант. Майя долго изучает меню и, наконец, заказывает глинтвейн. Я — пятьдесят грамм коньяку.

Как только приносят заказ, делаю добрый глоток и вдруг перестаю прислушиваться к тембру своего голоса. Большое облегчение! У меня иногда бывает — когда мне кто-то нравится и не могу расслабиться, начинаю слышать в своем голосе фальшь. Тогда один выход — поменьше говорить, а это не очень хорошо для мужчины, привыкшего быть в центре внимания и принимать нестандартные решения — нестандартные решения обычно требуют объяснений. К счастью, мне редко кто-то нравится, и еще реже не могу расслабиться. Я, кстати, всегда слышал фальшь в голосах. Мог стоять за сценой и по голосу определять, кто из артистов играл хорошо, а кто нет.

Майя допивает глинтвейн, подзывает официанта, чтобы заказать еще, но глинтвейна больше нет. Тогда она заказывает мартини со льдом. А я — еще коньяку.

Паша допивает графинчик, собирается.

— Можно тебя на секунду? — зовет перед уходом.

Удаляемся к окну.

— Ну, как она тебе? — допытывается.

— Все хорошо, спасибо, друг…

— Точно? Справишься тут без меня? Если она тебе не нравится, так и скажи — можем вместе уйти… Не надо себя насиловать, мы тебе другую найдем, знаешь тут их сколько!..

Вдруг меня осеняет — Паша тоже живет в вымышленном мире и его мир очень отличается. Если я попытаюсь рассказать ему, что на самом деле меня сейчас волнует, он, наверное, решит, что я сумасшедший. Ну, и пусть! Это не помешает нам общаться и дружить, пока мы не желаем друг другу зла, по крайней мере, не на экране…

— Что за секреты? — удивляется, Майя, когда возвращаюсь один.

— Паша спросил, как ты мне? — отвечаю. Я стараюсь не врать по ерунде, чтобы верили, если вдруг придется врать по-крупному, а если все же вру по ерунде, то в виде шутки — так проще запутать следы. — И кстати, я не олигарх, а тоже актер…

Майя удивленно хмурит лобик:

— Но ты хотя бы из Москвы?

— Нет, я из Казани…

Звонит мой телефон. Это Настя.

— У нас слетели два объекта, поэтому у тебя завтра снова выходной, — сообщает. — Отдыхай!

Тем лучше!

Выходим на улицу. Так хорошо на улице после ресторана! Иногда мне кажется, в рестораны стоит ходить именно для того, чтобы потом почувствовать себя на улице хорошо… Обнимаю Майю, провожу рукой по волосам, прижимаюсь губами к щеке…

— Не сегодня, — шепчет, выскальзывая… Они часто выскальзывают, спасая нас от очередных тупиков, хотя, конечно, не подозревают об этом… Я люблю прощаться, зная, что навсегда, но такое везение выпадает редко…

Поднимаюсь в квартиру, валюсь на диван, собираюсь включить кино. Приходит письмо от Юли Гулько.

— Алеша, как твои дела, настроение?

— Привет! Все хорошо. Только немного р…

Хотел написать «немного работать устал», но палец сорвался, нажал не ту клавишу, и СМС ушла недописанная.

Юля поняла иначе:

— Вот и у нас бррр — холодно! Когда будешь в Москве?

— Не знаю. А что?

— Как прилетишь, позвонишь?

Не думаю, что Юле так уж важно, позвоню я, когда прилечу, или нет. Возможно, у нее просто плохое настроение, и в данную минуту не с кем поболтать… Оставляю вопрос без ответа. Некоторые вопросы надо оставлять без ответа, даже если очень хочется ответить и есть что… А еще я знаю — конфету получает обычно тот, кому ничего не нужно, поэтому, если мне что-то нужно, стараюсь убедить себя, что нет…

Ставлю фильм «Плут». Через десять минут начинаю раздражаться. Зачем это снято? Зачем я убиваю время? Молодой комик Володя Павлик, играющий главную роль — деревянный, необаятельный, фальшивый. Полфильма прячет ледяные глаза под темными линзами очков… По роли требуется быть живым, а он безнадежен, как восковые куклы в музее мадам Тюссо… Хочется крикнуть:

— Зачем ты вылез на экран, парень? Что хотел сказать? Послушай, малыш, в этом деле нельзя без страсти!

А что это значит, быть живым? Мы много говорим об этом на съемочной площадке, предполагая, что говорим об одном и том же. Но так ли это? Очкарик из «Плута», скорее всего, считает себя Самым Живым из всех Живущих. Бедолаге и невдомек, что он труп…

Потом смотрю «Подмену» Клинта Иствуда. Потрясает сцена казни маньяка, убившего двадцать детей. Его ведут на эшафот, а он считает ступени. Их тринадцать. Он кричит, чтобы его не торопили — он хочет наступить на каждую. Когда ему на голову накидывают черный мешок и петлю, кажется, с этого момента экранное время тягучее и вязкое, как смола… Вновь мысленно возвращаюсь к моей роли. Родион угодил в тюрьму на целых шесть лет. Там его избивали, калечили, несколько раз приговаривали к смерти… Он выходит на свободу без копейки, морально и физически опустошен. Но он стоял с мешком и петлей на голове и знает цену жизни. А Филипп не знает. И проигрывает…

Вызываю такси и выдвигаюсь в центр. Минут двадцать у входа в ночной клуб жду Пашу. На улице так хорошо! Глубоко и шумно дышу, как будто не дышал целую вечность или делаю это в последний раз.

Поднимаемся с Пашей на лифте на третий этаж. Сколько тысячелетий хожу по ночным клубам и все никак не могу привыкнуть, когда порой туда надо подниматься на лифте. По-моему, для ночных клубов больше подходит, чтобы туда спускались, и чтобы кабины лифтов не чинно и размеренно катились по вертикальным рельсам, а чтобы проваливалась под ногами и летели в свободном падении… Протискиваемся к стойке, находим пятачок, чтобы приткнуться, усаживаемся на высокие тумбы, делаем заказ.

— Как здорово мы с тобой устроились, — обращаюсь к Паше. — Сидим, всех видим, а нас для них просто нет. Очень это люблю. Странно, что я актер, да? Мне больше подходит сидеть в засаде…

Кстати, моя воинская специальность — разведчик. Иногда мне кажется, что я все еще сижу в засаде и наблюдаю за людьми. Двадцать четыре часа в сутки, без перерыва на обед и отдых. И за собой наблюдаю — это не менее интересно. В каком-то смысле, я все еще разведчик.

Закуриваем сигары. Рассматриваем девушек.

Когда включают медляк, подходит блондинка.

— Привет! Потанцуешь со мной?

Люблю я по ночам эту простоту общения. Не зачем много болтать. И знать в темноте нужно лишь травоядное перед тобой существо и ли плотоядное.

Обнял ее, закружились.

— Что ты делаешь в нашем городе? — спрашивает.

— Ищу «Девушку Моей Мечты», чтобы на всю жизнь, в радости и горести, в богатстве и нищете…

— Лучше только в радости и в богатстве, — смеется. В ее словах нет ничего обидного, но мне они не нравятся, и дальше весь танец я молчу.

Когда возвращаюсь к стойке, рядом с Пашей топчутся еще две — блондинка и брюнетка. С ними лохматый, похожий на певца Сергея Минаева. Трудно определить, кто у них с кем. Обнимаются по очереди.

— Вы ведь актеры? — обращается к нам брюнетка. — Я вас сразу узнала. Вы ментов играли, да?

— Нет, мы настоящие менты… — отвечает Паша.

— Я знаю, что актеры, и мы с вами коллеги, — говорит брюнетка, смеясь. — Я манекенщица, участвую в показах и съемках нижнего белья.

«Вот, блин! — думаю недоброжелательно. — Играть человека, рискующего жизнью ради справедливости, для нее то же, что вертеть попой на подиуме в лифчике и стрингах!»

И переключаюсь на ее подругу-блондинку — слегка щиплю ее за маленький зад. Оборачивается, корчит веселую рожицу. Не обращая внимание на «Минаева», беру ее за талию, притягиваю к себе. Она оказывается у меня между ног.

— Нина, — представляется.

— Родион… Прости, что-то я уже заговариваюсь — я Алексей. Выпьешь со мной?

— Нет, спасибо… — смотрит с радостным недоверием. — А как это можно так заговориться, что перепутать свое имя? И почему именно Родион?

— Долго объяснять, Нинка! Ты разве никогда не представлялась чужим именем по ошибке?

— По ошибке нет. А вообще сто раз!

— Ну, расскажи.

— Не стоит… Меня, кстати, вовсе не Нина зовут…

— Вот как?! Ну, тогда хотя бы выпей со мной!

Под ненавидящим взглядом «Минаева» почти силой вливаю в нее коньяк из моего бокала. Кажется, она под таким же конкретным градусом, как и я.

— Блин, Нина, ты такая милая! — не могу удержаться, обнимаю ее, глажу, похлопываю по попке. Она отвечает с большой симпатией — гладит мои плечи, трогает руки… Не успеваю и глазом моргнуть, как уже целуемся.

— Может, ко мне? — шепчу.

— Не могу, я должна уйти отсюда с подружкой… — кажется, ей искренне жаль. — Знаешь, что, я придумала! Идем со мной!

Берет за руку, тянет в темноту. Оказываемся у двери женского туалета.

— Э, нет, малышка! — упираюсь рукой в косяк, — мне не туда…

— Туда, туда! Идем!

Заныриваем внутрь, запираемся в кабинке. Она садится на корточки, достает из сумочки упаковку влажных салфеток с ароматом ромашки.

— Я очень чистоплотная, — хвастается. — И я еще ни разу этим не занималась в туалете. А ты?

Что тут скажешь? Мне хочется спросить ее, почему она назвалась не своим именем, почему так категорично отказывается поехать после клуба ко мне, зажечь свечи, включить спокойную музыку, целоваться целую вечность, не оглядываясь, не прислушиваясь и не торопясь… Но чтобы ответить, ей потребуется остановиться, а этого я тоже не хочу. Поэтому только блуждаю пальцами по ее макушке и шепчу:

— Не останавливайся, Нинка, или как там тебя… Пожалуйста, не останавливайся…

— Думал, ты не вернешься, — весело встречает Паша, когда изможденно опускаюсь на тумбу рядом с ним.

— Почему?

— Вы с ней так уходили! На твоей спине уже болталась незримая гостиничная табличка «Не беспокоить до утра!»

— Тогда сейчас на мне табличка «Убрать номер!»

— Даже так?! — Паша присвистывает. — Ну, и как все прошло?

— Да, ладно тебе, я пошутил, мы просто болтали… Здесь слишком шумно, чтобы нормально поболтать… И я никогда не бросаю товарищей! Это моя слабость, кстати. Иногда даже расстраиваюсь из-за этого. Начинает казаться, что хожу по кругу вокруг одних и тех же лиц…

— Спущусь на часок в казино, — сообщает Паша. — Будешь здесь или пойдешь со мной?

— Нет, только не в казино! Порой мне кажется, весь мир вокруг — одно сплошное казино… Лучше я посижу…

Пью коньяк и курю сигару. Докурив одну, заказываю еще. Сигары вкусные. Набираю полный рот густого дыма, чувствую на языке легкое пощипывание, выпускаю дым и делаю глоток коньяка. Из-за сигарного дыма я как будто медленно опускаюсь на дно… Мир вокруг покачивается…

Поднимаюсь и иду к выходу. Беру из гардероба куртку. И тут передо мной мелькает до боли знакомый силуэт. Неужели Настя? Надо бы ее окликнуть, но говорить нет сил — слова кажутся огромными, как теннисные мячи, застревают в глотке — я лишь собираюсь с силами и делаю несколько звериных прыжков в том направлении, куда исчезла тень… И вот я уже сижу в глубоком красном кожаном диване в полумраке кафе на первом этаже и целуюсь с Настей долгим глубоким поцелуем… В голове лавинообразно рождаются вопросы: «Почему мы целуемся? Где ее жених? Где мой друг Паша? Где так называемая Нина и подружка? Настя ли это на самом деле? Где мой телефон, чтобы вызвать такси, а еще лучше пожарных…?» Мысли мои разлетаются в разные стороны и тут же лопаются, как на морозе мыльные пузыри… Да, это Настя, хоть и не похожа — тушь размазана, губы в безвкусной яркой помаде, волосы взлохмачены и торчат. Может, и меня сейчас не узнать? Нас всех нелегко узнать в темноте, под утро, когда реальность и наше воображение разделяет лишь глубокий вздох…

— Почему ты одна? — спрашиваю. — Где твой? Опять в Варшаве?

— Не знаю, где и мне все равно! — отвечает задиристо. Глаза наполняются слезами, но Настя делает над собой усилие. — Для того чтобы стать счастливой, надо сначала стать полной дурой!

— Это почему?

— Ну, ты же знаешь, что я права, зачем спрашивать? Поехали к тебе, поехали прямо сейчас!

Вскакивает, тянет за руку к дверям, на лице такое выражение, словно, не будь вокруг людей, она раздела бы меня прямо здесь. Но я сижу, как приклеенный… Ее пыл быстро проходит, Настя сокрушенно плюхается рядом на диван.

— Все надоело… — бормочет. — Не хочу никого… Буду встречаться со всеми подряд… Буду спать с продюсерами… Уеду в Москву, начну новую жизнь…

— Завтра решишь, — шепчу. — Но знаешь, я бы все же не торопился… Лечь под кого-то в сто раз легче, чем с кем-то взлететь, но, по-моему, игра стоит свеч и стоит запастись терпением…

— Ты так говоришь, как будто веришь в любовь, но на самом деле нет, я знаю…

— Я верю в слова «Я тебя люблю», они мне помогают… А еще кто-то когда-то сказал, что в этом печальном мире ты должен научиться любить и разочарования… Мне кажется, я научился, и вот что я тебе скажу — я больше не боюсь разочаровываться в людях, потому что от этого еще больше ценю тех, на кого все еще могу положиться…

— Как я устала… — бормочет. Мне кажется, она вот-вот заплачет. Обнимаю, осторожно кладу ее голову себе на плечо.

— Все будет хорошо, все будет хорошо, вот увидишь! — шепчу, приглаживая всклокоченные волосы. — Идем…

На улице светает, над окрестными крышами клубятся низкие облака. Беру припаркованное у клуба такси, отвожу Настю, еду через весь город к себе. Вытягиваю руку в открытое окно, разворачиваю ладонью вперед, подставляю лицо холодному встречному ветру… «Иногда нам бывает так больно, но иначе как бы мы узнали жизнь?» — думаю, глядя вперед, на дорогу, мокрую после усатых поливальных машин… И когда выхожу возле дома, то уже спешу. Нахожу в интернете справочную аэропорта, набираю номер.

— Скажите, когда сегодня ближайший рейс на Москву? В одиннадцать утра? Отлично, мне подходит! Можно забронировать билет?

…Почему до сих пор я один? Говорю, что жизнь отучила мечтать, что теперь я трезвый и расчетливый, но на самом деле все еще верю в сказки. Я трезво и расчетливо ищу то, чего в природе нет…

Осенние листья

По дороге из Шереметьево заезжаю в супермаркет, накупаю много вкусной еды, набираю номер Светки. Она долго не подходит, а когда подходит, голос сдержан и деловит, как будто я — не я и звоню с работы или из школы, где учится Лизка.

— Я в Москве, может, встретимся? — сразу перехожу к делу.

— Сегодня не могу, — сообщает.

— А когда?

— Не знаю. Как у тебя дела?

— Расскажу, когда увидимся.

— Хорошо, я позвоню…

— Послушай, я прилетел всего на чуть-чуть и очень хочу тебя увидеть — мне так много хочется тебе рассказать, много-много всего… И потом я соскучился…

…Отбой.

Не позвонит. Она никогда не перезванивает, даже если обещает. Дает понять, что если бы ни я, она бы со мной не общалась. Но я бы не стал ей звонить, если бы верил, что так и есть на самом деле. Наверное, не стал бы, хотя…

Дома разбираю почту в «Одноклассниках» и незаметно проваливаюсь в сон. Будет меня телефонный звонок. С трудом продираю глаза, не сразу соображаю, где я. За окном уже темно.

— Ты прилетел? — бодро спрашивает Юля Гулько. — Почему же не звонишь? Я сижу с Леной в Диванной на Сретенке. Если хочешь, приезжай. С какой Леной, ты понял?

Да, конечно, я понял. Лена — бывшая подружка Альбины. Альбина — бывшая подружка Юли. До того, как познакомиться в «Одноклассниках» с Юлей, я целый год встречался с Альбиной. Все трое работают в одном модельном агентстве.

…Полумрак. В ритме негромкого джаза на столах колышутся жирные огни свечей. Юля и Лена пьют белый мартини и черный чай. Растекаюсь в безбрежных подушках дивана. Заказываю китайский зеленый. Приносят высокий стеклянный стакан. В мутном кипятке плавает цветок, похожий на зеленую хризантему. Ничего себе, чай! Эти китайцы — большие выдумщики, однако… Надеюсь, обойдется без галлюцинаций!

— Ну, как там поживает моя бывшая любовь? — шутливо интересуюсь, имея в виду, Альбину. Интересуюсь не потому, что это меня действительно так уж интересует. Но они так забавно сидят вдвоем напротив, одинаково скрестив ручки и ножки, и лица такие выразительные… Юля смотрит на меня уверенно, словно незримые стальные тросики привязаны одним концом к ее цепким наманикюренным пальчикам, а другим — к моим запястьям и лодыжкам. Во взгляде Лены справедливое стойкое предположение, что из двух красавиц исправно функционирующий молодой мужчина всегда выберет ту, что ему еще ни разу не говорила «Да». Так и хочется для полноты картины посадить между ними Альбину и послушать ее неформальный ответ на вопрос, что такое «красивые отношения длинною в год», почему в один прекрасный момент они вылетают в трубу, где находится эта аэродинамическая труба и кого за это следует хорошенько отшлепать…

Мой невинный вопрос про Альбину застает их врасплох — девушки на свиданиях ужас, как не любят, когда расспрашиваешь о подругах, да еще с которыми встречался, да еще целый год, да еще, если называешь не просто «бывшая», а «моя бывшая любовь»…

— Мы с ней больше не общаемся, — холодно сообщает Лена. — И тебе не советуем.

— Для Альбины важны только деньги, — заявляет Юля. — Знаешь, что она познакомилась с богатым мужчиной и на другой день полетела с ним на Мальдивы? Нормально? Говорит: «Там у нас с ним все и произойдет…» А когда вернулись, он с ней даже ни разу не встретился. Она говорит, что никак не может мальдивские фотки у него забрать.

— Ну, знаете, когда вы летите с кем-то на Мальдивы, на границе от вас не требуют подписать бумагу, что вы обязуетесь прожить с этим человеком вместе до глубокой старости и, по возможности, умереть в один день, — замечаю как бы между прочим, но шутка не проходит.

— Эта Альбина тусуется по ночам в ночных клубах за деньги, — продолжает Юля. — Это еще не проституция, но где-то близко… И в статусе «В контакте» недавно видела у нее «Хочу богатого!..»

«Ну, со мной-то Альбина ни разу о деньгах не заикнулась, — радуюсь. — Видимо, не произвожу впечатление мужчины, что готов раскошелиться, только попроси. А может, она меня просто любила — когда любишь, о деньгах не задумываешься…»

Юля в этот вечер выглядит по-домашнему — без макияжа, в темных свободных джинсах, в закрытой кофточке. Мне кажется, она хочет произвести впечатление девушки, удобной для постоянных отношений. Интересно, на кого? Ясно же, что не на меня. Снова бегло оглядываю зал, но самодовольных набриолининых мужчин в дорогих костюмах и с незримыми татуировками на лбу «Я работаю в ЛУКОЙЛе» или «Мой папа миллиардер», или «Украл кучу бабла, не знаю, с кем поделиться» поблизости нет. Жаль! Я люблю наблюдать, когда кто-то на кого-то пытается произвести впечатление. Составная часть моей работы — уметь производить нужное впечатление. Этому не учат в театральных вузах. Приходится всю жизнь учиться у других, и у красивых безденежных девушек — особенно.

Как бы там ни было, мне хорошо сидеть с Юлей и Леной — в другое время так бы и сидел до утра. Но понимаю — сегодня не возможно, нельзя терять время! Поднимаюсь, надеваю пальто, поднимаю воротник…

— Ну, мне пора, приятно было повидаться…

Переглядываются. Видимо, не ожидали.

— Ты торопишься? — удивленно моргает Лена.

— Куда сейчас? — интересуется Юля.

— Надо сделать пару звонков, и прокачусь по ночным клубам.

— Нам тоже пора, — говорит Юля. — Да, Лена?

Рассчитываюсь, помогаю им одеться, сажаю в мою машину. Юля садится вперед, пытается опустить мне воротник, но я убираю ее руку.

— Не надо, оставь так.

— Но это же неопрятно.

— Ничего.

Отвозим Лену.

— А может, мы тоже по клубам? — вдруг спрашивает Лена, когда мы уже у ее подъезда. — Юль, ты как?

— Нет, я домой, спасть, — отвечает Юля. Кажется, она немного расстроена.

— Ну, пожалуйста, давай прокатимся! — настаивает Лена. — Хоть на часок!

Если приглашу Лену составить компанию, Юля, скорее всего, тоже передумает и поедет. Но я молчу — у меня свой план.

Сдержанно прощаемся. Лена выходит, демонстративно хлопнув дверью. А может, просто хлопнув дверью, но мне кажется, что демонстративно.

— Ты, правда, поедешь по клубам? — спрашивает Юля, когда мы снова в пути.

— Ну, да. Надо посмотреть, во что превратилась московская ночная жизнь, пока я отсутствовал.

В салоне джипа негромко звучит джазовая музыка. Неторопливо плывем по ночным пустынным улицам, а ночные пустынные улицы неторопливо плывут через нас. Молчим и слушаем джаз. «Мир дружелюбен и совсем не опасен, если не пропускать светофоры, притормаживать на пешеходных переходах, не превышать скорости и вовремя включать поворотники, — думаю, время от времени поглядывая на Юлю. — Все это кажется таким простым, но простота почему-то обычно нас пугает… Мне нужен кто-то с правильным устройством глаз, тот, кому черный кажется лишь темным оттенком белого…»

— Куда мы едем? — спрашивает Юля через полчаса.

— Катаемся.

Она усмехнулась. Должно быть, вспомнила, как летом, в день нашего знакомства, мы полночи катались по Москве, пока я не привез ее к себе…

Когда попадаем на мою улицу, она говорит тихо:

— Я сейчас начну сердиться. И, возможно, драться.

Может, потому, что Юля музыкальна, ее слова в ночи, как фраза из несуществующей песни. «Я сейчас начну сердиться и, возможно, драться…» — мысленно напеваю я.

— Леш, мне это совсем не нравится, — произносит громче.

— Только сильно мня не бей!

Паркуюсь возле дома. Несколько секунд медлю, прежде чем выключить зажигание — тогда и музыка исчезнет. И все вокруг может исчезнуть… Вряд ли, конечно, ну, а вдруг? Юля гордо дефилирует к подъезду, цокает каблучками по свежевымытому асфальту. Со стороны может показаться, что это она привезла меня к себе.

— Ну, что ты там плетешься, как черепаха, я хочу в туалет! — кричит на весь двор, дергает за ручку парадного, утыкается носом в кодовый замок. — Говори быстрей, что нажимать?

Под ногами шуршат разноцветные клиновые листья. Подбираю с земли несколько листьев, протягиваю Юле.

— Это тебе. Чтобы ты не думала, что я совсем не романтичный. Смотри, какие красивые…

Дома выдаю ей чистую майку, полотенце и зубную щетку. Пока она принимает душ, делаю коктейли. Она выходит в одной майке. Садимся на красный кожаный диван в гостиной.

— Сигареты у тебя есть? — спрашивает.

— Ты же не куришь?

— Нет, но когда выпиваю, то иногда…

Достаю из буфета разноцветные пачки. У меня большой выбор. Есть даже початая пачка Беломора.

Юля выбирает черное «Собрание» — красивые черные сигареты с золотистым фильтром. Не знаю, так ли ей важен табак. Думаю, понравился золотистый фильтр.

— Хочу слетать куда-нибудь погреться, — говорит. — Смотрела по интернету — есть очень недорогие туры.

Понимаю, к чему она. Пробивает, не захочу ли пригласить ее слетать вместе.

— Это интересно… — беру за руку и веду в спальню.

— Только у меня месячные, — вдруг сообщает, как ни в чем не бывало.

Ого! Вот это да! Вот это новость дня! Точнее, ночи… Интересно, она сейчас врет?

— Тогда ложиться не будем, — констатирую. — Будем, стоя.

— Да, давай, стоя. У тебя есть презерватив?

Почему-то она всегда спрашивает о презервативе. Как будто презервативы в наше время — большая редкость и позволить себе их могут не все.

— Да, есть, — отвечаю с улыбкой, но она в темноте вряд ли это видит. — Вот, держи.

— Почему держи?

— Надевай, ты же попросила.

— Не умею, — в ее голосе ни доли кокетства, должно быть, действительно ни разу сама не надевала…

— А что тут уметь — вот так разрываешь упаковку, берешь и надеваешь…

— Я не знаю, какой стороной.

— Там должно быть написано — зажги свет и посмотри.

— Правда?

— Любой может ошибиться темноте. На этот случай продается специальный фосфоресцирующий интимный крем, но у меня он, к сожалению, закончился…

Наконец-то смеется. Ставлю ее лицом к стене, поднимаю вверх тяжелые черные волосы, прижимаюсь губами к затылку…

— Совсем нет крови, — говорит, когда через час отдыхаем в гостиной.

— А какой день?

— Четвертый.

— И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной для отделения дня от ночи, и для знамений, и времен, и дней, и годов… И создал Бог Солнце, для управления днем, и Луну, для управления ночью, и поставил их на тверди небесной светить на землю и отделять свет от тьмы… И увидел Бог, что это хорошо! И был вечер, и было утро: день четвертый…

— Не богохульствуй!

— А ты в какого бога веришь? Как еврейка, ты должна верить в…

— Бог един.

— Согласен. Как Россия…

Пью виски и ласкаю ее рукой.

— Колючая, — говорит. — У меня все колючее. Ноги колются. И здесь. Тебе ничего? Я не знала, что мы поедем к тебе… Ты так забавно кричал…

— Извини, это было уже во сне, — не выдерживаю и шучу снова…

Прижимаюсь губами к ее губам. Они покраснели и распухли, пахнут виски и сигаретами… За окном светает…

Встаем в половине двенадцатого. Спали всего ничего, но я бодрюсь. Достаю из холодильника несколько видов сыров, сметану, творог, джем, хлеб, торт, орехи, накрываю на стол… Не зря вчера накупил!

— Ты прямо поляну накрываешь, — деловито констатирует Юля. — Все свежее? Дай ложку для сметаны — эта в джеме.

— Не беспокойся, делай, как удобно.

— Нельзя, сметана испортится. Я все помою…

Ого! Юля предлагает помыть посуду… Это прогресс в наших отношениях.

После завтрака ухожу в кабинет, сделать несколько звонков, а когда возвращаюсь, Юля сидит одетая. Умеют они по утрам быть непредсказуемыми! То валяются в постели до последнего — плеткой не подымишь, то, не успеешь и глазом моргнуть — собираются, как будто в Третьяковском проезде единственный день распродажи.

Отвожу домой.

— Если хочешь, давай через пару часиков встретимся, двинем в «Октябрь», покушаем суши, посмотрим кино, — предлагает.

Делаю музыку погромче и пару часов в одиночестве бесцельно катаюсь по Москве. Воскресная Москва пустынна. Мне нравится кататься за рулем. И еще понимаю — если сейчас вернусь домой, то засну и неизвестно, когда проснусь. А когда проснусь, то на душе будет тревожно, как у лунатика, очнувшегося на крыше. Поэтому лучше не спать.

Дома затеваю уборку. Мою стаканы, протираю пыль на листьях искусственной пальмы, меняю постельное белье, вытряхиваю пепельницу… Вдруг вижу в ведре для мусора разноцветные осенние листья, подаренные Юле сегодня ночью. Я не ждал, что она вспомнит о них на утро и возьмет с собой, как если бы это был букет из нескольких десятков алых роз. Но вид ярких осенних листьев в мусорном ведре как будто встряхивает меня. Видимо, не вся романтика выкипела внутри за эти годы борьбы за место под солнцем, что-то еще осталось, кроме противотанковых ежей и шершавой желтой накипи…

Спустя три часа уже сижу в зале ожидания аэропорта Шереметьево — 1. В руках у меня посадочный талон на ближайший рейс в город моих грез и моих кошмаров. Равнодушный женский голос то и дело объявляет о начале регистрации или приглашает на посадку. Если бы все девушки и женщины разговаривали со мной такими голосами, не знаю, чтобы я сделал… Но, к счастью, есть и другие голоса…

… — Вспомни состояние, в котором ты приходишь после этой сцены домой к Ольге, — говорит Володя. — И что у тебя с глазами?

— Разве у героев после тюрьмы они не должны быть воспаленными? — пытаюсь шутить. — Я работаю над образом, недосыпаю…

— Сейчас перебор — на экране это выглядит страшно, — не поддерживает шутку Володя. — Ты, как наркоман. Она бы испугалась такого человека, а не полюбила…

«А может, кому-то надо испугаться, чтобы полюбить, — думаю. — Особенно, если все другие пути никуда не привели…»

— А ведь Ольга не любит Родиона, — размышляет Володя. — Она его использует. Родион для нее — возможность свести счеты с Филиппом. Они похожи — оба ожесточенные, мстительные, оба потеряли в жизни все, что любили. Но по большому счету любви тут нет. В нашей истории все друг друга используют и нет любви…

— А как же любовь Родиона к Наталье? — спорю. — Если бы я ее использовал, чтобы отомстить Филиппу, то превратился бы во второго Филиппа. И, по-моему, интереснее, чтобы Ольга любила Родиона. Мы корректируем сценарий, корректируем свою игру. Давайте и здесь подкорректируем. Пусть Ольга будет теплая. Не все женщины — прагматичные Юли Гулько…

Вторые роли.

…Раннее утро. Пятница стоит на газоне, спиной к моему подъезду, смотрит в небо.

— Медитируешь? — спрашиваю, подойдя.

Женя вздрагивает, как будто только что был бесконечно далеко, откуда просто так не отпускают, но тут же смеется, звонко и бодро, как пожарник. Он всегда так смеется, я заметил еще в первый день знакомства. Как будто смехом возвращает себя откуда-то, где смеяться запрещено.

Приезжаем на площадку, быстро переодеваемся. Художник по костюмам дает померить новое пальто — короткое, серое, в полоску. В нем нет романтической отрешенности, как в том, коричневом, от Кевина Кляйна, что я надел сразу после зоны, но есть грозная самоуверенность, что обычно приходит с рубцами на месте недавних открытых ран…

По привычке поднимаю воротник.

— Ты думаешь, надо? — сомневается художник по костюмам. — Это десятая серия, Родион другой.

Она права, но что-то же должно остаться от прежнего Родиона. Так же, как что-то всегда остается от прежнего меня. Потому что я знаю — не будет другого мира, есть только этот, и, значит, меняться надо очень осторожно, чтобы не повредить невидимые кровеносные сосуды, связывающие меня с ним…

Первая сцена — выхожу из гостиницы после встречи с Гординым. Гордин — новый персонаж. Бывший зек, выдающий себя за «человека Кремля». На самом деле за ним стоят такие же бывшие зеки — с сомнительным прошлым и большими деньгами. Они хотят прибрать к рукам кабельный завод, выкупив контрольный пакет акций. Родион не знает, кто Гордин на самом деле, он просто хочет получить работу. И Гордин его берет.

Когда Родион появляется после встречи с Гординым из дверей гостиницы, Пятница торопливо идет ему навстречу от машины.

— Не нравится мне этот Гордин, — должен он сказать. — Четыре года назад видел в зоне очень похожего на него…

— Не важно, — отвечает Родион. — Это все не важно…

А что важно? То, что Родион снова в деле, снова на первых ролях! По сути Гордин только что назначил его главнокомандующим в войне против мэра Филиппа Кудасова. С этой встречи начинается возвращение Родиона и крах Филиппа.

Женю как будто что-то мучает. Как будто он все еще на газоне перед подъездом моего дома. Я видел, как он перед съемкой отвел Володю в сторону и стал ему что-то страстно предлагать. Видимо, придумал что-то по роли, что-то, с его точки зрения чертовски интересное. Но Володя отказал. Я расслышал только обрывок фразы: «…Нет, Женя, нет, здесь не нужно…» Теперь Женя выглядит подавленным. Я его понимаю и сочувствую, но Володю я понимаю тоже. Часто актер тяготится крохотным размером роли, пытается расширить, придумывает что-то вне контекста сцены и основного конфликта, толкающего действие вперед. Это как если бы он играл, например, роль секунданта в сцене дуэли Пушкина и Дантеса, и предложил режиссеру вместо короткого своего текста — «Сходись!» — почитать Пушкину свои собственные стихи или, например, исполнить для Дантеса бурятский народный танец одинокого охотника в сезон дождей… Одно из настоящих испытаний — быть на вторых ролях, и без разницы, актер ты, или работаешь в правительстве. Можно ведь привыкнуть, и тогда первым уже никогда не будешь. Но, в то же время, надо уметь вовремя отходить на второй план, давать партнеру возможность раскрыться — это уже тактика. А может, даже стратегия…

Я хочу такого бога, чтобы поддерживал меня в бою!

…На первом этаже «хрущевки» обшарпанная однушка. Пожелтевшие и выцветшие обои. Истрепанная совковая мебель. Разбитая односпальная кровать в углу… Черт, а я ведь здесь уже когда-то был! Только в другом городе. И в другой жизни. Там, где на стенах было напшикано «Старт»… Мог задержаться. Остаться навсегда. Так и прожить всю жизнь на первом этаже, с решетками на окнах от воров. На разбитой кровати в углу. Но выскочил! …Для кого-то прекраснее всего в мире звучат слова «Кушать подано!». А для меня это звук поднимаемого якоря, гул взлетающего самолета и гудок уходящего поезда! Я вечно в движении. Никогда не распаковываю чемоданы. Тороплюсь. Кажется, ни разу не зачистил вдрызг ни одной зубной щетки — каждый раз забывал их там, куда больше не возвращался…

Переодеваюсь, гримируюсь и жду, когда позовут. Лежу в моем вагончике, закутавшись в пальто. Еле слышно работает вентилятор, гоняя сырой холодный воздух. Бесконечный дождь стучит по крыше вагончика, идет волнами. Немного кружится голова. Как будто я в море, в каюте яхты. Далеко от земли…

…В фильме «Одна неделя», про парня, узнавшего, что у него четвертая стадия рака, есть момент, когда священник спрашивает героя, верит ли он в бога. Герой не верит — делает смущенную паузу, виновато смотрит на распятие на стене. А на распятии никелированный Иисус висит на одной прибитой руке. Другой показывает средний палец. Это, конечно, воображение героя. Но мне так понравился этот Иисус! Хотел бы я иметь такого Иисуса дома на стене. Он не сдался, не подставил щеку! Представляю, как он махался с легионерами, прежде чем они его схватили и прибили к кресту. Он показывает fuck не тому, кто в него верит, а тому, кто его распял! Я хочу такого бога, чтобы поддерживал меня в бою!

Еще там хороший момент — герой просыпается утром в случайном отеле, берет с тумбочки библию, а текста нет — чистые листы. Я бы дарил всем при рождении такие Библии — без текста. Чтобы каждый сам писал для себя Библию. Никаких особых требований — пиши, что хочешь. Можно было бы столько рассказать о человеке по его Библии! Представляю посмертную библиотеку из этих Библий — от диктатора Муссолини, до водопроводчика Лени Голубкова. Была бы там и моя. Может, эти строки, что сейчас пишу, и станут когда-нибудь, моей личной Библией…?

…Меня скотчем привязывают к стулу, силой держат руки на столе. Один из бандитов раскладывает на столе молотки.

— Выбирай молоток с удовольствием, — требует Володя от актера. — Смакуй. И бери вот этот, поменьше…

— Почему не самый большой?

— Чтобы больнее было, — со знанием дела объясняет Володя. — От большого молотка кость сразу вдребезги — Родион от боли потеряет сознание. А если бить маленьким, он помучается…

Сейчас в кадре окатят водой из ведра и возобновят пытки. Можно было бы попросить подогреть воду. И незаметно подглядывать, чтобы вода не застала врасплох, на вздохе. Но я так не хочу. Пусть все будет максимально правдоподобно. Зажмуриваюсь и мысленно устраиваю побег. Если не возможно реально убежать, то надо сделать это в воображении.

Воспоминание о Финляндии

…Продюсер Блинов наливает Бонч-Бруевичу и мне «серебряную» текилу. Володя, как всегда, не пьет. И я стараюсь не пить — завтра с утра сложные сцены. Но совсем не выпить не хорошо, все-таки такой повод — рождение дочки!

— Назвали Марфой, в честь бабушки, — делится Блинов. — Меня вырастила бабушка, и я ей очень благодарен. Теперь 3-е октября — главный праздник нашей семьи! Жена должна была родить еще второго вечером, но не родила. Я хотел все время быть с ней, но она попросила, чтобы я вышел из операционной. Сказала, я слишком переживаю, и ей это мешает. Ну, типа, не знает, что делать — ребеночка рожать или меня успокаивать, — Блинов неловко смеется. — В общем, она всю ночь рожала, а я всю ночь сидел в коридоре и слушал, как она там…

Блинов запинается, но берет себя в руки и продолжает:

— Знаете, парни, говорят, мужчине не дано понять, каково это — рожать. Может, и так. Но, мне кажется, за ту ночь я постарел лет на десять… У нас с женой долго ничего не получалось. Оба молодые и здоровые, а ребенка заделать не могли. К каким только врачам не обращались! И ничего. А на прошлый Новый год полетели в Финляндию. И случилось…

— Потому, что вы там оба расслабились, — со знанием дела говорит Бонч, у которого трое детей от разных браков. — Нервы! От них — все проблемы.

— Вот фотография, — Блинов пускает по рукам мобильный. — Вес — три пятьсот. Красавица!

…Мы поехали с женой в Финляндию на Новый год на автомобиле. По пути заехали в глушь под Новгородом, где у жены жила прабабка. Прабабке было лет сто или двести — никто точно не знал. И никаких документов. Зачем ей документы — в избушке на опушке леса. Когда-то там был колхоз. Но молодые уехали, а старики умерли. А может, наоборот — молодые умерли, а старики уехали — теперь ведь все перемешалось в природе. По-моему, если хочешь дольше прожить, надо влюбляться в молодых, но держаться со стариками. Они опытнее и хитрее, но, главное, как правило, добрее молодых, что не мудрено — злые не живут долго, не смотря ни на какие опыт и хитрость… Короче, от колхоза осталась только добрая бабка жены.

Заночевали. Я плохо спал. Хозяйка в соседней комнате всю ночь звенела кастрюлями, кряхтела, кашляла и что-то бормотала. Как будто бредила, колдовала или молилась…

— Чего она там? — спросил я. — Не спит что ли?

— Она никогда не спит, ей не надо, — был ответ.

— Как это не надо?

— Странная…

В шесть утра мы уехали. А к концу дня уже пили вино у друзей в большом светлом доме из голубых бревен на границе света и темноты. Собралась большая светлая компания. Дети друзей, как и полагается, шумели: спорили из-за куска хлеба и глотка безалкогольного пунша, мерили сорванные со стены охотничьи лыжи, совали в камин приблудного «чеширского» кота, соревновались, у кого глубже отверстия в ушах и в носу, используя для этой цели выгоревший бенгальский огонь, пытались на всю Финляндию горланить финские народные песни, подпевая музыкальному сборнику на DVD… Короче, наводили на мысль, что с этим пуншем все же было что-то не так. Чтобы не сойти с ума, мы с женой старались больше времени проводить на улице. Несмотря на тридцатиградусный мороз, два раза в день ходили к озеру. Один раз увидели щуку. Ее выловил пьяный финн в мятом красном колпаке Санта Клауса набекрень. Сеть стояла подо льдом и была натянута между двумя лунками. Щука попалась огромная, я не знаю, как финн сумел протащить ее сквозь лунку. У нее были блестящие медные бока, как у артиллерийского снаряда, и желтые глаза величиной с блюдце из кофейного сервиза. Не хватало только короны на лбу, впрочем, возможно, она и была изначально — кто знает. Я хотел купить щуку, но финн не согласился. Попытки торговаться и шутливые угрозы снова сделать Финляндию русской колонией ни к чему не привели.

Как вскоре выяснилось, в поездке жена забеременела. Не знаю, прабабка ли наколдовала, или Царевна-Щука, или, в правду, все это от нервов. А спустя два месяца, жена сделала аборт. Мы оба так решили, хотя, если честно, инициатором аборта был я — как я уже писал, у меня в то время земля уходила из-под ног, было не до ребенка. Потом жена уехала в Стамбул и мы расстались… Сказать, что я переживал разрыв болезненно — это не сказать ничего. Я чуть не умер от тоски и раскаянья, два года у меня вообще не было женщин, в том числе и тех, что красуются на страницах в мужских журналов, если вы понимаете, о чем я… А моя жена к осени преспокойно снова вышла замуж и вскоре родила. Наверное, после меня любой казался ей подарком…

Царапина

Помощник Гордина сидит на заднем сиденье джипа, весь в крови. Но руки почему-то чистые, белые.

— Это так задумано? — спрашиваю.

— Нет, конечно, — говорит Володя. — Измажьте ему кровью руки.

На репетиции, вылезая из джипа, случайно слегка задеваю кейсом дверь. Джип не новый, но дорогой. Водитель занервничал, пристально осматривает дверь, ему кажется, что осталась царапина. Царапины там никакой нет, но я его понимаю. Я тоже отношусь к своим автомобилям, как к родным. И я знаю, что такое царапины, даже самые малозаметные, где бы они не были. Поэтому в следующих дублях беру кейс в охапку, прижимаю к груди, чтобы, не дай бог, снова не задеть машину! Играю и думаю: «Вот, пожалуйста, еще одно подтверждение, что подсказки везде. Водитель со своим трепетным отношением к машине подсказал верное состояние. В руках у меня не просто кейс. Из-за лежащих в нем документов убили человека. И, возможно, убьют еще — этот кейс на вес золота!»

Зона

…Закрытое решеткой окно. На фоне окна табуретка. На табуретке голая сгорбленная фигура. Это — я. В кадре меня стригут. Когда готовили сцену, консультант сказал, что я должен быть по пояс голый — так обычно стригут в зоне. Не очень мне понравилась его идея. После стрижки под машинку буду весь день чесаться — душа под рукой нет. Домой помыться тоже не отпустят — некогда. И тут я подумал — раз все равно страдать, то какая разница — буду я страдать по пояс или по пятки?

— Зачем тебе раздеваться по пятки, когда можно раздеться только по пояс? — спрашивает Володя.

— А за тем, Володенька, что, если я разденусь по пояс, то это будет просто тюремная эротика, а если по пятки — то уже метафора. Мол, жил-был на земле человек по имени Родион, и у него было все. И продолжал Родион брать все, что само плыло к нему в руки. А в руки к нему плыл весь мир! Весь мир, со всеми его благами…[9] Но ополчились на Родиона враги его, и предал лучший друг, и отвернулась любимая. И ничего не осталось у Родиона, кроме скорби его. Сидит теперь в одних ботинках — да и те казенные — клянет судьбу свою горемычную, а жестокий зек срезает ему волосы! И выходит, что в этом подлунном мире — олигарх ты, или бомж — невозможно ничего удержать, все зыбко, и нет ничего постоянного…

Для сцены избиения вызван каскадер. Но на среднем плане, когда в кадре все еще я, и ничего страшного произойти не должно, актер, играющий, охранника, заигрывается. Актеры иногда заигрываются — это нормально. Но страшно, если в этот момент у актера в руках настоящая резиновая дубинка. Последнее, что помню, это летящий навстречу пол. Хотя, говорят, я еще пробормотал:

— Черт, как же не везет…

Прихожу в себя, голова гудит, на затылке кровавая шишка величиной с грецкий орех.

Под руки выводят во двор, сажают в раскладное кресло, кладут на голову мокрое полотенце.

— Сниматься сможешь? — осторожно спрашивает Володя.

«Это еще одно испытание, — внушаю себе. — Кто-то хочет, чтобы я сдался, уступил. Нельзя!» На память приходят несколько цитат. Например:

«Большинство разочарований в жизни случается потому, что люди не подозревают, как близко они находились к успеху, когда отступили…»

И еще:

«Вы не можете ничего поделать с длиной жизни, но вы можете сделать что-нибудь с ее шириной и глубиной…»

И еще:

«Чем медленнее мы двигаемся, тем быстрее умираем. Мы не лебеди. Мы акулы…»

Возвращаюсь в камеру и снова пытаюсь играть. Текст вязнет, слова как будто пробиваются сквозь расплавленный воск или кисель. Снова сажусь во дворе, держу на затылке мокрое полотенце. Из-за стены доносятся свирепые крики охранника, избивающего моего дублера…

Когда объявляют обед, еду в больницу на рентген и томографию. Приговор врача — неделя постельного режима. Врач не знает, что это невозможно — у нас есть всего десять дней на зону, там так много надо снять!

…Консультант по зоне Санек отсидел двенадцать лет за убийство мента. Сел в двадцать один год, вышел в тридцать три… Милиционер, которого он избил, умер спустя три часа после избиения. По словам Санька, это и спасло — получил срок за непреднамеренное убийство, а так намазали бы лоб зеленкой, то есть расстреляли. У нас Санек играет самого себя — Володя написал для него небольшую роль. Володя и нашел Санька. Когда снимали аэропорт, бывший зек подрабатывал в массовке. Володя обратил внимание на его наколки и взял на заметку.

В жизни консультант одет в короткую потертую кожаную куртку и широкие штаны, зауженные от колена вниз, так называемые бананы — кто жил в 80-е, знает… И сам, как эта куртка — тертый, но прочный и живучий… У него маленькие, холодные, пронзительные глаза, широкие скулы, короткие темные волосы. В волосах ни сединки — видимо, закрашивает. Еще он старается чаще улыбаться и носит очки. Я подглядел — вместо линз простые стекла. Должно быть, Санек думает, что очки придают ему интеллигентности.

…Пятница предупреждает Родиона о готовящейся расправе. Зеки приговаривают Пятницу за это к казни. Родион идет к смотрящему зоны спасать друга.

— Не трогай Пятницу! — кричу на весь барак. — Он просто хотел помочь… Я отдам тебе все мои заначки, только оставь его в покое!

Володя хочет, чтобы в этой сцене я заплакал.

— Можно, я заплачу только на «крупняке»? — прошу. — Я не знаю, как это делать много раз подряд, я не робот…

Сняли общий план, в котором слез не видно и можно не доводить себя до реальных слез.

Пока перед «крупняком» поправляют свет, выходим в коридор.

— Я читал, что американские мегазвезды, такие, как Николсон, Де Ниро, Аль Пачино, в трудных эмоциональных сценах тоже делают только один дубль на крупном плане, — говорит Володя. — Один золотой дубль! Серьезные сцены там долго репетируются, но когда приходит время крупного плана, актер выкладывается на всю катушку в одном единственном дубле и, если по каким-то техническим причинам все же надо повторить, повторяют съемку в другой день.

Санек молчит. Только губы у него слегка шевелятся. Как будто подсчитывает, сколько при их гонорарах стоит один такой дубль.

— Это многое объясняет, — говорю. — Тут на днях пересмотрел «Пролетая над гнездом кукушки». Там в некоторых сценах Николсон так играет! Трудно представить, как это возможно повторить десять раз подряд.

— Мой любимый фильм! — обрадовался Володя. — Я смотрел его миллион раз… Николсон там такой живой и сложный! Твой герой тоже получается сложным. Вижу, как ты ищешь, пытаешься сыграть сложнее. Я тоже, когда был актером, старался играть сложнее. Как хорош сложный Форест Уитакер с этим своим птозом верхнего века! Или сложный Филип Сеймур Хоффман, этот старик, которому нет еще и сорока пяти! Они странные. Странность и сложность всегда интересней понятной прямолинейности.

«К сожалению, у нас мало, кто умеет играть шепотом, — думаю. — А ведь шепот — это прямая речь кино…»

— Что такое птоз? — интересуется Санек.

…Дубль удачный, но оператор просит снять еще один.

Когда сыгран отличный дубль, следующий положить в десятку трудно. Мешает послевкусие. Его хочется продлить, повторить результат. По Станиславскому, результат играть нельзя — для профессионального актера это, как дважды два четыре. Но соблазн слишком велик. В голове сами собой прокручиваются, одна за другой, каждая секунда удачного дубля, не можешь отказать себе в удовольствии посмаковать сиюминутную победу. Поэтому следующий дубль редко получается удачным. Пока не вернешься к исходной точке, не поведешь новую тропинку по целине, хорошо не получится.

— Вышка, — комментирует Санек последний дубль, что на его языке означает «очень хорошо».

— Снято, сцена закончена, — кричит Володя от мониторов, подходит, жмет руку. Лицо счастливое. Санек тоже жмет руку.

— А ты знаешь, что тебе нельзя пить? — вдруг резюмирует тоном знатока.

— Почему? — я еще не отошел от сцены и не понимаю, он сейчас о ком — обо мне или о моем герое.

— Нервная система у тебя ни к черту, — поясняет Санек. — После проекта давай, лечись. У нас тут в пятнадцати верстах по брестскому тракту есть отличная психиатрическая лечебница, меня там после запоя за два дня приводили в себя… Если что, у меня там знакомый санитар — мы с ним вместе чалились.

— Почему ты думаешь, что ему надо лечиться? — заинтересовался Володя.

— Я сидел, смотрел на него, пока он играл. Он так заводился, заводился с каждым дублем, лицо пунцовое, слезы из глаз, испарина… Я думал, сейчас начнется истерика…… Знаете, сколько я видел таких на зоне! Человек держится, держится, а потом вдруг — Бац! — и слетел с катушек: белая пена изо рта, судороги и все такое…

— Он актер, это его профессия. — смеется Володя. — Не бойся, Саня, пены изо рта у него точно не будет, я не допущу!

Холостяки правят балом!

Через пару дней незадолго до обеда захожу в гримваген на перегрим и попадаю в объятия Паши Глазкова. Три дня у Паши лафа — по одной сцене в день и море свободного времени! От этого вид у него, как у кота, объевшегося сметаной.

— Вчера у меня было три результативных свидания, — хвастается. — Перед сном зашел один в «Стравинский» выпить стаканчик, а там такая миленькая цыпочка и тоже одна — ну, не мог я пройти мимо! Познакомились, разговорились. Ее маме 39 лет — почти как мне, прикинь! Повез на такси провожать. Вел себя интеллигентно, никакой активности. Это ее поразило! Не успел доехать до дома, пишет: «Когда увидимся?» Сегодня с ней встречаюсь.

«Откуда в тебе столько энергии, друг?! — искренне мысленно восхищаюсь. — Лично я и после одного-то результативного свидания завалился бы спать или, в крайнем случае, посидел в баре, помечтал, погрустил… А ты, Паша, в течение одного дня ударно выступил три раза и после этого еще снял новую телку, угостил ее и не поленился проводить до дома! То есть ты, в отличие от меня, не живешь одним лишь сегодняшним днем, или вечером, или ночью, а работаешь на Перспективу! И эта Перспектива выстраивается в очередь в твоем плотном графике, расписанном, я уверен, как минимум, на пару дней вперед, и с нетерпением ждет благословенной минуты, получаса или часа, когда ей будет позволено тебя осчастливить… Какой ты молодец, Паша!»

Обедаем в актерском в вагончике втроем — Глазков, Женька-Пятница и я.

— Раньше думал, можно их воспитать, всему научить, оградить от грязи, — делится Женька. — Три месяца назад убедился — иллюзия. Познакомился с шестнадцатилетней. Сначала было волшебно. Но прошло три месяца, и эта пигалица начала мне врать. Казалось бы, радуйся — за тобой ухаживает сорокалетний мужчина, бери от него информацию, впитывай опыт, учись. А если тебе не интересно — так и скажи! Другую найдем… Зачем врать? Неужели она думает, что ей удастся обмануть того, кто в три раза старше и в тридцать три раза умнее?

— Да, это проблема, — поддерживает Паша. — От кого заводить ребенка? Если бы я мог забрать его после родов, я бы так и сделал — забрал и растил в одиночку. Но у нас же не позволят — нет такой традиции, нет законодательной базы…

— Быть холостяком не так плохо, — высказываюсь и я. — Если вы немного поразмыслите, парни, то поймете — холостяки правят балом!

— Верно, смотрите, какое вокруг нас движение, — с готовностью соглашается Глазков, облегченно вздыхает, как будто только что получил от меня добро не задумываться о собственной семье еще хотя бы лет пять… — Девочки в съемочной группе чувствуют, что мы в поиске, и это их заводит. А если бы мы были счастливыми и верными мужьями? Все бы для них потухло, остановилось, потеряло смысл…

«Если бы ты, Пашка, был счастливым и верным мужем, все потухло, остановилось и потеряло бы смысл не только для девушек нашей киносъемочной группы, но и для девушек всего города, а то и всей нашей необъятной родины, — мысленно констатирую очевидный факт. — Поэтому ты, Паша, государственный человек!»

После смены решаю поехать в центр. Высаживаюсь на проспекте Независимости, иду вдоль витрин в поисках, где поесть.

Нахожу тихое место. Ненавязчиво играет живой джаз. В зале только юная парочка мило воркует над десертом. Сажусь в дальнем углу, официантка, приносит меню.

— Вы один? — спрашивает и, получив утвердительный кивок, убирает ненужные приборы… «До боли знакомо», — думаю, глядя на ее быстрые привычные движения. И вдруг вспоминаю эпизод из фильма «P.S. Я люблю тебя». Герой бросает героиню в ресторане. Официантка спрашивает:

— Ваш друг вернется?

— Нет, — отвечает девушка.

— Значит, теперь вы одна? — и официантка в фильме убирает второй прибор точно так же, как моя официантка. А героиню фильма переполняет грусть…

…Почему я один?

…Когда и с моего стола убрали второй прибор?

…Женщина, как фильм. Постараешься сохранить только, если захочется пересматривать. И не из-за спецэффектов. Не вопрос, пусть спецэффекты будут, но должно быть еще что-то, кроме них…

Снова в Москву

…Год за годом пролетел еще один месяц «беспробудных» съемок… Сегодня утром неожиданно мне дали два выходных подряд и я сразу решил улететь. Не потому, что соскучился по дому — скорее, наоборот — но в Москве накопились дела, не терпящие долгого промедления.

Я окончательно сросся с ролью Родиона. Моя собственная жизнь как будто растворилась в ней, как в кипятке — сахар или соль. Думаю, когда съемки завершатся, мне придется сжать зубы и выдержать некоторое время на хорошем солнце, пока лишнее не выкипит. А может, я ошибаюсь, и вода — это не моя роль, а моя жизнь, и она день ото дня выкипает, оставляя во мне в виде накипи ненастную судьбу моего персонажа. В любом случае приходится сжимать зубы и терпеть.

В пять вечера последний самолет. Сразу после смены через вечерние пробки пробиваемся в аэропорт.

На заднем сиденье Паша с милым созданием на руках. Создание прижимается к Паше, подставляет под поцелуи изящную шейку. Мой товарищ так взвинчен, словно его щекочут маленькие прозрачные крылышки, торчащие у нее из спинки.

— Ты летишь не один? — шутливо спрашиваю Пашу.

— Ха, я бы рад, но Юленька не может со мной! — кричит. — У Юленьки занятия в школе!

— Почему, могу, — не соглашается Юленька. — Если хочешь, я позвоню маме и скажу, что полетела с тобой в Москву…

— Ничего, в следующий раз! — перекрикивает ее Паша, наклоняется, шепчет что-то в игрушечное розовое ушко. Довольная Юленька страстно целует Пашу, причмокивая на весь мир…

Времени до самолета в обрез. Ловко маневрируем в плотном потоке машин. На остановке у автовокзала высаживаем Юленьку. В аэропорт приезжаем за десять минут до конца регистрации и попадаем в новую пробку, теперь уже у стойки — у музыкантов из популярного московского квартета скрипачей имени Франскевича-Лойе какие-то проблемы с паспортами. Музыканты нервничают, ругаются.

— Зачем дергаться? — возмущается Паша. — Легче решать по-хорошему, без экзальтации. Надо им завязывать с кокаином.

— Почему думаешь? — спрашиваю.

— А ты посмотри на зрачки.

— Может, люди не выспались или простудились. Между прочим, в Европе свирепствует свиной грипп.

— Тогда у них вместо носов должны быть пятачки, — тут же шутит Паша.

Зал ожидания полон. Находим полтора свободных места на диване у стола.

— Свободно? — спрашивает Глазков.

— Присаживайтесь, если, не раздражает громкий смех, — отвечает один из парней напротив.

— Видимо, секрет вашего смеха — в коричневой жидкости в бутылочке на столе? — предполагает Паша, кивая на кока-колу.

— Нет, не в ней.

— Тогда я даже боюсь предположить, в чем…

Паша достает мобильные телефоны — у него их три — меняя телефоны, разбирается с почтой.

— Смотрите-ка, звезда экрана сам с собой в шахматы играет, — шутит тот же парень.

— Да, все остальные мне обычно проигрывают… — парирует Паша.

…Москва. На улице льет. Сидим с Юлей Гулько в ресторане на корабле. Люблю это место. Тихо и за окном вода. И зал всегда пуст. Не скажешь, что центр города.

— Выглядишь усталым, — замечает Юля.

— А ты просто свежачок!

— Потому, что не таскаюсь.

— Это как?

— Ты понял.

— Ну, и молодец, что не таскаешься, — хвалю, а сам думаю: «Значит, есть возможность не таскаться — кто-то оплачивает твою ленивую размеренную жизнь в самом дорогом городе земли».

У Юли звонит телефон. Она долго разговаривает о пении. Таким тоном, как будто собеседник чем-то ей обязан. Хотя речь явно идет о том, чтобы Юле помочь, устроить прослушивание у известного музыкального продюсера. Вскоре ее самоуверенный тон начинает меня раздражать. Отворачиваюсь и смотрю на реку…

— Надо научиться петь по нотам, и выучить английский, — говорит Юля, когда телефонный разговор, наконец, завершен. — Тогда ему легче будет мне помочь…

Хочется спросить про «него» но вместо этого я советую:

— Почему бы тебе не поступить, например, в Гнесинку? Выучишь и ноты, и язык.

Юля недовольно морщит носик:

— Там придется учиться пять лет — закончу в двадцать шесть. У меня нет на это времени.

«А сидеть сутками в „Одноклассниках“ и болтаться по ресторанам, ночным клубам и караоке — время есть?» — думаю.

— Ну, что — в кино или сразу ко мне? — спрашиваю провокационно.

— Я договорилась с Леной. Она заедет в гости… — элегантно вздергивает тонкую загорелую ручонку, пытливо глядит на золотые часики. — Через полтора часа.

— А потом что?

— Не знаю.

— То есть мы не увидимся ночью?

Неопределенно поводит плечами:

— Не знаю. Мы созвонимся.

Значит, не увидимся. Ну, что ж, хорошо, что я об этом узнал сейчас, а не на рассвете. Конечно, можно проявить решимость — взять на руки, унести… Можно даже на край света. Но зачем? Они все так мечтают на край света в крепких мужских руках, не замечая, что сами все разрушают — в первое же утро, в первый же совместный поход в магазин или ресторан. Хотят романтики, но считают, все время считают… Странно, что вместо крестиков и магендовидов еще не носят на груди маленькие золотые калькуляторы. Им только кажется, что они верят в бога. На самом деле они верят в цифры, отражающие состояние твоего банковского счета. Чем больше ты на них истратил, тем они счастливее. Если сегодня истратил меньше, чем вчера — хмурят лобики и вместо секса жалуются на мигрень. Если завтра меньше чем сегодня — на голом месте закатывают скандалы под предлогом ПМС. Если послезавтра еще меньше, тебе уже подыскивается замена. Не понимают, что снова и снова позволяя за себя платить, сами превращаются в товар. А мы пашем, пашем, пашем с утра до ночи чтобы, однажды найти свою, единственную и неповторимую, и кинуть к ее ногам весь мир. Проходят годы, и уже вроде появилась такая возможность. Ну, пусть не весь мир кинуть, пусть какую-то его часть. Да, только кидать-то некому — вокруг один товар! А кидать этот прекрасный мир под ноги товару, пусть даже чертовски привлекательному, как-то рука не поднимается. И язык не поворачивается читать товару стихи, и петь ночные серенады. Потому что он — ВЕЩЬ. Кстати, странно было бы мечтать умереть в один день с ВЕЩЬЮ, как бы она тебя ни развлекала, ни мурлыкала и хорошо ни пахла. А потом кто-то удивляется, куда подевались мужчины-романтики!

— Тогда поеду по клубам, — лениво отвечаю, стараясь повторить Юлину манеру говорить.

— Тебе надо отдохнуть, выспаться, особенно после сотрясения мозга, — советует, зевая. — Езжай домой.

Я не впадаю в иллюзию — это говорится только потому, что Юля не хочет, чтобы я увидел ее где-нибудь на ночных веселых перекрестках в компании с другим…

Ей звонит Лена. Договариваются встретиться в модном ресторане на проспекте Сахарова.

Отвожу Юлю. У ресторана в три ряда дорогие авто. Юля автоматически чмокает меня в щеку.

— Не грусти… Ты же позвонишь?

…В «WE ARE FAMILY» толпа. Стою у барной стойки, через соломинку потягиваю «Ред булл». Мимо проводят высоких девушек в серебристых купальниках. Лица кажутся одинаковыми из-за огромных накладных ресниц, ярко накрашенных губ и шаблонно взвинченных улыбок, что идеально подошли бы, если бы потребовались рекламировать кокаин.

Рядом возникает одна старая знакомая.

— Ты вернулась из Лондона? — удивляюсь.

— Да, но, возможно, полечу туда снова. Как тебе здесь?

— Нормально. А тебе?

— Не очень после Лондона…

Она рада мне, прижимается все телом, глаза смеются. Но вдруг резко отстраняется, словно обнаружила у меня на щеке проказу. Оборачиваюсь и замечаю худого перца в очках, ростом мне по плечо. Вот оно, что! Видимо, это и есть ее «новая поездка в Лондон». Ну, раз так, делаю шаг в сторону и поворачиваюсь к ним спиной. Господи, как иногда приятно повернуться к кому-то спиной! Что со мной? Иногда, общаясь с людьми, я как будто переворачиваю невидимые бетонные страницы с известными мне одному сюжетами…

В толпе замечаю Чернова — я позвонил ему из Шереметьево, мы договорились встретиться здесь, но я совсем об этом забыл… Научившись забывать все лишнее, я иногда по ошибке забываю и нужное — надо это в себе искоренять! Чернов с Катей, они встречаются с лета. Мы крепко обнимаемся. Я так рад, что даже насвистываю «Тореадор, смелее в бой!», но этого никто не слышит из-за громкой музыки.

— Что грустишь? Поехали в Сохо! — предлагает Чернов.

На набережной попадаем в пробку. Забираемся колесами на тротуар, бросаем джипы, идем пешком вдоль реки. Конечно, я бы хотел когда-нибудь переехать жить на море, но и на реке тоже жить не плохо. Кстати, жить на Москве-реке в центре города в сто раз дороже, чем, например, на променаде в Антибе — я приценивался. Можно было бы перебраться в Антиб уже сейчас, но там нет работы, и друзей, и такого количества красивых девушек, ищущих любви. Хотя с каждым годом все больше убеждаюсь, что девушки понимают это слово не так, как я. И, кстати, еще кучу других слов, от которых зависит так называемое «качество жизни». Не беда! Все не так плохо, пока «количество жизни» на единицу площади моего все еще растущего организма и моего все еще взрывоопасного мозга так велико!..

В ресторане наверху, у бассейна, танцуют две мулатки в красных купальниках. Стою, пускаю слюни. На фоне этих двух остальные меня не интересуют.

— Все мулатки проститутки, — проследив за моим взглядом, категорично заявляет Чернов. — Ну, а как ты думал? Мулатку все хотят с детства. Она же не может ответить взаимностью всем. Вот, ей и приходится брать деньги, чтобы отсеять лишних. А из оставшихся выбирает того, кто даст больше всех.

Если это так, то очень хочется денег! Много — много денег, чтобы не я выбирал мулаток, а мулатки выбирали меня!

Вдруг в толпе вижу Лену.

— А Юля тоже здесь? — кричу.

— Нет! — смеется Лена.

— А где?

Лена неопределенно машет рукой:

— Где-то… Если тебе это так важно, можешь позвонить. Хотя вряд ли она подойдет к телефону.

— Почему?

— Ну, ты же наверняка тоже не всегда подходишь, — подмигивает. — И я. И любой в этом зале. А те две мулатки, которых ты пожираешь взглядом, вообще, наверное, никогда не подходят к телефону, только сами звонят и только тем, кто им интересен… Ты с кем?

— С друзьями. А ты?

— С другом. Мы сейчас уже домой поедем.

— Жаль…

Взгляд у Лены, минуту назад с любопытством блуждавший по залу, плотоядно фиксируется на мне.

— Ну, я могу доехать до дома, а потом вернуться…

Пытаюсь сообразить, к чему она клонит.

— В смысле, вернуться, чтобы присоединиться к нам?

Она опять смеется:

— В смысле, вернуться, чтобы присоединиться к тебе! Ты, надеюсь, не против? Где вы будете?

…Испытывая после разговора с Леной удивительную легкость — как будто меня превратили в наполненный гелием воздушный шар — заказываю себе и моим друзьям по рюмке водки и по соку. Потом еще и еще. Я очень ценю тех, кто умеет дарить чувство легкости. Мне даже порой кажется, мне не надо, чтобы меня любили — лишь бы не отнимали посещающее порой божественное чувство, что земного притяжения больше нет, чтобы не подрезали крылья. А может, настоящая любовь — это как раз дарить радость полета?

Проходит какое-то время. Кто-то мягко кладет руку мне на плечо. Это Лена.

— Я вернулась! — кричит. — Тебе весело?

— Да, очень! Но мне будет еще веселей, если мы рванем куда-нибудь!

— Я не против! Но только не ко мне — у меня в подъезде видеонаблюдение.

— Брось, кому придет в голову просматривать все эти кассеты, если, конечно, в твоем подъезде сегодня никого не грохнут. Я, по крайней мере, не собираюсь…

— Давай лучше к тебе! В район Серебряного бора, — дает она понять, что знает, где живу.

Оставив джип на набережной, ловлю такси. И через одно лишь мгновение оказываемся у меня. Дальше много пробелов. Помню, когда надел резинку, она сказала, что это преждевременно. Точнее, я запомнил одно лишь слово «ПРЕЖДЕВРЕМЕННО» на фоне гудящей светящейся мглы, и благодаря этому слову вспомнил про резинку… Что еще было в этой мгле помимо резинки — не помню! Думаю, долгое время мы молчали, иначе я бы запомнил еще какое-нибудь слово и благодаря нему еще что-нибудь вспомнил… Фрагментарно помню секс — в спальне, в комнате, в кабинете, в ванной. Но подробностей — Ноль! Когда ближе к утру секса стало меньше и пошли разговоры — это я помню! Я не плохо запоминаю разговоры, любые разговоры на любые темы — можно сказать, это мой конек…

…— Ты переспал со всеми! — говорит Лена, имея в виду Альбину и Юлю. Она говорит это так, словно тронута моим поступком, словно я сделал это ради нее.

— Ну, Юля, например, не мой человек, — говорю, с трудом собирая буквы в слова. — К мужчинам она относится, как к бизнесу. Я с ней общаюсь только потому, что мне интересно, как и когда все закончится.

— Не правда, ты ее любишь.

— Глупости!

— Или любил. Она мне показывала стихи, что ты для нее написал.

— Вот как? А кто ей сказал, что эти стихи я написал именно для нее?

— А еще, когда у вас только началось, она мне рассказала, что вы заехали в магазин, и ты не стал за нее платить. Она сказала: «У него нет денег…» И Альбина тоже про тебя много рассказала…

— Например?

— Что редко кончала с тобой.

— Ого! Она так и сказала?

— Она сказала, что ты не любил заниматься этим долго, все куда-то торопился, убегал… И никогда не оставлял ее на ночь, а ей хотелось, чтобы было долго и до утра…

— Знаешь, приятно узнать, что Альбина хотя бы иногда со мной кончала… Благодарю Господа, если вообще КТО-ТО КОГДА-ТО КОНЧИЛ СО МНОЙ ХОТЬ РАЗ!..

— Прекрати, глупый, я совсем не это имела в виду…

Еще помню, как в какой-то момент прозвучал сакраментальный вопрос:

— Ты случайно сейчас не в меня кончил…?!

И помню, ответить точно не смог. На всякий случай взял ее за руку, отвел в ванну, свинтил головку смесителя, вручил шланг:

— Вот! Это тебе. Знаешь, как пользоваться?

Помню, когда она вышла из душа, я ей сказал:

— Все, тебе пора.

А она сказала:

— Я полчасика еще у тебя побуду. И сразу поеду на маникюр. У меня назначено на двенадцать. Сейчас уезжать — не туда, ни сюда.

А я ей сказал:

— Тогда иди в спальню, отдыхай. А я тут…

И мгновенно вырубился на диванчике. Удивительно, как я запомнил свои последние слова. А может, они были и не последние. То есть, я еще что-то говорил, но запомнил только их.

…Три часа дня. Прихожу в себя. Не просыпаюсь, а именно прихожу. Сон был похож на обморок. На хмельной туман. На полет на кукурузнике в грозу. Я никогда не летал на кукурузнике в грозу. Но на кукурузнике я летал, когда работал на Архангельском областном радио. Хватало получаса, чтобы «почувствовать себя счастливым»…

Не сразу могу сообразить, где, я. Лежу на диванчике в гостиной, прикрытый одеялом. Понимаю — это Лена меня прикрыла. Какая хорошая девочка! Уже и не вспомню, когда кто-нибудь меня вот так прикрывал одеялом, чтобы я не замерз. А я всегда прикрывал, сколько себя помню — не люблю, когда кто-то рядом мерзнет во сне…

Встаю, покачиваясь, брожу по квартире. В прихожей, в кармане куртки, пикает телефон. СМС пришла пару часов назад. «Уехала. Не хотела будить. Мне было очень хорошо. Рискнула оставить дверь незапертой. Но ты же везучий…:) Нежно целую!»

Чуть позже написал ей.

— Как самочувствие?

— Отличное! Наелась сладкого…:) Надо повторииить… Как ты?

— Обязательно! Меня штормит…

Звоню Чернову. Заезжает за мной на такси, катим на набережную за моим джипом.

— Ты давно видел Светку? — вдруг спрашивает ни с того ни с сего по дороге.

— Почему ты спросил?

— Не могу понять ваших отношений.

— А зачем тебе понимать?

— Волнуюсь за тебя.

— Не стоит. Она замужем. Все в прошлом. У меня теперь другие.

— В том то-то и дело. Их стало слишком много. Ты никогда не был бабником, старик…

— Я и сейчас не бабник — не так уж много я сплю с женщинами. Я сачкую. Всякий раз, когда есть возможность, я сачкую…

— Поговори с ней. Ведь прошло столько времени.

— Прошло слишком много времени. Меня больше волнуют эти тучи. Они так низко. Не было бы к вечеру тумана — мне же лететь…

…Как я и предвидел, самолет летит в тумане. Хорошо еще, что вообще летит — могли бы и задержать неизвестно, на сколько… А еще туман как будто внутри меня, он клубится в мозгах, все усложняя — в тумане всегда все кажется сложнее, чем ясным солнечным днем…

«Почему он спросил о Светке? — думаю, вжавшись в кресло бизнес-класса и залпом осушив пару стаканов минералки. — Никогда не спрашивал, а тут спросил. Он знает, что я с ней иногда встречаюсь. И знает, что это не из-за секса — мы можем месяцами обходиться без секса, а только выпивать и разговаривать. Почему я не догадался спросить, как давно видел ее он сам? Хотя, зачем мне это — ну, видел и видел — какая разница? А может он знает что-то, чего не знаю я? А что он может знать? Ну, например…?»

Лида Колесник

…У Лиды Колесник волосы собраны на затылке в пучок, губы ярко накрашены. Пухлые, чувственные губы, наиважнейшая часть ее лица, да, и любого женского лица, из-за собранных на затылке волос еще больше притягивают мое внимание. Иногда мне кажется, выражение «глаза — зеркало души» безнадежно устарело и теперь зеркалом души у девушек являются не глаза, а губы! Ну, что ж, я люблю красивые губы, по мне, пусть будут хотя бы губы, чем вообще ничего… Это не относится к Лиде — у нее есть все, что нужно, по крайней мере, при поверхностном осмотре…

— Ну, и что ты мне покажешь дома? — спрашивает она, пока переставляют свет. Вопрос Лиды не случаен — пару недель назад, я послал ей СМС с приглашением в гости. В качестве главного аргумента там фигурировало многозначительное «мне есть, что тебе показать». Лида не приехала, но на всякий случай оставила дверь в мою жизнь приоткрытой, вежливо просунув в образовавшуюся на миг щель фиксатор в виде интеллигентного «как-нибудь в другой раз обязательно, дорогой…»

— Покажу тебе сцены, где ты меня соблазняешь и подкидываешь наркотики, — говорю. — Бери бутылку коньяка и приезжай в гости.

— О, как здорово! — воодушевленно кивает. — Я обязательно приеду! Обязательно!

Смотрю на Лиду с недоверием. Как-то слишком решительно согласилась. Как будто это само собой разумеется — приезжать в гости к парням с коньяком, и по-другому просто не бывает.

— Коньяк я купил, — сообщаю для большей убедительности. — Просто приезжай. А ты, кстати, что пьешь? Может, мне еще что-нибудь купить?

— О, разное… — отвечает весело. Видимо, это означает: «Пью все, только наливай!». — Я могу приехать с апельсинами. Ты пил коньяк с апельсинами?

…Однозначно от Лиды исходит что-то, от чего я столько раз сходил с ума, и к чему теперь стараюсь не приближаться слишком близко… Как я ошибался, когда думал, что с годами стану спокойнее! Не стал. Разве, что немного опытнее — умею держаться на расстоянии, чтобы не вспыхнуть и не сгореть — я же все еще такой пожароопасный!

Когда снимают мои крупные планы, и она за кадром, я не смотрю ей в глаза, смотрю ближе к камере.

— Тебе как удобнее, работать со мной или без меня? — спрашивает, заметив это. — Мне садиться ближе к камере или наоборот?

«Делай что хочешь, милая, садись, куда угодно, только не уходи! — хочется шепнуть. — Будь где-то поблизости! Просто будь…»

Кукла Вуду

Из Москвы прилетела отдохнувшая Яна Носова. Утром она меня подколола:

— Ты знаешь, Алексей, в мое отсутствие на площадке что-то изменилось, между тобой и Володей теперь какие-то странные новые отношения, какая-то почти магическая связь! Наверное, ты тут колдуешь? Сделал восковую куклу режиссера и по вечерам пронзаешь ее иглами.

— Сахарными иглами, — пошутил я.

Яна повторила Володе шутку о кукле Вуду.

— А я не возражаю, — сказал он. — Ты, Яна Носова, тоже можешь сделать мою куклу и пронзать ее иголками, сколько душе угодно. Главное, чтобы я, наконец, начал восхищаться твоей игрой…

И весь этот день Володя время от времени изображал зомби, предлагал обойтись в наших с Яной двойных сценах без ее крупных планов, чтобы не отвлекать внимание зрителей от моей игры, или снять вместо крупного плана ее лица, затылок, или снять ее крупный план через мой зрачок…

Я тоже развил тему и, когда объявили обед, вошел в ее вагончик со словами:

— Ты обедать здесь будешь, милая?

— Да, а ты?

— Еду к Володе домой, он пригласил. Ольга — его жена — приготовила нам обед. На двоих…

— Нет, это Володя сделал твою куклу и приколдовал тебя, — сказала Яна.

— Да, именно так, — говорю. — И я решил весь свой гонорар на этом проекте вложить в следующий проект Володи. И, кстати, очень хочу, чтобы в главной роли снималась Яна Носова — ты, случайно, меня не приколдовала?

Так странно — мы отработали с Яной четыре месяца, играли любовь и, казалось бы — должны были сблизиться, а на самом деле получилось наоборот. Мы нормально общаемся вне кадра, обмениваемся новостями, шутим. И в кадре делаем вместе не плохие сцены. Но я чувствую, как Яна все дальше уходит от меня. Я всегда чувствую, когда кто-то удаляется, как бы он ни пытался это скрыть. Меня в этом не обмануть…

Еще утром, когда мы встретились на гриме, я сказал Яне:

— Слушай, какая у нас после обеда сцена трудная, да?

— Ты какую сцену имеешь в виду? — не поняла Яна.

— Ну, как… На автовокзале.

— А что в ней трудного — около двух минут всего. И не так много текста…

— Но это же примирение Родиона и Натальи! Родион поверил, что Наталья его предала, и решил навсегда уехать. Он принял окончательное решение, понимаешь! Извини, но тебе будет непросто меня переубедить…

Это целиком и полностью сцена Яны, ее заглавная партия. Наталья здесь должна предстать такой, какой ее еще не видели.

Я представлял это так:

…Идет посадка в автобус. Родион и Пятница с билетами у дверей. Вдруг останавливается такси, выскакивает Наталья, бросается к Родиону, кричит в слезах.

— Ты никуда не поедешь! Не поедешь, слышишь?!

— Отойди… — Родион отстраняет ее, поворачивается спиной, угрюмо идет к дверям. И тогда Наталья неловко бьет его в спину кулачками, как будто в глухую дверь стучится, беспомощно и трогательно, как только умеют любящие женщины, кричит:

— Ну, и уезжай! Езжай куда хочешь… Катись! Не могу больше… Всю душу ты мне истерзал! Как заноза в сердце… Что же мне делать, господи? Как мне забыть его? Как…

Камера разворачивается и видит рядом Родиона. Его глаза, полные боли, тоски, обиды, любви, надежды. Он берет Наталью в охапку, прижимает к груди. Все на свете можно преодолеть, если любишь по-настоящему, а не на словах. Дело только во времени. И в крепости твоего сердца…

Для того, чтобы Родион вернулся, чтобы случился такой финал, Яне надо показать, что Наталья не снежная королева. Просто жизнь приучила ее быть снежной королевой, скрывать чувства…

Если так сыграть сцену — роль в кармане! Потом можно быть любой.

Но Яне не нравится текст.

— Володь, давай сократим, — просит. — Или как-то переделаем? Ну, что это — «Как заноза в сердце…»? А «Душу истерзал…» — тебе это нравится?

Володя нервничает. Через сорок минут свет уйдет, а площадка не готова.

— Так нельзя работать! — возмущается. — Сложнейшая сцена! Почему в конце дня? Я не сниму ее сегодня!

Оператор предлагает снять со стедикама, одним планом. Мы с Яной проходим текст. Неудобные с ее точки зрения реплики выкидываем. Времени на подробный разбор и репетиции нет.

Начинаем снимать. Убеждая Родиона остаться, Наталья такая, какой ее уже не раз видел зритель на протяжении прошедших серий — взволнованная, эмоциональная, искренняя, текут слезы… Да, текут, но и в других сценах они у нее точно так же текли — Яна здорово умеет в кадре плакать, мы это давно заметили. Температура этого всего — 37.6, максимум 38.5. А по-моему, должно быть 40, или какая там верхняя допустимая граница, после которой взрывается мозг?! При ее градусе оправдать возвращение Родиона можно лишь тем, что Родион безумно любит Наталью, и ему лишь нужен повод, чтобы остаться. И Наталья великодушно этот повод дает…

Витя, разве евреи бывают шизофрениками?

Первый день земля подернута снежной пылью. Это еще не снег — предснежье. Автомобильная дорога черная и сырая. В синей дымке сумерек все вокруг кажется немного фантастическим. Сворачиваем с Брестского тракта, проезжаем через перелесок, оказываемся у ворот лечебно-терапевтического корпуса. Вспоминаю фильм «Пролетая над гнездом кукушки» — герою казалось, что после тюрьмы он попал на курорт.

Переодеваюсь, гримируюсь, поднимаюсь по лестнице на четвертый этаж, в 17-е отделение. Там реальные больные. Пахнет, как в плохих столовых лет сто назад. К этому запаху примешивается запахи туалета и лекарств.

— Витя, я тебе удивляюсь, разве евреи бывают шизофрениками? — ворчит полная седенькая медсестра, ведя больного по коридору в туалет. Ему не больше тридцати пяти. Приятное лицо. В черных волосах ни одного седого волоса. Немного похож на моего одноклассника Мишу Гольдштейна. Я не видел Мишу с третьего класса, когда его перевели в другую школу. До этого мы дружили и какое-то время сидели за одной партой, пока из-за бесконечных совместных шалостей нас не рассадили. Мне становится грустно. Как будто этот парень и есть мой друг Миша. Успокаиваю себя мыслью, что такие, как мы с Мишей, редко сходят с ума. Наша специализация — с ума сводить. Под прикрытием шапки-невидимки я заходил к Гольдштейну на страничку в «Одноклассниках». Судя по фотографиям, у реального Миши все тип-топ.

Витю потряхивает. Он задает медсестре вопросы, каждый из которых замыкается на вопрос «Почему?». Похоже на «У попа была собака…» Снова вспоминаю моего друга Мишу. И сомневаюсь в Витиной болезни. В школе Миша великолепно умел симулировать. Если ему надо было прогулять контрольный урок, он за считанные минуты умудрялся взвинтить температуру, и ему давали освобождение. Уж не знаю, в чем был секрет — в уникальных способностях нагреваться или в каком-то хитром трюке с градусником, но Миша всегда ускользал от расплаты! Может, и этот Витя — такой? В духе времени развел кого-нибудь на миллионы долларов, и теперь прячется здесь, пережидая? Он же еврей, а евреи шизофрениками не бывают. И не надо штудировать больничные истории, собирать статистику — достаточно поверить на слово. Вера в том и заключается, что не требует доказательств. Кстати, библию тоже написали евреи…

Снимаем в коридоре. Больных развели по палатам. Им интересно — выглядывают в двери, застекленные ударостойким стеклом. У некоторых чудные, искореженные неправильной внутренней работой души лица. Я сталкиваюсь с ними взглядом, стараюсь не отводить глаза. Так иногда смотришь в глаза собаке. В них застыло энергичное выражение, наводящее на целый ряд вопросов. Но что именно она хочет сказать, не понимаешь. И знаешь, может броситься — надо быть настороже.

За больными следит санитар — мужчина под шестьдесят, почему-то без бровей, но с длинными сальными волосами. Он сидит в коридоре, у стены, на старом, выкрашенном белой краской стуле, и смотрит на происходящее глазами человека, которому минуту назад без наркоза отрезали палец. Может, когда-то он сам проходил здесь лечение, а потом притворился здоровым и был зачислен в штат? Страшно попасть к такому в лапы — его взгляд обещает долгую и мучительную борьбу за исцеление.

Атмосфера морального нездоровья витает в воздухе. Впечатление усиливают антивирусные маски — их сегодня раздали в съемочной группе из-за страха перед эпидемией свиного гриппа. Теперь вокруг одни глаза. Концентрируешь на них внимание, не отвлекаясь на рты, носы, подбородки, и с ужасом обнаруживаешь, что почти у каждого в глазах безумство. Ну, и чем они отличаются от больных?

Володя подводит меня к одной из палат.

— Думаешь, психи, представляющие себя кем-то, существуют только в анекдотах? — доверительно спрашивает, беря под руку. — Видишь того, на койке у окна. Он считает себя Юрием Гагариным. Бывший военный летчик, есть боевые награды. Помешался после авиакатастрофы, в которой, единственный, выжил. А тот, справа, что сидит и, как ни в чем не бывало, читает журнал, уверен, что в годы Великой Отечественной войны был разведчиком…

— Ему же нет и тридцати?

— О чем я тебе и говорю…

В комнате, где режиссерские мониторы, на стене рукописный плакат — огромное лицо. Одна половина здоровая, живая, другая — маска, с черной прорехой вместо глаза. «Следите за своим психическим здоровьем, не допускайте нервных перегрузок, большинство наших проблем разрешаются без нашего участия… — написано внизу. — Общайтесь со здоровыми людьми, не бойтесь делиться проблемами с окружающими — многие из них переживали психологические трудности и справились. Больше бывайте на свежем воздухе…» Неплохо было бы в массовом порядке пропагандировать психически здоровый образ жизни. Мозг — заповедная территория. Что там и как, никто до конца не знает. Казалось бы, здесь, в палатах, находятся физически здоровые люди. Почти все. А в головах что-то не так, что-то сломалось…

От этих мыслей мне не по себе. Беру у одного из наших журнал «Максим», сажусь в кресло, углубляюсь в разглядывание полуголых теток. Они теперь моя защита от искривленного пространства реальности. И лекарство. Вдруг понимаю, не только здесь, но и там, в здоровом мире, я защищаюсь от агрессии среды красивыми девушками. Я давно не обращаю внимание, что кто-то рядом ищет и находит любовь — мне не до этого! Я никого не ищу, но спасаюсь от разрушительного воздействия информационного поля, в которое вынужден быть погруженным. А еще я знаю, что женщина для мужчины — величайший источник силы, но если не знать, как им пользоваться, он может тебя уничтожить…

Дежурного санитара играет Юра. Ему не больше пятидесяти. У него нездоровое круглое лицо. И живые детские глаза, ясные, голубые, с черными ресницами, наполнены светом. У Юры год назад был инсульт. А ему отыгрывать, что его бьют пистолетом по шее, падать.

Володя беспокоится.

— Ты в порядке, Юра? Не случится новый инсульт?

— Нет, нет, ничего, — радостно отвечает Юра и продолжает старательно репетировать.

В таком деле важнее не то, как партнер играет удар (хотя и это, конечно, важно), а как ты этот удар отыгрываешь. Движением тела, лицом… У Юры не получается. Он падает с улыбкой. Может, он и не улыбается. Но у него лицо такое. Невинное. А невинность в наше время воспринимается почти, как улыбка. Если бы мне предложили сыграть святого, я построил бы роль на улыбке… Показываю Юре, как лучше отыгрывать, и что делать с лицом…

…Увлекаясь всеми этими играми «с погружением», не играю ли я с огнем? Я ведь почти как эти бедолаги у бронированных стеклянных дверей: не притворяюсь кем-то, не пытаюсь кого-то изображать, а жонглирую верой, что я — это кто-то другой, и мне интересно отыскивать этого кого-то в себе… А вдруг однажды занырну так глубоко, что не смогу вернуться? Мне нужен конец веревки, как у водолазов, чтобы успеть дернуть, если что, и чтобы был кто-то, кто бы держал в руке другой конец, страховал и, в случае чего, помог мне вернуться назад!

Под впечатлением от психушки, дома ставлю пересмотреть «Страну приливов» режиссера Терри Гилльема. …Девочка живет в безумном мире, ее окружают сначала безумные отец и мать, а когда они умирают, безумная соседка и ее безумный брат. Ребенок прячется от реальности в своем воображении. Ее подруги — говорящие белки и куклы, вернее, резиновые головки кукол. Она надевает эти головки на пальцы, разговаривает. И там не монологи — она слышит голоса кукол и белок…

Один из видов сумасшествия — когда, защищаясь от мира, придумываешь другой. И в нем живешь. В вымышленной реальности, где кроме пары сумасшедших соседей нет людей. Общаешься с говорящими белками и с головами кукол — они твои лучшие друзья… Может, в какой-то момент это случилось и со мной? И те, кого я считаю моими друзьями — резиновые головы кукол у меня на пальцах?! А может, все еще страшнее, и я — резиновая кукольная голова на чьем-то беспокойном пальце…?! Надеюсь, что все-таки нет! По крайней мере, моя бабушка по отцовской линии внушает мне некоторую надежду…

С чувством радости и без

…Лиде Колесник не удалось набрать внизу код. Приходится мне спуститься. В шортах и рубашечке с коротким рукавом — я так все время хожу по квартире, если нет инея на паркете — люблю чувствовать себя немножко в лете.

Поднимаемся ко мне, я достаю коньяк.

— Нет-нет, — сразу отказывается Лида. — Я же за рулем.

— Бросишь машину. И, кстати, где апельсины?

— Ты хотел сегодня?

— А когда? Давай налью тебе чисто символически.

— Нет, ни капли. Лучше чай.

Ставлю на место бокалы и коньяк, завариваю чай. Садимся на кухне. Пока делаю чай, все время смеемся. Это так здорово, когда с девушкой много смеешься!

— Как дела на площадке? — спрашивает.

— Сегодня снимали в реальной психиатрической лечебнице.

— В Новинках?

Меня это веселит.

— А откуда ты знаешь, где у вас психиатрическая лечебница? — подмигиваю с подтекстом.

— Чем бы в тебя кинуть… — смеется.

Или она спрашивает:

— А где у тебя это…?

— Что? Ванна? Туалет? Или, может, сразу спальня?

— Ты покажешь мне что-нибудь, — напоминает.

Ставлю первые серии. Пока смотрим, неоднократно звонит ее телефон. Сначала мама. Потом еще кто-то. Лида выходит в коридор разговаривать.

— Мне очень понравилось, — говорит после двух серий. — У тебя есть что-нибудь накинуть? А то холодно.

Приношу плед, укутываю ей плечи.

— Ты так по-летнему одет, — замечает. — А я мерзлячка.

— Если путь к сердцу мужчины лежит через желудок, то путь к сердцу женщины лежит через хороший плед!

— Можно тебя попросить? — говорит смущенно. — Переписать наши сцены…

— Конечно. Только я еще не разобрался, как это делается.

— Я привезу чистый диск.

— Ну, что ты, не надо, я найду…

Она удивленно хлопает ресницами. Что я не так сказал? А, понятно! Ну, типа, «не приедешь ты сюда больше ни с какими дисками, я лучше сам диск найду, чем тебя еще раз приглашу…»

— Я найду диск, приезжай просто так, — едва сдерживаюсь, чтобы снова не рассмеяться.

— С апельсинами приеду, — напоминает.

— Да, уж, пожалуйста!..

В начале второго собирается. В коридоре мы целуемся.

— Я встала тебе на ногу, — смущенно шепчет.

— Ничего, стой, на здоровье!

— Спасибо за чай…

— И тебе спасибо. Что не напоила коньяком.

— Ну, да… Нельзя, завтра же работа…

— Вот, именно!

— Мы еще как-нибудь встретимся, когда не надо будет торопиться…

— Да, мы ни в коем случае не будем торопиться!.. И я возьму в группе парковочные буи…

— В каком смысле?

— Забронирую место для твоей машины у подъезда.

— Понятно. Буи — это обычно на воде.

— А слово хорошее. Такое емкое. И всего три буквы…

Наконец, отпускаю. Она выскальзывает за дверь, жмет на кнопку лифта. Кнопка не загорается.

— Ну, вот… — огорчается. Мне кажется, будь ее воля, она бы сейчас ушла, как добрая фея — превратившись в прозрачную серебряную пыль… По-моему, девушки испытывают потребность в волшебстве куда чаще, чем мы — им хочется все время производить сказочное впечатление…

Я снова целую ее.

— Ну, вот, опять улыбаешься, — замечает.

— Да? А я и не заметил…

Почему с одними все случается в первую же ночь, и не чувствуешь радости, а с другими не случается, а радость переполняет сердце?

В восемь утра выхожу из дому. На улице туман, накрапывает, но радость переполняет меня. Мне кажется, я все еще улыбаюсь. Забираем Олега Шкловского. Он приехал ранним московским поездом. Ему сняли квартиру в кирпичной пятиэтажке в двух шагах от меня.

Олег энергично выскакивает из подъезда в модном спортивном костюме, как будто на зарядку или на свидание с какой-нибудь чемпионкой. Свежевыбритая круглая голова его задиристо блестит и похожа на бильярдный шар. Запах его дорогого парфюма немного напоминает коньяк. А может это и есть коньяк, выпитый ночью, в поезде, интеллигентно влитый походной рюмочкой — почти у всех артистов они имеются — в бильярдный шарик головы.

— Здравствуй, о великий, прославленный, талантливый, лучезарный! — кричит, плюхнувшись на заднее сиденье.

— Еще раз, — просит Вадим, имея в виду плохо закрытую дверь.

— Что? — переспрашивает Олег.

— Ну, повтори все то, что ты только что обо мне сказал! — мгновенно реагирую.

Актерские вагончики дислоцированы у здания заводоуправления. До обеда у нас несколько сцен в кабинетах. Олег надевает белую рубашку, черный галстук, черный костюм-тройку и становится похож на Ленина. Сидим в вагончике, гоняем текст. Олег репетирует ярко, звонко, как будто наслаждается бодростью и талантом, или как будто мы с ним в вагончике не одни. Может, так и есть — в большинстве творческих людей живет еще кто-то, невидимый для окружающих и бесценный для нас — наш внутренний зритель, или цензор, или спаринг-партнер…

Объезжаем по городу вокруг гигантской территории завода к главной проходной. На улицах по-прежнему густой туман. Машины пробираются, как кроты, почти вслепую. Наружное освящение включено. Неоновые надписи в витринах сливаются в пестрые акварельные пятна. Желтые лампы фонарей похожи на головки одуванчиков. Если ты не за рулем, туман успокаивает. Хочется быть добрым и всех любить. Но ни то, ни другое невозможно, когда воюешь за место под солнцем, спрятавшимся в тумане. Если мир создан таким сознательно, тогда я ничего не понимаю. И значит, буду разбираться — это тоже моя тема! Скорей бы зима — зимой не бывает туманов.

После поджога завода милиция находит обгоревшие трупы. На роль трупов утверждают двоих парней из массовки. Один в кадре до поджога. Второй — после. Два разных грима. Первый труп должен быть бледным, второй обожженным. Первый грим делать три минуты, второй около часа… «Трупы» спорят, кому быть обожженным — это с их точки зрения выигрышней. В конце концов, на спичках тянут жребий.

— Я не буду после съемки разгримировывать лицо, — заметив мое удивление, объясняет парень, выигравший обожженный грим. — Только тело разгримирую, чтобы одежду не запачкать. Так и пойду домой пугать родителей…

«Смотри, не затягивай с умыванием, брат, — хочется предупредить. — Поверь профессионалу — грим имеет коварную способность прирастать! И назад, к твоему настоящему лицу, пути уже не будет…»

Руковожу тушением пожара. Написанного текста нет. Надо импровизировать. И запоминать импровизацию, чтобы в каждом новом дубле точно повторять слова и действия. Рабочие сбегаются с ведрами и лопатами. Выхватываю у них ведра, выплескиваю на огонь. Текста не много, но приходится кричать, на пределе напрягая связки. Горло горит, но азарт сцены переполняет меня. «Наша история будет такой, какой мы ее сделаем, — мысленно кричу. — Я буду играть, как будто это мое завещание!..»

В перерыве сажусь в раскладное кресло рядом с костюмерной, пью горячий чай. Костюмер пытается чистить мои черные кожаные перчатки.

— Зачем? — спрашиваю. — Они уже могут быть грязные, после канистр и обгоревших бревен…

Видимо, она пытается сказать, что лучше сейчас сразу почистить, чем потом мучиться, когда ржавчина и грязь въедятся в кожу. Но торопится, и получается абракадабра:

— Лучше сейчас уже, Леша, чем потом еще…

«Так и во всем, — думаю. — Надо успевать чистить, прежде чем ржавчина и грязь въедятся в кожу. Лучше сейчас уже, чем потом еще…»

Подъезжает ОМОН, всех ставит к стене. На репетиции договорились с ребятами в масках, чтобы они в полную силу не работали. В этом нет необходимости — мы профессионалы, подыграем. Но, когда звучит команда «Мотор, начали!», один из парней нечаянно бьет Олега головой о стену. Можно понять — это не какой-то специальный кино-ОМОН, парни — каждый день тренируются, готовятся к боевым операциям. С врагом нельзя в пол силы — либо ты его, либо он тебя. Движения доведены до автоматизма, срабатывают на рефлексах. Но Олегу от этого не легче. Медсестра обрабатывает рану, прикладывает лед. Ловлю себя на мысли, что существую в профессии, как этот ОМОН, не могу вполсилы — рефлексы мешают.

…Ночью сплю беспокойно. Ворочаюсь. Как будто лег спать с набитым брюхом. С брюхом, набитым живыми ежами. То и дело просыпаюсь потому, что во сне пытаюсь стонать. Знобит. Чтобы не заболеть, закрываю окно и накрываюсь вторым одеялом.

Под утро приснилась съемка сцены пожара, и как будто у меня не получаются элементарные вещи — не туда встаю, не так поворачиваюсь к камере, забываю текст… А главное, хватаюсь за ведра, которые пусты. Камера снимает, как я пытаюсь залить огонь, а в ведрах ничего.

— Ты издеваешься? — кричит режиссер. — Это не комедия, бери ведра с водой!

— Я делаю это не нарочно! Скажи рабочим, чтобы не приносили мне пустые ведра! — беззвучно кричу в ответ, как будто во мне нет слов, как в ведрах нет воды. Но все повторяется.

— Ты понимаешь, что срываешь съемку, гад? — взрывается Вознесенский, свирепо размахивает руками, пинает ногами воздух, как Джек Николсон в фильме «Иствикские ведьмы», в сцене в церкви. — Я не позволю тебе испоганить труд всей моей жизни! Я тебя уничтожу! Эй, бесы! Схватите этого мерзавца, приколотите к кресту, да покрепче, а потом разведите вокруг креста костер и сожгите предателя!

— Я не предатель! — пытаюсь кричать. — И я не против — пусть распинают, но только, пожалуйста, без гвоздей! И сжигать меня не надо — я еще не все сказал, и не все сделал, и не все долги раздал! Это труд и моей жизни тоже…

Мрачные безликие фигуры, что подсовывали мне пустые ведра, окружают дремучим кольцом, тянутся к горлу костлявыми пальцами. Отчаянно отбиваюсь, но тело ватное — не стоит большого труда схватить. И вот уже откуда ни возьмись на земле огромный деревянный крест, в ноги и в левую руку вколочены длинные ржавые гвозди, к правому запястью приставлен гвоздь и занесен молоток… Вдруг понимаю — а ведь я предвидел, что все закончится этим крестом и гвоздями! Но где все заканчивается, там все и начинается — это Самый Главный Вывод, что я сделал, прожив почти сорок лет! И мне не больно! Мне не бывает больно, когда меня пытаются распять во сне! Выкручиваюсь, как выкручивался и раньше, когда никто не поставил бы на меня ломаного гроша, вырываю из-под гвоздя правую руку, бью со всей дури в голову Понтию Пилату, взмываю над толпой вместе с крестом, превращаюсь в огромную крестоносную птицу. В руке вдруг оказывается старый десантный штык-нож, что не раз меня выручал по жизни. Пикирую, направо и налево наношу разящие смертоносные удары, весело свечусь в темноте…

Когда, весь в поту, наконец, открываю глаза и вижу, что за окном светло и утро, скорее вскакиваю, бегу в ванную, встаю под горячий душ, энергично растираюсь полотенцем, завариваю крепкий кофе. Радуюсь — ночь закончилась, кошмары позади! Я умею радоваться даже тому, что просто закончилась ночь!

Кто мне сказал, что жизнь будет легка? Она —

как секс на битом стекле, как прыжок из окна

вниз головой в надежде, что на спине

вдруг появятся крылья или хотя бы не

долетишь до земли, а превратишься в пух

тополиный, или одно из двух,

а именно смерть не сумеет в тебе узнать

человека, летящего с песней: «Е** твою мать,

за что?» Кто мне внушил, что боль —

это ошибка? Хочешь любить? Изволь.

Только сперва прости этих «святых» людей,

тебя поджидающих с пригоршней ржавых гвоздей…

…На улице ветрено, то и дело пытается идти дождь, беспощадно хлещет по лицу. Капли дождя, видимо, уже незаметно превращаются в снег. Стою в толпе, наблюдая, как охранники в черных комбезах расчищают площадку, чтобы поставить небольшую трибуну, сваренную из труб. Вокруг рабочие — пришли выразить возмущение закрытием завода. Мне надо их успокоить. Пообещать, что мы разберемся, никого не уволим.

Вознесенский долго химичит с массовкой. Сортирует, переставляет, выравнивает. Кому-то дает текст — короткие рваные фразы…

Вспоминаю, как когда-то с Черновым затевали свое производство. Как это было не просто, особенно вначале — все организовать, подобрать нужное оборудование, выбрать упаковочную пленку, нанять людей, обучить их работать на станках. И какая пошла вокруг свара, когда это все закрутилось, продукция заполнила прилавки магазинов и оптовых рынков, сколько было насмешек, угроз, палок в колеса … Тогда я написал:

…здесь от лени и злобы жиреют, лысеют,

не мечтают, не любят, не верят в Успех…

мне не трудно понять «старика» Моисея —

я бы тоже увел из Египта не всех…

Время съемок тянется мучительно медленно. Ассистент по актерам постоянно носит мне горячий чай. То ли из-за эмоционального напряжения сцены, то ли из-за сидящей в груди простуды лицо печет, как в бане и бросает в пот.

— Я вам обещаю, что очень скоро мы покончим с проворовавшимся мэром и его шайкой, снова откроем ворота завода для рабочих, вы сможете встать к станкам! — обещаю с трибуны. И тут один остряк из массовки кричит не по сценарию:

— А мне не надо открывать ворота. Я не хочу работать!

— Ну, значит, ты, сука, сейчас вылетишь отсюда к чертовой матери, и денег за съемки не получишь, — рычу в мегафон. — А если еще раз откроешь пасть, я тебе этот мегафон в глотку запихну!

Никто такого не ожидал. Я и сам не ожидал. В толпе воцарилась гробовая тишина. «Ну, думаю, сейчас они меня порвут!» Но люди вдруг заулыбались и зааплодировали…

После съемок едем в одной машине с актрисой Мариной Деникиной.

— Тебе надо сходить в баню, выпить водки в хорошей компании, — говорит, видя мое понурое состояние.

— Ты готова составить мне компанию? А ничего, что уже пью таблетки?

— Ничего! Только надо не злоупотреблять ни тем, ни другим. Надо знать пропорции.

— И ты знаешь?

— Знаю, можешь на меня положиться.

— Хорошо, я на тебя положусь, — говорю, подчеркивая двусмысленность фразы.

Смеемся. Марина смотрит на меня почти влюбленно. Что-то я не понимаю. Она развелась? Или это такая дразнящая манера невинного флирта? Кажется, я перестал разбираться в женщинах.

Вечером она мне звонит. Не сразу врубаюсь, какая Марина.

— Ну, я не знала, как представиться, бывшая жена, бывшая любовница…

Имеет в виду наши с ней экранные отношения, конечно. Но в первую секунду это еще больше запутывает.

— Что делаешь? — интересуется.

— Ложусь спать.

— Как насчет, выбраться куда-нибудь? Боулинг любишь?

— Могу составить компанию, но не сегодня.

— А если мы за тобой заедем?

— Я бы рад, но напился тут всего.

— Один напился?

— Имею в виду молоко с медом и таблетки. Сижу сейчас, закутавшись в плед.

— Поняла — тебя трудно вытащить.

— Я буду рад встретиться, но давай в другой раз.

— Сегодня днем в машине мне показалось, что мы поняли друг друга…

— Маринка, мне очень приятно, что ты позвонила!

— Все, ладно, пока!

Обиженно отключилась. У меня не так много принципов, но один из них особенно чту — не встречаться с замужними. «А как же Светка?» — мог бы напомнить Чернов. Светка — исключение, но у нас с ней есть этому оправдание.

Беру телефон и звоню ей.

Светка долго не подходит, но потом все же берет трубку.

— Ты чего так поздно? — ворчит сонно. — Что-то случилось?

— Нет, ничего, просто захотел услышать твой голос. Ты там можешь говорить?

— Муж в командировке.

— Он у тебя все время по командировкам, да?

— Леш, ты мне за этим звонишь в час ночи?

— Извини, у нас только двенадцать, я забыл про разницу во времени. Ну, ты как вообще?

— Вообще нормально. Все?

— Что собираешься делать в ближайшие дни? Если у тебя нет особых дел, приезжай в гости.

— А ты все еще там?

— Да, если бы я вернулся, то ты бы знала… У меня тут выходной намечается — приезжай, покажу город. Есть ночные поезда… Или прилетай первым самолетом — он в семь утра, кажется. Я встречу.

— Ты в своем репертуаре, — бормочет недоверчиво. — Ты там выпил что ли?

— Нет, Свет, я не пил. Но сейчас открою бутылку водки, выпью целиком из горла, и сорву завтрашнюю съемку, если не пообещаешь, что приедешь.

— Съемку срывать не надо, иначе тебя не будут нигде снимать. Ложись и спи!

— Не понял, Свет, что ты решила? Ты приедешь или нет?

— Мне надо подумать.

— А что думать — тут лету час.

Замолкает и чем-то там шуршит. Видимо, разворачивает шоколадный батончик. Она жить не может без этих батончиков. Я всю жизнь покупаю их для нее килограммами. Иногда, натыкаюсь дома на пакет с батончиками и вспоминаю, что сто лет ее не видел и пора пригласить. А то батончики испортятся…

— Так что, Свет? — напоминаю о себе.

— Хорошо, я тебя поняла, — отвечает, жуя. — Посмотрю, что можно сделать и напишу.

Терпение

Ночью проснулся от кашля. Грудь болит. Голова трещит. И никак больше не заснуть. Поставил градусник — 38,6. Лежу и думаю: «Блин, что же делать? Как не сорвать съемку?» Съемка тяжелая. Снова огромная массовка. Снова выступать с трибуны, убеждать…

Просыпаюсь в семь утра и сразу за градусник — 38,4. Звоню второму режиссеру.

— Можно что-то придумать? — спрашиваю. — Например, снять только мои крупные планы, и отпустить меня домой. Если хотя бы день не отлежусь — точно разболеюсь.

Через пять минут перезванивает:

— Лешечка, потерпи! Ничего сделать нельзя. Володя тоже заболевает. Все заболевают! Но мы должны добить завод!

Когда приезжаю на площадку, там дежурит Скорая. Две веселые девушки в белых халатах подбегают с фотоаппаратом.

— А мы вас ждем! Можно сфотографироваться?

— Да, малышки, но сначала засуньте мне меж лопаток стетоскоп и послушайте, что в домике…

Открывают нараспашку дверь своей Газели.

— Милости просим — залезайте, раздевайтесь!

В Газели дубак, как на улице.

— Родные, у меня вообще-то температура, ваша каталажка меня убьет…

— Что же делать?

Приглашаю в актерский вагончик. В тепле прослушивают легкие, меряют температуру.

— Сейчас у вас 37.9, и хрипов нет. Типичный бронхит. Пейте больше горячего и поменьше выходите на улицу…

Легко сказать! Ну, хоть хрипов нет, и то хорошо. Сейчас здесь все боятся этих дурацких хрипов. В газетах пишут о смертельных случаях. Называют легочной чумой. Вспоминают пандемию «испанки» в начале прошлого века. Начинается с обычной простуды и температуры. В течение четырех — пяти дней вирус поражает внутренние органы, в первую очередь легкие, и тогда уже трудно спасти. Надеюсь, журналисты преувеличивают, как всегда… Спасать всегда трудно, кстати, но было бы желание… А еще я знаю — некоторые сами не хотят чтобы их спасали. Таких, как ни бейся, не спасешь. Душа — это все-таки очень сложная мышца!

С самолета привозят Пашу Глазкова. Он как обычно бодр, жизнерадостен и слушать не хочет ни о каких свиных гриппах. Называет это все «поросячьими хитростями», чтобы отлынивать от работы.

— Ну, как же так, старик? — возмущается энергично, но сочувственно. — А я-то надеялся, что в выходные мы взорвем ночную жизнь этого города.

В вагончик заглядывает симпатичная незнакомая девушка. Под модным голубым пальтишком отчетливо просматривается круглый животик. Думаю, на месяце на седьмом.

— Вот, ты где, Паша! Я тебя потеряла…

Лицо Паши напрягается, но лишь на один короткий миг. В следующее мгновение Паша расплывается в лучезарной простодушной улыбке «Самого Счастливого Человека на Земле».

— Пусечка, извини, я хотел поскорее со всеми поздороваться, поэтому побежал вперед. Заходи, познакомься, это Леша, мой любимый партнер и друг… А это Галя, моя жена, о которой я тебе столько говорил… Приехала на денек, посмотреть, как я тут обустроился, как проходят съемки, да и город посмотреть. Завтра самолетом улетит назад, в Москву… Ну, что ты молчишь, Леш?

Смотрю на него вопросительно:

— А что…?

— Ну, я думал, ты поделишься с Галей, как я тут всем про нее рассказываю…

— Да, конечно! — спохватываюсь, стараясь ничем не выдать, насколько поражен. — Он мне о Вас все уши прожужжал, Галя! Только о Вас все время и говорит! И какая вы добрая, и какая умная, и какая красивая, и какая желанная, и какая трудолюбивая! И что стоит вас только увидеть, как сразу ясно — есть в наше время девушки, ради которых имеет смысл расстаться со свободой, создать домашний очаг, завести много-много детей, спокойно смотреть в завтрашний день, где для холостяка — мрачная ледяная пропасть, а для женатого человека — рай…

— Ладно, ты переодевайся, а мы с Галей сходим за чаем, — перебивает Глазков, всем видом давая понять, что мне пора заткнулся, и быстро уводит Галю из вагончика…

Если я перегнул, то мне простительно — я же не каждый день вру женам друзей! Может, сам я не женат до сих пор только потому, что ненавижу врать девушкам! Актерская игра и ложь — это не одно и то же! Можно быть отличным актером и совсем не уметь врать. А врать женам артистов трудней стократ — эта немногочисленная «порода» зрителей только и делает, что годами тренируется уличать во лжи — у них глаз наметанный…

Паша Глазков женат! Бог ты мой, Паша женат, кто бы мог подумать…?! И как же я не догадался? Ну, тихушник, Паша, ну, артист… Одно слово — Гений!

Проиграл…

Просыпаюсь среди ночи в холодном поту. Грудь разрывает сухой, причиняющий нестерпимую боль кашель. Ставлю градусник — 39,6. Черт! Придерживаясь за стены, шаркаю на кухню, заглатываю жаропонижающее, выпиваю целый чайник воды… Снова ложусь, укутываясь в три одеяла. Долго не могу заснуть, бьет озноб…

В двенадцать с трудом встаю, чтобы принять таблетку. Температура 39.8. Самочувствие не улучшается. Снова меряю температуру — 40. Еще одна таблетка не помогает. С каждым часом становится хуже. Тогда вызываю Скорую.

Врачи приезжают быстро. На лицах марлевые повязки.

— У вас на съемках кто-то умер? — спрашивают.

— Нет, — отвечаю и вдруг думаю: «А вдруг это я умер?». Но если бы это было так, они бы меня сейчас об этом не спрашивали и за спинами у них были крылышки. Все же на всякий случай присматриваюсь к их спинам.

Пожилой дядечка в марлевой повязке, прослушивает меня стетоскопом. Седые брови над повязкой тревожно шевелятся.

— В легких хрипы, — констатирует сдержанно. — Надо в больницу. Собирайтесь.

— Как хрипы? Вчера не было. Вы уверены?

— В больнице пройдете обследование. Антибиотики как переносите?

Медсестра вкалывает мне в вену лекарство, снимает электрокардиограмму, дает марлевую повязку.

В салоне Скорой резко пахнет бензином. Марлевая повязка немного отбивает запах. Но путешествие быстро изматывает. «Город небольшой, на такси в любую точку можно добраться за пятнадцать минут, а в больницу везут целую вечность, — думаю с досадой. — Как будто специально возят кругами. Или больницы здесь вынесены подальше от центра, как вредные промышленные предприятия?»

В больнице записывают в очередь на обследование. Проходит около часа, прежде чем попадаю в рентгеновский кабинет.

— Ну, и что мне с вами делать? — спрашивает врачиха, разглядывая снимки. — Двусторонняя пневмония. Здесь поражена нижняя доля, а здесь и средняя… Давайте градусник. Ну, вот, 39,8. Больница переполнена, положим в коридоре. Как только освободится место в палате, переведем…

— Очень не хочется в коридоре.

— Вам требуется постоянный уход и курс лечения антибиотиками.

— Я, пожалуй, пойду…

— Послушайте, это все-таки воспаление легких! Знаете, что сейчас происходит в городе?

Все понимаю, но не буду лежать в коридоре! Один раз позволишь положить себя в коридоре — потом в коридоре и вся жизнь пройдет. Пишу расписку: «С диагнозом ознакомлен, от госпитализации отказался». Врачиха качает головой, как будто я от жизни отказываюсь. Ручка в моей руке дрожит. Да что ж такое?! Стараюсь собраться, скрепя зубами, выскребаю подпись и думаю: «Хорошо еще, что у них здесь чернила синие, а не красные…»

Выхожу из кабинета, пытаюсь вспомнить, в какую сторону приемный покой. Там, у входа, должен ждать Вадим. Странное название — приемный покой! По-моему, это самое беспокойное место во всей вселенной — непрерывно приезжают кареты Скорой помощи, больные ворчат и жалуются, родственники галдят, врачи отдают распоряжения и ставят диагнозы, священники читают молитвы, цветочники продают живые цветы и искусственные венки, уборщицы непрерывно метут сор, в регистратуру очередь… И еще этот постоянный навязчивый звук, похожий на шелест огромных крыльев. Я, конечно, понимаю, у ангелов тоже работа — они ждут. Но могли бы дожидаться в морге, а не здесь, где мы боремся и рассчитываем так просто не сдаться! И кто придумал называть эти труповозки Каретами Скорой помощи? Не хватает еще запрячь их лошадками с бубенчиками, посадить на облучки мужичков в тулупчиках и в красных кушачках, пустить бразды пушистые взрывать… И, кстати, почему в детстве все называешь уменьшительными словами? Не лошади, а лошадки, не колеса, а колесики, не тулупы, а тулупчики, не облучки, а… Черт! Какие здесь бесконечные коридорчики! Где же, черт возьми, дверки? И куда подевались все человечки в белых халатиках? Только светящиеся фигурки на зеленом фоне лампочек бегут в направлении аварийного выхода и машут руками, мол, давай за нами, если хочешь спастись! Мне туда, к аварийному выходу — со мной как раз приключилась авария. Но я не побегу за фигурками. Уж, конечно, тут подвох! Дождись официальной подсказки и сделай наоборот! Только тогда, может быть, останешься жив. У нас здесь так, а как у других, не знаю. Разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и устремляюсь вперед. Господи, какие длинные коридоры. Как отсюда выбираются другие, черт возьми? Надо было отмечать путь крестами — маленькими красными крестиками на стенах и на полу. А может, выбираться надо по воздуху? Черт, как кружится потолок! И почему пол медленно наползает на стену? И окна в конце коридора блестят и выгибаются, как гигантские мыльные пузыри…?

Месть

Открываю глаза. За окном день. Окно закрыто белыми горизонтальными жалюзи, едва пропускающими ненастный ноябрьский свет. Отдельная палата. На тело наклеены круглые датчики. На тумбочке небольшой аппарат с зажатым внутри толстым пластмассовым шприцем. К катетеру в руке тянется прозрачная трубка. Аппарат толкает лекарство короткими злыми толчками. Слышен глухой стук, похожий на удары механического сердца. На высоком держателе еще две капельницы, соединенные прозрачными трубками со вторым катетером ближе к запястью. На стене возле кровати синяя пластиковая панель с большим количеством розеток. Их двенадцать. Как апостолов. Может, души апостолов живут в больничных розетках? На плазменном экране опутанного проводами компьютера на стене, испорченными светофорами мигают лампочки…

Из белой пелены окна возникает Светка. В белом халате, на лице белая марлевая повязка. И лицо белое-белое.

— Почему ты не сказал, что болен? — спрашивает вместо приветствия.

— А что, не приехала бы?

— Сама я не боюсь твоих микробов, но у меня ребенок…

— Вот и не бойся, — говорю. — Сейчас они только у меня внутри, все остальное здесь дезинфицировано. А я их никуда не выпущу — граница на замке! Досадно, правда — столько сил потратил, чтобы люди не причинили мне зла, воздвигал вокруг Брестские крепости и линии Маннергейма, а эти маленькие злобные твари незаметно прокрались внутрь и теперь грызут мои легкие! Или сердце. Или печень. Или мозг. А может, все сразу. За что-то мстят, должно быть. Все мы произошли от вирусов и микробов, если уж на то пошло. Может, считают меня ответственным за гибель, например, своего дальнего родственника — микроба Гитлера. Или своих дальних родственников — микробов Пол Пота и Иенг Сари. Я не отказываюсь. Мой дед воевал против Гитлера и погиб при обороне Москвы, а отец проходил службу во Вьетнаме и, мягко говоря, не симпатизировал красным кхмерам — на меня распространяется ответственность за уничтожение тех вирусов. По-моему, сын все-таки должен отвечать за отца. Точно так же, как отец за сына. Мало того, мне кажется, все должны отвечать за всех. Иначе вилы! Чтобы понять, что это вилы, и увидеть, что получается, когда никто ни за кого не отвечает, достаточно посмотреть в окно. Так ведь раньше не было. И дальше будет еще хуже, такое у меня предчувствие, а мое предчувствие меня редко обманывает — на то оно и предчувствие, черт возьми… А может, это зависть, Свет? Завидуют, что я большой и сильный, а их с трудом можно разглядеть в электронный микроскоп! Да, и вирусы ли они? Если кого-то можно разглядеть только в микроскоп — еще не значит, что он вирус. Может, сверхмаленький человек? Карлик, одним словом. Слушай, Свет, а может, вообще все болезни на земле из-за мести? Из-за мести карликов?! Прокрадывается этот злобный карлик в мозг, и идешь войной на друга, или на брата, или даже на отца или деда? Мы же теперь ни за кого и ни за что не отвечаем — значит можно, ничего страшного… Постой, постой! Что же получается? Если я пытаюсь кому-то мстить, значит и я — карлик? А ведь я пытаюсь иногда, Свет, честно тебе скажу — нельзя успокаиваться, пока не отомстишь и тем самым не восстановишь справедливость, это не я открыл!.. Если так, Свет, то может, перестать мстить? Типа, черт с ней, со справедливостью — не хочу быть карликом, маленьким злобным негодяем… Нет, я не против того, чтобы быть негодяем, Свет, но только большим-большим негодяем, я имею в виду мой размер, а не качество, негодяем, которого видно и слышно за версту!.. Все, я кажется, понял! Никакой это не грипп. Просто я слишком увлекся на работе игрой в Месть — и заразился! Если ты меня все еще видишь, Свет, то тогда я не совсем карлик! Но то, что я негодяй — это точно, Свет! Прости меня, прости, слышишь!.. Впрочем, погоди-ка… А ты ведь можешь спокойно видеть меня без микроскопа, если и ты тоже карлик… Да, одно из двух!

Черт, о чем я тут болтаю? Ты же приехала в такую даль… Слушай, на самом деле я соскучился. Очень хочу поцеловать тебя! Но ведь ты боишься заразиться? Если боишься, не буду. Хотя… Говорят, зараза к заразе… Короче, иди ко мне! Дай я поцелую тебя хотя бы через марлевую повязку…

Кажется, она не слушает, сидит на стуле у окна, закрыла глаза.

— Насколько ты приехала? — поскорее интересуюсь, пока не заснула.

— Вечером поезд, — отвечает, продолжая сидеть с закрытыми глазами.

— Вот и посмотрели город, да?

Молчит.

— Чего молчишь, Свет? Рассказывай, как Москва, как Лизка?

Продолжает угрюмо молчать. Не пойму, то ли обиделась, что я испортил ей поездку, то ли заснула. Она очень устает на работе в последнее время. Раньше у них там был целый отдел, а теперь, после сокращения, она одна крутится. Работа в том, что с утра до вечера она развозит по сетевым продовольственным магазинам конвертики с деньгами. Мало того, что компании, производящей котлетки — Светка там работает — приходится официально платить сетям за размещение на прилавках каждой котлетки в отдельности, так надо еще ежемесячно отслюнявливать за это взятки директорам и товароведам. Такой вот, капитализм и свобода конкуренции по-российски…

— Знаешь, Свет, если не хочешь разговаривать, тогда я спрошу… — говорю вкрадчиво. — Мысль пришла мне недавно. Она немного странная, эта мысль, но ты пойми правильно — я тут все время один, что только в голову ни лезет… Слушаешь? У нас у продюсера месяц назад дочка родилась. Они с женой очень ребенка хотели, но все никак не получалось. А на последний Новый год поехали в Финляндию, и там получилось наконец-то. Помнишь, как мы с тобой путешествовали на Новый год в Финляндию? К твоей прабабке заезжали под Новгород, помнишь? Она жива, кстати, прабабка-то? Что молчишь? Ну, ладно, я вот к чему — Лизке ведь девять? Девять и один месяц, если быть точным. Представляешь, у них с Марфой — Марфа, это дочка моего продюсера — у них дни рождения почти совпадают. У Лизки первого октября, а у Марфы третьего. Ты понимаешь, к чему я клоню, Свет?

Молчит.

— Ничего не хочешь мне сказать? — спрашиваю с подтекстом.

— Долго думал? — наконец, откликается.

— Я думал, Свет. Думал. И теперь все время об этом думаю. А еще я думаю, как давно ты видела Чернова? И где был Чернов десять лет назад, когда ты была в Стамбуле? Вот такие у меня мысли, Свет… Ну, так с чего ты начнешь? С чего тебе удобней, с того и начинай, а мне без разницы…

— Алеша, ты болен, ты знаешь?

— Да, я знаю. Вирусы, микробы… Я давно уже болен, но в этом больном мире, Свет, все больны всем! Так, все же ответь мне. Ответь хоть на что-то, очень тебя прошу. А то у меня и так температура — того и гляди сгорю заживо, а тут еще эти вопросики, вопросы, вопросищи…

— Хорошо, тогда и ты ответь… — она встает, нервно расхаживает по палате, подбирает слова. — Зачем я тебе? Зачем ты мне звонишь? Зачем приглашаешь по вечерам? Эти бесконечные наши разговоры… Зачем вызываешь в другой город? Зачем ты меня дергаешь? Тебе мало баб?

— Но ты же отвечаешь… — говорю, понимая, что, возможно, она ждет других слов. — Мы не теряемся, и я этому рад! Так рад, как ты даже представить не можешь! Мне кажется, и ты рада. Ведь рада, Свет? Когда ты вот так сидишь рядом, и так смотришь, мне хочется…

— Нет, я не рада! — обрывает на полуслове. — Не рада! Я с тобой мерзну, потому что ты холодный, как Антарктида даже, когда у тебя температура под сорок… Я знаю, что ты думаешь. Ты говоришь себе: «Дружба или любовь ведут к неприятным осложнениям. Обязательства, необходимость делиться, просьба подбросить в аэропорт… Кроме того, если я подпущу кого-нибудь близко, они увидят, кто я на самом деле. Этого я допустить не могу…»[10] Ты терпеть не можешь осложнений! И ты ненавидишь подпускать к себе кого-то слишком близко. Как будто у каждого за спиной чайник с кипятком, и стоит позволить ему приблизиться, он плеснет кипятком в тебе лицо… А не приходило в голову, что осложнения — это и есть жизнь, а все остальное — это кино, что ты сам себе придумал? И чайники с кипятком — это тоже жизнь, а не кино…

— Свет, я могу тебе ответить, что я думаю про осложнения — и даже с большим удовольствием — но сначала скажи, откуда ты узнала про чайники?

— Ты живешь в марлевой повязке, Леш, — продолжает, как будто не услышав вопрос. — Марлевая повязка закрыла тебе глаза. Тебя устаивает? Ну, так, пожалуйста, продолжай!

Она срывает с себя марлевую повязку и бросает мне в лицо.

Какое-то время мы оба молчим. Только слышно, как где-то как будто работает помпа.

— Свет, я не совсем понимаю… — наконец, бормочу, совершенно обескураженный. Тереблю в руках ее повязку, чувствую, как из груди неумолимо рвется наружу ядовитый кашель — сдерживаюсь из последних сил, чтобы только она не испугалась и не ушла. — У меня сейчас мозги плавятся, Свет, поэтому давай сократим количество взаимных упреков. Просто скажи — Лизка моя дочь?

Ее лицо вдруг становится брезгливым. Некоторые женщины живут с такими лицами постоянно. Я видел Светку такой лишь один раз — когда мы сидели в женской поликлинике на Динамо, и подошла наша очередь. Моя жена вдруг повернулась и спросила:

— Ты, правда, этого хочешь?

А я ничего не ответил, но кивнул. Всего несколько мгновений ее лицо было, как сейчас — наверное, с таким выражением юные зоологи в первый раз препарируют лягушку — а потом Светка снова стала нормальной. И зашла в операционную…

— Как, говоришь, называется ваш фильм? — спрашивает другим тоном, перестав, наконец, болтаться по палате.

Я ответил.

— Ну, и как?

— Что как?

— Ты уже разобрался, что это за штука, ты теперь специалист по мести, наверное?

— Разбираюсь потихоньку, немного специалист, — пытаюсь улыбнуться.

— Тогда ты сможешь меня понять, — и тоже улыбается, но в глазах что-то, что заставляет меня сконцентрироваться, как перед нападением врага с ножом или заточкой. А потом чеканит каждое слово, как для начинающего глухонемого, обучающегося читать по губам: — Лизка — ЭТО ТЕБЕ МОЯ МЕСТЬ.

— Как это?

— А вот так! Хочешь знать, кто отец Лизки? Ты никогда этого не узнаешь!

— Если бы ты тогда и в правду сделала аборт, Лизка не родилась через девять месяцев…

— А ты разве забыл, что через неделю я сбежала от тебя в Стамбул? Надеюсь, ты не думаешь, что я поехала одна? Конечно, не с твоим другом Черновым — это полный бред! — но, если хочешь знать, ее отцом может быть человек десять…

Врет! Никаких десяти человек быть не может — не такая она, и говорит это только из всколыхнувшейся обиды.

— Гляди-ка, не прошло и десяти лет, как ты подсчитал! — продолжает с недоброй улыбкой. — Математик! Даже, если бы этого аборта не было, ты думаешь, я тебе и раньше не изменяла?

— Я тебе не верю.

— У моей девочки есть один отец, и завтра он возвращается из командировки…

Отворачиваюсь к стене, пытаюсь думать о постороннем. Не получается. Знаю, чтобы быть героем, надо не иметь привязанностей, не иметь ничего, отчего не сможешь отказаться за тридцать секунд, если почувствуешь за углом погоню… Но, видимо, я не герой. Как я ни храбрился, как ни пытался заставить мир поверить, что мне никто не нужен — не вышло… Все совершают ошибки, но стоит однажды кого-то по-честному полюбить, и потом приходится платить за это до конца жизни…

— Почему вы плачете? Что, так сильно болит?

Открываю глаза. Вытираю краем одеяла мокрое от слез и пота лицо. За окном темно. Рядом с кроватью дежурная медсестра.

— Милая, где я? — спрашиваю. — Она ушла?

— Вы в изоляторе реанимационного отделения почечных больных… Пневмония не ушла, но через недельку другую уйдет, никуда не денется — видите эти капельницы? Это самые новые препараты из Швейцарии и Германии. Не волнуйтесь, мы одолеем вашу пневмонию!

Забирает у меня из рук Светкину марлевую повязку.

— Все в порядке, — говорит. — Повязка вам в ближайшее время не понадобится, здесь все стерильно.

— Почему почечных? — спрашиваю.

— Нет свободных мест — пришлось положить к нам. Эпидемия вирусной пневмонии — перепрофилировано хирургическое отделение, разместили дополнительно 200 коек по вестибюлям и коридорам. Даже в ожоговом центре лежат с пневмонией. Вам повезло, что попали именно к нам — тут за стенкой десять аппаратов искусственной почки и четыре — принудительной вентиляции легких.

— Блин, мне-то они зачем? — удивляюсь. — И, кстати, меня в коридор собирались…

— Был звонок… За вас попросили с самого верху.

— Неужели Путин или Медведев?

— Нет, — смеется. — А вы шутник!

— Вообще-то нет, — говорю — С тех пор, как власть в стране захватили Петросян, Аншлаг и Камеди Клаб, последователи Вуди Алена помитинговали и ушли в подполье. Ладно, а теперь скажите, что со мной случилось?

— Высокая температура от пневмонии плюс недавнее сотрясение мозга — вот и потеряли сознание. Запустили вы себя, — сокрушается. — Ничего, вылечим.

— А это что? — киваю на аппарат на тумбочке.

— Инфузомат. Электронная капельница, чтобы лекарство попадало в организм медленно и равномерно.

— То есть, если впузырить залпом, то убьет?

— Нет, конечно. А вообще не знаю — это надо Павла Владимировича спросить.

— Кто такой Павел Владимирович?

— Завтра узнаете.

«Жизнь попадает в организм через инфузомат, — думаю. — Через небесный инфузомат, по указанию небесного Павла Владимировича соединенный с каждым из нас невидимыми небесными трубочками. Матрица, одним словом. Жизнь не только лекарство, но и наркотик, вызывающий зависимость. Подсев, уже не остановиться — будет хотеться все время увеличивать дозу. Наплевать, что это может убить…»

Медсестра подсоединяет к датчикам на теле провода от компьютера, измеряет кардиограмму, давление, температуру, пульс и еще что-то с помощью прищепки на пальце.

— Кстати, прошу прощения за мою бывшую жену, — говорю, как бы между делом. — Мы тут немного пошумели. У нас не простые отношения. Когда-то я влюблялся только в блондинок, знаете… Может, это меня и сгубило! А еще… Я пока не уверен, но мне кажется, у нас с ней общая дочь. Очень красивая девочка, кстати — вся в папу…

— Опять шутите? — улыбается медсестра, но улыбка у нее теперь напряженная.

— Почему шучу?

— К вам два раза пыталась пробиться полная дама в очках, но ее зовут Наталья, фамилия Ржевская или что-то в этом роде, ваш второй режиссер. И даже если бы она была блондинка, я бы ее не пустила — у нас реанимация все-таки, а не съемочная площадка. Больше посетителей к вам не было. Теперь постарайтесь уснуть. Буду иногда заходить менять капельницы.

«Хорошо, что не пепельницы или, например, не памперсы», — чуть не вырывается у меня, но, натыкаюсь на ее спрятанный под улыбку напряженный взгляд и молчу.

Свет над умывальником оставляет зажженным. Только набросила на белую круглую лампу полотенце, чтобы было не так ярко.

«Как на лицо покойника…» — думаю сумрачно.

Лежу, не могу уснуть. Тело горит и тяжело дышать. Дверь в коридор открыта. Слышно, как в соседней палате глухо гудят приборы, попискивают, как крысы. Доносится кашель, больше похожий на хрип, бесстрастный, механический, как будто хрипит сам аппарат. Там лежат без сознания на искусственной вентиляции легких. Медсестра проговорилась — одна женщина, сама доктор, совсем плоха. И еще парень…

Пытаюсь представить, каково это — лежать с трубкой в горле. Такая у меня по жизни привычка — все примеряю на себя. И если представляю тех, кому паршивее, чем мне, испытываю противоречивое облегчение. А еще это помогает не думать о Светке. Ничего, все образуется. Как говорит Чернов, они ходят вокруг нас кругами и всегда возвращаются. Как акулы к раненным китам…

В шесть утра берут на анализ кровь. Пробую снова заснуть. Не получается. В коридоре громко разговаривают, шуршат пакетами, звенят не то вилками и ложками, не то скальпелями и зажимами. Возят туда-сюда скрипучую каталку.

Позже медсестра проболтается, что в реанимации от пневмонии скончался парень. Ему было двадцать девять. У него было слабое здоровье — пил, курил, не занимался спортом. И организм не одолел болезнь.

Оптимизм

В девять дают позавтракать. На завтрак коробочка творога, баночка сметаны, крутое яйцо, хлеб с маслом и чай. Есть не хочется, но аппетитным кажется сам процесс завтрака. Так иногда не охота никуда спешить, но все равно бежишь, потому что привлекает сам бег. Короче, съедаю и выпиваю все, что дали.

После завтрака обход. Как и обещали, знакомлюсь с симпатичным зав отделения Павлом Владимировичем. Жестикулирует, пружинит ногами, как будто спускается на лыжах с горы, приплясывает, вращает на бедрах невидимый обруч…

— Как самочувствие, молодой человек?

— Спасибо за комплимент! Враги не дождутся…

— И много врагов?

— А у кого их нет…

— У меня нет.

— Ну, вы же врач, знаете, кому какие пилюли подсунуть…

— Шутите? Это хорошо.

Нажимает кнопки компьютера, изучает показания. Вновь на моем пальце прищепка с датчиком. На плазменном экране появляется цифра 71.

— Что за штука? — спрашиваю оптимистично.

Тревожно молчит.

— Если она определяет, в каком возрасте я окочурюсь, то меня это не устраивает, давайте что-то думать.

— Это пульсоксиметр. Отражает степень насыщения крови кислородом. Показатель не критичный, но будем поднимать…

— Желательно, чтобы этим занялись медсестры помоложе и посимпатичнее. Хотя, как говорится, нет некрасивых женщин…

— А у нас в отделении их и нет, и среди больных, кстати, тоже… Какие еще пожелания?

— Из самых невинных пожеланий — было бы здорово, чтобы дверь в палату была закрыта. У меня от вас секретов нет, но ваши искусственные легкие работают, как самодельные водокачки…

Дверь закрыли, в палате стало тише. Но не успел задремать, как зашел еще один в белом халате.

— Экстренную помощь мы оказываем бесплатно, — говорит. — Но за отдельную палату придется заплатить. Подчеркиваю, это не за лечение, это за саму палату. Для вас же это не проблема? Сколько вы зарабатываете? Долларов триста в день у вас выходит?

Тут же получил мое согласие, но ушел, обиженно сгорбившись и сунув руки в карманы. Как будто жизнь приносит одни разочарования, и к плечам приделана невидимая полка, на которой каждый день по утрам выставляют бесчисленное число открытых пузырьков с анализами мочи, и там же — моя бутылочка…

Не успел уйти «переносчик мочи», вбегает запыхавшаяся Ржевская.

— Ты чего запыхалась? — спрашиваю. — Боялась не застать меня в живых?

— Типун тебе на язык! У вас тут карантин — меня долго не хотели пускать. Да еще с сумкой! Пришлось дать санитару на чай, чтобы провел огородами.

— Хорошо, что не в лоб…

Ставит сумку на стол, разгружает продукты, топчется у подоконника… Как говорится, бьет копытом.

— Ты присядь и не волнуйся, здесь за посещения не расстреливают. Расскажи лучше, кто за меня похлопотал, чтобы меня сюда положили.

— Все твои друзья! Володя Вознесенский позвонил Виталию Старикову, Виталий позвонил в управление здравоохранения города, оттуда позвонили сюда… Мы за тебя так переживаем! Поправляйся скорей, пожалуйста, очень тебя прошу — графики летят…

…Я оптимист, но, когда лежать неподвижно под капельницей уже совсем невмоготу, закрываю глаза и представляю, что я в древнем Китае и меня казнили. Был у них там один особенно изощренный способ — человеку отрубали руки и ноги, вырывали язык, выковыривали глазные яблоки, протыкали барабанные перепонки, а потом выхаживали и помещали в общественной уборной. У бедняги не оставалось в жизни ничего, кроме погруженного в темноту и жуткое зловоние сознания! Я фантазирую на эту тему не абы как, а со свойственным мне жизнелюбием, доведенным предлагаемыми обстоятельствами почти до состояния аффекта. То есть стараюсь представить все как можно реалистичнее, чтобы еще больше обрадоваться, когда открою глаза, пошевелю руками, ногами и всем, чем смогу в эту минуту пошевелить, втяну через сопливый нос в воспалившиеся легкие ионизированный реанимационный воздух, услышу за стеной хрипы и храпы собратьев по несчастью, и почувствую, что дела мои не хуже других!

Через три дня температура спадает. Я не сомневался, что так и будет, но, прослушивая легкие и снимая показания компьютера, Павел Владимирович все еще хмурится. В меня 24 часа в сутки вливают антибиотики с сопутствующими растворами. От этого вены с катетерами воспалены. Приходится все время менять руки и делать на ночь гепариновые компрессы.

— Бедные ваши вены! — сокрушается медсестра Татьяна. — В реанимации обычно ставят катетер в магистральную вену — она вот тут, на шее. На руке вены периферийные — быстро «горят».

А еще болит печень и по утрам такая тошнота, словно я пропьянствовал несколько дней подряд. Тогда я вспоминаю мои реальные выдающиеся пьянки и их последствия, и от этого переносить утреннюю тошноту намного легче.

Уже узнаю медсестер по звуку шагов. Татьяна ходит торопливо, почти бегом. Снежана цокает, как лошадка — у нее туфли на каблучках. Алевтина Ивановна шаркает, шамкает и шумит. Если за стенкой разговаривают драматическим шепотом, звенят посудой, гладят кого-то против шерсти, водят железом по стеклу, распевают русские народные песни, забивают гвозди кому-то в мозг, значит, Алевтина Ивановна совсем близко.

— Почему не брЫтый? — спрашивает она меня как-то утром. — Чтобы к следующему моему дежурству побрЫлся.

Надеюсь, через трЫ дня меня здесь не будет!

Лечебный кальян

Каждый день после завтрака по коридору привычно скрипит колесиками тележка с ингаляцией — лечебный кальян, как я это любовно называю.

— Будет АЦЦ, ацетил-салицин, — благодушно предупреждает старенькая близорукая медсестра, как будто речь идет о качественном опиуме. — Дышите не глубоко, а то закашляетесь.

Открывает коробочку, выбирает мундштук, нежно насаживает, загружает в контейнер пузырек с лечебным раствором. Не хватает приглушить свет, включить восточную музыку и запустить вокруг койки полуобнаженных красоток, танцующих танец живота! Бережно беру мундштук. На рукоятке черная кнопочка. Нажать — поступает смесь воздуха и лечебного газа, этого самого АЦЦ. Будь моя воля, я бы сделал ее зеленой. Или любого другого цвета. В больницах я бы вообще запретил черный цвет… Делаю глубокую затяжку. Блаженно закрываю глаза. Я не люблю кальян, но, раз уж приходится курить, надо это делать с удовольствием.

— Раньше с утра спешила в больницу, как на праздник, — откровенничает «кальянщица». — А теперь считаю дни до пенсии, как солдат до дембеля — у меня сын служил в армии, он рассказывал, каково это. Год мне остался. У меня всегда были хорошие отношения с людьми. Но эти две малолетки… Они считают меня глупой, воруют и прячут мои очки, дразнят Тортилой. Я им ничего не отвечаю, делаю вид, что не замечаю. Хотя я могу и ответить, могу постоять за себя!

«Зря, надо отвечать, — думаю. — На каждый плевок, каждое оскорбление надо отвечать, если есть силы и решимость! Мир не становится лучше, пока мы позволяем приколачивать себя к крестам и делаем при этом страдальческие физиономии лузеров. Опыт показывает, мерзавцы сами по себе не вымирают. Давно пора вешать над кроватями распятия, показывающие подонкам FUCK, а всем добрым людям на всякий случай носить в карманах кастеты…»

— Не уходите на пенсию, — говорю, выпуская в потолок голубое лечебное облако. — Пройдут полгода или год, и все изменится. Ваши недоброжелатели свалят, их место займут хорошие люди. Все, проверяющие нас на прочность, рано или поздно, сваливают. Или ломаются, от бессилия нас сломить! Важно только, чтобы нам хватало терпения! А если ваши недруги не свалят и не сломаются, позвоните мне, и я приеду. Я помогу вам!

— А ведь их через год обещали перевести в другое отделение, — оживляется. — Вы правы, не надо мне уходить! Кто же без меня будет катать эту тележку?

Ее близорукие глаза под толстыми линзами очков делаются счастливыми. «Эх, если бы оно было всегда, это другое отделение, отделенное от моего бодрого мира высокой бетонной стеной с колючей проволокой, как в зоне, на которой сидел Родион! — мечтаю под воздействием игрушечного опиума. — И чтобы все говнюки — все без исключения — рано или поздно туда отправлялись! Может, в настоящем Раю все так и устроено? Ну, то есть там все не идеально и не прилизано, но стоит появиться на горизонте какому-нибудь засранцу, ты ему — бац! — в рожу веселую струйку АЦЦ из кальяна и бодрым веселым пинком за бетонную стену, под замок!»

Кальянщица прощается, увозит волшебный целительный дым, а я лежу, смотрю в окно. И дым Отечества нам сладок и приятен, потому что он целительный! Хотя иногда кажется, что, наоборот… Небо застилают свинцовые облака, в стекло сурово барабанит дождь со снегом. Осень на глазах превращается в зиму. И я мысленно соскребаю себя с земли, собираюсь с силами… Кто-то из великих сказал, что кино люди смотрят, потому что хотят увидеть, как исключительные люди совершают исключительные поступки исключительным образом. Вывод из этого напрашивается сам собой — чтобы играть героев, надо и самому хоть немножко быть героем, ну, хоть чуть-чуть, хоть самую малость, хоть капельку! В этой лживой профессии надо изо всех сил стараться быть честным. Хотя бы с самим собой.

Звонит Настя.

— Вчера ходили в ночной клуб, — рассказывает. — Была тематическая вечеринка, в стиле стиляг. Мы оделись соответствующе. И были там, как белые вороны. Другие девушки оделись, как обычно — черные короткие облегающие платья, каблуки… У нас не умеют отдыхать и веселиться!

— С кем ходили? — спрашиваю.

— Ну, с Иркой…

— И все?

— С ним тоже. Мы помирились, Леш… Но ведь у тебя все и так будет хорошо, правда?

Все будет не просто хорошо — офигенно! Да и сейчас все зашибись! В моей жизни, как в компьютере, происходит апгрейд. Устанавливаются обновления, открываются новые возможности, расширяется база данных… Ребята! Все, кому я дорог или хотя бы не безразличен, поверьте, со мной не может произойти ничего дурного! Расслабьтесь и ждите — я скоро к вам вернусь! Лучше сходите пока за коньяком и апельсинами, чтобы отпраздновать нашу встречу… Верю ли я в Бога? Просто я знаю, что есть кто-то, кто каждую секунду за мной приглядывает. Как когда-то в детстве — мой отец. Может, это и есть мой отец. А еще рядом с ним мои друзья, что тоже ушли… Они и со мной тоже рядом. И во мне.

На очередном утреннем обходе, просмотрев на компьютере мои показания и заметно повеселев, Павел Владимирович разоткровенничался и рассказал, что по его наблюдению тяжелобольные перед смертью тоже испытывают облегчение. Как будто кто-то им дает новые силы и надежду. Я вспомнил, как по-праздничному взвинчен был отец в свой последний день. Он без конца разговаривал, быстро и отрывисто. Как гениальный сумасшедший пианист Джефри Раша в фильме «Блеск», повторял по несколько раз одно и то же, путался, жестикулировал, по-дружески обращался к кому-то, кто, как ему казалось, стоял на балконе, отец хотел нас познакомить. Мне приходилось то и дело вставать, открывать балконную дверь палаты, показывать, что там никого нет. В тот последний день лицо отца изменилось, как будто он начал превращаться в кого-то. Это было и страшно, и, как ни странно, любопытно… Может, это было началом его перерождения? Но в кого? Возможно, в того, кого я не мог видеть, но кто уже стоял на балконе, дожидаясь нового лица. Ну, что ж, в таком случае этому на балконе крепко повезло. И хорошо бы, чтобы этот парень тоже был я…

Ночью приснилось, как будто я прихожу в какой-то бар, а там можно почистить кровь. Мне моим же десантным ножом с зазубринами вскрывают вены, сцеживают кровь в ведро, уносят в подсобку чистить. В высокий пивной стакан тут же наливают из пивного крана здоровую свежую кровь. В стакане пена. Я не знаю, что с ней делать. Бармен в красном халате и красной марлевой повязке, судя по голосу — Олег Шкловский — берет стакан, со знанием дела сдувает розовую пену на пол, протягивает мне…

— Пей, Родя! Это отборная, очень мягкая и душистая кровь местного разлива, думаю, все пять звезд! Пей и выздоравливай, дружище! У нас у всех из-за тебя графики летят…

Побег

Через семь дней после поступления в реанимацию я сбежал. Случилось это так: мне позвонила мой агент, и сказала, что меня очень хотят видеть на пробах в Москве. Главный герой — Ангел. Он спускается с небес, как Бэтмен, как Спайдермен, как Агент 007, чтобы творить справедливость и спасать только что умершие души… Сама постановка вопроса меня сразу зацепила. Никогда еще мне в руки не попадался такой материал. Да и не снимают в России про Ангелов. Когда съемки — неизвестно, но попробоваться надо в ближайшие два дня.

— Понимаю, ты в больнице, в другом городе, но я не могла тебе не сообщить, — сказала агент. — Они очень хотели именно тебя.

— Интересно, почему. Разве я похож на ангела?

— И я у них это спросила, — засмеялась агент. — А они, мол, ничего не знаем — телеканал заказал…

— Какой телеканал?

— Не сказали, но дали понять, что самый главный.

— Первый что ли?

— Ты повторил сейчас мои слова — не знаю, они многозначительно промолчали.

По моей просьбе агент по интернету переправила на местную студию текст, к вечеру он был у меня. Я на одном дыхании прочитал сценарий и понял — от таких ролей нельзя отказываться, даже в реанимации. Особенно в реанимации!

Меньше, чем через час я уже мчался на такси домой через зияющую черную дыру вечернего города и думал о моем Ангеле. И меньше, чем еще через час, по дороге в местный аэропорт, и потом в зале ожидания, и в самолете, и в такси по дороге из Шереметьево, и ночью во сне, во вспышках одурманенного антибиотиками сознания, я думал о моем Ангеле.

…И когда меньше, чем через сутки попадаю черт знает куда, в спальное Медведково, где в крохотном офисе неизвестной крохотной компании-производителя назначены пробы, и оказываюсь перед камерой, чтобы чуть позже, в оцифрованном виде, предстать на суд продюсеров некого «самого главного канала», мне требуется получить ответ на пару непростых вопросов.

И первый, самый главный: «А что, если быть Ангелом — наказание?»

— Что вы имеете в виду? — настораживается режиссер проб, девушка лет тридцати, избегающая смотреть в мои воспаленные болезнью и страстью глаза, а точнее — воспаленные болезненной страстью.

— Ну, допустим, ваш герой в земной жизни работал, например, в бухгалтерии клинической больницы уездного городаN — ежедневно брал там взятки с заезжих сериальных актеров за предоставление отдельных палат, сверхновые швейцарские и немецкие антибиотики, индивидуальный подход и возможность посещения в неурочное время. Он жил с ощущением, что к плечам его привинчена незримая полочка, на которой постоянно находятся миллионы пузырьков с чужой мочой, то есть, можно сказать, вся моча мира давила ему на плечи, а это, как вы понимаете, груз не малый! Чтобы расслабиться и отомстить миру за «обиду», этому парню приходилось быть изобретательным — он коварно мочился из окна на прохожих, устраивал пьяные оргии с подсыпанием ядов в вино случайным гостям, длинными и острыми иголками пронзал восковые куклы Президента и Премьер-министра, а потом прилипал к экрану телевизора и ликовал, если ему казалось, что колдовство действует!.. Если Бог — это не красивая метафора, то наш «бухгалтер» после смерти однозначно бы огреб! Считается, что грешника на том свете ждут черти, раскаленные сковородки и все такое. А вдруг, грешников в наказание превращают в ангелов?! Допустим я Ангел (я взял со стола игровой бокал с соком, поднес ко рту) — смотрите, вот, я делаю глоток, а вкуса не чувствую потому что я Ангел! Если это вино, то я и ни черта не опьянею, потому что я Ангел! И не почувствую вкус и запах женщины, если что, потому что я Ангел — ангелы же бесполы! И, как собака, буду видеть мир черно-белым, потому что ангелы, как известно, видят мир, как собаки! Вот я и говорю — может, быть Ангелом наказание?

Да, и как этот Ангел будет одет? Еще не думали? Если меня утвердят, пусть мой Ангел носит длинное широкое пальто, чтобы под полой можно было прятать трубу. Труба пусть будет обязательно розовая — я сам об этом позабочусь. И в брюках или джинсах пусть красуется вот этот ремень — приподнимаю футболку, чтобы они увидели мой древний ремень от Версаче, с приметной позолоченной пряжкой, что я специально для проб откопал в чулане. Почему розовая труба и именно этот ремень? Если меня утвердят, я все вам расскажу в подробностях…

А если меня не утвердят — такое ведь тоже возможно — я напишу и сниму свою историю. И там Ангел-хранитель будет спасать лишь того, кто сам хотя бы однажды кого-то спас. Потому что, по-моему, чтобы иметь Ангела-хранителя, надо и самому хоть раз в жизни побыть для кого-то Ангелом-хранителем! А как вы думали? Хотите быть спасенными — спасайте! Впрочем, может, все так и работает, и я просто пока не знаю…?[11]

P.S.

«Будьте со мной осторожнее. У меня злопамятный ангел-хранитель. И вечно пьяный бес-искуситель»[12]

Возвращение

До самолета есть немного времени. Надеваю спортивный костюм, сажусь в джип, еду в Серебряный бор. Спортом заниматься рано. Но и не заниматься не могу. Отяжелел. Кровь закисает. В мозгу застой. Тело требует нагрузки.

Оставляю машину на просеке в лесу. Темно и в воздухе морось. Пахнет мокрой землей и сосновой корой! Сначала быстро иду по тропинке, но, не могу удержаться и перехожу на бег. Потихоньку. Осторожно. Как по минному полю…

— Как твое здоровье? Ты поправился? — спрашивает девушка, сидящая в самолете сразу за мной. — Я играю главную женскую роль в параллельном проекте, где режиссер Бонч-Бруевич, поэтому знаю…

В салоне Боинга много свободных мест. Пересаживаюсь к ней.

— А у нас тоже жесть, — делится. — Мне во время холостого выстрела частицы пороха попали в глаз. А партнер получил прикладом в челюсть. Еще меня пытались заставить спрыгнуть с дерева с четырехметровой высоты — еле отвертелась! И у Бонч-Бруевича постоянные перепады настроения — то орет на всех, то заигрывает. Назло срывает актерские графики. Пригрозил мне, что, если я полностью не освобожу для него ближайший месяц, он сократит мою роль. Кажется, он сильно измотан — нервная система у него ни к черту…

— А ты его пожалей. Вот увидишь, он сразу перестанет орать и срывать твои графики. Мужчинам надо, чтобы их иногда жалели, но только незаметно, чтобы они сами этого не поняли… Так уж мужчины устроены — все время нуждаются в женском тепле, но стараются держаться так, будто вас нет…

Ночью сплю плохо, ворочаюсь. Утром встаю разбитым. Тошнит и раскалывается голова. Чтобы отвлечься и заодно войти в материал, вчитываюсь в сценарий, кружу по квартире, приоткрываю окно, делаю несколько глубоких вдохов…

После обеда знобит и появилась тревога. Раньше, когда слышал, что при некоторых болезнях появляется чувство тревоги, не понимал. Теперь знаю.

«Ничего, завтра съемки, работа поможет прийти в себя! — думаю. — Хватит болеть, клин клином!» Тороплюсь в тренажерный зал. Тридцать минут кручу педали велотренажера — гоняю сердце, потею. После тренировки как будто легче. Видимо, привычный к спорту организм воспринял спортивную нагрузку как сигнал, что здоров.

…И вот он настал, этот день возвращения в строй! Пашка сидит в вагончике, весь в нарисованных ссадинах.

— Видишь, какое должно произойти между нами мочилово! — радостно показывает на лицо.

Филипп за рулем фургона, на котором намечен побег. Родион его успокаивает: «Все будет хорошо, прорвемся!..»

ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО, ПРОРВЕМСЯ! Надо написать это 150 000 раз везде, куда упрется взгляд! В одном хорошем фильме герой говорит: «С девушками надо делать вид, что ты уже победил». Думаю, не только с девушками… Вот, я и делаю, изо всех сил делаю вид, что я победил и по другому быть не может!

С каскадерами и без

Первая неделя после больницы похожа на год. Как назло, сплошь сцены беготни и драк. Где возможно, вместо меня снимается дублер. Но бывают сцены, где дублер, ну, никаким боком. Например, в ресторане…

Чтобы подвести Родиона под новое уголовное дело, майор милиции в штатском провоцирует его на драку. Снимается это целый день, подробно, но с таких точек, что никак не подставить дублера, делаю все сам. После токсичных антибиотиков печень барахлит. То и дело тошнит, подскакивает температура, болит правое подреберье, а главное, быстро устаю. Вроде, толком и не поработал, а хоть пластом ложись. Павел Владимирович предупреждал, что так будет — это синдром хронической усталости. После обеда чувствую себя совершенно обессиленным и в одном из дублей ошибаюсь, попадаю артисту, играющему майора, кулаком в висок. Минут пятнадцать он приходит в себя, приложив к шишке пакет со льдом. С трудом добиваем сцену и садимся ждать, когда закончится снег. Он идет с утра, поэтому утреннюю натуру перенесли на вечер. Но снег все не заканчивается, и земля становится все белее. Когда понимаем, что ждать бессмысленно, разъезжаемся по домам.

На другой день с утра улица. Я нервный, потому что холодно и лихорадит. В промежутках между сценами прячусь в вагончике, лежу в пальто на диване, свернувшись калачиком, как пес.

После улицы снимается драка Родиона и охранников спортклуба. Снова драка, и снова так мало сил! На площадке дублер, но вновь его никак не задействовать — слишком мало места.

Ближе к вечеру приезжает Глазков. Встречаемся на улице Аэродромная в ангаре для самолетов и вместе с постановщиком ставим финальную драку. Она должна быть лаконичная — несколько сильных ударов, между которыми текст. Текст мы тоже пишем сами, так как этой сцены в сценарии нет.

В первом же дубле Паша Глазков бьет меня кулаком в висок. А когда я отбрасываю его на капот, он случайно носком ботинка попадает мне по ноге, поврежденной в сцене на водохранилище. Ну, и Паше тоже достается…

Легкие мои еще не готовы к такой нагрузке. Начинаю кашлять и задыхаться. Чтобы не кашлять в кадре, держу наготове кружку горячего чаю с молоком, прячу ее за колесо одной из игровых машин, поближе к месту драки. Молоко смягчает горло и успокаивает спазмы в желудке.

…Что такое боль? По-моему, боль условна и зависит от личной чувствительности. То, что для одного боль, для другого комариный укус. Мой дантист говорит, у молодежи зубы не болят так, как раньше у их родителей. И дело не в зубной пасте и жевательной резинке против кариеса. Человек не чувствует зубной боли, хотя нервы воспалены. Сигнальная система не сигнализирует, хотя должна. Отсюда, запущенные болезни, что так трудно лечить. Люди вовремя не понимают, что больны. И значит, надо мне радоваться, что я все еще чувствую боль!

Коньяк с апельсинами

Прошло десять дней после моего возвращения. Выходных не было, так как мы сильно отстали от графика. И вот, наконец, завтра выходной.

Как и договаривались, она приехала с апельсинами к коньяку. И с хурмой. Порезала фрукты. Я поставил на журнальный стол бокалы и бутылку коньяка.

Пьем коньяк, едим апельсины и хурму. Рассказываю о творческих планах. У меня их, как у человека, что хотел бы жить вечно. Но я не вечный, поэтому тороплюсь. Она больше слушает, чем говорит сама. И курит мои сигары. Сигары немного пахнут луком — в холодильнике, где я, как и положено, их храню, всю неделю стояла тарелка с нарезанным кружочками луком. Лук я ем для иммунитета.

Мне кажется, не прошло и часа с момента, как мы выпили первую рюмку, но, когда смотрю на часы — пять утра. На исходе вторая бутылка коньяка.

— Мне холодно, — шепчет Лида.

Я обнимаю ее.

Просыпаюсь в двенадцать дня. Голова гудит. Слышно, как в гостиной все еще работает телевизор. Лида одевается.

— Ты чего так быстро убегаешь?

— У меня в телефоне 17 пропущенных звонков. Мама волнуется…

— Я тоже буду волноваться, если ты сейчас уедешь.

— Ну, и зря, я же не навсегда. Мне было очень хорошо с тобой, Мишаня…

— Я не Мишаня, я Алексей.

Ее лицо заливает легкий румянец.

После ее ухода целую вечность стою под горячим душем. Слава богу, выходной! В спортзал, конечно, не иду. Вместо этого валяюсь на диване, смотрю кино и читаю. Незаметно пролетает день.

Около семи звонит Лида.

— Как ты там? Я тебя не отвлекаю? А я катаюсь по городу. Завтра у меня съемка, но, во вторую смену, так что вечер свободен… Только утром надо не рассыпаться — возможно, придется ехать в Борисов.

— Зачем в Борисов?

— Есть одна неприятная проблема.

— У тебя проблема?

— У подруги.

— А я уже почти испугался.

— Чего ты испугался?

— Черт его знает… не могу понять сам себя.

— Это твое перерождение, о котором ты мне вчера полночи твердил, Леш. Помнишь?

Да, помню. Я фантазировал на тему болезни. Говорил, что любая болезнь — это не просто так, это значит, что накопилось слишком много старости и пришло время объявить ей войну.

— Верно, вчера я был красноречив, Лидочка! — говорю, смеясь. — А, кстати, кто такой Миша?

По тому, как накаляется телефонная трубка у меня в руке, понимаю — нелегко ей там, на другом конце вселенной, где некий Миша упорно встает между ней и мной.

— Миша — это один знакомый актер, — наконец находит объяснение. — Мы с ним так часто болтаем, что я иногда называю Мишами других мужчин.

— Это нормально! — смеюсь. — Можешь называть меня, как тебе удобно, только не пропадай…

Вечером она снова приехала. Без звонка и без фруктов. Но это нам уже и ни к чему…

Утром, до съемок мне позвонил Чернов и сообщил, что ночью от инфаркта умер один наш общий друг. В пять утра почувствовал себя не важно, встал, пошел на кухню выпить воды, потерял сознание и все… Приехала скорая, но спасти не смогли — обширный инфаркт. В 39. Он был здоровый и крепкий, следил за собой, ходил в сауну, играл по выходным в футбол.

…Сижу в вагончике в ожидании, когда позовут в кадр, смотрю на заснеженные елки, на уютные дома в лесу, и думаю, как хрупка человеческая жизнь! Мы строим из себя героев, но на самом деле мы стеклянные — ничего не стоит нас разбить… Значит, надо торопиться!

Финал

Сцена на шоссе оставила чувство недосказанности. Так бывает во сне, когда хочешь сказать что-то важное, открываешь рот, а слов нет. Или, когда пытаешься разговаривать под водой (Я заметил, во сне почему-то все самые главные слова приходится говорить под водой, и тот, кому ты это говоришь, обычно отворачивается, не дослушав).

Был 20-градусный мороз, конец светового дня, и мы опять не успевали. В который раз спас стедикам. Махнули одним кадром огромную сцену! Все! Зритель больше не увидит героев! Мне кажется, тут хорошо бы побольше подробностей. Как истекает кровью смертельно раненная Наталья. Как беззвучно кричит, склонившийся над ней, Родион. Как Филипп блуждает обезумевшим взглядом по свежим пятнам крови на снегу… Нет и реакции Славика. Вообще все происходит так быстро и скомкано, что даже я, находясь внутри сцены, не сразу соображаю, в кого попали пули — убийца в одно мгновение проносится мимо на джипе и лишь слегка притормаживает, чтобы дать автоматную очередь через опущенное стекло. Закончить так эту огромную историю все равно, что мне закончить мою историю здесь…

…

А может и надо так заканчивать? И так уходить? Чтобы никто не успел понять, что это все — ФИНАЛ. А когда понял, чтобы захотел тебя вернуть. И пересмотреть фильм. И прочитать книгу сначала. Или бросился писать письмо в правительство, в Совет Федерации, а то и самому Президенту, чтобы немедленно дали указание написать новую книгу с теми же героями и снять продолжение фильма…? Но я расстроился. Сцена снова и снова прокручивалась в воображении в самом медленном рапиде — почти покадрово. И все движущиеся было размазано, как будто пытались стереть. Наши голоса тонули в болезненно высоком гуле, похожем на гул в ушах, когда приходишь в себя после контузии…

На следующий день с утра проходы. Ничего сложного, но приходится сниматься без шапки, так как это для десятых серий, где по сценарию осень. К обеду снова кашляю и мир вокруг в рапиде, как во вчерашней сцене в моем воображении. Вызывают скорую. У меня опять температура и что-то в легких… Уверен — ничего страшного, но врач Скорой считает иначе. Отводит Володю в сторону и минут пять они беседуют. Володя возвращается, неловко улыбаясь.

— Давайте поздравим Алексея с завершением съемок на нашем проекте! — говорит взволнованно и, как мне кажется, немного виновато. — Я прикинул, завтра можно обойтись без тебя, Леш. Там подъезды и отъезды, опять на морозе и без шапки. Снимем со спины дублера. А ты лечись!

Хочется возразить — один-то день продержусь! Все равно я уже победил, а победители не должны бояться ходить по морозу без шапок! Но молчу и только кашляю. Силы кончились. Как будто на самом деле я уже под водой. Давно не испытывал такого. Реально, иссякли все силы.

Эпилог

— Родя, домой! — кричит кто-то за спиной. Вздрагиваю и оборачиваюсь. Старушка выгуливает заспанного спаниеля. Вот так, я теперь откликаюсь на кличку собаки. Возможно, когда через полгода сериал «Месть» покажут по телевизору, число спаниелей по имени Родион возрастет в разы. Но надеюсь, к тому времени я уже не буду откликаться на это редкое имя. А на какое имя я буду откликаться, ну, конечно, помимо своего? Это знает только мой актерский бог, но мы с ним не общаемся на эти темы.

Сегодня тридцать первое декабря. Через час за мной заедет Вадим, чтобы отвезти в аэропорт. Я давно собран и вышел, чтобы немного подышать. Съемки закончились десять дней назад. Нет, я не заболел — я же им говорил! Но улететь сразу не смог… Пару раз собирался и каждый раз в последний момент откладывал. Продюсеры удивлялись — почему не улетаю. Все, кто мог уехать, уже в Москве.

Что я тут делал в эти свободные дни? Хрен его знает… Валялся на диване. Читал книжки. Писал. Смотрел скаченные из интернета сериалы. Подходил к окну и наблюдал, как город заваливает снегом. Слонялся по окрестным дворам, осторожно вдыхал больными легкими морозный воздух, наблюдал за спаниелями, выгуливающими своих хозяев…

И думал, много думал…

Мои мысли были бессвязны, как выкрики зрителей, по ошибке собравшихся в одном зале, чтобы посмотреть разные фильмы.

Каждый вечер я собирался с кем-нибудь встретиться. Но каждый раз, как наступало время, переносил встречи на другой день. Мне хотелось тишины.

В кармане вибрирует телефон. Определился незнакомый номер. Кто это может быть?

— Привет! Ты меня не помнишь? Это Катарина, я сменила номер. Ты все еще в городе? Съемки закончились?

Не могу вспомнить, что за Катарина. В моем ближайшем окружении нет Катарин. И не ближайшего окружения у меня сейчас нет тоже, я — один.

Она смеется.

— Так и думала, что не вспомнишь. Хотя обещал мне кое-что. Ну, ладно, даю подсказку. Паруса и дети!

И тут я вспоминаю — второй день съемок, берег водохранилища, дождь, актерский вагончик, загорелая девушка-инструктор… Счастливое время, когда в очередной раз все только начиналось. Как я люблю, когда все только начинается! Может, ради этого и стоит иногда немножко умирать. Не так, чтобы навсегда, но чтобы лишь немного испугаться… Хотя кто знает, может, играя в эти игры, хорошие актеры запускают внутри себя потайные механизмы смерти? Хотелось бы, чтоб все же было не так! Чтобы, честно приняв чужую трудную судьбу, пройдя через холодный липкий страх придуманного боя, мы обретали несгибаемую силу противостоять реальной Смерти, что караулит каждого где-то, за углом…

— Я рассталась с моим парнем, — сообщает Катарина совсем без грусти. — Еще летом. Мы с ним съездили в отпуск и я поняла, что это не мой человек. И я его отпустила. Ты мне тогда все правильно сказал. Надо торопиться и не тратить время на пустоту.

— Я так сказал?

— Не стала тебе звонить, чтобы ты не понял не правильно, — смеется. — Чтобы не подумал, что я звоню, чтобы напроситься… — господи, как это глупо! Как бы там ни было, все это время мне очень хотелось позвонить тебе. Только не было повода.

«Как часто ждешь каких-то дурацких поводов, чтобы сделать всего один решительный шаг, — думаю. — Иногда ждешь страстно, ночами не спишь, твердишь молитвы, пишешь что-то на клочке бумаги, бросаешь в бокал и выпиваешь с шампанским в новогоднюю ночь, чтобы сбылось. Но все остается, как есть, фортуна не оставляет шансов… Тогда впадаешь в депрессию, проклинаешь судьбу, считаешь себя неудачником… А возможно, надо лишь взять телефонную трубку, набрать нужный номер и шепнуть „Привет, это я!“ Если тебе не дают повода, попробуй сам дать кому-то повод…»

— Зря, надо было позвонить… — говорю вместо этого.

— И вот, наконец повод пришел, — продолжает, как будто не слыша. — Что у тебя с Новым годом? Не знаю, с кем справлять Новый год, представляешь! Поэтому и звоню… Собиралась с друзьями — мы планировали встретить новый год в городе, выспаться и махнуть в Египет. Но так случилось, что они уже там, а у меня билет только на третье и его не меняют… Не знаю, что придумать на эти дни… Кстати, ты не хочешь в Египет?

— Катарина, прости, я тебя перебью! Я должен сделать один маленький, но очень важный звонок. И я сразу тебе перезвоню!

Произношу эти три фразы спокойно, как удав. Но как только отключаюсь, стремглав набираю Вадиму:

— Вадюха, дружище, ты уже выехал за мной? Это хорошо, что выехал! Только, друг, мы не едем в аэропорт, потому что я не лечу в Москву… Да, опять не лечу, ты не ослышался. Где сегодня буду справлять Новый год? Если честно, пока не знаю. Ничего страшного, это нормально для меня не знать — я так живу и мне это нравится! Короче, приезжай и мы поедем по магазинам — купим еды, шампанского, цветов… А по дороге подумаем, где до третьего января можно раздобыть билет из вашего прекрасного города в этот солнечный и ветреный Египет… Ну, да, в Египет — я еще летом собирался заняться виндсерфингом, наполнить паруса неопалимым ветром перемен, разве я тебе не говорил? Вот и пришло время!..

Июнь 2009 — май 2010, Минск — Москва.

Примечания

1

Здесь и далее автор использует фрагменты собственных стихов разных лет.

2

Миниатюрный дамский пистолет.

3

«Мой единственный», реж. Чарли Петерс.

4

Цитата из х.ф. «Джеймс Бонд, Квант милосердия».

5

Притча взята из фильма «Сбиться с пути», реж. Френк Халфун.

6

Сидни Поллак, «Жизнь взаймы».

7

Сидни Поллак, «Три дня Кондора», Роберт Редфорд и Фэй Данауэй. 1975 год.

8

Так называются девушки или юноши, танцующие полуобнаженными для гостей в ночных клубах.

9

Перефразированная цитата из фильма «Лицо со шрамом», реж. Брайан де Пальма.

10

Цитата из популярнейшего во всем мире американского сериала «Декстер» о серийном маньяке-убийце, служащем в полиции.

11

Авторские права на идею такого сериала зарегистрированы. В момент принятия книги в производство автором велись переговоры с одним из центральных телеканалов о запуске пилотных серий под рабочим названием «Злопамятный ангел».

12

Статус в Одноклассниках.

Content

Михаил Мамаев
Месть негодяя

Чемодан (пролог)

Чернов

Светка

Переезд

Первый съемочный день

Съемки в яхт-клубе

В лесной могиле под дождем…

Чайник с кипятком

Ужин с друзьями

Юля Гулько

Кровь

Суббота в яхт-клубе

Мировое кино

Гайморит

Кокаиновая фантазия

Лида Колесник

Бриллиантовая Диадемка

Земляника

Беспокойство

Дистанция

Подробности

Настя

Будущее и прошлое

Таня

«Серые пятна на экране…»

Сталкер

Скорее нет, чем да

Удары

Девушка мечты

Осенние листья

Я хочу такого бога, чтобы поддерживал меня в бою!

Воспоминание о Финляндии

Царапина

Зона

Холостяки правят балом!

Снова в Москву

Лида Колесник

Кукла Вуду

Витя, разве евреи бывают шизофрениками?

С чувством радости и без

Терпение

Проиграл…

Месть

Оптимизм

Лечебный кальян

Побег

Возвращение

С каскадерами и без

Коньяк с апельсинами

Финал

Эпилог

Примечания