Хюлле Павел

Тайная вечеря

Предисловие

История одной картины

Существует гностическая идея, согласно которой в начале было вовсе не слово, как сказано в Евангелии от Иоанна, а образ. Якобы Бог, прежде чем решил, как будет выглядеть мир и что в нем должно находиться, прежде чем прибегнул к слову, вообразил себе некую картину, то есть образ того, чему надлежит быть сотворенным.

Сейчас, когда меня попросили немного рассказать о романе «Тайная вечеря», я с невольной улыбкой об этом вспомнил и вот почему: главную — хотя не единственную — интригу Павел Хюлле выстроил, опираясь на историю одной картины. Так уж получилось, что я — автор этой картины. И, прежде чем говорить о книге, хочу кое-что пояснить российскому читателю.

Вначале, пожалуй, несколько сведений чисто технического характера. Картину «Тайная вечеря» я писал десять с лишним лет. Холст размером 9 x 4,5 м был установлен на специальной подставке на хорах готического костела Святого Иакова в Гданьске. Меня давно уже привлекали крупные художественные формы. В 1980-е годы я имел счастье работать в Лувре — занимался консервацией полотен Курбе и Делакруа. Накопленный тогда опыт и увлечение такого рода живописью подтолкнули меня к принятию, наверно, самого рискованного в моей жизни решения. Мне давно хотелось написать свою версию Тайной вечери, а тут я решил, что картина будет большого формата.

В романе использована еще одна моя идея: я попросил двенадцать известных гданьчан подарить апостолам свои лица; Павел Хюлле был в их числе. Принимая приглашение прийти на фотосессию, он не преминул пошутить: мол, мне, по-видимому, нужен Иуда…

Именно эта встреча на сцене театра, где я собрал своих друзей, чтобы сфотографировать их за пустым, накрытым белой скатертью столом, и легла в основу романа Павла. Он описал один день из жизни нескольких «натурщиков» — целый день, вплоть до той минуты, когда все «апостолы» собираются в театре. Почему из двенадцати потенциальных героев были выбраны именно они, остается его писательской тайной. Так или иначе, мы сопутствуем этим людям с раннего утра — следим, как они пробиваются на фотосессию через забитый машинами город и собственные воспоминания.

Зачем мне понадобились их фотографии? Картина моя — не реалистическая; лица на холсте, конечно, узнаваемы, но это не веристические портреты; трапезный стол — вместе с тем, что на нем находится и что за ним происходит, — подвешен между небом и землей, между реальностью и вымыслом, дословностью и метафорой. И все же сидящие за этим столом — конкретные особы, а поскольку я знал, что работа над картиной займет не один год, и понимал, что ни у кого из них не найдется времени для позирования на протяжении многих месяцев или даже лет, то пришлось их сфотографировать. В тот момент, когда сверкнула и погасла блиц-вспышка, автор поставил в своем романе точку.

Пока я работал над картиной, особенно в последние годы, Павел часто приходил в костел Святого Иакова и всегда приносил с собой свежий ароматный хлеб и бутылку красного вина. Мы «преломляли» хлеб, пили вино из чайных кружек и разговаривали: о трактовке тайной вечери в Евангелиях, о гностических тайнах, о традициях европейской живописи, о современном искусстве, которое едва ли не отказалось от представления человека в контексте sacrum. Фрагменты этих бесед Павел включил в роман, хотя и вынес за пределы костела.

Разумеется, Павел Хюлле не был бы столь интересным и своеобразным писателем, если бы не украсил канву романа характерным для себя оригинальным способом. Картину современной Польши он обогатил, перенеся действие в недалекое будущее. В Гданьске этого «недалекого будущего» то там, то сям вырастают мечети, террористы взрывают магазины, торгующие спиртным, возомнивший себя Мессией безумец убегает из психиатрической больницы, а братья-близнецы Ярослав и Лех Качинские — персонажи популярного шоу, именуемого политикой, — уже удостоились проспекта своего имени.

Заметное место в романе занимает ксендз Монсиньоре. Вот это — реальная фигура, прелат Генрик Янковский, личность известная и весьма противоречивая. В прошлом капеллан «Солидарности», духовный наставник поднявшихся на борьбу с режимом рабочих, после 1989-го позволял себе в проповедях антисемитские и антидемократические высказывания, за что был отстранен от должности приходского ксендза знаменитого костела Святой Бригиды. Монсиньоре — прозвище, и не случайное: прелат распространял импортное вино «Монсиньоре» с собственным изображением на этикетке. Бывший когда-то символом «Солидарности», Янковский со временем стал олицетворением ксенофобии, ненависти к некатоликам, гордыни, алчности, лжи. Для националистов он — герой, для средств массовой информации — персонаж дешевой оперетты, для большинства поляков — человек, который растоптал собственную прекрасную легенду.

Красивый контрапункт «Тайной вечери» — линия шотландского рисовальщика и живописца Давида Робертса (реальная историческая личность), вместе с которым читатель бродит по Иерусалиму XIX века и видит город глазами этого тонкого и впечатлительного художника. Роман, кстати, начинается с сюрреалистического сна, явно навеянного Иерусалимом.

Как автору картины, послужившей толчком к написанию романа, мне особенно приятно, что книга Павла Хюлле уже переведена на английский, португальский, немецкий, венгерский языки, а теперь попадает в руки российского читателя, к которому и обращены эти несколько слов.

Мачей Свешевский[1]

ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ

В истории оной автор, ее написавший, таково старался имена скрыть, что даже край, где она приключилась, не захотел означить по причине великой ее мерзости, не желая ни страны, ни семейства, ни родных, еще, вероятно, здравствующих, осрамить, однако же добавляет: когда бы она ни случилась, того достаточно — как он говорит, — что история сия правдива.

Михал Юрковский.

Истории свежие и необычайные

Я для них был жизнью, но они были для меня смертью.

Мани Псалом CCXLVI

Глава I

Странные последствия странного пробуждения

Вести с другого берега Юсуф привез тревожные. Федеральные войска прочесывали нижний город, и ни в одном закутке нельзя было укрыться. Черные блестящие мотоциклы, казавшиеся слишком тяжелыми, чтобы перескочить ручеек в долине либо погнаться за каким-нибудь бунтовщиком по ступеням улочки, на самом деле были шустрые, как стрекозы. Несчастный, который, рассчитывая на неповоротливость машины, щадил ноги или, запыхавшись, замедлял бег, платил за это жизнью. Расправа не была похожа на экзекуцию. Когда повстанец оказывался в зоне досягаемости короткоствольного оружия, он падал наземь от выстрела, звучавшего как глухой стук. Порой, если мотоциклисту, одуревшему от однообразного занятия, хотелось позабавиться, прохожим предоставлялся случай полюбоваться дармовым спектаклем. Убийцы охотнее всего пользовались тонкой стальной, ничем не обернутой проволокой. Ею можно было удушить быстрей, чем испанской гарротой. Когда возле фонтана Свободы один из мотоциклистов, набросив убегающему петлю на шею, протащил труп вокруг площади, публика за столиками кафе «Аль Рашид», повскакав с мест, наградила этот трюк аплодисментами.

— Да, конечно, — Юсуф по своему обыкновению ковырял зубочисткой в зубах, — их все ненавидят. И я тоже. Псы, которых никто ничему не научил. Но почему среди бела дня? На глазах у журналистов? У горожан? Ведь можно было переловить всех ночью, когда город спит, отвезти в порт, посадить на один из панамских кораблей, которые годами ржавеют у набережной, и просто утопить в пяти милях от берега. Так, как это сделал Мао Цзедун со шлюхами в Китае. Нет, скажешь?

Юсуф был любителем таких сравнений. Из этого следовало, что он более-менее начитан или по крайней мере усвоил кое-какие уроки своих учителей.

— Насколько я помню тот фильм, — сказал я, подзывая официанта, — этих пять или десять тысяч проституток утопили в реке. Понимаешь, Юсуф? В реке, а не в море.

Официант принес ему кофе и стакан холодной воды.

— Что одни, что другие — все дерьмо, — Юсуф говорил медленно, растягивая слова. — И вдобавок неверные, — добавил, дабы не осталось сомнений, что он по этому поводу думает. — Какая разница?

— Такая, что тела этих женщин еще сотни миль несло течением. А в море?

— Акулы, — захихикал он, — отличный корм для акул. Повстанцы ведь — падаль. Смердят при жизни. Мне ни одного не жаль. Понимаешь? Ни единого. А злюсь я исключительно потому, — он указал рукой на солнечный диск, — что днем попутно прихлопнут еще пару-тройку мирных граждан. Журналисты, кстати, тоже псы — ненамного лучше. Как и федералы. — Он протянул мне письмо от Аристона и спросил: — Ты что-то сказал про фильм. Помнишь название?

Названия я не помнил. Аристон, который никогда не пользовался ни телефоном, ни факсом, ни компьютером, сообщал, что занятие наше не состоится ни сегодня, ни в ближайшие дни. Не только из-за сложившейся ситуации. «Я еду в деревню Оасин по делам, не терпящим проволочки». Вот и все объяснение; ниже он написал еще дюжину новых фраз для перевода. «Советую сидеть дома со словарем и никуда не встревать, я дам знать, когда вернусь», — закончил он опять по-английски.

Юсуф, не получив ответа относительно фильма, ткнул пальцем в исписанный мелкими буковками листок; в старомодном каллиграфическом почерке Аристона было что-то очень благородное.

— Ты сюда учиться приехал? Да чему этот старик может научить?! Ладно, не мое дело. Я только посыльный. Но знаешь, что люди говорят? Что никакой он не Аристон. И не грек. Вас, европейцев, ничего не стоит обвести вокруг пальца.

Я заплатил за доставку. Сказал, что ответа не будет. Садясь на скутер, Юсуф бросил:

— А я так и так вниз не вернусь. Дураков нету!

В моей квартире, расположенной прямо над кафе, испортился кондиционер. Отложив полученное от Аристона домашнее задание, я взял фотоаппарат и снова вышел на улицу. Автобусы по маршруту, ведущему на другую сторону реки, к зданию бывшего адмиралтейства, не ходили. На месте остановки, рядом с которой на днях взорвался набитый людьми автобус, все еще зияла дыра, обнесенная — скорее всего, лишь для проформы — полицейской лентой. По раскаленной солнцем, почти пустой улице я добрался до холма Пророков. На смотровой площадке возле огромных подзорных труб, где всегда крутились туристы, никого не было. Но — о чудо — фуникулер, построенный еще при англичанах, действовал. Я сразу углядел два голубых вагончика, медленно разъезжающихся на полпути, в том самом месте, где среди оливковых рощ, окруженный оградой из кипарисов, высился коптский монастырь. Внизу, за нешироким руслом высохшего ручья, раскинулся старый город, опоясанный стенами, из-за которых выстреливали в небо минареты и башни христианских храмов.

Вагончик времен королевы Виктории медленно полз наверх, а я думал об Аристоне, который своим ученикам назначал встречу в разных частях города, как будто обучение греческому языку требовало строжайшей конспирации. Для объяснения его абсурдной блажи можно было найти много причин, но сейчас, пока я поджидал голубой вагончик фуникулера, который уже миновал коптский монастырь и упорно взбирался в гору вдоль стены еврейского кладбища, меня вдруг осенило. Аристон всегда старался подбирать тексты так, чтобы они, хотя бы косвенно, были связаны с местом, где проходил урок. Но почему однажды он повел меня именно на этот холм, никакой связи с «Апологией» Аристида не имеющий? О чем тогда шла речь? Аристид обратился к императору Адриану с такими словами:

«Называют богом также и Диониса, того, который устраивал ночные оргии, был учителем пьянства, соблазнял окружающих его женщин, бесновался. Позднее он был съеден Титанами. Итак, если Дионис, снедаемый Титанами, не был в состоянии помочь самому себе, но был беснующимся, пьяницей и беглецом, то какой же он был бог? <…> И каким образом мог помочь другим тот, кто не мог спасти самого себя? Иное дело Иисус…»

— Как бы это ни звучало, — сказал тогда я, с грехом пополам переведя отрывок, — как бы это ни звучало, аргумент Аристида никуда не годный. Разве можно так защищать христианство? Ведь почти в точности то же самое утверждали противники Иисуса. В их глазах он был беглецом, бесноватым, пьяницей и бабником. И сам себе не сумел помочь — как же он собирался помогать другим? То, что Аристид говорит о Дионисе, говорят об Иисусе его враги. Это что — принятая в подобных случаях симметричная система аргументов?

Аристон не разрешил моих сомнений. Когда заполненный туристами вагончик фуникулера двинулся вниз, учитель поднялся со скамьи, на которой мы просидели уже добрый час, и указал на коптский монастырь.

— Ты знаешь, что это самый старый храм в городе? А может, вообще самая старая из сохранившихся на свете христианских святынь?

Сейчас, спускаясь с горы в совершенно пустом вагончике, я подумал, что и в тот раз выбор моего учителя был не случаен. Текст, которым он меня тогда замучил, а вернее, самый трудный его фрагмент, Аристон взял из первой в истории апологии. Прочие сочинения в защиту христианства, кто бы ни был их автором — Гермий, или Теофил Антиохийский, или Аполлинарий Иерапольский, Мелитон Сардский, Татиан Сириец, Юстин Мученик или даже тезка моего учителя Аристон из Пеллы, — написаны уже после того, как Аристид Афинский произнес свою знаменитую, длинную и блестящую речь. Быть может, поэтому самую старую апологию следовало читать в том месте, откуда открывался вид на самую старую церковь? А что я знал о коптах? Один только раз, посетив как турист базилику Гроба Господня, слышал их пение. Мощное, архаическое и такое красивое, какого я не слышал даже в русских церквах.

От нижней остановки фуникулера я спустился в старый город пешком. На первый взгляд на узких улочках ничего не происходило. Однако опущенные жалюзи лавчонок, пустые веранды кафе и немногочисленные туристы, крадучись поспешающие в гостиницы, производили мрачноватое впечатление. Только на краю армянского квартала я увидел нескольких ребятишек, гоняющих мяч. Они были счастливы — машины с улиц как вымело, и ничто не мешало им играть.

Такси, которое мне наконец удалось поймать, еле тащилось. На пропускном пункте около моста нас хотели завернуть назад, но журналистское удостоверение — кстати, просроченное и измятое, — к счастью, завалявшееся в кармане пиджака, открыло нам путь.

— Во всем виноваты американцы, — говорил водитель, пристально разглядывая меня в зеркальце. — Сперва платят бунтовщикам, потом велят их убивать и под конец все это снимают на пленку. Америка — главное зло. Если б не она, страна жила бы себе припеваючи. Как когда-то Ливан.

Я поддакнул и расплатился с ним перед адмиралтейством. На огромной площади с фонтаном Свободы посередине, рядом с которым, притаившись, дремали два бронетранспортера, кипела нормальная жизнь. Только внимательный наблюдатель мог бы заметить, что рикш и такси тут чуть меньше обычного; объезжая длинной вереницей площадь, они то и дело поодиночке срывались с круга и подкатывали к одной из двух стоянок: возле отеля «Континенталь», где полосатые маркизы кафе «Аль Рашид», казалось, помнят времена принца Альберта, и перед зданием адмиралтейства, где я вышел из такси. Медленно направляясь к веранде кафе «Аль Рашид», я краем глаза заметил полицейских, проверяющих у прохожих документы. Ничего необычного в этом не было, такое здесь видишь каждый день — тем более, подумал я, надо отказаться от услуг Юсуфа. В городе несколько курьерских фирм, принимающих заказы по телефону, с какой стати я должен выслушивать его дикие бредни? Наверняка малый накануне побывал в одном из подозрительных притонов в предместье, где под звуки ритмичной, ужасно визгливой разновидности местного техно под плакатами освободительного движения курят привозимый из Афганистана гашиш.

«Неплохо, видно, там накурился, — подумал я, подходя к веранде „Аль Рашида“, — раз еще сегодня, по пути в верхний город, ему черт-те чего привиделось». Тем не менее, распознав в сидящей за соседним столиком парочке русских туристов, спросил на их языке:

— Вы видели мотоциклы?

— «Харлеи» в Риеке, на всемирном слете байкеров, да? — обратилась девушка к мужчине. — Мы там были, — она посмотрела на меня с улыбкой, — в прошлом году. Но здесь?

— Здесь спокойно, — сказал ее спутник. — Утром начались беспорядки, но в порту. Войска окружили прибрежные районы — мышь не проскочит. О, глядите!

С этими словами он, как и все вокруг, устремил взгляд в небо. Из прогалины между шпилем мечети Али и башнями храма Вознесения Пресвятой Девы Марии вынырнули три военных вертолета. Они летели очень низко и шум производили страшный. На уровне адмиралтейства все три резко изменили курс и направились прямо к портовому району. Через минуту со стороны моря донесся глухой грохот нескольких взрывов.

— К вечеру, — сказал русский, — все будет кончено.

— Ты из Прибалтики? — спросила у меня девушка. — У тебя такой твердый выговор.

Я кивнул и уткнулся в знакомое мне меню мороженого и десертов кафе «Аль Рашид». Мои русские соседи занялись собой — юные и симпатичные, по-видимому, молодожены, совершающие свадебное путешествие.

Аристон жил в порту, я был у него только один раз — пришел с рекомендательным письмом от профессора Ганновера; он принял меня в узкой длинной прихожей и, прочитав письмо, сказал чуть ли не шепотом:

— Прошу вас запомнить: больше сюда не приходите. — А потом, помолчав, добавил уже громче: — Когда найдете себе жилье, пришлите мне адрес, я с вами свяжусь. Всему свое время. Не думайте, что вы у меня единственный ученик.

Позже, когда мы уже много раз встречались в разных местах, его неприветливость перестала мне мешать. Он знал все древние языки, и сам этот факт вызывал глубочайшее уважение. Я так и не осмелился спросить, почему он не интересуется моей диссертацией; впрочем, и я не пытался выяснить, по какой причине он придерживается своей странной системы: о каждой очередной встрече сообщает в коротком письме, доставляемом курьером. Не доверяет почте? Вряд ли он получает свою долю от городских курьерских фирм — я бы никогда не посмел оскорбить его таким подозрением. Может, это всего-навсего способ изолировать учеников, чтобы они ничего друг о друге не знали?

Прохладнее во второй половине дня не стало, наоборот, жара усилилась. В тени пальм перед колоннадой адмиралтейства сидел безногий нищий. Его не прогнали, вероятно, только из-за беспорядков в городе: полиция, армия и городская стража были заняты другими делами. Я бросил нищему в миску серебряную монету. Взгляд его затянутых бельмами глаз был ужасен — по сути, не взгляд, а обещание пустоты. По спине пробежали мурашки — мне как будто явственно давали понять: дальше не ходи. Но я пошел — без всякого плана зашагал по дорожке ботанического сада: он занимал несколько гектаров позади адмиралтейства и тянулся вплоть до аллеи Диоклетиана, от которой был отделен оградой без единого прохода в портовую часть города. Я невольно подумал о мадам Сорж, единственной из учеников Аристона, с кем познакомился — разумеется, случайно. Аристон назначил мне встречу в той части сада, где были посажены кругом терпентинные деревья вперемешку с сикоморами. Посередине стояла каменная скамья со скульптурным изображением львиной морды. Учитель и ученица сидели там, склонившись над книгой. Мадам Сорж медленно читала, Аристон слушал, время от времени поправляя произношение какого-нибудь слова или добавляя по-французски свой комментарий. Когда он меня увидел, отступать было уже поздно, и я выразительно посмотрел на часы, давая понять, что пришел вовремя. Аристон жестом подозвал меня и представил своей ученице — сухо и деловито. Прежде чем мы приступили к уроку, я, глядя на светлое пятно шляпы мадам Сорж, исчезающее в тени терпентинных деревьев, спросил, на каком языке была книга, которую они читали.

— Поэма Фирдоуси, — ответил он, — слышали о таком? — И, поскольку я не слышал, добавил только: — Это персидский язык. — Потом сразу же, по своему обыкновению, задал вопрос: — Видите тропинку, по которой уходит мадам Сорж? Она каменистая, так что прошу мне напомнить, как будет по-гречески «каменистый»? Как вы сказали? Trachys? Хорошо, только произнесите получше, греческий — это вам не французский…

В первый и последний раз Аристон позволил себе пошутить; впрочем, мы тут же перешли к названию Трахонитской области, упомянутой евангелистом Лукой.

Сейчас скамья под терпентинными деревьями была пуста, а всплывший в памяти смутный образ мадам Сорж растаял в раскаленном пополуденном воздухе, будто призрак странного города, которому так подходит греческое слово trachys. Откуда-то издалека доносились короткие автоматные очереди, вой сирен «скорой помощи» и канонада тяжелых орудий. Заложенный в прошлом веке филантропом Хершем сад внутри каменной ограды, сооруженной из остатков терм Диоклетиана, воспринимал эти отголоски спокойно, словно все в нем принадлежало миру, недоступному политике и войне. Однако это впечатление оказалось ошибочным. Когда я проходил по китайскому мостику над прудом, наблюдая за огромными черепахами в гуще водяных лилий, близкий взрыв, предшествуемый душераздирающим визгом, сотряс землю, деревянный мостик, растения, воздух.

Только полминуты спустя, когда последние обломки камня, дерева, стали, комки земли и листья перестали с шумом падать в пруд, я, вылезая из воды, понял, что произошло: снаряд ударил в ограду сада. Обломки каменной стены либо взрывная волна, а скорее и то и другое, снесли мостик. От сооружения в китайском стиле почти ничего не осталось. Где-то на дне пруда покоился мой фотоаппарат. Рядом со мной дрейфовали две мертвые черепахи. Не без труда я выбрался из прибрежного ила. Облепленные грязью сандалии были такими тяжелыми, будто каждая весила по килограмму. Часы отсутствовали — видно, ремешок лопнул в воде. Хотелось курить, но в боковом кармане пиджака захлюпало табачное месиво. Болела голова. Я лег навзничь на газон и смотрел в чистое ясное небо, по которому не пробегало ни облачка. Мне было безразлично, кто и когда меня найдет: сторож, полицейский, солдат или повстанец; сейчас, в сумерки, ночью или на рассвете, завтра, послезавтра или через неделю. Я слышал слова, которым научился от Аристона: anagaion, philos, pious, iatros, estin, angelos, hora, peristera. Видел реку, в низовьях которой мы с отцом ловили рыбу. Мы плыли в ложе. Вокруг расстилались буйно цветущие прибрежные луга, потом потянулись песчаные дюны, ослеплявшие нас своим белым блеском. Шумел соленый ветер, сосны пахли смолой, мы были счастливы.

Когда я открыл глаза, смеркалось. Я увидел пролом в каменной ограде ботанического сада — широкий, в форме большой буквы U. По другой стороне аллеи Диоклетиана медленно ехал бронетранспортер. Сноп света от фары-искателя скользнул по газону. Я услышал крики. Машина остановилась, ко мне подошли два солдата. Я не мог выдавить ни слова. Хотя они в меня целились, я не спеша полез во внутренний карман пиджаказа своим старым журналистским удостоверением. Один солдат пнул меня в бок. Второй не переставая что-то орал — я не понимал ни слова. Наконец мне удалось вытащить размокший картонный прямоугольничек. Это был билет на фуникулер, в вагончике которого я спустился с холма Пророков в старый город. Солдаты поставили меня к стене, заставили сцепить руки на затылке и стали совещаться с начальником патруля. Только тогда я сказал по-английски:

— Хотите меня пристрелить? Я здесь оказался случайно, за минуту до того, как в ограду попал снаряд. Живу я в верхнем городе, над кафе «Хиллель».

Солдаты разъярились. Но их командир вызвал по телефону полицейскую машину, в которой мне учинили короткий допрос. Потом позвонили владельцу дома и спросили, подтверждает ли он личность своего жильца. Он подтвердил. Мы ехали по лабиринту портовых улиц, между разбитыми баррикадами, среди горящих автомобилей, свалок и складов.

— Надеешься, отвезем тебя домой? — спросил сержант. — А в отель «Риги» не желаешь?

Полицейские смеялись недолго. С поперечной улицы выскочил мотоциклист. Лицо у него было закрыто маской, на плече висел автомат Калашникова. Прежде чем водитель сумел выполнить хоть какой-нибудь маневр, мотоциклист кинул в капот бутылку с коктейлем Молотова. И лихо отъехал на одном колесе, а когда мы выскакивали из машины, из-за угла дома открыл по нам огонь. Пока не смолкли выстрелы, я лежал на мостовой. Потом медленно брел вдоль какого-то здания. Ни один из полицейских не поднялся с земли и не погнался за мной. Я совершенно потерял ориентацию, хотя бывал в этом районе не один раз. Знакомый перекресток, на котором я узнавал табачную лавку или продовольственный магазин оказывался лишь похожим на тот, который мне запомнился. Так я кружил невесть сколько, пару раз возвращался туда, где уже был пятнадцать минут назад, и в конце концов, обессилев, сел на тротуар, прислонившись спиной к пустому мусорному баку. Ни проносящиеся по улице мотоциклы, ни бронетранспортеры меня не пугали. Я решил просидеть тут до утра, а потом отыскать путь в нижний город. Выбраться из этого лабиринта при свете дня.

Сон меня не сморил. Вероятно, поэтому спустя некоторое время я узнал дом на противоположной стороне улицы. Я был в нем только однажды — когда с рекомендательным письмом, волнуясь, пришел к Аристону. Отделяющие меня от дома каких-то полсотни метров проковылял с трудом — левая щиколотка сильно распухла. Домофон был вырван, подъезд не заперт, лестница внутри не освещена. Я постучался в дверь на втором этаже. Аристон не ответил, и я повернул ручку. Длинная прихожая, где он меня когда-то принял, была совершенно пуста. Спальня — как, впрочем, и кабинет — представляла собой жалкое зрелище. Узкая кровать, маленький книжный шкаф, рабочий стол — вот и все, если не считать разбросанной там и сям на стульях и табуретках одежды. В кухне стоял старый буфет, похожий на те, что производились в нашей стране в шестидесятые годы прошлого века. Только включив свет, я заметил неплотно закрытую дверь в кладовку. На бельевой веревке, привязанной к потолочной балке, висел Аристон. Я вернулся в кухню. В поисках ножа открыл первый попавшийся ящик буфета. И тут зазвонил телефон. Я долго искал аппарат. Наконец нашел — он был спрятан в спальне под кроватью. Я поднял трубку и услышал твой голос.

Выглядело это примерно так: я уже встал и с трубкой в руке кружил по кухне, собираясь сварить кофе. Твои слова доносились издалека, я смотрел в окно на пару кошек, рыжую и черную, бегущих друг за дружкой по глубокому снегу, но, признаться, ни то, что я видел за окном, ни то, что говорила ты, не доходило до меня — я еще оставался в мире абсурдного сна. Что я мог ответить на твои вопросы о картине Матеуша? Об академиках, критиках или авангардиках? Какое мне сейчас было дело до Монсиньоре или высказываний помощника архиепископа? До негодующих воплей, доносов, склок и афер? Я не мог собраться с мыслями, словно еще связанный невидимой нитью с тем, что пережил там, по другую сторону сознания. Кто такой Юсуф? Откуда взялся в моем сне Аристон? Что это за город, по которому я бродил? Никогда еще сны не повергали меня в такое смятение… Больше того: признаться, мной овладело ощущение, будто я могу в любом месте и в любую минуту перейти границу, за которой предметы, люди, события обретают необычную форму, складываются в непривычный узор. У меня не было желания разговаривать, и ты, кажется, обиделась. Теперь, когда я пишу эту хронику, ничего подобного я не испытываю, хотя, как сказал Мрожек, увидел не то, что хотел, а то, что должен был увидеть.

Глава II,

или Что предшествовало нашему первому разговору с Матеушем о Евхаристии в крайне неподходящих, если не сказать оскорбительных для этических норм и слуха обстоятельствах

Да, конечно, я был в Иерусалиме: именно поэтому кое-какие детали сна, который я тебе описал, столь достоверны. Вид с Масличной горы на высохшее русло Кедрона и высящиеся за ним стены и ворота старого города — можно сказать, реминисценция картины, которой я восхищался, опершись на каменную ограду обзорной площадки. В армянском квартале я сфотографировал мальчиков, играющих в мяч. В базилике Гроба Господня попал как раз на коптское богослужение. За несколько дней до моего приезда палестинцы взорвали два набитых пассажирами автобуса. На улице Хиллель в одноименном кафе я пил охлажденное белое вино.

Некоторые детали сна я вполне мог позаимствовать из других городов. Канатная дорога, по которой я спускался, родом из Будапешта: вагончики фуникулера — так называемого sikly — с тамошней площади Кларка ползут круто вверх, к королевскому дворцу на Замковом холме, откуда открывается изумительный вид на Дунай, Пешт, здание парламента и старейший в городе Цепной мост — Széchenyi Lánchid. Ботанический сад поразительно похож на загребский, хоть в нем и не растут ближневосточные терпентинные деревья. Однако не все так просто: площадь, адмиралтейство, реку, порт трудно с чем-либо связать, реальных образцов для них не нашлось, по крайней мере в моем багаже. Альбом из Александрии, который я специально ради этого просмотрел, не дал ответа, так же как и папки с великолепными рисунками Давида Робертса[2], сделанными в XIX веке.

Ты скажешь, в этом нет ничего удивительного, поскольку логика сновидений необъяснима… И верно: например, Гефсиманский храм у подножья Масличной горы превратился в этой истории (не знаю, можно ли так назвать мой сон) в коптский монастырь, который — во всяком случае в Иерусалиме — расположен совсем в другом месте. Ты спросишь: ну и что с того? Да ничего, я только хочу, чтобы ты знала, сколько я затратил труда, сколько ломал голову, пытаясь самому себе объяснить то, чего, быть может, объяснять и не следует.

Ладно, оставим топографию. Самое удивительное в такого рода снах — генетическая память. Я имею в виду вот что: встречая какого-то человека в первый раз — во сне, разумеется, — ты уже кое-что о нем знаешь, будто вы не однажды виделись, хотя никогда раньше — ни во сне, ни наяву — с ним не сталкивались. Поэтому я и написал про Юсуфа: «Он был любителем таких сравнений» — я просто-напросто это знал, хотя, если разобраться, откуда мне было знать, ведь он ворвался в мой сон (или в сознание) впервые?

Еще больше хлопот доставил мне Аристон. То, что он один раз принял меня в своей квартире, что дал мне много уроков — подобных тому, на вершине горы, который я запомнил, — вовсе не было главной темой сна, не имело прямого отношения к развитию действия, не являлось зримым образом, живой картиной; напротив, вся эта информация бралась из памяти, но, скорее всего, не из того ее пласта, к которому мы обращаемся, если хотим в разговоре упомянуть кого-то знакомого нам с детства.

Короче говоря, Аристон сошел ко мне со страниц давно прочитанной книги, вероятно оставившей в моей душе след гораздо более глубокий, чем казалось в процессе чтения. Помнишь Бальтазара из романа Даррелла? У этого чудаковатого старика был кружок почитателей, которых он обучал самым тайным тайнам каббалистических доктрин. Превратившись в Аристона, он, в совершенно ином времени и пространстве сновидения, учил меня греческому языку, который — как тебе хорошо известно — я толком так и не освоил. Открытие это принесло мне, если можно так сказать, своего рода освобождение, позволив решить самую сложную загадку. Если бы я обратился к психоаналитику, тот немедленно связал бы Аристона с отцом, чья смерть — естественно, неизбежная — обычно представляется преждевременной: сыновьям кажется, что отцы уходят, не успев передать им самое важное и самое загадочное из своего жизненного опыта.

Когда я познакомился с Матеушем, Даррелла я еще не читал, ни о каких поездках за границу не мог и мечтать, но что-то из первого посещения его мастерской (которое я сейчас попытаюсь тебе описать), спустя много лет, в слегка измененном виде, отразилось в моем странном сне.

Из-за приоткрытых окон доносился грохот электричек. Матеуш в кухонной нише искал штопор. Инженер осматривался — с таким видом, будто все картины, эскизы, рисунки, акварели и гуаши хозяина мастерской внушают ему глубокое отвращение. Он подходил к мольберту или к стене, почти утыкался носом в холст, словно был близорук, а затем поворачивался к нам и, скривившись, восклицал, грассируя: кошмагно, стгашно, безобгазно!

— Что ты хочешь этим сказать? — Пробка наконец вылезла из бутылки, и Матеуш разливал болгарское вино по тяжелым, не отмытым от чая стаканам. — Сам бы нарисовал лучше?

На лице Инженера появилась гримаса: сильнейшее раздражение с примесью презрения.

— Не в том дело, хогошо или плохо это нагисовано, — процедил он. — Беда в том, что вообще нагисовано. Кугва, неужели вы сами не понимаете?

— Я, честно говоря, не очень. — Я посмотрел Инженеру прямо в глаза. — Ведь этот человек, приколоченный гвоздем к земному шару, — я указал на холст, — кричит так, что его слышно во всех галактиках. А Бог не появляется.

— Мать твою… — Инженер схватился за голову и посмотрел на хозяина. — Кого ты к себе пгиглашаешь? Какой-то молокосос, невежда…

— Это его, — Матеуш потряс моей первой книгой, которая, по правде сказать, тогда была всего лишь стопкой машинописных страниц в картонном переплете, — но тебе все равно не понять.

— Дожили! — рявкнул Инженер. — Литегатогы ни хгена не смыслят в искусстве.

Матеуш только снисходительно качал головой, давая понять, что слышал это уже сотни раз и далеко не во всем согласен с Инженером, который перешел в атаку на всех фронтах: подпрыгивая как боксер, подбегал поочередно к разным картинам и этюдам и кричал:

— Ну что это, чегт возьми, такое? Дегмовая литегатуга!! Кгаска — это засохшая кговь! Засушенная спегма столетней давности! Живописи капут!!! Всё, финиш. Неужто еще не угазумели?

Внезапно он вытащил из кармана бритву, которая — как я теперь понимаю — оказалась там вовсе не случайно, подошел к картине, о которой я только что говорил — Ессе Homo, — и молча, неторопливо, размашистыми движениями принялся резать ее на узкие полоски. Хозяин лишь смотрел ошарашенно, потрясенный этой вопиющей наглостью: на его глазах происходило явно запланированное, методичное уничтожение его детища.

— Это action dihect[3], — Инженер с удовлетворением отступил от холста, который теперь напоминал то ли обои, то ли пчелиные соты, — искусство нового вгемени, а это, — он сорвал одну из полосок и бросил на заляпанный краской пол, — можешь отдать блядям из «Золотого улья» на пгокладки! — И разразился звучным нервным смехом, на минуту заглушившим даже тарахтенье поезда.

Матеуш стоял не шевелясь и, только когда Инженер подошел к следующей картине, заступил ему дорогу; они схватились, не произнося ни слова. Это были первые в моей жизни дебаты о современном искусстве. Инженер, о котором ты еще не раз услышишь, был тогда ассистентом профессора Следзя в Академии, а его диплом вошел в историю этого учебного заведения: двадцать пять закрашенных красным, исполосованных бритвой полотен комиссия оценила высшим баллом. Я стоял рядом, и, признаться, мне было страшно. В конце концов Матеуш вырвал бритву из руки Инженера, приложил лезвие к его горлу и прошипел:

— Режь на здоровье свой хер, а к моим вещам не смей прикасаться!

И только тут началась настоящая драка. Описывать ее было бы слишком долго и утомительно, скажу лишь, что дрались они всерьез, яростно и несколько раз падали на пол. Бритва, к счастью, тоже упала; в какой-то момент я сумел ее подобрать и спрятать в карман. Противники перевернули почти все в мастерской: мольберт, стулья, ночной столик, лампу, сервант и табуретку. Финал был не менее эффектным. Матеуш поднял Инженера как тяжелую деревянную колоду и швырнул в венецианское окно бывшей немецкой виллы. Представляешь, какой раздался грохот? Со второго этажа на газон полетел не только революционер. Вместе с ним вниз спланировала оконная рама и посыпались осколки.

В мастерскую ворвался сквозняк, десятки подхваченных ветром листов закружились между стенами и потолком, чтобы в конце концов, точно стая чаек, опуститься на пол.

— Имеет ли право человек по фамилии Инженер высказываться на тему искусства? — Матеуш, стоя над раковиной, смывал с лица кровь. — Я понимаю, это приметы времени — город, народные массы, машины, пролетариат, но надо же знать меру.

Я одновременно и слушал его, и не слушал, разглядывая поднятый с пола листок, на котором круги и параллельные линии складывались в некое подобие рождественской елки.

— А, это каббала! — Матеуш заметно оживился. — Наверху Корона, а в самом низу — Царство!

Он открыл следующую бутылку вина и как ни в чем не бывало принялся объяснять мне начала тайного знания.

— Самое важное — колонна равновесия, — говорил он, — но любопытно другое: Бог, прежде чем сотворить мир, вынужден был сократиться, чтобы всем хватило места. Понимаешь? Чтобы хватило места! Почему ты сказал Инженеру, что Бог не появляется? Ты в него не веришь? А может, ты атеист?

Беседа, вероятно, приняла бы чрезвычайно интересный оборот, но тут в мастерскую вошли трое милиционеров. Кто их вызвал? Конечно, супруги Зеленеки. Они жили под мастерской и, будучи необразованны и хамоваты, невыразимо страдали из-за соседства с художником. Когда-то их переселили сюда прямо из деревни; у них было одно хобби — звонить в милицию примерно раз в неделю, когда им случалось услышать нечто более громкое, чем поступь мыши, или увидеть что-то, не укладывающееся в их мозгах.

— Гражданин, — сказал сержант, — вы тут что вытворяете? Опять шумим?

Матеуш преспокойно протянул ему удостоверение личности, после чего закурил трубку и уселся в кресло, как будто плевать хотел на Зеленеков вместе со всем их подспорьем, куда входили гражданская милиция, бригады добровольного содействия милиции, районный комитет партии, клуб огородников, кружок домохозяек, районная администрация, домоуправление, а также Фронт национального единства[4] вкупе с приходским советом.

— Скандалим? — Сержант, зажав в пальцах удостоверение, размахивал им над головой обвиняемого. — Документик-то задержать придется, полу́чите повесточку.

Матеуш даже взглядом его не удостоил.

— Окошечки вылетают?

— Гражданин сержант, — один из милиционеров, разглядывая прислоненные к стене работы, наткнулся на изображение женской головки, из которой вырастали пышные заросли переплетенных между собой пенисов, — таких извращенцев надо прямиком в лагерь. И зачем только эти лагеря ликвидировали, елки…

— Заткнитесь, Рыдомский! — сержант неосмотрительно выдал фамилию подчиненного. — Не лезьте в политику, у вас для этого ума маловато, а вот ко мне, уважаемые, — обратился он к нам, — поступили жалобы, что вы песни распеваете!

— Мы пели «Интернационал». Как всегда, — выпалил я не раздумывая. — И прошу занести это в протокол.

— Вот именно, — вступил в разговор утопающий в клубах табачного дыма Матеуш. — «Интернационал» в протокол — безоговорочно!

В этот момент на лестнице послышался громкий топот. Инженер, можно сказать, доказал свою гениальность: человек, который, выпав из окна на газон, как ни в чем не бывало встал, отряхнулся и отправился в близлежащий бар «Лесной», где быстро опрокинул пару стопок и вернулся в еще лучшей форме, дабы продолжить миссионерскую деятельность, должен был — вне всяких сомнений — обладать мощным категорическим императивом.

— Кугва! — Он бросился обнимать сержанта и осыпать его слюнявыми поцелуями. — Авангагд и милиция — наилучшая коалиция! — И молниеносно — не встретив сопротивления — проделал то же самое с двумя другими милиционерами: видно, был у него талант к шутовству такого рода, да и соответствующие приемы недурно отработаны. Затем, выйдя на середину мастерской, раскинул руки, будто собираясь взлететь, и воскликнул: — Это я в окно… я! Сам, кугва, по своей воле! И называется это экспегимент! Не понимаете, дубины? Вам, конечно, такое искусство не по нутгу, вегно? Однако будущее за ним! А не за этим, — он показал на прислоненные к стене подрамники с еще не законченными работами. — Не за этим. — И высморкался на пол, стараясь попасть поближе к холстам, что явно понравилось милиционерам.

Когда они наконец ушли — сержант еще произнес на прощанье несколько протокольных фраз, — Матеуш заявил Инженеру:

— Убирайся. И не смей больше приходить. Слышишь? Чтоб ноги твоей здесь не было!

Тот даже не обиделся. Налил себе полный стакан вина, выпил залпом, захихикал и ушел, бормоча:

— Еще посмотгим, чья возьмет.

К прерванному разговору мы вернулись, вооружившись лобзиком и древесно-волокнистой плитой. Матеуш веревкой измерил окно и, придвинув к нему табуретку, сказал:

— Самым главным было движение света! Искра, скользнувшая вниз. Так, по крайней мере, утверждают каббалисты.

— Это трудно себе представить, — я усердно пилил плиту, поддерживаемую Матеушем, — но еще труднее вообразить Большой взрыв.

— А знаешь ли ты, — Матеуш сменил меня и взялся за лобзик, — какова была плотность материи перед вспышкой?

— Десять в пятой степени грамм на кубический сантиметр, — отчеканил я. — Точка меньше булавочной головки. И из нее все образовалось. Даже эта чертова плита, мы с тобой, трава, облака, солнца, галактики, всё. Разве такое возможно? А нас заставляют в это верить. И хорошо бы только попы, нет — и ученые тоже.

— Большой пегдёж, — спародировал Инженера Матеуш, — космическое извегжение спегмы!

А когда мы наконец приладили плиту на место выбитого стекла, несколькими штрихами изобразил на ней колонну равновесия и рядом еще две: милосердия и суровости.

— Эта схема, — пояснил он, — давно не дает мне покоя, хотя я не сомневаюсь, что она создана всего-навсего игрой воображения. Неукротимое человеческое любопытство, ни больше и ни меньше.

Потом мы вышли из мастерской. Помнишь мостик над ручьем? Небольшой такой ручеек на дне глубокого оврага, который тянется через весь город от того места, где заканчивается улица старых вилл и особняков, до самого моря. На мостике Матеуш, шедший впереди, вдруг остановился, обернулся и, нацелив на меня палец, сказал громко, едва ли не крикнул:

— А какая, по-твоему, самая сильная сцена в Библии — разумеется, не считая начала?! У тебя в книге есть на этот счет разные намеки, но ты ничего не желаешь говорить прямо!!!

Забавная была ситуация. Попробуй представить себе ее просто, реалистически, без всякой символики, которую мы обычно добавляем задним числом: два человека стоят друг против друга на узком мостике, притом задавший вопрос, ухватившись за перила, как билетер, не дает пройти тому, от кого ждет ответа, а речь идет, как было сказано, о Библии; под ними шумит ручей послеледникового происхождения — ему по меньшей мере десять тысяч лет, книге, о которой они заговорили, не больше трех тысяч, городу, окружающему это место, около ста, а собеседникам в тот момент в общей сложности нет и семидесяти пяти. Ты спросишь, при чем тут эти цифры, и я отвечу: очень даже при чем, ведь в том, прошлом, времени мы только-только перестали говорить о каббале, а сейчас, описывая тебе тот день, я уже перехожу к последующим событиям; так вот, тогда, на мостике, я не задумавшись процитировал почему-то с детства застрявшие в памяти слова из псалма: «Ты священник вовек…»

Матеуш, уже отвернувшийся и спускающийся с мостика, громогласно подхватил: «…по чину Мелхиседека!»

Пожилая женщина, идущая навстречу со стороны усадьбы графов Сераковских, посмотрела на нас испуганно и, уже на мостике, дважды обернувшись, на всякий случай перекрестила воздух, и не стоит ей удивляться: ведь мы — учти, уже изрядно поддатые, — на другом берегу ручья повторили эти строки, повторили очень громко, во весь голос, а потом, покатываясь со смеху, быстро зашагали по плавно сворачивающей вниз улочке к «Золотому улью». Разумеется, я незамедлительно пустился в объяснения: при чем тут Мелхиседек, откуда взялся и зачем понадобился — ведь в Библии полно женщин и мужчин с гораздо более интересными судьбами. Пока мы дошли до аптеки на углу променада, я успел изложить то, что мне казалось особенно любопытным: неизвестный, загадочный, таинственный Мелхиседек однажды появляется на сцене, чтобы знойным днем, в пыли дороги, за которой сейчас расстилается пустыня Негев, поприветствовать Авраама. Тот возвращается с поля битвы, но не это важно, с жаром говорил я, важно то, что в этот момент говорит и делает Мелхиседек, прообраз всяческих магов и шаманов.

Мы уже стояли на веранде кафе, где в те времена даже в теплую погоду бывало пусто — курортный сезон еще не начался, — но тут Матеуш вдруг посмотрел на часы, крикнул: «Кошмар, ужас, опаздываю, займи столик, я только на вокзал и обратно!» — бегом пересек площадку перед костелом и скрылся за углом почты.

Cherchez la femme! — поспешу тебе объяснить, не вдаваясь в подробности. Марина разозлилась, что любовник опоздал, и ей пришлось пять минут его ждать; такой уж у нее — властной и высокомерной — был характер; первым делом они поссорились то ли прямо на перроне, то ли на стоянке такси у вокзала и уже кричали, что расстаются, что никогда больше, что это последний раз, что она снимет номер в гостинице, а он лучше свяжется с какой-нибудь не первой молодости натурщицей из Академии, до того ему надоели бесконечные скандалы, но все это — ясное дело — было лишь одним из вариантов вступительной игры: через пятнадцать минут, заполненных выкриками, язвительными замечаниями и заверениями, что решение принято окончательно и бесповоротно, они дошли до мастерской Матеуша: он, навьюченный двумя ее чемоданами, она — с букетиком ландышей, которые он успел купить у уличной цветочницы перед вокзалом, а затем, буквально минуту спустя, произошло то, что неизбежно происходит между давно не видевшимися любовниками.

Я чувствовал, что Матеуш раньше чем часа через два в кафе не появится, и только пытался вообразить, как Марина поглядывает с тахты на древесно-волокнистую плиту с изображением трех каббалистических колонн: милосердия, суровости и равновесия. Какую она выбрала? Однако, прихлебывая скверный кофе, всерьез я размышлял о другом. Помнишь, как тогда выглядел «Золотой улей» внутри? Он делился на отдельные континенты, разгороженные седыми струйками табачного дыма и невидимыми границами. Валютчики, старые аристократки, бывшие солдаты Армии Крайовой[5], завсегдатаи бегов, сутенеры на содержании службы госбезопасности, их хорошенькие юные подопечные — начинающие проститутки, художники — истинные и таковыми себя считающие, актеры расположенного поблизости театра, мелкие жулики, аферисты, разорившиеся или недавно разбогатевшие частники, более-менее состоятельные отдыхающие из профсоюзных санаториев, студенты, распространители подпольной прессы, профессора Академии, трезвые или с утра уже лыка не вязавшие журналисты, офицеры торгового флота, командировочные — в основном чиновники разных ведомств, провинциальные дивы — все они, вряд ли зная историю старого, сохранившего свое название с императорских времен кафе (сюда захаживали рантье из Берлина, зерноторговцы из Дрогобыча, польские аристократы с Украины), тем не менее бессознательно поддерживали дух этого странного города, гербом которого не чайка с рыбой в клюве должна быть, а распутный ангел эпохи fin de siècle по имени Модерн[6], поучающий, что, коли все уже было и все позади, остается одно: пользуясь минутой и случаем, хватать что ни попадя — с жадностью, без зазрения совести и оглядки на то, что «принято». Ты улыбаешься и думаешь, что я хватил через край, но разве ты не помнишь, что «Золотой улей» был порталом, крыльцом, прихожей, через которую проходили, чтобы вечером, уже после захода солнца, спустившись ступенью ниже, попасть в СПАТИФ[7] — следующий, декадентский, круг?

А вот что было в СПАТИФе: у стены зала Хельмут пристраивал рядом с ударной установкой свой контрабас, народу собралось уже порядком, у стойки бара толчея, и среди пьющих вертится Инженер, знакомый, кажется, со всеми завсегдатаями, — я увидел, как он чокается с поэтом Жоржем, поэт Жорж Канада тотчас поднимает бокал за здоровье поэта Олека, а поэт Олек пьет за Артюра Рембо (который, правда, физически тут не присутствует, но дух его постоянно витает над стойкой) и одновременно за поэта Камро, присутствующего телом, но отсутствующего духом; увидел я и профессора Следзя в обществе нескольких студенток Академии, двух осовелых журналистов — одного из «Голоса», второго из «Ежедневной»; были там, как всегда, экзальтированные чувихи, ищущие сильных впечатлений, редактор Труш с местного телевидения, патологоанатом Гжебень, танцовщик Мазуро, тенор Гощинский, а общим хором восклицаний, требований налить и тостов управлял бармен Войтек, со сноровкой опытного дирижера то ускоряя, то замедляя темп многоголосой симфонии.

Ударник был мне незнаком, но, стоило ему разок прошелестеть щеточкой по тарелке, сразу почувствовалось, что у Хельмута достойный партнер: тихий поначалу ритм, отбиваемый словно бы нехотя, быстро привел всех в транс; разговоры, разумеется, не смолкли, но не в том было дело: всколыхнулся воздух, а вместе с ним — медленно, размеренно — заколыхались тела и умы, стаканы, бутылки, стулья, картины, люстры, вешалки, стекла в окнах веранды, доски пола, гвозди, столики, зеркала и писсуары, и вот тут-то Хельмут неторопливо слез с барного табурета, встал за контрабас и тронул струну — одну, потом другую: низкий звук, с первого же такта слившись с ритмом ударных, пронзил воздух в зале и полностью подчинил себе пространство.

Краем глаза я заметил движение возле обитой железным листом двери: швейцар Ксаверий впустил новую порцию гостей. Среди них были Матеуш с Мариной; Матеуш махал мне рукой, Марина внимательно осматривала зал, будто проверяя, узнают ли ее; конечно же, ее узнали: известное по фильмам лицо сразу притянуло любопытные взгляды.

— Кошмар, — шепнул мне на ухо Матеуш, — ужас. Пришлось бежать за стекольщиком, представляешь? В субботу днем! В нашей стране!

Но удрученным он вовсе не казался. Представил меня Марине, а затем познакомил с доктором Левадой из Медицинской академии, физиком Яном Выбранским, художником Семашко и Антонием Бердо, чьи лекции я слушал на первом курсе филфака. Понятно, что профессия, звание, место работы при этом не назывались, но ты, надеюсь, догадываешься, зачем нужны такие подробности: да-да, эти люди станут героями моей хроники, хотя в тот день ни я, ни тем более они не могли знать — как, впрочем, и Матеуш, — что через двадцать с лишним лет мы встретимся на театральной сцене, за накрытым белой скатертью столом, перед объективом фотоаппарата.

— Мы с Мариной забрали их из «Улья», — Матеуш старался перекричать соло ударных. — Молодец, что пришел!

— Я ждал два часа, — ответил я так же громко, — а потом гулял по пляжу!

Отлучавшийся в туалет Хельмут, вернувшись, дал ударнику передохнуть и перехватил инициативу: под его пальцами мелодия от лирического staccato перешла к росо allegretto, затем к allegro и, наконец, allegro vivace, чтобы вскоре смениться allegro furioso и удерживаться в этом темпе добрую четверть часа. Мы уже все сидели за маленьким круглым столиком в углу.

— Курнешь? — спросил меня Семашко, открывая коробочку с травкой. — В тысячу раз лучше этой дряни, — он указал на полные стаканы и рюмки. — Вот уж поистине говно — радость белого человека. Знаешь, как поступали скифы? Небольшой конусообразный шатер, — он достал листочек папиросной бумаги, — в нем раскаленные камни, на которые бросают семена cannabis[8]. И вперед! А зулусы? Эти, — захихикал он, закончив склеивать косяк, — горстку листьев сперва засыпают навозом, потом землей, поджигают, — он подал мне огонь, — и вдыхают через проделанное отверстие, лежа на матушке-земле! Мистический coitus![9] Но всех превзошли персы — они изобрели кальян. Мухаммед-шах за курение кальяна посылал на казнь — ну и что? А Наполеон? Приказывал замуровывать кафе, где обнаруживали хотя бы одного курильщика.

— Только не в Париже, — доктор Левада услышал последние слова Семашко. — Я ничего про это не читал!

— В Египте, конечно, а не на площади Согласия! — крикнул Семашко.

— А что такое кальян? — поинтересовался физик.

— Наргиле. Водяная трубка, — отозвался Матеуш. — На площади Согласия не было никаких кафе, там стояла гильотина. При Робеспьере по сотне голов в день!

— Преувеличение. — Молчавший до сих пор Бердо отставил стакан с джином. — Максимум полтора десятка. Злостная пропаганда!

— А может быть, концлагеря, — доктор Левада даже подпрыгнул на диванчике, — тоже злостная пропаганда?

Ответа Бердо никто не услышал — его заглушил гром новой волны импровизации на ударных. Студентка профессора Следзя исполняла на стойке бара танец живота. Голая, в солдатских ботинках, в генеральской фуражке на голове и с кокетливой бархатной ленточкой на шее, она трясла пышными грудями, как одалиска в немом фильме двадцатых годов.

Пока Марина разговаривала с Бердо, Матеуш подсел ко мне и спросил, почему Мелхиседек благословил именно хлеб и вино. Я ответил, что из всех известных мне объяснений наиболее убедительным кажется одно: самое священное должно быть самым простым. Идущий по пустыне поймет это сразу.

Около бара забурлило: поэт Олек, вознамерившись вскочить на стойку, схватил танцовщицу за солдатский ботинок, который остался у него в руке, девушка потеряла равновесие, полетела вниз, но, к счастью, у самого пола была подхвачена трезвым как стеклышко редактором Трушем.

— Сальто-могтале, кугва! — завопил Инженер. — Ты, пгислужник гежима, сейчас я тебе вгежу!

Один быстрый, невероятно красивый и меткий удар в подбородок лишил Инженера права голоса. Редактор поправил галстук и, вероятно посчитав, что свой долг выполнил, заказал бармену пиво. Ксаверию с помощником пришлось потрудиться: сперва они выпроводили за дверь Инженера, а затем вытащили из-под стойки успевшего заснуть Олека и отволокли его в светелку — если помнишь, так называли комнатку с диваном и двумя столиками. Хельмут уже не играл, зато прямиком из джаз-клуба явился с целой компанией Пшибыслав Дяк — не прошло и нескольких минут, как он, поддавшись уговорам, взял саксофон и вступил с ударником в диалог.

— В таком случае, — сказал Матеуш, — прощание Иисуса с учениками должно было произойти не в доме, а в пустыне. Хлеб и вино, — повторил он, — в пустыне. Хотя… о чем, собственно, мы говорим? Почему? Абсурд! Паранойя!

— Ясное дело, — встрял в наш разговор Бердо, когда Марина, выслушав его долгий путаный монолог, поспешила повернуться к доктору Леваде, — этот мир — худший из возможных! Но мир, который был бы хуже нашего, совсем невозможен, потому что не мог бы и существовать.

У меня уже вертелся на языке источник цитаты. Доктор гуманитарных наук Антоний Бердо прочитал лишь одну философскую книгу — сборник сентенций Артура Шопенгауэра — и черпал оттуда всю свою мудрость и присказки на любой случай.

— Вы рассуждаете как философ, — сказал я, — но философии свойственно рассматривать и изучать, а не предписывать.

Я увидел, как он побледнел и стиснул зубы: мой ответ был почерпнут из того же источника.

— Хлеб и вино, — повторил Матеуш. — Нас интересуют простые вещи, а не софистические изыски.

— Вы ходили на мои лекции, — Бердо впился в меня взглядом, — что ж, похвально. Теперь я припоминаю ваше лицо.

Пшибыслав Дяк и ударник завершили короткий концерт. Войтек, не выходя из-за стойки, включил психоделическое техно, и центр зала заполнился танцующими парами.

— Жить в нужде не предосудительно, — донеслась до нас адресованная Марине фраза доктора Левады. — Но согласитесь: нет никакой нужды терпеть нужду.

На паркете Выбранский и Семашко танцевали с экзальтированными чувихами. Два юнца, втиснувшись в плюшевое кресло, нежно целовались в губы — робко, впервые.

— Все хотят одного и того же, — сказал Матеуш, выбивая из трубки пепел, — но не все одно и то же просят. Может, не умеют просить?

В памяти всплывает ведущая вниз чертовски крутая лестница… Что же еще тебе рассказать? Электрички уже, а может быть, еще не ходили. Матеуш с Мариной исчезли — отправились в мастерскую в верхней части города. Левада, Выбранский, Бердо и Семашко остались в СПАТИФе. У меня не было денег на такси, и я двинулся берегом моря в сторону Елиткова, надеясь на рассвете сесть там на первый трамвай. Но вместо того, чтобы ровно и ритмично шагать по рыхлому песку, ежеминутно то возносился на полметра ввысь, то падал на землю, испытывая на себе малоприятное действие закона гравитации. Cannabis не пошел на пользу моему вестибулярному аппарату — о том, чтобы продолжить путь, не могло быть и речи. Я нашел перевернутую вверх дном лодку, заполз под нее и, хотя там воняло рыбой, смолой, эфиром и кошачьей мочой, пристроил свое непослушное тело прямо на песке. Спал я без сновидений. Утром, дрожа от холода, проснулся от звука противотуманного горна в Новом порту. Залив, пляж, город, а возможно, весь мир были укутаны плотной белой ватой. Никто не ждал меня с хлебом и вином.

Глава III,

или Что предшествовало сложной процедуре коникотомии[10], а также почему лучшие непременно должны быть изгнаны; кроме того, будет рассказано о встрече с Монсиньоре в больнице

Пожалуй, единственным, что согревало душу доктору Леваде в Поганче, был вид, открывающийся из врачебного кабинета. От огромного пространства лугов, замкнутого далекой гривой леса, даже в серые и безнадежно унылые дни словно бы веяло свободой. Если б окна медпункта (каковым, собственно, и являлся кабинет доктора) выходили на барак из волнистой жести, поставленный в середине семидесятых годов прошлого века, Леваде вместо раздольного пейзажа каждый день представлялась бы вся его здешняя жизнь.

Символом этой жизни была деревенская улица, которая мимо приусадебных построек, где когда-то жили батраки, вела от бездействующей винокурни к костелу на пригорке. Костел, разумеется, был действующий. Дальше, в заросшем густым кустарником парке, пугали народ развалины юнкерского дворца. Дворец сгорел так давно, что даже старожилы не помнили, как он выглядел. Легенда гласила, что бывшие владельцы перед самым приходом Красной Армии спрятали где-то неподалеку сокровища. В конце восьмидесятых, еще до приезда Левады в Поганчу, искатели кладов обследовали пруды, излучину реки, парк и подвалы. Вместо Янтарной комнаты или сундуков с еврейским золотом откопали труп в мундире СС. Все овины, конюшни, хлева, амбары, некогда составлявшие достояние рода фон Котвицев, при коммунистах принадлежали пэгээру[11] со скромным названием «Будущее». Сейчас они никому не принадлежали: пустые и разграбленные дочиста, — унесено было все, что имело хоть какую-то ценность, — напоминали декорации к фильму Тарковского или Шулькина[12].

От этого зрелища доктор в часы работы был избавлен, и самой мысли об этом иногда хватало, чтобы поднять ему настроение. В особенности если за окном кабинета проносились летние кучевые облака или солнце заливало ярким светом снежную равнину. В скверную погоду доктор любил повторять про себя запомнившуюся фразу из египетской Книги мертвых: «Нет ничего плохого ни в одном месте, где пребываешь».

Как ты догадываешься, Поганча была не тем местом, о котором он мечтал. Хотя ее обитатели уже через пару месяцев после начала его работы преисполнились к доктору уважения, смешанного с восхищением, он стал объектом непрекращающихся сплетен. Говорили, что в городе Левада сделал неудачную операцию, что вынужден был бежать от кредиторов или даже — как кое-кто утверждал — от мафии, при которой состоял врачом. Интерес к доктору подогревался тем, что он избегал общества и к спиртному пристрастия не имел. В костел заходил редко, однако старый приходский ксендз Язвинский был о нем наилучшего мнения: человек, благодаря которому наново открылись двери запертого целых пять лет медпункта, не может быть плохим.

Для вступления этого достаточно. В тот день, который я собираюсь описать, доктор Левада, как всегда, встал в семь часов и, завершив туалет, за кофе слушал по радио последние известия.

— Сегодняшний взрыв, — говорил в студии комиссар полиции Глинка, — несравним с предыдущими. Прежние, — он закашлялся, — происходили ночью в винных отделах супермаркетов, и, хотя владельцы понесли большие убытки, никто не был даже ранен. Сейчас, — комиссар прочистил горло, — ситуация качественно иная: маленький ночной магазин на улице Конрада буквально разнесло вместе с покупателями и продавцами! Личность погибших устанавливается. Мы собираем улики.

Как обычно, со своими мудрыми умозаключениями выступили эксперты: комиссара сменил доцент Яблонский, который, оказывается, предвидел такой оборот событий. Ночные магазины со спиртным уже давно надлежит ликвидировать, а поскольку правительство, несмотря на многочисленные к нему обращения — например, Национальной лиги, — этого не сделало, кто-то пришел на подмогу властям. Определеннее высказался приглашенный для участия в беседе депутат от упомянутой лиги Марек Норский.

— Мы действительно уже не первый год предлагаем такое решение, — сказал он, — а то, что происходит, указывает на месть со стороны мусульман.

— Вы хотите сказать, — спросила ведущая программы, — что магазины, торгующие спиртным, взрывают мусульмане?

В студии закипело. Доктор Левада переключился на Music Best: зазвучал шлягер How Love Was True в исполнении группы «Би Джиз». Эту музыку он помнил со школьных времен: у девушки, с которой они танцевали на вечеринке, были голубые глаза и форменная белая блузка. Захлопывая за собой дверь служебной квартиры, Левада вспомнил еще кое-что: ночь в СПАТИФе двадцать с лишним лет назад. Вначале Матеуш с Павлом завели спор о каком-то фрагменте Евангелия от Иоанна — вот уж не могли найти более подходящего места и времени! Кажется, речь шла о том, почему Иоанн даже не упомянул о Евхаристии и говорил только об омовении ног, тогда как остальные три евангелиста довольно подробно описали благословение вина и хлеба. Но почему друзья спорили так ожесточенно и почему именно об этом, доктор вспомнить не мог. Зато он помнил лицо знаменитой актрисы; кстати, они с Матеушем ушли раньше всех. Сам же он под утро оказался в какой-то квартире на улице Конрада, прямо над продовольственным магазином. В те времена магазин по ночам был закрыт и спиртным в нем не торговали. Это была его первая супружеская измена: две экзальтированные телки (тогда, кажется, говорили «чувихи»), Магда и Эва, вели себя весьма раскованно — так, словно знали его давным-давно. Магда училась в медучилище, Эва работала маникюршей в «Гранд-отеле», он именовал себя художником, ищущим новых, острых впечатлений. В ту пору его поведение называлось пижонством, позже сказали бы, что он выёживается, но сейчас, входя в свой кабинет в деревенском медпункте, доктор Левада не сомневался, что единственным словом, единственным термином, пригодным для определения тогдашнего его фанфаронства, того секса, того утра, было вульгарное, самоуверенное, наглое и дерзкое молодежное «понтярство».

Про тот вечер в СПАТИФе он, конечно, вспомнил не случайно. На письменном столе в кабинете, среди записей, чистых листочков, рецептов лежало письмо от Матеуша, полученное с месяц назад. Почему фотосессия должна состояться в театре? Впрочем, это еще нетрудно объяснить: на маленькой сцене, за длинным столом фотограф сможет охватить их всех разом, спокойно и без профессиональных хитростей. Но почему Матеушу вздумалось написать такую картину? И зачем в качестве моделей ему понадобились давнишние знакомцы?

В кабинете было включено радио — все станции, региональные и общегосударственные, говорили о взрыве: погибли девять человек. Три продавца, пять покупателей и один случайный прохожий. Доктор Ибрагим ибн Талиб из Свободного университета медленно и терпеливо объяснял, что немногочисленные в нашей стране мусульмане к взрыву не причастны. Хотя Коран запрещает пить, здешние его приверженцы тайком употребляют спиртное, из чего следует простой вывод: теракты совершает безумец, или же эти взрывы — результат борьбы конкурирующих оптовых фирм. А вот Комитет безопасности Национальной лиги в последнем своем заявлении во всем обвинял либералов, даже если теракты — дело рук мусульман.

Доктор Левада тем временем проверял план на сегодняшний день, как всегда записанный накануне в календаре. Восемь тридцать: Янякова — вскрытый фурункул, осмотр, перевязка. Девять десять: органист — обострение астмы, необходим новый ингалятор с сальбутамолом. Десять: дочка Петрушеков — подозрение на туберкулез, вероятно, девочку надо направить на рентген в больницу. А потом?

Потом нужно сесть в машину и проехать сто семьдесят три километра до города, из которого он уехал в Поганчу семь лет назад. Припарковаться на Угольном базаре, оплатить квитанцию в паркомате, войти в театр и спросить у вахтера, в какой зал идти на фотосессию.

Следует ли пояснять, как радовался доктор Левада предстоящей встрече?

Янякова пришла точно в назначенное время. Левада помнил ее еще по первому году работы в Поганче: каждый вечер она часами стояла перед пивной среди пьяных мужиков и спрашивала:

— А мой не вернулся? Не видали где моего?

— На войну пошел.

Над ней смеялись, иногда давали глотнуть из бутылки. Ее муж сел однажды в автобус и не вернулся. Она одна растила четверых детей. Рана заживала хорошо. Доктор сменил повязку и дал Яняковой витамины.

— Для ребятишек, — сказал он, — берите!

Органист жаловался не умолкая.

— Что плохого я сделал Господу Богу? Ну сами скажите, доктор, за что мне такие мучения?

Нужно было измерить ему пульс, давление, выслушать легкие и бронхи. Ингалятор со стероидным препаратом, который доктор Левада выбил в поветовой[13] больнице, безмерно обрадовал органиста.

— Вы — божий человек, — сказал он на прощанье. — В случае чего я вам задарма сыграю заупокойную.

Доктора это ничуть не порадовало.

Уже было начало одиннадцатого, а Петрушкова с дочкой все не шли. Левада выключил радио — невозможно без конца слушать почти одинаковые комментарии. Теория, гласящая, что средства массовой информации сами провоцируют катастрофы, за счет которых потом живут день, неделю, месяц, год (ненужное вычеркнуть), хоть и абсурдная, казалось, подтверждается. Думая об этом, доктор посмотрел в окно и замер: по лугу, явно направляясь к медпункту, быстро шагали двое мужчин, неся на руках третьего. Они, собственно, пытались бежать, но высокая, чуть не по колено, трава успешно пресекала их попытки. Видимо, вышли из лесу, а значит — доктор прикидывал, к какой следует готовиться травме, — это лесорубы. Размозженная стопа? Череп? Бедренная кость? От лесных рабочих чего угодно можно ожидать: Левада уже вытаскивал топор из спины, останавливал кровотечение из руки с отрубленной кистью, искал в траве три отрезанных механической пилой пальца. Не раздумывая он переставил на середину кабинета стоявшую у стены узкую кушетку, приготовил бинты, пластыри, йод и спирт. Однако, снова взглянув в окно, понял, что ошибся с диагнозом. Вовсе не лесорубы, а близнецы Очко несли по лугу своего младшего брата Михала. Леваде близнецы нравились: похожие как две капли воды братья летом работали на стройках, а зимой подрабатывали в мастерской плетеных изделий. Не пили. На праздниках Добровольной пожарной охраны один играл на гобое, второй — на тромбоне. Содержали старуху-мать и меньшого, которого как раз сейчас несли на руках.

— Что случилось? — крикнул Левада в распахнутое настежь окно. — Потерял сознание? Получил по голове?

Наверно, близнецы были слишком измучены, а может, перепуганы — они ничего не ответили, и доктор выбежал в коридор и оттуда в сени, чтобы открыть им дверь. В таких случаях — по меньшей мере три-четыре раза в году — он жалел, что в своем медпункте один как перст: вот тут пригодилась бы медсестра или, на худой конец, санитар, которого местные, конечно, величали бы фельдшером.

Беглого взгляда на Михала Очко хватило, чтобы понять: мальчик задыхается. Наконец, уже в кабинете, положив брата на кушетку, близнецы, утирая пот с лица, одновременно прохрипели: «Пчела!»

У мальчика была короткая и вдобавок толстая шея, что сильно мешало определить степень отека. Доктор достал из стеклянного шкафчика гидрокортизон. Оставалось мгновенно решить, какую дать дозу и как ввести препарат: внутривенно или внутримышечно. Он выбрал второй вариант и вколол две ампулы гидрокортизона пареньку в руку. Свистящее дыхание учащалось, бледное лицо стало фиолетовым, тело сотрясала дрожь. Доктор вспомнил, что у него есть адреналин, который должен подействовать гораздо быстрее, и тоже внутримышечно ввел целую ампулу. Но и это не помогло. Лицо Михала почернело, свист стихал. Левада перебирал в уме поразительные истории, которые слышал еще студентом: кто-то произвел коникотомию перочинным ножиком в мчащемся поезде, кто-то на вечеринке вынужден был воспользоваться кухонным ножом. В шкафчике с незапамятных времен лежал один ланцет.

— Кладите его на пол. На пол! Скорее!

Близнецы, увидев, как доктор разворачивает промасленную пергаментную бумагу и вынимает из нее ланцет, как затем усаживается верхом на грудь мальчика, переступили с ноги на ногу и перекрестились — одновременно. Большим и указательным пальцами левой руки Левада пытался нащупать и придавить кадык — иначе не натянуть кожу. Сделав разрез между кадыком и верхним хрящом трахеи, крикнул:

— Ради бога, трубку, поищите в шкафчике, черт, я вам говорю: нужна трубка!

Из разреза вырвался долгий высокий свист. Будь здесь профессор Гродский, он бы поставил за эту операцию «отлично». Близнецы, которые в острых ситуациях, вероятно, всегда действовали синхронно, бросились к шкафчику, но вместо того, чтобы открыть стеклянную дверцу и взять трубку, его опрокинули. Грохот бьющегося стекла страшно разозлил доктора, но ругаться не было времени: в груде разбитых баночек, пузырьков, таблеток, бинтов, среди липких лужиц йода, разбавленного салициловым спиртом, он отыскал пластиковую дренажную трубку, отрезал кусок ланцетом, ополоснул над раковиной, окунул в перекись и вставил в разрез на шее.

У Михала Очко постепенно выравнивалось дыхание, возвращался в норму пульс; он открыл глаза. Близнецы перенесли брата на кушетку, после чего — по собственной инициативе — принялись подметать пол.

— Вы что, рехнулись? — Доктор Левада заметил, что только сейчас у него от волнения начинают дрожать руки. — С ума посходили? В машину его и в больницу. Мигом!

— Как? — одновременно заговорили близнецы. — «Фиата»-то у нас нету!

— В лесу остался, — сказал первый, — сперва эта чертова шина спустила!

— А пока мы с ней возились, пчела ужалила Михала! добавил второй.

Тщетно дожидаясь соединения с поветовой больницей — пожалуйста, подождите ответа оператора, — Левада кивал, выслушивая очередные порции информации: маленький «фиат» братьев Очко застрял около лесосеки, потому что на запасном колесе, которое они достали из багажника, оказалась здоровенная гуля. Хорошо хоть Михал не задохнулся, пока они чуть не два километра его тащили. А сейчас, покуда доберутся до лесосеки, заберут колесо, отвезут в город, привезут починенное обратно и поставят, пройдет часа два, не меньше.

Доктор наконец соединился с приемным покоем, где решительно отказались прислать «скорую». Одна испорчена, вторую вызвали на инфаркт.

— Значит, поедем на моей. — Доктор протянул ключи ближайшему из близнецов. — Посадите его сзади, и чтоб голова все время была откинута, вот так, — показал, — чтобы не давило на трубку. Я только заскочу домой. Давайте!

Но в тот день ничего не могло произойти нормально. Мальчик был так слаб, что пришлось разложить старые, еще военных времен, носилки и отнести его в машину, а когда доктор, заперев медпункт, помчался к себе, оказалось, что ключи от квартиры он оставил в кабинете. Наконец, уже стоя перед зеркалом в тесной ванной, он вспомнил о трех вещах разом. Он не успеет побриться (но успеет надеть, как просил в письме Матеуш, белую рубашку без галстука и темный пиджак) и, по-видимому, не успеет — если хочет приехать в театр вовремя — отвезти близнецов обратно в Поганчу. С этого он и начал, поворачивая ключ в замке зажигания:

— Вернетесь на автобусе. — Он проверил в зеркальце, правильно ли они поддерживают голову брата. — У меня в городе дела.

Они не возражали. В неуклюжей старательности, с какой они выполняли распоряжения доктора, было что-то трогательное. Один обнимал Михала так, чтобы тот не сполз вниз. Второй прислонил затылок мальчика к своему плечу, немного приподняв его подбородок. Только за дворцом, когда, выехав из парка, старенький «рено» запрыгал на булыжниках, доктор Левада сумел окончательно унять дрожь в руках. С операцией он справился, но, говоря по чести, уже разрезая ланцетом обросший жиром и отекший хрящ, не был уверен, что попадет куда надо, и боялся, что прилагает слишком большое усилие. Профессор Гродский, демонстрируя в старой прозекторской коникотомию на трупе шестидесятипятилетней женщины, повторял: «Главное — быстрота и точность! Точность, дорогие коллеги! Вот так легко повредить гортань! А так — перерезать артерию!» Левада помнил, как слипались у него тогда глаза. Целую ночь он дежурил на «скорой помощи», потом в общежитии писали декларацию «Солидарности», потом пришлось идти на лекцию и под конец — в прозекторскую.

Кажется, именно в тот день они впервые поссорились с Ханной. Ему хотелось только спать, а она отказывалась понимать, как можно доводить себя до такого состояния, почему она одна должна заниматься ребенком, ее диплом ничуть не менее важен, чем его «Солидарность». Переключая скорость при въезде на асфальтированное шоссе, доктор подумал, что тогда оба были правы. И где же теперь девочка, топот босых ножек которой по полу так его умилял? Дочка писала ему регулярно, примерно раз в месяц, длинные письма и присылала фотографии подрастающих внуков. Поскольку в Поганче у него был только модем старого образца, снимки не всегда помещались в почтовый ящик. Он радовался, что жизнь дочери удалась, что она — профессор микробиологии в Йельском университете. Он ни разу не ответил ей на вопрос, почему сидит в ужасной дыре, где верят в заклятия и демонов. Ни разу не поддержал темы переезда: Кристина почти в каждом письме предлагала помочь с получением визы и хорошей работы. Не могла понять его страсти к самоистязанию, как она это называла.

Когда машина пересекала мост, с которого видны были башня костела и извивы реки, столетиями питавшей мельницы, лесопилки и сукновальни фон Котвицев, доктор Левада вдруг ощутил ужасный, сжимающий горло страх. Дочка, безусловно, права. Но с тех пор как он забрался в эту глухомань, — разумеется, лишь ненадолго и исключительно ради того, чтобы обрести какое-никакое психическое равновесие, — прошло слишком много лет. Настоящая жизнь текла где-то в стороне. Впрочем, и здесь у него были маленькие радости: долгие лыжные прогулки зимой, рыбалка, путешествия на велосипеде по безлюдным местам, каких сегодня не нашлось бы и в Бещадах[14]. Но разве минуты приятного, ничем не нарушаемого одиночества стоили той цены, которую он платил? Он явно откатывался на обочину достаточно однажды вылететь из системы, и о возвращении на хороших условиях можно забыть. Какая клиника возьмет его сейчас на работу? Чтобы открыть собственный кабинет, пришлось бы проработать в Поганче лет пятнадцать, не тратя при этом на себя ни гроша. А уехать, как многие молодые врачи, в Ирландию, Уэльс, Швецию или Испанию… нет, он уже слишком устал.

Чувство, будто он замкнут в стеклянном шаре, влекомом волнами в неизвестном направлении, и никогда оттуда не выберется, внезапно придавило доктора с огромной, едва ли не физической силой. Где-то в глубине сознания, правда, теплилась надежда, что сегодняшняя поездка — встреча со старыми знакомыми, возможно, ужин в каком-нибудь кабаке — приведет к неожиданному резкому повороту в его однообразной, катящейся под уклон жизни, но, с другой стороны, он прекрасно понимал, что чудес не бывает. И уж тем более чуда не следует ждать таким, как он, кто, даже падая на спину, умудряется расквасить нос. Еще одна назойливая мысль вертелась в голове: он сообщил о своем приезде Миколаю и деликатно осведомился, сможет ли у него переночевать. Сын согласился, но неохотно, отношения у них уже довольно давно были, мягко говоря, прохладные. Так что на исходе приятного дня его ждало ледяное сыновнее высокомерие, однако отменить визит — коли уж договорились — было бы еще хуже.

Обгоняющая их фура с немецкими номерами чуть не столкнула «рено» в канаву. Возвращаясь с обочины на асфальт, доктор включил радио.

Еще один круглосуточный магазин со спиртным взорвался в его родном городе. В десять с минутами мощный заряд разнес в щепы ларек неподалеку от пляжа. Почему именно там? Почему среди бела дня? Это что — начало новой серии терактов? Война банд? Действительно дело рук мусульман? — вопрошали журналисты на всех радиостанциях.

Даже станция Music Best прервала бесконечный, нежно журчащий поток шлягеров, чтобы повторить полицейские сводки. Комиссар Глинка подтвердил, что полученное от какого-то безумца письмо может иметь отношение к взрывам: «Не пощажу его, потому что продают правого за серебро и бедняка — за пару сандалий».

Цитата эта — Глинка сослался на экспертизу пресс-бюро курии — взята из Книги пророка Амоса, глава вторая, строфа шестая, и потому с мусульман следует снять подозрения — они, скорее всего, привели бы строфу из Корана. Тем не менее мечеть на Полянках закидали камнями, а новая, только еще строящаяся, в центре старого города, напротив костела Святого Николая, загорелась от коктейлей Молотова.

— Мы спасли почти все, — кричал в микрофон начальник пожарной охраны. — Огонь уже погашен! Бутылка попала только в забор, оснований для паники нет!

Очередной эксперт — мало кому известный доцент Розтока — утверждал, что цитата может быть камуфляжем: мусульмане, в особенности образованные, тоже знают Библию и могли ею воспользоваться — нетрудно догадаться, с какой целью.

Против этого решительно возражал доктор Ибрагим ибн Талиб из Свободного университета.

— Человек, написавший письмо, вне всяких сомнений, безумец, но не мусульманин, — ибн Талиб говорил со странным мягким акцентом, слегка растягивая слова. — Позвольте мне процитировать Паскаля. Он сказал: «С какой легкостью и самодовольством злодействует человек, когда верит, что творит благое дело!»

Доктор Левада бросил в автомагнитолу старую кассету «Дайр Стрейтс». Песня Money for Nothing всегда действовала на него успокаивающе.

Только через минуту до него дошло, что близнецы говорят о какой-то бутылке вина, с которой все и началось — там, за лесосекой, где они с Михалом собирали грибы. Бутылка лежала себе пустая, поджидая, чтобы кто-нибудь на нее наехал. Вот она и проколола шину. Перед тем как мальчика ужалила пчела, они осмотрели раздавленную бутылку. Никто из местных бросить ее здесь не мог — на этикетке были портрет ксендза и надпись «Монсиньоре»; таких дорогих напитков в Поганче никто не пил, и в местных магазинах их не продавали. Может, пчела вылетела из этого изувеченного монсиньоре, — размышляли близнецы, — и, разъярившись, ужалила Михала? Обычно в лесу пчела на человека не нападает, разве что на нее наступят.

«Монсиньоре, — подумал доктор. — Ну и ну!»

Это было в первый же год, когда его взяли обратно на работу. Профессор Грубба-Войташкова, которая двумя годами раньше уволила доктора по требованию парторганизации, теперь была его непосредственной начальницей. Партия уже не существовала, зато Грубба-Войташкову повысили — назначили директором клиники. Она всячески давала Леваде понять, что тот разговор — «мутить воду отправляйтесь за границу, здесь вам нечего делать, здесь работают, загранпаспорт мы вам быстро оформим!» — сейчас, в уже свободной стране, надлежит забыть. Держалась приветливо, подчеркнуто вежливо; правда, на пятиминутках, обращаясь к Леваде, избегала смотреть ему в глаза. В тот день, когда ксендз Монсиньоре попал к нему в отделение, доктор Левада дежурил. Его вызвали к новому больному. Доктора удивило, что пациента сразу положили в отдельную палату, минуя приемный покой. В шелковом халате шафранового цвета, голубой пижаме, белых носках и черных домашних туфлях Монсиньоре выглядел иначе, чем на амвоне или на фотографиях, которые продавались в приходском киоске. Там он красовался во всем блеске орденов и знаков отличия, увешивавших грудь, а здесь, в палате, смахивал на усталого, хотя и улыбающегося, симпатичного рантье. Однако не это поразило доктора Леваду. Ксендз Монсиньоре сидел на кровати, а рядом, около тумбочки, на плетеном стуле, видимо, принесенном из директорского кабинета, восседала Грубба-Войташкова. На тумбочке, застеленной белой салфеткой, стояли початая бутылка «Хеннесси» и две наполненные золотисто-коричневой жидкостью рюмки.

— Им не нравится, что я езжу на «мерседесе», — сказал Монсиньоре, беря рюмку двумя тонкими, унизанными перстнями пальцами, — а я говорю, что терпеть не могу дешевку!

Профессор Грубба-Войташкова, чокнувшись с ним, захихикала:

— И правильно говорите, все журналюги — сволочи!

И тут они увидели стоящего в дверях Леваду.

Монсиньоре только моргнул, отпил глоточек, облизал губы и, отставив рюмку, вопросительно посмотрел на доктора.

Профессор Грубба-Войташкова допивать не стала, но рюмки из руки не выпустила и бросила на доктора злобный взгляд.

— Вижу, я не вовремя. — Левада слегка поклонился.

— Конечно, не вовремя, коллега, — ответила она. — Вы в своем репертуаре.

Последняя фраза вывела доктора из себя. Грубба-Войташкова явно намекала на то, чем он занимался после введения военного положения. Вообще-то, ничего из ряда вон выходящего он не делал. Когда в центре города проходили демонстрации, доктор Левада с коллегой дежурили в специально отведенной для этого квартире. Раненых демонстрантов — вместо больниц, где тех поджидали гэбисты, — приводили к ним. Однажды кто-то на них донес, и обоих посадили. Потом судили за исполнение врачебных обязанностей без надлежащего разрешения и в ненадлежащих условиях, они заплатили штраф и потеряли работу. Им посоветовали обратиться в комитет помощи, действовавший в приходе ксендза Монсиньоре, но приема они не дождались. Какой-то юнец предложил им продуктовый набор, от которого они отказались.

Направляясь спустя час к привилегированному пациенту, доктор Левада вспомнил одну деталь, бросившуюся ему в глаза, пока они ждали в приходской приемной: с огромного портрета на просителей взирал ксендз Монсиньоре в белой папской сутане и епископской круглой шапочке. Или он ошибается? Может, сутана была епископского фиолетового цвета, а шапочка — белая?.. Из-за закрытой двери доносился низкий голос Грубба-Войташковой; Монсиньоре изредка подавал короткие, преимущественно односложные реплики: «Ого! Ну нет! Конечно!» Как только доктор постучался в палату, разговор прервался. Собеседники громко, без стеснения рассмеялись. Пахло сигаретным дымом. Хотя никто не сказал «Войдите», доктор Левада приоткрыл дверь и спросил:

— Теперь я нужен?

— Кто вас вызывал, коллега? — Грубба-Войташкова явно была в преотличном настроении. — Может быть, ваше преподобие? — обратилась она к Монсиньоре, который только пожал плечами. — Видите, вы опять не вовремя! Как всегда!

— Вы меня вызвали через медсестру ровно час с четвертью назад! — голос доктора Левады гремел так, что эхо от его слов раскатилось по коридору. — Я запишу это в журнал и попрошу больше меня не беспокоить!

Подъезжая к приемному покою поветовой больницы, Левада вспомнил, что все последующие неприятности, в результате которых он покинул клинику и город и поселился в Поганче, — вся эта череда событий, завершившаяся тем, что он повез спасенного Михала Очко в реанимацию, началась именно тогда, с фразы, которую он, уже захлопнув за собой дверь, прокричал на весь коридор: «Рыбак рыбака видит издалека!»

Нельзя сказать, что профессор Грубба-Войташкова или ксендз Монсиньоре поломали ему карьеру. Это было бы слишком просто, хотя, возможно, не так-то легко осуществимо. И тем не менее с того дня над доктором Левадой начали сгущаться тучи: атмосфера вокруг него становилась все более неприязненной. Он понял это не сразу. Однако, когда через год после той истории ему уменьшили количество дежурств, затем практически перестали допускать к операциям и, наконец, — в рамках реорганизации — предложили полную ставку только в амбулатории при клинике, почувствовал, что хорошая полоса заканчивается. Никто никогда его не упрекал — да и не в чем было, но у него за спиной постоянно принимались неблагоприятные решения. Как будто Грубба-Войташкова, уже ушедшая на пенсию, или Монсиньоре, который стал обращаться в недавно открывшуюся, первую в городе частную клинику, следовали за ним по пятам, дыша в затылок.

Может, он не сумел приспособиться к новым временам? Когда он опубликовал в популярной газете статью о коррупции в фармацевтических фирмах, его вызвал на ковер новый директор. Когда протестовал против проекта приватизации клиники и частичного ее превращения в коммерческое предприятие, контракт с ним не продлевали до самого последнего дня. Бывшие коллеги уже давно уехали за границу, новые молчали в тряпочку. Фактически он оказался в одиночестве, озлобился, нервничал. Вероятно, поэтому, когда в амбулаторию привезли известного политика, он принял того любезно, однако сказал:

— Вы можете перестать жевать жвачку, когда со мной разговариваете?

Депутат Камиль Урский тогда ответил: «Я, мать твою, могу жевать что хочу и когда хочу», на что доктор Левада самым спокойным тоном произнес: «А я, мать твою, могу попросить вас закрыть за собой дверь и чтоб духу вашего здесь не было!»

За отказ провести процедуру — таково было формальное обвинение — он потерял работу. Даже ячейка «Солидарности», им же самим несколько лет назад организованная, за него не вступилась. Жил он тогда уже один, снимал крохотную квартирку — никаких сбережений у него не было, да и откуда бы им быть? На какое-то время устроился в железнодорожную поликлинику, а когда ее закрыли, работал на «скорой помощи» — санитаром. Однажды прочитал в «Политике» репортаж о Поганче. Его предшественник доктор С., законченный алкоголик, повесился на дубе, напротив входа в медпункт, и замены ему не нашлось. Наверняка не из-за этого самоубийства, а из-за чиновничьей халатности медпункт на добрых несколько лет начисто исчез из министерских списков и планов финансирования. Его просто не существовало, как не существует человека, у которого нет удостоверения личности, страхового свидетельства, адреса. Когда доктор Левада впервые вошел в свой кабинет, повсюду — на полу, шкафчике, кушетке, на полках, подоконниках, письменном столе — толстым слоем лежала пыль. Во всех углах паутина, плесень, мышиный помет.

Может, пора уже эту главу закончить? Я стучу по клавишам, потом отправляю тебе письмо электронной почтой, не зная наперед, что ты скажешь. Если ты, например, отвечаешь, что последняя фраза предыдущей главы «Никто не ждал меня с хлебом и вином» тебе нравится, возникает соблазн и следующую главу завершить короткой фразой. Но доктор Левада еще в ста пятидесяти километрах от цели, он только выезжает из поветового центра, убедившись после разговора с доктором Марковским, что Михалу Очко немедленно дадут кислород и поставят капельницу с глюкозой и витаминами. Перед железнодорожным виадуком он прибавляет газу и, нарушая правила, обгоняет старый грузовик. Дорога забита до отказа. Для строительства автострады, запланированного уже десять лет назад, требуется согласие политиков, однако у тех постоянно находятся дела поважнее. Доктор, впрочем, об этом не думает. Он реалист и прекрасно понимает, что при средней скорости сорок восемь километров в час опоздает на фотосессию. Но это его ничуть не волнует. Поскольку в городе из-за терактов царит сумятица, наверняка не он один опоздает. Как в таких случаях поступает совершенно беспомощная полиция? Перегораживает улицы и проверяет машины. А ведь не автомобили взрывались ночью и утром в его родном городе. Доктор Левада сейчас (снова в нарушение правил обгоняя — на этот раз междугородний автобус) вспомнил про бутылку вина с этикеткой, на которой изображен Монсиньоре. На груди у прелата орден Белого Орла, Полония Реститута и бог весть какие еще награды. Этот доходный бизнес, неподконтрольный налоговому управлению, — гениальная экономическая идея ad maiorem Dei gloriam[15]. Но, опять же, не это занимает мысли доктора. Он никогда никому не заглядывал в карман. Если ксендз Монсиньоре таким образом способствует росту потребления алкоголя, что по этому поводу думает Рим, Ватикан? Никто еще на сей счет не высказывался. Доктор Левада с минуту размышляет о том, могут ли взрывы в магазинах, торгующих спиртным, быть как-то связаны с вином марки «Монсиньоре». След хилый, и тем не менее на месте начальника полиции он немедленно велел бы с этим разобраться. Если б оказалось, что в воздух взлетают только те магазины, где вина «Монсиньоре» нет в продаже, версия могла бы стать заслуживающей внимания.

Нет, ничего это не доказывает, думает Левада, тормозя перед железнодорожным переездом. Ксендзу-миллионеру нет нужды прибегать к крайним мерам.

Уже за переездом доктор останавливает машину на обочине и под деревом справляет малую нужду. И тут его осеняет. Теракты совершают не мусульманские и не христианские фундаменталисты. Чепуха. К ним причастен человек, который беспробудно пил, но теперь не пьет. Истосковавшийся по спиртному завязавший алкоголик, сам для себя установивший сухой закон. Оставим доктора с этой мыслью или, скорее, интуитивной догадкой в тот момент, когда он садится в свой «рено» и выезжает на дорогу. А теперь читай дальше.

Глава IV,

в которой будет рассказано о том, что некий Урыневич открыл в нашем городе эксклюзивный публичный дом, где профессор физики выучил несколько греческих слов, а также о нашем споре с Матеушем относительно расхождений в значении слова «дева» в греческом и древнееврейском языке; в конце появится Инженер, однако вначале речь пойдет о видах Иерусалима

От Яффо до Иерусалима по прямой около пятидесяти километров. Во времена Шатобриана паломникам, проделывающим этот путь на лошадях или верблюдах, требовались два дня и вооруженная, загодя оплаченная охрана. Нападения и грабежи были тогда делом обычным, власть пашей — слабой, коррумпированной, а бедуинские племена держали дороги под контролем.

Это, вероятно, было данью старинной местной традиции: как пишет анонимный римский летописец, современник царя Ирода, путь из Иерихона в Иерусалим — по нашим меркам не превышающий тридцати восьми километров — кишел разбойниками, которые в бессчетных пещерах и оврагах Иудейской пустыни устраивали засады на путников.

Рене де Шатобриан тем не менее поехал из Яффо через Рамлу — там он сменил лошадей, отдохнул и отправился дальше. Он отмечает, что въехал в святой город через Ворота паломников близ Башни Давида. Немного раньше он записал, что пустыня, каковую пришлось преодолеть на пути из Рамлы в Иерусалим, «еще дышит величием Создателя и страхом смерти».

Путешествие это французский аристократ совершал в 1806 году, то есть две сотни лет назад. «Иерусалим тогда был почти совсем забыт, — пишет Шатобриан. — Век маловерия стер память о колыбели нашей религии».

Еще сильнее печальным духом забвения — а скорее, пожалуй, одиночества — веет от литографии шотландца Давида Робертса, сделанной через тридцать с лишним лет после путешествия Рене де Шатобриана. Даже у воздуха там желтоватый оттенок пустыни, а сам город — небольшой, словно бы прилепившийся к горному хребту — теряется среди окрестных мрачных и величественных цепей пустынных гор. Не знаю, читал ли Робертс Шатобриана, но, зарисовывая панораму Иерусалима с вершины Масличной горы, он, видимо, убедился, что город этот — всего лишь заштатный, провинциальный турецкий гарнизон с населением по крайней мере в три раза меньшим, чем во времена Иисуса. В 1844 году там жили семь тысяч сто двадцать евреев, пять тысяч сто мусульман и три тысячи девятьсот христиан. В общей сложности — согласно переписи тех лет — шестнадцать тысяч сто двадцать человек. Несравненно меньше, чем при прокураторе Понтии Пилате, когда и тесные улочки, и площади перед Храмом и крепостью Антония заполняли толпы людей. Близкая к тогдашней численность населения Иерусалима — девяносто тысяч — была достигнута лишь к 1931 году. Любопытно, что именно в этом году — первый и последний раз в истории города — христиан и мусульман было почти поровну: по девятнадцать с половиной тысяч; еврейское население росло быстрее — их уже более пятидесяти одной тысячи. Давид Робертс, разумеется, предвидеть этого не может: российские погромы, сионизм доктора Герцеля и алия[16] из Европы еще впереди. Возможно, сидящий с раскрытым альбомом на коленях и мелком в руке художник представляет себе француза, верхом въезжающего в старый город через Яффские ворота (Шатобриан ошибочно назвал их Воротами паломников), либо, глядя сверху на Гефсиманию с христианским храмом (на рисунке его не будет), гадает, в каком именно месте Иисус с учениками, сходя вниз после вечери, перешли поток Кедрон? Вообще-то, шотландец знает, что большинство сельских тропок вокруг города не менялись тысячелетиями — взять хотя бы эту, ведущую из Бетфаге, деревушки, откуда Иисусу привели осла. Вполне вероятно, что апостолы наутро после пасхальной трапезы, воспевая гимн, спускались с горы Сион по той же самой тропке, где Давид Робертс видит сейчас двух арабских женщин, идущих по направлению к городу, — на рисунке, а затем на литографии их не будет.

Однако в первую очередь я бы спросил у Давида Робертса, перед которым святой город предстал сжавшимся до размеров ракушки, что он думает о работах старых мастеров. Тех, кто, изображая сцены из Евангелия, должен был представлять себе Иерусалим, которого — ясное дело — никогда в глаза не видел.

А вот какая картина возникает в моем воображении: середина дня, зной, святой город, на который смотрит Давид Робертс, с его ослепительно белыми стенами, минаретами и колокольнями кажется призрачным, парящим в воздухе, не касаясь ни пустынного Сиона, ни горы Мория. Шотландец, сложив рисовальные принадлежности в деревянный сундучок, по узкой каменистой тропке спускается с Масличной горы к Кедрону вдоль ограды еврейского кладбища. Почему у Антонелло да Мессины, размышляет Робертс, фоном необычайно выразительной сцены служат широко разлившиеся, прямо-таки идиллические воды залива? Имел ли он в виду Средиземное море в окрестностях Яффо? Вряд ли — Робертс как раз разминулся на тропке с арабом на ослике, — но тогда что это за воды, какой залив он показывает нам за спиной умирающего Иисуса и двух судорожно скорчившихся разбойников? У Андреа Соляриа, вспоминает Робертс, на секунду приподнимая шляпу и утирая пот со лба, правда, нет распятых вместе с Иисусом разбойников, но на заднем плане он изобразил целый порт с кораблями, шаландами и комплексом соответствующих строений. Еще смелее развил тему портового фона Мишель да Верона, думает Давид Робертс, проходя по мостику над почти высохшим Кедроном, на его картине Иерусалим выглядит как огромный морской polis, политическая и торговая жизнь которого зависит не от караванов верблюдов, бредущих по пустыне, а от прибывающих в порт судов. А Беллини? Далеким фоном для молитвы Иисуса в Гефсиманском саду он выбрал знакомые ему Евганейские холмы, что в Венето. Давид Робертс останавливается перед оградой мусульманского кладбища близ Золотых ворот. Ворота замурованы, но Мессия, которому предстоит, спустившись с Масличной горы, через них проехать, сокрушит возведенную турками на всякий случай преграду.

Именно здесь мне следует оставить Давида Робертса с его вопросами. Он человек начитанный и знает, что итальянским мастерам фоном для сцены распятия или сцены в Вертограде виделись их собственные либо известные им по путешествиям города. Не знаю, читал ли шотландец Вазари, но, даже если этот монументальный труд[17] ему не знаком, он, конечно, понимает, что таким способом старые мастера хотели приблизить зрителю трагедию распятия. Они словно говорили ему: погляди, это случилось везде, в том числе и в твоем городе. Однако же, размышляет Робертс, это случилось здесь, в двух километрах от того места, где я стою. На склоне унылого каменного карьера с несколькими карликовыми сикоморами на заднем плане и видом на мрачные стены римской крепости. Так что же такое искусство? Синтетический обман? Эстетический decorum? Пронзенный копьем Лонгинуса Иисус умирает в судорогах на фоне прелестного портового пейзажа. «Ну не безобразие ли это?» — думает шотландец. «А может, поэтому Иерусалим Давида Робертса так суров и аскетичен?» — думаю я, оставляя художника на пути к Яффским воротам — тем самым, через которые въезжал в святой город Рене де Шатобриан. Именно там, входя в старый город за стенами, я когда-то купил постер с репродукцией литографии Робертса.

Помнишь сон, который я тебе описал в начале этой хроники? В нем нижняя часть города примыкала к морю. Почему? С какой стати? Я ведь тогда не изучал произведений старых мастеров, однако во сне, спустившись с Масличной горы, пересек Кедрон и прошел по старому городу вплоть до портового района, которого в Иерусалиме нет. Может быть, это некий архетип, о котором мог бы кое-что рассказать доктор Юнг? Городу в горах хочется, чтобы из него открывался вид на залив, а городу над заливом хотелось бы иметь — по крайней мере на заднем плане — горы и пустыни?

В некотором смысле схожим с моим было пробуждение Яна Выбранского. Встав с кровати, на которой еще спала молодая женщина, и завернувшись в махровое полотенце, он смотрел на портовый канал за окнами своих апартаментов, где как раз проплывала небольшая моторная лодка. В хорошо знакомом ему пейзаже было что-то необычное: почему-то по другой стороне зеленой ленты воды вместо привычных, типично ганзейских лабазов из красного кирпича высилась цепь заснеженных горных вершин. Недоумение сменилось раздражением. Профессор Ян Выбранский злился на самого себя: во-первых, он не мог найти очки, а во-вторых — добавим без тени осуждения, — ему никак не удавалось воспроизвести в памяти события, предшествовавшие тому моменту, когда он заснул. Ну да, он пил и развлекался в постели с девушкой — для того и служили собственные, с отдельным входом, апартаменты в этом заведении, — но такой пугающий провал в памяти? — подобного с ним давно уже не случалось. Как зовут проститутку? Ора? София? Откуда он ее взял: увел из зала Леонардо, где восседающий в куриальном кресле немногословный и надменный Урыневич незаметно управляет движением гостей, или — что ему гораздо больше нравилось, — подключив ноутбук к местной сети, выбрал на соответствующем сайте? Но все это было пустяком по сравнению с внезапно всплывшим воспоминанием: вопреки своим принципам, которые он старался не нарушать, он у кого-то взял дозу коки. У кого? В медленно проясняющейся памяти смутно замаячила физиономия начальника полиции Зависльного — стало быть, он все-таки был внизу, в зале Леонардо, и там, у стойки бара, вероятно обсуждая последний матч регби, дополнительные выборы, всеобщее падение нравов или что-нибудь в этом роде, принял опасный подарок То был плохой знак И отрезвляющий. Начальник полиции, сам балующийся наркотой, небось подсунул ему этот пакетик неспроста, и, хотя в заведении Урыневича можно не опасаться грубых провокаций, крючок был проглочен — теперь с него уже не сорваться.

Профессор Выбранский нашел очки на ковре рядом с кроватью. Тайна гор, выросших на противоположном берегу портового канала, оказалась нехитрой: три ремонтируемых лабаза были загорожены огромным рекламным шитом с видом заснеженных Альп и надписью НЕВОЗМОЖНОЕ ДЕЛАЕМ ВОЗМОЖНЫМ. Ниже, в правом углу, там, где на альпийском лугу паслось стадо, примостился изящный, будто начертанный старомодным пером логотип фирмы F&F.

«Халтурщики, — подумал профессор Выбранский, — буквы издалека выглядят как коровья лепешка!»

Но не это сейчас приковало его внимание. По каналу навстречу друг другу плыли две лодки. Две пятерки с рулевыми. Когда их носы сравнялись и секунду спустя одна лодка заслонила другую, чтобы тут же устремиться каждая в свою сторону, у профессора возникло странное ощущение déjà vu.

Сколько лет прошло с тех пор, как он стоял на берегу Рейна и глядел с бульвара на плывущие по реке груженные товаром баржи? «Конкордия» под голландским флагом разминулась с судном под названием «Сюзанна-Мария», на котором развевался французский триколор. Последние слова лекции, прочитанной в тамошней академии — «Чрезвычайная странность навязанного нам цифрой взгляда на мир, господа, обусловлена тем, что в цифровом выражении все вещи одинаковы, хотя они вовсе не одинаковы» — и награжденной бурными аплодисментами, еще звучали у него в ушах во время этой прогулки, когда, останавливаясь на бульваре или неторопливо продолжая свой путь, он смотрел на речные суда, снующие вверх и вниз по Рейну, словно по автостраде. Тогда — впервые в жизни — Ян Выбранский почувствовал: то, что он находится в данном месте и данном времени, — совершеннейшая случайность. Зайдя в ближайшее кафе, он заказал бокал красного вина и, поглядывая на широко раскинувшиеся луга на противоположном берегу, задумался, что бы было, сложись его жизнь иначе: стал ли бы он совсем другим человеком, если б родился, вырос, получил образование и работал, например, здесь? Понимая, что это чепуха, он все же не мог отказать себе в удовольствии вообразить родительскую квартиру в одном из солидных четырехэтажных дюссельдорфских домов с окнами и эркерами, выходящими на Рейн. Отец? Первая скрипка в филармоническом оркестре; каждый вечер, а точнее, вторую половину дня перед концертом гостиную заполняют звуки последних упражнений. Тогда бы с детством ассоциировались не только запах рождественской елки, воскресного пирога или бульона, но и пассажи Брамса, Бетховена, Венявского. Мать? Работает в музее Гейне и, цитируя его стихи, часто шутит, что поменяла унаследованную от своей матери черную шаль на ту, которая хранилась в витрине музея как память о Кларе Шуман. К набережной как раз причаливал ярко освещенный изнутри экскурсионный пароход из Амстердама с красивым названием «De Zonnebloem». За высокими панорамными окнами можно было увидеть просторный салон, столовую и, кажется, больничную палату: большинство пассажиров лежали в пижамах на кроватях, кое-кто даже был подключен к капельнице, и лишь немногие, когда спустили трап, в инвалидных колясках скатились с палубы. Это зрелище комфортабельного последнего пристанища не произвело на профессора угнетающего впечатления. Напротив, он почувствовал в себе какую-то радостную, ницшеанскую силу, которая, будто подземный источник, робко, но уже вполне ощутимо рвалась наружу.

На обратном пути профессор Выбранский, миновав топорное здание «Кауфхофа»[18] — образец Jugendstil[19], — остановился на мосту, чтобы в густеющих сумерках полюбоваться огнями фонарей, отражающимися в зеркале воды. На краю газона стояла синяя бытовка с желтым названием строительной фирмы «heine». В тот вечер впервые в жизни Ян Выбранский привел в гостиницу проститутку. Шикарную и дорогую. Но даже не открывшиеся только сейчас, недоступные прежде радости секса вселили в профессора пьянящее ощущение свободы и силы. Он с восторгом мысленно повторял фразу, которую чья-то неумелая рука, подражая стилистике граффити, вывела на стене строительной бытовки: «Величайшее удовольствие — возможность выбора удовольствия».

На следующий день, в поезде по дороге во Франкфурт, он уже знал, что в его жизни произойдут грандиозные перемены.

Если бы ради полноты этой хроники я на минуту остановил поток времени, чтобы добавить кое-что о двух Выбранских — тогдашнем и сегодняшнем, — охотнее всего я бы извлек из-под спуда поистрепавшийся, но приятный глазу образ ангела-хранителя. Незримый, он следует за профессором, везущим тележку с багажом по лабиринту франкфуртского аэропорта, и сокрушенно качает головой, заслоняя лицо крылом. Почему горюет ангел? Отнюдь не из-за вчерашних, в общем-то банальных, забав профессора с проституткой в гостинице. Аладиаль[20] — ибо так не без оснований может зваться ангел-хранитель выдающегося физика — видит в жизни своего подопечного две линии, которым в ближайшем будущем суждено сойтись: линию успеха и линию зависимости. Вскоре они сплетутся в неразрывный узел. А начало было положено в Дюссельдорфе: именно там Ян Выбранский случайно увидел надпись, которая вдохновила его на гениальные предприятия, и впервые испытал острое наслаждение, которое не сумеет забыть, отчего и превратится в компульсивного[21] сексоголика.

Раннее утро; Ян Выбранский, поглядывая на залитый солнцем канал, где минуту назад разминулись две команды гребцов, возвращается к реальности. За линией воды вырастают башни готических костелов и пинакли портовых ворот старого города. На этом берегу к заведению Урыневича по узкой дорожке подкатывает черный «лексус» в сопровождении двух «фольксвагенов-венто» — явно полицейских, хотя без опознавательных знаков. Это значит, в городе что-то стряслось: за начальником полиции Зависльным, если тот — как порой случается — загуляет до утра, приезжает только «лексус». Мужчина, вчера угостивший его дозой коки, сейчас бодрым, энергичным, пружинистым шагом направляется к черному лимузину, одновременно разговаривая по мобильному телефону. Его поредевшие на макушке волосы образуют естественную тонзуру, и у Выбранского мелькает мысль: забавно, можно подумать, вчера у барной стойки в зале Леонардо он беседовал не с офицером полиции, а с бывшим священником, лишенным сана.

Впрочем, почему так уж сразу бывшим и лишенным сана? Профессор, принимая душ, тихонько хихикает. Ему и не такое доводилось видеть в заведении Урыневича, который — по крайней мере для него, Яна Выбранского, — оказался поистине ангелом-хранителем.

Сколько же раз, уже будучи главой и владельцем фирмы Festus & Felix, которую он основал сразу по возвращении из Дюссельдорфа, думает теперь Выбранский, намыливая свое спортивное тело, ему приходилось, подняв воротник и надвинув на глаза кепку, подкрадываться к дверям заурядных борделей, которые на новом языке недавно обретенной демократии красиво именовались агентствами знакомств? «Венера», «Изаура», «Алексис», «Гавана-клуб» — уже сам перечень этих названий вызывает в памяти профессора неприятные ассоциации. Он никогда не забудет двух выстрелов с близкого расстояния в висок седовласого мужчины, с виду самого что ни на есть безобидного балагура. Бандит в маске отошел от стойки бара и как ни в чем не бывало покинул заведение, а назавтра газеты сообщили о расправе с главарем городской мафии. В другой раз в «Изауру» уже за полночь ворвалась команда борцов за нравственность с бейсбольными битами — клиентов они, правда, не тронули, но хруст стекла под ногами, звон разбиваемых бутылок, треск разлетающейся под ударами мебели и вопли перепуганных девушек хорошо были слышны во всех номерах, в том числе и там, где post coitum[22] шлифовал свой русский с парикмахершей из Калининграда он сам, Ян Выбранский.

Смывая под упоительно теплой струей воды остатки мыльной пены, он вспомнил свой последний визит к доктору Понке. Сколько их всего было? Наверняка двадцать с гаком.

— У вас редкостный случай, — сексолог жестом Пилата развел руками. — Я не хочу, да и как врач не имею права назвать его безнадежным. После трех неэффективных курсов могу порекомендовать только фармакологию. Однако снижение либидо не решит проблему вашей компульсивности. А возможно даже, — доктор Понке на секунду заколебался, — приведет к усилению невроза. Это еще опаснее — в вашей ситуации.

Последние два слова доктор Понке особо подчеркнул.

Что он имел в виду — психофизиологическое состояние пациента или, быть может, его общественное положение? Скорее всего, и то и другое, тем более что фирма Festus & Felix как раз вошла в первую сотню успешных европейских компаний.

— А может быть, — сексолог замшевой тряпочкой протирал снятые с носа очки, — вам стоит вернуться в университет?

Сейчас, когда Ян Выбранский, бреясь в просторной ванной, размеренно водит бритвой по намыленной левой щеке, всплывшая в памяти рекомендация доктора уже не вызывает ни смеха, ни даже улыбки. Как звучит девиз, начертанный на стене зала Леонардо? «Нельзя два раза войти в одну и ту же реку», — думает профессор. Нет, не так — недавно он сложил знакомые греческие буквы в слово helios, а потом прочитал еще одно: neos, — наверняка это связано с солнцем, ну конечно! — он вспоминает случайный разговор в баре с каким-то иностранцем, которого восхитила идея в зале, построенном по подлинному проекту Леонардо да Винчи для лупанария в Павии, написать — здесь, на севере! — не по-итальянски, не на латыни, не по-немецки, а на старогреческом: «Не только ежедневно новое солнце, но солнце постоянно обновляется»[23].

И все это придумал Урыневич. Центр распространения античной культуры — сокращенно ЦРАК, в обиходе — «Церак». Урыневич — высокий, тощий и, со своими ужасно смешными крошечными ушами, скорее просто уродливый, чем отталкивающий, снискавший всеобщую ненависть за ту роль, которую сыграл в последние дни рухнувшего режима, умный, хитрый, оборотистый и влиятельный член военной хунты — вскоре после падения диктатуры купил на Зерновом острове три выгоревших изнутри лабаза, чтобы через пару лет возвести на их месте самый дорогой в Центральной Европе и популярный в кругах новой элиты дом терпимости.

Брея правую щеку, профессор Выбранский приходит к заключению, что ненавязчиво пропагандируемый «Цераком» лозунг «Три раза „да“: удовольствие, собственность и открытость» мог бы сейчас с успехом заменить программу не одной политической партии. Удовольствие комментариев не требует. Собственность: самым богатым предлагались — как, в частности, ему — в полное пользование апартаменты сроком минимум на год. Открытость: это был стратегический ход, рассчитанный на создание благоприятного имиджа в средствах массовой информации; в интервью по телевидению и в печати Урыневич, не скрывая ни лица, ни фамилии, с присущей ему наглостью заявлял: «Я открыто продаю своим клиентам то, что другие продают тайком. Я распространяю культуру, учу взаимоуважению, толерантности, плачу налоги в бюджет».

Ни парламентский запрос, ни статьи в национал-католической прессе, ни протест датских феминисток, спровоцированные тем, что две коммерческие телестанции в реалити-шоу показали устроенный в центре античный банкет, не помешали преуспеванию «Церака». Правда, ультралевая «Народная газета» (только она одна) подала на Урыневича в суд за оскорбление безработных, которых он назвал лентяями и тунеядцами. Но, по непроверенным слухам, отозвала иск после того, как Урыневич подарил ее читателям десять турпутевок на Майорку. «Глобал-экспресс» вскоре раскопал, что восемь из этих десяти путевок попали к сотрудникам редакции «Народной газеты». Свои делишки на эротическом поприще бывший министр пропаганды обделывал виртуозно.

На этом поток мыслей Яна Выбранского обрывается. Уже освежившийся и одетый, он с сожалением думает, что не остается времени поболтать с девицей за завтраком.

Поначалу ему ужасно нравилось разгадывать значение их имен, придумываемых — тут надо отдать должное Урыневичу — не только со знанием предмета, но и весьма остроумно. Разве не возбудило его однажды само звучание слова Адикия, означающего ни больше ни меньше как «неправедность»? Гипомоне — то есть стойкая — действительно была неутомима в оральных играх. У Клеис («ключ») на шее висел позолоченный ключик, а над левой лодыжкой позвякивали наручники. Анаидея — наглая физиономия и соответствующий апломб. В Перистере, выглядевшей лет на шестнадцать, и вправду было что-то от невинной голубки. Ни пошловатая Фота[24], ни София не отметились в памяти профессора ничем примечательным, а вот угрюмая и молчаливая Скотос[25] или разнузданная — даже по меркам этого заведения — Моихея[26] всякий раз, когда он их вспоминал, заставляли его содрогнуться. Может быть, потому, что именно эти две гетеры втянули его в увлекательную игру? Первым делом он, с завязанными глазами, брал книгу «Bdelygma tes eremoseos»[27] и открывал наугад, чтобы из сотен изображений чернофигурных ваз, рельефов и фресок выбрать свое предназначение на вечер или на целую ночь. Какие еще имена запомнились ему в последние месяцы? Докса, Зиме, Харис, Эльпис, Эпангелия, Плерома, Эпитимия, Синдон, а также Плеонексия[28]. Да, все было продумано на славу: профессор Выбранский не забудет, как рассмешили его когда-то Метафора[29] и Парабола[30] — ему бы в голову не пришло, что можно столь изобретательно использовать общеизвестные слова в эротическом контексте и какие забавные в связи с этим могут возникать ситуации.

Позже, когда тема классической филологии иссякала и вызванный по домофону официант быстро и беззвучно ввозил в апартаменты Выбранского столик с завтраком, Эпангелия или Ора с восхищением (если и притворным, то изображаемым безупречно) выслушивали ученые речи профессора.

— Сколько еще просуществует Солнце?

Профессор подавал девице хрустящие булочки.

— Запасы ядерного топлива иссякнут через какие-нибудь пять миллиардов лет. — Он помешивал ложечкой кофе. — Однако, прежде чем солнце погаснет, последний взрыв буквально сметет всю нашу планетарную систему. Можешь себе это представить?

А когда девушка согласно кивала, менял тему на еще менее понятную.

— Ты когда-нибудь слыхала про антиматерию? — Он подливал ей в стакан соку. — Знаешь, что это такое? Античастица — близнец обычной частицы. Только с противоположным зарядом. Если бы один грамм античастицы столкнулся с одним граммом частицы, высвободившаяся энергия была бы равна энергии взрыва примерно сорока килотонн тротила! Американцы работают над этим уже более десяти лет. Чтобы поймать античастицу и подготовить ее к столкновению, нужно достичь температуры минус ноль целых пять десятых градуса по Кельвину. Пока задача невыполнимая! Первый, кому это удастся, получит в свое распоряжение неисчерпаемые запасы энергии. Понимаешь? Неисчерпаемые! Шейхи будут верблюдов поить своей нефтью.

Но в тот день, как я уже сказал, у профессора Выбранского не было времени бесплатно обучать безропотных слушательниц основам физических наук. Хотя он очень любил это занятие — оно отчасти заменяло лекции в университете, которые он перестал читать после создания фирмы.

Выйдя из ванной комнаты, он перед большим трюмо завязывал галстук.

— Если я не ослышался, — сказал он только что проснувшейся проститутке, — тебя зовут Атанасис. Но что это значит? Ты не сказала. А может, и сказала. Не помню.

— А-танасис. Значит: которая не умирает.

— Серьезно? — обрадовался профессор. — Выходит, я провел ночь с Бессмертной. Мы еще увидимся?

Девушка пожала плечами. Клиенты с верхнего этажа, обладатели собственных апартаментов, как правило, предпочитали каждый раз что-нибудь новенькое. Выбранский бросил на ночной столик пачку банкнот — хотя ей было уплачено заранее — и, выходя с висящим на плече ноутбуком, сообщил, что заказал для нее завтрак, но не здесь, а внизу, в ресторане.

В бесшумном лифте он думал о Сэмюэле Пиквике. Почему бы ему не жить, как жил тот? Мистер Пиквик никуда не спешил. Учуяв в каком-нибудь постоялом дворе соблазнительный запах жаркого, снимал там номер, приглашал друзей и досконально изучал достоинства тамошней кухни. Никакого напряжения. И бесконечные беседы, из которых ничего не следовало: они просто приносили радость. Если бы сейчас — он уже шел по подземному паркингу, на краю которого его поджидал оливкового цвета «сааб» с водителем, — он продал акции своей фирмы и удачно куда-нибудь их вложил, он бы мог до конца своих дней — и даже дольше — быть Сэмюэлем Пиквиком. Но разве для человека главное — покой и превосходно приготовленное жаркое? С этой мыслью профессор Ян Выбранский сел в машину. Уже трезвонил мобильник, а водитель, пан Здислав, докладывал составленный накануне вечером распорядок дня:

— Вначале с женой к садовнику. Потом на заседание правления. Потом ланч с каким-то Инженером, наконец, фотосессия в театре. Ужин с двумя представителями Jannes & Jambres Corporation, — тут пан Здислав заглянул в записку и продолжил: — Эту встречу вы велели подчеркнуть красным, шеф, и приписать «информатор».

Ян Выбранский посмотрел в свой еженедельник и с удивлением обнаружил, что вчера под этой самой строчкой — J&J — записал латинскую сентенцию, которая, вероятно, должна была выразить его отношение к сегодняшнему дню: Cotidie est deterior posterior dies. Откуда он ее помнил? Кто автор? Всякий следующий день хуже предыдущего, подумал он, так оно и есть, если имеешь дело с Jannes & Jambres. Но был ли другой выход? Человек, которому он щедро платил, недавно принес тревожные новости из правления своей корпорации. Все эти встречи, разговоры о совместных начинаниях, соблазнительные проекты — ба, даже предложение слияния — свидетельствовали, что Jannes & Jambres намерена захапать его фирму. Играй он на бирже, как когда-то советовал Антоневич, в конфликтной ситуации с J&J у него были бы определенные преимущества. С другой стороны, поскольку от биржи он не зависел, то сохранял полную свободу действий, не говоря уж о том, что мог умалчивать сведения об оборотах, доходах-нетто и всем том, что, участвуя в биржевых торгах, следовало предавать гласности. С третьей же стороны — у каждой проблемы ведь непременно есть третья сторона, — коли уж он нацелился на контракт, крупнее которого не заключалось в этом городе со времен прибытия сюда лодки со святым Войцехом[31], переговоры с J&J неизбежны. При всем при том сил у него маловато. А предстояло войти в клетку льва, поставить перед ним еду и выйти целым и невредимым, захлопнув за собой дверцу. Прихватив — шутка ли! — лежащий у льва между лап мешок с золотым песком. Таковы были — grosso modo[32] — размышления Яна Выбранского, навеянные латинской сентенцией, которую он вряд ли записал бы в еженедельник, не будь проблем с конкурирующей фирмой. Ладно, хватит, подумал он, закрывая блокнот, займемся этим во второй половине дня.

— Что за Свободный университет? — спросил он у водителя, услыхав по радио вкрадчивый голос доктора Ибрагима ибн Талиба. — Впервые слышу.

— Он с утра талдычит, что мусульмане непричастны к этой алкогольной бойне.

— Слышал. Я спрашиваю про Свободный университет. Ты что-нибудь про него знаешь? И выключи, ради бога, радио. От них не дождешься исчерпывающей информации. Зато спекуляций — пруд пруди. Редундантность. Знаешь, что это такое?

Пан Здислав ухмыльнулся, потому что подобного рода вопросы с последующими разъяснениями выслушивал от своего шефа по крайней мере несколько раз в неделю, и не задумываясь ответил:

— Редундантность? Это, шеф, черта сообщения, содержащего больше информации, чем необходимо для изложения сути.

И посмотрел в зеркальце на лицо Выбранского. Профессор, как всегда, удивился правильности ответа, однако через секунду вспомнил, что когда-то они уже об этом говорили. Раздражения в таких случаях он никогда не выказывал. Вот и сейчас кивнул и махнул рукой, словно хотел сказать: ну конечно, опять забыл.

— Свободный университет, — продолжал водитель, — никакой не свободный. Там изучают Коран. И джихад. Работает уже три месяца при строящейся мечети. Кстати, ее открытие придется теперь отложить.

Последнюю фразу он произнес не без злорадства.

— Коли так, — Выбранский в эту минуту писал жене эсэмэску, что они уже едут, — почему он называется Свободным университетом? Медресе никоим образом не университет. Почему никто не называет вещи своими именами? И уж в особенности журналисты?

— Потому что, шеф, система такая, — уверенно ответил водитель.

— Какая система, что ты несешь? — Утреннее приветствие жене уже поплыло по волнам эфира в Олимпийский поселок. — Какая еще система?

— Такая, что у нас ничего не называют своими именами.

Они как раз съезжали с острова на одну из главных артерий города. Вернее, пытались съехать. Пробка в сторону центра растянулась километра на три, и неподвижная вереница автомобилей впереди не сулила ничего хорошего.

— Проторчим тут не меньше часа, — предрек пан Здислав, — да и потом будет не намного лучше. Если нас вообще пропустят.

Прежде чем им удалось с разводного моста попасть на правую полосу проспекта Качинских, прошло минут пятнадцать. Профессор Выбранский не испытывал угрызений совести, а вот то, что домой он опаздывает минимум на полтора часа, вызвало у него раздражение. Пани Зофья принимала его образ жизни, но на определенных условиях. Во-первых, на ее счет переводилось годовое жалованье члена правления Festus & Felix, при том что делать ей ничего не требовалось. Во-вторых, дважды в год они с мужем вместе проводили отпуск. В-третьих — тоже вместе, — бывали на приемах, концертах, вернисажах. В-четвертых, по воскресеньям профессор сопровождал жену на божественную литургию в приходе ксендза Монсиньоре и вместе с ней принимал причастие. В-пятых, по меньшей мере раз в неделю отправлялся с пани Зофьей за покупками. И в-шестых, если он станет злонамеренно нарушать эти условия или хоть однажды приведет домой продажную женщину, осквернив тем самым семейное гнездышко, развод состоится немедленно и без огласки; соответствующая сумма, на такой случай предназначенная пани Зофье, уже лежала на особом счете в банке. Все эти договоренности, согласованные, подписанные и отданные на хранение двум разным адвокатам и семейному нотариусу, казалось, должны были бы свидетельствовать о постыдном поражении профессора и триумфе его расчетливой супруги.

Однако, по сути, дело обстояло не так. Эти двое жить не могли друг без дружки — как шахматисты, которые не могут закончить партию не из-за нежелания продолжать игру или неумения, а только потому, что просто не представляют себе за доской иного партнера. Если бы профессор Выбранский был неизлечимым алкоголиком, или азартным игроком, или — того хуже — зависим от порошка, каким сегодня ночью его угостил начальник полиции, все, возможно, сложилось бы иначе. К счастью, компульсивный сексоголизм, который пани Зофья считала болезнью, а сам профессор — иррациональным, ницшеанским, необходимым фактором, обуславливающим его успехи (в осознании этого большую роль сыграл доктор Понке), способствовал сохранению их союза. Да, они не спят вместе — ну и что? Лишь однажды, услыхав за приоткрытой дверью между их спальнями тихое, но отчетливое жужжание электровибратора, Выбранский ощутил жалость и смутные укоры совести.

В последующую четверть часа машина проехала не больше двадцати пяти метров. На рельсах стояла длинная вереница трамваев; из них выходили пассажиры и по краю мостовой направлялись в сторону центра. Выли клаксоны. Издалека доносился рев пожарных сирен и шум вертолета.

— Не хватает только петард, бля, а то и у нас, считай, была бы войнушка, — простонал пан Здислав. И поспешно добавил: — Извините, шеф.

Но профессор, который действительно не выносил, когда при нем выражались, мыслями был уже далеко: он увидел себя девятилетним мальчишкой на берегу неторопливо текущей реки. С братьями Франеком и Каролем они ловили раков. Наловив целое ведро, понесли домой, чтобы мать их сварила. Проходя мимо развалин дворца фон Котвицев, утопающего в густых зарослях бузины, черемухи, можжевельника, дрока, берез и калины, похожего на корабль, который занесло в джунгли, они вспоминали истории о старом юнкере, бароне Адольфе фон Котвице. Само имя указывало, что барон — один из тайных кузенов Гитлера. Неспроста он по ночам выползал из подземелий дворца и кружил по своим бывшим владениям — обходил гумна, поля, плотины, сады, леса, овраги и торфяные болота.

— Есть тут где евреи? — кричал он. — Пока хотя бы один еврей меня не простит, я не смогу уехать в Германию! Пусть бы и тысячу лет!

А поскольку даже в лунные ночи ему неизменно отвечало молчание лесов и лугов, Euer Hochwohlgeboren[33] барон Адольф фон Котвиц, возвращаясь в дворцовые подземелья, набрасывался на полячишек. Однажды высосал кровь из пьяного эконома Попика, заснувшего под кустом боярышника. В другой раз перерезал горло приглашенной на свадьбу кухарке. Еще как-то взял и загрыз тракториста Коласа. Весь в струпьях, в истлевшем фраке и исклеванном птицами цилиндре, euer hochwohlgeboren наводил страх на окрестные деревушки. С немецким дьяволом не могли сладить ни служба безопасности, ни кадила местных священников. Не помогали ни засады, ни церковные экзорцизмы. Наверняка — о чем мальчишки знать не могли — по непостижимому приговору Истории или Провидения он стал неотъемлемой принадлежностью этой чужой земли, куда их отца и мать насильно привезли в телячьих вагонах из белорусской Литвы.

Ян Выбранский ощутил запах тех лугов — крепкий, густой от смолистых компонентов цветущих трав и цветов. Аромат клевера, тимьяна, левкоев, ромашки и мяты вкупе с запахом прибрежного аира и сырого речного песка создавал такую специфическую смесь (где-то под спудом таился еще запах соснового бора, приносимый легким ветерком), что даже сейчас, когда с нищего детства прошло несколько десятков лет, в памяти всплывали краткие минуты абсолютного счастья.

Когда это было? Наверно, в июне, ведь в июне начинался сенокос. Встали на рассвете, еще не было пяти. Мать приготовила им бутерброды, чай в бутылке из-под водки, яблоки — белый налив. Почему это было одним из самых счастливых воспоминаний? Да только тогда отец бывал трезв, незлобив и прекрасно пел. Гармонист-запевала взял первую ноту, а отец — уже во главе длинного ряда — подхватил мелодию своим чистым сильным голосом. Косцов было человек тридцать, одни мужики. Они выстроились неровной шеренгой, и вдруг — разом взметнулись в воздух тридцать кос. Потом еще и еще, мах за махом.

Он никогда не забывал этих минут, в которых была какая-то трудно определимая, архаичная величественность. Отец работал косой как смерть, трава мягко ложилась под острием, а другие косари повторяли его движения. Сладкий запах трав витал вокруг, идущие следом за косцами женщины и дети граблями собирали в копны свежее влажное сено. В Поганче тогда было много лошадей и только один сломанный советский трактор. Вечером, когда сели ужинать и зажгли керосиновую лампу, чары светозарного утра рассеялись. Отец, уже как всегда нетрезвый, цеплялся к матери по любому пустяку. Мальчики молчали — за едой не разрешалось разговаривать. Потом они читали молитвы — Отче наш, Богородице Дево, радуйся, Ангел Божий, — стоя на коленях перед святым образом над родительской кроватью. В их комнатке, правда, тоже висела икона, но эта, в просторной горнице, по мнению матери, обладала большей силой, и вечернюю молитву следовало читать именно перед ней. Трое детей словно бы каждый вечер подтверждали Иисусу и двенадцати апостолам, что мать невиновна. Она ведь всегда была виноватой.

Отец выходил проветриться. Только в метель или очень уж ненастную погоду отступал от этого обычая. Тогда он выпивал стакан-другой самогона, ложился спать, и в доме воцарялся покой. Но обычно, проветрившись, возвращался — далеко за полночь, пьяный в дым, озлобленный на весь белый свет, и перечислял все материны измены до свадьбы. Перечисление Казиков, Сташеков, Бартеков, Янеков, Енджеев и Антеков звучало как литания Святейшему Сердцу Иисуса, а затем начиналось избиение. Иногда матери удавалось защититься, но редко. Позже, когда уже смолкал грохот, звуки ударов, проклятия и крики, дети слышали ужасный, звериный отцовский храп и тихие безутешные рыдания матери.

Как-то зимней ночью, после очередной расправы, Франек произнес в темноте их комнатушки:

— Надо его убить.

Кароль промолчал. Возможно, потому, что был самый старший и, если б сказал свое слово, им, наверно, пришлось бы это сделать.

Зато Янек, младший, после долгого молчания сказал:

— Да, он хуже, чем euer hochwohlgeboren барон Адольф фон Котвиц.

Сейчас, глядя из окна «сааба» на огромную рекламу собственной фирмы, которая закрывала несколько этажей безобразного административного здания времен Гомулки (опять у него вызвали раздражение буквы F&F, вылетающие из-под хвостов альпийских коров), Ян Выбранский тщетно пытался сообразить, откуда им было известно это немецкое выражение. Во всей Поганче не нашлось бы никого, кто сумел бы сказать хоть одну фразу по-немецки. В отличие от Нового порта, куда они перебрались, когда отца взяли столяром на верфь имени Ленина.

— Мы влипли, шеф. — У пана Здислава в левом ухе был наушник, и он слушал новости. — Очередной взрыв! Весь центр заблокирован! Ни взад ни вперед, часа два тут проторчим! Хотите послушать?

— Нет, — прозвучал односложный ответ. — Я должен позвонить.

Короткая беседа с женой носила деловой характер. Идея, чтобы она на своей машине спустилась с холма Олимпийского поселка к садовнику, где бы они встретились и, как договаривались, купили все, что нужно, неосуществима. Затор, будто гигантский осьминог, душил уже все артерии города, вплоть до ближайших предместий. Саженцам китайских роз из Голландии придется подождать. Она останется дома. Он как-нибудь доберется до своей конторы.

— У тебя нет свежей рубашки, — констатировала пани Зофья.

— Заседание правления будет отменено, — объяснил он, — на ланч мне идти не обязательно, ну а в театре, — пошутил он, — наверняка найдется во что переодеться!

— Сегодня премьера? — на этот раз в ее тоне прозвучали злобные нотки. — Ты мне ничего не сказал. А может быть, — она заколебалась, — ты просто…

— Нет, — перебил он жену, — ошибаешься. Матеуш, ты ведь его помнишь, собрался писать картину. Большую, да. Ему нужны натурщики. Двенадцать человек. Он пригласил знакомых. Старых знакомых. Я тебе не говорил? Намерен усадить нас за стол на пустой сцене и сфотографировать. Всех вместе и каждого по отдельности. Вот уж будет катавасия! Почему выбрал именно эту тему? Откуда мне знать. Может, оттого, что немодная. Представляешь, — он засмеялся, — я буду Иудой. Нет, я не против. Ну ладно, созвонимся еще, пока, — закончил он, все-таки почувствовав раздражение.

А раздражение Ян Выбранский почувствовал не потому, что пани Зофья заподозрила его в обмане, и не потому, что не знала о забитом рубашками, костюмами и бельем гардеробе в его апартаментах на Зерновом острове. Он сообразил, что снова оговорился — употребил слово из прошлого времени, чего избегал как огня много лет, с тех самых пор, как сжег за собой все мосты, ведущие в Поганчу и из Поганчи. Кошмар: хотел сказать «кавардак», а выскочило — «катавасия»[34].

Аналитический ум Яна Выбранского немедленно установил, что заставило его совершить оплошность. Если бы он не заговорил с женой о встрече в театре, где ему предстояло перевоплотиться (на каких-то несколько минут, ради благого дела, и тем не менее…) в одного из двенадцати апостолов, воспоминание из далекого детства осталось бы в недрах памяти. Но именно из-за этого разговора перед глазами вновь появилась горница в бывшей приусадебной постройке, где над кроватью родителей Иисус, обхватив пальцами золотую чашу, возводит очи к невидимому Отцу. От чаши бьет таинственный свет, а маленький Янек, не сводя глаз с Лика Его, повторяет полушепотом слова, которые каждое воскресенье слышит в костеле и уже знает на память: benedixit deditque discipulis suis, dicens: Accipite, et bibite ex eo omnes. Hic est enim Calix Sanguinis mei, novi et aeterni testamenti: mysterium fidei[35]. Это ужасно, но, когда ксендз доходит до слов et bibite ex eo omnes, Янеку волей-неволей представляется одна и та же картина: старый дуб возле столярной мастерской, под которым летом, весной и осенью после работы отец с дружками пьют из одной бутылки, передаваемой от уст к устам. Когда кто-нибудь из них, основательно набравшись, пропускает свою очередь, остальные кричат: «Из нее все пьют, из нее все пьют, только Иуда не пьет!» — и тогда провинившийся, преодолев минутную слабость, снова присоединяется к сообществу, которое сегодня, вспоминая ту сцену, профессор Выбранский без колебаний назвал бы по-мужски сплоченным и сакраментальным.

Ему хочется направить мысли куда-нибудь в другую сторону, но запах, исходящий от кадила, которым он, маленький министрант[36], размахивал во время мессы в Поганче, действует как порабощающий память наркотик, а он именно этот запах ощущает сейчас, в климатизированном «саабе», застряв в пробке в двух километрах от центра. Неожиданно Ян Выбранский вообразил себя министрантом в костеле ксендза Монсиньоре — в красивом кружевном стихаре с вышитой золотой нитью внизу монограммой этого священнослужителя, он размахивает тяжелым кадилом, и облако серого дыма на мгновенье заслоняет все: национальные флаги, мундиры полицейских, солдат, сотрудников городских служб, пожарных, харцеров[37], ветеранов последней войны, а также фигуры советников, судей, прокуроров, председателей профсоюзных ячеек, членов кружков пенсионеров и обществ друзей Радио Мария[38] и, наконец, простых прихожан, до краев заполнивших прекрасный средневековый храм. Дымное облако рассеивается, и внезапно у бокового нефа, там, где ксендз Монсиньоре однажды вывесил плакат с надписью «Евреи убили Иисуса Христа и нас тоже преследуют» (под которым неизменно лежали свежие цветы), министрант Янек видит самого себя, уже взрослого, пробирающегося через густую толпу к исповедальне. Пани Зофья — на своем постоянном месте в третьем ряду, рядом с бывшим секретарем воеводского партийного комитета, ныне пенсионером — встревожена: через минуту закончится префация[39], начнется пресуществление[40], а мужа нет. Он всегда исповедовался во время проповеди, быстро и кратко, получал отпущение грехов и тотчас подсаживался к ней — что же случилось сейчас? Может быть, неспроста он сегодня, в воскресенье, вернулся домой буквально за час до того, как пора было отправляться в костел? Пани Зофья незаметно косится вбок — неудобно же оглядываться, тем более перед камерами местного телевидения, и поэтому не может увидеть того, что видит маленький Янек от алтаря: он сам, взрослый Ян Выбранский, отходит от исповедальни несолоно хлебавши. Он просто-напросто опоздал, викарий, уже с епитрахилью на шее, направляется к алтарю, чтобы принять участие в богослужении. Слегка растерянный профессор Выбранский секунду колеблется, не покинуть ли ему костел, но все-таки идет вперед и — когда уже звенят колокольчики, когда все уже преклонили колена, ожидая после пресуществления хлеба пресуществления вина, которое начнется, когда ксендз Монсиньоре возьмет в руки золотую чашу и повторит слова Иисуса: примите и пейте из нее все, — наконец добирается до скамьи и опускается на колени рядом с пани Зофьей. Министрант Янек смотрит на него во все глаза: вот он сам, взрослый, приближается к себе, мальчику, открывает рот и, приняв Тело Христово, произносит: аминь. Под ладонью ксендза Монсиньоре, который берет следующую облатку, и над патеной[41], которую поддерживает министрант Янек, их взгляды — его, прежнего, и его, сегодняшнего, — на мгновенье встречаются.

— Черт, надо закурить, — пробормотал вполголоса Ян Выбранский. — Сил моих больше нет!

Пан Здислав посмотрел в зеркальце. С шефом такого не бывало. Никогда. Курил он редко и только сигары, а в машине курить не позволял никому, даже бывшему премьеру или кому-нибудь из нынешних замминистров, когда случалось их подвозить из аэропорта. Водитель молча протянул профессору свой портсигар и зажигалку. Покрутив регулятор кондиционера, увеличил приток воздуха. Они опять проехали два с половиной метра и встали невесть на сколько.

Это была первая и последняя ссора с женой с тех пор, как они заключили договор. Он говорил, что ему надоели толчея в костеле, дурацкие поучения викария и все эти ханжи, которые, узнав, провожают его взглядами, когда он отходит от исповедальни.

— Люди нашего уровня заслуживают, чтобы им не лезли в душу, — он пытался заставить Зофью переменить костел. — Неужели нельзя ходить на мессу в другое место? Мало ли вокруг храмов! Без ветеранов, без армии и полиции!

Но жена была неумолима. Она обожала патриотическую и истинно католическую атмосферу прихода ксендза Монсиньоре. Сам он был для нее не только героем «Солидарности», борцом за свободу, порядочность и нравственную чистоту. Пани Зофья видела в нем что-то такое, чем не обладали ни другие приходские священники, ни епископы: он буквально завораживал паству — как провозглашенным в подходящий момент лозунгом, так и своим благочестием. Да что там говорить: он был учителем Святого Отца! Об этом неоспоримо свидетельствовала фотография в распространяемой среди прихожан брошюре; подпись под снимком гласила: «Ксендз Монсиньоре — капеллан папы». Действительно, Монсиньоре был запечатлен сжимающим руку наместника святого Петра.

На такие аргументы Ян Выбранский мог только ответить, что впредь исповедоваться будет в середине недели, возможно, по пятницам, но не во время мессы и не в костеле ксендза Монсиньоре. И стал принимать причастие не исповедавшись, хотя верил, что пани Зофья верит, будто акт покаяния он совершает то у доминиканцев, то у цистерцианцев, то у воскресенцев — днем, между ланчем и совещанием. Веру в Бога — и такого, каким он хотел его видеть, и такого, каким представляла его Церковь, — он потерял уже давно. Самое позднее, когда семья из Поганчи перебралась в Новый порт.

Все эти размышления и картины из прошлого вызвали у Яна Выбранского приступ злобы на Матеуша. Поскольку он согласился — и даже клятвенно пообещал — принять участие в фотосессии, отказываться сейчас было негоже. Однако ему с каждой минутой все меньше хотелось выступить в роли апостола, да и сама идея старого приятеля стала казаться дурацкой. Профессор Выбранский принадлежал к категории людей, которые считают, что в наше время достаточно спросить у любого, есть ли Бог, чтобы лишить того возможности дать более-менее вразумительный ответ на сформулированный таким образом вопрос. А коли так, стоит ли вообще браться за эту тему? Другое дело, если бы ответ могла дать картина — неважно, как и когда нарисованная. Но ответа нет. Матеуш тут не исключение, и, даже если создаст выдающееся произведение, ничего это не изменит. Так зачем к цепочке вымыслов прибавлять еще один?

Как и доктор Левада в тот день, Ян Выбранский, только несколькими часами позже, вспомнил безумную ночь в СПАТИФе более чем двадцатилетней давности. Он танцевал с Мариной. Сравнение той, прежней, Марины с нынешней, которую он на днях видел в экранизации великой национальной поэмы, где она снялась в одной из главных ролей, вовсе не помешало бы ему сегодня снова пригласить ее на танец. Она по-прежнему была красива. Тогда он проводил ее к столику, за которым Матеуш с Павлом, перекрывая страшный шум, беседовали о девственности — точнее, о догме, касающейся девственности Святой Девы Марии. Спустя столько лет он не мог сказать, схожи или противоположны были их мнения, но математическая память профессора[42] позволила ему извлечь со дна памяти суть дискуссии: древнееврейское слово альма, которое употребил Исайя, предсказывая пришествие Мессии, означало — как, впрочем, и во всей Библии — молодую женщину с незапятнанной репутацией. Ни больше и ни меньше. Если бы Исайя пророчил, что Мессия будет рожден девственницей, он бы воспользовался совершенно другим словом: бтула. Только в греческом переводе книги пророка Исайи примерно за два столетия до рождения Иисуса альма была заменена Гомеровым партенос, означающим именно девственницу. Таким образом, у евангелистов уже имелись готовое слово и концепция, которая лишь по прошествии еще пары сотен лет стала догмой — и догмой неколебимой: сама мысль о том, что могло быть иначе, всякому, кто был воспитан в католической вере, казалась преступной ересью, вероотступничеством, богохульством, заслуживающим побиения камнями.

Кто кого убеждал? Матеуш Павла или скорее Павел Матеуша? Видимо, они прочли что-то на эту тему в каком-нибудь религиозно-философском журнале, да, скорее всего, но почему у них возникло желание обсуждать это в сотрясающемся от джаза, секса и спиртного клубе? Ах да, и еще эта травка — Выбранский припомнил сейчас косячки Семашко и его лекцию о скифах и зулусах; ну конечно, их несло на крыльях ЭЭЭ — эрудиции, эйфории и эмпатии. Однако никаких устоев они не подорвали и загадок не разгадали. Просто их организм был насыщен С_21Н_30О_2, то есть тетрагидроканнабиолом, однако, продолжал размышлять профессор Выбранский, если б друзья не были так возбуждены, если бы аполлонов дух возобладал в них над дионисийским, они наверняка пришли бы к неоспоримому выводу: Исайя не мог иметь в виду Иисуса. Факт очевидный, но свидетельствует лишь об одном: первая община иерусалимских христиан абсолютно безосновательно ссылалась на это пророчество. Однако Иисус как раввин читал и комментировал в синагоге свиток Исайи — правда, другой фрагмент, не о себе, — так не подавал ли он тем самым недвусмысленный знак верующим? Или это просто случайность, связанная с календарем чтений? Да и каков тогда он был, этот календарь? Последнее, по мнению Яна Выбранского, наверняка удалось бы установить, прочитав пару книг, — все иные соображения походили на извилистые тропки выводов, ведущие прямиком к апории[43].

Выбранский вовсе не считал, что апория свойственна только проблемам религии. Как выдающийся физик, он слишком хорошо знал, что на несложный, заданный исключительно в качестве примера вопрос: что такое хаос в явлениях турбулентности? — можно получить излишне много противоречивых ответов.

Одно только не вызывало сомнений: Матеуш уже тогда носился с этой идеей и на сегодняшней фотосессии наверняка согласится ответить на пару-тройку простых вопросов. Почему он решил написать Тайную вечерю? Кого сделает Иудой? Каким представляет себе лицо Христа? Быть может, если бы в тот день Матеуш не вышел раньше других из СПАТИФа и увидел доктора гуманитарных наук Антония Бердо, обнимающегося на диване с двумя юнцами и восклицающего к их радости: «Вот отроки мои, которых я держу за руки, избранные мои, к которым благоволит душа моя!» — он скорее выбрал бы темой картины Страшный суд.

Лишь однажды изображение евангельской сцены — нельзя сказать, чтобы любимой Яном Выбранским, — поразило его и восхитило. Было это в Эдинбурге, куда он отправился по делам только что созданной фирмы Festus & Felix. Картина Пуссена, висящая среди смертельно скучных полотен Шотландской национальной галереи, привлекла его своей загадочностью. Иуда, повернувшись ко всем спиной, уходит — будто бы за левую кулису в театре. Спустя мгновенье он исчезнет, но уже сейчас вышел за пределы круга слабого света от трех свечей, горящих в висячем светильнике и освещающих Учителя и учеников. Точнее, рассеянный свет падает на спину Иуды, а его лицо погружается во мрак. Выбранский тогда замер, потрясенный этим зрелищем: ему вспомнилось, как они переезжали в Новый порт. В густом осеннем тумане он с братьями таскал жалкую утварь на третий этаж старого дома. Мать, еще до того, как они всё принесли, над кроватью, которую грузчики поставили у стены, вбила гвоздь, чтобы не откладывая повесить олеографию — ту самую, с Тайной вечерей. Но Иисус из Поганчи в большом городе не стал милосерднее. Мать работала посменно — расфасовывала чай — и все чаще замыкалась в себе, молчаливая, отсутствующая. Отца уволили с верфи за пьянство и драку с бригадиром. Кароль убежал в море, нанявшись на корабль простым матросом; иногда присылал открылку с экзотической маркой. Франек отсиживал свой первый срок в колонии за кражу со взломом: он вынес из местного магазина сигареты, два кило сахару и пять бутылок водки.

В тот день Янек вернулся домой раньше обычного. От голода сосало под ложечкой, но его распирало от гордости: он стал победителем математической олимпиады, лучше его нет никого в Польше, в портфеле из кожзаменителя лежат диплом и бумага, дающая — по окончании школы — право поступления в университет. Первым делом он помчался на кухню, где кроме ломтя хлеба и маргарина ничего не нашлось. Ставя на плиту чайник, понял: отец дома. Из родительской комнаты доносились стоны — отец требовал таз. «Пусть блюет, — подумал Янек, — и лежит в своей вонючей блевотине». Но после недолгих размышлений взял из-под раковины тряпку, таз и поплелся в комнату, чтобы матери опять не пришлось убираться. Отца уже сотрясали судороги. Еще две-три секунды, и его бы вырвало на постель — сил свесить голову с кровати у него не было. Никогда потом Выбранский не мог ответить себе на вопрос, принял ли он решение еще в кухне (скорее нет, иначе зачем было брать таз?), на пороге комнаты или уже возле кровати, глядя на багровое опухшее лицо человека, который был хуже, чем euer hochwohlgeboren барон Адольф фон Котвиц, тайный кузен Гитлера.

Он набросил тряпку на лицо лежащего на спине отца, придавил сверху подушкой и ждал. Ужасны были не корчи, не пинающие воздух ноги, не руки, клещами вцепившиеся в сына, инстинктивно старающиеся помешать ему принести эту жертву, — ужасен был запах блевотины, которая, извергаясь лавой и не находя выхода, возвращалась в отцовскую глотку, лишь кое-где тонкими струйками вытекая из-под тряпки. Янек не обладал задатками следователя, однако, ведомый безошибочной интуицией, когда отец еще подавал признаки жизни, перевернул его вместе с подушкой и выдернул тряпку, чтобы последняя порция рвоты испачкала наволочку и простыню. Когда через полчаса прибыла вызванная по телефону от соседей «скорая», а затем и офицер милиции, ни у кого не возникло сомнений, что последняя в жизни покойника пьянка вышла ему боком. Все это, стоя перед картиной Пуссена, Ян Выбранский увидел вновь, увидел очень отчетливо: в комнате родителей царил полумрак, шторы были задернуты, и когда все уже было кончено и он пошел к двери, то явственно ощутил, что из-за трапезного стола в спину ему смотрят глаза Иисуса, который именно в этот момент оторвал взгляд от небес и перевел на него, Янека, победителя общепольской математической олимпиады. Но он не обернулся. Добрых четверть часа отмывал в раковине тряпку, застирывал брюки и рукава рубашки. И только после этого, переодевшись, постучался к соседям и попросил разрешения позвонить по телефону.

— Да у вас же есть сотовый, шеф. — Пан Здислав вопросительно поглядел в зеркальце. — Не работает? Дать вам мой?

Профессор Выбранский кивнул, но, когда водитель протянул ему свой мобильник, спросил недоуменно:

— Что это?

— Вы же спросили, можно ли позвонить по телефону.

— Ничего подобного.

— Порядок. — Пан Здислав отдернул руку. — Нет проблем.

Молча проехали еще пять метров. Выбранский понимал, что должен что-то сказать.

— Я устал. Никогда в жизни не чувствовал себя таким измочаленным. Чушь какая-то. — Он посмотрел в окно машины. — Мне бы хотелось уже лежать на кладбище. В смысле: чтоб ни о чем не думать. Ни о чем. Понимаешь? Решительно ни о чем. Полное отсутствие мыслей. Как у всех у нас до рождения.

Пан Здислав никогда не спорил с шефом. И хотя на этот раз очень удивился, сказал только:

— Ну конечно, я вас понимаю.

Тебе не кажется, что пора оставить их на проспекте Качинских, как я оставил доктора Леваду на обочине дороги? Я тоже имею право на усталость, а Ян Выбранский уже сильно меня утомил. Чувствую, что ты напишешь в ответ: «Откуда ты все это знаешь? Тебя ведь не было ни в Поганче, откуда выехал доктор Левада, ни в климатизированном „саабе“ Выбранского, ни — тем более — в шикарном заведении Урыневича?»

Это правда. Я — не всеведущий рассказчик. Но об одном я еще не упомянул: мой магнитофон записывал разговоры, которым — таков был мой первоначальный замысел — предстояло лечь в основу книги. Я встречался с каждым из двенадцати, однако до книги дело не дошло. В день вернисажа, когда в костеле Святого Иоанна собралась толпа народу, авангардики — о чем ты уже знаешь — облили холст кислотой. Когда я смотрел на лица Левады, Выбранского, Семашко, Бердо и остальных, на глазах меняющиеся до неузнаваемости под воздействием концентрированной кислоты, мне стало казаться, что ничего и не было — ни моих трудов, ни их изображений, да и вообще всей этой затеи.

Что я тогда почувствовал, о чем подумал? О том, что вот он — разгул демократии. Если бы Матеуш нарисовал свою Тайную вечерю на бетонной опоре моста через Вислу в стиле граффити (с обязательными репликами в пузырях типа: Fuck Jesus all the time; I’m son of the God; When I’m eating holy bread, I’ll never dead…[44]), ему был бы обеспечен грандиозный успех. Но он пошел следом за старыми мастерами — скажем, за Рогиром Ван дер Вейденом или Мемлингом, чем загодя обрек себя на поражение. Каббалистические и гностические символы, в его трактовке витающие вокруг рабби Иошуа бен Иосифа во время пасхальной трапезы, никого не смогли заинтересовать — картина удостоилась только одного: быть облитой кислотой.

Матеуша из костела увезли с инфарктом в больницу. Когда в той страшной сумятице носилки вставляли в «скорую», мне вспомнилось Евангелие от святого Иоанна. Да, много лет назад, в тот памятный вечер в СПАТИФе, мы обсуждали, почему именно он, любимый ученик Иисуса, который это Евангелие создал (или — как угодно знатокам — рассказал другому Иоанну, который его рассказ записал), почему он, человек, что ни говори, самый близкий Учителю, ни разу не упомянул о хлебе и вине? Неужели не важно было, как произошло установление таинства Причастия? Быть такого не может — у Марка, Матфея и Луки это центральный момент вечери. Иоанн, однако, посчитал более важным омовение ног ученикам, о чем, в свою очередь, ничего не сказано у других евангелистов. Так где же правда, спрашивали мы тогда. Нас интересовало искусство, а не теология. Пуссен, чьей картиной восхищался в Эдинбурге профессор Выбранский, явно был вдохновлен святым Иоанном. В трех остальных Евангелиях нет ни слова об уходе Иуды от трапезного стола. Только Иоанн сообщает, что предатель вышел, заканчивая этот знаменитый фрагмент фразой «а была ночь».

Быть может, Матеуш совершил ошибку? Если бы он неукоснительно следовал за Иоанном, то, возможно, не стал бы тратить несколько лет на картину, а за один вечер сотворил видеоинсталляцию. Представь себе забитый людьми костел, двенадцать бомжей, подобранных на вокзале, и художника, который, вооружившись тазом, губкой и тряпкой, омывает их покрытые язвами грязные вонючие ноги. Если б в завершение он наполнил водой двенадцать бутылок и, заткнув пробками, раздал в качестве артефактов публике, авангардикам нечего было бы обливать кислотой. Запечатленную на пленке, воспроизводимую da capo[45] на мониторах вечерю по версии святого Иоанна возили бы по галереям. А если бы художник отпил глоток воды из этого таза, уже после омовения? Либо — рассмотрим более кощунственный вариант — перелил ее в кубок с надписью «Святой Грааль» и пустил по рядам собравшихся, чтоб те хотя бы омочили уста?

Вероятно, тогда ты бы сказала: «Но в таком случае он был бы уже не собою, художником, а кем-то совершенно другим, уподобился бы тем, кто штампует такие вещи…» И была бы права. Как говорил Моше бен Иаков Кордоверо[46]: «Бог есть все сущее, но не все сущее есть Бог». Авангардики — по отношению к искусству — провозглашают нечто противоположное. Признавая, что искусство — это всё, они готовы вообще всё считать искусством. За одним исключением: категорически не признают того, что не является делом их рук. Тут они многое почерпнули у сектантов и святой инквизиции, однако я не хочу дальше развивать эту тему, она не имеет отношения к хронике, которую я посылаю тебе в отрывках, а сегодняшний отрывок мне хочется закончить вместе с Давидом Робертсом: мы оставили его на пыльной дороге, уже на другом, том, что ближе к городу, берегу потока Кедрон — дорога эта с войны 1967 года носит имя Мелхиседека. Вскоре Робертс подойдет к подножью горы Сион и свернет в тенистое, не очень глубокое ущелье; стены старого города все время будут от него по правую руку.

Он не библеист, он рисовальщик, но к путешествию этому подготовился весьма тщательно. Поэтому он знает, что строение на вершине Сиона, которого ему отсюда не видно, но которое он как раз сейчас минует, будто невидимую параллель на море, — что этот неказистый каменный дом, где на первом этаже покоится тело царя Давида, давно уже обратившееся в прах, вовсе не упомянутая Марком горница — anagaion mega estromenon, hetoimon[47], — не место того прощания, того благословения, той тайны, ибо таковым его признают лишь через шесть веков после смерти Мессии, при патриархе Софронии. На протяжении предыдущих столетий утверждалось, что пасхальная вечеря состоялась в одном из гротов долины Кедрона, на Голгофе либо там, где впоследствии возвели базилику Гроба Господня. Эти версии поддержал еще Иерусалимский требник в VI веке.

Давид Робертс не считает эти сведения исключительно важными: так или иначе, случилось это где-то здесь, поблизости, примерно в ту же самую пору года — позавчера, когда он прибыл в Иерусалим, начался месяц нисан. Сейчас его мысль пытается извлечь из закоулков памяти те изображения Тайной вечери, чьи оригиналы или копии он видел. Ни одно из них не соответствует его представлениям. В Иерусалим он приехал после долгого путешествия по Египту и Сирии — он знает, как выглядят горницы в заезжих домах, караван-сараях, торговых и почтовых станциях — и богатых, и захудалых, — и знает, что, хотя и прошло много времени, такие помещения больше схожи с упомянутой Марком и Лукой anagaion mega, нежели покои Гирландайо или Веронезе, написанные с ренессансным размахом и уважением к decorum, ошеломляющие придворным шиком и пышностью разноцветных нарядов.

Как это передать? Серость вездесущей пыли, которую приносит ветер из пустыни, вкупе с белым и желтым цветом камней, из которых тут возводятся все строения, в неестественном свете масляных светильников (совсем не таком, как от свечей) приобретает монохроматический оттенок охры. Ничего похожего на колористические оргии Перуджино, Тициана или Синьорелли. Синий, красный, желтый, белый и зеленый — сочетания фантастические, а в здешних краях anagaion mega ничем не напоминала римскую виллу — скорее уж тесный cubiculum[48] в доходном доме, без единого украшения, только с самой необходимой мебелью.

Давид Робертс на минуту останавливается: Сион уже у него за спиной, а впереди — ведущий к Яффским воротам прямой отрезок дороги у подножия стен и дальше, в перспективе, башня Давида. Этот вид будет одним из красивейших в его альбоме. Теперь он жалеет, что не послушался совета губернатора Ахмета Аги и не нанял хотя бы носильщика с осликом. Ящик с рисовальными принадлежностями тяжел, кожаный ремень врезается в плечо, рубашка липнет к телу, из-под шляпы течет пот. Холодный горный воздух Иерусалима отогнали куда-то к морю волны пустынного ветра, который еще только предвещает грядущий летний зной.

Лишь Марк и Лука упоминают человека, несущего кувшин воды. Двум ученикам было велено войти за ним в дом и договориться с хозяином о подготовке к пасхальной трапезе. Estromenon, hetoimon: устлано и готово. Марк был сыном владельца этого дома. Когда на рассвете Иисус уже спустился с учениками вниз, перешел Кедрон и вошел в Гефсиманский сад, стражники, которых привел Иуда, сперва постучались в дверь того дома и только потом отправились в долину. Марк хотел их опередить. Мчался сломя голову, полуодетый, напрямик, чтобы предостеречь Иисуса. И успел, но это ничего не изменило. Давид Робертс не может припомнить, откуда ему известна эта деталь, ее ведь нет в Евангелиях, но она кажется ему не менее подлинной, чем то, что он видит своими глазами: каменистую тропку, спускающуюся с Масличной горы, или акантусы, растущие между голых камней долины Хинона.

Продолжая свой путь, он возвращается мыслями к картине Гойи. Он видел ее, когда путешествовал по Испании, в церкви Санта Куэва в Кадиксе. Хотя вокруг головы Иисуса угадывается нимб, а на возлежащих на переднем плане апостолах — штаны испанских крестьян, сейчас шотландцу именно так представляется Тайная вечеря. Все здесь — не исключая стен горницы, некрашеных и голых, — бедное, простое, будто случайное. Жалкие подстилки, убогие одежды, неприметная и, кажется, разрозненная столовая посуда. Сцена благословения хлеба (впрочем, возможно, и вина — это невозможно определить) залита светом — Давид Робертс уже знает, что такой и только такой свет мог заливать anagaion mega. Ученики лежат в довольно небрежных позах. Один из них, явно перебравший вина, спит, уронив голову на низенький, как скамеечка для ног, стол. Так изобразить вечерю — Робертс вспоминает свои впечатления от картины в Санта Куэва — в архикатолической Испании, барочной, утопающей в золоте, лицемерии духовенства и слезах народа, было актом отваги, бесшабашной решимости либо проявлением глубочайшей интуиции. Не безумия же или — тем более — глупости.

Сын шотландского сапожника, для которого академией искусств было ученье у маляра и декоратора Гэвина Бьюго, а затем работа в передвижном театре, продолжает свой путь. Внезапный короткий порыв пустынного ветра вздувает бурнусы проезжающих по дороге шейхов. Давид Робертс зажмуривается, прикрывает лицо батистовым платком со своей монограммой и идет дальше, не теряя надежды, что через полчаса доберется до базилики Гроба Господня и еще успеет сделать хотя бы один предварительный набросок.

А профессор Ян Выбранский, миновав наконец последний — сейчас неработающий — светофор перед главным перекрестком нашего города, вспоминает латинскую строфу из псалма — ita desiderat anima mea ad te, Deus[49], — который, будучи министрантом, пел во время мессы в Поганче. Ему жаль, что служба больше не идет на латыни. Не пристало говорить с Богом на языке, которым мы пользуемся изо дня в день. На своем языке можно браниться, лгать, язвить, оскорблять, заигрывать со шлюхой, добиваться поддержки продажных политиканов, но для обращения к Богу язык должен быть праздничным, предназначенным только для чистых дел. Выбранский мысленно добавляет начало строфы: Quemadmodum desiderat cervus, ad fontes aquarum[50]. Закрывает глаза. Видит прозрачный, тихо журчащий горный ручей. Повторяет как мантру: ad fontes aquarum, к источникам вод, ad fontes, к источникам. Это приносит минутное облегчение.

Давид Робертс, пряча батистовый платок в карман дорожного сюртука, тоже размышляет о языках. По его — вероятно, наивному — убеждению, именно по этой дороге, где он сейчас идет, Давид, танцуя, нес Ковчег из Кирьят-Еарима. В пустыне Ковчег хранился в скинии — Шатре Встречи, изготовленном из натянутых на деревянный каркас тюленьих шкур. Слово это Робертс услышал по-арабски, когда остановился на привал на самом берегу Красного моря: тухас — что значит морская корова. На древнееврейском — как ему объяснили — эта же самая морская корова, то есть тюлень, называется тахаш. А ведь и салям алейкум очень похож на шолом алейхем, подумал шотландец, улыбаясь сам себе и немного ускоряя шаг. Ну и что ты теперь на это скажешь?

Глава V,

в которой будет рассказано о трудном экзамене, предшествовавшем обращению Антония Юлиана Бердо, а также о его боснийском любовнике

Боль, пронизывающая стопу, запястье и изогнутое дугой туловище, становилась невыносимой. Если бы не страх перед палкой стражника, который медленно прохаживался между двумя рядами прикованных к колоде узников, охаживая то одного, то другого по голове или спине, если бы не страх перед новой, дополнительной порцией боли, он кричал бы что есть мочи, чтобы облегчить страдания. Если б он еще хоть что-нибудь видел! Но у Харисийских ворот, называемых также Адриано-польскими, он оказался слишком близко к разорвавшейся бомбе. Он помнил оглушительный свист — потом была уже только темнота. Когда его поволокли к колоде, он пожалел, что никто из янычар не добил его кинжалом. Раненный, скрюченный в три погибели и вдобавок слепой — ничего не могло быть хуже.

Он потерял ориентацию в пространстве. Он, который прежде знал каждый камень царственного града и мог с завязанными глазами, как говаривали за бокалом вина, попасть, скажем, из Фанариона, пройдя вдоль акведука Валенса, в любую, тесную и крутую улочку Венецианского квартала или еще более далекого квартала генуэзцев под Акрополем; он, который по запаху пекарни или фруктовой лавки мог распознать не только квартал, не только улицу, но и в какой ее конец попал; он, который дышал в такт с этим городом — так дитя в чреве матери живет ее дыханием, — теперь не мог определить, где находится деревянная колода, к которой его приковали вместе с сотней других невольников. У него лишь возникло смутное предположение, что их держат где-то в южной части города, невдалеке от Золотых ворот и базилики Святого Иоанна Студита, но с равной долей вероятности это могло быть и любое другое место — например, на севере возле храма Святого пророка Иоанна Крестителя, ближе к Золотому рогу. Тут ли, там ли — неподалеку шумело море, и это означало, что вскоре их погрузят на корабли и отвезут на какой-нибудь из базаров в пустынном Тимбукту либо богатом Исфагане.

Он и счет времени потерял. Ночь, день и ночь. Пожалуй, столько прошло с того момента, как ему — уже прикованному к колоде — выжгли на плече клеймо. Вероятно, на рассвете второго дня рядом с ним приковали еще кого-то. Раз в день им давали горсть сушеных червивых фиников и глоток воды из вонючего чайника. Мочились и испражнялись они под себя. Если б не дождь, поливший сейчас, на закате, смрад и злющие мухи стократ усугубили бы их страдания. Вода омывала искалеченные тела, смачивала пересохшие глотки, а ее неумолчный шум позволял переговариваться — что было строжайше запрещено, — заглушая не только шепот. Стражников рядом не было — схоронились в ближайшем портике. Видимо, там у них стоял на огне котелок, где разогревалась еда. Густой запах фалафелей так сильно бил в нос, что у некоторых несчастных начались голодные судороги.

— Я Милан Душков, — прошептал новенький рядом с ним, — из городка Кикинда в Воеводине. А ты?

В его греческом и вправду слышался славянский акцент.

— Антоний из Трапезунда, — ответил он с великим трудом, преодолевая боль: в горле все еще торчал обломок стрелы.

— Ах, Трапезунд, — обрадовался серб. — Кажется, ваш правитель уже отправил суда, чтобы нас отбить. Под его началом армяне, грузины, болгары, даже русские. Ты его посланец?

— Иоанн IV, — прохрипел он, — не справится с Мехмедом. У него один дырявый корабль. И сотня евнухов — вот и вся армия. Я родился здесь. Мой отец прибыл из Трапезунда. Он был купцом. А я стал солдатом.

В последней фразе серб уловил горечь. Монахам и солдатам приходилось хуже всех. Те, кого в первоначальном приступе ярости не прикончили победители, навечно отправлялись в неволю. Купцы же были нужны новой власти. Обычная история.

— Я тоже солдат, — помолчав, отозвался Милан. — Убежал из лагеря султана. Сражался на вашей стороне.

Он ничего не сказал в ответ — просто не было сил. Серб, видно приняв это за осуждение, объяснил:

— Наш деспот Георгий Бранкович — вассал Мехмеда. Тот завоевал нас раньше, чем вас. Ты этого не знал?

— Да, — прошептал он наконец, — я знаю.

— Он прислал нас сюда по требованию султана. Сто семьдесят восемь всадников. Но турок мы ненавидим. Поэтому я перебежал к вам. Я был у ворот Святого Романа, когда нашли императора.

Эти слова серба его взволновали.

— Видел своими глазами? — прохрипел он.

— Я был близко последние несколько часов. Очень близко.

Дождь превратился в настоящий ливень. Сильные порывы ветра, несущегося из Анатолии, перемещали стену воды то в одну, то в другую сторону. А Милан Душков не умолкая говорил громким шепотом, и было в его рассказе что-то высоко поэтическое, хотя утонченный аорист и изысканность греческого синтаксиса явно были ему чужды.

За два дня до штурма Милан пробрался в город, сказав караульным, что он серб из конницы Бранковича. Да у них, собственно, и не возникло сомнений. Потом, уже за воротами, его допросили в присутствии офицера. Он произнес фразу, которая произвела на них огромное впечатление: «Лучше умереть в бою, чем жить в позоре». Они не знали, что шестьдесят четыре года назад так обратился к своим войскам князь Лазарь Хребелянович перед битвой на Косовом поле[51]. Милан был крайне удивлен, когда его определили в личную гвардию императора Константина. Дезертир — он всегда дезертир, даже если армия нуждается в пополнении. В тот день все стойко держались, пока не был ранен Джустиниани. Император просил его не покидать поле боя, но у Джустиниани уже иссякли силы, он еле стоял на ногах и отправился к своим — на генуэзский корабль. Это было началом конца. Пыл генуэзцев угас, в пролом близ ворот, пробитый турецкой артиллерией, хлынули янычары.

— Есть ли среди вас кто-нибудь, кто пронзит меня мечом? — кричал император. — Смелее, не отдавайте меня на позорище!

Но никто не осмелился исполнить волю василевса.

Император, сбросив свои одежды, в простом солдатском платье сражался у ворот Святого Романа. Многие пали от его меча. Но ровно столько же немедленно вставало на место павших. Константин был ранен копьем в бок, вслед за тем янычар нанес ему удар ятаганом, он упал замертво и, как сотни других, вскоре был погребен под горою трупов. Когда Мехмед вступил в город, он первым делом приказал отыскать останки императора. Видимо, ему донесли, что тот сражался именно у этих ворот. Константина узнали по обуви. Только он носил сапоги с двуглавым орлом на голенище. Ему отрубили голову и отнесли Мехмеду. Тот спросил у мегадука[52] Луки Нотараса, которого оставили в живых: «Это голова твоего хозяина?» — «Да, — ответил мегадук, — это голова моего василевса». Насаженную на пику голову императора пронесли перед войском. Потом она полдня провисела на колонне Августеона. Затем Мехмед повелел содрать с нее кожу, набить соломой и объявил, что голову будут возить по всем странам, начиная с Египта, в знак того, что турки уже никогда не уйдут из Европы. Так завершилось житие Константина XI Палеолога Драгаша, последнего византийского императора, который не захотел бежать из осажденного Константинополя. Его тело бросили в ров, на съедение псам. Не ошибся Исайя, сказав, что вся праведность наша будет как запачканная одежда.

Переодевшись мелким торговцем, Милан Душков бродил по берегу Эгейского моря. Он видел то, что можно увидеть в любом завоеванном городе. Насилие, грабежи, мольбы о пощаде, дети, насаженные на пики, монахи, кладущие головы под мечи и топоры. Перед пекарней какого-то венецианца его узнали конные патрульные Бранковича.

— Ваш василевс, — закончил Милан, — не отказался от своей матери. Поэтому к фамилии Палеолог он всегда прибавлял Драгаш — материнскую, сербскую, словно в память о битве на Косовом поле.

Дождь прекратился. Стражники не спеша, нехотя вернулись к колодам. Кого-то ударили палкой, и тот закричал по-итальянски: «Боже, смилуйся над нами!» Но Бог молчал. Молчал, будто храм Хагия София был обителью греха, а не молитвы и теперь благоволил победителям, а не побежденным.

Узников отцепили от колоды. Выстроили в ряд, чтобы вести на корабль. Если его, как слепца, не убьют на месте, значит, отправят на галеры. И там он умрет, смердящий, униженный, после нескольких лет нечеловеческого труда. Его сковал страх. Сильно кольнуло сердце. Он проснулся, в мокрой от пота пижаме, от завываний муэдзина. Но то не был призыв к салат аль фагр — утренней молитве. Жужжал сотовый телефон — будильник был, как всегда, поставлен на нужное время. Антоний Юлиан Бердо медленно возвращался к действительности, перебирая в памяти обрывки картин из своего сна.

Почему Константинополь? Палеолог Драгаш? Его отрубленная, с содранной кожей, набитая соломой голова — в Каире, Бухаре, Самарканде, Исфагане, Дамаске? Это было первое, что представилось Антонию Бердо после пробуждения, по пути в туалет: маленькая высохшая голова с жалким клочком волос, валяющаяся в пустынном городе на мусорной свалке, где срут верблюды и спариваются собаки. Некогда ее наполняли платоновские идеи, сентенции Гераклита, занимали проблемы, связанные с Никейским кредо и Флорентийской унией, налоги в деспотии Мореи и союз с Трапезундом. Когда наконец какой-то мелкий бей, ага или, быть может, визирь приказал ее выбросить, внутри уже только пересыпались отдельные песчинки. Даже червей не было. Песок и ничего больше.

Благоговейного отношения к Византии Бердо не испытывал. Напротив: продажность, непотизм, династические убийства, травля слабых, компромиссы с сильными — все это укладывалось в рамки прискорбной традиции, хорошо ему известной не только по книгам о Византии, но и из материалов о третьем, православном, Риме — России, которая, начиная с Ивана Грозного и кончая Сталиным, успешно воплощала эту традицию в жизнь.

Но почему история с черепом Константина XI Палеолога Драгаша, выброшенным после долголетних показов на свалку, так его взволновала? Этого бы не случилось, если б Мехмед приказал похоронить своего противника по христианскому обычаю?

Конечно, не случилось бы. Стряхивая последние капельки мочи, Антоний Юлиан Бердо вспомнил, что́ показывает телеканал «Аль Джазира». Отрезанные головы заложников — журналистов, волонтеров, политиков, — крупным планом, еще истекающие кровью, с широко открытыми глазами (чем не фетиши Французской революции?), свидетельствовали, что спектакль продолжается и, похоже, никогда не закончится. Правы те, кто утверждает, что мусульмане, не будучи в состоянии покорить, стремятся по меньшей мере нас запугать и, прежде всего, унизить. К такому заключению пришел Антоний Юлиан Бердо, выходя с опорожненным мочевым пузырем из уборной.

А кстати, сколько лет его собственная страна воевала с турками? Вымыв руки и кладя ломтики хлеба в тостер, Антоний Бердо быстро производит в уме подсчеты, что — хотя он не историк — дается ему без труда. Владислав III[53] погиб десятого ноября 1444 года под Варной. В свою очередь, Ян III Собеский разгромил турецкую армию под Веной двенадцатого сентября 1683 года. Между этими событиями прошло целых двести тридцать девять лет. Несколько наших добровольцев участвовали в битве на Косовом поле в 1389 году, но это можно не принимать в расчет: и без того получается, что вражда, если округлить, подумал Бердо, намазывая на поджаренный хлеб творог с медом, продолжалась четверть тысячелетия. Изрядный шмат времени, ничего не скажешь.

Ах да, мед. Горшок меду. Кто о нем рассказывал? Не учительница же истории, которая могла говорить только об угнетении крестьян. Почему султан много лет хранил отрубленную голову Владислава III Варнского в сосуде с медом? Не потому ли у короля — благодаря этому оригинальному турецкому методу консервации — глаза остались блестящими и сохранили цвет? Ну а возвращаясь к султану: если тот неоднократно вынимал из горшка голову юного короля, чтобы насладиться победой, слетались ли к ней мухи?

Словно из тумана проступило воспоминание о том утре: они с матерью сошли с поезда в Кракове и сразу, хоть и провели целую ночь в пути, отправились в Вавель[54]. Он хорошо помнит голубей и лужи на Каноничьей улице. А потом эти потрясающие восточные сокровища: шатер визиря, конские чепраки, доспехи, ятаганы, луки, щиты, богато изукрашенные шкатулки, рубины, изумруды, топазы, длинные одежды. Все из-под Вены[55].

— Он сказал, что устроит в базилике Святого Петра конюшню.

До него не сразу дошло, о ком говорит мать: о великом визире Кара-Мустафе. Но все это было абстракцией — далекое, малопонятное. А вот рассказ о голове Владислава в горшке с медом, услышанный в соборе, возле усыпальницы королей, произвел на него сильное впечатление. Расправляясь со вторым ломтиком хлеба — тоже с творогом и медом, — Антоний Бердо вспомнил, что и князю Лазарю Хребеляновичу, плененному после поражения на Косовом поле, отрубили голову, но ни один из известных ему популярных источников — в специальные он не заглядывал — ничего не сообщал о горшке с медом. Зато все, кто писал об этой битве, упоминали о греках и генуэзцах, которые, щедро оплаченные Мурадом, склонили чашу весов на сторону мусульман.

Все всегда не так просто, как могло бы быть, размышлял Бердо, ставя чашку с кофе рядом с компьютером и включая сайт с местными утренними новостями. В 1683 году на Вену вместе с турками двинулось немало венгров, желавших сбросить ярмо Габсбургов. Однако ни у кого, кто мало-мальски знаком с историей Центральной Европы, нет иллюзий: для многих народов Габсбурги были ничуть не лучше турок Венецианцы не пришли на помощь Константину XI Палеологу, поскольку не хотели портить тогдашних, да и будущих торговых отношений с Мехмедом. Опять же, когда спустя пару столетий Венецию заняли отряды австрийцев, окончательно уничтожив Венецианскую республику, никто из-за этого не объявил Австро-Венгрии войну. Быть может, именно на фоне этих размышлений Антоний Бердо очень спокойно отнесся к информации о взрывах.

Единственное, о чем подумал Бердо, поглядывая на снимки молодых людей в шлем-масках, забрасывавших новую мечеть коктейлями Молотова, это успеет ли он на сегодняшний экзамен. И вообще, состоится ли экзамен, ведь Свободный университет занимал прилегающее к мечети здание. Поэтому он позвонил на мобильник Ибрагиму ибн Талибу; ответивший ему голос был, к его удивлению, спокойным, бесстрастным:

— Слушаю…

— Говорит Бердо, — деловито представился он. — Наша сегодняшняя встреча актуальна?

Помолчав, Ибрагим ибн Талиб ответил с достоинством:

— Нет ни малейших оснований полагать, что она не состоится. Господин Хатамани будет ожидать вас в Лазурном зале в условленный час. Не извольте сомневаться, профессор.

Говорил ли хоть кто-нибудь из его студентов или университетских коллег на своем родном языке столь же правильно и изысканно? Даже доцент Желязный, который дольше других противился огрублению языка (процесс этот, честно говоря, стал быстро развиваться не в эпоху президента Валенсы, уже основательно забытую, а позже, в годы правления феноменальных близнецов[56]) и которого на факультетских советах поддразнивали, что он изъясняется как Элиза Ожешко, — даже доцент Желязный не употребил бы сегодня таких выражений, как «не извольте сомневаться» или «нет ни малейших оснований полагать». Сказал бы: «ну конечно», «он будет вас ждать».

А может, это хитрый ход? Или человек, выбравший себе псевдоним Ибрагим ибн Талиб, наделен незаурядными языковыми способностями? В первом он сомневался, второго не мог исключить.

А началась эта история давно, через пару лет после окончания войны в не существующей сейчас Югославии. Маленький чартерный самолет с двадцатью пятью Паломниками Правды должен был совершить вынужденную посадку в Будапеште, однако по неизвестной причине пилот объявил, что перерыв в полете произойдет в Сараеве. Около семи вечера они спустились по невысокому трапу к уже подставленному автобусу. Расторопность пана Тишпака заслуживала восхищения. Ему хватило нескольких минут, чтобы, пользуясь двумя телефонами и тремя местными диалектами, провести паломников (среди них не было ни одного дипломата) через VIP-зал, заказать гостиницу и договориться насчет экскурсии с гидом по городу.

— Будут какие-нибудь пожелания? — понизив голос, спросил он у Бердо.

— Нет, — так же тихо ответил тот, — моя программа завершена. Разве что тут есть священная гора. Но не местного значения. Упомянутая по крайней мере в Библии. Я что-то такой не припоминаю. А вы?

Тишпак пожал плечами. Подобного рода услуги в его обязанности не входили. Если бы речь зашла о доставке в пустыню парочки вертолетов, нескольких ящиков шампанского или оборудования для домашнего кинотеатра, он не мешкая приступил бы к делу. К Бердо он относился с уважением: придуманные тем программы пользовались таким успехом, что путевки, несмотря на головокружительные цены, шли нарасхват и желающие записывались на экскурсию за полгода.

Уже после таможенного досмотра, когда микроавтобус катил по направлению к центру, Бердо добавил:

— Я не поеду в город. Устал. Перекушу в гостинице и лягу спать.

— Понял, — сказал Тишпак, — чудненько.

Это его «чу-у-удненько» — Тишпак противно растягивал букву «у» — неизменно раздражало Антония Бердо. Но поскольку у каждого или почти каждого в их фирме была излюбленная присказка либо нервный тик, он ограничился тем, что мысленно именовал Тишпака господином Чудненько. Немного позже в тот день, когда господин Чудненько собирал в гостиничном холле туристов — теперь уже их, пожалуй, не стоило называть паломниками, — чтобы отправиться с ними осматривать город, а затем ужинать, Бердо, успевший быстро принять душ и сменить рубашку и обувь, незаметно прошмыгнул в бар, где заказал двойной виски со льдом. Он чувствовал себя свежим и бодрым.

У него имелись основания быть довольным собой. Из идеи, в которую он сам не верил и которую два года назад изложил за ужином Яну Выбранскому как шутку или скорее фантазию на тему «чем бы еще мог заняться Festus & Felix», из проекта, буквально высосанного из пальца, который, внеся в деятельность фирмы неожиданный акцент, теоретически мог бы стать источником — далеко не самой значительной в масштабах F&F — прибыли, родился крепкий, процветающий отдел «Паломничества Правды». Все, о чем он тогда говорил в насмешливо-иронической манере: потребность в духовности, энергетика святых мест, важная роль гуру, создающего атмосферу необычности и обеспечивающего своим подопечным приятную дозу медитации вкупе с новыми необременительными ритуалами, — все это, подкрепленное сногсшибательной ценой и рекламой, сводящейся к разбросанной там и сям информации об исключительной возможности «припасть к истокам», вызвало лавинную реакцию. Бердо возглавил первое «Паломничество Правды», за которое каждый из участников заплатил около пяти тысяч долларов, но в следующее путешествие не отправился, а, уступив горячим просьбам Выбранского, занялся подбором и обучением гуру. Хороший гуру — вот в чем залог успеха.

Знания, внешний облик, соответствующий тембр голоса, некоторая замедленность движений и реакций, какие-нибудь странности (особенно приветствовалось строгое вегетарианство в сочетании с не слишком раздражающим пристрастием к нумерологии и отсылкам к каббале) — все это следовало обогатить набором специфических приемов и навыков и запасом цитат, уместных в каждом конкретном случае. Гуру зарабатывали в два раза больше, чем руководитель группы, но это было справедливо: они знали, когда — на подступах к вершине — снять сандалии и последние тридцать метров пройти босиком. Знали, когда нужно, склонившись, сорвать травинку, разделить на четыре части и разбросать по четырем сторонам света. Когда омыть лицо в ручье. Когда омочить стопы в море. Посидеть в пещере. Молча — почему, гуру не объяснял, зато объяснял, как надо молчать во время трансцендентной медитации.

Задача Антонию Бердо предстояла нелегкая. От гуру — обязательно человека средних лет — требовалось, чтобы он неуклонно соблюдал дистанцию между собой и паломниками (пусть они стараются привлечь его внимание, а не наоборот), однако не имел права ничем их обидеть или оттолкнуть. Дурные привычки исключались; еще одним важным условием была асексуальность: пускай всякий, глядя на гуру, ощущает, что каждую секунду своего существования тот — полностью или частично — пребывает в ином месте, не там, где все остальные.

Поначалу предполагалось, что подбирать кандидатов Бердо помогут двое его коллег из Института психологии, однако помощники из них получились никудышные. Они были способны только находить «объекты» и, опираясь на теорию бихевиоризма, писать отчеты об их поведении. Необходимая в таком деле тонкая интуиция у обоих напрочь отсутствовала.

— Я ищу прирожденных гениальных авантюристов, а не профессионалов, — кричал он на коллег.

Они расстались. Наконец после шести месяцев каторжного труда Бердо подготовил для программы ПП семь духовных проводников. Они вместе совершили первое путешествие, во время которого он проверял их врожденные и приобретенные способности. Впоследствии этот маршрут стал его любимым — он неохотно уступал его другим. В программу входили десять святых гор. Начав с Иерусалима (Мория, Голгофа и Масличная гора), группа заканчивала путь на склонах Арарата в Восточной Турции. В промежутке посещали Синай, Фавор, Хермон, Кармель, гору Благословения и гору Нево — ту, на которой умер Моисей. К удивлению Бердо, лучшим гуру оказался не бывший, отлученный от церкви ксендз Фелициан (заслуживающий, скажем, тройку с плюсом), а диджей Попо Кулер из приморского клуба «Вива» (твердая пятерка). Очень хороша была Патриция, с которой, правда, пришлось повозиться: она долго не желала отказываться от шортов и обтягивающих маек. Вскоре Бердо разработал другие маршруты и варианты: путешествие по следам Грааля, мегалиты, альбигойцы, пирамиды, тамплиеры, Артемида, Аполлон, Эскулап, лабиринты, каббалисты, алхимики, конкистадоры, викинги, друиды и шаманы.

— Ты гений, — похвалил его спустя год Выбранский. — Наши клиенты создают общество «Элевсин»[57]. Это тебе уже не просто чартеры и экскурсии. Ты хоть понимаешь, что мы торгуем вещами нематериальными?

Бердо не разделял его энтузиазма.

— Ну прямо как церковь — торгуем вечной жизнью, — сказал он тогда. — Чеки без покрытия.

— О нет! — засмеялся Ян Выбранский. — Это скорее моя специальность. Однако вернемся к делу, — он закурил сигару. — Я продал сто тысяч экземпляров первого номера журнала «Элевсин». По одиннадцать злотых. Что скажешь?! Признаться, я не думал, что из твоей бредовой идеи может вырасти нечто подобное.

Бердо ничем не показал, что разочарован. Весь этот год, взяв в университете отпуск без сохранения содержания, он работал духовным проводником «Паломничеств Правды». Ему это нравилось, он побывал на Юкатане, в Сибири, в Скандинавии. Не жаловался, но ведь ждал, ждал, что Ян Выбранский предложит кое-что получше. А тот не предлагал. Если какой-нибудь из гуру выбывал, Бердо искал ему замену, учил новичка и тестировал, не получая за это вознаграждения. Трудовой договор с ним заключили безобразный, в любую минуту он мог вылететь из игры. В соредакторы журнала Выбранский его не пригласил.

«Почему?» — подумал он, снова заказав двойную порцию виски со льдом.

На такие вопросы никогда не получаешь удовлетворительных ответов. Единственным ответом могло быть то, что доход от проекта ПП, несмотря на его успешность, составлял лишь малую часть общей прибыли фирмы Выбранского. «Ну а раз так, — подумал Бердо, отпив изрядный глоток, — не пора ли подыскать себе другое место?»

Из микрофона над баром лилась балканская музыка. Бердо уже слегка захмелел, есть не хотелось. Он расплатился и направился к лифту. Проходя мимо стойки портье, увидел стопку маленьких буклетов. Он никогда их не брал. Покупки — как и тренажерный зал при гостинице или местная кухня — его не интересовали. Однако сейчас от нечего делать взял один из цветных прямоугольников и уже в лифте прочитал текст на английском: «Потрясающий танец дервишей. Каждую пятницу в зале Сулеймана. Вход свободный. Оплачиваются только фотографирование и видеозапись». Была как раз пятница. В номере он надел пиджак, с буклетом в руке спустился вниз и заказал такси.

— Знаешь, что мы тут пережили? — водитель явно любил поговорить. — Сербы лупили по нам месяцами — вон оттуда, с холма, город был закрыт, мы не успевали хоронить мертвецов! Европа? Да никому дела не было, что в Сараеве погибают полторы тысячи человек в неделю! Политики начали переговоры, только когда здесь — вот, погляди, перед пекарней, — положили полсотни! Понимаешь? Из миномета обстреляли очередь за хлебом. За хлебом! Пятьдесят человек! А что мы им сделали? Да ничего. Почему они хотели всех нас перебить? Понятно: боснийцы ведь мусульмане. Предатели. Еби их майку. — Водитель заерзал на сиденье. — И хорваты не лучше! Для них мы потурченцы, славяне, перешедшие в чужую веру. Еби их майку, — снова смачно выругался он, — до крве еби!

Антоний Бердо пристыженно молчал. И вдруг вообразил себя варшавским таксистом, который знает немецкий и везет какого-то немца из аэропорта в гостиницу.

— А вам известно, — внезапно обращается он к Хельмуту, — что возле вон того дома ваши сородичи расстреляли заложников — мстили за то, что у поляков было движение сопротивления? Известно, что перед казнью им, чтоб не выкрикивали патриотических лозунгов, заливали гипсом рты? — Хельмут приказывает остановиться, кричит, что это возмутительно, выходит из машины не расплатившись, забирает багаж.

А как было бы во Львове? Антоний Бердо едет в такси с вокзала в отель «Жорж». Водитель говорит:

— Вы поляк? А вам известно, что возле вон того дома ваши сородичи в 1918 году расстреляли наших повстанцев?

Антоний Бердо не желает больше все это слушать. Сербы против боснийцев. Боснийцы против хорватов. Хорваты против сербов. Сербы против хорватов. Поляки против украинцев. Украинцы против поляков, а русские против украинцев и поляков и — до некоторых пор, а также с некоторых пор — заодно с немцами. Только словаки с чехами расстались полюбовно, но в свое время правительство священника Тисо отправило тысячи словацких евреев прямиком в газовые камеры — с католическим благословением и молитвой, а чехи мстили немцам, и самосудам в Судетах целых два года не было конца. Раньше немцы, в свою очередь, ни за что ни про что расстреливали чехов. Где, кто и каким образом заплатит по счетам? А взять французов: могли ведь изменить ход войны в самом ее начале, но не пожелали умирать за Данциг, Гданьск — это же польская, славянская, восточная заварушка. Однако тут же у Бердо мелькает мысль: а ведь и ему не хотелось умирать за Сараево. Означает ли это в таком случае, что в политическом плане он ничем не лучше французов? Невиновны в глазах француза всегда и только русские. Писатель Лимонов позволил заснять на кинопленку, как он с сараевских холмов строчит из автомата по городу, по мусульманам, радостно комментируя: «Меньше будет в Европе говна!» Ну а гуманитарные налеты американских самолетов на Белград? Другого названия не могли придумать?

Антоний Бердо сам понимает, что все эти рассуждения хаотичны и лишены смысла. Они уже на месте, и водитель требует оплаты. Тридцать пять евро. Хотя это явно слишком много, Бердо дает сорок и, поскольку таксист замешкался, выходит из машины, не дожидаясь сдачи. Еще не видя реки, он слышит шум воды и чувствует характерный запах горного потока. Тропинка ведет вниз мимо маленьких домишек, беспорядочно засаженные, а может, просто запущенные садики постепенно переходят в подмокшие заросли. Он было подумал, что не туда попал, но слышит голоса за спиной — сзади весело переговариваются несколько американцев, из их слов следует, что они тоже жаждут этнических развлечений, — и убеждается, что на правильном пути. Длинный сарай, стоящий торцом к воде над самой рекой, неширокой и быстрой, пожалуй, и есть зал Сулеймана. Похожий на заброшенный склад лесопильни или бумажной фабрики.

Внутри, в зале, занавесом разделенном на две неравные части и тускло освещенном электрическими лампочками, изрядная толчея. В меньшей половине, предназначенной для публики, свободных мест почти не осталось. Бердо присаживается на край деревянной скамьи в третьем ряду. Американцам придется стоять сзади. Перед занавесом внезапно появляется конферансье: на нем белая рубашка, парадные брюки в полоску на слишком свободных подтяжках, перелицованная жилетка; говоря, он не вынимает рук из карманов и не выпускает изо рта дымящийся косяк. О чем он говорит, впрочем, понять трудно. Кажется, просит тех, кто намерен фотографировать, не пользоваться вспышкой. И сообщает, что съемки нужно будет оплатить при выходе. И что зрителям предстоит увидеть нечто вроде религиозного обряда, поэтому он просит не петь и не кричать. Курить можно; аплодировать — только по окончании представления. Наконец конферансье исчезает за занавесом, откуда доносятся неспешные, пока еще робкие звуки бубнов, флейт, дудок.

Антоний Юлиан Бердо знал, чего можно ждать. Белые одежды и красные фески дервишей будут кружиться все быстрей и быстрей в такт ритмичной мелодии. Хоровой запев La ilaha illa Ilah будет повторен четыреста, если не пятьсот раз, и только тогда члены братства сольются в мистическом экстазе. Таким способом они погрузятся в недоступную простым смертным Третью Реальность, которая содержит в себе всё: любые формы существования. Сказано же в Евангелии от Фомы: «Блажен тот, кто будет стоять в начале: и он познает конец, и он не вкусит смерти». В какой-то момент, достигнув состояния экстаза, танцующие дервиши окажутся за пределами жизни и смерти: когда оборвется музыка, они внезапно остановятся в узком, как расщелина в горах, снопе света, который откроет им подлинную основу бытия.

Когда большой круг из примерно пятидесяти танцоров выступил из темноты, Бердо подумал, что, пожалуй, неприлично смотреть на то, что доступно лишь посвященным и, по сути, является тайной. С другой стороны, раз представление бесплатное, оно, по крайней мере в замысле, преследует какую-то цель. Это все равно что месса, на которую, не будучи христианином, можно пойти, чтобы увидеть важнейший ее момент — пресуществление.

Сомнения отпали, когда взгляд Бердо выудил из круга одного молодого танцовщика. Он не мог оторвать от него глаз. Несмотря на длинное белое одеяние и красную феску, несмотря на все эти вращения, прыжки, непринужденные наклоны туловища и головы в такт убыстряющейся мелодии, увиденное говорило о том, что на сцене в мистическом танце «сема» кружится идеал красоты, — абсолютным совершенством подобных античных юношей он столько раз восхищался, рассматривая греческие скульптуры. Однако то был не женоподобный эфеб работы Крития. Опытный взгляд сбросил с танцора белое одеяние, и пронзившая Бердо дрожь подтвердила интуитивную догадку: перед ним воплощение древнегреческого непобедимого атлета из числа тех, кого более двух с половиной тысяч лет называют куросами. В отличие от эфеба с его очаровательными округлостями, укладывающимися в канон человеческой красоты, этот курос, ростом намного выше среднего, со своими широкими плечами, тонкой талией и густыми кудрявыми волосами, ниспадающими на спину до самых ягодиц — крепких, необычайно красиво вылепленных, — пришелец из мира древних богов. Таковым предстал взору Бердо юный танцовщик, который и помыслить не мог, что какой-то иностранец, сравнивая его с древнегреческой статуей, в своем воображении уже приближается к границе экстаза.

Предвидя, с какой горечью он покинет этот зал и побредет в гостиницу, где его ждет одинокая бессонная ночь, Бердо повторял — себе назло — фразу из «Фауста» Гёте: «Приманкой действуй, платой и наградой». Под каким предлогом подойти к юноше, чтобы, задав какой-нибудь банальный вопрос, хотя бы услышать звук его голоса, почувствовать ауру разгоряченного тела, заглянуть в бездну горящих глаз? Он лихорадочно придумывал разные варианты, но ни один не казался осуществимым. О том, чтоб зайти за кулисы, нельзя было и мечтать, а ждать снаружи стоило только затем, чтобы увидеть своего куроса в группе танцоров, отправляющихся в город пешком или скорее на поджидающем их автобусе. Конечно, возможна и такая комбинация: попроситься к ним в автобус, сказав, например, что он боится заблудиться в незнакомом городе, но, даже если его возьмут, что он сумеет сделать — чужак, плохо владеющий их языком, не заслуживающий внимания, а то и вызывающий подозрение?

Одурманенный вожделением, Бердо чуть не пропустил финальный момент, когда музыка внезапно оборвалась и танцующие на несколько секунд застыли как изваяния. Свет погас, в темноте раздались аплодисменты, поначалу робкие, затем бурные, а когда лампы снова зажглись, он, как и все прочие, увидел лишь закрывшийся занавес.

С ощущением полного поражения он одним из первых вышел из сарая и с узкой тропки свернул к реке. Вглядываясь в темный быстрый поток, Бердо встал на камень и прислушался к тому, что происходило на дороге. Медленно подъезжали такси, загудел автобус; громким восклицаниям на разных языках — испанском, английском, французском, итальянском, норвежском и местном наречии — сопутствовало хлопанье автомобильных дверей и фырчанье двигателей.

«Homo festivus, — подумал Бердо, кидая белый камушек в воду, — ни больше и ни меньше: не homo faber, или erectus, или religiosis, или sapiens, и даже не sovieticus, а именно — на веки веков — homo festivus».

Поднявшись по откосу обратно на дорогу, он увидел на обочине уже только одно такси. В машине горел свет, снаружи возле открытой дверцы стоял водитель с сигаретой в зубах. Заметив потенциального пассажира, таксист кинул окурок на землю и затоптал. Но Бердо не торопился. Словно в нерешимости, он замедлил шаг. И тут увидел быстро приближающегося к ним того самого танцовщика. Без фески и белых одежд, в голубой рубашке поверх джинсов, с болтающимся на плече небольшим рюкзачком, он был совсем не таким, как на сцене. Их взгляды скрестились возле открытой двери машины, и, хотя никакого недвусмысленного знака за этим не последовало, многолетний опыт, будто приглушенный голос подсознания, подсказал Бердо, что оба они исповедуют одну религию, чья сила превосходит силу всех Книг и всех имамов, раввинов, епископов и шаманов вместе взятых. Религию, еще до недавних пор сурово преследовавшуюся и лишь последние пару десятков лет — не без жертв и трудов — в Европе выходящую из катакомб. Религию, тайных приверженцев которой можно отыскать и среди лиц духовного звания в самых разных моно-и политеистических группировках, — словом, религию, которой, без сомнения, принадлежит будущее мира. Ну а если на этот раз интуиция его подводит? Такое иногда случалось — однажды, в Марракеше, он чуть не поплатился жизнью за подобную ошибку. И потому на всякий случай произнес осторожно, медленно, четко и так, чтобы его услышал таксист:

— Я еду в гостиницу. Могу вас подвезти. Даже если нам не по дороге. Я никуда не спешу.

Юноша молча кивнул, первым сел на заднее сиденье и, когда Бердо уселся с ним рядом, соблюдая пристойную дистанцию, бросил водителю незнакомое звучное слово — вероятно, название улицы или района. Поехали явно не в сторону центра. Домишки с садиками стали попадаться все реже. От некоторых — разбомбленных сербами — остались только наводящие страх скелеты печных труб.

Машина свернула с главной дороги, осторожно пересекла мостик — теперь они ехали вниз по течению реки. Вода журчала на порогах, Бердо слышал ее шум через открытое окно. Вглядываясь в густеющую темноту, он вдруг увидел впереди черный, на удивление близкий контур скалистой стены. Стену рассекала узкая, как расщелина, щебеночная дорога. Проехав по ней, машина остановилась возле приземистого кирпичного строения. Едва Бердо собрался с духом, чтобы намекнуть, что сегодня нуждается в обществе, как почувствовал ладонь у себя на колене. Прикосновение было коротким, беглым, но достаточно выразительным, чтоб разжечь воображение. Этого хватило, дабы, не сказав ни слова, заплатить водителю и выйти из машины, ища глазами танцовщика.

Тот куда-то исчез. Такси уехало. Бердо растерянно озирался. В первую минуту ему показалось, что он попал в глубокий, выдолбленный в скале колодец, но затем, преодолев гипнотический дурман, сообразил, что стоит на дне заброшенной каменоломни. Заржавевшие ленточные конвейеры, дробильные машины, небольшие старые выработки, в глубине которых сверкали гладкие зеркальца воды, — все это, покоящееся в абсолютной тишине, залитое ярким лунным светом, напоминало декорации к какому-то фильму.

Внутри строения зажегся свет. Бердо шагнул вперед, толкнул неплотно прикрытую дверь. Пахнуло затхлостью, овощами и старостью. Ничего хорошего это не сулило. Но как только Бердо услышал его первые слова (хотя, честно говоря, это могло быть лишь одно слово), все вокруг преобразилось. Скомканная постель, канцелярские шкафчики, траченный молью коврик на стене, обезображенные долгой службой, стали фантастически красивы.

Они пили ракию из крошечных, с наперсток, рюмочек. И занимались любовью так, как он и мечтать не мог, практически молча. Юношу звали Михайло — только это он и сказал в промежутке между объятиями. Он был опытным любовником, и то, о чем Бердо даже не осмеливался попросить прикосновением, легким движением руки или тела, угадывал и исполнял мигом, с каким-то извращенным, будто заученным удовольствием.

— Я здесь сторож, — признался он наконец. — А ты?

— Это не важно, — шептал Бердо. — Встретимся завтра? Послезавтра?

Михайло не отвечал, только обнимал Бердо за шею. Наконец сказал:

— Не приходи сюда днем. Придешь вечером, после захода солнца. Обязательно.

Потом они долго, без слов, лежали рядом. Где-то за окном журчала вода. И вдруг Михайло стал рассказывать о мотоцикле, старой, еще югославской машине, которая из-за отсутствия одной мелкой детали стоит без толку в бараке, там, где когда-то была раздевалка для рабочих. Драго, правда, собирался выточить на токарном станке эту недостающую деталь, которую уже нигде нельзя было найти, но Драго, по своему обыкновению, только кормил обещаниями, ну а потом, после бессмысленной дикой ссоры, они расстались. Другое дело Стефан: обещал купить совсем новую машину. Но со Стефаном Михайло расстался еще быстрее, чем с Драго, — из-за его любви к чересчур молоденьким мальчикам. Стефан постоянно норовил какого-нибудь сюда привести, на что он, Михайло, категорически не соглашался, и, когда тот тем не менее приехал однажды с одиннадцатилетним цыганенком на своем танке БМВ с затемненными стеклами, Михайло не впустил их в дом.

Потом, по просьбе Бердо, он рассказывал о мистическом танце. Но нехотя, короткими фразами, с явным усилием. Сема — это кружение, в котором семь небес и земля, а также все, что на ней находится, славят Бога. В самый важный момент не остается ничего, что бы не возносило Ему хвалу. Вот, например, атомы — кружатся без устали в воде, камне, дереве, воздухе и человеческих телах, — а сема просто воспроизводит это чудо движения. К братству дервишей Михайло прибился через год после войны, раньше ему такое и в голову бы не пришло. Он никогда не принимал всерьез все эти байки о воспарении над действительностью. Но когда впервые попробовал, ощутил этот взлет и вступил в братство, и остался в нем — ведь то, что с тобой творится во время танца, ни с чем не сравнимо.

На рассвете Бердо покинул заброшенную каменоломню и направился к шоссе, где должна была быть остановка автобуса. С гор плыли волны холодного мглистого воздуха. Пока он спускался вниз, к городу, становилось все теплее и все ярче светило утреннее солнце. Только садясь в автобус, Бердо включил мобильник. Семь одинаковых сообщений от Тишпака требовали незамедлительного ответа: «Что с вами? Самолет готов. Срочно отзовитесь!»

Бердо ответил: «Остаюсь на несколько дней. Не ждите. Связь через фирму. А. Ю. Бердо».

Тишпак знал: случись что-то неладное, эсэмэска, согласно инструкции, была бы подписана просто «Бердо». Так благодаря двум лишним буквам Бердо избавился от дальнейших расспросов и мог почти не сомневаться, что, когда наконец доберется до гостиницы, группа Паломников Правды вместе с Тишпаком уже будет лететь чартерным рейсом на родину.

Так оно и было. В рецепции его ждала записка на фирменной бумаге F&F: «В таком случае прошу связаться со мной по возвращении, успеха вам».

«Хорошо хоть не написал „Желаю приятно провести время“», — подумал Бердо, косясь из-за листка на юного портье, — это было бы абсолютно в стиле господина Чудненько.

Что делать в чужом городе, куда тебя случайно занесло, когда все утро, день и вечер — лишь ожидание ночного свидания? Бердо оставил за собой номер в гостинице, не указав на сколько. Поспал, поставив будильник, ровно три часа. Потом долго и тщательно мылся. Позавтракал в номере.

Он отнюдь не принадлежал к категории женоподобных, сосредоточенных на собственной персоне нарциссов, которые дня не могут прожить, не побывав в сауне, у парикмахера или массажиста, и тем не менее, выйдя на улицу, зашел в косметический салон, чтобы привести в порядок ногти. Пока красивая молодая девушка — кажется, сербка — делала ему педикюр, Бердо, поглядывая на ее склоненный затылок, старался, но не мог освободиться от мыслей о Михаиле.

— Почему ты живешь один, в таком глухом месте? — спросил он его перед уходом.

Михайло долго молчал. Потом наконец сказал:

— Один суфий[58], которому явился ангел, спросил у крылатого: «Как врачевать душу?» Посланец небес не задумавшись ответил: «Пореже встречаться с людьми».

Сейчас, лениво и бесцельно слоняясь по городу, Бердо повторял про себя эту притчу. Вот что надо рассказывать медитирующим Паломникам Правды. Все равно где — на берегу океана или на вершине очередной священной горы. Но хотелось ли ему еще заниматься этой работой? И хотелось ли вообще работать? Странным было их вчерашнее прощанье. Бердо деликатно положил на столик две сложенные банкноты по сто евро. На пороге — Михайло проводил его до двери — он почувствовал руку, засовывающую деньги ему в карман.

— Суфий учит, — в голосе танцовщика звучал металл, — что не быть спасенным тому, кто не чтит место спасения. — И добавил шепотом: — Помни, после захода солнца.

Что он имел в виду, говоря о спасении? Не суфий, разумеется, — Михайло. Может, просто повторял заученные мантры, какие постоянно звучат на собраниях братства? Но это уж слишком примитивное предположение. Бердо хорошо разбирался в людях. Его любовник не всю жизнь служил сторожем в заброшенной каменоломне, напротив — он явно был неплохо образован, хотя предпочитал этого не демонстрировать. Да он, собственно, ничего о себе не рассказал, если не считать истории с мотоциклом. Только сейчас, усаживаясь за столик в садике кафе, Бердо попытался представить себе своих предшественников. Драго мог быть механиком, легкомысленным и необязательным; возможно, членом того же братства. Стефан, разумеется, ни в каком братстве не состоит — скорее всего, он торгует наркотиками: наркомафия во всем мире использует подобных типов.

«Господи Иисусе, — подумал Бердо, выпив залпом рюмку ракии, — во что я вляпался?»

И верно, в такие истории он еще не попадал. Что бывало обычно? Короткая, заранее оплаченная «сессия» в гостиничном номере. Уик-энд, проведенный в каком-нибудь амстердамском клубе. Или недельный отпуск в горах с официантом, которого подцепил на морском курорте. Интуиция подсказывала Бердо, что надо вернуться в гостиницу и мчаться в аэропорт, навсегда оставив в этом городе воспоминание об одной необыкновенной ночи. Однако надежда — ба, почти уверенность — в том, что его ждет повтор небывало острого наслаждения, отгоняла тревогу. Он был немолод и знал, что, скорее всего, ощущений такой глубины и остроты ему никогда уже не испытать. Даже если б в его распоряжении оказались все деньги фирмы Festus & Felix или еще большая сумма.

Мимо кафе проехал мотоциклист, и тут Бердо озарило. Ведь на углу улицы перед гостиницей — он несколько раз замечал краем глаза — есть магазин, торгующий велосипедами и мотоциклами. Расплатившись, Бердо немедленно туда отправился и уже через четверть часа остановил свой выбор на новой «Хонде». Неожиданно возникла проблема с оплатой. Кредитных карточек в магазине не принимали, а банкомат мог выдать только сумму, эквивалентную семистам евро. Слишком мало, чтобы не сходя с места купить модель XRV 750 Africa Twin.

В гостинице он быстро раздобыл информацию обо всех иностранных банках в центре. К сожалению, банк Barclays, где у него был тайный (недоступный даже отечественным налоговым органам) счет, не имел в городе филиала. Направляясь в Raiffeisen, он вспомнил правила пользования счетами фирмы. Festus & Felix лишь очень немногим и только в чрезвычайных обстоятельствах позволял во время «Паломничеств Правды» снимать со счетов наличные. Бердо принадлежал к числу этих немногих. А обстоятельства были чрезвычайные.

Когда часом позже он на новехонькой «Хонде» въехал на гостиничный паркинг, взял квитанцию и со шлемом под мышкой подошел к молоденькому портье за ключом от своего номера, тот посмотрел на него с нескрываемым любопытством. Однако Бердо этого не заметил. На крыльях эйфории — не дожидаясь лифта — он взлетел по лестнице на третий этаж. Уже в номере, еще раз примерив шлем, поглядел на себя в зеркало. С закрывающей лицо темной шторкой он был похож на инопланетянина или церемониймейстера из самых эпатирующих сцен у Лотреамона.

Бердо закрыл компьютер. Поток воспоминаний оборвался на комментариях блоггеров: «Я бы хотел поставить памятник Осаме, потому что он настоящий народный герой, лучше всего напротив памятника королю Яну Собескому», — написал Вуду. Некий Карапуз признался: «Взрывы в городе, видимо, субсидирует ксендз Монсиньоре, поскольку вино с его рожей на этикетке плохо расходится; это обыкновенная афера». Зато Беата заявила: «Мне все это по барабану, мусульмане — в Аушвиц, евреи — в Израиль, поляки — развлекаться, русские — работать!» А Хакер сообщил: «А мне нежаль таргашей известно какого праисхождения, которые в ночных магазинах спаивают Польский Народ. Мало за это взрывать. Их надо в лагеря alles zusammen[59]».

— Демократия, — пробормотал Бердо, насыпая Гераклиту в мисочку сухой корм, — право голоса дается и разумному человеку, и дебилу. Разве это хорошо? Разве мы этого добивались? Ну скажи!

Кот, зарывшись носом в кучку бурых брикетиков, с удовольствием их грыз. Бердо, гладя его, добавил:

— Ты же сам говорил, что демократия — это плохо, потому что многие — дурны, немногие — хороши! Не так? Может, я что-то перепутал?

Гераклит на мгновенье оторвался от еды и посмотрел хозяину прямо в глаза. Он мог бы ответить другой цитатой из своего тезки: «Свиньи грязью наслаждаются больше, чем чистой водой» либо «Ослы солому предпочли бы золоту», но кошачья мудрость явно подсказала ему, что такой ответ сегодня привел бы исключительно к хаосу и безобразию в их общем доме. Поэтому он даже не мяукнул и как ни в чем не бывало уткнулся в свою мисочку.

Бердо отправился в ванную. Под душем к нему снова вернулись сараевские воспоминания — насыщенные, яркие картины продолжавшегося несколько дней счастья, которое так неожиданно на него свалилось. Поначалу Михайло не хотел принимать подарок, хотя при виде «Хонды» у него загорелись глаза. Все происходило будто в сюрреалистическом романе: вечером Бердо вскакивал на мотоцикл и мчался в каменоломню, а на рассвете возвращался в гостиницу. Отсыпался за бессонные ночные часы, бесцельно бродил по городу и с нетерпением ждал вечера, с тревогой спрашивая себя: сколько еще это может продолжаться?

В предпоследнюю ночь Михайло согласился, чтобы Бердо перед отъездом оставил ему мотоцикл. Однако ни один из них словом не обмолвился о том, когда это должно произойти.

Сейчас, вытираясь мохнатым полотенцем, Бердо с мазохистской скрупулезностью восстанавливал в памяти все до мельчайших подробностей.

Как обычно, он подъехал к самому домику с уже выключенной фарой. Эхо, отразившись от вертикальных стен каменоломни, еще несколько секунд повторяло визг останавливающегося двигателя. Он снял шлем и вошел внутрь. Михайло лежал в кровати с запрокинутой головой. У него было перерезано горло. Постель, пол, стена забрызганы кровью. Бердо долго держал любовника за руку и всматривался в его широко открытые глаза, словно надеясь отыскать последнюю искорку жизни. Но тело уже остыло. Убийство, видимо, было совершено не меньше часа назад. Не сходя с места, Бердо взглядом искал орудие преступления. И вдруг почувствовал запах, донесшийся от входной двери вместе с дуновением горного воздуха, — запах пота, ракии, щедро смазанного оружия и дешевого крепкого табака. На пороге стоял, пристально глядя на Бердо, мужчина. На плече у него дулом вниз висел «калашников».

— Это не я, — Бердо ответил на незаданный вопрос.

— Ну а если не ты и не я, то кто?

Голос у мужчины был глухой, невыразительный, бесстрастный.

На нем был китель без знаков различия, черные джинсы и сильно поношенные кроссовки.

— Не знаю, — Бердо внимательно смотрел, как тот, чиркнув пластиковой зажигалкой, прикуривает погасшую сигарету, — но надо сообщить в полицию.

— Ты уверен, что этого хочешь?

Бердо стоял и молчал. Мужчина неторопливо вошел в комнату и, без особого интереса оглядевшись, направил на него автомат.

— Паспорт! — Он указал дулом на тумбочку. — Положи сюда и подойди к стене. Только медленно.

Взял документ и листал его — очень долго, как будто старался запомнить не только имя и фамилию владельца, дату и место рождения, место выдачи, но и заполнявшие странички визы и все штампы, проставленные на пограничных пунктах. Наконец сказал:

— Выходи и встань рядом с машиной!

Бердо повиновался, только во дворе сообразив, что не взял шлема. Однако шлем уже был на голове человека с «Калашниковым».

— Ключи, — сказал тот, бросая паспорт на землю. — Бумаги положи сюда, на сиденье.

Бердо достал из кармана брюк брелок с двумя ключиками, от замка зажигания и блок-замка, а из кармана пиджака — документы на мотоцикл. Положил все на вогнутое седло «Хонды» и отошел на несколько шагов.

Мужчина, прежде чем повесил автомат обратно на плечо и завел двигатель, сказал:

— Можешь отсюда уехать. Только быстро.

Так он и сделал.

Бердо включил в ванной маленький приемник.

Начальник полиции Зависльный — Бердо узнал его голос — информировал слушателей, что в целом ситуация в городе взята под контроль. Несколько экстремистов, закидавших «коктейлями Молотова» новую мечеть, уже арестованы. По делу о взрывах в круглосуточных магазинах, торгующих спиртным, ведется следствие: проверяются все версии, и круг подозреваемых сужается. Возникшие из-за блокирования улиц пробки, к сожалению, еще какое-то время будут парализовать движение в центре. Действует специальная телефонная линия — по номеру 777 777 777 можно сообщать о любых подозрительных происшествиях, хотя, разумеется, граждан просят отнестись к этому со всей ответственностью. Глупые шутки и доносы на соседей могут быть проверены, и клеветники понесут заслуженное наказание.

Выступление начальника полиции прервала реклама напитка Twingo Power. Потом диджей Момо пробормотал что-то о необходимости проявлять толерантность и пустил любимый шлягер гопоты из Нового порта: «Клёвое махалово…», который год назад приобрел бешеную популярность, когда после матча «Ковчега» с «Лехией» фанаты в пух и прах разгромили отряд полиции, а заодно и половину прилегающего к стадиону квартала. В другое время Бердо выключил бы эту визгливую дребедень, но сейчас, стоя перед зеркалом с намыленными щеками и машинкой в руке, выключать не стал — во-первых, ждал новых сообщений, а во-вторых, не хотел ни на секунду прерывать процедуру бритья.

Ему вспомнилась та страшная ночь в гостинице, куда он пришел после двухчасового марша по безлюдному городу. Он не боялся ареста, допросов или скандала — если бы до этого дошло. Почему-то не сомневался, что мужчина с «Калашниковым», бросая ему под ноги паспорт, дает гарантию, что он сможет спокойно уехать. Но почему? Был ли тот как-то связан с убийством Михайлы? Попал в каменоломню случайно? Или все эти ночи следил за их свиданиями? Нашел труп и подождал Бердо, а заодно реквизировал мотоцикл? Это вполне мог быть обыкновенный грабитель, каких, вероятно, во множестве породила война. Однако в таком случае что бы тому стоило его пристрелить? А ведь даже деньги не забрал. Почему?

Только в самолете — уже после пересадки в Будапеште — в сознании истерзавшегося Бердо сложилась довольно связная история. Из обрывочных рассказов Михайлы можно было понять, что каменоломню, не действовавшую на протяжении всех лет осады Сараева, сразу же после войны купила бельгийско-голландская компания. Но работы начать не могла, поскольку часть членов городской управы требовала установки там памятной доски. Во время войны сербы расстреливали в каменоломне людей, схваченных при попытке прорваться сквозь блокаду. Компания — якобы под нажимом сербов — согласия на установку доски не давала. В этой патовой ситуации Михайло, сам тому удивляясь, зарплату получал регулярно. Охранять ему было практически нечего — все, что можно украсть, давно уже разворовали. Жить тоже было негде — в его родной дом в первую же неделю осады города попали два артиллерийских снаряда. Мать с сестрой погибли под развалинами.

Однако сейчас Бердо, размазывая по щекам крем, уже не думал о Михайле. Он размышлял о поразительном, иррациональном явлении: некие события, однажды произошедшие и, казалось бы, окончательно завершившиеся в одном уголке мира, продолжились в совершенно другом месте, спустя много лет, словно в рассказах о привезенных из Египта мумиях. Мог ли он, выходя из самолета в аэропорту у себя на родине, предположить, что через несколько лет после того ужасного происшествия узнает из местной прессы о строительстве новой мечети в самом сердце средневекового ганзейского города? Мог ли предвидеть, что получит длинное официальное письмо с приглашением на интервью в Свободный университет? Что после интервью его незамедлительно назначат на высокооплачиваемую должность лектора, специалиста по местным культурным традициям? Что каждое его слово будут скрупулезно записывать не только чужеземцы (которых становилось все больше), но и новообращенные соотечественники? И что, наконец, однажды его вызовут в деканат, где человек по имени Ибрагим ибн Талиб, превосходно говорящий по-польски, предложит ему побеседовать с муфтием? De facto это было предложением обратиться в другую веру. Человек, которому арабское имя подходило как корове седло, любезно подчеркнул, что это — ни в коем случае! — не является условием дальнейшего пребывания Бердо в университете.

— В университете вами чрезвычайно довольны, — сказал он, поглядывая через окно на готический костел Святого Николая. — Мы и не мечтали найти здесь такого великолепного специалиста. Именно потому и предлагаем вам стать одним из нас. Не рассматривайте это как экзамен. Муфтий всего лишь задаст несколько вопросов об основных устоях веры. Затем вы произнесете шахаду[60]. Меня уполномочили заверить вас, что после этого перед вами откроются двери всех наших учебных заведений. Весь мир, — продолжал он, ни на минуту не отрывая взгляда от окна, — от Дубая до Америки. Ваши знания о психологии христианской цивилизации бесценны.

— Обрезание? — сухо спросил Бердо.

Человек, называющий себя Ибрагимом ибн Талибом, с явным усилием подавил желание расхохотаться.

— Мы не евреи. Так мы не требуем!

Бердо казалось, что он уже где-то встречался с этим человеком. В особенности знаком был голос — а голоса всегда накрепко врезались ему в память. Но сейчас он, вероятно, ошибся. До сегодняшнего дня он видел своего собеседника один только раз: тот сидел на его лекции в третьем ряду аудитории, весь обратившись в слух. Бердо тогда рассказывал о психологической обусловленности языческой критики раннего христианства. Когда он перешел к обсуждению труда Порфирия[61], процитировав оскорбительный даже для кальвинистов[62] фрагмент: «Это уже действительно не зверство и не нелепость, но нелепее всякой нелепости и более дико, чем любое зверство, — вкушать человеческое мясо, пить кровь единоплеменника и единокровного и, поступая так, иметь жизнь вечную!» — человек по имени Ибрагим ибн Талиб даже что-то записал в маленьком блокнотике, извлеченном из кармана просторного шелкового блестящего пиджака.

Думал ли он тогда, выходя после беседы с этим человеком на заполненную немецкими туристами улицу, что примерно через полгода решится пойти на экзамен? И что именно сегодня услышит в телефонной трубке слова, подтверждающие назначенную встречу: «Нет ни малейших оснований полагать, что она не состоится. Господин Хатамани будет ожидать вас в Лазурном зале в условленный час. Не извольте сомневаться, профессор».

«Неотменимая модальность зримого», — завязывая галстук, вспомнил он цитату из «Улисса». Но кто произнес эту фразу? Блум, обращаясь к Молли? Нет, ерунда. Дедал в разговоре с Блумом? Вряд ли. Скорее всего, сам Дедал на берегу сопливо-зеленого Ирландского моря. Да, конечно же, он.

Странные испытывал Бердо чувства. Ничто — ни в общественном, ни в научном и уж тем более религиозном плане — не мешало ему совершить этот шаг. Как убежденному атеисту — чего он, впрочем, никогда не афишировал, — Антонию Бердо было решительно все равно, что будет записано в графе «Вероисповедание». А в данном случае обращение в другую веру открывало перед ним новые возможности. И тем не менее, уже выйдя из подъезда на улицу и взглянув на барочные башенки и аттик Арсенала, который возвели здесь почти пять веков назад голландцы, он ощутил, как ужасно ему всего этого будет не хватать. Недаром же минуту назад вспомнился «Улисс». Можно подумать, его ожидает не беседа с муфтием, а своего рода аутодафе, когда ему придется отречься именно от этой, а не какой-либо другой книги, пообещать, что он никогда больше не станет ее читать, уберет из домашней библиотеки, ни разу не упомянет о ней студентам.

Разумеется, он прекрасно понимал, что такое предположение абсурдно, но — поскольку никак не выходит из головы — уж не дает ли оно оснований для подлинной тревоги, не несет ли в себе реальную угрозу? Да нет же, — успокаивал себя Бердо, покупая газету, — муфтий Хатамани, о котором он много слышал, ведет совершенно новую политику. Инкультурация. Так это теперь по-ученому называется. Очень хитро: ты можешь исповедовать их религию, сохраняя при том все — ну почти все — прежние привычки. Вроде как иезуиты в Парагвае. Тут Бердо, мысленно улыбнувшись, вынужден был замедлить шаг: патруль дорожной службы, заблокировав половину широкой мостовой, направлял пешеходов и автомобили только по одной стороне улицы. И в эту минуту зазвонил его мобильник.

— Антоний?! — услышал он взволнованный голос Матеуша. — Ты жив?

— Я не хожу в ночные магазины, — спокойно ответил Бердо. — Жив.

— Кошмар, — простонал в трубке Матеуш, — ужас. Ты знаешь, что с нами не будет Франека?

— Да? А почему?

— Ты не слышал?

— Я ничего не знаю.

— Он был возле того магазина на Конрада. Тяжело ранен, лежит в больнице Академии.

— Если бы Франек бросил пить, как я…

— Что ты несешь! — возмутился Матеуш. — Он просто проходил мимо.

— Тем более жаль, — сказал Бердо. — Что еще?

— Я ищу двенадцатого. Тебе никто не приходит на ум?

Только теперь Бердо вспомнил, что после экзамена должен отправиться в театр на фотосессию. Злобу, которая его охватила при мысли о собственной забывчивости, он выплеснул на Матеуша.

— А что я, евангелист? Пророк? И вообще, неужели нельзя это отменить? Половина апостолов не доедет! Тебе не кажется, что сегодня неподходящий день?

Матеуш со скоростью спортивного комментатора выпалил: изменить уже ничего нельзя. Если переносить, то только на осень. Он всем позвонил, и все подтвердили свое участие. Левада, Выбранский, Океницкий, вероятно, опоздают, но точно приедут.

— Но ты-то придешь, правда? — примирительно закончил Матеуш.

— Приду, приду, — Бердо старался перекричать вой пожарной машины, которая невесть почему возвращалась с пожара с включенной сиреной. — При условии, что ты назначишь меня Иудой!

И, не дожидаясь, пока Матеуш ответит, выключил телефон.

Неужели нельзя без этого обойтись? Вечно, если не перепела и манна, подумал Бердо, то пророк, возносящийся со скалы, или учитель, которому давно уже пора вернуться от отца, но он не возвращается, хотя и обещал…

Внезапно он решил, что предложит Матеушу — в театре, громко, при всех — другую тему картины: «Последняя беседа Сократа». Куда лучше изобразить сцену, когда философ, уже после того, как Ксантиппа с маленьким сыном покинут темницу и стражник освободит его от цепей, растирая ноющую ногу, начинает беседовать с учениками: «Что за странная это вещь, друзья, — то, что люди зовут „приятным“!» Либо другую сцену — по окончании дебатов: Сократ уже взял чашу, сказал, что сейчас помолится богам, дабы «переселение из этого мира в иной было удачным», а затем, как пишет Платон, «договорив эти слова, поднес чашу к губам и выпил до дна — спокойно и легко».

Там, по крайней мере, не было никаких чудес, размышляет Бердо, огибая огромную, как гиппопотам, кирпичную базилику Вознесения Пресвятой Девы Марии, а были только вопросы и аргументы. Правда, неубедительные — но кто знает, что есть за порогом жизни? Темная сторона нашей личности, поток рожденных подсознанием представлений, опасений и надежд. Ничего больше. И все же в беседе учеников с Учителем, который в афинской тюрьме выпивает смертоносную чашу, сперва всеми возможными способами попытавшись их убедить в бессмертии души, есть что-то возвышенное. Именно потому, что никаких чудес нет и в помине, происходившее там — единственно и исключительно — поединок ума с судьбой, от которой не убежать. Борьба с небытием, куда после смерти канет каждый из нас и где каждый пребывал до того, как сперматозоид отца соединился с яйцеклеткой матери. Лампа чувствует себя одинаково — и после того, как прикрутили фитиль, и перед тем, как к нему поднесли огонь.

Поскольку Бердо вышел из дому слишком рано, а до Свободного университета было буквально два шага, он, словно «Летучий голландец», кружил возле базилики, продолжая размышлять о «Последней беседе». Но из головы не шел разговор с Матеушем, и Бердо не мог не вспомнить, что вокруг Учителя в темнице собралось четырнадцать учеников. То есть ровно столько же, сколько юношей и девушек требовал от афинян доставлять ему на съедение Минотавр. Это не случайное совпадение: пятнадцатым, согласно легенде, был Тесей — освободитель, тогда как пятнадцатым из участников беседы в афинской тюрьме был Сократ. Тесей убил чудовище и вывел людей из тьмы лабиринта. Кого и что спас, оставив ученикам свое послание, Учитель?

Взволнованный этой неожиданной ассоциацией, Бердо решил, что вечером, когда все закончится, внимательно перечитает «Федона» и заглянет в кое-какие справочники и посвященные этому произведению Платона труды.

Чтобы дойти до Свободного университета, требовалось ровно три минуты, и Бердо, прибавив шагу, направился к порталу с мозаичными арабесками, приводящими на память архитектуру Альгамбры[63]. Пройдя через полицейский кордон, он трижды постучал в деревянную стилизованную дверь и тут вспомнил фразу, которую Сократ произнес перед смертью: «Много тирсоносцев, да мало вакхантов». А когда дверь приоткрылась, еще и это: «Ну, пора мне, пожалуй, и мыться: я думаю, лучше выпить яд после мытья и избавить женщин от лишних хлопот — не надо будет обмывать мертвое тело».

Можем ли мы сейчас оставить Бердо? В эту важную минуту, на границе двух миров? Исполненного решимости и одновременно колеблющегося? Уверенного в себе, хотя, как никогда прежде, раздираемого сомнениями? Еще размышляющего о словах, прозвучавших во время последней беседы Сократа с учениками, но уже думающего о том, спросит ли его господин Хатамани об аль-Каиме, Исполнителе повелений Аллаха, который явится в мир, чтобы подготовить его к Кийаме — Воскресению — и установить царство справедливости.

Я чувствую, что в этом месте твое терпение иссякает, ты передвигаешь мой мейл вперед, чтобы побыстрее добраться до их беседы о таинственном имаме шиитов, который по прошествии заповеданных Пророком семи циклов явит наконец миру свое настоящее Имя. Однако я предпочитаю пока не переступать вместе с Бердо порога Свободного университета — пусть в одиночку переступит порог тяжелой двери, которая со страшным грохотом за ним захлопнется.

Гораздо большего внимания теперь заслуживает оставленный уже неподалеку от Яффских ворот Давид Робертс: меньше чем через полчаса, в свете послеполуденного солнца, он начнет зарисовывать базилику Гроба Господня. Однако вначале на минуту задержится перед башней Давида — в те времена она была гораздо ниже, чем сейчас, почти на четверть своей высоты засыпанная песком пустыни. Робертс на этот раз далек от мыслей о Библии: ему и в голову не пришло вспоминать захват Иевуса[64] примерно за тысячу лет до рождения Христа. Глядя на стену башни, камни в которую укладывали попеременно римляне, греки, персы, крестоносцы и мамелюки и которая представляет собой уникальную шахматную доску эпох, он вспоминает начало собственного путешествия по Святой земле. Восьмого февраля 1839 года они с Пеллом и Кинниром, все трое в арабской одежде, с хорошо вооруженной охраной и слугами, отправляются из Каира на восток. В их караване два десятка навьюченных грузом верблюдов. Робертс недоумевает, почему утро такое холодное: пока солнечные лучи не нагрели воздух и море песка до сорока с лишним градусов, он продрог до костей. Через девятнадцать дней они доберутся до Акабы на берегу Красного моря. Именно там, у костра под звездным небом, Робертс услышит арабское слово тухас — тюлень — и узнает, что на древнееврейском языке тюлень называется тахаш; сходство этих слов наведет его на мысль о близости двух враждующих народов. Путешественники побывают в Петре, на горе Синай, в Вифлееме и Назарете, которые он по ходу дела опишет и зарисует. Сейчас, войдя в Яффские ворота — где на него набросятся настырные торговцы — и миновав оставшуюся справа башню Давида, он идет по узкой Сук аль-Базар, чтобы спустя несколько минут свернуть налево в еще более узкую улочку. Пройдя то место, где некогда был пруд Езекии, Робертс наконец достигнет окруженной руинами храмовой площади. Много времени у него займут поиски подходящего места. Тесная площадь забита толпой крикливых торговцев. Они по-арабски расхваливают питьевую воду, финики, орешки, сладости. Хорошей перспективы там не отыскать. Но все-таки Робертс находит удобную точку на некоем подобии террасы — просторной площадке наверху древних, вероятно еще мамелюкских времен, стен.

На первом плане литографии мы видим троих мужчин в турецких одеждах возле небольшой плиты, на которой стоят кальян и две коробочки — вероятно, с табаком. В запечатленный Робертсом момент мужчины не курят. Один из них, изображенный в профиль, держит в руке длинную трубку с чубуком. Второй стоит к нам спиной. Только третий, облокотившийся на балюстраду, смотрит в сторону рисовальщика, как будто, на секунду оторвавшись от беседы с друзьями, пытается понять, что здесь делает странный человек с альбомом на коленях. Подушка и коврик рядом с плитой свидетельствуют, что это их постоянное место для курения кальяна.

Лишь на втором плане слева, чуть ниже, виден забитый народом двор, два характерных стрельчатых портала входа, сплющенная в результате пожара 1808 года башня базилики, а за ней — на третьем плане — купола и минареты. Если б не толпа на площади, базилика Гроба Господня выглядела бы печальной заброшенной развалиной в эклектическом, то ли романском, то ли византийском, то ли готическом стиле. Тени на литографии не позволяют точно определить положение солнца. Скорее всего, Робертс, рисуя, не думал о времени — весьма вероятно, он размышлял, не странно ли, что внутри базилики (где он уже вчера побывал) все самые святые места расположены так близко одно от другого. Темница, в которой Иисус провел ночь перед казнью. Голгофа, где было совершено преступление. Камень помазания. Наконец, гроб, откуда Спаситель через три дня восстал.

Стало быть, Иисус, когда его вывели отсюда на via dolorosa[65], совершил круг по улочкам Иерусалима и вернулся туда же — чтобы умереть и быть положенным в гроб, который высек в скале добрый Иосиф Аримафейский.

Главное здание на эскизе уже закончено. Давид Робертс, штрихуя фигурки перекупщиков во дворе, вспоминает книжицу неизвестного автора, которую перед путешествием в Египет, Сирию и Палестину подарила ему дочь. Из множества прочих материалов, карт, описаний обычаев, памятников старины, советов касательно финансов и гигиены эта публикация, пожалуй, запомнилась ему лучше всего. Называлась книжка «Лжемессии», и рассказывалось в ней отнюдь не о расплодившихся в ту пору чудо-целителях, месмеристах, теософах, а о евреях. Точнее, о тех представителях избранного народа, которые — вопреки здравому смыслу и логике — сами называли себя мессиями уже спустя много веков после смерти Иешуа Бен Иосифа.

Не была ли примером безумия история каббалиста Авраама Абулафии? Отправиться в Рим в 1280 году, чтобы обратить папу Николая III в иудаизм? Да уже за одну эту неслыханно дерзкую идею его следовало сжечь на костре — только смерть папы спасла жизнь Абулафии. Но он упорствовал в своем притязании на роль мессии и отправился на Сицилию, где, впрочем, многочисленные местные крестьяне и менее многочисленные евреи отказались признать его спасителем мира.

В Италию совершил паломничество и Соломон Молхо. Спустя примерно триста лет после Абулафии он прибыл в Рим из Португалии и тридцать дней провел на берегу Тибра среди местных нищих и калек, возвещая о своем пришествии на узких улочках, в притонах и лупанариях. Его схватили и приговорили к сожжению; он мог избежать смерти, отрекшись от своей веры, но выбрал мученичество — как знать, уж не следуя ли тому же, что и Иисус, пророчеству Исайи? Давид Робертс, читая книжку, не переставал удивляться: одежда Соломона Молхо попала в императорскую Прагу, и евреи по сей день хранят ее как реликвию.

Больше всего фанатичных приверженцев нашлось у Саббатая Цви. Не потому ли, что он не счел нужным отправиться в Рим? Схваченный по приказу турецкого султана, Цви не захотел стать мучеником. К нему неприменимо пророчество Исайи. Он принял ислам, и его примеру последовали многие его почитатели, отправившись вслед за мессией в изгнание в Албанию.

Давид Робертс легкими штрихами поправляет контуры зонта пальмовых листьев над турецкими курильщиками. Назначение мессии, думает он, оповещение о дате Великой Перемены. О наступлении Нового Времени.

Мессианская эпоха, согласно Аврааму Абулафии, должна была настать в 1290 году. Когда он через год умирал на Сицилии, ни единая скала даже не дрогнула. Соломон Молхо называл датой наступления этой эпохи 1540 год. Он умер мученической смертью восьмью годами позже, но в указанный им срок в мировом порядке ничто не изменилось. Саббатай Цви приурочил начало мессианской эпохи к 1666 году (эта дата внушала особые надежды из-за трех шестерок), но и его предсказание не сбылось. Пророком — с определенными допущениями — можно назвать лишь Соломона Молхо: он точно предсказал наводнение в Риме в 1531 году и — спустя год — землетрясение в Португалии. А вот Иисус сказал: «Вскоре вы не увидите Меня, и опять вскоре увидите меня». Но что значит «вскоре» в устах Бога? Посейдон, отправившись на пир к эфиопам, пробыл там несколько дней. Меру тогдашнего времени определял человек: у Гомера боги, хоть и бессмертны, отмеряют время той же, что и люди, клепсидрой. Но Иисус? И Отец, к которому он идет, чтобы вскоре вернуться? Греческое слово микрон, употребленное Иоанном, сейчас присутствует во всех языках современной Европы — скорее в техническом, чем в библейском контексте; буквально оно означает «малое». Очень малое. Поэтому ученики почти тотчас спросили: «Что это говорит Он: „вскоре“?»

Давид Робертс прячет законченный набросок в папку. Он решает спуститься вниз, на площадь перед базиликой Гроба Господня, и продолжить рисовать там: перекупщиков стало заметно меньше, а свет — до того, как сгустятся сиреневые иерусалимские сумерки, — еще лучше, чем несколько минут назад: достаточно светло, но освещение мягкое, тени не столь резки. Эта, вторая, литография, изображающая самое священное для христиан место, спустя годы, как и все прочие плоды путешествия по Святой земле, попадет в Музей Виктории и Альберта, где находится по сей день. Робертс, безусловно, придавал этому рисунку особое значение — именно он украсит первую из трех его, широко известных в Европе, книг The Holy Land[66].

Поздоровавшись со слегка удивившимися продавцами ковров, перед которыми он быстро расставил мольберт, Робертс принимается за работу. Он увековечит их товар, разложенный прямо на камнях двора. Ремонтные работы: к окну второго этажа приставлена лестница. Сонных арабов и турок, почти неподвижно сидящих, прислонясь к стене, в горячем воздухе клонящегося к закату дня. Оба портала вблизи выглядят совершенно иначе, чем издалека. Правый замурован, как и выходящие прямо на Масличную гору Золотые ворота, через которые тем не менее пройдет Мессия в свой последний день. В левом мы видим солидную окованную дверь — она закрыта.

И сейчас, именно в тот момент, когда Давид Робертс наносит на лист крупнозернистой бумаги точки, из которых на эскизе и будущей литографии сложится оковка закрытой двери базилики Гроба Господня, мне нестерпимо хочется дать волю воображению и описать встречу, которой не дано было произойти.

Работая остро заточенным карандашом, он вспомнил свое путешествие вверх по Нилу — три месяца, проведенные во взятой напрокат фелюке: остановки в караван-сараях, засыпанные песком пилоны храмов, прибрежные деревушки, громадные пирамиды, ряды сфинксов, оазисы, священные деревья дервишей, срывающиеся в полет стаи фламинго, вялые туши крокодилов, вой шакалов по ночам, рык львов, окрики погонщиков верблюдов, аисты, бродящие в зарослях папируса, острова с храмами, красивые, одухотворенные лица перевозчиков, их вечерние молитвы — все это в ослепительном зное солнечных дней, — а также восходы и закаты солнца на всем пути из Каира в Абу-Симбель и обратно, словно великолепный спектакль, специально подготовленный природой, чтобы он, дитя Севера (каковым, безусловно, от начала до конца путешествия себя ощущал), мог им наслаждаться.

Это было на первом этапе пути, когда он вернулся из Гизы, где целый день зарисовывал виды, на каирский постоялый двор «Аль-Рашид», порекомендованный ему британским консулом в Александрии полковником Кэмпбеллом. Он тогда еще к этому не привык: солнце здесь заходит быстро, и, едва оранжевый шар скрывается за горизонтом пустыни, землю окутывает кромешная темнота (можно сказать, тьма египетская), которую лишь погодя понемногу рассеивают все ярче вспыхивающие звезды. Именно в такую минуту, бесконечно усталый, он слез с верблюда; проводник и носильщик в одном лице и не подумал снять его рисовальные принадлежности с третьего дромадера, да и сам не сошел со своего: все эти сложные процедуры — распутывание тороков и ремней, перенесение поклажи на землю (особенно бережно — папку с рисунками) — Робертс вынужден проделывать в одиночку, в полной темноте, и, возможно, поэтому, едва войдя — навьюченный, как верблюд, взмокший от пота и раздосадованный — внутрь постоялого двора «Аль-Рашид», он немедленно положил вещи на пол, знаком приказал слуге отнести их к нему в комнату, а затем сел за столик и велел подать хлеб и вино. Зал был пуст, если не считать сидящего в углу, близ приоткрытого окна, за которым тарахтела какая-то запоздалая двуколка, щеголеватого мужнины — без сомнения, европейца и путешественника. В его освещенном двумя масляными светильниками лице, склонившемся не над тарелкой, а над альбомом для стихов, было что-то восточное, но подобные смешанные черты Робертс достаточно часто видел в салонах Эдинбурга, Лондона или в обществе французских аристократов и потому не спешил с выводами. Ему не понадобилось ни секундой дольше приглядываться к незнакомцу, чтобы понять, чем тот занимается: извлеченным из портмоне листочком папиросной бумаги он тушевал фон только что законченного рисунка. Вероятно, как и сам Робертс, целый день делал наброски и сейчас, поужинав, поправляет то да се, наверняка прекрасно зная, что ничто так не подводит рисовальщика, как память.

Никогда впоследствии, вспоминая на порогах Нила, в Карнакском храме или среди скал сирийской Петры ту необыкновенную встречу, Давид Робертс не сумеет ответить себе на вопрос, почему им овладело столь не свойственное ни англичанину, ни шотландцу желание заговорить с незнакомым художником. Пока ему не подали (всю прислугу постоялого двора «Аль-Рашид» отличала невероятная лень) затребованные хлеб и вино, он быстро поднялся наверх, при свете каганца выбрал три эскиза, положил их в отдельную папку и поспешно спустился вниз, будто опасаясь, что незнакомец уйдет. Но тот не ушел. Проходя мимо его столика, Робертс, не побоявшись показаться неделикатным, бросил взгляд на рисунок в раскрытом альбоме. Даже при слабом мятущемся свете масляных светильников можно было оценить, как он хорош: Нил, вздувшийся парус фелюки, пальмы и пирамида на противоположном берегу и там же маленькие человеческие фигурки — быть может, крестьяне, погоняющие волов в упряжке, приводящих в движение водяной насос; все это было выполнено в едином ключе, с превосходным соблюдением перспективы, но и с легкостью и полетом.

— Позвольте задать вам вопрос, — громко сказал Робертс no-французски. — Вы ведь, если не ошибаюсь, уже заканчиваете?

Тот был настолько поглощен своим занятием и своими мыслями и, вероятно, не предполагал, что сегодня придется еще с кем-то разговаривать, что и ухом не повел. Робертса он, конечно, услышал, но не принял его слов на свой счет, хотя в зале «Аль-Рашида», кроме них двоих и слуги, никого больше не было.

— Хэлло! — Давид Робертс перешел на английский. — Могу я у вас кое-что спросить? Мне кажется, у нас с вами общая страсть и профессия.

Только тогда незнакомец, отложив листочек и карандаш, но не закрывая альбома, посмотрел на Робертса. Под красиво вылепленным лбом и слегка вьющимися волосами сверкнули большие темные глаза. В тусклом свете масляных ламп он казался похожим на армянина.

— Вы и вправду в этом уверены? — спросил он на безупречном английском, хотя и со странноватым акцентом. — Если угодно, можем поговорить, — он легко перешел на французский, — на языке Расина, поскольку моего родного, домашнего, вы знать не можете.

«Грек. Из Смирны, Миссолунги, Афин. Или одного из тысячи городов диаспоры, куда они бежали от турецкой резни», — подумал Робертс. И, чтобы показать свою осведомленность, сказал:

— Я шотландец, британский подданный. Вашу борьбу, как и лорд Байрон, всегда почитал обоснованной, справедливой, героической. Османская империя скоро распадется. Вы сами должны были это видеть — в Каире, Александрии, Дамаске, даже в Стамбуле. Везде. Это колос на глиняных ногах. Ваш час не за горами.

С этими словами Давид Робертс поднял поданный ему слугою бокал и обратился к незнакомцу по-гречески, однако не на современном языке, которого не знал, а на древнегреческом.

— Kyliks filotesias[67], — сказал он, чокаясь в воздухе с незнакомцем.

Тот от всей души рассмеялся.

— Вы меня принимаете за грека?

— Совершенно верно.

— Я поляк. — Эти слова он почему-то произнес опять по-французски, после чего вернулся к чистому, безукоризненному английскому. — Не знаю, слыхали ли вы когда-нибудь про такую нацию.

«Что ж, это еще интереснее», — подумал Робертс. О греках он знал немного, но все-таки кое-что конкретное. О поляках же почти совсем ничего, если не считать прочитанной в газете семь или восемь лет назад заметки о кровопролитных беспорядках где-то в снегах. Стыдно было бы признаться, что он понятия не имеет, насколько далека Польша от Санкт-Петербурга. К счастью, разговор свернул в сторону от политики.

— Ну конечно, — произносит вслух Давид Робертс, — Шопен. Только он редко выступал в публичных залах. Предпочитал дворцы. А туда не всякий мог войти его послушать.

Неизвестно, что об этом думает поляк, принявший предложение шотландца пересесть за его столик. Слуга подает ему чистый бокал, стакан с водой и блюдо, где лежит тонкая плоская лепешка — ее ломают и макают в оливковое масло. Через минуту слуга возвращается с уже откупоренной бутылкой сирийского вина. А также, по требованию Робертса, приносит и зажигает свечи, которые горят куда ярче, чем трепетные масляные светильники. Теперь — на этом настоял Робертс — они показывают друг другу свои наброски и обмениваются мелкими замечаниями.

— Поскольку вы поэт, — говорит наконец шотландец, — и рисуете исключительно ради мимолетного удовольствия, как определить, что побуждает вас писать стихи? Вдохновение? Чувство долга?

Поляк отвечает, что и то и другое, хотя это невозможно объяснить так же просто, как то, почему тянет взять в руку карандаш или кисть. Еще он говорит о своем родном языке: его народ, подобно Греции приговоренный к политическому небытию, лишь в поэзии обретает самого себя — свободным и всеведущим.

По просьбе Робертса Словацкий[68]читает по-польски одну фразу, записанную в альбоме, и тотчас переводит ее на английский. «Быть может, счастье облагородит их, но нужда сделала их злыми и алчными; о Боже, за что?!»[69]

Робертсу нравится экзотическое звучание шелестящих согласных. Выслушав перевод, он говорит — что-то ведь надо сказать! — что такая фраза достойна выдающегося таланта, с которым он имел честь познакомиться. Вскоре, тепло попрощавшись, они расстанутся. Шотландец на следующий день отправляется вверх по Нилу, поляк возвращается в низовья реки.

Уже заканчивая набросок на Храмовой площади, Давид Робертс вспоминает, чем завершился их разговор. Он не ослышался: была произнесена фраза о мессии. Не о конкретной личности, а о мессианском народе, который, будучи распят, воскреснет и принесет свободу всем остальным. Сколь ни странно, если не сказать глупо, это прозвучало, Робертс подтвердил, что поэт прав, и пожелал ему счастливого завершения путешествия, посоветовав почаще зарисовывать виды и памятники старины.

Кладя эскиз в папку, складывая переносной мольберт, Давид Робертс не может вспомнить только одного: поэт со звучной фамилией назвал какую-то дату — быть может, наступления мессианской эпохи, по крайней мере для его народа; уставший от целого дня, проведенного на ногах, и слегка захмелевший (в «Аль-Рашиде» вино — с разрешения местного паши — подавали только заезжим христианам), шотландец не запомнил ее точно. Возможно ли, что этот культурный, элегантный, прекрасно образованный поэт назвал 1978 год? То есть ждать надо еще сто тридцать восемь лет? Авраам Абулафия, Соломон Молхо и Саббатай Цви предрекали даты в пределах собственной жизни. Польский же поэт, который, правда, не считал себя мессией, но явно видел в этой роли свой народ, шагнул в следующее столетие. «Интересно, — думает Давид Робертс, — как тогда будет выглядеть мир? Лондон? Иерусалим? Наконец, его несчастная Польша?» И покидает площадь перед базиликой Гроба Господня.

Ты не хуже меня знаешь, что такой встречи не было, хотя возможность ее — с немалой долей вероятности — я бы оценил как вполне реальную. Словацкий отправился в путешествие по Греции и Святой земле в августе 1836 года. Годом позже, весной, он писал «Ангелли» в маронигском монастыре Бэль Хеш-бан в горах Ливана. Плавал на фелюке по Нилу, видел пирамиды, вполне мог остановиться на постоялом дворе «Аль-Рашид». Но уже в декабре 1838-го его занесло во Флоренцию. А в конце сентября того же года в александрийский порт вошел пароход, на борту которого был Давид Робертс, еще только начинающий свое долгое путешествие. В декабре, когда Словацкий прибывает во Флоренцию, Робертс возвращается из нубийского Абу-Симбела в Каир — с сотней рисунков и картин. Оттуда в феврале 1839 года он отправится в Сирию и Палестину, чтобы попасть в Иерусалим в начале месяца нисан. Когда я покупал возле Яффских ворот длинный, как свиток, постер с робертовской панорамой города, мне и в голову не пришло, что малого не хватило, чтобы эти два — столь разных — художника повстречались в Египте. Не знал я и о том, что стану писать эту хронику, которая началась с адресованного тебе — признаться, пространного — электронного письма и неудержимо разрастается. Итак, к делу: вернемся к Антонию Юлиану Бердо, который, направляясь в сопровождении Ибрагима ибн Талиба в Лазурный зал Свободного университета, размышляет, как — в риторическом смысле — начать предстоящий разговор: с молчания, вопроса или, быть может, короткой дежурной фразы?

Однако выбирать не понадобилось. Господин Хатамани подчеркнуто любезным жестом пригласил его занять место на софе. Сам, однако, не сел. Подсыпая двум щеглам в клетке крупинки корма, он полуобернулся к гостю и с улыбкой спросил:

— Вы знаете, что у меня на родине еще существуют огнепоклонники? И Зороастр, подобно Митре, для них — высочайшее воплощение Бога?

Этого Бердо не знал.

Хатамани продолжил:

— Три волхва, упомянутые в Евангелии, исповедовали эту религию. Народы Востока, будучи про нее наслышаны, но поклоняясь разным другим богам, сознавали, что начало начал лежит где-то очень глубоко. Совсем как у Юнга, верно?

Бердо не возражал — ему было любопытно, что последует дальше.

— Поэтому евангелист — я имею в виду Матфея, поскольку другие об этом не пишут, — решил показать, что самая древняя религия проявляет интерес к самой молодой. Почитает ее. Высоко ценит. Преклоняется. Так что Иисус осуществляет миссию не только своего народа. Не все знакомы с пророчествами Исайи, но каждому, когда речь заходит о магах, пришедших с Востока, приходит на ум один и тот же архетип. «Вот, Я делаю новое; ныне же оно явится; неужели вы и этого не хотите знать?»[70]

Бердо был слегка ошеломлен. Он ждал чего угодно, только не того, что господин Хатамани начнет разговор с Митры и Зороастра, перейдет к трем волхвам и затем умудрится ловко вставить цитату из Исайи. В точности он ее не помнил, но смысл и авторство, конечно, были ему известны.

Щеглы теперь пили воду из блюдечка. Хатамани сел в кресло напротив Бердо и хлопнул в ладоши. Появился Ибрагим ибн Талиб, везя маленький бар на колесиках; на стол были поставлены крепкий, превосходный кофе, минеральная вода и похожие на халву сладости. Ассистент исчез, прежде чем Бердо успел налить себе в чашку кофе.

— Должен вам кое в чем признаться. — Хатамани одернул широкие рукава своего серо-черного длинного одеяния. — Я — представитель древнего народа. Коротко говоря, перс. И на многое, в том числе и происходящее здесь, смотрю с совершенно иной перспективы. Не хочу сказать, что гляжу в корень, это могло бы кого-то обидеть. Повторяю: с иной перспективы. Вы меня понимаете?

— Да. — Бердо пришел к заключению, что чем меньше будет говорить, тем лучше. — Отлично понимаю.

— То-то и оно, — продолжая священнослужитель, отпив глоток кофе, но не опуская чашки на стол. — Здесь я, в частности, затем, дабы убедить многих в том, что ислам — не обязательно только арабы, а арабы — еще не весь ислам. Toutes proportions gardeés[71]. Попробуйте себе представить древний сенаторский римский род, чьи предки строили свой город еще во времена республики, а потомки в соответствующий момент приняли христианство. Разве это не прекрасно — следовать духу времени? Не из конъюнктурных соображений, разумеется, а понимая, каково направление подспудных течений. Это самый мощный стимул, не так ли?

— Конечно, — согласился Бердо, — даже массовая культура это ощущает.

— Массовая культура в особенности, — одобрительно кивнул Хатамани. — И, естественно, самое важное — оказывать на нее влияние. Ничего не навязывать, нет, — формировать. Разве нормальные родители дают ребенку бритву? Или пичкают его наркотиками? А часто складывается впечатление, будто так оно и есть. У вас слишком много свободы, и оттого вы умираете.

Последние три слова Хатамани произнес твердо, словно оглашая приговор, но без тени превосходства: скорее как хирург, нежели прокурор. А поскольку ровно в эту минуту начали бить колокола на башнях костелов Святого Николая, Святого Иоанна, Святой Елизаветы, Святой Варвары, Святого Иосифа, а также базилики Пресвятой Девы Марии и храма Святых Петра и Павла, Хатамани сменил тему.

— Я защитил диссертацию в исламском, да-да, исламском, университете — занимался трансформацией представлений о фигуре Саошьяна. Вы знаете, о ком я говорю?

— Согласно религии маздеизма, а раньше это было у Заратустры, Саошьян — спаситель, — ничем не выдавая волнения, произнес Бердо, — своего рода мессия. Он поведет человечество на последний бой со злом. Бой, разумеется, победоносный. Следы этой концепции или, скорее, провидения можно найти в Апокалипсисе святого Иоанна Евангелиста. А также у шиитов.

— Превосходно. — Хатамани подлил кофе себе и Бердо. — Я вижу, вы прекрасно осведомлены.

Бердо продолжил шиитскую линию.

— После смерти последнего имама Низара его приверженцы ждали Благовестника Воскресения. Каим аль-Кийама — вот кто должен был вернуться и объявить о возрождении мира.

— А что вы скажете в этом контексте о роли Иисуса? — спросил, тактично склоняя голову, Хатамани.

— Ну что я могу сказать? Эсхатология — не самая любимая моя область. Однако попробую коротко сформулировать несколько основных пунктов. Первым делом, когда воцарится зло, явится Махди, ведомый самим Аллахом. Он установит Золотой век. Затем общий упадок — нравов, религии и всего человечества — станет еще глубже, чем в преддверии Золотого века. Появится Даджаль, ложный мессия. Христианам не составило бы труда распознать в нем Антихриста. И тут-то на землю вернется пророк Иса. Христианский Иисус. Еврейский Иешуа бен Иосиф. Он убьет Даджаля. Женится и объявит миру о наступлении владычества ислама. Через сорок лет он умрет в Медине. И тогда настанет Судный день.

После этого пространного высказывания Бердо в Лазурном зале Свободного университета воцарилась тишина. Перезвон колоколов прекратился. Отголоски города через закрытые окна долетали в зал лишь в виде непрестанного приглушенного шума.

— Невероятно, — сказал Хатамани. — Вы помните все существенные, даже фольклорные элементы! Есть разница между полным незнанием и неполным знанием. Я всегда втолковываю это своим ученикам. Но с вами все обстоит иначе! Ридван[72] распахнул бы перед вами двери настежь. Малик[73], в свою очередь, не пропустил бы вас в свои врата. А если серьезно: ваша тарика[74] начинается от знания. А как бы вы определили веру?

— Все то, что требует подробных разъяснений, далеко от совершенства, — без колебаний ответил Бердо. — Потому не лучшее ли определение веры — лекарство? Пророк говорит, что Бог создавая страдание, не мог не создать от него защиты. Вот вера — такая защита. По крайней мере, в моем представлении.

Предлагаю оставить Антония Юлиана Бердо с этим признанием. Ты, конечно, понимаешь, что говорил он так явно вопреки своим убеждениям. Ему бы скорее следовало сказать господину Хатамани, муфтию северной части нашей страны, что, по его ощущениям, вера существует вечно и начала не имеет, но вместе с тем вера — то, у чего всегда есть начало и что не существует. Иными словами — по теории Бердо, — это относится и к Богу. Но мне уже не хочется развивать эту тему и пересказывать комплименты, прозвучавшие из уст Хатамани, его заключительные замечания по поводу самых древних религиозных откровений, явленных Заратустре Ахура-Маздой, а также упоминать о заверениях муфтия, что такой исключительной личности, как Бердо, ему на жизненном пути встречать еще не доводилось.

Бердо же, пока Хатамани неспешным шагом, взяв под руку, провожал его до дверей Лазурного зала, как ни странно, ни о чем, связанном с религией, уже не думал. Зато ему вспомнилась не так давно прочитанная в Scientific American статья о некоем классе морских животных — асцидиях Ciona intestinalis, которые весьма нестандартным способом решили проблему эволюции. У личинок асцидий имеется спинномозговая трубка с мозговым пузырьком на конце, соответствующим головному мозгу позвоночных и позволяющим личинке двигаться и охотиться, однако при развитии во взрослую особь ее строение значительно упрощается: теперь, отыскав достаточно безопасную нишу, актиния ограничивается тем, что обеспечивает себя кормом. По мнению биологов, это поразительное явление обусловлено эволюционным механизмом выживания: в стабильных условиях для Ciona intestinalis мозг — слишком тяжкое, энергоемкое бремя.

Лишь покинув Лазурный зал, Бердо, будто очнувшись от летаргии, во внезапном озарении вспомнил, где — много лет назад — видел явно не последнего в университете человека, являющегося правой рукой господина Хатамани и называющего себя не своим (тут нет никаких сомнений) именем Ибрагим ибн Талиб. Да, конечно: это тот самый мужчина с висящим на плече «Калашниковым», который застал его в сторожке Михайлы.

Что-то в душе у Бердо оборвалось, но он ничем этого не показал. Уже у самой двери, услужливо приоткрытой Ибрагимом ибн Талибом, спросил:

— Вы любите мотоциклы?

— Не меньше чем вы, — последовал ответ, — а может быть, даже больше.

Направляясь в кафе «Маска», Бердо снова ощутил запах той горной реки, дешевого табака и оружейной смазки.

Глава VI

Двенадцатый

А теперь послушай историю иного рода.

Дом на холме хранил множество тайн, а еще там были никому не известные коридоры, ведущие в удивительные места: даже наделенному высшим знанием не пришло бы в голову, что такие могут существовать. Иногда, отправляясь на ночные прогулки, он заходил так далеко, что его охватывал панический страх: сумеет ли вернуться? Инез — Хозяйка Зари — на многое закрывала глаза, но если кого-либо из ее придворных утром не оказывалось на месте, гневалась. Он испытал это на собственной шкуре: несколько дней его больно кололи иголками. Привязанный к своему ложу, он страдал от страшных колик и запоров, вызванных отравленной пищей. Тогда величайшая тайна еще не была открыта: события, будто рассыпавшиеся бусинки, лежали, беспомощные, на дне ящика, поджидая, пока их соединит нить света. Прежде, правда, ему иногда посылались неясные знаки или предзнаменования, но, опасаясь взвалить на себя непосильное бремя, он предпочитал о них не вспоминать.

Впервые это случилось давным-давно, когда он еще ничего не знал ни про город над заливом, ни про дом на холме. Знал лишь, где кухня с печью, чердак, амбар, овин, хлев и пригорок за хатой, где растет большой старый дуб. Хотя никто ему ничего не рассказывал — ни дома, ни в костеле, — он чувствовал, что дерево стоит здесь испокон веку. Взбираясь по ветвям, он достигал неба, где неусыпно бдели ангелы. Он приветствовал их, они — его. По корням он добирался до центра Земли — там в страшных пещерах дремали огромные, как телята, гусеницы и черви. Однако в такие странствия он пускался редко. Только если был уверен, что никто не позовет его домой — нарубить дров, натаскать воды, загнать убежавшую свинью в хлев. Чаще всего просто сидел под дубом и смотрел на раскинувшийся внизу мир: раздольные луга, по которым петляла речушка, зеркало озера с облаками, а по другой стороне большой воды — всегда темная полоска леса. Коровы, которых он пас, сами бродили между сухих кустов можжевельника. Там он впервые услышал голос. Взял из дровяного сарая топор, отвязал козленка и, отведя его под дерево, несколько раз ударил по загривку. Так его и нашли: забрызганного кровью, с головой козленка в руках; привалившись к стволу дуба, он глядел в небо. Когда отец и братья пороли его, привязав к столбу в овине, он не произнес ни слова, не просил пощады. Голос, велевший под дубом принести в жертву козленка, сказал, что ему суждено страдать.

В город на берегу залива он попал, когда голос потребовал сделать то же самое с телочкой. На этот раз его не стали бить. В длинной белой рубахе, как муху в коконе из паутины, долго везли по бескрайней пустыне в диковинном экипаже без лошадей. Остановились во дворе дома на холме, и двое слуг отвели его в красивый, сверкающий чистотой зал. Там его помыли, подстригли и дали одежду, какой он никогда еще не носил. Голос сказал, что отныне он — хозяин этого замка и будет жить в нем, пока не получит знак из ящика со стеклянной стенкой. Ничего не смыслящие глупцы называли ящик телевизором, знать не зная, каково его истинное назначение. Он же полюбил его с первого взгляда и мог часами всматриваться в мелькающие перед глазами живые картинки.

Подданные, после того как он предсказал, что в долине у подножья холма, где садовые участки, вскоре появится озеро, стали называть его пророком Иоанном. Он стоял в желтом халате возле высокой сетчатой ограды и, глядя вниз на людей, которые пололи грядки и собирали клубнику, кричал: «Вода большая и потом еще больше! Вода большая и потом еще больше!»

Слуги деликатно отвели его из сада в покои, но, когда спустя несколько дней начался не прекращавшийся много часов ливень, когда пересекавший долину ручеек, разливаясь с неслыханной быстротой, унес в город деревянные хибарки, сараи, инвентарь и целые деревья, попутно смыв припаркованные поблизости автомобили, о нем стали говорить как о пророке. Сперва шепотом, а затем и во всеуслышание — когда годом позже на место катастрофы съехались бульдозеры и экскаваторы. Все обитатели дома на холме из открытых окон (как зарешеченных, так и без решеток) затаив дыхание следили за преображением долины: ее обнесли земляным валом, вал обложили дерном, и на месте бывших огородов образовалось искусственное озеро, куда вскоре повадились ходить влюбленные парочки, пьянчуги, школьники, прогуливающие уроки, и рыбаки. Даже Инез — Хозяйка Зари, от которой не дождешься ласки, погладила его тогда по щеке и сказала громко, так, чтобы услышали все в телевизионном зале: «Ну видишь, ты нам это предсказал!»

Он не признался, что про наводнение и озеро ему сообщил тот же, что и раньше, голос. Но не из ящика. Ящик по-прежнему не давал знака, чтобы он покинул дом на холме. До того самого утра, когда, дождавшись ухода Инез, он вышел из своей комнаты, прокрался в зал, где стоял телевизор, и нажал кнопку. Тут-то, к своему изумлению, он понял, что его зовут на помощь: взрывы в ночных магазинах, раненые, которых отвозили в больницы, люди с закрытыми лицами, которые бросали бутылки в ограду какой-то стройки, полицейские, стреляющие в них резиновыми пулями, — все то, что показывал телевизор и о чем говорили перед камерами люди на улице и в студии, явно было посланием. Ему велели покинуть дом на холме и отправиться в город, чтобы установить там мир и порядок. В проблеске озарения он познал истину. После Отца и Сына он — тот Третий, который приходит, когда настает час.

Он не наивный дурачок. Во-первых, нужно переодеться: дважды, когда их возили на экскурсию — один раз на корабле, второй — на автобусе по старому городу, — они переодевались, чтобы никто не позавидовал одеждам, которые полагалось носить в доме на холме. А еще понадобятся деньги — как в их киоске со сластями, газетами и табаком. Он выключил ящик и вернулся в свою комнату. Подданные, как обычно, уже играли в карты. Вскоре все вместе пошли в столовую завтракать. Он спокойно, не спеша ел молочный суп — покуда одна из служанок, привезшая в зал тележку с едой, не отлучилась в кухню, оставив дверь открытой. Проходя мимо вешалки, он снял висевший там со вчерашнего дня белый халат и надел на пижаму. Миновал кухню, откуда доносились звуки обычной суеты, и, никем не замеченный, грузовым лифтом спустился на первый этаж. Уже снаружи, в баке, набитом объедками и коробками, увидел выброшенные кем-то старые башмаки на деревянной подошве. В таких часто ходили слуги. Он не раздумывая их надел, скинув свои шлепанцы. Его вид никого не удивил: на пути в третий корпус ему встретились две медсестры, какой-то слуга и доктор. Каждый вежливо кивнул в ответ на его кивок и прошел мимо.

Он без труда проник на склад, сорвав символический замок. Строй мешков с одеждой приветствовал его в этом царстве загубленных душ. Он долго искал что-нибудь своего размера. Наконец нашел — черный костюм в тонкую полоску, шикарные мокасины, и только отсутствие подходящей рубашки удерживало его внутри. В конце концов отыскалась и рубашка, сидевшая на нем как влитая, вот только вместо нормального воротничка у нее была стойка.

Полностью одетый, он повернулся к двери и тут увидел одного из посланцев Князя Тьмы. Верно, тот уже какое-то время прятался в полумраке и наблюдал за его поисками, потому и не выказал удивления. Напротив, улыбаясь, заложив руки за спину, стоял, широко расставив ноги. Темный мундир с семью блестящими серебряными пуговицами, на поясе с одной стороны — футляр с телефоном, с другой — кобура с оружием.

— Меня ждут, — медленно проговорил он. — Не смей меня задерживать.

— Я и не собираюсь, — усмехнулся посланец, — мы ведь пойдем вместе. Подними только чуть-чуть руки. Я хочу посмотреть на твои ладони.

Он не противился. Сказал только:

— Видишь, они еще не пробиты!

Уже на пороге, когда тот пропустил его вперед, он неожиданно обернулся и ударил его лбом прямо между глаз, в переносицу. Посланец Князя Тьмы со стоном упал на дощатый пол. Но сознания не потерял и потянулся к кобуре, а может, к телефону. Он не мог его так оставить — через минуту весь дом на холме был бы уже в их власти. Наступил ему на шею и несколько раз подпрыгнул. Когда тот перестал шевелиться, расстегнул его мундир и вытащил из внутреннего кармана бумажник Достал из него несколько купюр и фото блудницы. Потом отстегнул кобуру и сунул в карман своего пиджака холодный тяжелый предмет: из фильмов он знал, что этот предмет дает власть над обычными людьми. Покидая дом на холме, в котором прошла почти вся его взрослая жизнь, он не испытывал ни радости, ни сожаления, поскольку чувствовал — нет, точно знал, — что отправляется навстречу своему предназначению, как и повелел Господь.

Пока же Господь вывел его за ворота большого парка, окружавшего дом на холме, но ничего конкретного не потребовал. Из этого он заключил, что может немножко себя побаловать. Ему всегда хотелось прогуляться по берегу озера с другой стороны ограды, как влюбленные парочки или одиночки, — обойти по валу весь водоем, а в конце остановиться возле шлюза и поглядеть на бурлящий каскад или башню сгоревшего костела, отражающуюся в зеркале воды. Он шел не спеша, завороженный голубизной неба и облаками, которые плыли по зеленоватому зеркалу, как мысли в его мозгу, — так он всегда это себе представлял. Примерно на полпути, там, где вал приближается к парку на холме, он приостановился, чтобы посмотреть на окна дома, который покинул. Кое о чем он все-таки жалел: о своих ночных странствиях по коридорам, ведущим в потаенные места, недоступные ни слугам, ни подданным, ни докторам. Лишь немногие, кого коснулся перст Господень, рано или поздно натыкались на проход в бывшей прачечной.

Там, в подземелье, где некогда десятки служанок разводили огонь под огромной плитой и ставили на нее котлы с водой, в которых кипятили простыни, пододеяльники, полотенца, кальсоны, нижние рубашки, где женщины, словно ведьмы, помешивали веселками в этих котлах, сейчас была свалка ненужных либо непонятного назначения вещей. Впервые попав туда ночью, он еще не знал, для чего служат старая, давным-давно не употреблявшаяся мешалка для меда, деревянная мороженица или ортопедический протез с ремешками. Но где-то под покровом пыли и плесени сохранился былой запах чистоты: крахмала, больших кусков мыла «Олень» и пышущей жаром плиты — запах этот он помнил с первых месяцев, а может, и лет своего пребывания в доме на холме. Проход он обнаружил в стене за плитой: несколько кирпичей отсутствовали, и через небольшое отверстие можно было пролезть в коридор, сразу же разветвляющийся в лабиринт.

Сейчас, лежа на траве и, как сигарету, зажав в зубах травинку, он вспомнил первое свое путешествие: тогда он дошел до выложенной кафелем комнаты, где в большой ванне купалась блудница. Она знала разные заклятья и хитрости. Велела ему раздеться донага, затащила в воду, намылила с головы до ног. Потом играла с ним, как с куклой, пока он не ощутил острый укол наслаждения — упоительного, сильнее, чем от удара током. У Посланца Тьмы, от которого ему пришлось избавиться сегодня на складе, была ее фотография. Сейчас он, не вставая с травы, рвал снимок и бросал клочки на ветер, глядя, как часть из них опускается на воду.

В лабиринт его влекло любопытство: можно было повторить уже известный путь и ничего не найти или же попасть в совершенно незнакомую комнату; именно так и случилось однажды ночью, когда ему захотелось еще раз поддаться чарам блудницы. Посреди той комнаты он увидел небольшую клетку. В ней стоял на четвереньках, скрючившись, человечек ростом с маленького ребенка, но больше похожий на звереныша. Он был страшно изуродован: нос и уши отрезаны, глаза выколоты, кожа на локтях, боках и коленях содрана. Рядом с клеткой на табурете сидел старик в длинном белом с узорами одеянии. Он протягивал несчастному калеке на кончике палки кусок колбасы, но так, чтобы тот не мог схватить его губами и всякий раз ударялся обезображенным лицом о прутья клетки.

— Молодец, Телесфор, скоро научишься, — хихикал Хозяин Табурета. — Терпение — единственная человеческая черта, которая у тебя осталась.

— Почему вы это делаете? — робко спросил он, сглотнув слюну. — Зачем?

— Говорят, я когда-то был Лисимахом. Тираном. Так меня назвал Сенека[75]. Но это неправда. Я — сон всех философов. И безумцев. Если ты, деревенский дурачок, понимаешь, что все эти названия и имена значат!

Произнося эти слова, Хозяин Табурета залился смехом, кусочек колбасы упал на пол клетки, и уродец по имени Телесфор всосал его в рот. Только сейчас стало видно, что и язык у него отрезан.

Той ночью, в ужасе убегая по коридору подальше от Хозяина Табурета, он потерял дорогу и не успел вернуться к утреннему обходу Инез. Но даже электрошок и уколы, которые ему назначили, были не такими страшными, как то, что он увидел.

Иногда он натыкался на людей из фильмов. Лысый полицейский, лейтенант Коджак[76], не переставая сосать леденец, допрашивал блудницу.

— Ты здесь сгниешь, сука, — орал он, — за щепотку украденной дури!

Блудница плакала, спрятав лицо в ладони. Он пошел дальше и попал в комнату, где двое шахматистов в пижамах разыгрывали партию.

— Чего тебе надо? — спросил, увидев пришельца, первый.

— Отстань от него, — сказал второй, — все равно ему не постичь нашей тайны!

— А в чем она, ваша тайна? — набравшись смелости, спросил он.

— В том, что никакой тайны нет, — рявкнул первый.

— Мы испробовали уже все возможные варианты, — любезно объяснил второй. — Неправда, что несть им числа. Их невообразимо много, но конец есть.

— Конец нашей игре — мы уже никогда больше ее не начнем, — вздохнул первый.

Он открыл глаза и выплюнул изжеванную травинку. Горели лоб и щеки, обожженные солнцем. О чем ему горевать? Ведь завершив свою миссию, он сможет в любой момент вернуться в дом на холме и потом по ночам наведываться в старую прачечную, откуда расходятся коридоры. Он встал, отряхнул костюм и пошел по валу к спускному шлюзу. Там плавало семейство уток: мать и семеро птенцов. На берегу сидел с удочкой мужчина в футболке с таким же рисунком, как на длинном одеянии Хозяина Табурета. А может, это он и есть? Днем удит рыбу, а по ночам мучает Телесфора. На всякий случай он замедлил шаг и долго всматривался в затылок рыболова, сжимая оружие в кармане пиджака. Он видел в кино, как это делается. И ни секунды бы не колебался, если бы парень с удочкой не повернулся к нему и не спросил: «Огонька не найдется?» Он пожал плечами и пошел дальше: это не был Хозяин Табурета.

Когда он подходил к остановке, с главной дороги с воем сирен свернули «скорая» и полицейская машина.

Автобус невыносимо долго тащился до центра. Вспотевший и усталый, он сразу же купил у вокзала темные очки и светлую кепку. Потом зашел в «Макдоналдс», где неторопливо ел и пил. Ушел очень довольный, с голубым воздушным шариком и бумажной сумкой с запасом бутербродов и кока-колы. Шарик придавал ему бодрости — весело порхал над головами прохожих и будто был его флагом. Бутерброды и кока-кола гарантировали, что до завершения миссии он не проголодается. И денег у него осталось порядком. Он ждал знака. Но пока знака не было.

Он долго бродил по улицам старого города. Постоял перед окруженной полицией полусгоревшей оградой мечети. Проходя мимо огромного кирпичного храма, обратил внимание на какого-то смешного человека: тот быстрым шагом нервно ходил взад-вперед, то и дело поглядывая на часы и бормоча что-то себе под нос; потом скрылся в переулке.

Над рекой он присел на скамейку передохнуть. Смотрел на прогулочные кораблики, полные беззаботных людей. Очень ему понравился старинный лабаз, на котором висела большущая картина: зеленый луг со стадом тучных коров в обрамлении заснеженных гор. Таких же коров он видел на плитках шоколада, которые по праздникам дарила ему Инез. Только там не было знака F&F, а здесь закорючки вылезали из-под коровьего хвоста. Он немного поел и попил, а потом задремал, пригревшись на солнце. Проснулся оттого, что загудел кораблик, и в ту же минуту услышал голос: «Антихрист вначале войдет в стеклянный дом, а потом быстро оттуда выбежит. Оставь его мне. Жди, пока тебя призовут братья. Блудницу простить уже нельзя и искать тоже нельзя».

Он понял, что сперва нужно найти этот стеклянный дом. Но где и как? Тщетно кружил он по лабиринту улочек старого города. Дважды даже осмелился спросить у прохожих: «Простите, где тут стеклянный дом?» В ответ ему усмехались и пожимали плечами. Он уже покончил со всеми своими запасами, бумажную сумку выбросил в урну; остался только шарик Прошел через какой-то душный пассаж и, выйдя на площадь, сел в садике кафе, чтобы выпить воды. Привязал веревочку к стулу и тут, пока дожидался официанта, увидел дом, который, скорее всего, и был ему нужен. Некрасивый, правда, с какими-то острыми углами, из сероватого песчаника, но весь высокий первый этаж с фасада — да и, наверно, с других сторон тоже — стеклянный. Заказав стакан воды, он спросил:

— Что это за дом?

— Театр, — ответил официант. — Вы что, читать не умеете? — Он немного удивился, но, взглянув на темные очки гостя, уже вежливее добавил: — Сегодня у них выходной.

Он замер, напрягшись. В больших стеклянных плитах отражался мир: соседние здания, запруженная машинами площадь, прохожие, облака и даже он сам, медленно прихлебывающий воду из высокого стакана. В доме было три входа. Тот, что слева, вел в книжный магазин. Правый — в кафе; снаружи перед кафе, как и там, где он сидел, стояли столики. Значит, самый главный вход — посередине. Но возле него ничего не происходило. Он знаком попросил официанта принести еще воды и дал понять, что сейчас вернется. Пересек площадь и толкнул стеклянную дверь. Дверь поддалась. С бьющимся сердцем вошел в просторный вестибюль. Пусто. Внезапно сбоку, из окошечка, которого он не заметил, донесся женский голос:

— Вы к кому? А, небось на фотосессию! На Тайную вечерю. — Она усмехнулась. — Так это надо сзади, через проходную. Обойдите вокруг, — показала она рукой. — Только вы рановато пришли, нынче все опаздывают! Сущий Армагеддон, — она сокрушенно покачала головой.

Он вернулся за столик, весь дрожа. Женщина, должно быть, посвящена в тайну и дала ему это понять. С какой бы еще стати она стала произносить такие слова, как «Тайная вечеря» или «Армагеддон»! Значит, он попал в нужное время в нужное место — не зря же она добавила: «Нынче все опаздывают». Не допив второго стакана, он расплатился и свернул в узкий переулок, в самом начале которого наткнулся на общественный туалет, куда и зашел — всего на минутку задержался у писсуара.

Нужную дверь он узнал без труда. Через нее постоянно кто-то входил или выходил. Чтобы удобнее было наблюдать, он перешел на другую сторону улочки и присел на каменную оградку вокруг пожолкнувшего от собачьей мочи газона.

Сейчас он был спокоен. Время уже не тянулось еле-еле, а голубой шарик, который он держал на веревочке в правой руке, легонько покачивался от слабых дуновений ветра. Единственное сомнение касалось стеклянного дома. Стеклянным он был с той стороны, которая выходила на площадь, а здесь стену из песчаника начиная со второго этажа всего-навсего прорезали ряды узких окошек. Но раз женщина открыла ему секрет, наверняка все так и было задумано. Он чувствовал, что великая минута близится, что вот-вот его подхватит высоченная волна и унесет, куда он пожелает.

Ты, конечно, догадываешься, что уже скоро он увидит входящих в театр через служебный вход приглашенных Матеушем гостей и узнает в Бердо смешного человека, который пару часов назад кружил, как шмель, возле базилики Пресвятой Девы Марии. А также не знакомых ему — но знакомых тебе — Выбранского, Леваду и Семашко — и еще нескольких человек, которым в этой хронике будет посвящено всего два-три слова. И конечно же, ты верно предполагаешь, что тому, кто в этой главе назван Двенадцатым, я уделю еще пять минут. Но не бойся — оружием, что лежит в правом кармане элегантного пиджака, он за длинным столом на театральной сцене не воспользуется.

«А если не там, то где?» — догадываюсь, спросишь ты. Законный вопрос! Я отвечу тебе, но позже. И так уже, сопутствуя Двенадцатому, я немного опередил события. Хроника — это хроника. Придется вернуться на несколько часов назад: Бердо как раз выходит из Свободного университета, Левада только еще подъезжает к первому из трех наших городов над заливом, Выбранский застрял в пробке, а Семашко, войдя в кафе «Маска», видит Инженера, который условился встретиться здесь с Выбранским и уже тридцать минут напрасно его ждет. Раздраженный и злой — как всегда. Что же касается шарика в руке Двенадцатого — это не сентиментальная выдумка хроникера, а факт. Все, кто запечатлен на фотографии, потом спрашивали: почему он пришел с шариком? Даже если он псих — а кто, как не псих? — надо полагать, знал, зачем идет в театр, но шарик оставить в проходной не захотел. Почему? Послушай, что было дальше.

Глава VII,

где речь пойдет о множестве важных вещей: например, о деятельности Инженера на художественном поприще и его споре об искусстве с Семашко, а также о свитке Захарии в костеле ксендза Монсиньоре; начнем мы, однако, с Левады, который…

…не мог налюбоваться красивым лицом случайной попутчицы, попросившей ее подвезти. Было в ней что-то девичье, хотя, пожалуй, тридцать уже стукнуло. Когда она задавала ему вопросы, в глазах вспыхивали яркие искорки.

— А вы кем бы предпочли быть: Иоанном или Петром? Вашему другу, художнику, следовало бы заранее всем сказать. Думаю, позировать, даже для фотографии, легче, зная, кем ты будешь. Да и вообще, зачем сейчас рисовать Тайную вечерю? Кому это интересно?

В ответ на последний вопрос Левада только пожал плечами. А вот на предыдущий ответить смог.

— Сегодня никто не перечислит всех двенадцати апостолов, даже если очень постарается. И с восьмерыми-то без шпаргалки не обойтись. Попробуйте сами.

Она, смеясь, загибала пальцы на правой руке.

— Сейчас, сейчас, значит, так: Симон, Петр, Иоанн, Андрей, Иаков. Ну вот, уже пятеро!

— Четверо. — Он переключил скорость. — Симон и Петр — один и тот же человек. Если вы имели в виду того самого Симона.

— Серьезно? — она не пыталась скрыть удивление. — А что, был еще другой?

— Симон Ревнитель, или Зелот.

— Да вы ксендз, а не врач! И все эти сорок километров меня обманывали. Что дальше?

Он уже пожалел о своей минутной откровенности, когда сказал ей, зачем едет в город. «Еще немного, — подумал, — и она спросит, верю ли я в Бога».

— Вы, хоть и ксендз, не верите в Бога, да? — услышал он ее голос. — Пожалуйста, не подумайте, что я вас осуждаю. Большинство ксендзов, которых я знаю, не верят. Ну, может, атеистами их нельзя назвать, это вам не коммунисты. Однако не верят. Или скажу иначе: во что-то там они верят. В какую-то силу. Закон. Может быть, в добро? Нет, вряд ли, слишком уж мало они творят добра, во всяком случае не больше, чем простые смертные. Уж кто, как не священники, обязан делать добрые дела, верно? А не, скажем, психи. Вы согласны? Психи…

— Я не ксендз, — чуть ли не рявкнул он, но тут же взял себя в руки. — Просто читал кое-что на эту тему.

В машине воцарилось молчание. Возле эстакады полиция направила их в объезд. Вместо того чтобы выехать на главную артерию, соединяющую все три города над заливом, пришлось, как и направляющимся в порт фурам, тащиться по улицам. Через несколько минут Левада заметил перед собой троллейбус. В этом не было бы ничего удивительного, если б троллейбусную линию не ликвидировали добрых два десятка лет назад. Откуда же он взялся? Едет нормально, с дуги время от времени сыплются искры… Потом взгляд доктора невольно упал на Управление океанскими линиями, где давно уже не сидели арматоры, — их вытеснили разные банки и фонды. Но сейчас на здании красовалась прежняя неоновая вывеска с характерными буквами и гордым силуэтом трансатлантического лайнера. Возле адмиралтейства — именно туда отправляли легковые автомобили — Левада, будто вернувшись на двадцать лет вспять, увидел на месте дешевой пиццерии бар «Капитанский». Оттуда как раз выходили — не считая офицера торгового флота — несколько молодых людей. Длинные волосы, широченные брюки, какие-то подвески и бусы — да это же все было давным-давно. Компания весело зашагала к превращенному в музей эсминцу и парусникам, причаленным у набережной. Сразу за перекрестком, сворачивая на главную улицу, Левада заметил террасу кафе «Роксана», которое закрыли в эпоху позднего коммунизма. Как и в те времена, когда он издалека наблюдал за поджидающими иностранных моряков жрицами любви, сейчас их там собралась целая стая. Даже в покачивающейся над пестрой толпой проституток большой маркизе с надписью «Кооператив ВМЕСТЕ» было что-то ностальгическое, хотя и сюрреальное. Можно подумать, Феллини снимает фильм в одном из трех наших городов на берегу залива! Призрачные картины появлялись и исчезали, будто кто-то с неведомой целью старался поразить доктора, ненадолго извлекая из темного колодца клочья минувшего времени. Неужели это только обман зрения? Но троллейбус-то ведь настоящий, как и проститутки на террасе «Роксаны».

Когда же Левада увидел на главной улице большую вывеску с надписью «Певекс»[77], а перед магазином радиотоваров длиннющую очередь, он понял, что по неизвестной причине попал в боковую, потерянную ветвь времени, — иными словами, с ним случилось нечто, о чем он лишь читал у Шульца и Лема.

Он не был уверен, видит ли его спутница то же самое, но, когда они проезжали мимо продовольственного магазина с надписью «КОМИССИОННЫЙ — ИМПОРТНЫЕ ТОВАРЫ», перед которым, несмотря на внезапно поваливший снег с дождем, толпились люди, услыхал ее голос:

— Снег — летом? А вы обратили внимание, как они одеты?!

Машина ползла в веренице автомобилей, разбрызгивая грязную жижу. Осенние пальто, плащи, дубленки, береты, шапки, сапоги и ботинки прохожих, казалось, взяты напрокат на складе киностудии, но на маскарад это не было похоже. На лицах — усталых, серых — отпечатались безнадежность и опаска. Машину с доктором и его спутницей провожали недружелюбные взгляды.

— Куда мы попали? — спросила она с нескрываемой тревогой. — Что, не было другой дороги?

— Сюда нас направили, — резонно ответил доктор. И, включая щетки, добавил: — И правда очень странный объезд.

Снег с дождем усиливался. Навстречу, обдавая прохожих грязью, проехали два военных бронетранспортера, а за ними «скорая» с включенной сиреной.

Спутница доктора была на грани истерики.

— Ну нельзя же так! — она чуть не плакала. — Должен быть хоть минимальный порядок По крайней мере с временами года! Бред какой-то!

Они застряли в пробке среди таких же заблудившихся автомобилей с растерянными водителями и пассажирами. Доктор внезапно сказал:

— Вы спрашивали, верю ли я в Бога. Вообще-то, я мог бы сказать, что, хотя и не ксендз, верю. Была у меня однажды встреча… Понимаете? Не озарение. Не интуиция. Не открытие. А именно встреча.

— С Богом? — немедленно спросила она и тотчас сама ответила: — Это же невозможно.

Однако спокойный, взвешенный рассказ доктора Левады, в другой обстановке, вероятно, никогда бы не решившегося на такое признание, слушала с каждой минутой все внимательнее.

— Я никогда никого в этом не убеждал, — начал доктор, — и ни на чем не настаиваю. Чудес не бывает. Да я и терпеть не могу чудеса. От них только тупеешь. Так вот, дело было в Париже. Я поехал туда работать. На стройке. Сразу после развода. У меня была одна цель: заработать на квартиру. Перемен у нас тогда не предвиделось. Генералы целовали ручки вдовам довоенных генералов. Короче говоря, однажды мне захотелось умереть. По-настоящему. Понимаете? Не покончить с собой, а умереть. Но возможно ли второе без первого? Возможно, если спуститься в ад. А что такое ад? Одиночество. Не одинокая жизнь — миллионы людей живут такой жизнью. Ад — одиночество холодное, сознательное; выбрав его однажды, отрезаешь себя от всего и всех. И тогда попадаешь в желаемое состояние — чистое и абсолютное Небытие.

— И вам это удалось? — робко спросила она.

Ей было странно и удивительно следовать за ним по пятам от рю Будон, где он снимал клетушку на седьмом этаже, до Люксембургского сада, Булонского леса или прибрежного бульвара, где часами лежал на траве либо неподвижно сидел на скамейке.

Вначале наполняющая его пустота приносила облегчение, даже своего рода радость. Но спустя некоторое время, уже после того, как он бросил свою комнатушку и стал клошаром, им завладел страх: он боялся, что подобному образу жизни не будет конца. И однажды спустился под землю. Сутки, а может, и двое пролежал на бездействующей станции метро. Один. Уже не вставал за водой, не тянулся к сумке за батоном. Достиг состояния абсолютного одиночества: если бы кто-нибудь попытался хоть что-то для него сделать — напоить, накормить, вывести на поверхность, — он бы проклял непрошеного благодетеля.

Однако же человек, чьи шаги он услыхал в темноте, не вызвал у него раздражения. Даже когда тот на секунду зажег спичку, чтобы на него не наступить, и сразу потом вторую — чтобы сесть с ним рядом. Незнакомец долго молчал — Левада слышал его спокойное, ровное дыхание — и наконец сказал:

«Я тоже бессилен. — Не получив ответа, добавил: — И совершенно одинок. — А поскольку Левада не отзывался, сказал: — Я умер так же, как ты».

Доктор тихо спросил:

«Тогда зачем ты пришел?»

Тот ответил:

«Чтобы быть с тобой».

Это его потрясло.

— Если бы он стал меня утешать, подбадривать, к чему-то призывать — я уж не говорю, поучать, — продолжал Левада, — я бы собрал последние силы и проклял его, послал ко всем чертям. Но он сказал только это: «Чтобы быть с тобой».

Она слушала с неослабевающим вниманием, хотя дальше не последовало ни неожиданных поворотов, ни невероятных событий. Все продолжалось, как и началось, — в тишине и темноте. Мужчина больше не произнес ни слова. Доктор Левада только почувствовал, как он подкладывает что-то себе под голову (быть может, плат?); потом незнакомец просто лежал рядом, не подавая никаких знаков, не шевелясь, ничего не говоря, не прикасаясь к нему.

Сам он провалился в глубокий сон без сновидений, а когда проснулся, рядом уже никого не было. Левада встал и по лабиринту лестниц вышел на улицу, жмурясь от чересчур ярких огней. Спустя неделю он — с помощью тихой, скромной общины Малых братьев — вернулся на родину.

Налетевший с моря ветер прогнал тяжелую, чреватую дождем со снегом тучу. Судя по тому как теперь выглядела главная улица, снова залитая солнцем, время вернулось в нормальную колею. Нигде ни следа луж, не видно тепло одетых, измученных бесконечным стоянием в очередях людей. Акации укрывали прохожих тенью.

— Что же это все-таки было? — спросила успокоившаяся пассажирка. — Да ведь мне никто не поверит. Дуновение зимы в начале лета!

Они как раз проезжали мимо памятного креста — там, где на площади и перекрестке от пуль народной армии когда-то падали демонстранты.

— Надо исходить из того, — доктор Левада наконец вырулил на среднюю, немного более свободную полосу, — что так называемые законы природы всего лишь относительны. А мы спешим принять ту теорию, которая кажется краше других. — И, помолчав, сказал: — Забыл, куда вы едете. То есть, я хотел спросить, где вас высадить.

— Я бы поехала с вами на эту фотосессию. Но ваш друг, как нетрудно догадаться, не предусмотрел присутствия на своей картине женщин. Разумеется, — фыркнула она, — согласно традиции! — После чего добавила: — В следующем городе. Остановитесь около трамвайного круга.

«Почему я ей об этом рассказал? — вдруг встревожился Левада. — Зачем? С другой стороны, — он пытался рассуждать здраво, — вряд ли ей захочется кому-нибудь пересказывать историю странного типа, день или два провалявшегося в подземелье. Она ведь словом не обмолвилась, что обо всем этом думает. Считает, я фантазирую. Вот и отлично».

Но доктор Левада ошибался. Он уже представлял себе встречу со старыми друзьями, непременные: «Как дела, старик? Ты потрясающе выглядишь», сопровождающиеся похлопыванием по спине, и общее приподнятое настроение, которое наверняка еще больше поднимется, когда после нескольких вспышек блица будут откупорены бутылки красного вина (Матеуш, кажется, упомянул об этом в письме), и поэтому не заметил, что они, довольно быстро проехав через второй город, уже приближаются к трамвайному кругу у границы третьего.

— Вот здесь, спуститесь, пожалуйста, к заливу, туда, где автобусы, — сказала она, открывая сумку. — На всякий случай оставляю вам свою визитку. — Она протянула ему визитную карточку. А когда уже стояла на тротуаре, собираясь захлопнуть дверь, добавила: — Мне кажется, вам больше всего подойдет роль святого Иоанна. Того, кто ближе всех. Даже в темноте.

Встраиваясь в поток машин, Левада посмотрел ей вслед. У нее были очень красивые, пышные, золотисто-рыжие волосы. Матеуш сказал бы: тициановского цвета. Через два километра, застряв в очередной пробке, доктор все еще не мог оправиться от изумления: как любопытно она откомментировала его рассказ. Звали ее Анна Клодовская, она была владелицей фотографической фирмы. От его внимания не ускользнуло, что о святом Иоанне она говорила как бы в настоящее время. Случайно или нет?

Но наверняка не случайно имя Тициана, вспомнившегося доктору, когда он глядел на волосы отдаляющейся Анны Клодовской, прозвучало чуть раньше в кафе «Маска», где за стаканчиком джина Инженер излагал Семашко свои взгляды.

— Этот твой Матеуш — идиот! Знаешь, что он сказал на гадио? «Надо гисовать как Тициан!» Ну и болван! Пгосто кгетин! Сегодня всякий умеет гисовать как Тициан. Nihil novi sub soli![78] He понимает, дугак, что, если б сопляки из Академии пгинимали такую чушь всегьез, не было бы пгоггесса! Однако кое-кто из его учеников пгислушивается к тому, что он несет. А искусство — это ведь как езда на велосипеде! Когда сбавляешь скогость, тегяешь гавновесие и вынужден остановиться. Если не полетишь кувыгком! Так что либо свегзишься, либо застгянешь на месте. Tehtium non datug[79], кугва. А чего это ты? Не пьешь? Боишься агабов? Шагиат — пока еще — не стал ногмой! И не станет, даже если раскугочат все ночные магазины! Ганьше ты, по кгайней меге, тгавку покугивал. Неужели совсем завязал?

При Семашко действительно не было неизменного мундштука. Но он, снисходительно улыбнувшись и отхлебнув чаю, вынул из кармана вельветового пиджака жестяную коробочку из-под сигарет «Окасса Заротто» — эту чрезвычайно популярную марку сто с лишним лет назад можно было найти в любой табачной лавке нашего города — и достал из нее нечто, похожее на плитку шоколада. Однако поверхность шоколадки была не гладкой, а шероховатой, и промежутки между ромбиками гораздо глубже, чем на классической плитке, — вероятно, чтобы легче было ее разламывать. Отставив чашку, он на блюдечке отломил один темно-коричневый ромбик и осторожно положил его на язык, а плитку спрятал обратно в коробочку. И стал медленно, с нескрываемым удовольствием жевать.

— Пегвое пгичастие? — удивился Инженер.

Вместо ответа Семашко пропел:

Андрию, Андрию,

Я на тебе коноплю сию,

Дай же, Боже, знаты,

З кым я буду спаты.

— Свихнулся? Кгыша поехала? — Инженера, похоже, разобрало любопытство. — Ну скажи что-нибудь!

— Так пели девчата у нас в деревне. В ночь святого Андрия. Сея коноплю. А потом носились по гумну как одержимые. От овина к хате. От хаты к овину. Некоторые в одних только рубашках. Или нагишом. Ворожили.

— Сеяли cannabis? — удивился Инженер.

— Угум. — Семашко, раскрошив во рту ромбик, проглотил горьковато-сладкую массу. — В Библии коноплю называют благовонным тростником. По-бретонски — kanas. По-кельтски — canaib. По-шведски — hampaj. По-литовски — kanapes. И все это от греческого kannabis. В Евангелии Василида распинают не Христа, а Симона Киринеянина, которому ученики перед тем дали выпить отвару этого зелья. Чтобы меньше страдал. Ну и чтобы не рассказал правды.

— Какой пгавды?

— О том, что его подставили римлянам и синедриону вместо Иисуса.

— Ну и что?

— Ничего. Там написано совсем не так, как в признаваемых церковью текстах.

— А что там написано?

— Что Иисус поучал в Галилее семьдесят семь лет, пока не умерли все его ученики. Тогда на горе Хермон он превратился в сияющий шар и исчез.

— Сияющий шаг, говогишь?

— А что в этом особенного? Масса и энергия, превращенные в свет. Впрочем, если б ты побывал на Хермоне, сам бы понял.

— Что именно?

— Водопады, — мечтательно произнес Семашко, — истоки Иордана, луга — сущая арфа трав! Кедры! А выше — снега! Даже в самую сильную жару! А внизу, под ногами, сплошь пастбища и только дальше — пустыня. Можешь себе это представить? Я был там в группе паломников и знаю, что говорю.

— С Бегдо? — усмехнулся Инженер.

— Какая разница? — Семашко открыл свою коробочку, отломил еще один ромбик, сунул в рот. — С Бердо, не с Бердо. Главное, я все это видел. И скажу тебе, циник, что Иисус там везде побывал. Это чувствуется. Только принимали его не за того, кем он был.

— Ух ты, чегт, ну и открытие! — Инженер заказал очередную порцию джина с тоником. — И кем же, по твоему мнению, был этот плотник из Назагета? Скажи, будь любезен…

— Как — кем? Одним из архонтов![80] Уж конечно, не человеком! Лучшие представители высших миров слишком чисты, чтобы обладать плотью. Тело видимо. Осязаемо. Имеет массу и, соответственно, вес. А Иисус?

— Вот именно, Иисус.

— Он ходил по воде и этим страшно напугал учеников — пришлось их успокаивать. У Луки они его узнаю́т, уже после мнимой смерти, но вот тут-то он, будто призрак, исчезает. Что их еще больше пугает. Но это все чепуха, показуха. Главное произошло на горе Фавор. Там я тоже побывал.

— Чегт, гешительно ничего не помню! Он что, опять пгопал с глаз долой? Сам посуди: газве это сложный тгюк? Дешевка! Цигк!

Но Семашко не сдавался. И процитировал фразу из Библии, которую Инженер, как ни странно, выслушал не перебивая.

— Блистающие одежды, — недоверчиво повторил он. — Говогишь: «Одежды Его сделались блистающими, весьма белыми, как снег, как на земле белильщик не может выбелить»?

— Да, да, сияние было такое, что ученики диву дались. Просто остолбенели. Если долго смотреть на такой свет, ослепнешь. Ты можешь себе вообразить, чтобы обыкновенный человек ни с того ни с сего вспыхнул как лампа в тысячу ватт? Он наверняка был архонт. Один из семи властелинов планет. Сын Высочайшего Света, Вселенской Матери.

Последнюю информацию Инженер выслушал со своей характерной иронической гримасой. Где-то в дальнем закутке так называемой осмысленной памяти при слове «архонт» всплыл образ старцев, заседающих в афинском правительстве. Но то был всего лишь слабый проблеск, сродни воспоминанию о почтовой марке с видом руин Акрополя, которую он — кажется, в третьем классе — почему-то обменял на изображение канцлера Третьего рейха, Адика. На всякий случай он не стал углубляться в этот сюжет, а спросил о том, что его действительно заинтересовало.

— Конопля, говогишь. У вас в дегевне? И что вы делали? Сеяли, собигали, покугивали? Жевали? Пгямо тебе нагкотгафик из Афганистана! А может, ты родом из Меделина[81], а не с этой долбаной Укгаины?

И захихикал, очень довольный собственным остроумием. Инженера нельзя было обвинить в политической некорректности: в его устах эпитет «долбаный» был комплиментом, хотя еще одобрительнее прозвучал бы «заебистый». Семашко вздохнул и начал лекцию.

— Цивилизация наша давно уже сбилась с пути. С тех пор как стали отдавать предпочтение алкоголю, человечество покатилось вниз. Конопля была распространена повсеместно. Знаешь почему? Потому что самосейка и сама себя опыляет. Помогает ей в этом клоп Pyrrhocoris apterus: он разносит семена. Но я не о том хотел тебе рассказать. У нас, на севере, вплоть до XIX века выращивали так называемую раннюю, северную коноплю. Кустики хилые, не выше пятидесяти сантиметров. Мало ответвлений, плоды мелкие и очень короткий период вегетации — от силы девяносто дней. Если лето дождливое, позднее, иногда и собирать нечего. Другое дело — обыкновенная конопля, ботаники когда-то называли ее русской. У нее вегетационный период гораздо длиннее, и семян она дает намного больше. Понимаешь? Однако и ее не сравнить с кавказской или индийской. Вот эта — силища! Так вот, с тех пор, как власть захватили производители спиртного, про cannabis забыли. Чтобы иметь на что выпить, надо было работать. А чтобы работалось — лучше пить. Почему индейцам в Перу запретили жевать и разводить коку? По тем же причинам, по каким вытеснили популярную некогда коноплю. Алкоголь — как и деньги — стал истинным владыкой Европы. В миллионах пабов и кабаков — вроде этого — можно одурманиться гадким пойлом, ибо на этом держится экономика целых государств. Концерны и картели! Сухой закон? Так его же ввели ради обновления американской экономики! Станешь отрицать? Пиво, — Семашко с отвращением скривил губы, — основа немецкого национального единства! Что, я не прав? Наши древние обряды, молитвы, обычаи были связаны с коноплей, а не с алкоголем!

— А вино? — Инженер краем глаза заметил, что в кафе входит Антоний Юлиан Бердо. — Что скажешь? Уж Диониса-то не капиталисты пгидумали!

— Конечно нет, — Семашко был готов к такому вопросу. — Но конопля оставалась неотъемлемой принадлежностью народного быта. А вот когда с развитием промышленности народ ринулся в города за хлебом, тип цивилизации окончательно изменился. Послушать хотя бы тебя! Махани сто грамм и уебывай! Верно? Ты ведь так говоришь? А конопля? Она же всегда была связана с обрядами. С песнями шаманов. Со знахарями и заклинателями. С ростом и убыванием луны. С женственностью. Триумф алкоголя означал окончательный отказ от Великой Матери. Победу бородатого сатрапа, которого сонмы идиотов приняли за бога, потому что так им было удобнее.

— Кгуто ты завегнул. — Не вняв пылким речам Семашко, Инженер отхлебнул джина с тоником. — Мне нгавится. Ну а то, что ты жуешь, — вгяд ли это конопля?

— Ах, это маджун! — Семашко улыбнулся. — Древнее изобретение. Сладкий хлебец. Конфетка с гашишем. Известен был в Исфагане тысячу лет назад! А то и раньше. Якобы Александр Македонский добавлял его к вину.

— И потому кончил так, как кончил, — Инженеру уже явно наскучила лекция Семашко. — В общем, это такой же спид, как экстази или любое дгугое говно. Химия, вот и все. Ты пгавда вегишь во все эти бгедни? Небось, колешься? А под кайфом несешь ахинею. Великая Мать? Женственность? Луна? Что еще?

Семашко не обиделся. Он лишь почувствовал — как апостол Павел в Ефесе, — что говорит с человеком, который не в состоянии его понять.

— Пойду отолью, — объявил Инженер, — а ты полюбуйся на нашего главного педгилу. Он тоже удостоился пгиглашения!

Только сейчас Семашко заметил Бердо, который в одиночестве сидел в другом конце зада. И понял, почему с такой язвительностью Инженер произнес последнюю фразу: его-то Матеуш не пригласил на фотосессию. Поэтому, вставая из-за столика и направляясь к Бердо, Семашко ощутил некоторое удовлетворение: по крайней мере, в театре не будут поминутно раздаваться громогласные «кугва» и «заебись»! Именно это он и хотел сообщить Бердо, но тот, улыбаясь и тепло пожимая Семашко руку, немедленно закидал его вопросами:

— Что слышно в Академии? Выставки у тебя были? А как дети? Как жена?

Семашко отчитался — коротко и деловито. По-видимому, специально, чтобы в конце поподробнее рассказать о любимой младшей дочери, которая накануне собственной свадьбы все бросила и ушла в послушницы.

— Тереса в монастырь… — Бердо не скрывал удивления. — Самая красивая из твоих девочек с обритой головой поет псалмы… Что ей взбрендило? В наше-то время?

Семашко пожал плечами.

— Именно в наше время. Возможно, она одна поняла, что такое дар свободы.

— В монастыре! — Бердо рассмеялся. — Быть того не может.

— Максимум приобретений и впечатлений в самые короткие сроки и за минимальную плату, — Семашко подчеркивал каждое слово, постукивая по столику коробочкой от сигарет «Окасса Заротто». — Так вы сейчас понимаете свободу! Для вас реклама, скидки и распродажа — Отец, Сын и Святой Дух разом! И никто не замечает, что человек, которого подталкивает, поторапливает, завлекает, понукает, наконец, принуждает свора продавцов, начинает все быстрее и быстрее бегать, как слепая лошадь по кругу, пока дух вон не выйдет. То есть пока он не перестанет быть потребителем. Тереска там может рисовать, играть на скрипке и возиться в саду!!! Кто в наше время позволил бы ей такую роскошь? Муж? Любовник? Дети? Босс в фирме? Пенсионный фонд? Ипотека? Да ни в жизни! — Семашко, будто пророк, поднял вверх палец. — У нее, конечно, есть обязанности, но она избавлена от гонки, которую принято называть свободой. Община Свободных Сестер имени Хильдегарды Бингенской[82] создана именно с этой целью — дать возможность женщинам, которых не устраивает ни одна из предлагаемых современным обществом форм жизни, следовать примеру их покровительницы. Да, да! — Семашко говорил с такой гордостью, будто сам это придумал. — Развивать и совершенствовать дарованные Богом таланты. Именно в области искусства и естествознания.

— Понятно, — Бердо кивнул. — Но разве нельзя делать то же самое в нормальных условиях, вне монастырских стен?

Семашко только вздохнул и отломил очередной ромбик маджуна. О каких «нормальных условиях» тот говорит?! Возможно, он не преминул бы еще кое-что объяснить, но к ним уже подходил возвращающийся из туалета Инженер.

Правой рукой он приветственно махал Бердо, а левой прижимал к уху мобильник, по всей вероятности заканчивая начатый в сортире разговор:

— Ну конечно, ваше пгеподобие! Увегяю вас, художник будет в востогге! Не сомневайтесь! Вы же понимаете, почему так нескладно получилось, — он не гискнул обгатиться к вашему пгеподобию в последний момент, будто к запасному иггоку. Тем более что такая пгостая идея ганьше не пгишла ему в голову. Когоче говогя, стесняется. Ну а я, считайте, пгиглашаю вас от его имени, в конце концов, я ведь габотаю в Институте искусствознания, вегно? Газумеется, ваше пгеподобие, это ггандиозный пгоект: ad maiohem Dei glohiam![83] Что касается подгобностей: он, конечно же, пгедложит вашему пгеподобию какую-нибудь значительную голь. Пгевосходно! Благодагю от лица искусства и нашего гогода!

Продолжая разговаривать, Инженер тяжело плюхнулся на стул напротив Бердо. Выключив наконец телефон, знаком попросил бармена принести очередную порцию джина с тоником и расхохотался.

— Вот будет сюгпгиз для нашего великого живописца! Он, конечно, не сможет ему отказать! Да и кто бы посмел? Сам их пгеподобие ксендз Монсиньоге согласился пгийти на фотосессию!

— Да уж, — буркнул Бердо, — и, конечно, при всех регалиях.

— Вот именно, — Инженер чуть не подпрыгнул. — Пги полном пагаде! Небось, — он посмотрел на часы, — пгямо сейчас начнет одеваться!

— Знаешь что, Инженер? — Семашко прервался, чтобы заказать себе двойной эспрессо и минеральную воду. — Мы знакомы не первый день, я наблюдаю за всеми твоими мерзопакостями, явными и тайными, но подобного мне видеть еще не приходилось. Зачем ты это сделал? С какой целью? Если ненавидишь Матеуша и хочешь подстроить ему гадость, пусти в ход свое искусство, а не интригу. Вдобавок интригу дурацкую. Или ты не можешь пережить, что не приглашен на фотосессию? А с какой стати ему было тебя приглашать? Ты подначиваешь журналистов, их руками обливаешь его выставки грязью, а когда он получил в Нью-Йорке награду за «Умерший класс», написал — один-единственный раз под своей фамилией, — что это сдохший класс, потому что само искусство сдохло! Может, стоило бы подождать, пока картина будет закончена? Что тебе не дает покоя? Чего ты злишься?

— Кугва, — Инженер повысил голос, — да газве он не обзванивал сегодня всех в панике, что Фганек попал в больницу и ему недостает Двенадцатого?

— Верно, — коротко подтвердил Бердо, — мне он тоже звонил.

— И что с того? — не сдавался Семашко. — Наверняка Матеуш уже сам кого-то нашел. И даже если не нашел, свинство втюхивать ему такое! Да, ты свинья, и искусство твое — пора наконец сказать об этом вслух — дерьмо. Слышишь, Инженер? Дерьмо! Ты это понимаешь, а смириться не можешь. Больно и завидно. Матеуш сделает три мазка, и сразу видно, какой он мастер, а от твоих шедевров, о которых кричит пресса, блевать хочется.

— Ты что имеешь в виду? — сухо спросил Инженер.

— Всё, — ответил Семашко, — всё без исключения. Тридцать замалеванных красной краской холстов, изрезанных на полоски бритвой. Глупее ничего не придумал? Идиотизм! Но у кого хватит духу сказать, что твоя мазня гроша ломаного не стоит? Какой смельчак откажется от соблазна вскочить в экспресс под названием «Современность, молодость»? Всякому хочется ехать быстро и с удобствами! Твой цикл «Прокладки мира» омерзителен! И вдобавок фальсификация. Журналисты возбудились: ах, он собирал эти прокладки на свалках, в гостиницах, борделях и сортирах европейских столиц! А как было на самом деле? — Семашко повернулся к Бердо: — Он их заказал на оптовом складе. Представляешь: побрызгал краской, измял и налепил на холсты и доски! Экая изобретательность! «У женской менстгуальной кгови столько же оттенков, сколько у свегкающей аугы евгопейских метгополий. И она такая же мгачная. Потому я и собигался назвать свой цикл „Кговь Евгопы“, но в последний момент газдумал, чтобы не пгимешивать политику. Мое искусство — пготест пготив погабощения женщин пгигодой, а не политикой». Может, скажешь, ты так не говорил? — Семашко вытянул палец и легонько ткнул Инженера в грудь. — И прокладки не таким способом добывал?

— Давай, оскогбляй, — Инженер не терял присутствия духа, — мне на твои выпады насгать. Но заметь, — обратился он к Бердо, — все это говогит человек, котогый двадцать пять лет пгисобачивал к подгамникам ковгики!

— Впервые слышу, — удивился Бердо.

— Ты что, никогда не видел его пгоизведений?

— Ну… разок, может, видел.

— Знаешь, как его называли на блошиных гынках? Стагьевщик! Потому что он скупал стагые половики и ковгы! Потом гезал их на узкие полоски и наклеивал на холст: гогизонтально или вегтикально. Вдоль или попегек. Только, упаси бог, не наискосок. Тут штгишок, там точка! Малевич из Мухосганска! Сколько я у тебя, дубина, — обратился он к Семашко, — пгиобгел этого говна для музея? Лежат тепегь в подвале и ждут, пока их не зальет водой, — жаль пегеводить бумагу на пготокол об уничтожении. Да их давно моль сожгала. Задагом! А он, кугва, за каждый шедевг получал по паге тысяч. — И захихикал.

— Если б не я, — Семашко усмехнулся, не подымая глаз от пустой чашки, — ты бы в лучшем случае служил сторожем в археологическом музее, а не стал бы важной персоной — директором Музея новейшего искусства. Еще б назвали его «Новейший музей»! — Он посмотрел на Бердо, словно ожидая от него поддержки. — Может ли быть название глупее?

— Вгешь, кугва. Да чем ты мне помог в жизни? Подкинул пачку гондонов пги коммуняках! У тебя тогда даже в «Певексе» не было связей, а уж позже… тут и говогить нечего! Ты, Семашко, обыкновенный тогчок, лох, а не художник! Все, что ты делаешь, пговинция. Дегевня! Давай, катись отсюда! — Инженер указал Семашко рукой на дверь, а может быть, на соседний столик.

— Однажды вечером, — теперь Семашко обращался исключительно к Бердо, — он пришел ко мне трясущийся, опухший после трехдневной пьянки. «Стагик, дай чего-нибудь выпить, я загибаюсь!» — «Что стряслось?» — спрашиваю. «Да конкугс этот сганый. Ума не пгиложу, что делать!» Оказалось, организаторы конкурса ввели некое новшество. Потребовали, чтобы будущий директор музея сам был художником и кроме общей программы представил собственный проект новой экспозиции, такой, чтоб сразить столицу и всю Европу. Представляешь? Авторскую программу инсталляций. А ведь все уже было! «Тюгемное исподнее, кугва, было, моча в пгозгачных ночных гогшках, куклы с кактусом в пизде или в жопе, воздушный шаг, погхающий под звуки песенки „Пусть всегда будет солнце…“ — были, и молодую кагтошку уже скоблили, и скгытой камегой, как баб выскабливают, снимали, и эмбгионов в фогмалине показывали, и некгофила со стагухами в пгозектогской на кинопленку запечатлевали… генегал, занимающийся гукоблудием, тоже был, и даже пгиходский священник, котогый не Богоматеги молится, а погтгету Эвиты Пегон!» Словом, какое говно ни придумай, конфетки не получится! Ну я ему и подкинул идею прожекта, — продолжал Семашко, — простого, очень дорогого, экологически чистого, столичного, международного, который — что самое главное — можно развивать, продолжать, как бразильский сериал. Говорю: «City Air[84] — вот твое будущее». Он не понял — представляешь? Не скумекал. Мозгов не хватило. Пришлось все ему продиктовать. Сперва пару страниц преамбулы: искусство должно быть открыто городу, а город — стать составной частью искусства. Олицетворяет идею гигантский зал с раздвижными стеклянными стенами. Когда их раздвигаешь, город фактически врывается внутрь: шум, грохот, выхлопные газы. Задвигаешь — и то, что было внутри, оказывается снаружи. Ничего больше бы не понадобилось, если б не чертовы мещане и ретрограды, — это я ему все диктую, — которые, конечно же, потребуют, чтобы за деньги налогоплательщиков в зал хоть бы что-нибудь поставили.

А он знай себе ноет: «Да что туда, кугва, поставить?» Вот тут-то я и подарил ему этот, самый грандиозный в истории нашего города — какое там! страны — прожект. City Air. Огромные — три метра на десять — герметичные стеклянные кубы. Например, первый куб: Варшава, Иерусалимские аллеи, десять часов утра, десятое июня такого-то года. Воздух закачан и куб запаян в присутствии свидетелей: на скромной табличке их фамилии. Разумеется, все — случайные прохожие. Второй куб, скажем: Краков, рыночная площадь возле памятника Мицкевичу, одиннадцатое ноября, три часа пополудни. И так далее, и так далее. Понимаешь, какие откроются возможности? Какие контакты, обмены? Как засуетятся бургомистры, мэры, главы городской администрации — они тоже хотят принять участие, тоже желают внести свою лепту в уникальную коллекцию City Air.

Он выиграл конкурс. И что мы теперь видим в новом огромном, как летное поле, зале? Длинные ряды кубов, около двухсот одинаковых шестигранников. Токио, Лодзь, Торонто, Брюссель и так далее! Через три-четыре года здание музея придется расширить. Как говорил Сократ? «Эллада велика, Кебет, и в ней есть много добрых людей, много и варварских племен».

— Знаю, знаю. Мне поначалу это даже понравилось, — усмехнулся Бердо. — Но как отличить воздух из Токио от московского? И потом…

— Что — потом? — рявкнул Инженер.

— Скучища, — спокойно ответил Бердо. — Тоска зеленая. Идея забавная, но быстро становится ясно, что какая-то… инфантильная.

— А я разве говорил, что она зрелая? — пожал плечами Семашко. — Я утверждаю, primo, что тогда шанс пройти — да и до сих пор оно так — был только у прожектов подобного рода, secundo, что наш премудрый господин директор и такого придумать не смог!

— Ах ты козел поганый! — крикнул Инженер. — В суде будешь отвечать за эту брехню!

И замахнулся правой рукой, однако до пощечины дело не дошло: столик накренился, посуда посыпалась на пол, зазвенело бьющееся стекло, а сам Инженер чуть не слетел со стула.

— Господа! Госпо-о-ода! Это все минет бесследно, — Бердо на всякий случай разделил Семашко и Инженера, — хотя не так уж и быстро, — добавил он, подождав, пока бармен уберет осколки. — Что характерно для нашего времени? Regressus ad infinitum[85] — по крайней мере в искусстве. Все виды человеческой культуры в конце концов канут в пустоту, сотворенную нашим безумием! Мы свидетели всего лишь начального этапа. А вы уже пытаетесь спорить о результатах.

Инженер, упершись обеими руками в столешницу, встал, и Бердо, полагая, что продолжение последует, тоже встал; так оба встретили входящих в кафе «Маска» Яна Выбранского и доктора Леваду. Пока все здоровались, Инженер поспешил отвести Выбранского в сторону и принялся горячо что-то ему втолковывать, а потом буквально силой потащил к дальнему столику; владелец фирмы Festus & Felix подчинился, но явно без большой охоты.

— О чем беседуете? — спросил Левада. — Я, например, могу говорить исключительно о проклятых пробках! Кто будет Иудой? Может, кинем жребий?

— Вот первые за последние полчаса разумные слова. Они только и делали, что спорили об искусстве, но глупо, без вдохновения, — Бердо вздохнул. — Не так, как Ижиковский с Боем[86]!

— Фактически мы говорили о деньгах, как эти двое сейчас, — Семашко кивком указал на Выбранского, в эту минуту угощавшего Инженера сигарой.

— Почему ты решил, что они говорят о деньгах? — удивился Левада.

— Потому что хорошо знаю Инженера. Стоит кому-нибудь в городе предложить проект, не связанный с его фирмой, а точнее, с его особой, как он немедленно вылезает со своим и бросается искать спонсоров. На всякий случай. Даже если ничего у него потом не выйдет, по крайней мере на старте подгадит конкурентам. Знаете, о чем он сейчас говорит Выбранскому? О том, что идея с Тайной вечерей — ублюдочная и старомодная, как бабкино трико. И что получится китч. А стало быть, если фирма Festus & Felix как-то ее поддержит, она совершит ошибку: рецензии будут разгромные.

— О господи! Вы так всегда, что ли? — Левада заказал себе кофе. — В СПАТИФе мы о деньгах не разговаривали!

— И о терактах тоже, — добавил Бердо.

— Разве можно предвидеть, какими будут рецензии через три, а то и четыре года? Ведь картина даже не начата. А о терактах по радио говорят столько, что я перестал слушать. Было, кстати, что-нибудь новенькое? — спросил Левада и, не дожидаясь ответа, добавил: — Ну а что вы говорили об искусстве?

— Мы говорили, — тут же отозвался Семашко, — что искусство сейчас скверное, что чего-то ему не хватает. А чего именно, я только сегодня, буквально четверть часа назад, понял. Хотите, скажу? Слушая фуги Баха, мы, затаив дыхание, следим за темой. Она исчезает, но продолжает звучать в памяти, и мы нетерпеливо ждем ее возвращения. Потом тема возвращается — таково строение фуги, — и мы радуемся ее виртуозному преображению. Но больше всего нас радует, что она вновь появилась.

— Хорошо сказано, — одобрил Бердо. — Ты попал в самую точку.

— Это не я, это Мицинский[87], — печально признался Семашко.

— И впрямь, гляньте на их столик, — Бердо сменил тему. — Инженер что-то ему передает!

— Готов поспорить, — прошептал Семашко, — что это его новый прожект. «Мне не хватает всего полмиллиона — имеет смысл стать моим спонсогом!» И знаете что? Странное дело: он почти всегда получает деньги, хотя никто никогда от него не слышал слова «пожалуйста».

— Психология, — Бердо внимательно присматривался к жестяной коробочке «Окасса Заротто»; наконец он осмелился ее открыть и воскликнул: — Да это же маджун! Можно кусочек?

— Да хоть всё, — кивнул Семашко. — Так ты полагаешь, он разработал особый психологический прием?

— Это уж точно, — Бердо отломил на блюдечке ромбик маджуна и, смущенно улыбнувшись, сунул его в рот. — Но еще — независимо от приемов — существует такое понятие, как харизматическая личность. Тембр голоса, манера говорить, взгляд, наглость. Только немногие, даже понимая, с кем имеют дело, способны отказать харизматикам.

— И авангардикам, — добавил Семашко.

Все трое рассмеялись.

— Я как подумаю, — продолжал Бердо, с удовольствием жуя маджун, — сколько Выбранский заработал на всех своих предприятиях, мне прямо дурно становится. Отчасти от зависти.

— Ты хотел сказать: на своих махинациях, — немедленно вставил Семашко.

Левада не выдержал:

— Неужели у нас всякий, у кого есть деньги, обязательно вор? Махинатор? Или так считают те, кто сам имеет немного? Отвратительная черта. Синдром homo sovieticus.

— Нужно исходить из фактов, — ответил Бердо, — а далеко не все факты нам известны. Да, некоторые предприятия моего бывшего хозяина весьма сомнительны. Но послушайте, неужели мы собрались, чтобы это обсуждать?

— Некоторые? — фыркнул Семашко. — Оригинальная арифметика! Помните «Счастливое плаванье»? Из каждой сотни старичков, отправленных в рейс, минимум пятеро отбрасывали коньки! A Festus & Felix получал вознаграждение с головы. Когда кривая смертельных исходов от раза к разу стала расти, было начато расследование. Тогда Выбранский занялся другими, более прибыльными проектами.

— Не верю, — скептически заметил Левада. — Сколько нужно уморить стариков, чтобы сколотить капитал? Да это же просто идея для триллера. Слабоватая, правда.

— Капитал, как всем нам известно, — пояснил Бердо, — он сколотил на пахомачо. Это андийские травы, их привозят через Лондон. Не знаю, действительно ли они поднимают потенцию, но вы же помните, какое всех охватило безумие? А его первый глянцевый журнал «Пахомачо»? Если б не виагра, он бы до сих пор этим занимался. Но Выбранский не лыком шит. Немедленно открыл и организовал доставку новой травы — для лечения рака и простатита. Журнал «Тиккакора» регулярно сообщал о чудесном исцелении безнадежных больных. А эти интервью со счастливыми родственниками! Тайное знание монахов и андийских индейцев плюс реклама дают сто с лишним миллионов в год.

— Нетто или брутто? — спросил Левада.

— Это нетрудно подсчитать, — продолжал Бердо, — пакетик тиккакоры стоит сорок злотых, и хватает его примерно на месяц. Среднестатистический потребитель покупает ее в течение трех месяцев, пока не помрет или с грустью не убедится, что состояние его здоровья не улучшается. Таким образом, он потратит сто двадцать злотых на зелье плюс минимум еще тридцать шесть на покупку трех очередных номеров журнала. Всего сто пятьдесят шесть злотых. Bene[88]. А теперь помножьте эту цифру на приблизительно полтора миллиона больных или опасающихся заболеть. Получается более двухсот тридцати миллионов злотых годового дохода брутто. За вычетом сорока процентов налога — примерно сто сорок миллионов. Даже если бы себестоимость — включая транспортировку семян, выращивание, расходы на продажу, на рекламу — составляла половину этой суммы, а я знаю, что она никак не больше, чистыми выходит семьдесят миллионов с гаком. При среднем курсе три целых восемь десятых это около восемнадцати миллионов евро в год. На протяжении по крайней мере двенадцати лет. Единственное, что меня удивляет: почему он не завел себе охранника?

Магия цифр заставила всех сидящих за столиком на минуту замолчать.

— Я знаю, как выглядят эти плантации, — Семашко вздохнул. — Тоже ведь некоторое время на него работал.

Но он не успел ничего рассказать о выращивании тиккакоры: Ян Выбранский, распрощавшись с Инженером, который почти сразу же ушел из кафе, бесцеремонно подсел к их столику.

— А мы тут обсуждаем, выцыганит ли у тебя Инженер бабки. И на какой проект, — сказал Бердо.

— На такие вопросы я не отвечаю, — холодно, но с улыбкой ответил Выбранский. — Сам мог бы догадаться, ты же на меня работал. Я заказал бутылку шампанского — нам ведь скоро пора идти, верно? А что скажете про эти взрывы? Кто б мог подумать… И, следом, фейерверк у мечети. Очень уж странное совпадение.

Немедленно разгорелась дискуссия о джихаде и «Макдоналдсах», которую я не стану пересказывать, поскольку мы медленно, но неуклонно приближаемся к концу этой хроники. Скажу только, что даже Семашко в какой-то момент пригубил шампанского. Такой яростный был спор.

Давай еще ненадолго вернемся к Давиду Робертсу, который за два часа до наступления сумерек с узкой улицы Сук Хан, где с сороковых годов прошлого столетия был магазин «Сладости Зелатимо», свернул на ступени, ведущие вверх между глухих стен. Ступени обрывались перед загораживающими проход невысокими деревянными воротами с медной, подернутой патиной колотушкой. Рама ворот сохранилась еще с римских времен, а гвозди, которыми крепились засовы, за последние несколько веков явно не раз меняли. Не знаю, известно ли это было Давиду Робертсу, но он стал первым британским подданным, который вошел в ворота эфиопского монастыря — по предварительной письменной договоренности (с помощью переводчика) с его настоятелем. Монах-привратник провел Робертса в маленький дворик, где он, поджидая настоятеля, с любопытством озирался по сторонам. Слово «монастырь» или «аббатство» у него ассоциировалось с разбросанными вокруг храма многочисленными строениями — как в старой Англии, Шотландии или Испании. Здесь же, в замкнутом стенами пространстве, теснились глиняные хибарки — вероятно, кельи, из которых выглядывали загадочные высокие темнокожие люди в длинных одеждах. Купол над двориком пропускал еще достаточно света, чтобы оценить красоту стройных фигур и гордую посадку головы. Робертс вполне мог бы нарисовать таких людей в свите царицы Савской, направляющейся сюда, в этот город, при царе Соломоне. В тот момент, когда к нему подошли настоятель и заранее получивший свою мзду переводчик, Давид Робертс пытался вспомнить даты правления великого царя. Тщетно. Память его подвела — в уме вертелось только сказочное «давным-давно».

Ощущение, что он перенесся в седую древность, только укрепилось, когда настоятель произнес приветственные слова. Робертс знал, что тот говорит по-амхарски, — этот язык в Эфиопии пришел на смену гыызу, — но ничего не понимал: в жизни не слышал ни единого похожего слова. Такое с ним случилось лишь однажды — когда, путешествуя по Испании, он повстречался с компанией пьяных басков, осыпавших проклятиями трактирщика. Из чего, впрочем, вовсе не следовало, что у басков есть что-то общее с эфиопами.

Сперва он выслушал информацию о том, что здесь, у них под ногами, крипта, где покоятся мощи святой Елены, матери императора Константина.

Давид Робертс не сдержал удивления: он уже побывал в храме Гроба Господня и в крипте императрицы, куда спускаются по внутренней галерее справа от Камня помазания. Входя в монастырь с улочки Сук Хан, он не предполагал, что находится так близко к храму.

Настоятель объяснил, что монастырь некогда был частью огромной базилики Константина, сожженной персами в 614 году, затем отстроенной заново, а в 1009 году сровненной с землей халифом Хакимом. И, указав на какую-то дверь, добавил, что она ведет в храм Гроба Господня: эфиопские монахи могут заходить туда в определенные дни и часы; кроме них в храме регулярно отправляют богослужения копты, греки и армяне.

На этот раз Давид Робертс, не желая признаваться в собственном невежестве, не выказал удивления — он-то полагал, что эфиопы принадлежат к коптской церкви. И только спросил, действительно ли они стоят в точности над тем местом, где императрица Елена отыскала древо Святого Креста.

Ответ был утвердительный. Затем они вошли в одну из глиняных хибарок. Это была келья настоятеля, все убранство которой составляли кровать, стол, табуретка, таз на деревянной крестовине и узкий шкафчик Из этого шкафчика настоятель достал книгу — в прошлом свиток папируса, разрезанный и по частям аккуратно наклеенный на дощечки. Давид Робертс внимательно слушал переводчика, но, по правде говоря, в голове у него смешались коптские евангелия, Евангелие Василида, Евангелие Фомы, Евангелие Иоанна, Евангелие Двенадцати. Как и алфавиты, среди которых реже всего встречался греческий. Завершив объяснения, настоятель поставил на место книгу, предварительно ее поцеловав, и достал из шкафчика на сей раз не книгу, а лист папируса, тоже наклеенный на дощечку. Робертс увидел преудивительного округлого жука с человеческим лицом, словно бы накаляканного пятилетним ребенком; вокруг него вился хоровод коптских букв. В левой лапке жук держал нечто вроде пастушьего посоха, над ним были нарисованы три горизонтальные линии, а в другом конце листа — продырявленный в четырех местах круг.

— Это амулет, — повторил переводчик вслед за настоятелем. — Он изображает царя Давида с арфой в руке. Надпись на языке коптов — заклятия против духов и болезни глаз. Относится ко II веку. Амулет может здесь храниться, поскольку он освящен, а также потому, что среди коптских есть три слова на древнем языке эфиопов гыыз, хотя и записанных буквами коптского алфавита.

Давид Робертс поинтересовался, что это за слова.

— Глаз, ветер, пустыня, — прозвучало в ответ.

— Почему копты, которые, кажется, уже тогда были христианами, изобразили на амулете царя Давида с арфой, а не, к примеру, кого-нибудь из апостолов? — спросил Робертс.

Помолчав, настоятель ответил, что древняя магия часто ссылалась на Моисея, Давида и Соломона. Их изображения можно увидеть на многих амулетах. Этот, хранящийся у них в монастыре, — один из древнейших. Сохранилось куда больше бронзовых, медных и каменных амулетов, чем вот таких, на папирусе. Неизвестно, был ли создатель этого амулета христианином.

Визит подходил к концу. Уже во дворике Давид Робертс спросил через переводчика, может ли задать еще один вопрос. Настоятель кивнул.

— На каком основании считается, что Ковчег Завета хранится в одном из христианских храмов в Эфиопии?

— Во времена крестоносцев, — ответил настоятель, — здесь был монастырь. Больше, чем наш нынешний. Однажды в скриптории обнаружили свиток на языке гыыз. Там был описан путь Ковчега из Иерусалима в Судан, а оттуда вверх по Голубому Нилу вплоть до его истоков. Крестоносцы хотели отправить туда небольшой отряд, но Иерусалим пал, книги и свитки из скриптория по приказу халифа Хакима были сожжены, и легенда осталась легендой.

Давид Робертс прощался с настоятелем с таким ощущением, будто побывал в ином, удивительном мире. Мир этот не был вымыслом поэта или романиста: странное чувство навеяли экзотические алфавиты евангелий, о каких он раньше и не слышал, наивное изображение царя Давида, наконец, гыызские слова «глаз, ветер, пустыня», записанные коптскими буквами. Направляясь по улочке Сук Хан к христианскому кварталу, где он остановился в доме английского купца, Робертс подумал, что стоило бы когда-нибудь отправиться в Эфиопию. Нарисовать истоки Нила в сумеречном свете. Или храм Дебре Бирхам Селласие в Гондере — некогда столице этого государства. Я знаю, что он не совершит этого путешествия: слишком много разных дел навалится на него в Шотландии по возвращении. И оставляю Давида Робертса в сиреневых иерусалимских сумерках, признательный в равной мере и ему, и случаю, позволившему мне купить постер с репродукцией его рисунка — прямо у Яффских ворот. Тех самых, которые Рене де Шатобриан в своей книге назвал Воротами паломников.

Между тем Бердо, Левада, Семашко и Выбранский уже идут по Театральному переулку мимо средневековой аптеки к служебному входу в театр. Брусчатка в переулке не менее опасна, чем неровные камни улицы Сук Хан. Если не смотреть под ноги, ничего не стоит споткнуться и посадить на лоб синяк или шишку. К счастью, идут они медленно, на ходу беседуя и бурно жестикулируя. Семашко бок о бок с Левадой, за ними Выбранский и Бердо. Когда в двух шагах от театра они выйдут из-за поворота, их заметит Двенадцатый. Он узна́ет Бердо, которого уже видел сегодня, когда тот кружил возле базилики Пресвятой Девы Марии, что-то бормоча себе под нос. Но его час еще не настал — он это знает, ибо среди четверых мужчин, поднимающихся по ступенькам к двери театральной проходной, нет Антихриста. Двенадцатый пытается им это сообщить, но ни один не обращает внимания на знаки и гримасы человека с воздушным шариком. Тем более что сидит он в добрых двадцати пяти метрах от них — на каменной оградке газона. Семашко мурлычет свое — похоже, бессмысленное — гностическое входное песнопение: Джалдабаот Зозезаз — Заозоз Джалдабаот.

Спустя несколько минут к служебному входу в театр бесшумно подкатил синий «майбах» со слегка притемненными стеклами. Из него вышли юный водитель — совсем еще подросток — и ассистент ксендза Монсиньоре, тоже очень молодой. Ассистент открыл заднюю дверь и подал его преподобию руку. Монсиньоре, в скромной белой сутане и такого же цвета туфлях из крокодиловой кожи, осмотревшись, заметил Двенадцатого, который в этот момент как раз встал с ограды и направился к автомобилю.

— Дайте ему пару монет, — распорядился Монсиньоре, — и достаньте из багажника вино. — После чего, больше не оглянувшись, стал подниматься по ступенькам, слегка недоумевая, почему никто не встречает его на пороге.

Почему ты чуть ли не в каждом мейле спрашиваешь меня про ксендза Монсиньоре? В нашем городе около трехсот священнослужителей, которые выполняют свои повседневные нелегкие обязанности по меньшей мере исправно. Я бы мог перечислить целый ряд выдающихся пастырей, теологов, общественных деятелей, ученых. Правильно сказано в Священном Писании: по плодам их узнаете их. А тебе — прямо как журналистам — подавай только Монсиньоре! Ты ведь знаешь, в чем причина его популярности. Эти триста не могут стать украшением телеэкрана или газетных полос. Тот, кто добросовестно исполняет свой долг, как правило, скучен. Другое дело Монсиньоре! Достаточно, чтобы он оскорбил евреев, подал на кого-нибудь в суд, написал донос на Новака-Езёранского[89] или чтоб его самого обвинила мать малолетнего министранта, — и готова сенсация!

Пчела, ужалившая младшего из братьев Очко, действительно вылетела — естественно, разъяренная — из раздавленной колесом их малолитражки бутылки из-под вина «Монсиньоре». Помнишь, как ты изумилась, получив от меня снимок этикетки? Католическая церковь поддерживает торговлю спиртным — да разве такое возможно?! «Ты знаешь край?»[90] — немедленно ответил я словами поэта, что, кажется, тебе не очень понравилось, поэтому спрошу в свою очередь: а у вас, в уже ставшем тебе родным Нью-Йорке, кто-нибудь из католических священников торгует виски с собственным изображением — даже будь он ирландцем? И если б таковой нашелся, вряд ли бы он, никогда не будучи адмиралом, стал фотографироваться в адмиральском мундире — местный епископ наверняка отправил бы его к врачу, если не прямиком в психушку. Но довольно об этом: раз ты просишь побольше рассказать о Монсиньоре, получай — сейчас он предстанет перед тобой во всей красе. Как следовало из того, что случайно услышали Бердо и Семашко, он не раздумывая согласился на предложение Инженера. Почему, невольно возникает вопрос: ведь приглашение было сделано не по форме. Столь важную особу по телефону? Да еще в последнюю минуту! Будто со скамейки запасных! Не стану строить догадки — приведу факты.

Примерно за год до фотосессии ксендз Монсиньоре влип в очередную неприятную историю. На сей раз это не имело отношения к эфебофилии[91], «мерседесам», «майбахам», банкетам, орденам, титулам, участию в акционерных компаниях, собственным памятникам, нападкам на евреев, русских или оскорблению политических партий. Тут — по моему скромному мнению — явил себя перст Божий, и Монсиньоре пришлось несладко.

Вообрази такую сцену: в его костеле во время пресуществления вина в Кровь, а хлеба — в Тело Христово взоры паствы, вместо того чтобы устремиться к чаше или, как наказывает традиция, опуститься долу, поднимаются к потолку, туда, где ганзейский мастер пару столетий назад замкнул готический свод. Оттуда доносится громкий шелест — как будто машет крыльями большая птица. Звенят колокольчики министрантов, формула уже произнесена, но все словно об этом забыли и смотрят вверх, причем многие — разинув от изумления рты.

То, что они видят, недоступно их пониманию. Этого ни назвать никак невозможно, ни связать с чем-либо известным. Под сводом порхает свиток немалого размера, который напоминает то закрытый с обеих сторон тубус, то плакат, а через минуту становится похож на развернутую Тору. Когда уже пора приступать к причастию, дело оборачивается еще хуже: свиток приземляется прямо под дарохранительницей, у подножия алтаря. Месса, конечно же, доводится до конца, и вот уже прозвучали благословения, костел пустеет, но в городе теперь только и будет разговоров, что о странном предмете, летавшем под сводами храма.

Когда все прихожане выходят, ксендз Монсиньоре велит двум министрантам поднять этот предмет с пола и отнести к нему в плебанию[92]. Приглядевшись внимательно, он понимает: это наглая провокация. Сплошь древнееврейские письмена!

— Евреи мстят, — шепчет он Ясеку и Кшисеку. — Немедленно сжечь!

Поручение добросовестно выполняется.

Если бы ксендз Монсиньоре в семинарии усерднее изучал Библию, он, вероятно, помнил бы Книгу пророка Захарии. Но он не помнил. Возможно, именно поэтому, когда несколько месяцев спустя ситуация в точности повторилась, лишь мельком заглянул в свиток. На сей раз текст был на латыни, но у Монсиньоре не возникло желания его прочитать — свиток, как и предыдущий, был предан огню.

Приглашенный к ужину комиссар полиции Зависльный заявил, что разыщет виновных, хотя с таким же успехом мог пообещать достать луну с неба. И совершенно справедливо потребовал, чтобы в следующий раз corpus delicti[93] было сохранено.

По городу уже кружили фантастические слухи (не стану их повторять) относительно того, что было написано на свитке. В журнале ордена иезуитов — будто безотносительно к случившемуся — опубликовали эссе библеиста профессора Свидера о пророчествах Захарии. Эссе частично перепечатали газеты — разумеется, отрывки из длинного ученого текста подбирались тенденциозно. В каждой публикации цитировались рассуждения профессора о том, что летающий свиток — явление уникальное: в Библии летают птицы и ангелы, но — за исключением описанного Захарией случая — не свитки с письменами. За сим посыпались любопытные комментарии. Ангел, показавший Захарии «летящий свиток»[94], говоря о татях и клятвопреступниках, имел в виду тех людей, что присвоили деньги, предназначенные для восстановления Храма в Иерусалиме. Либо тех, кто пообещал большие суммы, а потом ничего не дал. Дело происходило в святом городе после возвращения евреев из вавилонского плена. Когда один из журналистов вспомнил историю с «кирпичиками», поднялся страшный шум. Правда ксендз Монсиньоре не имел никакого отношения к акции его преподобия директора радиостанции[95], который — ради спасения нашей верфи — несколько лет назад распространил по всей стране три или четыре миллиона «кирпичиков» (уж не помню, прости, сколько стоил каждый) и до сих пор не отчитался, на что пошли вырученные деньги, однако в комментариях эти факты сопоставлялись. Некий остроумный автор придумал для своей статьи в местной бульварной газетенке такое название: «Письмо судостроителям с неба». Зловредные журналюги, каковых всегда хватает, писали, что ксендз Монсиньоре якобы изрядно задолжал ювелирам, производящим изделия из янтаря: желая затмить прусского короля, у которого имелась Янтарная комната, Монсиньоре вознамерился установить в своем костеле алтарь из этой ископаемой смолы.

За две или три недели до фотосессии свиток появился вновь. Не во время возношения Святых Даров, а после того, как погасили свечи. По рассказам очевидцев (к числу которых принадлежала Зофья Выбранская), в нем не было ничего, кроме вышеупомянутой цитаты из Захарии, на этот раз в переводе Вуека[96]. Тем не менее, когда один из министрантов развернул свиток, а второй начал, запинаясь, читать вслух пророчество Господа Саваофа, горстка оставшихся возле алтаря прихожан заволновалась. Кто-то советовал немедленно вызвать полицию. Кто-то — телевидение. Вернувшийся из ризницы Монсиньоре потребовал:

— Не смейте это читать! Здесь не место…

Однако все уже было прочитано. Когда пастырь попытался выхватить свиток из рук министранта, лист сам свернулся и полетел вверх, а затем, задержавшись на секунду под сводом, будто ведомый незримой Господней рукой, преспокойно выпорхнул через приоткрытое окошечко в витраже. В тот день удивительный свиток был замечен в городе еще в нескольких местах, но среди видевших его не было согласия ни относительно того, где именно рулон разворачивался и с минуту, точно рекламный баннер, парил над головами изумленных прохожих, ни какого он был размера. У Захарии длина его была двадцать локтей, а ширина — десять. Как утверждают библеисты, тогдашний локоть равен нашим сорока пяти сантиметрам, то есть нетрудно сосчитать, что свиток имел девять метров в длину и четыре с половиной в ширину. Иными словами, не уступал огромным плакатам фирмы Выбранского; впрочем, на сей счет мнения расходились. «Очень большой» — да, тут свидетели паранормального явления были единодушны и не раз эти слова повторяли, однако насколько большой, определяли по-разному. «Как простыня», — говорили одни. «Нет, чуть поменьше», — возражали другие. Но какая простыня? Двуспальная, с супружеского ложа? Или односпальная, холостяцкая?

Кроме того, свиток не во всех деталях совпадал с описанным Захарией: кто-то видел на нем перечень каких-то фамилий, кто-то — лишь колонки цифр, а еще кто-то — голову ксендза Монсиньоре в большой императорской короне (но не терновом венце).

Согласно собранной воедино информации, летящий свиток появился в нашем городе вначале у ворот верфи, прямо над памятником павшим рабочим[97], затем его видели возле Главной ратуши — он парил над фонтаном Нептуна, вооруженного трезубцем, однако дольше всего кружил над городской управой, по случаю воскресенья закрытой.

Надеюсь, ты понимаешь, что ксендз Монсиньоре, став героем сплетен и противоречивых слухов, этой шумихе не обрадовался. Если б скандал разразился из-за очередного, невесть от кого полученного ордена, графского титула, эфебофилии, нового «мерседеса» или торговли вином, он бы, вероятно, махнул рукой и продолжал делать свое дело. Но на этот раз все повернулось по-другому: свиток Захарии камнем лег на душу преподобного Монсиньоре — у него даже пропала охота давать интервью, и он гнал прочь журналистов. Быть может, потому, что впервые не сумел предугадать неприятное событие? И оно в любой день могло повториться? Рискну предположить, что, когда ему позвонил Инженер (которого преподобный, скорее всего, не знал) с предложением позировать для Тайной вечери, он именно поэтому немедленно согласился.

Велико было изумление Двенадцатого, когда один из слуг священника сунул ему несколько мелких монет, а затем — вместе со вторым — извлек из багажника лимузина четыре картонные коробки с вином.

Сколько было всего бутылок? Двадцать четыре. Они мелодично позвякивали, будто трамвайные звонки, — когда-то трамваи делали поблизости круг, о чем в нашем городе вряд ли кто-нибудь еще помнил. Но на сцене бутылки не были откупорены. Почему? Наберись терпения — скоро узнаешь.

Глава VIII

Блиц-вспышки

Однажды я уже слышал эту песню. Задорная и сентиментальная одновременно, словно написанная Гораном Бреговичем, — сейчас, когда я помалу завершаю свою хронику, она рефреном возвращается ко мне и будоражит, высвечивая того или иного из описываемых людей, то или иное событие. Почему именно она, народная песня о двух враждующих родах, про которые никто или почти никто у нас в городе ничего толком не знал? Кому интересны какие-то экзотические Обреновичи и Карагеоргиевичи[98] из несуществующего королевства? А может, это голос Милана заставил застрять в голове слова и мелодию народной песни и теперь память подсовывает их мне вместе с чередой картинок того давнего вечера в СПАТИФе?

А началось все с того, что внимание завсегдатаев СПАТИФа привлек некто Новик. Кто такой? Авангардистский театральный деятель. Что делал у стойки бара? Как всегда — пребывал. О чем разглагольствовал? Да ни о чем — разве что о том, что современное искусство ни хрена не стоит. Этот оригинальный тезис, отправляющий всех действующих режиссеров и актеров в ад небытия, особого одобрения у слушателей, прямо скажем, не снискал. Ну да, кто-то согласно кивнул, кто-то полил грязью так называемый театральный establishment, но, по сути, никто Новика не поддержал. Может, поэтому он и решил устроить представление? Этакую провокацию — в суперсовременном духе, как и все, что вытворял в ту пору. Короче говоря, когда закончился концерт, на стойку вскочили несколько парней, встреченных бурными аплодисментами. Их цепочки и подвески, футболки, обувь не оставляли сомнений: перед нами были ребята из группы воинствующих геев. Уж не знаю, как это описать: встав на стойке на четвереньки, они словно приготовились к совокуплению. На минуту все в зале оцепенели, а их тела начали двигаться в такт музыке техно, точно поршни локомотива: мерно, ритмично, взад-вперед. Дирижировал Новик — ни дать ни взять фон Караян, управляющий оркестром освобожденной Германии; полы его вельветового пиджака развевались, как крылья на ветру. Кто-то крикнул: «Позор! Безобразие! Свинство!», но остался в одиночестве — больше протестов не последовало; даже те, кому этот перформанс не показался оригинальным, не прочь были понаблюдать за акцией, посмотреть, что будет дальше. Но дальше ничего особенного не произошло. Здоровенный, грузный Новик кружил по переполненному залу, размахивая руками в ритме музыки и — с позволения сказать — сценического действа и выкрикивая: «Нам нужны двенадцать! Даешь двенадцать!»

И жестами призывал зрителей присоединиться к «исполнителям» — перформанс, видимо, был задуман как демократическая, предполагающая участие публики акция. Можешь себе такое вообразить? Охотники быстро нашлись, и к семерым на стойке бара присоединились еще пятеро. Когда групповой акт завершился общим притворным, а может, и подлинным спазмом, Новик вскочил на стойку и, подняв руки в жесте благословления, замер среди своих, уже расслабившихся, счастливых единомышленников, как Учитель в окружении учеников. Некоторые, явно желая подчеркнуть шутовской характер перформанса, целовали его голени и ляжки. Сейчас я бы сказал, что это было не шутовство, а вполне серьезная попытка разобраться в том, что же такое современное искусство. Как-никак, Новик, возглавивший спустя несколько лет Национальный центр театральной культуры, перенес свой опыт из зала СПАТИФа на главные отечественные сцены — и с огромным успехом. Ни у кого — или почти ни у кого — это не вызвало возмущения. Помнишь его «Гамлета»? Помнишь могильщиков, которые говорили тоненькими голосочками, звучно шлепали друг друга по ягодицам, сюсюкали, как младенцы, и — пока принц Датский произносил свой монолог — вульгарно обжимались? Критикам эта трактовка понравилась, успех, что ни говори, был колоссальный. Но мы пока остаемся у стойки сопотского бара. Новик подает знак, и его группа Лаокоона рассыпается: ученики разбредаются по залу, неся весть о наступлении новых времен нового искусства.

Матеуш тогда подошел ко мне и спросил:

— Ты уже побывал в семи городах?

Я растерялся, но по ходу его монолога сообразил, что речь идет об Эфесе, Смирне, Пергаме, Тиатире, Сардах, Филадельфии и Латакии.

— Так говорит Держащий семь звезд в деснице Своей, ходящий посреди семи золотых светильников, — гремел звучный голос Матеуша. — Вспомни, откуда ты ниспал, и покайся, и твори прежние дела!

— Во дает! — сказала чувиха, сидящая на правом колене доктора Левады. — Чокнутый, что ли?

Ее пышный бюст, на котором покоилась рука доктора, колыхался, задавая ритм словам.

— Ты что, Йолька? — удивилась девица, пристроившаяся на левом колене. — Сама чокнутая! Потрясный малый! Чешет как по писаному. Дай послушать!

Она смахивала на мальчика: короткая стрижка, клетчатая фланелевая рубашка поверх джинсов, из-под которых выглядывали тяжелые бутсы.

— Знаю, что ты живешь, — гремел ничуть не смутившийся Матеуш, — там, где престол Сатаны, и что содержишь имя Мое, — он торжествующе обвел взглядом присутствующих, — и не отрекся от веры Моей!

— Чушь, — откомментировал Бердо, допивая последний глоток из рюмки. — Это только слова!

— Погоди, погоди, ученый! — отозвался Ян Выбранский. — Если не ты, то кто? Если не сейчас, то когда?

— Давай-ка обойдемся без Талмуда, — огрызнулся Бердо. — По крайней мере здесь!

— А что? — возмутился Семашко. — Разве наша жизнь не лестница Иакова? Не сон и фантазии? Вы знаете, кто такой Вишну? Бог, видящий во сне мир, которому снится, что он сам видит сон…

— Господи, психи ненормальные, — вздохнула Йоля. — А по-другому никак нельзя? По-человечески…

— Ах, конечно же, можно! — обрадовался Матеуш.

Не стану повторять следующую цитату из Священного Писания, которую тут же выдал Матеуш — громко и, думаю, безошибочно. Честно говоря, я уже изрядно набрался и устал от полнейшего сумбура, царившего в кабаке. Все смешалось, все как будто означало совсем не то, что должно означать.

— Наша славная ракия, ой ты, Боже мой!

Кто это пел?

Кто повторял этот задорный припев?

Милан, опершийся правой рукой на стойку бара.

А в левой держащий микрофон.

Кто-то ему, конечно, аккомпанировал: гармоника, саксофон, гитара, скрипка.

Балканы ворвались в печальный северный городок, где мы варились в собственном соку. Тебе знакома манера петь чуть дребезжащим голосом, словно бы когда-то перенятая у муэдзина? Или у еврейского кантора. Не знаю, насколько осознанно. Ну и эти восьмые, шестнадцатые, тридцать вторые, раз за разом повторяющиеся в аккомпанементе. Такому пению присущ естественный, неприкрытый драматизм. Беспредельный лиризм. И эпический размах, ибо каждая песня, подобно шотландской или английской балладе, — законченный рассказ.

Попробуй представить себе эту картину. Матеуш уже вовсю развернулся, демонстрируя свою эрудицию; Бердо положил глаз на двух целующихся на диване юнцов; Йоля и Мариоля обнимаются с доктором Левадой; Ян Выбранский доказывает Семашко, что наша цивилизация вовсе не должна погибнуть, хотя и ужасно пермиссивна; а Милан, завершив разогрев припевом «Наша славная ракия, ой ты, Боже мой!» (если не ошибаюсь, много лет спустя я слышал эту песню в разгромленном войной Мостаре), сразу, без перехода, запел о Георгии Карагеоргии[99], который, как сокол, слетал с гор и громил оккупантов, и о том, что восстание под его руководством продолжалось несколько долгих лет, пока повстанцев не утопили в море крови проклятые турки. Слушая печальный финал первого куплета, в котором Георгий Карагеоргий вынужденно бежит в Вену, я смотрел на лица будущих апостолов — потные и возбужденные, отмеченные тенью меланхолии: заканчивалась их молодость, заканчивалась бесповоротно.

Когда в костеле Святого Иоанна собрались приглашенные на вернисаж, Антония Бердо уже года два или три не было в живых. Он умер в Александрии, где читал лекции в местном университете. Выбранский не приехал из Швейцарии: якобы — как он написал Матеушу — его там удерживают безотлагательные дела. Врал, конечно. После развода с пани Зофьей, потеряв в результате больше половины своего состояния, он тихо и спокойно жил в Цюрихе с бывшей горничной отеля «Адлер»: от былого размаха остались разве что воспоминания. Следы Семашко затерялись где-то в Тибете, то ли в Бирме, куда он отправился с собственным «Паломничеством Правды». Кажется, он принял монашество и вступил в один из тамошних монастырей, но слухи эти, ничем не подтвержденные, похоже, были высосаны из пальца. Доктор Левада честно признался, что не хочет тратить отпуск, который намерен провести вместе с семьей и не обязательно на родине. Он уже довольно давно работал в дублинской клинике; у них с рыжеволосой красавицей Анной были две дочки-близняшки. Их фотографии Левада прислал Матеушу по электронной почте.

Я с нетерпением ждал вернисажа. Поскольку судьба этих людей в определенном смысле завершена, а сами они здесь не появятся, я рассчитывал на некое déjà vu. Вспомнить голоса и речи своих друзей в СПАТИФе или на фотосессии было нетрудно, но ведь мне предстояло увидеть их на огромном холсте, уже навсегда запечатленными в ином качестве. Впрочем, как оказалось, не навсегда.

Едва зажегся свет и глазам собравшихся предстала вечеря Матеуша, в задних рядах толпы поднялась непонятная суматоха. Двенадцать выстроившихся клином парней пробивались вперед. Бесцеремонно, решительно, расталкивая соседей. Как позже показало расследование, они приехали на взятом напрокат микроавтобусе и вошли в костел со стороны хоров — этот вход тогда не использовался, иначе бы их, вероятно, задержали. На всех были пелерины, на ногах — ласты; наголо обритые головы выкрашены в розовый цвет. Расступающаяся перед ними толпа, по-видимому, решила, что это забавный перформанс, — в конце концов, в нашем городе и не такое видали. На полпути к картине они начали громко скандировать: «Мы тоже художники! Мы тоже апостолы!» Дальше события развивались молниеносно. Молодчики сбросили пелерины и одним заученным движением натянули на голову противогазы. (Таких персонажей я видел когда-то в театре Шайны[100], кажется, в «Реплике».) На спинах у них были подвешены, скрытые раньше пелеринами, баллоны с насосами. Двенадцать струй химикалий брызнули на холст Матеуша. Тут только их попытались задержать — безуспешно. Двум нерасторопным охранникам был дан отпор, но им на подмогу бросились несколько горячих мужчин из публики. Подоспевшим чуть погодя полицейским особо трудиться не понадобилось: авангардики, поняв, что в целом свою задачу выполнили, сдались без сопротивления. У нескольких человек одежда была прожжена химикалиями. К счастью, брызги не попали никому в лицо. Все происходящее было заснято двумя скрытыми камерами; хеппенинг принес авангардикам неслыханный успех: их вариант Тайной вечери был с восторгом встречен на биеннале в Венеции — там они получили серебряную медаль, а затем и первую премию на Берлинском фестивале авангардного искусства. И еще награду на фестивале Open Art of World, где участвовали в выставке «Стирание границ». Матеуша с инфарктом «скорая» увезла в больницу. А у меня в голове, когда уже все закончилось и я выходил из костела, звучали голос Милана и слова второго куплета его баллады: о том, как следующее, уже успешное восстание возглавил Милош Обренович и как в результате сделанных Турцией уступок он стал князем Сербии, что вызвало страшную ярость вождя предыдущего восстания, Георгия Карагеоргия, и тот втайне прибыл на родину, чтобы свергнуть Обреновича, но был его людьми схвачен и убит; тогда приверженцы и родственники Карагеоргия поклялись мстить Обреновичам — до последнего дня, до конца света.

На следующий день в одной из газет было напечатано интервью с Инженером — вдохновителем акции на вернисаже. Он сказан: «Молодые люди будут наказаны, они заплатят штраф, но нужно их понять — ведь налицо борьба истинного, современного искусства с китчем».

Читатель так и не узнал, чем обезображены лица Бердо, Семашко, Выбранского, Левады и восьми остальных апостолов. Завязавшаяся дискуссия была ловко направлена в русло академического спора: что является, а что не является искусством. Ксендз Кшиштоф Неналтовский из костела Святого Иоанна спас несколько небольших фрагментов холста — у него до сих пор хранится лицо Христа с выжженным глазом и дыркой в щеке. Bon mot[101], пущенное в обиход критикессой Яниной Шидляк, — мол, благодаря акции авангардиков наш город остался в неведении, каков нынче Иуда, — немедленно, к радости журналистов, облетело все редакции. На стене Академии, под окном мастерской Матеуш а, кто-то прилепил репродукцию «Тайной вечери» Леонардо, пририсовав апостолам по банке кока-колы в руке. В телестудию был приглашен психолог доктор Ванько, который возмущался слишком суровым наказанием авангардиков — на них наложили штрафы от пятисот до тысячи злотых. Зузанна Вятрак, бывшая солистка пантомимы, перед камерами заявила: раз нам хотели показать китч, то и потеря невелика. В таком изысканном духе обсуждение продолжалось несколько дней, затем культурная жизнь нашего города вернулась в свою колею: Инженер поместил в Музей новейшего искусства еще четыре новых куба с воздухом, запаянным в Буэнос-Айресе, Глазго, Влощовой[102] и городе Икс, что вызвало в среде знатоков дискуссию на тему анонимности жизни в современном метрополисе. Художник Хальман выставил на запасной железнодорожной ветке вагон-ресторан коммунистических времен: в меню были бигос, жареные колбаски и лимонад.

Ты полагаешь, что если б мы хотя бы смутно предвидели такой оборот событий, то еще тогда, в СПАТИФе, отговорили Матеуша от его намерения? Или впоследствии никто из нас не пришел бы на фотосессию? Странная точка зрения: по-твоему, понимая, каковы будут результаты наших действий, следует заранее от большинства из них отказываться — как в пустяковых, так и в серьезных случаях? Сейчас, кстати, речь идет не о пустяке, а об искусстве! Да надо ли это объяснять тебе, художнице, вдобавок живущей в городе, где Дэмьен Хёрст[103] выставил несколько забитых окурками пепельниц, кружки из-под кофе, старые газеты и грязную палитру, оцененные в пару сотен тысяч долларов, а уборщик Эммануэль Асаре на следующий день отправил все это на помойку, не подозревая, что уничтожает творение искусства? Награду Тёрнера — да, самого Тёрнера — получил некий тип, который в пустом зале попеременно зажигал и гасил свет. Почему ты не делаешь ничего подобного? По тем же причинам, что и Матеуш. Между тем авангардики уже давно вынесли нам приговор: мы — как и живопись — demodé, passé[104]. Мол, мир пошел в другую сторону, а мы ведем себя так, будто живем на Марсе. Разве я не прав? Что бы ты ни нарисовала, Инженер, госпожа Шидляк или господин Вятрак обзовут это китчем. Ты резонно спрашиваешь: откуда такой апломб, такая агрессия? Вопрос этот — возможно, один из важнейших — тем не менее бессмыслен; как бы на него ни ответить, сути дела это не изменит: право выносить суждения сегодня у тех, кто способен навязать свою власть обществу и ее удерживать. Так-то. А сейчас я еще на минуту вернусь в СПАТИФ, чтобы завершить тему.

Милан пел куплет за куплетом о том, как следующего Обреновича — Михаила, сына Милоша — свергли с престола и на его место посадили Александра Карагеоргиевича, сына убитого четверть века назад Георгия. Потом снова правил Михаил Обренович — к ярости свергнутых Карагеоргиевичей. Михаил, в свою очередь, был убит в результате заговора, но на престол на сей раз сел не Карагеоргиевич, а сын Михаила — Милан Обренович, против которого Карагеоргиевичи продолжали строить козни.

— С ума можно сойти, — смеялся Левада. — Я совсем запутался. Кто после кого и кто кого?

— Балканы, — сказал Бердо. — Там все меняется быстрее, чем ноты в их музыке.

А когда Милан, награжденный бурными аплодисментами, подсел к нашему столику, Выбранский принес бутылку водки и сказал:

— Теперь нужно определиться, кто за Карагеоргиевичей, а кто за Обреновичей.

— Я — за сопотское «Огниво», — сказал Левада, — хотя терпеть не могу регби!

Краем глаза я заметил, что Матеуш уходит с Мариной, по-английски, не попрощавшись. Милан (уж не помню, чей он был потомок: Обреновича или Карагеоргиевича) рассказывал о своем «Представлении „Гамлета“ в деревне Глуха Дольна» в театре в Нови-Саде. И о том, почему остался в нашем городе и не возвращается на родину.

— Мне бы тоже, дружище, не захотелось возвращаться в такой бардак, — пробормотал Семашко.

— Если ты полагаешь, что у нас будет лучше, ты ошибаешься, — осадил его Выбранский.

«И все-таки он был не совсем прав», — подумал я спустя годы, глядя на лицо Выбранского, когда он, почти в том же самом обществе, поднимался на малую сцену театра, где не было ничего, кроме длинного стола, накрытого белыми скатертями и стульев. Поверишь ли: едва увидев их всех, неуверенно вступающих в пустое пространство сцены, я немедленно замурлыкал себе под нос мелодию той баллады.

Тяжела для Сербии утрата,

Злой Обре́нович в ночи зарезал брата,

А народ в своих мечтаньях видел,

Что Карагеоргий будет наш правитель.

А теперь он — тряпкою на ложе,

Помоги нам, Боже, добрый Боже!

По сцене нервно кружил помреж, осветитель устанавливал свет, фотограф возился с аппаратурой.

— Приветствую вас, — громко произнес актер Ежи Зайонц. — Почти все в сборе. Не хватает только Матеуша и одного апостола. Не знаете, кто им будет?

Никто не знал. Все говорили о Франеке, серьезно раненом во время утреннего теракта. Он пришел в сознание, но состояние оставалось тяжелым. Поэт Збигнев Авистовский наводил справки у знакомого врача из больницы.

— Вероятно, придется ампутировать правую стопу, — сообщил он. — Ужас.

Зазвонил мобильник ксендза Неналтовского. После коротких «да, неслыханно, да-а, какая наглость, ну нет, хорошо, да, конечно, подождем!» он выключил телефон и громко объявил:

— Знаете, что случилось? Матеуш арестован! В собственной мастерской! Три часа назад… Его только что отпустили! Он мчится на такси, если можно «мчаться» при сегодняшних пробках.

Все недоуменно уставились на ксендза Кшиштофа.

А я догадывался, что могло случиться. После утреннего теракта полиция открыла «горячую линию»; не преминув этим воспользоваться, соседи Матеуша, Зеленеки, вероятно, сообщили, что над их головой, в квартире номер три, происходит нечто подозрительное. Донос, видимо, прозвучал правдоподобно: в мастерскую ворвалась антитеррористическая команда, не слушая объяснений, надела на Матеуша наручники и отвезла в полицейский участок. Только после предварительного допроса и переговоров по телефону с ректором Академии его отпустили — разумеется, и не подумав извиниться.

— Просто невероятно, — закончил свой рассказ ксендз Неналтовский. — У него несколько раз спрашивали, где он хранит взрывчатые материалы. Представляете?

— Точь-в-точь как при военном положении, — хмуро произнес скульптор Мачей Кужава. — Только тогда начинали бить еще до всяких допросов.

— Все как всегда, — добавил с меланхолической усмешкой профессор Януш Цитринский. — Террористы спокойно улетают, а задерживают совершенно случайных людей.

— Куда улетают, откуда улетают? — встревожился Мариан Малкович, адъюнкт на кафедре психопатологии. — Может, их надо задержать?!

— Спроси у кого-нибудь другого. Да куда угодно могут улететь, — Цитринский пожал плечами. — Например, во Франкфурт, а оттуда в Дубай…

И тут в зал вошел ксендз Монсиньоре. В этот момент как раз зажегся яркий мертвенно-белый свет, и, когда преподобный поднялся на сцену, его белоснежная сутана стала еще белее — под стать одеждам Христа на Горе Преображения. Эффект, ясное дело, был незапланированный и длился лишь несколько секунд, но впечатление произвел ошеломительное. Такого гостя никто из присутствующих уж точно не ожидал. Я увидел, как Семашко наклоняется к уху Бердо, а тот согласно кивает, — вероятно, вспомнили, какую речь Инженер произнес в кафе по мобильному телефону. Левада, сжав зубы, направился к Авистовскому, который, словно бы демонстративно, отошел в дальний угол, где стояло ведро с водой и окурками, и закурил сигарету.

— Слишком много света, — сказал Монсиньоре, останавливаясь посреди сцены. — Кончайте слепить!

А когда осветитель передвинул рычажок почти до упора и мы остались чуть ли не в полной темноте, если не считать маленьких лампочек рампы, в зал вошли два молодца, позвякивая двадцатью четырьмя бутылками вина в четырех картонных коробках.

— На стол, — скомандовал шеф. — Сколько это может занять времени?

Свет загорелся — уже не такой яркий.

Вопрос был адресован всем и никому конкретно.

Неловкое молчание наконец прервал Януш Цитринский, который любезно объяснил:

— Это никому не известно. Мы ждем только Матеуша.

— А, этого… художника. — Ксендз Монсиньоре подошел к профессору. — А что он до сих пор рисовал?

— В основном голых баб, — выпалил скульптор Кужава в пространство. — Святых только по большим праздникам.

В воздухе повисло неприятное напряжение: разговор не клеился, а ждать Матеуша можно было еще долго.

Фотограф решил разрядить обстановку: расставил стулья по одной стороне стола и попросил всех сесть — где кому захочется.

— А кто кем будет? — спросил ксендз Монсиньоре. — Это еще не решено?

— Решено, — ответил Ежи Зайонц. — Каждый останется собой.

— Никто не знает, кем будет в этом воплощении, — Семашко заметно оживился. — Ваше преподобие не верит в переселение душ? В реинкарнацию? Я, например, считаю, что в предыдущей жизни был жрецом бога Ра в Мемфисе.

— Послушайте, послушайте. — Только сейчас я заметил в ухе психопатолога микронаушник: вероятно, он все время слушал новости. — Нашли террориста, он сам пришел с повинной! Слышите? Потрясающе! Анонимный алкоголик Анджей К. явился в полицию. Утверждает, что не пьет уже двадцать лет, и лица несчастных пьянчуг в ночных магазинах, а также тамошний специфический запах, смрад падения — так он это назвал — преследовали его все годы абстиненции, ну и в конце концов он решил действовать. Все станции передают! Допрос продолжается.

— Это арабы, — сказал ксендз Монсиньоре. — Какой там алкоголик, чепуха! Наш бы такого не сделал.

— Даже у бывшего алкоголика, — Бердо посмотрел в сторону белой сутаны, — должны были быть сообщники. Об этом ничего не говорят? — обратился он к Малковичу.

— Нет, — коротко ответил психопатолог, — зато говорят, что с повинной пришел еще один, независимо от первого, тоже, кажется, член Общества анонимных алкоголиков.

— Эпидемия, — вздохнул Выбранский. — К ночи, наверно, наберет силу.

Фотограф, не устанавливая света, сделал несколько пробных снимков.

— А я слыхал, в городе говорят, что это делишки вашего преподобия, — голос доктора Левады прозвучал в лучших традициях школы актерского мастерства. — Есть ведь магазины, которые отказываются принимать вино Монсиньоре!

— Да ну, — его преподобие махнул рукой и забарабанил пальцами по столу. — Пускай говорят! Когда я буду рекламировать динамит, доктор, пришлю вам пачку бесплатно.

Этот ответ развеселил собравшихся — по крайней мере часть из них. И тут, не успели над белой скатертью смолкнуть хоть и не оглушительные, но довольно-таки громкие смешки, на сцену вошел, а вернее, влетел Матеуш.

Помнишь его любимую присказку, которую я уже упоминал в этой хронике? Не обошлось без нее и сейчас. Матеуш, стоя посреди сцены, повторял, схватившись обеими руками за голову: «Кошмар! Ужас!» Однако на сей раз не мысль о том, что на исходе субботнего дня нужно разыскать стекольщика, привела его в ужас. Арест, допрос, поездка в такси в жутких пробках, лавина новостей о терактах, боязнь опоздать на фотосессию, тревога, успеют ли добраться остальные, — от всего этого, вместе взятого, Матеуш, конечно, мог впасть в отчаяние, но главной причиной было опасение, или, скорее, уверенность, что ему не удастся выпроводить ксендза Монсиньоре. Как заведенный игрушечный жук, Матеуш сделал несколько кругов по сцене и внезапно, будто сойдя с рельсов, свернул к столу.

— Позвольте сказать вашему преподобию пару слов с глазу на глаз, — наклонился он к белой сутане.

Это было похоже на исповедь: в углу шептались, стоя друг против друга, двое мужчин, причем голос Матеуша с каждой фразой звучал все громче и отчетливее. Вряд ли Монсиньоре настаивал на участии в фотосессии, однако он явно хотел услышать логичное объяснение щекотливой ситуации, и тут-то они не могли найти общий язык. Несколько раз была произнесена фамилия Инженера, потом Матеуш отчеканил, что встреча носит дружеский и частный характер, и, наконец, повысив голос, сказал: «Ваше преподобие даже для Иуды не годится!» На том, разумеется, разговор окончился. Монсиньоре напоследок пробормотал: «Кое-кто еще у меня попляшет!» — и в сопровождении своих ассистентов направился к выходу. Матеуш, уже едва сдерживая ярость, бросился за ними вдогонку, заставил юнцов вернуться с порога и, указывая на коробки с вином посреди стола, крикнул: «Забрать немедленно!»

Потом еще с минуту постоял на сцене, видимо не очень зная, что делать дальше.

— Ставь свет, — в конце концов бросил он фотографу и выбежал из зала.

— Надеюсь, Матеуш не станет перед ним извиняться. — Недоверчивость Мачея Кужавы никого не позабавила. — И чего за ним помчался, когда уже столько наговорил?

Фотограф вторично попросил всех занять места, однако заставлял каждого по сто раз пересаживаться: этот — сюда, тот — подальше, нет, пожалуй, все же сюда. Освещение тоже поминутно менялось — свет делался то очень ярким, то рассеянным. Я в конце концов оказался — если смотреть от объектива — вторым слева, между Яном Выбранским и Ежи Зайонцем.

От ослепительного луча софита я зажмурился, как в тот день в Иерусалиме: был месяц тамуз, с которого начинается жара. Я вышел из конференц-зала, когда профессор Аристотель Деметриос уже заканчивал свой доклад, посвященный всего одному папирусу, знаменитому Relegatio in Oasin[105] — посланию пресвитера Псеносириса к пресвитеру Аполлонию, которого Псеносирис называет «возлюбленным братом во Христе» и которому сообщает о прискорбных событиях: могильщики принесли в Тоето женщину по имени Политике, ту самую, что «по распоряжению наместника была изгнана в Оасин».

«Когда прибудет ее сын, Нейлос, — пишет пресвитер Псеносирис пресвитеру Аполлонию, — он расскажет тебе о том, что с ней сотворили». Вероятно, Политике не снесла пыток во время дознания и уже на пути в ссылку — из Александрии в Оасин — умерла; должно быть, ее забальзамировали и в таком виде, согласно приказу верховных властей, отправили на место назначения. О том, что с ней сделали, мы уже никогда не узнаем: сын Политике Нейлос, по-видимому тоже христианин, исчез в пустыне, подобно другим персонажам этой загадочной драмы, самое позднее в начале четвертого века; на конференции я услышал, что папирус был найден в начале двадцатого, стало быть, тысяча шестьсот — тысяча семьсот лет он пролежал, законсервированный песками пустыни; профессор Аристотель Деметриос ссылался, в частности, на статью нашего ученого, Адама Лукашевича, открытия которого, касающиеся женщины по имени Политике, пролили новый свет на эту историю: возможно, несчастная была вынуждена в наказание за свою веру (такое наказание часто применялось) заниматься проституцией — в этом случае ее гибель приобретает особые черты.

До отъезда в аэропорт оставалось семь часов. Мне хотелось в последний раз пройти по старому городу, взглянуть с башни Давида на купол базилики Гроба Господня, дойти до дома, где состоялась Тайная вечеря, посмотреть на Масличную гору и долину Кедрона, постоять перед Армянской апостольской церковью — я чувствовал, что вряд ли еще когда-нибудь все это увижу, и пожертвовал заключительной частью доклада об одном из самых знаменитых папирусов ради того, чтобы попрощаться со святым городом, залитым резким, слепящим светом полуденного солнца. Как я уже сказал, был месяц тамуз — вторая половина нашего июня; казалось, пустыня Негев своим горячим дыханием заполняет улочки всех кварталов: еврейского, арабского и христианского; добавлю еще, что на обратном пути, у Яффских ворот, где я взял такси, чтобы доехать до гостиницы, я купил у уличного торговца сувенирами длинный узкий постер с видом Иерусалима — цветную репродукцию рисунка Давида Робертса; открыв глаза на малой сцене нашего театра, я подумал, что Робертс был великолепным рисовальщиком. Теперь ты уже знаешь, где я находился во сне, когда ты разбудила меня телефонным звонком.

Матеуш ввел Двенадцатого. Казалось, он явился из другой сказки: голубой воздушный шарик в сочетании с элегантным костюмом и темными очками придавал его облику что-то странное, тревожное. Войдя, он поклонился присутствующим, пробормотал едва слышно: «Слава Иисусу» — и молча сел, куда указал Матеуш.

— Ты не велишь ему снять очки? — спросил у Матеуша фотограф.

— Нет, так хорошо.

В этот момент Двенадцатый снял темные очки. Посмотри на его улыбку — я посылаю тебе фотографию. Обрати внимание: уголки губ приподняты, но взгляд застывший, то есть, я хочу сказать, глаза не улыбаются. Матеуш задал нам жару: заставлял бесконечно меняться местами — и освещение при этом постоянно менялось. То и дело вспыхивал блиц. Созрел ли уже тогда в голове Двенадцатого его план? Вряд ли. Все указывает на то, что он действовал спонтанно, под влиянием внезапного импульса. Да и в кого ему было стрелять в том зале, за покрытым белой скатертью столом? Возможно, если бы кто-нибудь из нас — когда съемка уже была окончена, когда помреж принес вино и мы, разбившись на группки, стояли и разговаривали — задержал Двенадцатого, трагедии бы не случилось. Но он незаметно вышел. Около вокзала сел в автобус, который отвез его к дому на холме. По-видимому, когда мы собирались в кафе «Маска», он стоял на берегу озера. Там, в зарослях пижмы, увидел женщину с сигаретой в зубах и бутылкой в руке. Неизвестно, заговорил ли он с ней. Скорее всего, узнав в ней Великую Блудницу, дважды выстрелил почти в упор; затем, окрыленный сознанием исполненной миссии, решил, что теперь может вернуться в дом на холме по озеру, по воде. На следующий день около полудня пожарные выловили его тело возле выходного шлюза. Течение несло труп, пока его не задержала решетка. Но это случилось позже. А днем раньше, сидя среди нас за длинным столом, где центральный стул так и остался незанятым, он, вероятно, почувствовал, что происходит то, о чем ему говорил голос.

— А сейчас еще один снимок, последний. — Матеуш подошел к штативу. — Полностью выключаем свет, вот так, а теперь попрошу не шевелиться, пока не погаснет вспышка.

Я сидел, как и раньше, между Выбранским и Зайонцем. Свет гас медленно, плавно: я еще успел увидеть в левой кулисе лицо Новика — не знаю, пришел ли он только сейчас, на эту последнюю сцену, или уже давно за нами наблюдал; впрочем, это не имело значения. В зале воцарилась тьма египетская, внезапно разорванная вспышкой блица.

— А где Иисус? — спросил кто-то не очень громко.

Свет не загорался еще долго. Мы неподвижно сидели в кромешной темноте, и никто не сказал ни слова.

Примечания

1

Мачей Свешевский (р. 1950) — известный польский художник, живописец и график. Основные мотивы его творчества — смерть, страдание, время и материя, бренность и абсурд существования. Работы Свешевского можно увидеть в музеях Польши, Европы и США. Картина «Тайная вечеря», вокруг которой строится сюжет романа Павла Хюлле (где художник назван Матеушем), выставлена в костеле Святого Иоанна в Гданьске.

2

Давид Робертс (1796–1864) — выдающийся английский пейзажист и живописец архитектурных видов. (Здесь и далее — если специально не указано — прим. пер.)

3

Прямое действие (франц. искаж. action direct) — политическая концепция, суть которой — непосредственное отстаивание своих прав и интересов.

4

Общественно-политическая организация (1952–1983), объединявшая профсоюзы, политические партии и другие организации и действовавшая под руководством Польской объединенной рабочей партии.

5

Подпольная военная организация, в годы Второй мировой войны сражавшаяся с немецкими оккупантами и подчинявшаяся лондонскому эмигрантскому правительству Польши.

6

Дело происходит в Сопоте, одном из трех составляющих единый агломерат городов (Гданьск, Сопот, Гдыня) на берегу Гданьского залива. Для Сопота — популярного в начале XX века курорта «для богатых» — были характерны стиль модерн и атмосфера легкого декаданса, которая сохранялась до начала Второй мировой войны и которую в ПНР пытались поддерживать завсегдатаи таких кафе, как «Золотой улей».

7

Союз польских актеров театра и кино; так же назывались клубы этого союза.

8

Конопля (лат.).

9

Совокупление (лат.).

10

Вскрытие гортани (мед.).

11

PGR (Pañstwowe gospodarstwo rolnicze) — государственный сельскохозяйственный кооператив.

12

Петр Шулькин (р. 1950) — режиссер, сценарист, сценограф, писатель.

13

Повет (район) — средняя административно-территориальная единица.

14

Бещады — горный хребет в Восточных Карпатах, живописная малонаселенная местность.

15

К вящей славе Божией (лат.) — девиз ордена иезуитов.

16

Репатриация евреев в Израиль; букв. восхождение (ивр.).

17

Вазари Дж. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих, 1558.

18

Сеть немецких универмагов.

19

Югендстиль — немецкое название стиля модерн.

20

10-й ангел из романа французского писателя Бернара Вербера «Танатонавты» (защищающий тех, кто боится, как бы не открыли их секреты).

21

Компульсивный — навязчивый; компульсивные симптомы характерны для невроза навязчивых состояний.

22

После соития (дат.).

23

Цитата из Гераклита.

24

Свет (греч.). (Прим. автора.)

25

Тьма (греч.). (Прим. автора.)

26

Прелюбодеяние (греч.). (Прим. автора.)

27

Букв.: мерзость запустения (греч.). (Прим. автора.)

28

Поочередно: слава; кислая; прелесть; надежда; обещание; изобилие, полнолуние; вожделение; покрывало; алчность (греч.). (Прим. автора.)

29

От греческих phero — нести — и meta — между. В данном случае: всегда имеющая что-то между бедрами. (Прим. автора.)

30

От греческого paraballo — помещать что-либо рядом с собой. (Прим. автора.)

31

Святой Войцех (Адальберт Пражский, ок. 955–997) — епископ Пражский, миссионер, просветитель пруссов; обратил в католическую веру и окрестил многих жителей Гданьска; погиб мученической смертью от рук язычников.

32

Здесь: в общих чертах (итал.).

33

Их высокоблагородие (нем.).

34

Первоначальное значение слова «катавасия» — заключительная песня в церковном каноне, во время которой оба клироса выходят на середину церкви.

35

Благословил и подал ученикам своим, говоря: примите и пейте из нее все, ибо сие есть чаша Крови Моей, нового и вечного завета, тайна веры (лат.).

36

Министрант — мирянин (обычно мальчик или юноша), помогающий священнику во время богослужения в католическом храме (в византийском обряде аналогичную функцию исполняет алтарник).

37

Члены польской детской организации скаутского типа.

38

Радио Мария — ультраконсервативная радиостанция, пропагандирующая идеи ксенофобии и антисемитизма; основателя и директора радиостанции о. Тадеуша Рыдзыка неоднократно обвиняли в том, что он использует христианский канал в политических целях.

39

Евхаристическая молитва.

40

Превращение хлеба и вина (Святых Даров) в Тело и Кровь Христовы.

41

Блюдо для хлеба, освящаемого при совершении мессы.

42

Память поистине гениальная, единственная в своем роде. Выбранский легко мог запомнить не только чрезвычайно сложную формулу, посмотрев на нее каких-нибудь пятнадцать секунд. Он помнил расписание поездов и самолетов, на которых ему доводилось ездить и летать, все решающие ходы Спасского и Фишера, а также число каменных плит в полу любого из храмов, в которые заходил. (Прим. автора.)

43

Противоречие в суждении, кажущееся непреодолимым.

44

Насрать на Иисуса; Я — сын Божий; Съешь просфору — не будешь хворым (англ.).

45

С начала до конца (повторить) (итал., муз.).

46

Моше (Моисей) бен Иаков Кордоверо (1522–1570) — галилейский раввин, который собрал, систематизировал и схематично изложил каббалистическое учение книги «Зоар».

47

«…горницу большую, устланную, готовую» (Мк. 14,15).

48

Спальня в римском доме, затем вообще жилой покой.

49

Так душа моя тоскует о тебе, Боже (лат.).

50

Как одень жаждущий стремится к источникам вод (лат.).

51

Битва (1389) в борьбе за господство на Балканах между сербской армией под предводительством князя Лазаря Хребеляновича и османской армией султана Мурада I, закончившаяся гибелью обоих военачальников и поражением сербов.

52

Главнокомандующий византийским флотом.

53

Владислав III Варнский (1424–1444) — король Польши; его армия потерпела жестокое поражение в битве с войском турецкого султана Мурада II у города Варна, а сам он был убит в бою.

54

Вавель — комплекс архитектурных памятников (в том числе Королевский замок и кафедральный собор Святых Станислава и Вацлава) на одноименном холме в Кракове на левом берегу Вислы.

55

В 1683 году в Венском сражении польско-австрийско-германские войска под командованием короля Польши Яна III Собеского одержали победу над турками (турецкой армией командовал Кара-Мустафа, великий визирь султана Мехмеда IV), навсегда положив конец завоевательным войнам Османской империи на европейской земле.

56

Введение в обиход политиками высочайшего ранга выражений типа «отвали, дурак» или «сивый мерин» вызвало инфляцию языка: теперь даже второклассник может бросить в лицо учительнице: «Отвали, дура» или «Врешь как сивый мерин», не будучи за это наказан — ведь он всего лишь цитирует президента или министра внутренних дел. Вот уж, поистине, прежде в государстве такого не наблюдалось. (Прим. автора.)

57

Элевсин — город в Аттике (Греция), где ежегодно проводились религиозные празднества (элевсинские мистерии) в честь Деметры и Персефоны.

58

Согласно суфизму (мистическому течению в исламе) — человек, верящий в возможность непосредственною приобщения к Всевышнему (Высшему существу) и подчиняющий свою жизнь стремлению к этому приобщению.

59

Все, вместе взятые (нем.).

60

Шахада — свидетельство веры («Свидетельствую, что нет божества, кроме Бога, и свидетельствую, что Мухаммад — посланник Бога»), необходимое и достаточное условие для принятия ислама.

61

Сочинение «Против христиан» (Kata Chrstianon), написанное ок. 268–270 года. Бердо цитирует фрагмент Книга III этого труда. (Прим. автора.)

62

Кальвинисты не признают божественного происхождения Евхаристии. (Прим. автора.)

63

Дворцовый комплекс, построенный в XIII–XIV веках в Гранаде правителями Гранадского эмирата из династии Насридов.

64

Название Иерусалима до его завоевания царем Давидом.

65

Крестный путь (букв. дорога страданий) (лат.).

66

Святая земля (англ.).

67

Чаша дружбы (греч.).

68

Юлиуш Словацкий (1809–1849) — один из величайших польских поэтов-романтиков. Многие его произведения посвящены разгрому Ноябрьского национально-освободительного восстания (1830–1831), судьбам польских эмигрантов и ссыльных. После подавления восстания вынужден был уехать из Польши и остался в эмиграции. Много путешествовал по Италии, Греции, Египту, Палестине, Сирии.

69

Ю. Словацкий «Ангелли» (поэма в прозе, 1838 год. Перевод А. Китайцева).

70

Ис., 43,19.

71

Все пропорции сохранены (франц.).

72

Ангел-хранитель рая. (Прим. автора.)

73

Ангел-хранитель ада. (Прим. автора.)

74

Букв.: дорога, тропа веры. (Прим. автора.)

75

В «Нравственных письмах к Луцилию» Сенека рассказывает историю Телесфора, приближенного царя Лисимаха (361–281 до н. э.), одного из преемников Александра Македонского. Телесфор оскорбил царицу Арсиною, и разгневанный Лисимах, отрезав ему нос и уши, держал его в яме, покуда тот не потерял человеческий облик.

76

Герой популярного американского детективного телесериала «Коджак».

77

Магазин, торгующий за валюту, из сети предприятий внутреннего экспорта (аналог советской «Березки»).

78

Ничто не ново под солнцем (лат.).

79

Третьего не дано (лат.).

80

Архонт — вождь, правитель (греч.). Высшее должностное лицо в городах-государствах Древней Греции. В манихействе — вождь демонов, «князь Тьмы».

81

Меделин — город в Колумбии, родина Меделинского кокаинового картеля.

82

Хильдегарда Бингенская (1098–1179) — немецкая монахиня, настоятельница монастыря в долине Рейна. Автор мистических трудов, религиозных песнопений и музыки к ним, а также трудов по естествознанию и медицине.

83

К вящей славе Господа (лат.).

84

Воздух города (англ.).

85

Движение назад до бесконечности (лат.).

86

Тадеуш Бой-Желенский (1874–1941) — писатель, публицист, критик, переводчик; Кароль Ижиковский (1873–1944) — прозаик, драматург, критик; последний резко критиковал Бой-Желенского (в частности, в книге «Любимчик»).

87

Тадеуш Мицинский (1873–1918) — поэт, драматург, прозаик.

88

Хорошо (лат.).

89

Ян Новак-Езёранский (1914–2005) — политик, политолог, журналист, общественный деятель; долгое время возглавлял польскую секцию радио «Свободная Европа».

90

Строка из стихотворения Камиля Циприана Норвида (1821–1883) «Слушатель».

91

Это определение принадлежит выдающемуся отечественному сексологу, который весьма определенно высказался насчет безвредности поцелуев ксендза с министрантами. (Прим. автора.)

92

Дом приходского священника.

93

Вещественное доказательство (букв. «тело преступления») (лат.).

94

«Он сказал мне: это проклятие, исходящее на лице всей земли; ибо всякий, кто крадет, будет истреблен, как написано на одной стороне, и всякий, клянущийся ложно, истреблен будет, как написано на другой стороне. Я навел его, говорит Господь Саваоф, и оно войдет в дом татя и в дом клянущегося Моим именем ложно и пребудет в доме его, и истребит его и дерева его и камни его» (Зах. 5, 3–4). (Прим. автора.)

95

Речь идет о Тадеуше Рыдзыке — священнике и владельце радиостанции Радио Мария, известном своими националистическими и антисемитскими взглядами. В 1997 году Рыдзык организовал комитет спасения Гданьской верфи, находящейся на грани краха, и оказания помощи рабочим, которым грозило увольнение; населению продавали бумажные листки, т. наз. «кирпичики».

96

Якуб Вуек (1541–1597) — священник, иезуит, теолог, автор перевода Библии на польский язык.

97

Памятник в честь рабочих, погибших в Гданьске в декабре 1970 года. После резкого повышения цен на продукты, уголь и одежду на верфях Гданьска, Гдыни и Щецина начались забастовки и массовые демонстрации; власти применили силу против «контрреволюции»: около ста участников столкновений погибли, свыше 1100 получили ранения.

98

Сербские правящие династии, соперничавшие между собой в XIX веке.

99

Георгий Петрович, по прозвищу Карагеоргий (1762–1817) — руководитель Первого сербского восстания против Османского ига (1804–1813), основатель династии Карагеоргиевичей.

100

Юзеф Шайна (1922–2008) — театральный режиссер, сценограф, художник и драматург.

101

Острое словцо, острота (франц.).

102

Городок неподалеку от Кельце с населением около 11 тыс. человек.

103

Дэмьен Хёрст (р. 1965) — английский художник, сегодня один из самых сумасбродных и дорогих.

104

Вышли из моды, устарели (франц.).

105

Изгнание в Оасин (лат.).

Content

Хюлле Павел Тайная вечеря

Предисловие История одной картины

ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ

Глава I Странные последствия странного пробуждения

Глава II, или Что предшествовало нашему первому разговору с Матеушем о Евхаристии в крайне неподходящих, если не сказать оскорбительных для этических норм и слуха обстоятельствах

Глава III, или Что предшествовало сложной процедуре коникотомии, а также почему лучшие непременно должны быть изгнаны; кроме того, будет рассказано о встрече с Монсиньоре в больнице

Глава IV, в которой будет рассказано о том, что некий Урыневич открыл в нашем городе эксклюзивный публичный дом, где профессор физики выучил несколько греческих слов, а также о нашем споре с Матеушем относительно расхождений в значении слова «дева» в греческом и древнееврейском языке; в конце появится Инженер, однако вначале речь пойдет о видах Иерусалима

Глава V, в которой будет рассказано о трудном экзамене, предшествовавшем обращению Антония Юлиана Бердо, а также о его боснийском любовнике

Глава VI Двенадцатый

Глава VII, где речь пойдет о множестве важных вещей: например, о деятельности Инженера на художественном поприще и его споре об искусстве с Семашко, а также о свитке Захарии в костеле ксендза Монсиньоре; начнем мы, однако, с Левады, который…

Глава VIII Блиц-вспышки

Примечания