Эрика Орлофф

Тайна древней рукописи

Моим детям. Пусть у каждого из вас будет нечто столь же значимое, как и Книга.

1

Видел я еще другой сон…

Я.

Надпись, словно след чьего-то призрачного дыхания на окне, тихо шепчет нам свое послание сквозь века.

— Даже у книг есть свои тайны. Ну же, поведай нам еще что-нибудь, — сказал дядя Гарри, обращаясь к рукописи. Казалось, он хотел разговорить ее. Склонившись над рассыпающимися страницами, он как истинный ученый древности внимательно изучал манускрипт.

— Тайны? — спросила я, и мой вопрос эхом отозвался в просторной зале аукционного дома. В этом здании с мраморными полами и высокими потолками даже небольшой шум превращался в мерный шелест листвы деревьев.

— Кэлли, каждый предмет, как и человек, обладает своими секретами. В том числе и книги. А моя задача — выманить их.

Он приблизил ультрафиолетовую лампу к страницам рукописи и вдруг громко выдохнул.

— Что там? — прошептала я, заглядывая ему через плечо. Я почувствовала, как мурашки побежали у меня по спине.

Он указал пальцем:

— Взгляни на поля!

В голубоватом свете лампы я едва различила тонкую паутину неразборчивых и как будто даже неземных слов.

— Кажется, строки манускрипта писали уже поверх этой надписи, — тихо сказала я и прищурилась, чтобы получше разглядеть находку.

Я знала, что дядя Гарри, работая в Королевском аукционном доме Манхэттена в качестве эксперта по средневековым иллюминированным рукописям, жил этими древними трудами монахов. В шелесте их страниц слышались старинные предания. Он мог бесконечно рассказывать о них за завтраком и ужином. Он читал о них. Он изучал их. И что бы ни было написано на полях, это было претворением дядиной мечты в жизнь.

— Знаешь, что это такое? Это палимпсест!

— Палимп… что?

В ответ он широко улыбнулся, и на щеках тут же появились ямочки, а лазоревые глаза засветились счастьем. Дядя Гарри был высоким мужчиной ростом в шесть футов, и в его светлых волосах уже появились первые серебряные пряди. Он самый умный человек из всех, кого я знаю. У него потрясающая фотографическая память и энциклопедические познания в истории. Но мне с ним никогда не бывает скучно: кажется, история оживает в его устах.

— Палимпсест! Тысячу лет назад бумага еще была редкостью. Люди писали на пергаменте или велене, то есть на кусках кожи животных. Когда сама книга или ее часть была больше не нужна, они смывали надпись смесью из овсяных отрубей, размоченных в молоке, или просто стирали пемзой. И страницы снова можно было использовать, ведь надписи исчезали. Люди полагали, что бесследно.

Я стала внимательно рассматривать едва заметную в свете лампы закорючку, похожую на росчерк пера.

— Так я, стало быть, вижу надпись, которой тысяча лет? И ее кто-то хотел скрыть? Может, это тайное послание? — спросила я дядю.

Он кивнул.

— Иногда фортуна улыбается нам. Звезды сходятся, и судьба преподносит нам подарок… в виде такого чуда. Оно бесценно. Обычно время и природа уничтожают все следы.

Я снова посмотрела на манускрипт. Черные строчки были выведены отточенной рукой, они были настолько ровными, что каждая представляла собой произведение искусства. Ни одна буква не выбивалась из строя, не было ни одной кляксы — само совершенство. Наверху страницы красовалась золотая миниатюра, которую время обошло стороной. Рыцарь и дама были раскрашены в темно-голубые и зеленые оттенки, яркие, как перья павлина.

— Какая красота! — сказала я.

— Но что делает эту вещь особенной, так это надпись. Все тайны становятся явными, Кэлли. Это правда. Следы остаются всегда, даже тысячу лет спустя.

— А тот, кто выставил рукопись на аукцион, знает, что это палимпсест?

Дядя Гарри покачал головой:

— Хозяин лота получил в наследство от отца собрание редких книг и рукописей. Но сына интересуют только деньги. — Дядя вновь с завистью бросил взгляд на древние строки: — Он даже и представить себе не может, какие секреты таят эти страницы. Цена достигнет сотен тысяч, а может даже и миллиона долларов. Я смогу оценить книгу точнее, когда узнаю больше о ее судьбе.

Он умолк и снова покачал головой:

— Грустно, не правда ли?

— Почему?

— Кто-то тратит всю свою жизнь на создание коллекции книг или антиквариата. Они думают, это поможет им остаться в памяти людей. А потом приходят их дети, которым просто наплевать на усилия родителей, и все распродают. Видимо, страсть к увлечению невозможно привить.

— Возможно, ты прав. Но с другой стороны… вот мы, — сказала я, — а вот слова на полях. И тебе не все равно.

— Я до сих пор не могу в это поверить. И я знаю еще одного человека, который будет в восторге от находки. Мне нужно позвонить Питеру Соколову.

— А кто это?

— Всемирно известный специалист по редким книгам и средневековым рукописям.

— Еще больший спец, чем ты? Сомневаюсь.

— Он был моим научным руководителем. И да, он знает гораздо больше меня. Он единственный, кто понимает твоего свихнувшегося дядюшку и разделяет его любовь к древним документам. — Дядя Гарри поцеловал меня в макушку: — Я же говорил, что это лето будет запоминающимся.

Я закатила глаза.

— Отлично. Ты нашел старую рукопись. И вправду очень древнюю. Из пергамента или там велена. И со своими тайнами. Но не думаю, что это делает лето удавшимся — во всяком случае, не для меня. Папа бросил меня и уехал в Европу со своей очередной светловолосой пассией. Они и правда все моложе и блондинистее, или мне это только кажется?

— Ты не одна так думаешь. Я тоже никогда не мог понять твоего отца. Как не понимал и того, почему моя сестра вышла за него замуж. — Дядя Гарри нахмурился. — Хотя не стоило мне этого говорить.

— Почему? Это же правда. И сравниться с этой загадкой может только тайна старой пыльной рукописи.

Разве я могла ему сказать, что я надеялась этим летом на романтическое знакомство. Или даже приключение.

— Терпение, Кэлли, — подмигнул мне дядя. — Помни, что я говорил о секретах.

— Что это значит?

— Никогда не знаешь, к чему тебя приведет тайна. Это сродни игре в прятки сквозь века. — Он произнес эти слова загадочным и шутливо-противным голосом. — Мне нужно позвонить. А ты можешь пока остаться тут и поизучать рукопись. Но руками не трогать!

Он направился в свой кабинет и, не оглядываясь, кинул вдогонку:

— И не дыши на нее!

Я склонилась над столом и принялась рассматривать крошечную, едва различимую закорючку. Однако разобрать слова я так и не смогла.

А потом я увидела ее. Внизу стояла подпись.

Видел я еще другой сон: вот, солнце и луна и одиннадцать звезд поклоняются мне…

А.

2

Дотронься до звезд. Мечтай о них.

А.

Моя мать всегда была для меня палимпсестом. Она умерла, когда мне было шесть лет, и всю свою жизнь я искала тайные послания от нее, надеясь, что она передаст мне их таким же образом, каким надписи на полях разговаривали с дядей Гарри. Это страстное желание, которое никогда меня не покидало. Иногда, когда я вижу, как кто-то из моих друзей обнимает свою маму, я чувствую острую боль в сердце. И в ту ночь я вновь сидела в одиночестве в своей комнате в квартире Гарри, поджав под себя ноги, и рассматривала старые фотографии мамы.

Моя «комната» — и здесь стоит поставить кавычки — представляла собой то, что риелторы Манхэттена именуют второй спальней, хотя, по правде говоря, она больше напоминает нишу в стене, к которой пристроили еще одну стену. Но места мне хватало, тем более что здесь дядя Гарри хранил фотографии моей мамы и здесь я надеялась обнаружить тайные послания от нее. Он был ее братом, и поэтому я постоянно задавала ему вопросы о ней. Мне всегда было интересно, похожа ли я на нее… я ведь знаю, что я не в отца.

Мы с отцом всю жизнь старались избегать друг друга — в некотором роде, нам ужасно повезло, что он практически никогда не бывает дома. Во время учебы я терпела его присутствие в нашем доме в пригороде Бостона. К счастью, он много путешествовал, так что половину времени я проводила с семьей моей подруги Софии. Или меня оставляли на попечение соседа, живущего напротив нашей квартиры. Но мое любимое время года — лето, ведь я его всегда приберегала для дяди Гарри, его друга Гейба и Нью-Йорка. Обычно мы проводили время за играми и поездками на пляж, а однажды даже съездили в Торонто.

А в этом году? О, я была особенно рада вырваться из дому. Мне грозило лето под кодовым названием «Знакомство с мачехой», поскольку мой отец уже подыскивал бриллиантовые кольца для своей новой и самой блондинистой подружки по имени Шэрон. Меня мутило от одной мысли о предстоящем празднестве.

После того как я посмотрела фотографии и поболтала в Фейсбуке с Софией, проводившей лето в спортивном лагере, я заснула, так и не выключив телевизор.

Проснувшись, я уставилась в потолок, потом перевела взгляд на экран плазмы, висевшей на стене. Ведущая утренних новостей с безупречно уложенными и налаченными волосами бодро провозгласила, что уже шесть часов утра.

— Мммрмррмрр! — промурчала я коту дяди Гарри. Его звали Агги, сокращенно от Агамемнон. По породе он серебристый перс, и один глаз у него зеленый, а другой — желтый. Как и положено его породе, он повсюду оставляет свою шерсть. — Сейчас лето, я наконец-то могу отоспаться. И чего, спрашивается, я бодрствую?

В ответ послышалось мяуканье Агги, который стал топтаться на моем животе, пока не улегся, урча, как двигатель автомобиля. Дотянувшись до пульта, я попереключала каналы. Вставать мне было лень, но я уже настолько проснулась, что теперь заснуть точно не могла.

Минут через двадцать дядя Гарри постучал в дверь.

— Ты встала? — позвал он меня.

— К несчастью, да.

Он просунул голову в дверь.

— Что ты сегодня наденешь на работу?

Я взглянула на свой шкаф: его дверцы были широко открыты, вокруг на полу валялась одежда.

— Ммм… не знаю. Брюки с каким-нибудь свитером: у тебя в офисе так холодно. И с каких это пор ты интересуешься моим внешним видом? Я ведь только ношу тебе кофе. В общем, я еще не решила. Еще слишком рано, чтобы что-то решать.

— Как насчет этого? — И он кинул мне на кровать фирменный пакет магазина «Барни'с».

Я села в кровати и провела рукой по своим кудряшкам. Я слышала, как Гейб пел в душе очередной хит из мюзикла «Парни и куколки», в котором он играл роль заядлого спорщика Ская Мастерсона. Дядя двадцать раз ходил на это шоу и всегда сидел в первом ряду партера посерединке. Если посчитать, он потратил на это небольшое состояние, а после каждого спектакля стоял у дверей театра с желто-черной программкой в руках, чтобы получить автограф Гейба. Это был до тошноты умилительный рассказ из серии «Как мы познакомились». А остальное, как говорится, уже стало историей.

Печально, когда у твоего дяди дела на любовном фронте идут настолько хорошо, насколько у тебя они никогда не пойдут. Тот факт, что я являюсь почетным членом клуба умников, уже означает, что в моей личной жизни не хватает чего-то прекрасного. Конечно, моя бабушка до сих пор считает, что все дело в том, что дядя Гарри просто не встретил «ту самую» девушку. Но по крайней мере он теперь точно в тренде всех модных новинок.

Вытащив из пакета коробку, я сорвала подарочную упаковку и посмотрела на дядю Гарри.

— Ты шутишь?

Я вытащила из коробки сверток и развернула его. В руках у меня оказалось маленькое черное платье. Оно действительно было восхитительным. Я взглянула на ценник.

— Триста пятьдесят долларов? Ты с ума сошел!

— Нет, не сошел. Я всегда хотел купить платье в стиле Одри Хепберн из «Завтрака у Тиффани». Но мне некому было подарить его. Пока не появилась ты. Ну же, разве оно тебе не нравится?

Я ошарашенно кивнула. Наверное, это самая шикарная вещь в моем гардеробе.

— Оно потрясающее! Жаль только, что меня в нем увидят лишь твои пыльные рукописи.

— Никогда нельзя выглядеть слишком хорошо для работы с пергаментом.

Я ухмыльнулась.

— Спасибо, мне оно действительно очень нравится.

После душа я решила не выпрямлять волосы и оставить кудряшки. Прогноз погоды обещал высокую влажность, значит, не имеет никакого смысла бороться с истинной природой моих волос. Все равно заплетутся, и получится что-то среднее между кустарниками аспарагуса и стальной мочалкой.

Нанеся блеск для губ и накрасив ресницы, я надела черные балетки — я также решила, что не буду бороться с ростом в пять футов три дюйма. Но на самом деле это я обманываю себя, потому что мой рост составляет пять футов два дюйма, и еще немного добавляют волосы на голове. У меня от природы бледная кожа, вся усеянная веснушками, которые я тоже не заморачиваюсь скрывать, и глаза ярко-серого цвета. Я взглянула на книжную полку, на которой дядя расставил рамки с черно-белыми фотографиями моей мамы. Она смотрит прямо в объектив камеры и смеется, а ветер развевает ее волосы. На фотографии она одета точь-в-точь как Мадонна образца 80-х годов, и каким-то удивительным образом маме все это идет.

Хотела бы я знать, что так рассмешило ее. Дядя Гарри этого не помнит. Я на нее очень похожа — только другой цвет волос, но тот же бледный тип кожи. Увы, от солнечных лучей я тут же превращаюсь в вареного рака. Но на этом, кажется, сходство заканчивается. Потому что на каждой фотографии мама выглядит как модель, или как богемная художница, или как кто-то гламурный из жизни, похожей на сказку.

Я оглядела себя еще раз с головы до ног в зеркале шкафа в моей комнате. Я выглядела… почти что взрослой. Улыбнувшись своему отражению, я вышла в узкий коридор. Он был завешан постерами и афишами любимых мюзиклов дяди Гарри и Гейба — «Парни и куколки», «42-я улица», «Контакт», «Чикаго», «Спамалот». Завернув направо, я прошла на кухню. По меркам Манхэттена она была огромной, по бостонским — крошечной, с блестящими и сверкающими чистотой электроприборами, кленового цвета шкафчиками и кухонными столами с гранитными столешницами. Я потянулась за кофемолкой.

— Нет времени, дорогая, — сказал Гарри. — По пути забежим в «Старбакс». Нам надо идти.

Гейб подошел ко мне.

— На тебе кимоно? — спросила я, дотронувшись до шелка голубого и зеленого цветов.

— Ага.

— Здорово, можно я позаимствую его у тебя как-нибудь?

— На твоем месте я бы никогда не снимал это платье. Да за него и умереть не жалко. Ты выглядишь неподражаемо.

— Спасибо. — Я встала на мысочки и поцеловала его на прощание. — Кстати, мне сегодня понравились твои душевые песнопения.

— Ты слышала, как я пел?

— Каждую ноту.

Гарри шутливо закатил глаза.

— Святая невинность! Он же прекрасно знает, что мы слышим его.

Спустившись на лифте с сорокового этажа и заглянув в «Старбакс» (я погибну, если не выпью с утра кофе, это для меня источник жизни), мы с дядей ринулись в утреннюю толпу спешащих на работу людей — но направились не в аукционный дом.

— Куда мы идем?

— Домой к доктору Соколову.

— Я думала, он сам придет к тебе на работу, чтобы увидеть рукопись. Разве этот манускрипт не то, ради чего живут все ваши средневековые специалисты?

Гарри запрокинул голову и рассмеялся.

— Боюсь, это невозможно.

— Почему?

— У него агорафобия.

Я попыталась вспомнить, что это за очередная разновидность фобии.

Гарри оглянулся и посмотрел на меня:

— Он никогда не покидает свой дом. Никогда.

— Вообще? А он работает?

— Да, пишет научные статьи, проводит исследования. Читает лекции по видеосвязи, записывает подкасты. Современные технологии дружат с такими людьми, как он. Люди приносят ему книги на дом. Ну, или в моем случае я покажу ему видео.

— Странно… Никогда не выходить на улицу. Откуда же у него еда?

— Кэлли, милая. Мы в Нью-Йорке. Здесь все можно заказать на дом.

— Ну, хорошо, но должны же быть вещи, ради которых он покидает квартиру?

— Вероятно, да. Но для таких случаев у него есть помощник.

Мы сели в желтое такси и через десять минут, едва избежав десятка ДТП, бледные и вконец укачавшиеся, уже выходили у ворот четырехэтажного особняка в Гринвич Вилладж. На другой стороне улицы деревья устремили свои ветви к небу, раскинув их над дорогой и пытаясь преодолеть бетонные заграждения. Рядом с домами были припаркованы два длинных, до блеска отполированных лимузина.

— Потрясающая улица, — сказала я, выходя из такси. — Эта часть города кажется такой тихой и укромной.

Я взглянула на дядю.

— Вон то здание — типичный дом высокооплачиваемой актрисы. Даже не могу тебе сказать, сколько раз я встречал здесь Уму Турман. О, или моего кумира Андерсона Купера. Однажды я видел, как он промчался на своем байке. — Дядя кивнул в сторону трехэтажного каменного особняка, расположившегося на другой стороне дороги. — Я думаю, там живет какой-нибудь знаменитый писатель. Так или иначе, доктор Соколов, как говорится, золотых кровей. Этот дом принадлежит его семье уже более сотни лет, еще с тех времен, когда по этой улице разъезжали экипажи. Хочешь, расскажу о невероятном факте из истории?

— Не уверена.

— Но это совершенно необходимо, когда речь идет о таком роскошном доме. Например, причина, почему он многоэтажный, коренится глубоко в истории, во временах, когда богачи могли жить лишь на верхних этажах, подальше от вони конского навоза. Это было…

— Лучше остановись на этом, — простонала я. Иногда любовь дяди Гарри к истории оказывалась слишком уж наглядна для меня.

Я оглядела улицу и задумалась, каково было бы здесь жить. На улице было спокойно и безмятежно, и мне на секунду показалось, что я попала в прошлое. Я даже услышала щебет притаившихся в деревьях птиц. Подойдя к двери дома доктора Соколова, я заметила табличку, висевшую рядом с дверным звонком. На ней значилось: «Соколов и Сыновья, эксперты по антиквариату». Дядя позвонил, и мы услышали, как по дому разнесся переливный звон колокольчика.

Натертая до блеска массивная дверь высотой в четыре метра отворилась, но вместо агорафобного престарелого эксперта по древностям я оказалась лицом к лицу с самым красивым парнем, которого я когда-либо видела. В ту же минуту я почувствовала, как заливаюсь краской.

— О, здравствуйте, Гарри, — улыбнулся он моему дяде, на его щеках показались две ямочки. Потом он посмотрел на меня, и мне показалось, что он увидел что-то сквозь меня. Или внутри. Я попятилась и натолкнулась на дядю.

— Каллиопа, познакомься с Августом Соколовым, бесценным помощником профессора Соколова и по совместительству его сыном.

— Здравствуйте! — я постаралась вновь обрести дыхание.

Последовала долгая пауза. Я успела рассмотреть Августа: у него были зеленые глаза, каштановые волосы слегка вились у ворота рубашки. Одно ухо было проколото — там красовалась серьга с символом Инь-Ян. У левого глаза был шрам, напоминавший подкову. Парень уставился на меня и, моргнув, произнес:

— Проходите, мой отец ждет вас.

Я перешагнула через порог, дядя Гарри последовал за мной. Август повел нас через облицованное мрамором фойе; пока мы шли мимо картин и настоящих (правда-правда) рыцарских доспехов, я метнула через плечо взгляд на дядю.

«Что?» — беззвучно сказал дядя Гарри с самым невинным видом.

Но я не сводила с него глаз.

Платье в стиле Одри Хепберн. Ну да, конечно. Это было слишком очевидно. Мог бы, по крайней мере, предупредить меня.

Август привел нас в огромный кабинет с пятиметровыми потолками. Стены от пола до потолка были увешаны полками с книгами. И хотя виднелись только кожаные корешки, по их потрепанному виду можно было понять, насколько они древние. Прислоненная к дальней стене лестница на колесиках была достаточно высокой и позволяла добраться до верхних полок.

За большим столом, заваленным бумагами и папками, сидел мужчина в накрахмаленной белой рубашке и измятых брюках цвета хаки. На носу у него блестела серебряная оправа очков. Он встал в ту минуту, как мы вошли. Мужчина был похож на Августа, вплоть до длинных волос и высоких скул, но только старше и чуть запачканнее: на одежде были сплошь кофейные пятна.

— Гарри! — И его лицо озарилось улыбкой. — Это правда?

Дядя кивнул.

— Я своими глазами видел слова. И Кэлли тоже. Это моя племянница. Кэлли, разреши тебе представить профессора Соколова.

— Зовите меня Питер.

Я поздоровалась и встала рядом с дядей, стараясь не смотреть на Августа. Гарри углубился в рассказ о палимпсесте, и вскоре они уже корпели над книгами. Я старалась не показывать, что мне скучно. Но если честно, после суток разговоров о скрытых надписях мне казалось, я выучила историю манускрипта наизусть.

Август подошел ко мне и, наклонившись так близко, что его дыхание обжигало мою шею, шепнул на ухо:

— Через минуту они будут настолько увлечены беседой о работе, что не заметят нашего отсутствия. Пойдем, я покажу тебе сад. Обещаю быть более интересным.

Я взглянула на дядю, который принялся в деталях описывать палимпсест профессору Соколову. Даже если бы рядом в эту секунду взорвалась бомба, он бы точно не заметил.

Кивнув, я пошла за Августом, мы пересекли холл и вышли через стеклянные двери в сад, утопающий в розах красного, желтого и нежно-фиолетового оттенков. В глубине виднелась оранжерея в виде пагоды, стекла внутри запотели от влажности. На другой стороне сада находился огромный вольер с птицами.

— Ого, — выдохнула я в восхищении.

— Лучше, чем разговоры о средневековых манускриптах, не правда ли?

— Манускрипт просто потрясающий, хотя я мало что в этом понимаю, — сказала я. — Я видела скрытую от посторонних глаз надпись.

— Мой отец от волнения не спал всю ночь.

— Сомневаюсь, что дяде Гарри тоже удалось хоть немного вздремнуть.

— А тебе? — И он с искоркой в глазах посмотрел на меня.

Неужели он флиртовал? Парни никогда так не поступают с умными девушками. Я буквально чувствовала, как прощаюсь с последними остатками мозгов. А ведь мой средний балл в школе составлял что-то вроде 4,3. Это сразит дядю Гарри наповал. Я попыталась прийти в себя, но выходило с трудом.

— Я спала прекрасно, спасибо. Не считая того, что встала в шесть утра вместо того, чтобы выспаться.

— О, я сам вампир.

— Да? — улыбнулась я. — И мне стоит тебя опасаться?

— Нет, обещаю не кусать за шею и вообще держать себя в руках. Я по ночам бодрствую, а потом все утро отсыпаюсь. Хотя сегодняшняя ночь — исключение, палимпсест и все дела…

— Ты, наверное, знаешь все о таких вещах?

— Да, но увидеть такое — настоящая редкость. Ну вот, мы опять говорим о книгах. Тебе, наверное, скучно. Давай сменим тему. Ты живешь в Нью-Йорке или гостишь тут?

— Я в гостях. Каждое лето приезжаю к дяде. А так живу с отцом в Бостоне. А ты?

— Я здесь родился, непосредственно в этом доме. Моя мама решилась на эти странные домашние роды.

— В самом деле? — Я приподняла бровь. Я была абсолютно уверена, что если когда-нибудь выйду замуж и у меня будет ребенок, то я воспользуюсь всеми услугами, какие врачи только смогут предложить.

— Да. Я родился прямо в ванной на втором этаже. В этот момент рядом с моей мамой находились две поющие подруги, акушерка по имени Хэвенли и мой бедный отец, который просто хотел, чтобы я родился в обычной больнице. Так что да, свой первый вдох я сделал в этом доме. И прожил здесь всю свою жизнь, как и мой отец. Сейчас я учусь в Нью-Йоркском университете, работаю на отца. Он надеется, что я унаследую семейный бизнес.

— Средневековых иллюминированных рукописей?

— Что-то вроде. Торговлю манускриптами, первыми изданиями и редкими книгами.

— На табличке значилось: «…и Сыновья». У тебя есть братья?

Он покачал головой.

— Мой отец и есть «и Сыновья». Они с братом унаследовали дело моего дедушки. Дядя умер десять лет назад, так что остался только мой отец. И я. «И сын». Но если честно, я хочу стать писателем. Создавать новые книги, а не собирать старые.

— Но ты же работаешь его помощником.

Он кивнул.

— Пока да, но я еще не определился. Я люблю старые книги. Но не так, как он. У моего отца есть рукописи. А моя страсть — в этом, — сказал Август, скрестив руки на груди, и улыбнулся, глядя на сад. — Вот тут я пишу, — добавил он и указал на деревянный стол, на котором стоял макбук.

— Здесь прекрасно. Ты сам ухаживаешь за садом? Сажаешь растения и придумываешь ландшафт?

— Что-то вроде того. Моя бабушка занималась садом, но потом многие годы он был никому не нужен. Так что я всего лишь возвращаю его к жизни. Мне нравится работать на воздухе. Мой отец не покидает пределы дома, так что я устроил здесь что-то типа собственной комнаты отдыха. Прямо тут.

Я подошла к вольеру. Оперения птиц были такими же пестрыми, как и оттенки роз.

— Они великолепны. А что это за птицы?

Казалось, птицы не поют, а тихо посмеиваются. Одна села на ветку рядом со мной. Ее перья были цвета изумруда, бирюзы и рубинов.

— Эта Гульдова амадина, — сказал Август. — Из Австралии.

— А те? — Я указала на коричневых птиц. На вид они не были такими экзотичными.

Он негромко ответил:

— Амадины не очень хорошие родители. И тогда социально активные зяблики приходят им на помощь и растят птенцов. Они что-то типа нянь для амадинов.

— Как мне это знакомо. У меня была няня, пока я не перешла в среднюю школу.

Август взглянул на меня.

— Тогда палимпсест не единственное, что нас объединяет. Моя амадиновая мать улетела из гнезда, когда мне было десять лет. Родители тогда развелись.

— А где она теперь?

— В Калифорнии. Она не смогла смириться со странностями отца. Или с тяжкой ношей материнства. С нее хватило домашних родов, она хотела найти себя, — последние слова он произнес с иронией.

— Твой отец… он доставляет тебе хлопоты? — Я замерла. Я совсем не хотела выглядеть надоедливой. Но никогда не выходить из дома…

Он покачал головой.

— Он восхитителен, понимаешь. И он такой, какой есть. Думаю, я знаю его только с этой стороны. Поэтому не требую от него ничего другого. А что произошло с твоей семьей?

Я кивнула и указала на птицу с лазурным воротником:

— Тогда амадином у меня можно назвать отца. Моя мать… она умерла, еще когда я ходила в детский садик. Поэтому вместо нее у меня дядя Гарри, он похож на нее. — И я указала на птицу, чистившую клювом птенца. — Именно он заботится обо мне. Даже когда я в Бостоне, мы созваниваемся почти каждый день. Летаем или ездим на поезде друг к другу раз в две недели. А когда у меня получается, я приезжаю на выходные.

Я смотрела, как птицы перелетают из гнезда в гнездо.

— Здесь мне нравится больше, чем сидеть в офисе и изучать манускрипты. Дядя… Ты бы видел его лицо, когда он обнаружил буквы на полях.

— Если это действительно палимпсест, тогда это находка всей жизни. Сложно их винить за такую реакцию.

Я улыбнулась.

— Нет, конечно нет. Не думаю, что хоть что-нибудь может сравниться с такими переживаниями. Как будто мы нашли сундук с сокровищами.

— Так и есть. За это я люблю работу в «Соколов и Сыновья». Загадки и вопросы. Кто владел книгами, какая у них судьба. Момент, когда натыкаешься на редкое первое издание… В каждой книге заключена своя история. История, рассказанная на страницах книги, и история самой книги. Книги напоминают мне моего отца. Чтобы понять его, нужно войти в его мир. Чтобы понять книгу, нужно погрузиться в нее.

Я услышала всплеск за спиной и обернулась.

— О, кто-то проголодался.

— Что?

— Иди сюда. — Август подвел меня к огромной бочке, к которой был приделан небольшой водопад. — Мой пруд карпов кои. В стиле Манхэттена.

Огромные золотые пятнистые рыбы лениво плавали, периодически взмахивая хвостом и меняя направление. Я коснулась ладонью холодной воды.

— Если бы у меня был такой сад, я бы никогда из него не уходила. Не могу поверить, что твой отец не выходит сюда подышать.

— Иногда он наблюдает за садом из окна. Он гордится мною и тем, что я сделал здесь.

Одна рыба поплыла к поверхности и вытянула губы, как будто поцеловав воздух.

— Это Дзен. Его можно кормить с рук. Кажется, он и поднял шум. Держи. — Август открыл пластмассовую банку и высыпал мне на руку горсть корма для рыбок. Я взяла кусочек и поднесла руку к воде. Дзен стремглав подплыл ко мне, поцеловал мои пальцы и забрал еду. На секунду я забыла, что нахожусь в Манхэттене, в городе, который я обожаю, который никогда не спит и всегда находится в движении.

— Я бы тут и спала. Здесь так спокойно.

— А я иногда так и делаю. — И Август указал на гамак. — Хочешь вздремнуть? — шутливо спросил он.

Я покраснела.

— Ну, я только что из «Старбакса». Так что после кофе сон пропал. — Я прикусила губу. Спокойно, Кэлли, спокойно. Чтобы сменить тему, я сказала: — Ты очень похож на отца.

— Да, знаю.

— А с чего у твоего отца все началось? — Еще не договорив, я уже почувствовала себя неудобно. Может быть, он не любит говорить об этом. — Прости. Я лишь имела в виду страх выходить на улицу.

— Ничего, все в порядке. Мило, что ты спрашиваешь об этом. Ну, я думаю, это началось с того, что однажды на него нашел приступ паники. Прямо посреди парка Вашингтон-сквер. Ни с того ни с сего. Потом это произошло, когда мы сидели в пиццерии в конце улицы. Так повторилось несколько раз. Однажды прямо посредине лекции. Единственное место, где ему было спокойно, — это дома среди книг. Так он стал сначала сторониться парка, потом аудиторий, ресторанчиков, и потихоньку его мир уменьшался. Сейчас отец стал похож на моих птиц: запертый в собственном мире, но в какой-то мере счастливый. Ему нравится такой образ жизни.

— И ему никогда не хотелось выйти отсюда и вдохнуть запах цветов?

Август покачал головой.

— Нет, он привык к своей жизни. Он обожает запах старинных книг, своеобразный парфюм «О де антик».

Я засмеялась.

— Но здесь идеально. В квартире дяди есть балкон, на нем стоит один несчастный горшок с хилым растеньицем, которое мы все дружно забываем поливать. А когда я вспоминаю, тут же заливаю его литром воды. Как-то так. Но здесь…

— Если захочешь прийти полежать в гамаке, пожалуйста, буду рад тебя видеть. Обещаю, больше ни слова о старинных книгах.

— Спасибо, возможно, я воспользуюсь твоим приглашением.

— Есть еще кое-что, что я хотел бы тебе показать.

Он повел меня в оранжерею. Я открыла дверь, и облако влажного воздуха, словно мокрый поцелуй, окутало меня. Пригнувшись, мы перешагнули через порог. Внутри мерно гудел вентилятор, противоположная дверь была наглухо забита, так что в оранжерее было настолько душно, что несколько капелек воды упали на меня с потолка. Пагода была крошечной, и мы стояли почти вплотную друг к другу.

— Вот здесь цветут мои орхидеи, — шепнул он, наши плечи почти соприкасались. Воздух был наполнен ароматом цветов, к которому примешивался еще и запах самого Августа. Несколько минут мы молча смотрели друг на друга. Я первой отвела взгляд.

— Ну, — сказал он, — пойдем посмотрим, что там задумали дядя Гарри и мой отец.

Мы вышли из теплицы. На улице, несмотря на лето, после пагоды казалось прохладно. Август повел меня домой. Я охотно покидала сад с птицами и рыбками. Охотно уходила оттуда, где мы были наедине.

3

Разве любовь не похожа на падающую звезду, быстро пролетающую по ночному небу?

А.

Август! — профессор Соколов поднял на нас глаза. — Куда вы подевались?

— Гуляли по саду.

— Можно было и не спрашивать. — Он взглянул на меня. — Это лучший способ впечатлить нашу прекрасную гостью. Август, Кэлли, это открытие если не века, то всей жизни. Нам всем предстоит большая работа.

— Нам всем? — Я посмотрела вопросительно на дядю Гарри. Моя кожа все еще была влажной после оранжереи, а сердце учащенно билось из-за того, насколько близко к Августу я оказалась. Интересно, дядя может услышать мое сердцебиение? И понял ли Август, какое впечатление он произвел на меня?

— Профессор Соколов собирается помочь мне выяснить происхождение рукописи. А это значит, Август, ты займешься поисками документов. А тебя, Кэлли, я отправляю вместе с ним представлять меня и Королевский аукционный дом. В конце концов, ты же проходишь у меня летнюю стажировку.

— Но почему я? Почему не ты? — спросила я. Я ведь еще так мало в этом понимала. Я приносила из «Старбакса» кофе для дяди Гарри и проверяла, чтобы он был правильно приготовлен — карамельный маккиато с соевым молоком, легкой пенкой и двумя пакетиками сахара. Я делала копии документов. Отправляла электронную почту. Печатала отчеты. Я просто работала во впечатляющем месте, чтобы придать вес моему школьному аттестату — Королевский аукционный дом был легендарной конторой. Но я не была исследователем. Хотя должна сказать, перспектива охоты за сокровищами вместе с Августом значительно улучшала мои планы на лето.

— Моя задача состоит в том, чтобы понять смысл надписей этого загадочного А. Поэтому эту работу я доверяю тебе. — И он многозначительно посмотрел на меня в духе «И ты еще споришь, когда тебе предлагают провести время с Августом?!»

— Ммм, и чем конкретно мы будем заниматься?

— Если рукопись датируется несколькими веками, стало быть, она побывала не в одних руках. Помнишь, что я говорил тебе о тайнах манускриптов?

Я кивнула.

— У этой книги долгая история. И мы должны ее изучить.

Доктор Соколов взял с полки книгу.

— Смотрите, это сборник поэм Уолта Уитмена. Первое издание. — Он передал ее мне. — Откройте первую страницу. Только осторожно.

На ветхой обложке коричневого цвета золотыми буквами было выведено: «Листья травы». Корешок был твердым, а страницы оказались очень хрупкими.

— Сколько ей лет? — спросила я.

— Она была издана в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году, — сказал Август. Он приблизился ко мне, когда я открыла книгу, и заглянул мне через плечо.

На титульном листе было напечатано посвящение, а внизу страницы чернилами была выведена подпись «Уолт Уитмен».

— Это его подпись? — спросила я.

Профессор Соколов улыбнулся.

— Примерная стоимость этой книги — тринадцать тысяч долларов. Но тот путь, который мы проделали, чтобы убедиться в достоверности подписи… этот путь такой же затейливый, как и состояние самой книги.

Я почувствовала легкую дрожь.

— Действительно, похоже на тайну, не правда ли? — Я закрыла книгу. — Пожалуйста, заберите ее у меня, пока я что-нибудь не порвала.

Меня исключили за неуспеваемость из балетного класса — грациозность была не самым сильным моим качеством, даже если не считать того, что вдобавок на мне было надето маленькое черное платье в стиле Одри Хепберн. Август наклонился ко мне.

— Мы доверяем тебе, — поддразнил он меня.

Дядя Гарри обратился к нам обоим:

— Вам придется распутывать клубок вековых тайн, — сказал Гарри. — Вы начнете с того, что мы знаем точно: книга попала к нам от семьи, выставившей на продажу всю коллекцию. Они наверняка получили палимпсест откуда-то еще. Нам нужно выяснить источник. И так вы начнете углубляться в историю.

Я оглянулась и обратилась к дяде:

— Я никогда такого не делала.

Я с удовольствием и дальше помогала бы ему в офисе и дома с исследованием и проверкой фактов. Посещала бы Нью-Йоркскую публичную библиотеку, где огромные каменные львы приветствовали меня, и рыскала бы там по справочному разделу, но выяснять, откуда взялся палимпсест… Я посмотрела на Августа.

— Не переживай, — сказал он. — Будет весело!

Он наклонился поближе и шепотом добавил:

— Ты и я. В поисках таинственного автора. Неплохо проведем лето, могло быть и хуже.

Профессор Соколов, улыбаясь, обратился к сыну:

— О чем вы там шепчетесь?

Август пожал плечами.

— Вторая причина, — продолжил Гарри, — почему я отправляю именно вас с Кэлли, — это то, что мы хотим сохранить все в тайне.

— В тайне? Почему?

— Кэлли, нельзя просто так объявить о находке, пока мы не поймем, с чем имеем дело. Вы двое можете найти всю необходимую информацию, не привлекая внимания к аукционному дому. Нам нужно выяснить, кто такой А. и в какую эпоху он писал.

— А почему вы так уверены, что А. — это он, — спросила я, — а не она?

— А Кэлли права, Гарри, — сказал профессор Соколов.

— Да-да. В любом случае палимпсест нельзя афишировать. Давайте не будем выдавать наших намерений. Уж не думаете ли вы, что люди обрадуются, узнав, что упустили фактически бесценную вещь. Это может быть просто опасно. Люди не так уж легко относятся к потерянному и обретенному богатству.

— Потерянное и обретенное богатство. Это все больше похоже на поиски сокровищ, — заметила я.

— Охота за сокровищами с детективной подоплекой. Два в одном, — добавил Август.

«И возможно, с любовным сюжетом и интригой», — подумала я про себя, бросая украдкой взгляд на сына профессора.

— Пойдем, я дам тебе свой электронный адрес и номер мобильного телефона, — сказал Август. — Визитка у меня в кабинете.

Я пошла за ним. Его кабинет располагался в небольшой комнате в конце коридора. Он чем-то напомнил мне сад — на окне стояли террариум и горшки с растениями. В огромном аквариуме лениво плавала золотая рыбка.

— А когда она вырастет, ты выпустишь ее в пруд в саду?

— Не знаю, мне нравится разговаривать с Альбертом.

— Альбертом? — От удивления я приподняла бровь.

Он пожал плечами.

— В честь Эйнштейна. Ну, что я могу сказать? Мы с ним болтаем о теории относительности и красивых девушках.

Я почувствовала, как опять заливаюсь краской.

Он вручил мне свою визитку.

— Там адрес моей электронной почты и номер телефона.

— Можно на секунду твой мобильник?

Он дал мне телефон, и я вписала туда свой электронный адрес, имя в скайпе и номер мобильного.

— Давай встретимся завтра в аукционном доме в девять утра?

Я кивнула.

— Хорошо.

— Мы должны быть готовы ко всему. Никогда не знаешь, куда тебя приведет рукопись.

Я уж было задумалась над этим, но потом услышала, как дядя Гарри меня зовет.

— Мне пора, — вымолвила я. Мне показалось, что мое сердце стучит так громко, что этот грохот эхом разносится по комнате.

Когда я спустилась в холл, дядя Гарри уже стоял у двери. Помахав Августу рукой на прощание, я вышла на улицу. Дядя последовал за мной, ухмыляясь.

— Что?

— Я знал, что платье в стиле Одри Хепберн попадет в цель.

— Ты мог бы меня предупредить. Ты мог бы сказать мне, что у профессора Соколова потрясающий сын.

Убийственно потрясающий, если уж честно. Он был гораздо круче любого мальчика во всей моей школе.

— Нет, не мог. Тогда ты бы стала волноваться и сходить с ума. Попыталась бы избежать этого, как ты сделала со своим школьным выпускным, или вообще отказалась бы идти на это непонятное свидание вслепую. В таких делах ты глупа, как курица, Кэлли. А так все прошло гораздо лучше.

— Гораздо лучше? Так у тебя был… план?!

Мы шли бок о бок к главной улице, чтобы поймать такси.

— Ну, не то чтобы я с самого начала знал, что книга — палимпсест, если ты намекаешь на это. — Он поднял руку, чтобы остановить машину. — Однако я бы нашел повод привести тебя сюда. Даже не знаю, почему мне никогда раньше не приходила в голову мысль познакомить вас двоих.

— А сейчас для этого была абсолютно объективная причина — загадка рукописи?

— Надо же, тебя это стало интересовать. Мне казалось, велен и пергамент — это для тебя так скучно.

— Нет, тут дело в другом, это уже погоня за тайной под названием «Кто такой А.».

— И ты конечно же ни в малейшей степени не заинтересована провести время с Августом?

Такси остановилось рядом с нами. В руке у меня все еще оставалась визитка Августа. Я перевела взгляд на дядю Гарри.

— Ну, если уж этим летом мне выпал шанс повыведывать тайны и поиграть в Нэнси Дрю… Да никакой парень не сможет сделать такое предложение еще более заманчивым.

Сев в такси, я улыбнулась. Лето палимпсеста принимало очень интересный оборот.

4

Любовь начинается с тайны?

А.

На следующее утро в девять часов я сидела в офисе аукционного дома и пила уже вторую чашку кофе (и что бы я делала без кофеина?), когда в помещение вошел Август. На нем были рубашка и модные джинсы. На входе он помахал нам с дядей рукой, и в ту секунду все внутри меня перевернулось.

— Так это она? — И он указал на рукопись, уже надежно спрятанную под стекло.

Я кивнула. Он наклонился к ней, чтобы поближе рассмотреть манускрипт.

— Вы осмотрели книгу еще раз, более внимательно? Что за человек этот А.?

— Не знаю, — сказал дядя. — Романтик. Кажется, увлечен звездами и солнцем.

— Мне все больше нравится этот тип. Я сам люблю солнце и звезды, — сказал Август, взглянув на меня.

Я включила ультрафиолетовую лампу.

— Сам посмотри на слова.

Когда он выдохнул, защитное стекло, отделявшее рукопись от окружающего мира, слегка запотело. Я заметила, как в свете лампы его зрачки расширились от удивления. Слова были едва видны и приобрели светло-голубой оттенок.

Я обратила его внимание на надпись:

— На той странице есть фраза об одиннадцати звездах, солнце и склоняющейся луне.

Он лукаво улыбнулся.

— Ну, тогда он больше, чем простой любитель звезд. Наш А. библеист.

— Как ты это узнал? — спросила я.

— Это цитата из Книги Бытия.

— Любопытно, — сказал дядя. Он наклонился ко мне и прошептал на ухо: — Жаль только, что он такой неразговорчивый.

— Помолчи, — едва слышно проговорила я в ответ.

Дядя Гарри поднялся.

— Ну, дети, я связался с Джеймсом Роузом, именно его коллекцию мы выставляем на аукцион. Вам назначена встреча у него дома в десять тридцать. — Гарри вручил мне записку с адресом. — И помните, мы не хотим предавать все огласке. Еще рано. Попробуйте разговорить его о прошлом коллекции. Можете сказать, что мы предполагаем, что одна или две книги могут быть очень редкими. В частности эта. Посмотрите, к чему эта цепочка приведет. Его отец мог приобрести рукопись, не догадываясь об ее ценности, или достать ее нелегальным путем. Антикварные вещи иногда так и перекочевывают из одной частной коллекции в другую. А порой книга проходит не совсем чистый путь.

— Ты хочешь сказать, люди крадут ценные книги? — спросила я.

Гарри энергично покачал головой:

— Одного весьма пронырливого и коварного вора даже окрестили Расхитителем гробниц.

— Не может быть! Ты шутишь, — смеясь, ответила я.

— Вовсе нет. Это очень замкнутый мир. Посуди сама, кто читает и собирает эти манускрипты? Музеи, аукционные дома, библиотеки и… коллекционеры. И люди, которые коллекционируют манускрипты, зачастую навязчивы и одержимы желанием обладать. Я знаю одну даму — не буду называть имя, но она каждую неделю появляется на страницах светской хроники, — которая бредит романом «Маленькие женщины» Луизы Мэй Олкотт. Она готова заплатить любую цену за первое издание — у нее уже есть семь экземпляров, насколько я знаю. Я думаю, что люди, которые собирают подобные коллекции, зачастую охотятся за чувствами. Пытаются обрести таким образом спокойствие.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я.

— Люди, которые любят книги и собирают такого рода издания, часто пытаются как будто возродить те чувства, которые эти книги пробудили в них. Вот, например, та дама из светской хроники. Я подозреваю, что «Маленькие женщины» в свое время, когда она училась в пансионе, были для нее утешением в одиночестве, а сейчас у нее есть деньги, чтобы покупать книги. И многие коллекционеры не остановятся ни перед чем. Поэтому и весь пройденный этими книгами путь не всегда представляет собой прямую. А зачастую он и вовсе нелегален.

— Я уже чувствую себя шпионкой. Эта бумажка с адресом самоуничтожится через десять секунд? — спросила я, протягивая зажатую в руке записку.

— Она — нет, а ты — да, если не поторопишься. Кстати, я слышал, что у вас, Август, практически фотографическая память? Постарайтесь запомнить каждое его слово и не делайте записей.

— Почему?

— Люди начинают нервничать и сдерживать себя, когда видят, что за ними записывают. Они боятся, что все, что они скажут, обернется против них.

— Хорошо, пойдем, Август.

Но он не двинулся с места и еще больше склонился над манускриптом.

— Август!

— Извините, но, кажется, А. был одинок… Такое чувство, что мы с ним хорошо знакомы.

— Вот опять! — Я скрестила руки на груди. — Неужели А. не может быть девушкой?

Август снова взглянул на манускрипт.

— Не думаю. Судя по почерку… я все-таки склонен считать, что это мужчина.

Я закатила глаза.

— Да брось ты! Как ты можешь узнать по почерку, кому он принадлежит?

Август усмехнулся так, что у него на щеках показались ямочки:

— Ладно, пусть А. остается пока просто А., ни мужчиной, ни женщиной. До тех пор, пока мы точно не узнаем.

— Спасибо. — Я улыбнулась ему в ответ.

— Что ж, — вмешался дядя Гарри, — было бы неплохо установить его личность. Тогда мы смогли бы проследить все перипетии палимпсеста. Возможно, его судьба окажется еще более невероятной и тем более ценной. Ну, вперед на поиски!

Мы вышли из офиса на улицу.

— Квартира Роуза находится всего в паре километров отсюда, — сказала я. — Прогуляемся?

Август кивнул, и мы пошли пешком.

— И почему ты не вернулась ночью в сад? — спросил он.

— А это предполагалось? — удивленно ответила я.

— Я думал, мой намек на гамак был достаточно прозрачным. — Он улыбнулся. — Я сегодня там спал. Думал, ты появишься.

— Но… — Я еще никогда не встречала таких откровенных парней, и мне это начинало нравиться.

— Недостаточно явное приглашение?

— Возможно. — Я приняла притворно обиженный вид, слегка выпятив нижнюю губу.

— Не делай так больше, иначе в следующий раз мне придется достать тебе луну, солнце, мир и все, что захочешь.

Моей нервной системе досталось по полной. С одной стороны, я готова была смотреть на него вечно, с другой — убежать куда-нибудь подальше. Когда он улыбался, он походил на мальчишку. Когда же говорил с серьезным видом, Август выглядел как молодой профессор, задумчивый и очень мудрый. В любом случае он был прекрасен.

Мы зашагали в ногу.

— Итак, Каллиопа. Ты перешла в выпускной класс? — спросил он меня.

— Да.

— И куда будешь поступать?

— Ну, это еще не решено.

— Почему?

Я пожала плечами.

— Отец хочет, чтобы я пошла по его стопам — в Гарвард на юридический. Унаследовала бы фирму и за деньги «умывала» людей в судебном зале.

— А чего хочешь ты?

— Хочу изучать английскую литературу или философию, но, по мнению отца, любой из этих предметов с практической точки зрения является абсолютно бессмысленным. Вообще я готова учиться где угодно, только не на юридическом.

— Ты с ним уже об этом говорила?

— Его ни в чем нельзя убедить. Еще никому этого не удавалось. Ты можешь говорить сколько угодно, но он остается глух, как бочка, как будто ничего и не было. Большую часть времени, когда я разговариваю с ним, я чувствую себя так, как будто подаю ходатайство судье.

Мне не очень нравилось то русло, какое принял наш разговор, и я хотела сменить тему. Видимо, Август понял мои чувства и сказал:

— Мой отец хочет, чтобы я поступил на отделение истории Средних веков. Но он вроде бы понимает, что я бы с большим удовольствием остался в саду и писал книги. Забавно, — добавил он и засунул руки в карманы, — в Нью-Йоркском университете учатся подростки из самых разных семей, и я иногда ловлю себя на мысли, что должен был бы позавидовать некоторым из них. Нормальным семьям. Тем, кто может вместе пойти куда-нибудь. Но нет, я никогда не испытывал такого чувства. Мой отец позволит мне стать тем, кем я сам захочу.

Он рассмеялся.

— Что?

— Ну, представь, даже в старших классах, что бы он сделал, если бы я вдруг его не послушался? Лишил бы меня карманных денег? Даже если бы я ушел из дома, сомневаюсь, что он побежал бы за мной.

— Ты так поступал?

Он покачал головой.

— Не мой стиль. Мы с отцом нашли общий язык.

Мы прошли мимо огромных витрин модного магазина, нескольких галерей, булочных, кулинарий. В конце концов мы дошли до светлого здания, в котором как раз и жил Джеймс Роуз.

— Ну вот, мы пришли. Входим в пасть ко льву, — прошептал Август.

Такая перспектива была мало обнадеживающей, но оттого не менее манящей. В духе Августа.

— Почему ты так думаешь?

— Это не первая моя охота за сокровищами. Представь себе Индиану Джонса, но только более решительного. Перепродажи частных коллекций часто таят сомнительное происхождение артефактов.

— Имеешь в виду, откуда они его взяли?

Он кивнул.

— В особенности если экспонат должен быть в музее, а не в частных руках.

Швейцар в темно-синей ливрее с золотой оторочкой на карманах, плечах и лацкане открыл стеклянную дверь. Выслушав нас, консьерж за мраморным столом набрал номер телефона и сказал:

— Передайте господину Роузу, что его здесь ожидают два посетителя — господин Соколов и госпожа Мартин. Хорошо.

Он положил трубку.

— Вам надо подняться в пентхаус, — сказал он и указал в сторону лифта.

— А где лестница? — спросил Август.

Я уставилась на него.

Консьерж тоже удивленно посмотрел на него:

— Господин Роуз живет на сорок пятом этаже.

— Замечательно.

У меня буквально отвалилась челюсть.

Швейцар указал на самую дальнюю дверь, рядом с которой значилась табличка «Лестница». Август невозмутимо направился к двери, и я последовала за ним. Он уже успел одолеть почти весь первый пролет, когда я, слегка задыхаясь, спросила:

— Есть веская причина, почему мы должны взбираться пешком на сорок пятый этаж?

— Я боюсь лифтов.

Он сказал это как само собой разумеющееся, но по пути наверх я все думала, не с приветом ли он или, может, он унаследовал крупицу отцовской болезни. Я тоже не в восторге от лифтов. Иногда мне кажется, что когда они резко останавливаются на этаже и пассажиры при этом подпрыгивают, это может порвать кабель или карабин, отправив всех вниз на верную и эффектную смерть. А порой я боюсь, что произойдет, если отключится электричество, как это было прошлым летом. Помнится, тогда много людей оказались запертыми в лифтах и вагонах метро. Но если выбирать между сороками пятью пролетами и оборванным кабелем, я все-таки отдам предпочтение лифту.

Где-то на двадцать пятом этаже я остановилась, пытаясь не сбить дыхание.

— Я… я, — задыхаясь, проговорила я, — я не смогу говорить, когда мы доберемся до квартиры.

— Я возьму это на себя.

Удивительно, но он даже не запыхался. Посмотрев на мой весьма печальный вид, он только пожал плечами:

— Я все время так хожу.

В конце концов вся взмокшая, ловя воздух ртом, почти не чувствуя ног, я вскарабкалась на последний этаж. Если бы Август не был таким классным, я бы убила его на месте.

Он терпеливо ждал, пока я приду в себя. Мы прошли через пустой облицованный мрамором холл. На этаже было только две квартиры. Апартаменты Джеймса значились под табличкой 45А. Август постучал, и дверь нам открыл дворецкий — по крайней мере, я так решила — в безукоризненно чистой и выглаженной униформе. Это был пожилой господин, и пока он вел нас в гостиную, я прошептала Августу:

— Он так похож на бэтменовского Альфреда.

Квартира по своим размерам была больше даже клуба для боулинга. Все окна — каждое в пол — выходили на Центральный парк. Яркий солнечный свет заливал все пространство.

Но убранство апартаментов выглядело достаточно мрачно. Многочисленные бронзовые скульптуры вырывались из пола, словно инопланетные существа из фильмов ужасов, выбирающиеся из тел своих жертв. Мебели в гостиной было немного: посередине стоял белый диван и такое же кресло. Температура была бы комфортной для белых медведей, но, учитывая мой весьма непростой путь сюда, я была этому очень даже рада.

Джеймс Роуз вошел из другой двери. Видимо, где-то в глубине души я уже успела составить представление о человеке, который мог бы владеть такой квартирой. И в моем воображении это был Брюс Уэйн.

Вместо этого мы получили пингвина. Невысокого коренастого мужчину с птичьими чертами лица.

— Привет! — сказал он. Мы подумали, он обращается к нам, но потом заметили у него в ухе гарнитуру. Очевидно, полностью завладеть его вниманием нам не светило. Он едва удостоил нас взглядом.

— Господин Роуз, — начал Август, — в данный момент эксперты аукционного дома оценивают стоимость вашей коллекции. Надо заметить, она весьма впечатляющая. И мы подумали, может, ваш отец оставил какую-либо информацию о средневековой рукописи? Той, что с плотными страницами, о Часослове?

— Подожди немного, — сказал он в гарнитуру. — Я ничего не знаю об этой книге. По правде говоря, о коллекции я тоже ничего не знаю. Как и мой отец.

Я чуть покачала головой.

— Но он же…

Джеймс поднял руку, прерывая меня.

— Нет, на самом деле коллекцией занималась моя мать. Это было ее увлечением. Когда они развелись, при разделе имущества коллекция досталась отцу. Так что о книгах я ничего не знаю, я собираю скульптуры двадцатого века. Занимаюсь семейным бизнесом. И меня в данный момент интересует только прибыль от продажи коллекции. Так что ничем не могу вам помочь.

— А мы можем поговорить с вашей матушкой?

— Конечно, если найдете ее. Мы не поддерживаем отношения друг с другом. И я не знаю, где она живет.

Мы с Августом обменялись взглядами. Он сказал:

— Спасибо за уделенное время, господин Роуз. Если вы вспомните еще что-нибудь, вот визитка аукционного дома. Свяжитесь, пожалуйста, с этим человеком. — Он дал ему визитку из плотного картона цвета слоновой кости, на которой золотыми буквами было выведено имя дяди Гарри.

— Да-да, конечно. Мне нужно ответить на этот звонок.

И он отвернулся, даже не удосужившись попрощаться с нами.

— Что ж, зря потеряли время, — сказала я Августу. — Конечно, головокружительный подъем на сорок пять этажей был очень полезен, но владелец нам так ничего и не сказал.

— Ну, не совсем уж ничего. — Август подсел ко мне. Мое сердце яростно забилось, как будто я только что опять поднялась по лестнице. И как может человек, которого я только вчера увидела, так воздействовать на меня? — Коллекция была во владении его матери. Если она такой же коллекционер, каких я встречал, то она точно знает все детали, связанные с каждой книгой. Кто-то заботился о коллекции.

— И где нам ее искать?

Альфред — дворецкий вовсе не Бэтмена, как выяснилось, — вернулся, чтобы проводить нас до двери.

— Не знаю, — сказал Август. — Но где-то же она живет, верно? Она же не просто исчезла. Мы найдем ее и продолжим собирать наш пазл.

Альфред закрыл за нами дверь, и мы начали наш долгий спуск вниз по лестнице. После такого марафона я с трудом держалась на ногах.

— Август?

— Да?

— Ты когда-нибудь пользуешься лифтом?

— Не-а.

Я вздохнула. Мы продолжили спускаться. На лестнице было душно и пахло цементом. Наконец мы достигли выхода в холл. Когда мы открыли дверь, дворецкий Джеймса Роуза уже стоял внизу с мусорным мешком.

— Вот, — прошептал он и вложил бумажку в мою руку. — Я сказал ему, что пошел вынести мусор.

Я развернула записку и прочитала:

МИРИАМ РОУЗ

Шор Холлоу Лэйн, 448

Нью-Йорк

— Спасибо, — с благодарностью ответила я.

— Миссис Роуз — самая благородная дама из всех, кого я знаю. Я работал у нее двадцать лет. Ее муж был ужасным человеком… Сын не лучше. Для нее продажа рукописи стала бы страшным ударом, ведь она значила для нее так много. Сообщите ей, что манускрипт выставили на продажу.

— Мы обязательно так и сделаем.

— Спасибо. Мне лучше поспешить, пока он ничего не заподозрил.

— Только один вопрос! — сказал Август.

— Да?

— Он действительно не знает, где она?

— Разумеется, знает. Просто не хочет, чтобы вы тревожили ее насчет коллекции.

— Спасибо еще раз.

Оставшись с Августом наедине, я спросила:

— Зачем ты задал этот вопрос?

— Это доказывает, что он, по крайней мере, понимает, как ценна коллекция. Это не просто стопка страниц. И я уверен, он еще до нашего прихода знал, что рукопись — не простой Часослов. Этой книге место в музее, а не взаперти, где о ней никто не заботится.

— Бедный А., — прошептала я.

— Почему ты так говоришь?

— Его тайны скрыты от посторонних глаз. Думаю, А. хотел сообщить что-то. Хотел рассказать нам о чем-то. Хотел, чтобы мир узнал об этом. Что бы это ни было, мы должны это выяснить. Кто-то же должен узнать об А.

— Ты сказала «он».

Я рассмеялась.

— Или она.

Но чем дольше я думала об этом, тем больше была уверена в том, что А. был мужчиной. Швейцар распахнул перед нами дверь, и мы вновь оказались на залитой солнечным светом улице.

— Нам незачем торопиться в аукционный дом. Хочешь пройтись по Центральному парку и перекусить? — спросил Август.

— Конечно, — ответила я.

Мы двинулись по направлению к парку. Солнце уже достаточно сильно припекало. Когда мы вошли через главные ворота рядом с Музеем естественной истории, мы попали под сень деревьев.

— Хочешь хот-дог? — спросил Август, указывая на лоток, расположившийся под голубым в полоску зонтом.

— Думаю, я пожалею об этом, но давай.

Август заказал два хот-дога и две колы.

— Пойдем к Черепашьему пруду?

— Не припомню, чтобы я там когда-либо была.

— Тогда пошли. — Мы взяли еду и свернули на дорожку. — Черепаший пруд — просто потрясающее место, там всегда тихо и спокойно. Ни громкой музыки, ни магнитофонов, ни скейтеров. Только черепахи.

Мы прогулялись до пруда. За исключением возвышающихся где-то вдалеке небоскребов, ничто больше не напоминало о Манхэттене. Мы отыскали плоский камень и уселись на него. Я тут же скинула сандалии и вытянула ноги.

Август снял кроссовки, допивая на ходу колу и доедая хот-дог. Как только мы присели, из воды показалась черепаха. Она стала взбираться на берег.

— Может, тебе завести черепаху в саду? — предложила я.

— Я подумывал об этом, — ответил он, смеясь, — но маленькие черепашки живут в среднем шестьдесят — семьдесят лет. Все-таки это серьезное обязательство. Придется менять табличку у двери на «Соколов и Сыновья, и Черепаха».

Присевшая рядом с моей ногой бабочка вновь взлетела и пролетела в миллиметре от моей щеки.

Август внимательно посмотрел на меня, и на секунду наши глаза встретились. Он был так красив, и что-то в его взгляде по-прежнему заставляло меня краснеть. Я молилась, чтобы яркие солнечные лучи уже превратили мое лицо в помидор, так что он ничего не смог бы заметить.

Он улегся на спину и принялся изучать небо и облака.

— Я вижу верблюда.

Я посмотрела наверх, что было лучше, чем смущенно разглядывать его.

— О да, нашла. А вон там херувим.

— Ага. Посмотри сюда! — И он указал пальцем. — Как ты думаешь, на что оно похоже?

Я оперлась на локти и внимательно рассматривала облако.

— Не знаю.

— Это же палимпсест.

Я игриво ударила его по руке.

— Ну конечно!

— А что? А. попытался нам что-то поведать.

— Ага, ну да.

— А. говорит: «Найдите меня!»

Я выпрямилась и обхватила руками колени, уткнувшись в них подбородком.

— Теперь вижу, — ответила я, подыгрывая ему. — Смотри, облако меняется, теперь похоже на вопросительный знак. А. говорит: «Раскройте тайну!»

— Вот это уже правильный настрой, Кэлли. Ты ведь понимаешь, что не сможешь вернуться в Бостон, пока мы все не узнаем.

— Тогда в нашем распоряжении только восемь недель.

«Восемь недель», — повторила я уже про себя. И я вернусь в реальность, в Бостон. Если что-то все-таки выйдет из этой затеи, это будет грандиозное лето. Я так и слышала, как отец повторяет мне, словно мантру: «Каллиопа, будь разумной. Каллиопа, будь практичной. Каллиопа, всегда думай о цели».

— А что, если нам не хватит восьми недель?

— Ну, больше у меня в запасе нет.

Я должна была смириться с действительностью. Восемь недель.

— Что ж, нам лучше поторопиться, — сказал Август, вставая, и протянул мне руку. Я вновь немного смутилась.

Надев сандалии, я запрокинула голову в поисках облака. Оно вновь превратилось в пушистую вату и уже ни на что не походило.

5

Я томлюсь.

А.

Итак, новое задание: на этот раз вы посетите Мириам Роуз, — сказал Гарри, внимательно рассматривая записку, которую нам вручил дворецкий. — Я уже позвонил ей. Я, кстати, с ней знаком — несколько раз встречался на различных общественных мероприятиях, однажды она устраивала благотворительный бал. Конечно, это было еще в период ее замужества. До того, как все двери закрылись перед ней и она, бедняжка, превратилась в изгоя Нью-Йорка. Вы встретитесь с ней завтра утром. Она вам понравится.

— Что ты имеешь в виду под «изгоем»? — спросила я. Я сидела в офисе дяди и пила диетическую колу. Август налил себе холодного чая. После нашей обеденной прогулки мое лицо благополучно приобрело ярко-розовый оттенок.

Гарри включил компьютер, кликнул пару раз мышкой и развернул к нам экран монитора.

— Мириам Роуз, — сказал он. — Это день ее свадьбы. Фото из архива «Нью-Йорк Таймс».

От восхищения у меня перехватило дыхание. Хотя фотография была черно-белой, я еще никогда не видела такой красивой женщины. Она напоминала кинозвезду начала века. Светлые волосы пепельного цвета были уложены в шиньон а-ля Грейс Келли, тем самым обнажая длинную и грациозную шею. Облегающее кружевное свадебное платье сложного покроя подчеркивало осиную талию, а внизу плавно переходило в длинный красивый шлейф. Ее фарфоровые руки были больше похожи на кукольные, подобные бутону розы губы и высокие скулы подчеркивали бледный цвет глаз.

— Она потрясающе красива, — сказала я.

— Да, и она вышла замуж за Роуза много лет назад. По всей видимости, она долго закрывала глаза на все его внебрачные похождения. К тому же он славился своей вспыльчивостью и готовностью довести любое дело до драки. Но несколько лет назад чаша ее терпения окончательно переполнилась, и они развелись. Роуз сильно навредил ей и практически разрушил ее жизнь. Его целью было полное ее уничтожение, поэтому он отсудил у нее все до последней копейки и убедил всех друзей и даже двух детей отвернуться от Мириам.

— Но как они могли так поступить, они же друзья? И как же дети?

— Фамилия Роуз — его. А следовательно, он наследник и всего богатства, общественных фондов, предметов искусства, домов в Лондоне, Женеве, Лос-Анджелесе, и это не считая трех квартир в Нью-Йорке. Их мир был в его власти. Целиком. Она была без гроша, когда выходила замуж, что в то время считалось позорным мезальянсом.

Он нажал несколько клавиш на клавиатуре компьютера и поднес курсор мышки к появившейся на экране ссылке:

— Прочтите эту статью. В свое время одному журналисту порядочно заплатили, чтобы он выдумал ее биографию. Настоящая Мириам Роуз пришла из ниоткуда. А в этом городе, в том обществе… все крутится вокруг денег и власти.

Я придвинулась поближе и быстро проглядела статью.

— И еще кое-что, одну минутку. — Дядя кликнул мышкой, и на экране появилась фотография времен восьмидесятых. На ней снова была Мириам, на этот раз в невероятно элегантном бархатном платье рубинового цвета. — Это снято на балу Музея искусств Метрополитен.

— Мне кажется, я где-то уже видела это платье, — сказала я.

— Это Валентино. И помнишь то ожерелье на Джулии Робертс в фильме «Красотка»? В котором она появилась в оперном театре? Оно было скопировано с ювелирного сета из бриллиантов и рубинов, принадлежавшего Мириам. Посмотри повнимательнее. Не припоминаешь?

— Точно! — воскликнула я и, подсев поближе, стала рассматривать фотографию. — А сколько ей здесь? Лет сорок?

Гарри посчитал в уме.

— Думаю, да.

— Все равно она великолепно выглядит.

— Знаешь, сорок лет — это еще не смертельно, — сказал дядя, глубоко вздохнув.

Я улыбнулась.

— Простите, о великий страж крипт.

— Не вынуждай меня убить мою дорогую племянницу.

— Единственную племянницу, — поправила я его. Я снова взглянула на Мириам в красном платье. — Она улыбается, а в глазах грусть. Мне жаль ее.

— Мне тоже, — тихо пробормотал Август.

— Интересно, — сказал Гарри, возвращая на экран свадебную фотографию, — она понимала тогда, стоя перед камерой и светясь в этом платье, какие испытания ее ожидают впереди?

— А разве кто-нибудь из нас может знать будущее? — спросил Август. — Я вчера даже и не подозревал, что познакомлюсь с Каллиопой.

Я почувствовала, как мои щеки вспыхнули. Дядя довольно ухмыльнулся. Он был весьма горд своими сватовскими способностями. Ему уже удалось устроить три свадьбы среди его друзей, и он был крестным одного ребенка, родившегося в такой семье.

Август поднялся с кресла.

— Мне пора возвращаться домой. Нужно еще по пути зайти за продуктами, а то меня, скорее всего, завтра целый день не будет дома… — И добавил, обратившись ко мне: — Какие планы на сегодняшний вечер?

Я уж было стала отнекиваться, что мне нужно остаться с дядей дома, как вдруг дядя выпалил:

— Никаких.

Я недоуменно посмотрела на него.

— На сегодня все, она свободна. Идите! — И он помахал рукой, как будто выгоняя муху из офиса.

Август улыбнулся.

— Что скажешь? Составишь мне компанию в магазине? Обещаю, я приготовлю ужин.

— С удовольствием! — И я встала. Я, конечно, даже и не думала отказываться провести побольше времени с Августом. — Увидимся позже, дядя!

— У тебя есть деньги на такси? Я не хочу, чтобы ты поздно возвращалась на метро.

Я кивнула.

— Хорошо, тогда до скорого, дорогая. Отдыхайте.

Мы с Августом вышли на улицу и пошли в сторону метро. Я приложила проездной к турникету, Август достал свой билет, и мы стали спускаться вниз по лестнице. Мои ноги не замедлили напомнить мне о почти сотне пролетов, которые я уже успела преодолеть этим утром.

— Ты ездишь на метро и при этом боишься лифтов?

— Я люблю поезда, — ответил Август. На станцию въехал поезд, и поднятый им ветер растрепал мои волосы. Август убрал прядь волос с моего лица. В ту минуту я позабыла, что вокруг нас люди, торопящиеся выйти или, наоборот, войти в вагоны. Он взял меня за руку, мы вошли, двери за нами закрылись. Все места были заняты, поэтому нам пришлось стоять.

Август ухватился за верхний поручень. Он был таким высоким — ему для этого не потребовалось никаких усилий. А я оказалась в тисках: с одной стороны — он, с другой — мужчина в костюме и с портфелем, а рядом пожилая женщина в наушниках и с айподом в руке. До меня доносилась песня «Биттлз».

Как только поезд тронулся, вагон стало сильно раскачивать. Я пыталась дотянуться до поручней, но из-за своего невысокого роста не могла за них ухватиться. Тогда Август взял меня за руку, чтобы я могла сохранять равновесие. Когда поезд устремился по темным туннелям метрополитена, мы с Августом стояли почти вплотную друг к другу, так сильно нас стиснуло со всех сторон. Единственное, что я слышала, это его тяжелое и учащенное дыхание.

В вагоне было душно, от Августа исходило тепло… В какой-то момент поезд резко затормозил, и меня прижало к нему.

На минуту я прикрыла глаза. Я не могла понять, хочу ли я, чтобы мы сейчас поцеловались и уже наконец прошли эту стадию, или мне просто страшно, поскольку мне еще никогда никого так сильно не хотелось поцеловать. До конца нашей поездки я так и не решилась открыть глаза. Я очнулась только тогда, когда поезд остановился. Август пристально смотрел на меня.

— Пошли, — прошептал он.

Держась за руки, мы прошмыгнули сквозь толпу и выбрались по ступенькам наружу.

— Магазин отсюда недалеко.

Мы так и не разняли рук. Я слышала, как бешено колотится мое сердце, и очень обрадовалась, войдя в магазин, ведь я наконец могла отвлечься от пугающей мысли, как сильно я хотела его поцеловать. Я еще никогда так не паниковала. Немного нервничала на первых свиданиях, это да, обычное дело (хотя не то чтобы у меня было так уж много первых свиданий). Но здесь было что-то иное.

Август нашел тележку и направился в отдел овощей и фруктов.

— Что скажешь насчет тунца со спаржей и кускусом на пару? — сказал он, выбирая длинную и прямую спаржу.

— Я бы ответила, что единственный в моей жизни порыв что-то приготовить успешно закончился знакомством с хлебопечкой, так что твое предложение звучит очень даже заманчиво.

Август рассмеялся.

— Значит, хлебопечка? Что ж, может быть, ты сможешь приготовить десерт.

Я покачала головой:

— В итоге мой хлеб безнадежно сгорел. Не верится, что ты действительно можешь приготовить такой ужин. — Дядя Гарри поклонялся доставке еды на дом, а Гейб все дни проводил в театре. В Бостоне либо я ела с семьей моей лучшей подруги, чья мама искренне полагала, что повар китайского ресторанчика за углом почти что член ее семьи и призван исполнять все ее прихоти, либо, когда приезжал отец, мы ели в его загородном клубе. В остальное время я питалась едой быстрого приготовления или чем-то замороженным, что можно положить на противень в духовку, нагретую до 425 градусов, и после этого назвать мясом.

— Как ты уже поняла, мой отец не выходит из дома, поэтому я всегда старался приготовить все так, чтобы блюда походили на меню ресторана. В тринадцать я уже научился готовить соус голландез.

— Впечатляет.

— Погоди ставить оценку, ты ведь еще не отведала моей стряпни. У меня кускус иногда получается комковатым.

Мы шли мимо стеллажей с продуктами, по пути пополняя содержимое тележки свежими овощами, хлебом, соком и содовой. Неожиданно Август достал из пластмассовой вазы у одной из полок букет цветов и преподнес его мне.

— Это для тебя.

До меня донесся тонкий аромат ирисов. Август не походил ни на кого из тех, с кем я раньше встречалась. Несколько сбитая с толку, я не знала что и думать. Мне вообще не хотелось думать, только ощущать его рядом с собой.

Он расплатился за продукты, и мы прошли пешком несколько кварталов до его дома.

— Папа! — позвал он, войдя в дом.

— Я здесь, Август, — послышался голос из коридора.

— У нас в гостях Каллиопа.

Я последовала за Августом на кухню. Разобрав сумки, он вышел в коридор и заглянул в кабинет отца.

Я встала рядом с дверью. Профессор улыбнулся при виде нас.

— У нас сегодня тунец со спаржей. Будет готово через полчаса.

Профессор Соколов отмахнулся.

— Нет, спасибо. Извини, я не успел тебя предупредить. Я не знал, когда ты вернешься, поэтому сделал себе бутерброд и поел здесь. Так что пообедайте вдвоем с Каллиопой.

— Уверен?

— Конечно.

— Ладно, тогда я пойду.

Август вернулся обратно на кухню. Я улыбнулась профессору и помахала ему рукой на прощание. Он, широко улыбаясь, подмигнул мне. Я мельком взглянула на его стол. Тарелки не было — значит, он не ел. В плане сватовства он был так же плох, как и дядя Гарри.

Август включил подсоединенные к айподу музыкальные колонки. Затем полистал страницы на планшете, пока, видимо, не нашел то, что искал. Из динамиков полился сказочный голос Норы Джонс.

Убрав несколько покупок в шкаф, Август принялся доставать сковородки.

— Чем я могу тебе помочь?

— Не надо. Ты уже упомянула, что не умеешь готовить. Так что к моим сковородкам я тебя и близко не подпущу, — стал он меня поддразнивать.

— Тогда я просто буду смотреть. — И притворившись обиженной, я отошла в другой конец кухни.

— Куда ты? Отсюда тебе лучше будет видно.

— У меня и отсюда открывается хороший обзор, — сказала я.

— Но так я не чувствую потрясающий запах твоих духов.

Он повернулся и протянул небольшую вазу для букета, который он мне купил, и принялся за готовку. Обычно я как-то не обращала внимания на руки парней, но мне безумно нравилось наблюдать за тем, как Август мелко нарезает петрушку и чеснок, нравилось, как его пальцы обхватывают рукоятку ножа. Его руки казались такими сильными.

Вскоре вся плита уже была заставлена шипящими сковородами, из которых валил пар. Мой повар взял небольшой кувшин с водой, добавил туда несколько долек лимона и понес его в сад через заднюю дверь. Он начал выносить тарелки, и я принялась ему помогать.

Выйдя в сад, я тут же почувствовала, как мое тело расслабилось, и мне стало хорошо. В пруду журчала вода, вокруг весело щебетали птицы. На изгороди, огибающей весь сад, висели зажженные фонарики. Вечерело, но летом в это время еще не темно. Должно быть, с наступлением сумерек сад выглядит просто чарующе.

Я направилась к столу, который накрывал Август, — обычный стол из кованого железа с двумя стульями. Он накинул на него белую льняную скатерть и расставил свечи.

— Присаживайся, — сказал он. — Я сейчас принесу остальное.

Вернувшись, он поставил на стол блюда с едой. Все было безупречно — даже кускус. И действительно, создавалось впечатление, будто мы сидим в ресторане. Я не переставала отдавать Августу должное за то, что он смог свыкнуться со странностями своего отца.

Он спросил меня:

— А почему тебя назвали Каллиопой?

— Это имя одной из дочерей Зевса. В переводе с греческого значит «красивый голос». Моя мать была певицей, и я думаю, она хотела, чтобы я пела. Но если бы ты только слышал мой голос… в общем, я могу со всей уверенностью сказать, что мое имя мне вообще не соответствует. Я не Нора Джонс. А твое имя? Август — по месяцу рождения?

Он кивнул:

— Да, правильно, я родился в августе. К тому же любимым скульптором моей мамы был Огюст Роден.

Весь вечер мы болтали о наших родных и о музыке. Обо всем и ни о чем одновременно. Когда с ужином было покончено, небо уже превратилось в темно-синее полотно с мазками розового цвета. Это идеально отражало состояние моей души.

Август встал.

— Пойдем покормим рыбок.

Мы подошли к пруду. Большие золотые рыбы неспешно подплывали к поверхности, ожидая своей трапезы. Мы наблюдали, как рыбы в танце переворачиваются на бок, и кидали им лакомство. Потом мы присели на скамейку недалеко от водопада, тихое журчание воды доносилось до нас.

— Думаешь, Мириам Роуз приведет нас к А.?

Он пожал плечами и, взяв меня за руку, стал медленно водить указательным пальцем по ладони. Несмотря на жару, я поежилась.

— Я уже привык к тому, что когда, казалось бы, все становится ясно… вдруг обнаруживается новый слой загадок, — сказал он.

Он продолжал гладить мою руку, и так мы и сидели в тишине его сада, освещенного белыми лампочками. Птицы тихо переговаривались в своих гнездах. И мне чудилось, что мы единственные люди во всей Вселенной.

6

Бури свирепствуют. Страсти грохочут.

А.

Август настоял на том, чтобы поехать со мной на такси и проводить меня до дома. Он хотел убедиться, что я благополучно доберусь. Мы попрощались, и я смотрела вслед такси, увозившему его обратно в Гринвич Вилладж. Мне вдруг стало так плохо и тоскливо, что я чуть не упала в обморок. Его не было только минуту, а казалось, что прошла целая вечность.

Дядя Гарри уже ждал меня наверху. На столе стояла бутылка красного вина, из колонок тихо доносился джаз. Это был традиционный ритуал дяди Гарри и Гейба: каждый вечер дядя ждал, когда Гейб вернется домой, под музыку Герби Ханкок, или Джона Колтрейна, или Майлса Дейвиса они выпивали по бокалу вина и пересказывали друг другу все события дня.

— Каллиопа, — улыбнувшись, сказал дядя, — ну, скажи же мне, что платье из «Барни'с» и мой своднический нюх меня не подвели. Вы хорошо провели время?

Я счастливо улыбнулась, не зная, что ответить. Неожиданно для себя я выпалила:

— Дядя, он потрясающий. Абсолютно идеальный.

— Лучше, чем тот парень, с которым ты встречалась… как его? Ну, тот, что поступил в Бостонский колледж по гранту для игроков великой игры лакросс. Как, стало быть, его звали?

— Ты прекрасно знаешь, что его имя Чарли. — Я покачала головой. — Тебе он никогда не нравился.

— И разве я ошибался?

— Ты ведь все равно заставишь меня это сказать, да, страж крипт?

— О, — театрально протянул он, притворившись, что достает нож из груди. — Ты опять испытываешь судьбу и разглашаешь эту тайну? И да, я таки заставлю тебя признать свою неправоту.

Подыгрывая ему, я стиснула зубы:

— Насчет Чарльза ты оказался прав. Действительно, он был в некотором плане ненадежен. Особенно в том, что он мне изменял.

— И как я тебе тогда говорил, время лечит. Пройдет совсем немного времени, и ты снова воспрянешь духом и найдешь парня, такого же особенного, как и ты. Но под «немного времени» я не имел в виду, что нужно забыть про личную жизнь до конца школы. Так что я обязан был вмешаться и взять все в свои руки.

— Просто в этом году мне так никто и не понравился. Не знаю… но Август… никто не может быть таким классным, умным и милым одновременно. Никто.

— О да, он может. Я уже давно знаю их семью. Кэлли, это не просто какой-то очередной парень, с которым я тебя мимоходом познакомил. Как, например, сын Мейерсов, там, в холле, помнишь? Он и в подметки тебе не годится.

— От него просто мурашки по коже.

— Точно. Помнишь Джорджину из бухгалтерии? Она мне раз сто показывала фотографию своего сына, хотела, чтобы я вас свел. Но я узнал от Стеллы из исследовательского отдела, что он просто чума египетская, с большой буквы Ч. Его выгнали уже из двух частных школ.

— О, тут кто-то занимается сплетнями? — поддразнила я его.

— Только потому, что это касается тебя. А вот Август… он круглый отличник, у него приятная внешность, он заботится о своем отце. Умный и галантный. Он как раз тот тип, о котором я мечтал для тебя. Что ж, теперь вернемся к главному. Я был… каким? Что ты там говорила?

— Старым?

— Нет, после этого.

— Прав. — Я зевнула. — Пойду-ка я спать. Мы с Августом рано утром едем к Мириам Роуз, а нам надо еще и на пароход успеть.

— Хорошо, солнышко. — Он пригубил вина. — И Кэлли…

— Да?

— Ты достойна быть счастливой. Помни об этом.

— Ладно, спасибо.

— И это нормально — развлекаться и делать что-то для собственного удовольствия, а не для того, чтобы это хорошо смотрелось в приложении к диплому Гарварда.

Я кивнула и подошла к дяде, чтобы поцеловать его на ночь.

— Спасибо, страж крипт.

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

Переодевшись в футболку и шорты, я взяла пульт и стала переключать каналы. Не прошло и десяти минут сериала «Закон и порядок», как я уже заснула.

Примерно посреди ночи мне приснилось, что я стою внутри замка. Во всяком случае, мне казалось, что это замок. Я ходила из комнаты в комнату и искала кого-то. Или убегала от чего-то. Какой-то голос кричал: «Беги! Беги!» Я подумала, что это голос Августа, но нет, не его. И тут я проснулась. Видимо, я металась во сне, поскольку запуталась в простыне. И в ту самую секунду — 3:07, как мне поведали часы на тумбочке, — засветился экран моего мобильника.

Мне пришло сообщение. От Августа. В 3:07.

Я скучаю

Я ответила:

Я тоже

Странно, как это я могла скучать по кому-то, кого видела буквально накануне и с кем я познакомилась два дня назад. Но я и правда скучала. Мой телефон снова ожил:

Никак не могу дождаться завтрашнего дня. Не спится.

Я улыбнулась и написала:

Я только что проснулась. Дурной сон.

Потом снова от него:

Что снилось?

Я ответила:

Точно не помню.

Отправив сообщение, я взбила подушку.

Ложись спать. Увидимся завтра. Приятных снов.

Утро было серым и унылым, а небо казалось зловещим. И хотя мне не было тоскливо на душе, после беспокойной ночи я чувствовала себя разбитой.

Я села в кровати и провела рукой по волосам. Ночью ко мне пришел Агги и теперь лежал на моей подушке, тихо мурлыча. Как бы я хотела сейчас так же мирно уснуть.

Встав с кровати, я посмотрела в зеркало. Мда, здесь точно понадобится консилер.

Я приняла душ, накрасилась и надела джинсы, кофту, а поверх еще белый свитер. Кинув в сумку айфон, кошелек, блеск для губ и расческу, я прошла на кухню. У обеденного стола стоял Гейб и завтракал любимой булочкой с маслом и медом.

— В этом воздухе витает любовь, — сказал он, приветствуя меня и протягивая мне мою любимую кружку, в которую он уже налил кофе.

— Возможно, — ответила я, пытаясь изобразить невозмутимость.

— Я вижу ее в твоих глазах.

— Мои глаза, а заодно синяки под ними сейчас могут сказать только об одном: я плохо спала.

— Вначале всегда так бывает. Влюбленность мешает сну. Пропадает аппетит. А мозг превращается в кашу.

— Ну, я действительно не могла уснуть. И есть мне тоже как-то не хочется.

— Гарри уже давно приглянулась роль свата. Ты знала, что он свел Лион с Джеймсом? И Лиз, мою преподавательницу по вокалу, с Дариусом. И мою сестру Бриджит с ее новым бойфрендом Стюартом. Он частый посетитель социальных сетей для знакомств. А эта рукопись… возможно, это судьба. Он так хотел вас познакомить, а манускрипт облегчил ему задачу.

— Мне послышалось, или тут кто-то говорит про сватовство? — сказал дядя, войдя на кухню, и, наклонившись, поцеловал меня в макушку. Чмокнув Гейба в щеку, он взглянул на часы. — Кэлли, ты готова? Где вы с Августом встречаетесь?

— Он заедет за мной.

Я отхлебнула кофе. Через несколько минут позвонил консьерж и сообщил, что Август ждет меня в холле первого этажа. Мое сердце опять перешло в ритм бешеной чечетки — и вряд ли причиной тому стал кофеин.

— Как я выгляжу?

— Как мечта. А теперь иди… и не забудь позвонить мне после встречи с Мириам.

Я схватила сумку и поспешила на лестничную клетку. Нажав на кнопку, я стала мысленно подгонять лифты. В конце концов двери одного из них открылись.

Пока я спускалась вниз, внутренний голос мучил меня вопросом, а не пригрезился ли мне Август. Придумала, как он прекрасен. Но потом я издалека увидела его, он обернулся, и мне просто захотелось побежать к нему. Он первым подошел ко мне и обнял.

— Готова гоняться за тайной А.?

— Ага, — сказала я, широко улыбаясь и отстраняясь от него. Мы взялись за руки и пошли к метро. Доехав до Лонг-Айленда, мы вышли к паромной станции.

Погода менялась на глазах: поднялись высокие волны, а ветер соленой водой хлестал меня по щекам и растрепал мои волосы.

— Поднимается буря, — громко сказала я Августу, поскольку меня совсем не было слышно.

Он кивнул и встал рядом со мной, наблюдая, как паром входил в док. Ветер раскачивал его из стороны в сторону, словно игрушечную лодку, плавающую в ванне.

Несколько человек поднялись на борт. Мы сразу ушли в крытую часть парома и уселись на стулья. Я дрожала, и Август приобнял меня.

— Я не ожидала, что погода так сильно испортится, — сказала я.

— Я тоже. И даже не посмотрел прогноз погоды, — ответил он и прищурился, вглядываясь вдаль. Вспышка молнии разрезала небо.

Едва отойдя от причала, паром аж подпрыгнул. Его кидало из стороны в сторону, волны легко подбрасывали нас. Я старалась сконцентрироваться на черных облаках, чтобы меня не укачало. Как же мне хотелось почувствовать твердую землю под ногами до того, как мне окончательно станет плохо. Когда мы наконец причалили, капитан вышел на рулевую рубку и сказал:

— Наверное, на сегодня это последний рейс.

Я с тревогой посмотрела на Августа:

— Что, если мы не сможем вернуться?

Он пожал плечами:

— Переплывем.

Я закатила глаза:

— Ну конечно, как же я сама не догадалась.

— Послушай, я не знаю. Но мы проделали такой путь не для того, чтобы бросить все и не встретиться с Мириам Роуз. Может, во второй половине дня распогодится.

Согласно навигатору в айфоне, до дома Мириам можно было дойти прямо с пристани. Мы шли по прибрежной улице и пытались разобрать таблички с названиями улиц. Буквы на них уже почти стерлись и стали темно-коричневого цвета.

Дом Мириам находился вблизи пляжа, но за кустами и зеленью его едва было видно, он утопал в кустах сумаха и высокой траве. Когда мы дошли до калитки, первые капли уже перешли в настоящий ливень.

До двери мы добрались бегом и, стоя под стеной ледяного дождя, стали звонить в домофон.

Послышался громкий лай, и дверь открылась. Огромный ретривер золотого цвета приветливо махал хвостом и стал носом подныривать под руку. Собаку придерживала Мириам. Она была чуть старше, чем на свадебной фотографии, но все так же прекрасна.

— Хони! — громко сказала она. — Ну-ка отойди.

Поглаживая собаку, она отвела ее в сторону, давая нам пройти.

— Я только что говорила с Гарри. О, бедные, — стала приговаривать она. — Я и не думала, что вы выберетесь на улицу в такую погоду. Проходите, пожалуйста!

Мы вошли в ее летний дом, и я заметила, как с меня ручьем стекает вода, которая уже успела образовать на отполированном деревянном полу небольшую лужицу.

— Простите меня, пожалуйста, — сказала я, немного дрожа от холода. Я даже приподняла плечи, старалась не шевелиться, как будто от этого вода перестанет струиться с меня.

— Пойду принесу вам полотенца. Вот это буря! — сказала Мириам, выглядывая на улицу. Огромные, от пола до потолка, окна гостиной заливало дождем. — Я хоть и люблю непогоду, но только тогда, когда я не снаружи.

Я взглянула на Августа и ощутила внутренний трепет: в мокрой футболке он выглядел еще более притягательным. «Как такое возможно?» Мириам вышла из комнаты, и собака последовала за ней. Август взглянул на меня жадными глазами.

— Знаешь, а твоя майка просвечивает, — прошептал он.

Я посмотрела вниз, в ту же секунду осознав, что надеть белое было большой ошибкой с моей стороны.

— Да, и я к тому же сейчас похожа на мокрую крысу.

— Нет, — тихо сказал он. — Ты выглядишь восхитительно.

У меня стучали зубы от холода, и я была уверена, что губы у меня посинели.

Вернувшись, Мириам принесла два больших махровых полотенца и две растянутых толстовки.

— Вот, возьмите. Ванная там. Можете переодеться в эти толстовки. У нас не было времени представиться друг другу. Меня зовут Мириам… Гарри сказал мне, что вы — Каллиопа и Август. — Мы пожали руки. — А этот огромный и ужасно дружелюбный щенок — Хони. — Собака гавкнула, как если бы понимала, что речь идет о ней.

Завернувшись в полотенце, я еще раз извинилась за лужу на ее полу.

— Я живу рядом с пляжем. Поверьте мне, песок и вода на полу — это мой образ жизни. Ну, и собачья шерсть.

Я промокнула полотенцем волосы и пошла в ванную, чтобы переодеться в сухое.

Когда я вышла, Август уже натягивал свитер.

— Может, горячего чаю? — предложила Мириам.

Я с благодарностью кивнула, и мы последовали за ней на кухню.

— Присаживайтесь… Не беспокойтесь о стульях, — сказала она. — Каждый предмет в этом доме предназначен для того, чтобы на нем сидели в мокрых купальниках или ходили по нему в шлепках. Жизнь здесь сильно отличается от городской.

Мы с Августом сели за большой дубовый стол, занимающий практически всю кухню. Пока мы рассматривали комнату, Мириам поставила чайник на плиту. У одной стены стояли антикварного вида шкафы, у некоторых были стеклянные дверцы. Внутри на полках были выставлены яркие тарелки и кубки, раковины и банки с маленькими стеклышками, которые все так любят собирать на пляже. Вообще, атмосфера комнаты значительно контрастировала с холодностью апартаментов сына Мириам.

Бывшая миссис Роуз неслышно подошла к столу и аккуратно расставила чашки, блюдца, банку с медом, сахарницу и небольшую коробку с разными видами чая. На ней были капри песочного цвета и белая вискозная футболка. Минимум украшений — только старинный медальон на шее. Светлые волосы, в которых появились седые пряди, доходили ей до плеч и слегка вились на концах.

— Каллиопа, ты ведь племянница Гарри?

— Да, мэм.

— Зови меня Мириам. Вы пьете чай с молоком? Или со сливками? У меня есть даже соевое молоко.

— Я пью просто с медом, спасибо, — сказала я.

— А я с сахаром, — ответил Август.

— Хорошо, — проговорила она, повернулась и зашла в небольшую кладовую. — Где-то у меня тут было припасено печенье. Куда же оно запропастилось? А, вот.

Она вышла с коробкой и, выложив печенье на фарфоровую тарелку с фиалковым узором, села за стол.

— Мы с Гарри очень быстро поговорили, он не успел мне ничего толком рассказать. Ваш приезд как-то связан с книгой, да?

Август кивнул.

— Да.

— С Часословом?

— Да, — тихо подтвердила я.

На ней совсем не было макияжа, но при этом скулы и изящная шея придавали ей молодой вид, а ведь мы насчитали ей семьдесят два года. Как только она заговорила о книге, ее глаза загорелись.

— Вы видели ее? — спросила она с надеждой в голосе, крепко сжимая в руках салфетку, лежавшую рядом с тарелкой.

Я кивнула.

Она откинула в сторону салфетку и прижала руки к груди.

— Я думала…

И тут она закрыла лицо руками и тихо расплакалась.

Август встал и положил руку ей на плечо.

— Мы не хотели вас расстроить. Ваш дворецкий посоветовал найти вас. Он сказал, что вас заинтересует судьба рукописи.

Она благодарно посмотрела на Августа.

— Нет, вы не поняли. Это слезы радости. Я десять лет ждала новостей о манускрипте, о том, что Часослов, книга А., в безопасности.

Мое сердце бешено стучало. Теперь я стала понимать, что чувствовали дядя Гарри и профессор Соколов. Действительно, это все больше начинало походить на детективную историю.

— Она в безопасности, — мягко ответила я. — Я видела ее. Мы оба видели.

Она улыбнулась:

— Думаю, вы считаете меня глупой. Это ведь книга. Всего лишь книга. Но А… он всегда поддерживал во мне веру в любовь.

7

Полночь приветствует мои мечты о ней.

А.

Чайник засвистел, и, вытерев глаза, Мириам подошла к плите и налила в чашки кипяток. Когда она снова села, она прямо спросила:

— Предполагаю, вы отправились в такую непогоду, чтобы услышать историю рукописи?

Мы в унисон кивнули. Меня все больше увлекала эта история. И книга, и Август.

— Что ж, — глубоко вздохнув, сказала Мириам, помешивая чай, — вот и буря пришлась кстати. Можно как следует посидеть и поговорить.

Август отхлебнул чая и сказал:

— Спасибо. Мы действительно хотим узнать о книге. Так вы знали, что это палимпсест? Наверняка знали, раз упомянули об А.

— Я действительно знала. Хотя не сразу поняла.

— Вы ведь понимаете, что палимпсест — это настоящая редкость.

— Да, догадываюсь. Вас интересует, как рукопись попала ко мне в руки… Думаю, придется вернуться немного пораньше. Начну с моей свадьбы и медового месяца… И времени после.

— Мы видели ваши свадебные фотографии в Интернете, — сказала я.

Она печально улыбнулась.

— Я была такой наивной. Мой будущий супруг заприметил меня в знаменитом магазине «Уонамейкер'с». Этого магазина уже давно не существует. Но в те времена это был потрясающий торговый центр. Я работала в отделе шарфов и перчаток. И этот элегантный мужчина — он был старше меня — искал пару кожаных перчаток. Я до сих пор помню: ему нужно было мягкое шевро шоколадного цвета.

Она тихо рассмеялась.

— Думаю, как и любая девочка из бедной семьи и с большими мечтами, я была просто окрылена таким успехом. А Томас А. Роуз не был простым человеком. Он был потомком богатых аристократов. Сказочно богатых и ужасно жестоких. Я и не подозревала, во что ввязалась, куда я попала. Единственное, что я вдруг осознала, так это то, что я стала постоянно ходить то в театр, то на балет, одеваться в одежду от кутюр и посещать балы. Наша свадьба была признана событием года. Это подразумевало фальсификацию моей биографии, и мои родители оказались потомками знатного европейского рода. Сложно придумать что-нибудь более далекое от правды. Понимаете, мой отец был портным. Так, его безупречные костюмы и галантные манеры помогли нам провернуть этот обман. Хотя люди продолжали шептаться за моей спиной.

Мириам была такой милой. И мне даже не хотелось представлять, как люди сплетничали о ней. В моей школе тоже были «плохие девчонки», и я не могла вынести того, как они мило улыбаются человеку в лицо, а потом говорят чудовищные вещи за его спиной.

— Мне так жаль. Я уверена, они просто завидовали.

— Возможно. Они считали меня танцовщицей, что было… в те дни это предполагало запятнанную честь. Но я ходила с высоко поднятой головой, и через какое-то время слухи поутихли.

Я застыла с чашкой в руке, боясь дышать. Боясь прервать ее.

— Конечно, я понимаю, что Томас просто хотел приобрести меня, как покупают породистых лошадей. Какое-то время он развлекался со мной. У меня появилась конюшня в нашем поместье на Лонг-Айленде. Мы содержали десятки лошадей вместе с конюхом, проводившим с ними двадцать четыре часа в сутки. На Парк-авеню я приобрела апартаменты, в моем распоряжении было несколько счетов, и эти деньги я могла тратить на все, что только пожелаю. — Она рассмеялась. — У меня были драгоценности, большая часть из них сейчас лежит в коробке наверху. И знаменитое рубиновое колье.

— Мы видели его на фотографии, — сказала я.

— Да. То самое я продала на аукционе Кристи'с. Мне некуда было его носить. Да и вообще надевать его не хотелось. Но что у меня было в неограниченном количестве, так это время.

— Вам, наверное, было очень скучно? — спросил Август.

— О да. Безнадежно скучно. Даже когда я работала продавщицей в отделе, я беспрестанно читала. Я жаждала знаний… И мечтала когда-нибудь поступить в институт. Но Томас посчитал эту затею глупой, так что и думать об этом было нечего. Какой смысл, спрашивал он меня. — Она остановилась.

— Мириам, что случилось? — тихо спросил Август.

— Мне, должно быть, в самом деле очень одиноко, ведь мой единственный слушатель и друг — собака. Вот я и сижу и трещу без остановки, хотя вы, наверное, хотите услышать про манускрипт.

— Нет, что вы! — тут же выпалила я. — Пожалуйста, расскажите нам все.

Я была очарована ее жизнью: все как в фильме, только это было на самом деле.

— Так или иначе, на наш медовый месяц мы отправились в путешествие по Европе, где я впервые в жизни увидела монастыри, соборы, музеи, не просто выставляющие старинные картины, но сами являющиеся произведениями искусства. Я влюбилась во все это. И когда я вернулась домой в Нью-Йорк, я вступила в сообщества нескольких музеев. Моему супругу я уже приелась, а вести праздный образ жизни мне порядком надоело.

— И как отреагировал ваш муж? — спросила я.

— Ну, как я потом выяснила, он никогда и не прекращал визитов к… своим подружкам. Никогда. Так что я думаю, он был счастлив обладать такой красивой куклой: идеально одетое маленькое существо обитает в его замке, у нее появилось какое-то занятие, и она не докучает ему вопросами о том, где он пропадает после работы.

Я задумалась о моих родителях. Мама была красавицей и, по словам дяди Гарри, терпеть не могла некоторые представления отца о том, какой должна быть супруга прокурора. А после ее смерти у него появилась бесконечная вереница девушек.

За окном небо осветила молния, а грохот стоял такой, как если бы она ударила прямо у нас над головой.

Мириам посмотрела за окно.

— Такое чувство, что А. не хочет, чтобы я рассказала его историю. — И она подмигнула мне.

— Вы сказали «его», — заметил Август. — Вы знаете, кто такой А.? — И он посмотрел на меня с видом «Я же тебе говорил».

— Да. И даже если мой поступок его огорчит, я все равно расскажу всю историю. Так получилось, что в то время я покупала произведения искусства для нашего летнего дома — огромного поместья здесь, на Лонг-Айленде. Оно до сих пор принадлежит Томасу. Точнее, теперь моему сыну, — поправила она саму себя. — Оно там, в Хэмптонсе. Где-то в километре от дома Билли Джоэла. Не важно. Томас был приятно удивлен, увидев, что три картины, которые я попросила его купить, вскоре подорожали втрое. Поэтому он разрешил мне самой ходить на аукционы. — Она печально улыбнулась. — Но не одной, заметьте. Я ходила вместе с господином из его бухгалтерской фирмы, который утверждал мои покупки. Но решения всегда принимала я. Вскоре о нашей коллекции заговорил весь Нью-Йорк. А Томасу очень нравилось быть в центре внимания. И ему, безусловно, импонировали тот престиж и статус, которые ему придавала коллекция. Во время одного из аукционов я впервые и попала на выставку средневековых иллюминированных рукописей.

— Это как раз то, чем занимается дядя Гарри, — сказала я. — Так вы с ним там познакомились?

Она рассмеялась.

— Твой дядя Гарри не настолько стар, дорогая. Но я, как и он, сходила с ума по рукописям. Они потрясающие. Вы знали, что изначально расписывать их могли только монахи, но на исходе Средних веков иллюстраторами становились женщины? Это особенно было распространено в Париже. Меня это притягивало. Думаю, подсознательно я лелеяла мечту о свободе, а манускрипты предоставляли мне подходящее пространство для воображения. Их совершенство покорило меня.

Я посмотрела на Августа.

— Я и не знала, что художниками были женщины, а ты?

Август кивнул, а потом обратился к Мириам:

— И вас заинтересовал период готики, так?

Она кивнула.

— Вы хорошо разбираетесь в теме, мой дорогой Август. Да, и, как многие коллекционеры, я хотела, чтобы моя коллекция была узко специализированной. А готический период мог стать прекрасным направлением. И поскольку наши с Томасом жизненные пути практически не пересекались, между нами существовал своего рода паритет: я не вызнаю про его подружек, он отдает мне свою чековую книжку для создания коллекции.

Я допила чай. Заметив это, Мириам сказала:

— Давайте перейдем в гостиную. Оттуда открывается потрясающий вид на океан, даже в бурю он завораживает. Там я дорасскажу вам историю и покажу фотографии моих поисков Часослова.

Она встала, и мы с Августом пошли за ней. Пока мы следовали за ней, он слегка касался моей руки, и мне ужасно хотелось взять его за руку.

В гостиной стояло несколько мягких стульев, покрытых тканью в стиле «потертый шик». Кофейный столик и тумбочки были завалены книгами, в стеклянных вазах лежали ракушки, песок, морские звезды, стекляшки, а в одной даже были старые пуговицы и разноцветные буквы из детской настольной игры.

Комната была огромной, но мебель, лампы и фотографии пляжа на стенах придавали ей тепло и уют. Мы с Августом сели на большой диван, а Мириам расположилась напротив нас на кушетке, украшенной подушками. Видимо, от ливня я продрогла сильнее, чем думала, поскольку мои зубы не переставали стучать.

— Вот, Каллиопа, возьми. — Она подала мне плотное лоскутное одеяло, лежавшее на оттоманке. — Ты, наверное, замерзла. И я знаю, что нам поможет. — Она подошла к стеклянной двери и белокаменному камину, нажала на кнопку, и голубое пламя охватило керамические бревна.

Я расстелила одеяло у себя на коленях. Мириам снова присела на кушетку и взяла со столика тяжелый альбом. Положив его на колени, она глубоко вздохнула, как будто раздумывая, стоит ли его показывать или все же нет.

— Я не заглядывала в этот альбом с тех пор, как переехала сюда. Возможно, это слишком больно. — Она открыла альбом. — Он полон воспоминаний об охоте за манускриптом. Итак, впервые я услышала о нем, когда наткнулась на легенду об Элоизе и Абеляре.

— Кто это?

Она улыбнулась мне.

— Вероятно, двое самых позабытых влюбленных, когда-либо живших на этом свете. Хотя, я думаю, позабытых не всеми. Это история двух очень умных и безумно несчастных людей.

Я поджала под себя ноги. Под одеялом Август положил руку на мое бедро, а я — на его.

— Элоиза родилась в тысяча сто первом году. Она была прекрасной девушкой. Дядя Фульбер, ее опекун, был каноником в церкви. Поняв, насколько девочка одарена, он решил дать ей образование, а в те времена такой шаг был большой редкостью. Теперь вы понимаете, как сильно привлекла меня ее судьба. Я видела в ней себя. Когда я была маленькой девочкой, я жаждала знаний, книг и искусства. И она тоже. Я просто… вы когда-нибудь отождествляли себя с исторической личностью?

Я кивнула.

— В четвертом классе я прошла через фазу любви к мадам Кюри. Я даже обзавелась микроскопом и предметными стеклами, а в ванной устроила лабораторию.

Август улыбнулся.

— Вот это действительно классно! А я в первом классе был увлечен Чарльзом Дарвином — с этого началась моя коллекция птиц. Я хотел отправиться через море на Галапагосские острова.

Мириам кивнула.

— Значит, вы понимаете. Для меня такой личностью стала Элоиза. И к тому времени я была уже давно не четвероклассница, — пошутила она. — Элоиза не славилась красотой, но она была очень умна. Она прекрасно писала, знала латынь и греческий. Даже иврит. И Фульбер пригласил Пьера Абеляра, блестящего человека, стать ее учителем. Абеляр происходил из благородного рода и мог жить в богатстве и праздности, но предпочел этому философию и жизнь ученого-отшельника. Он пришел в восторг от способностей девушки. Учитель и ученица влюбились друг в друга, и так начался их страстный роман.

Я взглянула на Августа. Он был так же зачарован рассказом Мириам, как и я.

— Пьер больше всего любил Элоизу за ее ум. Мой супруг любил меня за мою красоту, а мои мысли для него ничего не значили. Я мечтала о такой любви. Это две родственные души.

Я понимала, что она имеет в виду. Желание иметь близкого и понимающего человека, который принимал бы тебя всю. Я поймала на себе взгляд Августа и отвернулась.

— Они безумно любили друг друга, и вскоре Элоиза поняла, что беременна. Сама мысль о таком союзе была позорна. Она родила сына. А после, как в трагедиях Шекспира, была вынуждена уйти в женский монастырь.

— Да, прямо все компоненты трагической истории любви, — заметил Август.

— О да, но это еще не все, — сказала Мириам. — Они тайно поженились, и когда Фульбер узнал обо всем, он велел своим верным слугам избить и оскопить Пьера.

Я открыла рот от удивления.

— Нет!

Мириам кивнула.

— Да, ужасная трагедия. И к сожалению, так все и было.

— Что же они делали дальше? — спросила я, наклоняясь вперед. Не осознавая этого, я сжимала руку Августа.

— Какое-то время они вообще не поддерживали никакого контакта. Пьер, что вполне понятно, жалел себя и свою судьбу. Он ушел от мирской жизни.

— Ушел? — спросила я.

— Он стал отшельником. Он никого не видел и ни с кем не говорил. В конце концов Элоиза, став через несколько лет настоятельницей монастыря, взялась за него. Она начала критиковать его. Примечательно, что она оказалась сильнее его. Она писала ему, чтобы он прекратил жалеть себя. Так началась их переписка, по природе своей теологическая и философская. Даже спустя столько лет их взгляды во многом совпадали, это было очевидно. Сначала, думаю, она надеялась вновь разжечь огонь их любви, ведь даже после всего кошмара он по-прежнему оставался любовью всей ее жизни. И хотя она не смогла достучаться до его сердца, она была полна решимости завладеть его умом, стать его наперсницей, лучшим другом, ровней в интеллектуальном плане.

— Так А. — это Абеляр? Вы так думаете? — спросил Август. — Это было бы невероятно.

Она улыбнулась.

— Нет, мои дорогие. Думаю, А. — еще более удачная находка. Находка, которая войдет в историю.

— Тогда кто же это?

— Сын Элоизы и Абеляра — Астроляб.

8

Что это за привидение передо мной?

А.

— Их сын? — спросила я. Такого оборота дел я совсем не ожидала.

Мириам кивнула.

— И здесь мои поиски сильно осложнились.

Она встала и, пододвинув кресло, села рядом с нами и стала показывать альбом.

— Никто не знает, что произошло с Астролябом. Бедное невинное дитя пережило тайные роды и другие печальные обстоятельства. Сам факт его рождения довел его отца почти до состояния зверя. Вероятно, Пьер Абеляр отвез его к своей сестре на усыновление. Итак, он вырос в семье своей тети, а не родителей. Вдали от матери. О его судьбе нам известно немного. Теоретически он, наверное, как и родители, выбрал служение церкви. В поздних текстах встречается обращение к нему как к преподобному, что подтверждает мою догадку. Но точно ничего не известно.

— А как насчет их писем? Они говорили о нем? — спросила я, недоумевая, как они могли позабыть о плоде своей любви.

— Пьер упоминает его один или два раза. Поскольку это было важно для нее, он мог оказать протекцию сыну в церковной структуре. Но Астроляб так и остается призраком.

— Тогда почему вы решили, что именно Астроляб написал эти слова? — спросила я. — Почему он, а не Пьер? Или вообще не кто-то третий? Почему именно этот человек?

Я увлеклась. Увлеклась историей, погоней, призраком А. и сокрытой в рукописи тайной. Не припомню, что я когда-либо еще в своей жизни чувствовала себя настолько взбудораженно. Копание в истории не было похоже ни на что, чем я раньше занималась: как будто я одновременно отправилась на поиски сокровищ и играла в сыщика.

Она дотронулась до уголка страницы альбома.

— До меня доходили слухи о вещах, когда-то принадлежавших Элоизе. Но вы должны всегда помнить: они с Пьером были очень известными людьми, поэтому вокруг них сложилось множество легенд, выдаваемых за истину. Например, некоторые считают, что их похоронили вместе на кладбище Пер-Лашез в Париже. Другие полагают, что под памятником находится пустая могила, и только. — Она перевернула несколько страниц и показала нам страницу с фотографией: — Вот фото вероятного склепа.

Я посмотрела на памятник и провела рукой по фотографии. В небольшой беседке на каменном основании лежат две высеченные из камня фигуры, руки сложены в молитвенном призыве. У нее спокойное выражение лица, у него — торжественное.

— Какая красота, — прошептала я. — Вы думаете, они там похоронены? Они теперь навсегда лежат рядом друг с другом?

Она улыбнулась.

— Мне нравится эта мысль. Я предпочитаю думать, что после всех ударов судьбы, после того как она разлучила их, отобрала у Элоизы ребенка, отправила ее в монастырь, они наконец могут быть рядом друг с другом. Спать вечным сном в покое и мире. Навсегда.

Старинная на вид могила местами уже потемнела и покрылась мхом, что только делало ее прекраснее. Стены самой беседки были украшены резьбой, так что свет, проникавший внутрь со всех четырех сторон, озарял фигуры возлюбленных. Крышу венчала небольшая башенка с крестом.

— Я чувствовала дух приключений и была полностью в его власти. Это было единственное, о чем я думала. Я была словно в трансе, — сказала она и улыбнулась. — И, судя по вашим лицам, вы тоже, не так ли?

Август ухмыльнулся.

— Я вырос среди рукописей. И знаете, Мириам, мне кажется, это будут самые интересные поиски в моей жизни.

Я кивнула.

— Расскажите нам, пожалуйста, все до конца.

— Один букинист в Париже узнал о существовании Часослова, который, по слухам, принадлежал Элоизе. Проверить его подлинность было практически невозможно, но я сразу захотела приобрести книгу в коллекцию и готова была на все ради того, чтобы хотя бы взглянуть на нее. Я не могу объяснить этого, но Элоиза разбудила во мне мое настоящее я.

Она перелистнула страницу. Несколько набросков внешности Элоизы, копии ее писем Пьеру Абеляру… А потом вдруг появилась фотография какого-то мужчины.

— Его зовут Этьен Дюпон.

Я пригляделась и увидела пожилого элегантного вида господина с седыми усами и ямочкой на подбородке. У него были темно-голубые глаза и озорная улыбка. Я посмотрела на Мириам, которая в ту секунду залилась румянцем.

— Для Этьена погоня за книгой была так же увлекательна, как и для меня. Я вылетела в Париж. Мы хватались за каждый слух, каждую деталь. Я объяснила Томасу, что это находка всей жизни. Рукопись бесценна. Для Томаса это волшебное слово оправдывало любые расходы. Но мне была не важна стоимость манускрипта. Я интересовалась судьбой А. и историей трагической любви двух влюбленных. Мне хотелось понять, какими на самом деле были эти исторические личности.

Я утвердительно кивнула. Я не могла этого объяснить, но в тот самый момент, как я увидела надпись, сделанную рукой А., я поняла, что он хочет поведать миру что-то важное.

Мириам между тем продолжила:

— А потом мы встретили человека, унаследовавшего Часослов. Книга переходила в семье из поколения в поколение. Они сохранили ее в прекрасном состоянии, но никогда никому о ней не рассказывали.

— И это та самая книга? Что сейчас у дяди Гарри?

Она кивнула.

— Этьен уговорил их пойти на частную сделку. Я сказала мужу, что этот лот станет жемчужиной нашей коллекции. Я всегда считала, что в этой рукописи есть что-то особое.

— И? — Август ловил каждое ее слово.

— Я принесла ее домой. Но я и понятия не имела о палимпсесте. Такая рукопись, сохранившаяся практически в идеальном состоянии, уже сама по себе редкость. Не могу описать эмоции, которые я испытала, увидев ее впервые. Она, казалось, не сильно отличалась от других средневековых рукописей, за исключением потрясающего золоченого обреза и филигранно выписанных миниатюр. Хрупкость книги поразила меня. Но я была убеждена, что она связана с Элоизой и Абеляром. Я чувствовала это. Внутренний голос подсказывал мне. Вы меня понимаете?

— Да, прекрасно понимаю, — тихо ответила я.

— Я перевезла ее на частном самолете в Нью-Йорк. И через какое-то время получила письмо от Этьена.

От волнения она стала кусать губы.

— В нем он признавался мне… в любви. Написал, что ничего страшного, если я не могу ответить на его чувства, но он был уверен, что наша общая любовь к Элоизе и книге не была простым совпадением, судьба свела нас. — Она нервно сглотнула.

— А вы? — И мне вспомнилась ледяная квартира ее сына, яростно продающего все предметы, которые она так любила вовсе не за их стоимость.

— Я не могла поверить в то, что в таком возрасте я нашла то, что меня манило все эти годы. Родственную душу.

— О, Мириам! — воскликнула я. Я взяла ее за руку, чувствуя трепет от того, что она нашла такого чудного человека и настоящую любовь. Но потом я вспомнила слова Гарри. Она потеряла все, была изгнана из общества. Так где же кончается история Мириам?

Она покачала головой.

— А между тем возлюбленные моего супруга становились все моложе — им уже было где-то под тридцать лет. И он перестал их скрывать. Периодически они появлялись на тех же вечеринках, что и мы. Одна даже приехала в нашу квартиру за кредиткой Томаса, чтобы купить одежду. Я просила его прекратить унижать меня. Я не хотела подавать на развод только потому, что я еще помнила те времена, когда, как я верила, мой муж любил меня. Дорожил мною как редкой розой. Он так и называл меня — роза Роуза.

Она украдкой вытерла слезу.

— Но он не стал слушать. А потом, когда он заметил, с какой страстью я рассказывала ему историю о поисках книги, он что-то заподозрил. Томас нашел письмо Этьена. Я спрятала его, поскольку не знала что ответить. И Томас нашел его в шкатулке с украшениями. Он пришел в бешенство. Он посчитал, что я изменила ему.

— Как?.. Разве… Вы с Этьеном… — Я боролась с собой, пытаясь найти подходящие слова, сомневаясь, могу ли я задать такой непростой и неучтивый вопрос.

— Нет, — печально ответила она. — Если честно, я жалею, что у нас ничего не получилось. А у моего мужа появилось новое увлечение — уничтожить меня. Он постоянно напоминал мне, что я пришла к нему ни с чем и ниоткуда, и он вернет меня туда.

— Но вы ведь были уже давно женаты. И у вас были общие дети. И, в конце концов, вы были потерпевшей стороной. Все его тайные романы. Разве вам нечем было ответить? — спросила я. Я не могла поверить, что он так поступил с ней.

Она взглянула сначала на Августа, потом на меня.

— Вы так юны. Полны надежд. Я вижу это в каждом из вас. Но в моем возрасте все не так просто. Позволить вывалять весь мой мир в грязи? Все, что я построила? Делить мою коллекцию, разрушить созданное таким трудом? Я пыталась положить нашей истории достойный конец. Просто все уладить. Это у меня в привычке.

Я заметила, как изменилось ее выражение лица — словно небо за окном, ее взгляд стал угрюмым.

— У меня были хорошие адвокаты, прекрасно понявшие мою позицию. Я отказалась опускаться до уровня моего супруга. Я никогда не рассказывала прессе о нашей истории. Он спрятал все свои капиталы. Пункт за пунктом отсудил у меня состояние. Сказал детям, что лишит их доли в наследстве, если они не встанут на его сторону. Моя дочь в некотором смысле всегда была слабой, еще подростком она подсела на наркотики, в двадцать с небольшим вышла замуж за бесперспективного человека, и они счастливо жили на денежное содержание, которое ей выделял Томас. Она нуждалась в деньгах отца. Он угрожал всем благотворительным фондам, что тут же откажет им в финансировании, если я все еще буду значиться в списке совета директоров. У меня там были друзья, и я не хотела доставлять им неприятности. Поэтому сама написала заявление об уходе. Друзья, дети, дом — он забрал у меня все.

У меня пересохло в горле. Как он мог так с ней поступить?

— В итоге я получила огромную сумму отступных — поверьте, больше, чем я могла потратить за пять жизней. В ответ я должна была дать согласие на прекращение бракоразводного процесса. Эта сумма была лишь малой толикой того, что я, по оценке адвокатов, могла отсудить. Но я решила поставить точку.

— Вот так просто? — недоверчиво спросила я. — Мириам, вы так легко согласились?

— Да, за десять миллионов долларов и сохранение чувства собственного достоинства. Я вышла из игры и купила этот дом. Это было частью уговора. Но я не могла перевезти ничего из мебели. Полностью новая жизнь. И когда я приняла условия соглашения, я взяла с него слово, что он никогда не распродаст коллекцию. Что книга никогда не уйдет с молотка.

— И он сдержал его?

— Это была устная договоренность. Он бы в жизни не согласился подписать такое. Но он поклялся мне. После пары коктейлей он, признав за собой десяток любовных связей, согласился на такую милость. И он держал слово. Какое-то время. А после его смерти коллекция по завещанию досталась сыну. С указанием выставить ее на аукцион. Либо всю, либо по частям. А доходы поделить пополам — между его возлюбленной и сыном.

Я откинулась на спинку дивана.

— Вы не могли позвонить сыну? Вразумить его?

Она издала саркастический смешок:

— Вы видели моего сына?

— Ну, как-то опротестовать завещание. Побороться за коллекцию. Мириам, пожалуйста!

— Шансы на победу в этом деле ничтожны. Томас не был дураком. Это обещание он дал мне в неформальной обстановке. Нет. Поэтому ничего нельзя поделать. Его последняя воля — последний удар, чтобы уничтожить меня.

— И, — пробормотала я, — и… что теперь? Вы не можете отдать книгу тому, кому неинтересна Элоиза. Правда? Может, вы примете участие в аукционе? Вернете ее?

— Я могла бы. Но поскольку весь мир коллекционеров теперь знает, что рукопись — палимпсест, даже моих денег не хватит, чтобы побить ставки остальных желающих. Или еще хуже, мой сын не захочет ее выставлять на продажу. Прибережет ее до моей смерти, а потом продаст.

— Почему ваш сын может так поступить? — спросила я. — Вы же ему ничего не сделали.

— Возможно, сделала, — печально ответила она. — Я не смогла защитить его от планов отца на него. Он возлагал такие надежды на сына. Он был достаточно холодным и беспощадным отцом. И все мои попытки защитить сына обернулись ничем.

Я подумала о планах моего отца на меня. Интересно, если бы мама не умерла от рака, она смогла бы удерживать его от стремления держать все под своим контролем?

— Хуже всего то, что я не могу предоставить убедительные доказательства того, что книга действительно принадлежала Астролябу. Бракоразводный процесс начался раньше, чем я смогла разузнать что-то. Я никогда не могла доказать, что мои подозрения насчет этого манускрипта верны.

— Мириам, — произнесла я, — а вы уверены, что книга в самом деле принадлежала ему?

— Да. Там есть слова, которые относятся к любовной истории его родителей, к их взаимному уничтожению друг друга. И они действительно были очень близки к тому, чтобы уничтожить друг друга, пока однажды, спустя многие годы, не обнаружили, что их объединяет интеллектуальная близость. После того как сексуальная стала для них невозможна по вине Фульбера. А теперь никто никогда не узнает, что эта книга принадлежала Астролябу.

— Но мы можем помочь, — вмешался Август, и его голос звучал взволнованно. — Мы найдем доказательства. Проследим всю историю.

— Вы могли бы присоединиться к нам, Мириам, — добавила я.

Мириам, казалось, озарилась светом.

— По всей видимости, нужно начать с Этьена… хотя я уверена, что он так и не простил меня за ненаписанный ответ.

— Вы ему так и не написали?

— Нет. Что бы я сказала?

— Но мы должны попытаться, — настаивал Август. — Как нам связаться с Этьеном?

— Он живет в Париже. И знает продавца книги, того самого частного коллекционера, от которого он получил рукопись. Или знал. Все-таки уже прошло много лет.

— Тогда мы едем в Париж, — твердо сказал Август.

Я уставилась на него. Париж. Мы вдвоем?

— Да! — Я практически взвизгнула от восторга. Больше всего в жизни я хотела поехать в Париж вместе с Августом и найти след А. Но… Дядя Гарри, мой отец. Неужели они отпустят нас? Я попыталась справиться с сомнениями, закравшимися в мое сознание, и сосредоточиться на приключении, которое ожидало нас.

— Мириам, вы ведь поедете с нами? — настаивал Август.

— Да, поезжайте!

— Полны надежд и стремлений, да? — улыбнулась она. — Замечательно. Все девочки твоего возраста должны быть такими. Но нет, думаю, мне лучше остаться здесь. Свой шанс на любовь… и книгу… я уже упустила.

Я хотела поспорить с ней, но почувствовала, как Август сжал мою руку. Вероятно, так было лучше — оставить все как есть, — во всяком случае, пока. Но я твердо запомнила: когда я встречу Этьена, я скажу ему, что Мириам все еще любит его. Что он ее родственная душа.

9

Ночной ветер шепчет ее имя.

А.

Мириам позвонила в паромную компанию и узнала, что из-за свирепствующей бури паромов не будет ни вечером, ни ночью. Я с сотового набрала дяде Гарри, чтобы предупредить, что мы с Августом остаемся ночевать у госпожи Роуз.

— О, как удобно, — съязвил он. — А теперь послушай меня. Если твой отец хотя бы заподозрит, что ты была там, на Лонг-Айленде, в доме с видом на пляж, без присмотра взрослых, вместе с привлекательным студентом колледжа, он оторвет мне голову. И у него будут на то основания. Так что веди себя хорошо. Ради меня. И ради себя.

Сидя на кровати в одной из гостевых спален, я водила пальцем по голубой линии рисунка на одеяле.

— Ну, если, конечно, ты не хочешь, чтобы я вплавь добиралась до дома… Мы здесь застряли. Меня вообще чуть не укачало по дороге сюда. Я и предположить не могла, что погода так испортится.

— И тебя вместе с умным и дьявольски красивым Августом выбросило на берег частного пляжа. Да, Кэлли, судьба жестока! Я могу представить, что скажет твой отец.

— Заткнись, — прошептала я, надеясь, что стены дома достаточно толстые и Август меня не слышит.

— Каллиопа, веди себя прилично! — проговорил дядя своим «суровым» голосом.

— Умолкни! — прошипела я.

— Этим летом я несу за тебя ответственность!

— Я сказала… прекрати немедленно!

— Ладно, но расскажи мне про Часослов.

— Мириам считает, что А. — это Астроляб.

— Сын Абеляра и Элоизы?

— Ты знаешь, кто это?

На другом конце послышался тихий смех.

— Да, Кэлли. Я эксперт по иллюминированным рукописям, но в колледже я также изучал историю и… моим научным руководителем был доктор наук, специалист по средневековой истории. Так что я знаю, кто такой Астроляб, хотя никто не знает, как сложилась его судьба. Вся его жизнь укладывается в небольшую сноску на полях истории. Загадка. Так этот А… наш А. — Астроляб?

— Так считает Мириам. — И я пересказала практически всю историю слово в слово.

— Невероятно!

— Я знаю.

— Погоди, мне послышалось или ты сейчас восхищенно отзывалась о манускрипте? О куске пергамента, пылящемся в холодном и скучном офисе аукционного дома?

— Да. Вся история стала страшно интересной. Я никогда не думала, что будет так захватывающе. Но чтобы убедиться в правоте Мириам, Август предлагает уехать.

— В какое-нибудь неплохое место?

— Да.

— И нужны паспорта?

— Да. Это Париж.

— О, Город Света. Один-ноль в пользу романтики. Конечно, для этого нам придется спросить разрешения у твоего отца.

— Он просто обязан отпустить меня. Пожалуйста, дядя Гарри. Поговори с ним.

— Я попробую. Но ты же знаешь его… Кэлли?

— Да?

— Если это действительно книга Астроляба… это находка века. Я ждал этого всю свою жизнь.

— Я знаю, — улыбнулась я. Мысль о том, как дядя Гарри натыкается на что-то особенное, невероятно развеселила меня. — Ты заслуживаешь ее.

— Ладно, дорогая. Хорошего вечера и спокойной ночи. Но не слишком хорошего. Передай Мириам мою бесконечную благодарность.

— Она просто потрясающая, дядя. И мне жаль, что ей пришлось столько всего пережить.

— Было бы здорово, если б мы смогли как-то вернуть ей книгу.

— Да, я тоже так думаю.

Я положила трубку, встала с кровати и спустилась вниз на кухню. Мириам готовила пасту с базиликом, чесноком, оливковым маслом и помидорами. Ее волосы были мокрыми.

— Я как-то не предполагала, что гости останутся на ночь, — сказала она, улыбаясь. — У меня за домом есть небольшой огород, вот только что принесла оттуда помидоры и базилик. Будет очень вкусно. — Она взяла разделочную доску и стала резать помидоры.

— Мне так неловко, — сказала я. — Это ужасно, что мы поставили вас в такое положение.

— Чепуха! У меня нечасто бывают гости.

Я закусила губу.

— Что? — Она посмотрела на меня.

— Ничего. Я… я просто подумала — а вас навещают ваши друзья из прошлой жизни?

— Иногда ко мне приезжает дочь, конечно, втайне от брата и отца. Думаю, после смерти ее отца мы будем видеться чаще. И еще у меня осталось несколько друзей, с которыми я встречаюсь, приезжая время от времени в город. Обычно мы ходим в музей Метрополитен. А летом, конечно, меня навещают несколько любителей пляжного отдыха. Но если честно, мне нравится одиночество, хотя я, безусловно, рада вашему присутствию.

— Могу ли я чем-нибудь помочь? — спросила я. К нам подошел Август и встал рядом со мной.

— Нет. Вы с Августом посидите пока здесь. Мне нравится готовить для кого-то. Знаете, я всегда готовила. У других жен нашего круга были личные шеф-повары. Но я любила готовить сама. Это была единственная вещь, соединявшая нас с Томасом. И мы ее сохранили: я продолжала ему готовить, даже когда он плохо обращался со мной. Думаю, так я пыталась спасти наш брак. Или разрушить его еще больше.

— Я готовлю отцу, — сказал Август.

— Профессору Соколову? — спросила она.

— Вы с ним знакомы?

— Слышала о нем. Он… — Она не закончила фразу.

— …никогда не выходит из дома. — Август печально улыбнулся, как будто он уже привык к тому, что люди знают о его отце только это.

— Да. — Мириам повернулась к нему. — Он не выходит на улицу. Но он великий ученый. У меня есть все его книги. — И она очень тепло посмотрела Августу прямо в глаза. И в тот момент я полюбила ее еще больше за ее доброту.

— Пахнет восхитительно, — сказала я, наблюдая, как госпожа Роуз колдует над сковородкой.

— Расскажите мне, — сказала она, окуная чеснок в оливковое масло, — и давно вы вместе?

Я почувствовала, как кровь прилила к щекам.

— Между нами ничего нет. Мы познакомились всего несколько дней назад, — выговорила я.

— Еще как есть, — сказал Август. — Это лето как будто дано нам судьбой. А. свел нас вместе.

Мириам вздохнула.

— Я помню это чувство. Однажды я пережила такое с Томасом. Но я ошибалась по поводу него. И второй раз… с Этьеном. — Она замолчала и положила порезанные помидоры в шипящее масло.

— Еще не поздно, Мириам. Поедемте с нами в Париж, — посоветовала я.

— Да! — воскликнул Август. — Присоединяйтесь к нам.

Она покачала головой.

— Думаю, мне предназначено провести остаток своей жизни в одиночестве. Но я буду искренне болеть за вас в ваших приключениях.

Она выключила плиту. Я чувствовала себя ужасно и сочувствовала ей. Любовь не должна быть такой.

Мы сели ужинать втроем. Мириам зажгла свечу. Буря продолжала свирепствовать, за окном завывал ветер.

Хозяйка дома расспрашивала нас о школе, увлечениях, наших интересах. Она задала вопрос о моих родителях.

— Моя мать умерла от рака, когда я была еще ребенком. Я почти не помню ее. — Конечно, у меня были воспоминания, но они была перемешаны с историями, рассказанными Гарри. — Знаю только… что они с отцом не были счастливы. И что отец с дядей Гарри еще долго ссорились после ее смерти. Думаю, Гарри действительно хотел бы растить меня. Особенно после того, как мой отец начал много путешествовать. И дяде действительно было бы нетрудно стать для меня отцом. Но сейчас они пришли к худому, но все же миру. Папа все время работает, и я провожу каждое лето с Гарри. Сюда из Торонто на неделю приезжает моя бабушка по маминой линии, она там живет с мужем. Я его почти не знаю… они поженились четыре года назад. — На самом деле я встречалась с ним один раз или два, но на этом наше знакомство закончилось. — Как бы то ни было, эти поездки связывают меня с семьей мамы. А с отцом… — Я замолчала. — А с отцом мы стараемся… избегать друг друга. Сейчас он думает о помолвке со своей очередной девушкой, я уже потеряла им счет.

— Думаешь, он женится? — спросила она тихо.

— Он уже пережил три помолвки, но дело так ни разу не дошло до свадьбы. — Я улыбнулась. — Расставания всегда уродливы. Но я на самом деле не знаю, женится ли он на этот раз.

Зачем останавливаться на имеющихся достижениях? Ну и я не думаю, что его хоть сколько-нибудь волнует, что я об этом думаю.

— Может, твоя мать была любовью всей его жизни? — предположила Мириам.

— Не знаю. Не похоже, чтобы у них было что-то общее, помимо меня.

— Любовь может быть загадкой, — сказала она. — Я часто размышляю о Пьере и Элоизе. Их чувство длилось годами, менялось, переживало трагедии… у них был ребенок, но они выдержали все.

— Честно, не знаю, — сказала я. — Думаю, люди идут на большие безумства ради любви.

Я подумала об Августе. Как я почувствовала эту готовность к безумствам в момент, когда взглянула на него. Любовь не имеет смысла.

— Да, она многих сводит с ума. На время, конечно, — сказала Мириам, качая головой. — Слушайте, вы оба приехали сюда, чтобы узнать о рукописи. Но пообещайте мне, что вернетесь, когда снова будет солнечно и красиво только для одного: поваляться на пляже, пособирать ракушки и покупаться в море.

— Обещаю, — ответила я. — Обожаю пляжи, жаль, что редко удается добраться до них.

Мы в тишине доедали ужин, как вдруг свет стал мерцать. Через минуту наступил кромешный мрак. Только свет свечи тускло озарял комнату.

— О боже! — воскликнула Мириам. — Вот вам и минус проживания на острове. Вряд ли они восстановят электричество до утра. Тем более в такую грозу. — Она встала и, пройдя к шкафу, вытащила свечи и фонарики.

Зажженные свечи она расставила по кухне и в гостиной. После ужина мы перешли в большую комнату и в темноте смотрели, как за окном свирепствует буря. Дождь продолжал нещадно лить, и кроны деревьев, согнувшись, почти доставали до земли.

— Вы только посмотрите! — сказала я. — Почти как в фильме.

— Я обычно люблю дождь, — ответила Мириам. — Но сейчас даже чуточку страшно. Мне так жаль, что вы оба застряли здесь, но я признательна за такую прекрасную компанию.

Я взглянула на Августа.

— Я тоже.

Перед сном Мириам дала мне в качестве пижамы тренировочные штаны и длинную майку. Ее спальня находилась на втором этаже, а наши с Августом — на третьем. В моей комнате небольшое окно было прямо в потолке, и я слышала, как дождь продолжает стучать по стеклу.

Подсвечник, стоявший рядом на комоде, излучал свет. Я села на кровать, пытаясь понять, хочу ли я спать. Послышался тихий стук в дверь.

— Еще не спишь? — шепотом спросил Август.

— Нет, — ответила я.

Он открыл дверь, и я встала. Он быстро подошел ко мне, притянул меня к себе, пристально посмотрел на меня в темноте и наконец поцеловал.

В первую секунду я подумала, что упаду в обморок. Он так жадно прильнул к моим губам, что я с трудом могла дышать, но при этом я не в силах была оттолкнуть его. Это было как в кино — безрассудно, страстно и безумно.

— Я хотел сделать это с момента нашей первой встречи.

— Я тоже, — прошептала я. Мы целовались в темноте, а шум грозы как будто окутывал нас, отделяя от остального мира.

— Каллиопа?

— Да?

Он убрал прядь волос с моего лица.

— Ты никогда не задумывалась, что… не знаю, как сказать… не считая сводничества твоего дяди… что книга хочет, чтобы мы были вместе? Мы ведь оказались здесь из-за нее. А потом еще поездка в Париж.

Я кивнула.

— Такое чувство, что Пьер и Элоиза тянутся к нам сквозь книгу. Сталкивают нас. Помнишь ту ночь, когда ты отправил мне сообщение в три утра?

— В ту ночь я не мог уснуть, все думал о тебе…

Я продолжила:

— Мне приснился сон. Могу поклясться, что он был связан с Абеляром и Элоизой. Мне казалось, что я в средневековом замке или монастыре. Я все искала кого-то или бежала за чем-то. И я уверена, что ты был в том сне. В ту секунду, как я проснулась, я получила сообщение от тебя. Звучит безумно, да?

Он поцеловал меня в шею, прикоснувшись к впадине около ключицы.

— Нет, — прошептал он.

Он снова поцеловал меня в губы и дотронулся ладонью до моего лица.

— Когда мы приедем в Париж, — сказал он, — съездим к ним на могилу? Посмотрим на них?

Я кивнула. Август сильнее прижал меня к себе.

— Я схожу с ума по тебе. Знаешь, я не могу спать. Я все время думаю о тебе.

— Так вот почему я не спала.

Я дотронулась до его пресса, он был рельефным и твердым как камень. Как и Мириам, мне казалось, что я понимаю Элоизу. Он был прекрасен, мой Абеляр, мой Август. Но я любила именно его душу.

Его рука скользнула под мою футболку. На мне не было бюстгальтера, и на секунду я смутилась.

— Я… — Я хотела сказать ему, что я девственница. Что после Чарли я ни с кем не встречалась, мне даже никто не нравился до него. Но Август остановил меня на полуслове.

— Не волнуйся. Мы не будем торопиться, ладно? Это не мимолетное увлечение… для меня это серьезно, Кэлли.

Я снова поцеловала его, и пока завывал ветер, я надеялась, что утро никогда не наступит, а мы так и останемся здесь навсегда.

10

Вероломство. Чье имя произносишь ты?

А.

Когда я проснулась в объятиях Августа, небо уже посветлело и озарилось розовым сиянием над проливом Лонг-Айленда. Я слегка пошевелилась. Мы заснули в том, в чем были. Он в джинсах, но без рубашки, я в тренировочных штанах и майке, но без лифчика. Я еще никогда не просыпалась в одной кровати с парнем.

Спящим Август казался маленьким мальчиком. Волосы растрепались по лицу, весь его вид говорил о безмятежности и спокойствии. Вдруг его веки задрожали. Приоткрыв один глаз, он улыбнулся мне.

— Я думал, ты мне приснилась.

Я прижалась к нему и уткнулась в его плечо.

— Может, так и есть.

Я положила ладонь ему на живот.

— Если продолжишь в том же духе, — еле прошептал он, — мы точно не успеем на паром.

— Ладно… Не хочется уезжать, но нам еще кучу всего надо успеть.

Он кивнул.

— Вперед, на поиски Астроляба!

Умывшись и одевшись, мы спустились вниз. Мириам чистила грейпфрут.

— Электричество так и не восстановили. Но я уже позвонила в компанию, паромы ходят, — сказала она. — Вот, поешьте. Я даже не могу сварить кофе. Хороша хозяйка!

Я рассмеялась.

— А что это за гости такие, что неожиданно остаются на ночь?

Мы сели за кухонный стол и стали есть грейпфрут.

— Позвоните мне, когда найдете доказательства и выясните судьбу рукописи?

Август кивнул.

— Без вас мы бы вообще не знали, что делать.

Я посмотрела на часы.

— Нам лучше поторопиться, если мы хотим успеть на паром. — Мы встали из-за стола, и я обняла Мириам. — Спасибо вам за все.

— Спасибо вам! — тихо проговорила она. — Я даже думать не могла об Астролябе, а вы вернули его к жизни для меня. Удачи!

Выйдя на улицу, мы с Августом поторопились к причалу. В одно дерево попала молния, на улицах появились огромные глубокие лужи. Я увидела лягушек, выглядевших весьма растерянно, если так можно выразиться.

Когда паром отчалил, я сказала:

— Я не хочу возвращаться домой. Здесь все было каким-то особенным.

— Я знаю.

С тяжелым сердцем мы сели в такси у вокзала Пенн-стейшн. Я доехала до дома дяди Гарри, а Август поехал к себе. Дома никого не было. Я позвонила в офис аукционного дома на прямую линию дяди.

— Я вернулась.

— Прекрасно. Послушай… Я в который раз перечитываю строки А., представляя себе, что это Астроляб. И мне начинает казаться, что это мог быть он. Родители, помешанные на своей любви. Драма. Кажется, будто он хочет полюбить кого-то, но боится. Боится закончить так же, как и отец — полумужчиной. Я действительно думаю, что он автор этих строк, Кэлли.

Я услышала в его голосе лихорадочную восторженность.

— Я тоже так думаю, Гарри. Мы должны отправиться в Париж. Встретиться там с Этьеном, который вывел Мириам на рукопись. Услышать историю из первых рук. Проследить все перипетии.

— Я сейчас работаю над этим. А ты пока расскажи мне… как у вас там с Августом?

— Хорошо, то есть великолепно, я думаю. Он такой чудесный, я не могу поверить, что мы знаем друг друга всего несколько дней…

— Так и знал! Послушай… мне надо бежать, дорогая. Поужинаем сегодня?

— Ммм… не знаю.

— Ах, ну да, поужинаем вдвоем, если ты не уйдешь на свидание с Августом. Ну, или мы все вместе можем куда-нибудь пойти.

— Хорошо, я позвоню попозже.

— Au revoir! Мы обязательно полетим в Париж, дорогая. Видишь, я уже тренирую мой французский.

Смеясь, я повесила трубку. Поднявшись в спальню, я достала чистую одежду и приняла душ. Темные круги под глазами просто сияли на моем лице. Может, они и были темными кругами счастья, но любовь уж слишком агрессивно покушалась на мой сон и красоту.

Я нанесла увлажняющий крем, блеск для губ и немного туши на ресницы. Зазвонил мобильный, и я поспешила ответить, увидев на экране, что это Август.

Он тяжело дышал:

— Кэлли…

— Да?

— Ты можешь приехать ко мне? Пожалуйста. Его голос звучал тревожно.

— Что случилось? — Меня захлестнула паника.

— Мой отец. Пожалуйста, приезжай. Пожалуйста!

Отчаяние, звучащее в его голосе, ужаснуло меня.

— Сейчас буду.

Я положила трубку, написала записку дяде, схватила деньги на такси и пулей вылетела из квартиры. Я даже боялась представить себе, что могло случиться, и только надеялась, что Август и профессор в порядке.

Когда я подъехала к дому Августа в Гринвич Вилладж, он ждал меня на ступеньках и был белым как мел.

— Боже, Август, что стряслось? — Я обняла его, но он не ответил на объятия. — Что? — спросила я более настойчиво.

— Когда я пришел домой… я обнаружил, что он…

— Что? — От волнения мне хотелось встряхнуть его.

— Вероятно, ночью кто-то пробрался в дом. Они обшарили все комнаты. Они определенно что-то искали. И теперь мой отец… он сломлен, Кэлли. Дом был единственным местом, где он чувствовал себя в безопасности. А теперь все погибло. Что же теперь делать?

Я покачала головой.

— Я не понимаю, что им было нужно? Что они искали?

— Рукопись.

— Манускрипт? Август, этого не может быть. Во-первых, всего лишь несколько человек вообще знают о нем. А во-вторых, книга сейчас находится в аукционном доме, в надежности и безопасности.

— Кэлли, ты не понимаешь. В закрытом мире коллекционеров уже все знают, что коллекция Роуз выставлена на продажу. И могу поклясться, что все они догадываются, что именно отец выступал консультантом по этому лоту. Мы не знаем, что Джеймс Роуз сделал после того, как мы побывали у него. И если кто-то типа Расхитителя гробниц заподозрит, что речь идет о палимпсесте, он начнет искать те же нити, что и мы.

— Август, я уже во второй раз слышу об этом расхитителе, но в моем воображении он все равно предстает как персонаж комиксов, а не как опасный грабитель.

— Тогда как ты объяснишь, что из дома ничего — ни телевизор, ни техника, ни антиквариат, ни картины на стене — не пропало, но вор дотошно переворошил все бумаги и книги?

— Не знаю.

— И как ты объяснишь, что… документы свалены в кучу, но книги… их просматривали крайне осторожно. Это похоже на обычного вора?

— Нет. А ты уверен, что ничего не пропало?

— Только одна вещь.

— Какая?

— «Листья травы». Самая ценная книга в нашей библиотеке.

Август нахмурился. Он был расстроен — и взбешен. Он повернулся.

— Пошли.

Я поднялась с ним по ступеням в дом, раздумывая над тем, как много это происшествие значит для Августа и его отца. И на самом деле для А.

11

Пряжа как паутина — обманчива и коварна.

А.

Мы вошли в дом, и я увидела профессора Соколова. Он выглядел сломленным и подавленным. Он сидел в темном кожаном кресле, спутанные пряди волос упали ему на лоб, белая футболка казалась еще более измятой. Я едва узнала его. Думаю, где-то в глубине души я верила в то, что за каменной стеной красивого дома, на этой тихой богатой улице, в роскошном саду Августа и в его руках болезнь профессора — это всего лишь некое проявление беспомощности и чудаковатости. А не настоящее психическое расстройство.

И вот передо мной практически без чувств сидит пожилой человек, не способный и слова вымолвить.

— Я заперся у себя в комнате, пока не вернулся Август. — Он бессмысленно смотрел в пространство.

— Вы вызвали девять-один-один? — спросила я.

Он отрицательно покачал головой.

— Август позвонил им. Они будут с минуты на минуту. Но «Листья травы»… Почему я не положил книгу в сейф?! — Он с отсутствующим видом взглянул на Августа. — Где мои очки?

— У тебя на голове, пап. Вот. — И он осторожно опустил серебряную оправу ему на нос. — Пойдем, я отведу тебя наверх, пока полиция не приехала.

— Чем я могу помочь? — прошептала я.

— Можешь поставить чайник? Хорошо?

Я кивнула и пошла на кухню. Открыв кран, я стала приходить в себя. Вода постепенно скрывала блестящее дно чайника, и этот обыденный звук льющейся из крана и ударяющейся о поверхность чайника воды вернул меня к реальности. Взглянув в окно, я увидела сад.

Как же рукопись могла так быстро превратить все хорошее в плохое?

Поставив чайник в гнездо голубых язычков пламени плиты, я вышла на улицу. Там, приблизившись к клетке с птицами, я прижалась к ее прутьям.

— Бедные маленькие красавцы! — прошептала я. — Вы так нуждаетесь в нянях.

Коричнево-белые зяблики вычесывали красочных птенцов ярко-зеленого и голубого цветов, распускавших свои перья и расправлявших крылья, как будто желая покрасоваться. Через несколько минут на пороге появился Август. Но он не сразу подошел ко мне. После того как меньше чем за неделю мы стали так близки друг другу, это задевало.

— Я чувствую себя виноватой. Но откуда же нам было знать, что кто-то будет искать книгу?

Он покачал головой.

— Наверное, книга приносит несчастья. Она проклята. Она свела нас двоих, но посмотри на моего отца… Кто-то не хочет, чтобы мы нашли Астроляба.

— Но это ведь не может нас остановить, — проговорила я, затаив дыхание. Мне нужно было найти Астроляба. Для Мириам. И для себя самой.

Он пожал плечами.

Я прикусила губу.

— Август… это всего лишь книга. И это не ее вина. И не вина Астроляба. Книга удивительна. Ты сам это сказал. Дядя Гарри говорил мне, что у всего есть свои тайны, даже у книг. Я действительно верю, что Астроляб сквозь века пытается нам что-то рассказать. И хочет, чтобы мы его нашли, нашли доказательства его существования. И что книга принадлежала ему. До этого происшествия твой отец так же был увлечен этой историей, как и все мы. И он вряд ли бы захотел, чтобы мы остановились на полпути.

— Возможно, — сказал он тихо. — Но ты сама видела, что тут стряслось в мое отсутствие. Как после такого я могу улететь в Париж?

А я с трудом могла представить, как лететь в Париж без Августа.

— Но и не ехать ты не можешь. Теперь это наша охота. И мы не можем позволить какому-то книжному вору остановить нас.

Он пристально посмотрел на меня.

— Ты понимаешь, что если мы докажем, что строки палимпсеста принадлежат перу Астроляба, манускрипт станет бесценным? Это не просто какая-то книга, Кэлли. Это не игра. И даже не детективная история. Если эта книга именно та, о которой мы думаем, если она действительно столь ценна, то многие люди не остановятся ни перед чем, чтобы заполучить ее. Это может быть опасно. Не думаю, что мы тогда продумали все до конца. Во всяком случае, не очень тщательно.

В холле послышался звук дверного звонка.

— Наверное, это полиция.

— Хочешь, чтобы я осталась?

— Знаешь, я сам все улажу. Я еще не решил, должны ли мы им рассказывать о рукописи. Думаю, я сообщу им только о «Листьях травы».

— Ты уверен? — Я сомневалась, что скрывать информацию от полиции было хорошей идеей.

— Сейчас я уже ни в чем не уверен.

Я кивнула, но внутри сердце разрывалось от боли. Я чувствовала, что Август отдаляется от меня, как надпись в книге, которая исчезает без света ультрафиолетовой лампы. Если в кровати в доме Мириам мы дышали как единое целое, то сейчас он своим уходом забирал мой кислород. Мне показалось, что я начинаю задыхаться, мои колени дрожали.

— Хорошо, — прошептала я.

Я смотрела ему вслед, пока он входил дом. Подождав в саду полчаса, я не могла избавиться от чувства своей бесполезности. Подойдя к задней калитке, я повернула железный ключ и вышла на улицу. Даже если Август и не был уверен в целесообразности дальнейших поисков, я была готова продолжать. История Мириам увлекла меня.

Я побрела в сторону Вашингтон-сквер. Пройдя через огромную белую арку, я вошла в парк и свернула на площадку, где под сенью деревьев люди играли в шахматы. Я обожала наблюдать за их быстрыми, как молния, движениями. Одни игроки были самой сосредоточенностью, другие без умолка болтали о всякой ерунде, чтобы отвлечь противника.

Мой отец играл в шахматы. И он очень любил играть со мной. Помню, как в детстве я пыталась запомнить, как выглядят ладья, слон, королева и король. У отца был красивый набор шахмат с мраморными фигурами, и у меня едва хватало руки, чтобы обхватить их мраморное основание. Он даже и подумать не мог, что, когда его не было, я забавлялась, играя с ними в «домик» и разыгрывая на шахматной доске очередную мыльную оперу. Но сама игра в шахматы мне никогда не нравилась.

Шахматы для моего отца были сродни юриспруденции — еще один способ двигать пешки и стремиться найти у противника уязвимое место, чтобы потом уничтожить его. Он играл беспощадно — бил напрямую и без жалости, каждый раз побеждая меня, чтобы «воспитать во мне характер». Его совершенно не заботило, что половину времени в моих глазах стояли слезы.

Я бродила по парку, а мимо меня проносились скейтеры. Очень хотелось поговорить с дядей. Но я решила не брать такси, а проехаться на метро. Я вспомнила, что Август любит поезда, но ненавидит ездить на эскалаторах. Его правила не поддавались логике, потому я сильно беспокоилась за него с его причудами. Совсем как у его отца. Возможно, я была просто захвачена идеей летнего романтического приключения с по-настоящему классным парнем. Я погрузилась в размышления, не были ли это одни из тех отношений, которые стремительно начинаются и так же заканчиваются.

Когда я наконец добралась до квартиры, дома никого не было: дядя еще не вернулся, а Гейб уже ушел в театр. Открыв холодильник, я обнаружила пустые полки. Пришлось довольствоваться диетической колой. Мобильный был переключен на беззвучный режим. В голосовой почте висело четыре сообщения, все от Августа, но я решила пока их не слушать.

Закрыв глаза, я прокрутила в голове еще раз события в доме Мириам. Август был таким уверенным, а поцелуй таким чувственным! Он не был похож ни на кого из тех, кого я знала, — когда я впервые увидела его, я потеряла голову. Он был совсем не таким, как другие парни. Мне нужно было немного передохнуть, остыть. В любом случае в конце лета я опять уеду в Бостон. Возможно, роман был ошибкой. «Каллиопа, будь практичной», — как сказал бы мой отец. Но, не считая этого, все казалось идеальным.

Я все еще была напряжена и стала бесцельно бродить по дому. Зайдя в маленький кабинет дяди, я взяла с полки «мамины альбомы». Фотографии хранили воспоминания детства, а еще того времени, когда мама с дядей переехали после университета в Нью-Йорк. Они были очень смешными. По-моему, в плане моды эпоха диско была настоящей трагедией. Я уже не говорю о начале 80-х. О чем только думала моя мать и тем более дядя Гарри: попадались фотографии, на которых он был запечатлен в сетчатых футболках и в обуви на высокой платформе. Воистину ужасающее зрелище!

Я заняла себя и свои мысли снимками, и это действовало на меня успокаивающе. Одну за другой я переворачивала страницы альбома. Вот свадьба моих родителей. На моей маме было длинное обтягивающее атласное платье цвета слоновой кости, в руках букет ромашек, несколько цветков были вплетены в волосы, фаты не было. Они вдвоем выглядели очень счастливыми, что вообще-то для отца совершенно нетипично. У этого человека всегда только одно выражение лица — я его обычно называю «хмурняга».

Далее следовали фотографии из моего детства. После этих снимков огромный временной провал и, наконец, несколько страниц с фотографиями мамы. Она была уже без волос, в шарфе, под глазами черные круги. Рядом с ней на кровати лежал дядя Гарри. Чувствовалось, что оба стараются улыбнуться на камеру. А вот на двух снимках появлялся человек, которого я не видела никогда в жизни. Я мысленно отметила, что надо будет спросить о нем дядю.

Скучая, я открыла дверцы книжного шкафа. Я не собиралась шпионить или совать нос в чужие дела. Я просто хотела посмотреть, нет ли еще коробок с мамиными вещами. Но там была только коробка, на которой значилось мое имя. Это не был подарок, просто еще более старые вещи мамы. Во всяком случае, мне так показалось, потому что наверху лежал ее школьный дневник.

Я вытащила коробку, чувствуя волнение. Гарри никогда раньше не показывал мне ее, и я недоумевала почему. Вперемежку с дневниками были сложены награды за вокал и несколько открыток с любовными посланиями. Для девочки-подростка это были самые важные вещи, сокровища всей жизни. У меня самой дома была куча таких вещей.

Правда, из всей картины выпадал один конверт. Я поднесла его поближе к глазам. Это был дорогой на вид конверт из плотной бумаги, в верхнем левом углу значилось название бостонской юридической фирмы. Я вскрыла его.

Внутри лежали документы на развод — заявление моего отца, иск против матери.

Мое сердце отчаянно забилось в груди. Я всегда уверяла себя, что, несмотря на все различия, их объединяла потрясающая любовь, то самое чувство, которое я смогу понять, только когда вырасту. И вот передо мной полный комплект бумаг.

Слезы застилали мои глаза, но я все же попыталась разглядеть дату. Он подал иск, когда она уже умирала.

Я положила документы обратно в конверт, сунула его на дно коробки и, убрав ее обратно в шкаф, громко захлопнула дверцы. Теперь у меня было гораздо больше причин ненавидеть своего отца. Как он мог поступить так с мамой? Она уже была больна раком. Каким же надо быть мужчиной, чтобы оставить больную женщину?

Я ждала дядю. Открыв дверь квартиры, он улыбнулся мне.

— Привет! Вы с Августом будете ужинать со мной?

Я покачала головой:

— Не сегодня.

На моих глазах уж было навернулись слезы, но я еще сдерживала себя.

— Что случилось?

Сначала я рассказала ему о ночном грабителе.

— Я им сейчас позвоню. У него же дом оборудован сигнализацией. Наверное, он просто не включил ее. И пока мы точно не выясним, кто к нему залез, им с Августом нужно быть крайне осторожными. Как, кстати говоря, и тебе. Надо на всякий случай предупредить охрану в аукционном доме. — Дядя приблизился к телефону. — Боюсь, я ошибся, втянув тебя и Августа в эту погоню. Вы всего лишь дети, а дело становится по-настоящему опасным. Ставки гораздо выше, чем я предполагал.

— Я не остановлюсь.

— Кэлли…

Я покачала головой и протянула руку ладонью вверх.

— Я не могу объяснить этого, дядя, но я найду доказательства того, что книга принадлежала Астролябу.

Гарри улыбнулся.

— Ты заразилась вирусом истории.

— Возможно.

— Ладно. Но твоя задача — это книги. И поиск информации. Даже представить себе не могу, что со мной сделает твой отец, если ты столкнешься лицом к лицу с главным вором типа Расхитителя гробниц или кого-то похуже.

— Есть еще одна причина, почему я расстроена. Это отец.

— Что с ним?

— Я кое-что сегодня нашла. Там, в коробке.

Я замолчала, и дядя Гарри метнул взгляд в сторону шкафа.

— Тот ящик с моим именем, Гарри. Я нашла в нем бумаги на развод.

Дядя со вздохом бессильно опустился в мягкое кресло напротив меня.

— Ты должна спросить об этом своего отца, Кэлли.

— Это бред, Гарри. Ты самый близкий мне человек. Расскажи мне все.

— Я не могу.

— То есть ты просто не хочешь.

— Нет, я не могу. Ты хоть представляешь, как долго мне пришлось уговаривать твоего отца, чтобы ты смогла приезжать сюда летом? Чтобы просто иметь возможность видеть тебя? Потерять связь с тобой для меня подобно смерти, Кэлли.

— Мне шестнадцать. Что он собирается сделать? Отнять у меня мобильный? Компьютер? Запретить мне разговаривать с тобой? А как насчет того времени, когда он путешествует? Ты должен мне рассказать, Гарри.

— Я не хочу портить с ним отношения. Ты даже не представляешь, каким он может быть.

— Эй, я его дочь, ты не забыл? Так что уж я-то знаю, каким он может быть.

— Кэлли, мне нужно сохранять с ним мирные отношения. Этим летом тебя приедет увидеть твоя бабушка… Мы уже так много потеряли. Так что ради твоей бабушки, Гейба и меня… Есть вещи, о которых я избегаю говорить.

— Получается, ты врал мне все эти годы?

— Я бы не называл это так.

— Тогда как бы ты это назвал?

— Пойми, я дал обещание, что не буду ничего рассказывать.

— Видимо, тебе придется нарушить его. Ну же, дядя! Что произошло? Как он мог подать заявление о разводе, когда она была больна и умирала в больнице? Кто же так делает?! И кстати, на тех фотографиях, где она уже без волос, — почему на них нет отца? И что это там за человек вместе с вами?

Гарри молча смотрел на меня. Но я не отступила.

— Ты любил мою маму, Гарри. Она была твоей сестрой и лучшим другом. Ты должен это сделать ради нее. Ради меня. Я заслуживаю того, чтобы знать все о ее жизни. Я устала от того, что ее жизнь… такая же загадочная для меня, как и А. Она моя мать.

Всю мою жизнь, сколько я себя помню, мое любопытство по отношению к маме всегда подавлялось. Я задавала вопросы, и Гарри, или моя бабушка, или отец аккуратно обходили их. Гарри показывал мне красивые снимки с ней, рассказывал счастливые, как рождественские сказки, истории, излучающие добро и уют. Они напоминали мне рассказы о принцессах, красочных лентах и ярких звездах. А мой отец мне никогда ничего не рассказывал. Ни хорошего, ни плохого. Как будто мамы никогда и не было.

Долгое время дядя молчал.

— Ты права, ты заслуживаешь того, чтобы все знать.

Я теребила пальцами подлокотник дивана.

— Она… У твоей мамы и папы никогда не было того, что я назвал бы нормальными отношениями, — сказал он, громко выдохнув. — Кого я обманываю? Их отношения напоминали ядерный взрыв.

В это я легко могла поверить. И это было больше похоже на правду.

— Да, взрыв. Они совершенно не подходили друг другу. Но он был до безумия влюблен в нее — если честно, так, как никогда ни до, ни после. Да, у него были подружки. Но они приходили и уходили, надолго не задерживаясь. Здесь все было иначе. Твоя мама была прекрасна, и она вообще не планировала выходить замуж. Она была вольной птицей, а он… твой отец. Думаю, он посчитал, что сможет приручить ее, превратить в идеальную жену мелкого адвоката и посадить в позолоченную клетку.

— Прям как Мириам Роуз.

— В некотором роде. Он валялся у ее ног. Атака по всем фронтам. Например, комнаты, утопающие в цветах. Когда он узнал, что ее любимые цветы — ландыши… в тот момент единственным местом, где их можно было найти, были Гавайи. Он заказал огромный букет, который доставили спецрейсом. Наверное, это стоило ему целое состояние. Ужины при свечах в самых дорогих ресторанах Манхэттена, билеты на лучшие мюзиклы Бродвея, путешествия на яхтах. Предполагаю, через какое-то время она поверила в то, что он действительно любит ее и что у них все будет хорошо.

— И? — От волнения я забывала дышать.

— Замужество не меняет человека, Каллиопа. Она оставалась такой же свободной. Можно было одеть ее в черное платье от Шанель… но она была твоей мамой. Она обожала ходить на танцевальные вечеринки, любила свою артистическую компанию из Сохо. Она зависала в Бруклине с несколькими сумасшедшими художниками. Они перекантовывались в небольшой мастерской, где снимали фильмы и рисовали… Со стороны это выглядело дико. Где-то у меня лежат фильмы, в которых она в голом виде что-то рисует. — Он рассмеялся. — Остановить ее было невозможно. Это был огромный клубок идей и энергии. Она еще и в группе пела.

— Мда, — сказала я, — это действительно мало похоже на обычный распорядок дня моего отца. Вообще ни разу.

— Вот именно. Казалось, все это замечают, кроме их двоих.

— А ты пытался как-то образумить ее?

— Я любил свою сестру, но переубедить ее никогда никому не удавалось. Так же, как и твоего отца. В этом смысле они были похожи. В любом случае через… не знаю, полгода они уже были готовы убить друг друга. Ты же знаешь своего отца. Он начал прессовать ее, постоянно критиковал. Она уж было хотела уйти от него, но выяснилось, что она беременна. Она чувствовала, что попала в ловушку.

— Ну, она могла родить меня… и оставить его. Стать матерью-одиночкой.

— Думаю, какая-то часть ее продолжала любить его. Она дала ему еще один шанс. Но беременность не помогла. Они не прекращали страшно ссориться. Однажды они так громко ругались, что соседям пришлось вызвать полицию. Наверное, другие бы нашли иной выход из этого положения, но твоя мама стала очень нервной, впала в депрессию. И отец обвинил ее в том, что она плохая мать.

В эту секунду мне показалось, что мир остановился. Гарри продолжал рассказывать. Его слова доносились до меня как будто издалека, словно я вновь была у Мириам, а его голос пытался прорваться сквозь бурю.

— Но она была прекрасной матерью. Я помню ее. Помню, как мы вместе рисовали пальцами.

— Да. На стенах. Такие забавы приводили твоего отца… одним словом, в бешенство. Я тогда думал, что у нее будет нервный срыв. Я уж хотел было убедить ее лечь в больницу. Но она вдруг вновь стала жизнерадостной. Ни с того ни с сего.

— Почему? Они помирились?

— Нет. Она снова влюбилась. У нее завязался роман.

— Что?

«Почему я ничего об этом не знала?»

— Не осуждай ее, Кэлли.

— Так это был… тот самый парень на фото? Рядом с ее больничной кроватью?

Дядя Гарри кивнул.

— Тот парень на картинке вернул ее к жизни. Он практически спас ее, еще до того, как она заболела. Успокаивал ее, возвращал ей радость. А потом она узнала, что у нее рак. И это был… конец. Четвертая стадия. Он был с ней. Она хотела, чтобы на лечении ее сопровождал он, а не твой отец. Она жила абсолютно независимо от мужа. И от тебя. Чтобы облегчить себе лечение, она переехала в квартиру недалеко от больницы.

— Но… Я не понимаю. Отец никогда ничего не говорил о расставании.

— Это не было в полном смысле расставанием. Врачи запретили ей во время курса химиотерапии слишком часто видеться с тобой. Ее иммунитет… Ведь дети подобны фабрике по производству микробов. Ну и она не хотела, чтобы ты видела ее в таком состоянии. Она виделась с тобой только во время посещений, но она боролась за свою жизнь. Думаю, я действительно верил в то, что твой отец даст ей умереть в мире и покое после всего того, через что он заставил ее пройти. Но он прислал документы на развод в больницу… воевал с ней до ее самого последнего вздоха.

— Так кто этот человек? В которого она влюбилась. Как его зовут?

— Гавриил.

Мои колени дрожали.

— Я помню это имя, я спрашивала о нем. Когда была маленькой. Отец сказал, что Гавриил — это ангел. Что я, наверное, услышала историю в воскресной школе. И сказал забыть об этом.

— Он был хорошим человеком. Он сейчас живет в городе. Женился и затем развелся. Детей нет. Мы встречаемся примерно раз в год. Он фотограф, у него было несколько выставок в галереях. Каждый раз он спрашивает о тебе. Боюсь, он так и не пережил смерти твоей матери.

— Дядя Гарри… Я не понимаю. Почему мой отец был таким бессердечным? Почему пытался ее уничтожить, даже когда она уже умирала?

— Он любил ее. И выражал это именно таким образом. Он… поглощает людей. Твоя мать обожала тебя. Она просто… они с твоим отцом неистово пытались уничтожить друг друга. И в какой-то мере им обоим это удалось.

— На меня сейчас свалилось слишком много, дядя. Мне… мне надо побыть одной.

Я вскочила с кресла, мое сердце яростно билось, и побежала в спальню. И там в тишине я зарыдала. Сначала бесцельно. Я плакала из-за Мириам, из-за Августа, профессора Соколова, Астроляба, Элоизы и Абеляра. Но потом наконец я стала плакать от жалости к себе. От жалости к маленькой девочке, выросшей без матери, и женщине на фотоснимке, которую я так никогда и не знала.

12

Сколько потеряла моя мать из-за своего возлюбленного?

А.

Гарри тихо постучал в дверь:

— Выходи, Каллиопа. Тебе нужно что-нибудь съесть.

— Дядя, пожалуйста, уходи, — сказала я, шмыгнув носом. Я повернулась на бок и прижала подушку к животу.

— Это не меняет ее любви к тебе, Каллиопа. Она тебя обожала. И это не меняет нашей с Гейбом любви к тебе.

— Повторяю, уходи. Пожалуйста, дядя. Просто уйди.

— Хорошо. — Его голос звучал глухо и пришибленно. — Если захочешь поговорить — приходи ко мне. Что-то я сильно сомневаюсь, что смогу сегодня уснуть.

Я слушала, как его шаги стихли в коридоре. Агги спал на моей подушке, и я прилегла рядом, прислушиваясь к его тихому мурлыканью и рассеянно проводя рукой по его бархатной, почти невесомой шерстке.

— Ох, Агги, — прошептала я, утирая слезы с глаз. — Как же так получилось, что все прекрасное, счастливое и идеальное превратилось в руины? Как?

Я повернула голову. На тумбочке стояла небольшая серебряная рамка с фотографией мамы. Я взглянула на нее. По-настоящему я никогда не знала ее. В памяти всплывало только несколько воспоминаний. Но это были лишь вспышки озарения, а не единый поток повествования о нашей жизни. Я все еще помнила мелодию, которую она мне тихо напевала, песню без слов.

Иногда мне казалось, я помню запах: ландыши всегда напоминали мне о ней. Помню, как мы рисовали руками по холсту. А однажды готовили печенье. И последнее — мрачное воспоминание — как она плакала. Я дергала ее за кофту, пытаясь успокоить ее, а она лежала на полу. Помню, как я возилась с ее волосами, «прихорашивая», как я это называла. Но больше ничего. Вообще ничего.

Иногда я смотрела на ее фотографии и воображала, что бы еще я могла помнить. Но в глубине души я понимала, что просто заполняла пробелы жизни, пока смотрела на картинки, и придумывала воспоминания. Или я ухватывалась за истории дяди Гарри, перевязывала их красивой ленточкой и дарила самой себе, присваивала их. Но это были дары дяди, и мне они не принадлежали.

В какой-то момент я отключилась. Проснувшись, я услышала, как дядя кричит по телефону. Он никогда не орет. Только на моего отца. Думаю, именно он и был на другом конце провода. Я встала и подкралась к двери, но не смогла разобрать ни слова, только интонации.

Я переоделась в пижаму. Живот громко бурчал от голода. Но мне так не хотелось видеть дядю. Я снова услышала его шаги.

— Кэлли, дорогая! Август звонил уже раз пятьдесят на твой мобильник. Он лежит на кофейном столике, я видел, как мигал экран. Хочешь с ним поговорить?

— Нет.

— Может, поешь? Я приготовлю тебе суп. Или схожу в магазин и принесу тебе мороженого, твоего любимого. Все что хочешь, м?

Я не ответила.

— Я могу войти?

Я вздохнула и повернула ключ в замке. Он приоткрыл дверь и заглянул в комнату.

— Я должен был сказать тебе раньше, — сказал он, войдя в спальню и присаживаясь ко мне на кровать. — Но знаешь, только те двое, что находятся внутри отношений, понимают, что происходит. И не мне тебе все рассказывать. И в итоге я решил так: когда ты вырастешь и захочешь узнать больше, я тебе все объясню. Я не думал, что ты рассердишься на Гавриила. Или на свою мать. И отца. У Гавриила остались прекрасные портреты, которые он намеревался в будущем отдать тебе. Но… когда ты стала задавать вопросы, я стал сочинять сказки, мне казалось, ты хотела услышать именно их.

— Но я и вправду хотела просто узнать ее поближе. Вот почему я люблю оставаться с тобой. Ты — мой мостик к ней.

— Можно слово в свою защиту? Насчет того, что ты проводишь лето у нас с Гейбом. Это не какое-то формальное мероприятие. Когда я разговариваю с твоим отцом, я чувствую себя в руках капризного императора. Я не хотел рисковать и лишиться тебя. Я не мог так поступить. После смерти матери он отгородил тебя от ее родственников. От твоей бабушки, например, хотя она и так уже потеряла дочь. — Он помолчал, а затем продолжил: — Поэтому мы решили не затрагивать эту сложную тему. Мы — твоя бабушка, Гейб и я — договорились между собой, что сделаем все, чтобы оставить тебя в нашей семье. И всякий раз, когда ты спрашивала о ней, мы просто рассказывали о хороших временах.

— Он больше не сможет контролировать меня, дядя. Я сама могу решать, кого я хочу видеть и даже где я хочу жить.

Он пожал плечами.

— Я знаю. Теперь понимаю. — Он оглянулся и посмотрел на фотографию на книжной полке, на ту, где мама смеялась. — Она была особенной. Правда. Ты мне иногда напоминаешь ее. Ты, как и она, всегда надеешься на лучшее. И ты не просто какой-то современный, пресыщенный жизнью подросток. Она верила в любовь. И верила в то, что надо загадывать желание, когда видишь падающую звезду. Или что найденная монетка приносит удачу. Она могла пройти целый квартал, не наступая на стыки между плитами. — Он рассмеялся. — Она была обаятельной. И она поверила бы в Астроляба. Она была бы на нашей стороне, я знаю. Выясняла бы историю книги. Это в ее духе. И единственная вещь, в которую она верила, хотя не должна была этого делать, это то, что у них с твоим отцом все получится. Что два человека, настолько ядовито противоположные, смогут найти способ ужиться друг с другом.

— Ты сказал ему, что я узнала о документах на развод? О романе? Я слышала, как ты кричал.

Он кивнул.

— Он будет здесь в пятницу. Останется до воскресенья, потом обратно в Лос-Анджелес — очередные переговоры по земельной сделке во время игры в гольф.

— Не хочу его видеть.

— Не думаю, что у тебя есть выбор.

— Сейчас я его ненавижу.

Дядя Гарри медленно выдохнул.

— Он никогда мне особо не нравился. Порой я даже ненавидел его. Но он твой отец, а это значит, что я связан с ним и должен найти способ мириться с его натурой. А ты тем более с ним связана.

— Он хоть когда-нибудь был хорошим?

— Да, когда ухаживал за твоей мамой. В ту пору он был очень даже романтичным.

Я вздохнула.

— Да, похоже, у меня действительно нет выбора. Мне придется увидеться с ним. И основательно поговорить.

— А как же Август?

— Я ему перезвоню.

Он протянул мне мой телефон.

— По мне, так он с ума по тебе сходит.

— А что, если моя судьба сложится так же, как у мамы? Что, если любовь все разрушит? Что, если мы действительно не очень подходим друг другу?

— В мире есть люди, похожие на твоих родителей… а есть такие, как мы с Гейбом — люди, у которых как-то все налаживается. В свое время ты сама все поймешь, дорогая.

— Спасибо.

Он обнял меня.

— Каллиопа, ты для меня как родная. И для Гейба тоже. Помни об этом, ладно? И я никогда намеренно не обижу тебя. И обещаю, отныне в ответ на каждый свой вопрос ты услышишь только правду. Без прикрас.

— Я знаю, — ответила я и обняла его за шею. По щекам у меня потекли слезы. — Я тебя очень люблю. Спасибо, Гарри.

— Позвони Августу.

— Да, сейчас.

После того как дядя ушел, я закрыла дверь, взяла телефон и набрала номер Августа.

— Куда ты пропала? — спросил он, даже не поздоровавшись. — Я вернулся в сад, но тебя там уже не было.

— Мне нужно было подумать. А когда я приехала домой, я должна была поговорить с дядей. О маме.

— С тобой все в порядке?

— Да, все нормально. Расскажу тебе при встрече. Это просто… о важном. Как твои дела? Ты в порядке? Как там твой отец?

— Знаешь, он немного успокоился… Но он беспокоится о нас и о том, куда книга нас заведет.

— Я не прекращу поиски, — твердо сказала я. — Мне все равно, что кто-то переживает. Я не остановлюсь.

— Правда?

Я почувствовала, как вспышка гнева охватила меня.

— Я уже сказала об этом Гарри. Я не остановлюсь. Ни ради тебя, ни ради кого-нибудь еще.

Повисло долгое молчание. Я уже начала бояться услышать его ответ. Но затем послышалось только одно слово:

— Хорошо.

— Да?

— Я еду в Париж. Я еще не говорил об этом отцу, но часть меня по-настоящему зла, что кто-то вломился в мой дом и украл «Листья травы». Они не посмеют преследовать меня с Часословом.

— Тогда я тоже еду.

— Гарри позвонил моему отцу и сказал, что ты… не сможешь.

— Нет, я еду. Даже если мне придется тайком пробираться на самолет.

— Ты уверена?

— Да. Знаю, звучит сумасбродно, но… после разговора с дядей о маме я просто обязана довести дело до конца. Мне сложно это объяснить, но я все равно разгадаю загадку Элоизы и Абеляра.

— Я надеялся услышать именно такой ответ. Но давай пока оставим это решение между нами. Есть вероятность, что мы поедем в Париж только вдвоем.

Я нервно сглотнула. В таком случае отец просто прибьет меня. А для начала это сделает Гарри. Но я все равно не отступлюсь.

— Мне нужно выяснить правду о книге. Астроляб хотел что-то сообщить. И он заслуживает того, чтобы люди узнали о его существовании.

— Отец идет, — прошептал Август. — Я тебе перезвоню.

Я выключила телефон. В моем воображении появились фигуры трех женщин — Элоизы, Мириам и моей мамы. Всех их пытались усмирить.

Но я не могла допустить такого обращения с собой. Я обязательно выясню, о чем писалось в Часослове, в палимпсесте, в этих призрачных надписях, спрятавшихся за иллюминированными рукописями. В словах А., знавшего, каково быть отпрыском родителей, чья любовь чуть не сгубила обоих.

А. был мной. Возможно, не совсем, но мы с ним были очень похожи.

И я поеду в Париж, чтобы разобраться во всех тайнах.

Даже если это принесет мне одни неприятности.

13

Мой отец… разрушитель и создатель.

А.

— Каллиопа, ты даже не притронулась к омару. — Отец сидел напротив меня, наслаждаясь очередным глотком своего любимого бордо 2001 года сбора.

— Я не голодна, — ответила я, возя вилкой по тарелке с порядочно откормленным лобстером, плавающим в масле.

— Ты ведешь себя как капризный ребенок.

— А ты — как подавляющий родитель.

Виолончелистка, одетая в черное бархатное платье в пол, играла в дальнем углу обеденной залы. Время от времени над нами нависал официант, убирая тарелки, принося свежего хлеба или еще как-нибудь ненавязчиво проявляя себя. Это был один из самых любимых ресторанов моего отца, место, где он мог с легкостью потратить пятьсот долларов за обед для нас двоих. Он всегда говорил, что платит за вид на Центральный парк, открывающийся из окна у нашего стола.

— Каллиопа… — Отец в своей манере нетерпеливо вздохнул.

— Ты должен был мне рассказать. О моей матери. О том, что ты с ней сделал, когда она была больна.

Я заметила вспышку гнева в его глазах. Даже спустя многие годы. Как и говорил Гарри. Они как ядерный взрыв.

— А как насчет того, какую боль она причинила мне?

— Сколько лет уже прошло? Я заслуживаю того, чтобы знать все.

— Ты еще слишком маленькая, — сказал он заготовленную на все случаи жизни фразу, как будто я его спросила, откуда берутся дети или существует ли Санта-Клаус.

— Я не так уж и мала. Ты врал мне. Ты… ничего мне не рассказал о ней. Я имею в виду правду о вас двоих. А ведь она моя мать.

— Грех недосказанности не равен греху лжи.

— Конечно, — отрезала я, — ты же никогда не хочешь знать, виновен ли твой клиент на самом деле, да? Пожалуйста, можешь и дальше притворяться, что то, чем ты занимаешься, не аморально.

— Я адвокат, но не преступник. Ты все поймешь, когда сама будешь юристом.

— Нет, я не смогу.

— Конечно, сможешь.

— Нет, не пойму. — Я сделала глоток воды. — Поскольку я не буду юристом.

— Не говори ерунды! У тебя средний балл — пятерка. Ты же стремилась попасть на юридический. Это же была твоя цель.

— Нет, папа, это была твоя цель.

— Каллиопа, — сказал отец, откладывая в сторону белую салфетку, — только из-за того, что ты сердишься на меня, не стоит ставить крест на всей своей жизни.

— Я собираюсь поступать на исторический, — внезапно выдала я. Мои глаза расширились от удивления. Я и не думала говорить такое. Я об этом вообще не думала. Но когда я высказала эту идею, она звучала так правильно.

— Какого черта, — прохрипел он, — ты собираешься туда? Что ты будешь после этого делать? Это… бесполезно. Будешь преподавать?

— Может, я стану работать вместе с дядей.

Я буквально видела, как от отца пошла волна жара.

— Нет. И еще одно, юная леди: сейчас, за два месяца до начала последнего учебного года, не самое время заводить серьезные отношения. И кем бы ни был тот молодой человек, о котором ты упоминала, я прошу тебя — забудь о нем. Сконцентрируйся на учебе.

Я взглянула на него. Летом, когда я была маленькой, а папа уезжал путешествовать, у меня были няни, позже появился дядя Гарри. Или соседи из квартиры напротив. Семья Софии. Даже непостоянные подружки отца оставались приглядеть за мной, глупо надеясь, что если мы подружимся, мой отец на них женится. Или они получали предложение и затем надеялись, что дело действительно дойдет до свадьбы.

Меня, как Гульдинову амадину, воспитывал кто угодно, но только не мой отец. Совместные ужины были редкостью. Казалось, единственное, за чем он следил, так это за моими оценками. Каким-то образом тот факт, что я приносила домой одни пятерки, стал для него знаком, что я идеальна, что мой жизненный путь и мой мир развиваются так, как хочет он.

Но он всегда оставался чужаком.

Я устала ненавидеть его.

— Послушай, пап… ты ведь даже не знаешь меня.

— Не знаю свою собственную дочь? Не кажется ли тебе это нелепым? Немного чересчур, даже для тебя?

Мы были похожи. Схожие черты лица, особенно нос. И профиль. Хотя его виски уже поседели, но волосы у него до сих пор были густыми. Он весил столько же, сколько и в Гарварде, когда участвовал в гребле — о чем он с гордостью рассказывал каждому встречному. Он до сих пор мог пробежать на беговой дорожке восемь километров, не сбив дыхания. Куда бы мы ни пришли, женщины повсюду заглядывались на него. Он напоминал мне актера мыльных опер — идеальные зубы, волосы и костюмы. Но исполнение пустое и скучное, как и заученный сценарий.

— Нет, пап. Не думаю, что это звучит так уж нелепо. Ты не знаешь меня. Ты знаешь только мои достижения.

— Мы есть то, чего мы достигаем.

Я закатила глаза.

— Что? Это случаем не великий юрист Дзен сказал?

Он улыбнулся.

— Ты всегда была остроумна, Каллиопа. Это уж я точно знаю. Я… — Я заметила, как он борется с собой. — Мне нравится это в тебе.

— Какой мой любимый цвет?

— Розовый.

— Да? Это потому что я в третьем классе перекрасила свою комнату в этот цвет? Но мне он не нравится с девяти лет. Тогда я обожала фиолетовый. А с двенадцати моим любимым цветом стал зеленый.

— Только потому, что…

— Я еще не закончила. Какой мой любимый фильм?

— Ты в принципе обожаешь кино.

— Но любимый только один, пап.

— Понятия не имею. «Крестный отец»?

Я закатила глаза.

— Нет, это твой фильм. Хотя ты почти также любишь «Крестного отца-2». Мой же любимый фильм — это «Завтрак у Тиффани».

— Правда?

— Да, правда. А какое мое самое любимое место в мире?

— Ты обожаешь Гавайи.

— Нет.

— Ну, тогда Манхэттен. Ты всегда любила приезжать сюда с братом твоей матери.

— Точнее.

— Ну и где конкретно?

Я заметила, как он стиснул зубы. Ему не нравилось, когда он не мог дать точного ответа.

— Сад Августа в Гринвич Вилладж. Самое спокойнее место в мире.

— Опять тот парень.

— Да, пап. Тот парень.

— Каллиопа, это ошибка. Любовь в твоем возрасте только отвлекает от занятий, от подготовки к университету, от достижения целей.

— А что если наоборот, делает меня счастливой?

Мой отец прищурился.

— Что?

— Знаешь… есть такая штука, называется эмоции. Счастье, например. Ты, я думаю, слышал об этом, правда?

— Нет смысла грубить, Каллиопа.

— Я не она.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты боишься, что я пойду по ее стопам? Вот почему ты не хочешь, чтобы у меня был парень? Чтобы у меня была своя жизнь? Потому что ты принес ей одни несчастья? Причина в этом? Ты должен удостовериться, что все вокруг тебя несчастны? Я не похожа на нее.

— Я знаю, что ты не она. Твоя мать была…

— Какой?

— Забудь.

— Нет. Какой? Вот оно, пап. Ты никогда мне не рассказывал, что она за человек. А знал ли ты ее? Дядя Гарри говорит, что вы были полными противоположностями. Так почему же ты женился на ней?

Отец пригубил вина, то есть на самом деле это был большой глоток, и моргнул несколько раз, как будто собираясь с мыслями. Мой отец никогда не собирался с мыслями. Он может пуститься в двухчасовой спор без какой-либо подготовки и одержать победу.

— Честно? Забавно, что твой любимый фильм — «Завтрак у Тиффани». Она ведь моя Холли Голайтли.

— Мама никогда не стремилась к светской жизни. Или к деньгам.

— Да. Она была импульсивной, экстравагантной и просто великолепной. Увидев ее однажды, я уже не мог забыть ее. Всю жизнь мне приходилось принимать сложные решения. По-настоящему тяжелые. И я всегда отказывался от своих желаний в пользу того, что будет правильно.

— Что ты имеешь в виду? — сказала я, тыча вилкой в омара и пытаясь не смотреть на отца. Я не понимала, хотелось ли мне узнать больше.

— С малых лет я пошел по стопам отца в юриспруденцию. Мой младший брат, твой дядя Антоний, быстро махнул на все рукой.

— Почему? — Я видела своего дядю всего раза три в жизни.

— Он всегда был неудачником. И от него никогда не ждали ничего выдающегося. И он даже и не думал противиться такому мнению. Но я — совсем другое дело. Отец возлагал на меня все свои надежды.

— А ты не мог поговорить с родителями? Объяснить им, что хотел бы заниматься чем-нибудь другим.

Он покачал головой.

— Речь шла о будущем династии юристов и финансистов. Отец хотел передать мне по наследству адвокатскую контору. Антоний же был волен вступить в студенческий союз, растранжирить свое имущество и спиться.

— А что бы ты стал изучать, если не право?

— Не помню. Каллиопа, это все было так давно. Думаю, я уже не могу вспомнить те времена, когда на меня не возлагали больших надежд. Кажется, когда-то я хотел открыть свой ресторан. Но теперь я обедаю в лучших заведениях и коллекционирую вино. Так что в некотором роде мечта сбылась.

— Так ты ненавидишь своего брата, потому что он мог заниматься тем, чем хотел? А ты должен был покориться правилам?

— Нет, все не так. Просто после юридического факультета и смерти твоего дедушки я продолжал делать только то, что правильно. Бывало, я работал по четырнадцать часов в сутки. Пятнадцать или двадцать дней в месяц я проводил в командировке. В моем портфеле всегда была аптечка. До тех пор, пока… я никогда не забуду… меня пригласили на открытие новой выставки в Музее Уитни. Не в Метрополитен, где опять собралась бы эта толпа снобов, а в новое авангардное место. Меценатом выступил один из моих сумасбродных клиентов — немецкий бизнесмен, обожавший дорогие и странные инсталляции. Он меня пригласил, я и пришел. Правда, до сих пор не знаю почему.

— Судьба. — К этому времени я уже перестала притворяться, будто очень увлечена омаром. Мой отец еще никогда со мной так не откровенничал.

— Я не верю в судьбу, Каллиопа. Но можешь называть это так, как тебе будет угодно. Я вошел внутрь. И увидел ее.

— На вечеринке?

Он улыбнулся.

— Нет, в выставке.

Я рассмеялась.

— Что? О чем ты?

Он кивнул.

— Ты не ослышалась, в выставке. Она была частью инсталляции. Что-то о бездушности современного мира, а она, кажется, олицетворяла привидение, дух компьютера или техники. Я даже объяснить не могу, что вся эта дурь значила. — Он громко засмеялся. Это был не тихий смех, он шел из глубины души, о существовании которой я уже давно забыла. Впервые за долгое время он выглядел гораздо моложе.

— Да лааааааадно, — сказала я, протянув слово как можно дольше. — Так ты увидел маму на выставке в качестве части экспозиции, когда она изображала себя внутри компьютера.

— Именно. Но обстановка была идеальной. Понимаешь, предполагалось, что каждый будет рассматривать ее. Так что я мог смотреть на нее столько, сколько хотел… и это было абсолютно… что и должно было произойти. Я глаз с нее не сводил. И в какой-то момент, хотя она и была духом, трупом или чем-то там еще, она вдруг прекратила игру. Она скинула эту маску и посмотрела прямо на меня. В ту секунду я понял, что никогда еще не хотел так сильно заполучить что-нибудь, как ее.

— А дядя Гарри знает, как вы познакомились?

Отец покачал головой.

— Не знаю. Возможно, да. Хотя не думаю, что кто-нибудь знает. Я и представить себе не могу, как бы объяснял твоему дедушке, что женщина, в которую я по уши влюбился, вон та дикарка, свободолюбивое дитя из произведения искусства.

— А как мама влюбилась в тебя? Ты же не в ее вкусе.

— Абсолютно не ее тип. Сначала мы забавляли друг друга. Она была непредсказуема. Могла позвонить мне на работу и настоять, чтобы я сделал перерыв на обед, который превращался в поедание хот-догов на бейсбольном матче. Или проснуться в воскресенье и решить, что мы должны взять машину напрокат и отправиться на восток, в Мэриленд, поесть крабов. Она могла идти десять кварталов по мостовой, стараясь наступать только на середину плиток… искала монетки на улице на счастье и складывала их в специальную банку. Мне кажется, ей действительно нравилось выбивать рутину у меня из-под ног, но и ей в свою очередь доставалось от меня: билеты в первые ряды театров, посещение ресторанов, поездки в Париж…

— Париж?

Он кивнул.

— Да, там я сделал ей предложение.

От удивления я открыла рот… Но я должна была задать еще один вопрос:

— Вы ходили на могилу Абеляра и Элоизы?

Отец посмотрел на меня так, как будто я его разоблачила.

— Те знаменитые влюбленные. Каллиопа, это самый странный вопрос, но да, мы туда ездили. Кажется, есть какая-то легенда: надо оставить письмо у их гробницы, но я уже точно не помню. Твоя мать знала ее.

— Так что же пошло не так?

«Кто в итоге виноват? Могло ли ваше чувство превратиться из притяжения в огонь, но не уничтожить само себя?»

— По большей части это была моя вина. Думаю, я перепутал любовь с чувством собственности. И когда она… полностью отвергла меня, я… — Он посмотрел куда-то вдаль. — Я знаю, что сейчас ты очень злишься на меня, но я хочу, чтобы ты знала. Я приехал к ней в больницу перед ее смертью. Мы простили друг друга. Вот почему бумаги о разводе так и остались не подписаны. Как бы я хотел повернуть время вспять и исправить те последние месяцы ее жизни.

— Она знала, что умрет?

Он кивнул:

— Знаешь, практически сразу после нашей свадьбы стало ясно, что мы с твоей матерью совершили огромную ошибку. Противоположности притягиваются, но мы были опасны друг для друга. Я хотел, чтобы она изменилась. Хотел, чтобы она понимала, что я не бываю дома, потому что я стараюсь построить что-то для нас. А она была уверена, что если я ее и правда люблю, то изменюсь. Я причинил ей боль, она ранила меня. Я не замечал, как отчаянно она просила меня, чтобы я попробовал понять ее. — Он выглядел очень печальным, но все-таки продолжил: — Ты права. Я приношу всем близким только несчастье. Я такой по натуре. И это то, чем я занимаюсь. И в самом конце, когда она нуждалась в перемирии, я… не смог.

Внезапно я почувствовала, как давящее чувство вины, словно каменная броня, стиснуло мои легкие.

— Я не это имела в виду, когда говорила, что ты делаешь людей вокруг себя несчастными.

— Нет, это. И ты в чем-то права. После смерти твоей мамы я перестал быть тем человеком, каким мог бы быть, если бы она была жива.

Я пыталась сдержать слезы.

— Даже если вы были друг для друга адом, как бы я хотела… чтобы она сейчас была здесь.

Его подбородок слегка дрожал. Собравшись с силами, он сказал:

— Некоторые люди как кометы: они пролетают через наши жизни искрящейся дугой, но никогда не остаются надолго. Они просто оставляют след.

14

Я знаю ее так же, как свое собственное лицо.

А.

В воскресенье мы с отцом решили вместе пообедать. Отец просил привести с собой Августа, но я считала, что мы не настолько сильно продвинулись после нашего разговора в ресторане. Это были всего лишь первые шажки. В отеле на прощание я обняла отца крепче и дольше обычного:

— Хорошей поездки и мягкой посадки.

— Ты поедешь к дяде Гарри или к этому парню?

— Ты имеешь в виду Августа? Ты можешь называть его по имени, папа. Да, мы договорились встретиться, и я поеду к Гарри попозже.

Мы стояли в холле гостиницы. Он взял чемодан, но, повернувшись в сторону двери, помедлил и бросил через плечо:

— Каллиопа, обещаю, я буду больше стараться. Возможно, каждый из нас может постараться.

Я смотрела ему вслед. Нам еще многое предстояло исправить, но возможно, зная правду, мы сможем добиться успеха.

Мы с Августом решили встретиться у него дома. Мой отец недвусмысленно высказал свою позицию по поводу поездки в Париж. Я попыталась убедить (хотя тут куда больше подошло бы слово «уговорить») дядю, но он настаивал на том, что судьбой манускрипта теперь займется музей, у которого есть контакты в Европе. Ночной взлом, по мнению Гарри, сделал это предприятие слишком опасным для того, чтобы мы могли продолжать поиски информации о палимпсесте. Все записи, которые делал по этому поводу профессор Соколов, пропали вместе с изданием «Листьев травы». И хотя профессор был рассеянным человеком, они с Августом хором утверждали, что рукопись настолько важна для них, что они не могли просто так потерять все свои наработки.

Как выразился дядя, после этого инцидента нас с Августом официально «отстранили от дела».

Однако мы оба придерживались другого мнения.

Я спустилась в метро. Под землей было очень душно, на что мои волосы не замедлили прореагировать и тут же еще сильнее завились. Подъезжая к станции, поезд поднял небольшой ветерок, за что я была очень благодарна — хоть какой-то глоток воздуха. В воскресенье днем вагоны всегда полупустые, поэтому я с радостью села. Выйдя на станции Гринвич Вилладж, я поспешила к дому Августа, но решила не стучаться в дверь. Вместо этого я обогнула дом и нашла кованую железную калитку, ведущую в сад. Я осторожно открыла ее и увидела Августа, кормящего зябликов и что-то им шепчущего. Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди — так сильно мне захотелось оказаться в его объятиях, вновь ощутить, как все хорошо.

Думаю, он почувствовал на себе мой взгляд, поскольку повернулся и посмотрел прямо на меня. Он уронил тарелку, которую протирал за секунду до этого, и подбежал ко мне. Я не помню, побежала ли я навстречу ему, но в следующую секунду я уже обнимала его за шею, а Август целовал меня.

Поцелуи были такими жаркими, что земля буквально плавилась под нашими ногами. Я не могла дышать, я не могла думать. Единственное, чего я хотела в ту секунду, так это чтобы поцелуй никогда не кончался. Я не видела Августа пару дней и сама удивилась тому, насколько сильные чувства испытываю к нему. Как я соскучилась по нему даже за такое короткое время!

— Мне так жаль, что у твоих родителей все так сложилось, — прошептал он мне на ухо, крепче обнимая меня. — Я боялся, что если ты увидишься с отцом, он каким-то образом убедит тебя отказаться от наших отношений.

— Ему не удалось. Мой отец не может отговорить меня от чего бы то ни было. Но он пытался, целых полминуты, — ответила я.

— И я боялся, что вся эта история заставит тебя по-другому взглянуть на нас двоих — или мое поведение, или какие-нибудь слова твоего отца разуверят тебя в нас. Заставят поверить, что такая безумная любовь приносит только несчастье и ненависть. Что люди не могут быть вместе, не разрушая само чувство.

— Я думала об этом. Полминуты. Хотя наша поездка в Париж… — Я секунду поколебалась. — Она точно разозлит отца и дядю.

— Мы можем не ехать, Каллиопа. Правда, мы можем отказаться. В глубине души я уверен, что книга принадлежала Астролябу. И этого мне вполне достаточно.

— Я не могу выразить это словами, но мне необходимо узнать больше о книге. Я хочу для себя убедиться, что Астроляб существовал и писал эти строки, что он пережил трагическую судьбу родителей. Что я смогу понять безумство моих родителей. Что ты справишься с уходом мамы и фобиями отца.

— Кэлли. — Он поцеловал меня в шею, и я почувствовала, как его рука опускается за пояс моих брюк. — Знаю, звучит ненормально, но я хочу тебя.

— Я тебя тоже.

Произнеся эти слова, я вдруг осознала, как давно хотела это сказать. Я была готова к тому, чтобы все произошло.

Он убрал кудряшки с моего лица.

— В Париже у меня есть знакомые. Это твой последний шанс. В крайнем случае, я могу поехать один, так ты не огорчишь дядю Гарри. Может, все-таки сможешь уговорить его присоединиться?

— Нет, он твердо сказал, что не поедет. Но я с тобой. Эта охота была нашей с самого начала.

— Ты уверена?

— Точно.

— Тогда решено.

— А кто будет приглядывать за твоим отцом в твое отсутствие? За птицами и за садом?

— Ну… За последние два дня я успел много чего сделать. Мне нужно немного передохнуть. У моего отца есть аспирант. Его зовут Халил. Он пообещал, что будет навещать его каждый день. Осталось только уладить детали, и мы с тобой можем ехать. Мы съездим к ним на могилу.

— Ладно, — ответила я. И хотя в саду было очень жарко, меня била легкая дрожь.

Париж. Загадки книги.

Домой я добралась только к одиннадцати вечера. Дядя Гарри и Гейб вместе сидели на диване и пили красное вино.

— Какие люди! Неужели это наша упрямица? — спросил дядя. — Где ты была? Хотя и так понятно.

— Я встречалась с Августом.

Дядя ухмыльнулся.

— Все-таки мое сводничество не прошло зря. И я так понимаю, что с отцом тоже прошло все хорошо. Иначе мы бы уже знали об этом. И кстати, о хорошем. Я положил тебе на кровать кое-какие книги, думаю, ты будешь в восторге.

— Что за книги?

— А как ты думаешь? О них, Элоизе и Абеляре. Хотя ты и не сможешь поехать в Париж, книги читать никто не запрещал. Например, их переписку. Знаешь, для своего времени она была несколько фривольной.

— Правда?

Я села между ними. Я всегда поражалась, каким спокойным и умиротворенным выглядит дядя, когда рядом с ним находится Гейб. Они никогда не ругались. И даже спустя годы после их знакомства они продолжали радовать друг друга разными мелочами. Каждый день Гейб готовил обед для дяди и приносил его в офис. Там они вместе ели, а потом шли на прогулку. Дядя Гарри перед уходом выжимал для своего возлюбленного апельсиновый сок и оставлял стакан на видном месте рядом с таблетками и витаминами, чтобы Гейб не забыл их принять. Как и прежде, они писали друг другу маленькие любовные записки и крепили их к зеркалу ванной.

— Да, — продолжил дядя. — Они с Абеляром были… как бы так выразиться… вели себя безнравственно в доме приходского священника монастыря.

— Шутишь?!

— Нет. Почему-то все решили, что нынешнее поколение зациклено на сексе. Что ж, тысячу лет назад люди испытывали такие же безумные чувства. В любом случае, мне показалось, что ты захочешь узнать о них двоих чуточку больше.

— Спасибо.

— Мне жаль, что поездка не состоится, но обещаю, мы обязательно съездим в Париж.

Чувство вины переполняло меня, но я справилась с собой и, пожелав им спокойной ночи, ушла к себе читать об Элоизе. До монастыря ее религией была любовь. Она жила и дышала ради Абеляра, думала о нем даже во время молитвы.

Я снова и снова перечитывала их письма. Сначала считали, что сохранилось всего восемь штук, пока не нашли тайник с еще несколькими листами. На страницах была излита вся их страсть, каждая строчка светилась любовью. Она называла Абеляра кроваво-алой розой. Для него она была драгоценным камнем.

Элоиза писала, что мужчины считают ее целомудренной, но втайне она тянулась к своему учителю, Абеляру, переехавшему в ее дом, где они, скрываясь от дяди, признавались друг другу в любви. Когда Абеляра по настоянию безжалостного дяди оскопили, он превратился в отшельника, а она неотступно пыталась вернуть его в общество — и в свою жизнь.

Двенадцать лет спустя переписка возобновилась. Она одолевала его разум вопросами религиозного и церковного характера, периодически критикуя его за угрюмость. А я подумала, насколько Август — серьезный и ответственный человек. Возможно, в этом он был немного похож на Абеляра.

Но при этом нельзя было не заметить, что Абеляр был близок к безумию. Он стал параноиком: по его утверждению, несколько монахов ордена невзлюбили его и пытались отравить. Она искала его дружбы, а он — ее мудрого совета. Страсть остыла.

Но я была уверена, что угольки чувств еще тлели. Много лет спустя Абеляр подтвердил мою догадку — мучительно прямым образом — решив, что хочет быть похоронен рядом с ней. Лежать рядом с ней после смерти, ведь при жизни им этого так и не удалось сделать.

Я задумалась о них, камне и цветке. Я и представить себе не могла, как любовь может пережить двенадцать лет разлуки. Теперь, разобравшись в своих чувствах к Августу, я не пережила бы расставания и на день, что уж говорить о годах. Возвращение в Бостон виделось мне все мрачнее и печальнее. Но как Элоиза могла быть такой уверенной в своих чувствах?

Зазвонил мобильный.

— Ты добралась? — В трубке послышался голос Августа.

— Да.

— Как я хочу, чтобы ты сейчас была здесь, рядом. Я скучаю по тебе.

— Я тоже. Вот читаю об Элоизе. Ты знал, что для своего времени они были слишком несдержанны?

Он рассмеялся.

— Да. Я покопался в Гугле и выяснил всю их судьбу. К тому же у моего отца было несколько книг.

— А еще Астроляб. Ты можешь представить, каково это — быть их ребенком? Ведь тогда об их страстном романе знали абсолютно все, они были буквально знаменитостями. И все бы знали о тебе — ты бы всегда нес эту ношу, знак плода трагической любви. Твоя мать ушла в монастырь, отец стал отшельником. Черт, да после этого история моих родителей кажется путем, усыпанным розами. А Астроляб рос, зная, что когда-то в прошлом они так любили друг друга, что были просто одержимы. Пока все не потеряли. Я хочу сказать, что если бы я была им, я бы не смогла никого полюбить. Я бы просто боялась.

— Или наоборот.

— В смысле?

— Ты бы захотела найти любовь, которая могла бы сравниться с их чувством. Сколько людей сталкивается с такими переживаниями? Этой безумной любовью, когда ты готов на все? Возможно, он думал, зачем влюбляться, если это не такое сильное чувство, как у его родителей? Вот если бы они были примером для тебя, ты бы наверняка захотела испытать такие же чувства.

— Ну… при условии, что никакие части тела не пострадают, да. Просто, Август, это ведь не счастливый конец.

— Что, если бы мы никогда не смогли… Я имею в виду не сейчас, а вообще когда-нибудь сделать это? Вообще никогда. Ты бы меня любила?

— Конечно. Для меня важно не только это, но и твои мысли, твоя личность.

— Именно. Может, Астроляб искал родственную по разуму и сердцу душу? Родителей влекли физические страсти, но когда это стало невозможным, они вышли на другой уровень — уровень интеллектуальной платонической любви.

Я легла на кровать.

— Как бы я хотела просто спросить их.

— Ну, у нас есть книга.

— Мы надеемся, что это она. Нам надо еще доказать, что эта книга принадлежала ему.

— Ты поцелуешь меня на Эйфелевой башне?

— Да. Ты пойдешь со мной к их могиле?

— Да, Каллиопа, поговори со мной, пока я не засну, ладно?

— Конечно.

И так мы шептались обо всем и ни о чем, пока я не услышала, как дядя и Гейб пошли спать. Я была уверена, что Август и есть мой А.

15

Даже если тебя нет рядом, я вижу тебя в каждой прохожем.

А.

Мы спланировали наш тайный отъезд в Париж. Профессор Соколов и Август связались с медиевистами и монахами и попытались собрать все возможные доказательства происхождения Часослова так же тщательно, как дядя Гарри использовал научные технологии, чтобы проанализировать пергамент и точно определить время создания манускрипта. Он также получил сведения от одного из своих друзей в Лондоне, что Расхититель гробниц был замечен в Париже, но снова ускользнул от властей.

Зная, что известия о Расхитителе гробниц заставят всех только повысить бдительность, мы скрывали наши намерения. Отец Августа считал, что едет только его сын. Ни Гарри, ни профессор Соколов не имели ни малейшего понятия о том, что собираюсь сделать я. Мы с Августом решили, что я позвоню дяде за пять минут до вылета и попрошу его понять мой поступок.

Всю неделю я втайне собирала и снова разбирала чемодан, проверяя все мелочи. Каждую минуту я проводила с Августом, и в те моменты, когда я оставалась одна, мне становилось ужасно плохо. За это время я потеряла четыре килограмма, я перестала спать, от возбуждения у меня пропал аппетит, и я перешла на кофе. Это и еще рвущее душу чувство вины боролись внутри меня.

За сутки до нашего побега дядя Гарри зашел ко мне перед сном.

— Я беспокоюсь за тебя, Каллиопа.

— Почему?

— Ты выглядишь усталой.

— Так и есть.

— Любовь должна благотворно воздействовать на тебя.

— Ну да.

— Я знаю. Ты не спишь, не ешь, голова уже не работает. Ты не можешь делать ничего, кроме как думать об Августе. Я знаю. Я проходил через это.

— С Гейбом?

— Да, и с ним тоже немного. Но когда мы встретились, мы были чуть постарше. У нас была работа, и мы вели респектабельный образ жизни. — Он рассмеялся. — Самым сумасбродным поступком, который я сделал в то время, было то, что я потратил небольшое состояние на билеты на мюзикл.

— Да, тоже не лучше меня.

— Возможно. Но мы ели и спали. Нет, я безумствовал раньше, еще в юношеские годы. В университете. Тогда, мне кажется, я не спал месяцами. Я был настолько влюблен, что это больше походило на болезнь.

— Значение сна переоценивают.

— Знаешь, я считаю, что юношеская любовь — это прекрасно. Но не успеешь оглянуться, а лето скоро закончится. И я не хочу, чтобы вы расстались из-за твоего отъезда в Бостон. Я уверен, если вы предназначены друг для друга, вы справитесь с расстоянием — каникулы и всякое такое. Но всепоглощающая страсть — это не всегда здорово. Я не хочу, чтобы тебе было больно. Ладно?

— Ты сам нас свел, — сказала я.

— Знаю, знаю. Думал, так, летний роман. Я и представить себе не мог, что это будет та самая любовь. В любом случае просто… уважь своего чрезмерно беспокоящегося дядю хоть немного, хорошо?

— Конечно. Обещаю. — И как только я произнесла последние слова, я пожалела о своем вранье.

Он с сомнением посмотрел на меня и вышел из комнаты. Я была уверена, что не послушаюсь его. Я чувствовала себя как Элоиза. Ну как кто-нибудь может понять меня и мои чувства? Хотя мы с Августом еще не были близки, в глубине души я чувствовала к нему непреодолимое влечение.

И не могла дождаться нашей поездки в Париж. Август был моей настоящей любовью.

Август оплатил наши билеты кредитной картой компании «Соколов и Сыновья». У меня было восемьсот долларов наличными — мои карманные деньги на лето, — и еще я сняла деньги с моего вклада. Я вышла из дома, когда дядя был на работе, а Гейб в театре. Мы встретились с Августом на вокзале Пеннстейшн и сели на экспресс до аэропорта.

Больше часа у нас ушло на то, чтобы пройти контроль, но вот уже объявили посадку, и мы стояли у выхода к самолету. Я взглянула на Августа.

— Сейчас или никогда.

Я набрала дядин номер. Пошли гудки, я громко сглотнула.

— Привет, Каллиопа!

— Гарри… ты сейчас сидишь?

— О боже… только не говори мне, что ты беременна!

«Я как-то не подумала, что по сравнению с такой новостью то, что я лечу в Париж, может показаться даже скучным!»

— На самом деле нет. Я улетаю в Париж.

— ЧТО? — Дядя так громко произнес это, что мне пришлось убрать телефон подальше от уха.

— Мы хотим съездить к могиле. И встретиться с Этьеном.

— Так, мне надо выпить. Ты врешь. Ты не можешь так поступить, Каллиопа!

— Ты сам попросил нас изучить историю палимпсеста. Мы просто заканчиваем то, что начали.

— Это безумие! Быстро возвращайся домой. Где ты сейчас? Я слышу объявления на посадку. Повторяю, нет, я приказываю тебе.

— Я не отступлю, дядя. Вернусь через пять дней.

— Интерпол засек Расхитителя гробниц в Париже. Каллиопа, ты должна сейчас же вернуться домой.

— Нет.

— Это… никуда не годится. Когда твой отец узнает обо всем, он убьет меня. А потом тебя. Это самая эгоистичная вещь, которую ты когда-либо вытворяла.

— Гарри… — Я не знала, что еще сказать. Он был прав, я знала это. Но я не могла сдаться сейчас. — Пожалуйста, не злись.

— Каллиопа, я годами хвастался каждому знакомому, что моя племянница — чудная девочка, блестящая ученица, отличница, с которой у меня никогда не было проблем. Не пьет, не попадает во всякие истории. Друзья рассказывали мне ужасы о своих подростках. А я… самодовольно отвечал: «Только не у меня». Это самая спонтанная глупая вещь с твоей стороны.

— Пожалуйста. — Я почти умоляла его. — Попробуй понять меня.

Август сжимал мою руку и пытался вслушаться в наш разговор.

— Понять что?

— Дядя… родители Астроляба так похожи на моих.

Он ничего не сказал, и я продолжила:

— Мне важно проследить историю книги. И да, я заразилась вирусом истории. Ты сам так сказал. Но для меня это значит гораздо больше. Я должна сделать это для себя. Чтобы доказать что-то себе самой.

Повисло молчание.

— Гарри?

— Как я объясню это твоему отцу? — спросил он тихо.

— Я сама ему позвоню. Тебе не нужно ничего с этим делать.

— Нет, я позвоню. Это моя вина. Я вбил тебе в голову эти мысли. Слава богу, он не представляет, насколько это опасно. Я куплю билет и прилечу к вам в Париж. Вы пока забронируйте мне место в гостинице.

— О, Гарри, спасибо! Ты ненавидишь меня?

— Я не могу тебя ненавидеть, Каллиопа. Если честно, точно так же поступила бы моя сестра. Хотя она, наверное, сначала сделала бы себе татуировку. Надеюсь, ты еще не сделала тату?

— Нет, — рассмеялась я.

— Я сообщу вам номер рейса и время прилета, когда куплю билет. Позвони мне, как только приземлитесь. И звони после каждого вашего шага. Будь осторожна. Будь очень осторожна.

После взлета мы подняли подлокотник, разделявший наши кресла, взяли плед, и, уложив голову Августу на плечо, я заснула. Все нервные переживания, стресс, тревога, которые я чувствовала в его отсутствие, куда-то улетучились. Я успокоилась и мирно проспала несколько часов.

Открыв глаза, я обнаружила, что Август все еще спит. Я высвободилась из-под его руки и положила его голову к себе на колени, чтобы полюбоваться им. Во сне его лицо было похоже на безупречную красивую статую. Резной профиль заканчивался изящным изгибом верхней губы. Я видела по его лицу, как сменяются его сны, ресницы дрожали, на губах застыла полуулыбка.

Я дотронулась до его щеки и провела рукой по волосам. Накрутив пряди на свои пальцы, я подумала, что мое сердце сейчас больше не выдержит.

Вскоре Август проснулся. Я посмотрела в окно через проход. Закат уже разлился по небу розовыми и сиреневыми тонами. Стюарды принесли кофе и выпечку, и, перекусив, я прошла в крошечную дамскую комнату самолета, умылась и почистила зубы.

Вернувшись на место, я стала ждать посадки самолета. И вот мы в Париже, в Городе Света.

Мы вышли из самолета. Наконец прошли паспортный контроль. Bonjour! Мы были совсем близко к Элоизе, Абеляру и месту их вечного покоя.

Приехав в причудливый бутик-отель, мы заселились. В номере были две огромные кровати, покрытые старомодными стегаными одеялами, и старинные деревянные полы, которые скрипели при каждом шаге. У стены, напротив окна, стоял небольшой антикварный стол. Я подошла к нему и увидела набор для письма: плотные бумажные листы в аккуратной кожаной папке словно звали меня присесть и написать что-нибудь. Я выглянула из окна. Встав на цыпочки, я могла разглядеть Елисейские Поля.

Приняв душ, я переоделась в платье из «Барни'с», которое мне купил дядя. Собрав волосы в высокий хвост и накрасив блеском губы, я предстала перед Августом. Улыбнувшись, он сказал:

— То самое платье, в котором я впервые увидел тебя.

Я кивнула. В котором впервые увидел меня. Звучало как что-то, что произносят после долгих лет, проведенных вместе. А наше впервые было не так уж давно. Но чувство было такое, что мы всегда были вместе.

— Мое любимое. Пойдем, а то Этьен, наверное, уже ждет нас.

Мы вышли в холл отеля, где нас смиренно поджидал шофер. Этьен прислал за нами машину — блестящий черный «Мерседес». Сев в нее, мы отправились в его букинистический магазин. Наконец-то мы увидим верного возлюбленного Мириам.

Через десять минут, миновав парижские пробки, автомобиль остановился у входа в магазин. Он был расположен в тихом переулке города; на витринах были выставлены старинные книги, некоторые из которых стоили десятки тысяч долларов. Как и в любой лавке древности, внутри царил страшный беспорядок, а стеллажи образовывали много укромных уголков.

Мы позвонили в домофон, чтобы хозяин пустил нас, и, дождавшись сигнала, вошли в магазин — сначала я, затем Август.

Половицы старинного деревянного пола скрипели так же, как и у нас в отеле. Я взглянула наверх. К высоким потолкам — минимум шесть метров — взмывали лестницы, приставленные к огромным книжным стеллажам. Повсюду лежали книги.

— Bonjour, — поприветствовал нас Этьен. Он пожал руку сперва Августу, потом мне и, перейдя на английский, продолжил с легким французским акцентом: — Добро пожаловать, друзья. Проходите, проходите же. Приветствую вас!

Мы последовали за ним мимо столов с книгами. В глубине магазина стоял старинный диван, кофейный столик и два стула.

— Присаживайтесь, — сказал он. Он выглядел так же, как на фотографиях, которые нам показывала Мириам: идеально подстриженные усы, элегантный костюм, красивые черты лица.

Мы присели, и он предложил нам блюдо с изысканной выпечкой. Я успела проголодаться и с удовольствием взяла одну булочку. Как и Август. Я бы очень хотела взять еще одну, но это могло выглядеть невежливо.

— Сначала скажите мне, — начал Этьен, наклонившись вперед. Его лицо было задумчивым и взволнованным одновременно, — как поживает дорогая Мириам? Пожалуйста, скажите, что у нее все в порядке.

Я кивнула:

— Мы ездили к ней. Она сейчас живет на Лонг-Айленде. Из-за ужасной бури мы остались у нее на ночь. Она рассказала нам историю ваших приключений и поисков книги.

Я бросила взгляд на Августа. Мне так хотелось сказать Этьену, что Мириам до сих пор любит его. Но я хотела увериться в том, что и он чувствует то же самое.

— У нее прекрасный дом, — продолжил Август. — И ей там… спокойно.

— Как я рад, что с ней все в порядке.

Я снова кивнула и добавила:

— Она показывала нам фотографии, сделанные в Париже. Когда вы с ней были здесь.

— У меня тоже есть снимки. — И Этьен вскочил, как будто ему нужен был только повод, чтобы показать их. Он подошел к своему столу и вернулся с фотоальбомом и рамкой в руках, которая, видимо, всегда стояла у него на рабочем столе.

— Вот, — сказал он и протянул мне рамку. — Это Мириам на фоне женского монастыря.

— Потрясающий снимок, — прошептала я. Мириам, улыбаясь, смотрела прямо в камеру, ее лицо светилось радостью, а румянец был во всю щеку. Ветер развевал волосы, солнце ярко освещало ее, на ней был белоснежный летний сарафан. И в который раз я подивилась тому, что годы никак не отразились на ней.

Август сжал мою руку.

— У нее тоже есть ваша фотография.

— Правда? — Глаза Этьена заблестели от радости.

Я кивнула.

— Мне показалось, она по вам скучает.

— О, я тоже скучаю по ней. Наши поиски были самыми интересными из всех, которые я когда-либо предпринимал.

Август слегка наклонился вперед и спросил:

— Вы знали, что это палимпсест?

Этьен покачал головой.

— Поймите, эта книга была не более чем легендой. Мы думали, что она в лучшем случае принадлежала Элоизе. Ну или как-то была с ней связана, когда та стала настоятельницей монастыря. Мы заплатили большие деньги дилеру. По его словам, книгой владела семья — они так и не представились, — которая передавала ее из поколения в поколение. Были даже какие-то документы, подтверждавшие наследование. Поэтому у меня не было никаких оснований заподозрить неладное. Я хотел было изучить книгу поподробнее, но Мириам решила отвезти ее в Нью-Йорк. Наверное, рукопись досталась нам слишком просто. Мы были так увлечены и зачарованы книгой.

— Но разве палимпсест не стоит больше рукописи? К чему такая поспешность в сделке? — спросил Август.

— Потому что, как я теперь подозреваю, посредник знал, что у книги темная история. И думаю, он догадывался, что палимпсест нельзя будет вывезти из страны, он тут же окажется в музее, чтобы весь мир мог посмотреть на находку. Полагаю, дилеру хорошо заплатили, и сделку провернули воры. Наверняка они считали, что Мириам не опустится до незаконных способов приобретения книги. Она очаровывала любого человека. Они знали, что она была очень-очень богата, но и очень-очень честна.

— Тогда откуда эта книга? Понимаете… мы полагаем… — Я посмотрела на Августа, который одобрительно кивнул. — Мы думаем, книга могла принадлежать сыну Элоизы и Абеляра.

— Не может быть! — Этьен аж подпрыгнул и принялся мерить комнату шагами, как птица на жердочке. — Астролябу?

Я кивнула.

— Да, мы почти уверены, поэтому нам так важно выяснить все до конца, Этьен. Нужно копнуть глубже и узнать, кто стоял за продажей и кто на самом деле владел книгой.

— Мириам знает об Астролябе?

— Теперь да, — ответила я. И едва сдержалась, чтобы не добавить еще кое-что.

— Я должен поговорить с ней.

— У нас есть ее номер телефона, — радостно сообщил Август. — Уверен, она будет счастлива пообщаться с вами.

Лицо Августа омрачила тень сомнения.

— Прошло много времени с момента нашего последнего разговора.

— Для таких людей, как Мириам, время не значит ничего, — вступилась я. — Подумайте об Абеляре и Элоизе. Они не общались двенадцать лет.

— Я… она была очень богата, — сказал он, положив руку на стеллаж и как будто собираясь с духом. — Замужем. У меня не было шансов… — Он снова повернулся к нам и продолжил: — Я бы так хотел услышать ее голос, после стольких лет. Как вы думаете, это возможно?

Я кивнула.

— Позвоните ей.

— Позже я вам расскажу еще кое-что о книге, сначала разберусь с этим. Вы извините меня, друзья?

— Конечно, — сказала я. Август полез в память своего «Блэкберри», нашел номер Мириам и отдал телефон Этьену, который направился к себе в кабинет, оставив нас ожидать.

Как только тот вышел из комнаты, я потянулась к тарелке с выпечкой:

— Я так проголодалась!

Я с удовольствием уплетала слоистую французскую булочку с кремом и малиной. Этьен вернулся через двадцать минут. Весь сияя, он воскликнул:

— Друзья! Она возвращается в Париж.

От радости я хлопнула в ладоши. Этьен снова сел.

— Я счастлив как школьник. Теперь вернемся к книге.

Август кивнул.

— Для этого нам нужно навестить посредника. Его магазин находится в Нанте. Это отсюда в четырех часах езды на машине. Я все устрою, но давайте договоримся не афишировать цель вашего приезда? Я скажу, что несколько американских покупателей заинтересованы в приобретении первых изданий кое-каких книг — он как раз специализируется на религиозных текстах. Потому у него и оказался Часослов.

Он подошел к рабочему столу, снял трубку и, набрав номер, стал что-то быстро говорить по-французски. Через несколько минут и кивков он положил трубку.

— Завтра мы поедем к нему и разузнаем о происхождении книги. Сделаем это для Мириам. Она будет счастлива узнать об этом, поп?

— Oui, — ответил Август. — Очень рада.

Мы вышли от Этьена, договорившись поужинать вечером вместе с ним. Остаток дня мы бродили по Парижу. Увидев Эйфелеву башню, мы чуть ли не бегом пустились к ней, держась за руки.

Улицы, да и весь город, казались мне такими древними по сравнению с Манхэттеном, который, взмывая вверх небоскребами, на таком фоне, казалось, был построен в спешке. В Нью-Йорке я обожала старинные особняки — как, например, Тьюдор-Сити, где сохранились остатки истории. Замечтавшись, я подумала, что, наверное, вирус истории я подцепила уже давно.

— Помнишь о своем обещании? — сказал Август, наклонившись ко мне, чтобы поцеловать в шею.

— Поцелуй на Эйфелевой башне.

Когда мы дошли до нее, там уже собралась огромная очередь туристов, жаждущих подняться наверх. И тогда мы столкнулись с небольшим препятствием.

— Август… наверх нельзя попасть никаким другим способом, кроме как на лифте.

Кровь отхлынула от его лица.

— Что?

— По лестнице можно добраться только до третьего этажа. И все.

Он крепче стиснул мою руку и начал шагать туда-сюда.

— Послушай, я не буду винить тебя, если ты… Я знаю, знаю, что немного похож в этом на него. На моего отца. Я старался не быть таким, но не могу ничего поделать.

В этот момент раздался звонок моего мобильного. Звонил мой отец. Я выдохнула. Это было явно не к добру.

— Каллиопа!

Я вздрогнула.

— Да, папа?

— Мы ведь со всем разобрались и наконец откровенно поговорили, по-настоящему поговорили, и вот чем ты мне отплатила.

— Отплатила тебе? Я готова признать, что, возможно, это самый… безумный поступок, который я когда-либо совершала, но я ничего не должна тебе за то, что ты наконец-то ответил на несколько вопросов о моей матери.

— Я мог бы сделать так, чтобы этого парня арестовали.

— Папа, пожалуйста… Единственная причина, по которой я здесь, это мама.

— Твоя мать не имеет ничего общего с этой безумной затеей.

— Я знаю, что ты не понимаешь, но она бы поняла. Я хочу оставить письмо на могиле Элоизы и Абеляра.

— Каллиопа, ты слишком, слишком злоупотребляешь доверием.

Я могла едва ли не физически почувствовать ярость в его голосе. И сейчас я была очень рада, что нас разделяет океан.

— Я знаю, — сказала я мягко. — Но хотя бы раз поверь, что я знаю, что делаю. Не планируй за меня все мое будущее.

— Гарри заверил меня, что он прилетит и найдет вас. — Он говорил, не слушая меня. Как будто я не произносила последней реплики.

— Ты снова меня не слушаешь.

— Каллиопа… Тебе очень повезло, что это не я приеду за тобой. Но когда ты вернешься домой, я приму меры.

— Я знаю. Папа, пожалуйста. Просто попробуй понять меня. Вспомни, как ты чувствовал себя, когда впервые увидел мою маму?

— Ты еще слишком юна, чтобы чувствовать подобное…

— Ты не можешь заставить меня не чувствовать этого, — прервала я его. — И то, что ты называешь Августа «этот парень», не заставит его исчезнуть из моей жизни.

— Мне нужно идти на встречу, но мы продолжим наш разговор позже.

— Прекрасно.

Я нажала на кнопку отбоя. Конечно, ему нужно идти на встречу. Я никогда еще не слышала, чтобы он был в такой ярости, но что я ожидала? Я посмотрела на Августа, который качал головой.

— С одной стороны, мои фобии, с другой — неприятности, в которые я тебя вовлек…

— Я сама решила ехать.

Прямо как Элоиза.

Август посмотрел вверх на Эйфелеву башню.

— Ничего страшного, — сказала я. — Необязательно забираться на самый верх.

— Но ведь мы поклялись. Нехорошо нарушать обещания.

— Ну, вряд ли мы сможем вскарабкаться наверх. Либо на лифте, либо никак.

Он посмотрел на меня, и я заметила страх в его глазах.

— Мы должны побывать наверху, — твердо произнес он.

— Ты справишься? — Я приобняла его. — Не думаю, что оказаться там в полуобморочном состоянии — это лучшая идея.

— Нет, я смогу. Ты проделала весь этот путь, чтобы подняться наверх, и из того, что я слышал из разговора… у тебя очень большие неприятности. Нет, я справлюсь.

Он с решительным видом взял меня за руку, и мы встали в очередь. Всякий раз, когда желтые двери лифта с шумом открывались, выпуская толпу туристов, Август сильно напрягался. Шаг за шагом мы приближались к нашему испытанию. Вокруг нас шелестел целый букет языков — французский, испанский, немецкий, английский. Я даже смогла разобрать акценты английского — астралийский, шотландский и ирландский.

— Август, — твердо сказала я, — мы не обязаны это делать.

— Нет, мы поедем.

В конце концов подошла наша очередь. Август стиснул зубы и не отпускал мою руку. Другой рукой я провела по его лицу.

— Даже если мы не поедем наверх, я все равно люблю тебя.

Двери лифта открылись, и последние пассажиры вышли. Вместе с подобной амебе толпой мы плавно втекли в кабину лифта. Я обвила руками шею Августа.

— Смотри на меня, — прошептала я. — Только на меня. Больше ни на что.

Август посмотрел мне в глаза. Двери лифта закрылись, и мы начали подниматься. Август часто дышал, поэтому я сказала:

— Дыши вместе со мной.

Я медленно сделала глубокий вдох и посмотрела ему в глаза со всей любовью, на которую была способна. И прежде чем мы осознали происходящее, мы уже оказались наверху. Двери открылись, и мы вышли на площадку.

Август изумленно оглянулся:

— Каллиопа, я смог!

— Я так горжусь тобой.

— Обещания нужно сдерживать, — ответил он и, притянув меня к себе, наклонил меня и поцеловал. Наконец он произнес: — Теперь мы никогда не расстанемся. Мы здесь, в Городе Любви, в Городе Света. И наши клятвы мы скрепили печатью.

Я обняла его, и мы прошлись по площадке, любуясь Парижем, его улицами и рекой, с высоты походившими больше на виды с открыток.

— Я не хочу возвращаться домой, — прошептала я. — Здорово было бы пожить здесь полгода или год!.. Учиться здесь!..

— Да, наверное. Может, однажды мы останемся здесь.

Мы долго молча стояли на вершине башни. Воздух Парижа был еще больше пропитан романтикой, чем дома. Я хотела впитать каждую частичку любви города и Августа.

И я хотела, чтобы наш поцелуй на Эйфелевой башне остался в памяти навсегда.

16

Мои тайны также глубоки, как горные долины.

А.

В ту ночь мне приснилась Элоиза. Она была моего возраста, но уже была одета в белую рясу. Она сидела за простым деревянным столом рядом с окном и писала письмо. Я невидимкой наблюдала за ней. В углу серой кельи с каменным полом стояла простая кровать с соломенным матрасом. Элоиза дрожала от прохлады утренней зари, тусклый огонек свечи озарял ее слова.

Я заглянула ей через плечо. У нее был аккуратный ровный почерк, каждая буква была идеально выписана.

Мой дорогой Астроляб!

Весь мир знает о грехе твоих родителей — плате за нашу любовь и мою нецеломудренную природу. Ты, мое дорогое дитя, являешься его свидетельством, которое даже неистовые отрицания не могут скрыть. Ведь невозможно спрятать от глаз прекраснейшую розу любви.

Дитя мое, для тебя самого будет лучше остаться в этой семье с репутацией столь же незапятнанной, сколь и добропорядочной. Присматривайся, дорой Астроляб, не к звездам Небес, но к Сыну Небесному. Не поддавайся искушениям губ, волос, не ведись на бледность лика. Не совершай ошибок своих родителей.

Я подписываюсь именем твоей матери и одной из падших женщин, отданной на покаяние Господу, женой твоего отца, но не его женой.

Э.

Ее лицо оставалось непроницаемым, но глаза были печальны. Она дотронулась рукой до груди, как будто каждое слово приносило ей нестерпимую боль. Внезапно Элоиза подняла на меня глаза и в тот же миг превратилась в мою мать. Я проснулась.

Сев в кровати, я попыталась стряхнуть с себя остатки сна. Но картинка не уходила. Судя по небу за окном, было около полуночи. На кровати рядом мирно спал Август, закутавшись в пижаму и не подозревая о моем сне. Я выскользнула из-под одеяла и, подойдя к окну, стала рассматривать Париж. Мы с Августом решили, что между нами пока ничего не будет — я была не готова, — но даже лежать в одной комнате в темноте и перешептываться, пока не уснешь, было здорово.

Дядя должен был приехать через день. Я разговаривала с Гейбом, и он сказал, что после двух крепких мартини — дядя Гарри вообще никогда его не пил — он немного пришел в себя и позвонил моему отцу. Сначала стоял крик, но потом они вроде бы пришли к согласию. Я надеялась, что и я смогу вскоре помириться с отцом.

Париж был таким романтичным, каким я его себе и представляла. Но я хотела найти путь к Элоизе. Сев в мягкое, обитое ситцем кресло в углу, я в какой-то момент вновь задремала.

Спустя пару часов я проснулась. Звонил мой мобильный: это был Этьен, он сообщил, что застрял в пробке и у нас есть время позавтракать круассанами с латте перед поездкой в Нант.

Я разбудила Августа, и мы собрались. Встретившись с Этьеном в холле отеля, мы отправились в путь на его «BMW». Август сел вперед, а я, расположившись на заднем сиденье, задремала. Просыпаясь, я видела за окном потрясающие пейзажи, не похожие ни на одно из тех мест, в которых я когда-либо бывала.

Накануне вечером за ужином Этьен рассказал нам все, что знал. На протяжении нескольких лет Мириам покупала у него разнообразные книги и артефакты, так у них завязалась дружеская переписка. Больше всего ее интересовал Часослов. Во время поисков книги один монах рассказал ему легенду о том, что сохранился Часослов из разрушенного аббатства Элоизы. Но монах не знал, правда ли это или вымысел. Вероятность фальсификации всегда была велика, но Этьен считал, что дело того стоило.

Сидя рядом с водителем, Август задумчиво смотрел в окно.

— Что случилось? — спросила я его.

— Ты не поверишь, если я расскажу.

— Конечно, поверю!

Он наклонился поближе ко мне и тихо заговорил:

— Вчера мне приснился Абеляр.

Клянусь, в машине похолодало градусов на двадцать.

— Что?

Он кивнул и прошептал:

— Он подошел ко мне, он был таким же реальным, как я или ты, Каллиопа. Если бы я не знал, что сплю, подумал бы, что это привидение.

— Ко мне во сне пришла Элоиза.

Он уставился на меня.

— Что у тебя произошло во сне?

— Она писала письмо Астролябу и дала мне его прочитать. А у тебя?

— Он читал молитвы из Часослова. Я подошел и встал рядом с ним на колени, а когда взглянул на манускрипт, понял, что это книга А. Я даже мог прочитать те строки, которые мы уже видели — ту самую из Книги Бытия. Вдруг он схватил мою руку — очень крепко. Я пытался вырваться, но он подтянул меня к себе и прошептал: «Найди ее».

— Кого? Элоизу?

— Не знаю. Думаю да, но не знаю точно. Он точно выглядел спятившим. И он плакал.

Хотя было солнечно, я вся дрожала. Казалось, привидения ведут нас по следу сквозь века.

Несколько часов мы ехали по дороге, пока не достигли Нанта. У меня аж перехватило дыхание — так сильно город потряс меня. Это был портовый городок с повидавшими многое шхунами, пришвартованными у набережной; их высокие мачты отражались в голубизне воды. Собор высился над жителями, словно охраняя их, его шпили взмывали в небо. Я надеялась, что Нант с его зелеными лугами, уютными внутренними двориками и старинными зданиями приведет нас на шаг ближе к сыну, от которого была вынуждена отказаться Элоиза.

Этьен припарковал машину рядом с антикварной лавкой, и мы вышли. Как и в магазине Этьена, здесь была очень сложная охранная система, поэтому мы позвонили и дожидались на улице, пока нас впустят.

Но на этом сходства с парижским магазинчиком закончились. Этот был выполнен в холодном современном стиле, пол выложен мрамором, а на столах под стеклом были выставлены древние рукописи. Я заметила, как Август внимательно рассматривает стеллажи с древними сокровищами.

Книгопродавец — внушительного вида человек в белой накрахмаленной рубашке, черных штанах и цветных подтяжках — встретил нас и стал что-то быстро объяснять Этьену на французском. Периодически я улавливала слова manuscript и livre.

Этьен, который за день до этого был просто образцом галантности, вдруг рассердился. Он повысил голос и стал активно жестикулировать руками. Медленно наступая на продавца, он подошел к нему почти вплотную.

Тот повернулся к нам спиной и ударил кулаком по кассовому аппарату. В ту секунду мне показалось, что стекло витрины сейчас треснет.

Скрестив руки на груди, Этьен не сводил с него глаз. Француз посмотрел на него. Со стороны вся эта сцена больше походила на детскую игру «в гляделки».

Продавец моргнул первым. Всплеснув руками, он закатил глаза и устремился в подсобное помещение. Вернувшись, он сунул бумажку в руку Этьена.

И Этьен с невозмутимым видом подал нам знак следовать за ним и вышел на улицу.

Мы сели обратно в машину и поехали в порт.

— Пойдемте, поговорим на ходу, — сказал он, припарковавшись.

Уже в который за сегодняшний день раз выйдя из машины, мы подошли к кромке воды, прислушиваясь к шуму волн, бьющихся о стену дока.

— Voilà! — воскликнул Этьен и развернул записку.

— Аббат Бруно? — прочитала я вслух написанное.

— Oui!

— И кто такой аббат Бруно? — спросил Август.

— Он приведет нас к правде. Завтра утром мы выезжаем.

— Расскажите нам больше! — попросили мы его.

Этьен неспешно шел, греясь в лучах яркого солнца, после стычки с тем французом его лицо светилось от радости.

— Все как я и предполагал. В какой-то момент книга была похищена. Этот человек — дилер — скорее всего, нашел манускрипт где-то здесь и выкупил его. Мы с Мириам хотели проверить происхождение книги, но ее муж, месье Роуз, сильно спешил с покупкой, его не волновало, что там могло быть что-то не так. Он просто хотел обладать рукописью.

— И его никогда не заботила судьба Элоизы, — сказала я. — В отличие от Мириам.

Август поднял указательный палец.

— Да, конечно, но коллекционером выступал Роуз. Он хотел иметь книгу просто для того, чтобы иметь ее. Таков принцип его жизни.

— Совершенно верно, мой американский друг. Так вот, думаю, аббат знает об Элоизе и Абеляре больше, чем кто-либо еще. И он может нам что-то рассказать. И завтра… мы поедем к нему. Встретимся с ним лично. С'est bon.

— Завтра утром в Париж прилетит дядя Гарри. Это мой дядя. Он поедет с нами.

Я крепко сжала руку Августа. Мы были так близки к разгадке. К Элоизе, Абеляру и Астролябу Они были рядом с нами. Я чувствовала это. Я грезила об этом.

И Август тоже об этом грезил.

Мы были им нужны.

В тот вечер мы устроили романтический ужин в одном ресторанчике на берегу Сены.

Я надела черную мини-юбку, черную водолазку без рукавов, поверх которой накинула свою самую любимую шаль, подаренную мне Гейбом на Рождество. Это была зеленая пашмина с бахромой.

— Ты выглядишь потрясающе, — сказал Август, вернувшись в отель с розой для меня и увидев меня в холле.

— Ты сам прекрасно выглядишь, — сказала я в ответ, подходя к нему поближе и целуя.

Взявшись за руки, мы вышли в ночной Париж.

После ужина мы гуляли вдоль Сены, и мне казалось, что я попала в кино.

Вернувшись в отель, мы вместе поехали на лифте. Войдя в номер, я сняла туфли с каблуками.

— Каллиопа, знаешь, я тут выяснил кое-что интересное.

— Что?

— Я узнал, что если у человека нет любимого человека, нужно написать письмо Абеляру и Элоизе с просьбой найти твою вторую половинку и оставить его у их могилы. А если влюбленные приезжают вместе, каждый из них оставляет записку с клятвой любви. Давай съездим туда в субботу перед закрытием с нашими записками и оставим их там у Элоизы и Абеляра?

Я взглянула на него.

— Мои родители так сделали. И посмотри, к чему это привело. — При мысли об отце у меня слегка сжался желудок.

— Ну, давай же. Мы не они. Мы другие.

— Ладно. Но… что мы напишем?

— То, что у нас на сердце. — Он поцеловал меня.

Я взглянула ему в глаза. Я не знала, как выразить все, что происходило у меня в душе. Как можно объяснить чувство, что вы предназначены друг для друга? Как если бы книги, привидения, да и сама история всеми способами соединяли вас?

17

Кому мы приносим наши клятвы?

А.

Утром наконец прилетел дядя Гарри. После чего он отправил меня с моим чемоданом в свой номер и сказал, что сам остановится в номере с Августом. Он произнес это так, что я не осмелилась протестовать. Однако он лишь перенес свой чемодан в наш номер и тут же поехал с нами на вокзал. Мы сели на поезд, направлявшийся в Авиньон, где должны были встретиться с аббатом Бруно. Они жил и работал в монастыре. Мы решили там переночевать, поэтому все мы — Гарри, Этьен, Август и я — прихватили с собой спальные мешки.

Дядя пятнадцать минут притворялся, что очень зол на меня, но когда мы рассказали ему о наших снах, ответил:

— Ладно, может, в этом действительно участвуют какие-то высшие силы.

Поезд покинул суматошный Париж. Два часа мы пересекали Францию, пока не доехали до пасторальных пейзажей Авиньона. Через стеклянную гладь реки был перекинут трехарочный мост.

Мы вышли на станции, где нас уже ожидал водитель с заказанной Этьеном машиной. Он повез нас к монастырю, высящемуся на склоне холма посередине полей.

— Этот мужской монастырь, — сказал Этьен, — известен своими хлебопекарнями. И вином. Они даже получают заказы из Америки.

Я разглядывала горы, пока мы ехали вверх.

— Здесь могут уединиться миряне. Кажется, в монастыре под эти цели отведено тридцать комнат.

Водитель выехал на широкую проселочную дорогу, и, проехав между двумя каменными колоннами, машина въехала во двор готического монастыря. Небо разрезали две башни с острыми шпилями. Окна, словно каменные стражи, смотрели на сады, окруженные зеленой изгородью из тисовых деревьев.

Выйдя из машины, мы с Августом взялись за руки, в то время как взрослые пошли вперед в сторону тяжелой двери высотой в шесть метров.

Этьен нажал на кнопку домофона, и мы услышали звук, похожий на гул старинного колокола. Из динамика послышался голос, и Этьен ответил что-то на французском.

Повернувшись к нам, он сказал:

— Сейчас за нами придут и проведут внутрь.

Через несколько минут дверь открылась, и перед нами оказалась полная пожилая женщина в простом домашнем платье и в переднике. Представившись экономкой, она провела нас в огромную мраморную комнату, по ширине похожую на бальную залу. Потолки здесь были такими высокими, как в кафедральном соборе.

Пока мы пересекали ее, стук моих каблуков эхом разносился по помещению. В лампадках, висевших на всех стенах, горели простые свечки из пчелиного воска, и хотя день близился к полудню, внутри было сумрачно, поскольку единственные окна были в конце коридора и их свет не достигал залы.

Экономка остановилась у одной из дверей, рядом с которой висела табличка. Аббат Бруно.

Она постучала, и из комнаты донеслось громкое «Entré!».

Экономка почтительно склонила голову, пока мы заходили в комнату аббата.

Человек, сидящий за огромным деревянным столом, был очень похож на Санта-Клауса: длинная белая борода, огромная копна седых волос, в которых уже кое-где проглядывала лысина. На нем была простая роба коричневого цвета с белым воротником. А когда он поднялся, чтобы пожать нам руку, я увидела на его ногах коричневые сандалии.

Этьен представил нас ему, и аббат движением руки пригласил нас присесть на стулья и банкетки, стоящие полукругом у большого каменного камина.

Он встал из-за стола и, неуклюже покачиваясь и пыхтя, дошел до стула.

— Что ж… я не очень хорошо говорю по-английски, но попытаюсь ответить на ваши вопросы. Вы пришли насчет Элоизы и Абеляра, non?

Дядя кивнул. Он рассказал про книгу, аукцион, свою работу и крепнувшую с каждым днем надежду, что А. может быть Астролябом.

Аббат Бруно внимательно выслушал его, опершись подбородком об указательный палец и периодически покачивая головой. Когда дядя окончил свой рассказ, аббат некоторое время молчал.

Наконец он тихо проговорил:

— Я могу вам кое-что рассказать об Элоизе.

Я придвинулась поближе, жадно ловя каждое слово аббата. И почувствовала, как от его слов у меня побежали мурашки по коже.

— До того как стать настоятельницей монастыря Параклита, она возглавляла Аржантей. Но монахинь выгнали, а орден распустили.

— Почему? — не удержалась я.

— Ну… — рассмеялся он. — Если не углубляться в детали, сами монахи претендовали на ту территорию. Монахи Абеляра хотели забрать ее под свой монастырь. Так что Пьер устроил так, чтобы Элоиза перешла в Параклит, настоятельницей которого и стала. А помог ему один из монахов, чья сестра служила в Параклите.

Дядя покачал головой:

— Меня всегда завораживает древность событий. Ведь нашей истории всего двести двадцать пять лет, ну, плюс-минус.

Аббат Бруно рассмеялся, похлопывая себя по животу.

— Да. Некоторым камням в этом здании больше тысячи лет. И так сложилось, что у нас в руках оказался манускрипт, который, как многие полагали, был вывезен из Параклита. Веками он передавался от монахини к монахине, от монаха к монаху.

— Эта рукопись принадлежала Элоизе? — спросил дядя. — Часослов? Это ее книга?

Он поднял палец.

— Мы можем только предполагать. Но тут-то и кроется тайна. Во время Второй мировой войны монастырь заняли нацисты. И Часослов пропал.

Этьен сделал глубокий вдох.

— Вы считаете..?

— Именно, — резко оборвал его аббат Бруно. — Если в те времена у вас был манускрипт, скорее всего, его вывезли бы нацисты. — Он фыркнул. — И знаете, всякое могло случиться с книгой.

Дядя Гарри облокотился на стул и стал пристально вглядываться в аббата.

— Я понимаю, о чем вы думаете, мой умный друг, — сказал аббат, указав толстым, как сосиска, указательным пальцем на дядю. — Когда я увидел книгу, я был очень молод. Авиньон освободили от нацистов в августе тысяча девятьсот сорок четвертого года. Я был ребенком, мне было всего три года. И я еще не услышал в сердце тихий призыв Небесного Отца посвятить свою жизнь служению ему.

— Вы знаете еще кого-нибудь, кто мог видеть рукопись? И кто до сих пор живет здесь?

— Брат Пьетро, ему восемьдесят пять лет. Он видел книгу. И он до сих пор в памяти.

Я взглянула на Августа. Вот и настал этот момент. Итог всего того, что мы совершили этим летом: полет через океан, поездка к Мириам, исследования и перелопачивание истории, вся работа дяди Гарри и профессора Соколова.

— Мы можем с ним поговорить? — спросил Август.

— Я все устрою. Он до сих пор работает в пекарне. Я попрошу, чтобы его прислали сюда. Тем временем мы успеем перекусить. Как насчет теплого хлеба, домашнего сыра и бутылки вина?

— Oui! — воскликнул Гарри.

Отец Пьетро был настолько же сутулым и худым, насколько аббат Бруно был упитанным и статным. Он вошел в кабинет шаркающей походкой, когда мы уже почти покончили с трапезой.

Аббат Бруно помог ему усесться в кресло, и он робко начал говорить на французском. Аббат последовательно переводил для нас.

— Я понял… что вы хотите узнать о книге.

— Да, — тихо ответил дядя. — Очень хотим. Мы прилетели из Нью-Йорка, чтобы выяснить о ней побольше.

— Я видел ее. Однажды.

Мое сердце екнуло. Однажды. Шестьдесят лет назад. Как он вообще сможет вспомнить ее?

— Во время войны всем жилось нелегко. Я нигде не бывал, кроме небольшой фермы моего отца. Когда отец умер, вместо него начал работать я. А потом пришли нацисты. Моя мать и сестра погибли в бомбежке. Я был один, умирал от голода. Мне было очень страшно. Но братья приютили меня.

Он остановился и прикрыл глаза. Я подумала, что он засыпает, но, когда он снова открыл глаза, они были влажными от слез. Брат Пьетро продолжил:

— Я брался за любую работу. Подметал полы, готовил суп на кухне. Шла война. У нас не было яиц и муки. Мы питались в основном водянистым супом. И немного хлеба. Всю хорошую еду — мясо или свежие овощи — нацисты забирали себе.

Я внимательно слушала обрывки истории, разворачивающейся передо мной.

— Нацисты… у них не было никакого почтения к церквям. Они не уважали женщин и детей. Не уважали стариков. Им не было дела до того, что люди умирали от голода. Мы боялись, что они захватят этот монастырь и нам придется оборонять его от них. И однажды ко мне пришел брат Симеон.

Пожилой монах почти перешел на шепот, как будто шестьдесят лет спустя он открывал нам страшную тайну.

— Он сказал, что в монастыре спрятана очень ценная книга — Часослов. Он объяснил, что одна из сестер Параклитского монастыря передала ее брату, монаху из доминиканского ордена. И так ее передавали от брата к брату, от сестры к сестре.

— Он сказал вам, что книга принадлежала Элоизе? — спросила я. Аббат Бруно перевел, и старый монах кивнул в ответ.

— Он сказал, что эта книга принадлежала жене Пьера Абеляра. И что она была монахиней. Я не знал всей истории. Мне была знакома только фамилия Абеляра. Я не был ученым. Я был просто мальчиком. Но я знал, что эта книга особенная.

Август спросил:

— Вы видели ее?

— Да. Он показал мне ее. Я был маленьким мальчиком с фермы, и я никогда не видел ничего столь же прекрасного, как эта книга. Она была завернута в пять платков. Брат Симеон неспешно развязывал узел за узлом. В конце концов показалась книга. Обрез был покрыт золотом. Я думаю, это было настоящее золото. Буквы были аккуратно выписаны. К тому времени я мог только написать свое имя. И хотя я не мог прочитать ни строчки, я готов был поспорить, что они были выписаны с большой любовью и заботой. Каждая буква была произведением искусства.

Гарри очень близко наклонился к пожилому монаху:

— Поймите, для нас это очень важно. Вы помните, какая миниатюра была изображена на первой странице? Вы помните что-нибудь?

— Я хорошо помню две картинки. На одной был изображен прекрасный фазан. Я никогда не видел ничего подобного, каждое перо было аккуратно прорисовано. На минуту мне показалось, что он живой.

— А на другой? — настойчиво спросил Август.

— Брат Симеон показал мне разворот страниц. На одной был изображен мужчина, преклонивший колено перед арфой. На другой стороне разворота была изображена дама с нимбом вокруг головы. Она должна была символизировать Богоматерь.

— Должна была? — спросил Август.

Брат Пьетро наклонился к нам и, разведя ладони, прижал их друг другу в своеобразном молитвенном жесте.

— Мужчина с арфой был Абеляром, женщина… не Богоматерью. Было видимое сходство с Элоизой. И в закрытом виде книги… они становились едины… навсегда.

Каждая частица моего тела была напряжена.

— Дядя, вы узнали эти изображения?

Он покачал головой.

— Я позвоню в Нью-Йорк, но если честно, не припомню таких страниц.

— Нет, — сказала я, вскочив на ноги. — Это точно та самая книга. Мы же через столько всего прошли.

Аббат Бруно выглядел столь же разочарованным.

— Мы так надеялись вернуть книгу, поместить ее в наш музей. Выставить ее там для посетителей. Как часть нашей истории, вновь обретенной после нацистов.

— Мне очень жаль, — сказал дядя.

Этьен выглядел опустошенным и растерянным.

— Я тоже не могу припомнить таких изображений, хотя мы с Мириам внимательно просматривали книгу. Мне очень жаль. Аббат Бруно, брат Пьетро, благодарим вас за уделенное нам время.

Мы уныло поднялись. Аббат Бруно сказал:

— Не сдавайтесь и не прекращайте своих поисков. Иногда самые удивительные блага находятся прямо за углом, они просто скрыты от глаз. Послание к римлянам, стих восемь, строка двадцать восемь: «Притом знаем, что любящим Бога, призванным по Его изволению, все содействует ко благу».

Я кивнула, стараясь не расплакаться, но мое сердце разрывалось от боли. Если это не та книга, то все мои сны и сны Августа были лишь выдумкой. Мы придумали, что нас свели судьба и призраки прошлого. Хотя на самом деле были просто двумя людьми, которые понравились друг другу. Ни более, ни менее. И никакой мистики.

Экономка показала нам наши комнаты. Моя была на другом этаже. По-спартански скромное убранство походило на то, что я представляла себе в комнате Элоизы: простая деревянная кровать, грубо вырубленная из неотшлифованного бруса, на ней тонкий матрас. Единственное украшение — белое покрывало и простыни — светлым пятном выделялись в комнате. Над изголовьем кровати висел деревянный крест. Рядом стоял небольшой столик, по-видимому, служивший тумбочкой. На нем лежала Библия на французском языке. На полу был расстелен тонкий коврик, как будто сшитый из лоскутков старой ткани.

Ни радио, ни телевизора. Ни зеркала. Одна розетка в углу, еще маленький шкафчик для одежды. На тумбочке одиноко стояла лампа. Небольшое оконце, выходившее во двор монастыря, было прорублено почти у самого потолка.

В тот вечер на ужине мы все выглядели подавленными. Никто не проронил ни слова. Когда пришло время расходиться по комнатам, Август едва взглянул на меня, как будто вовсе не заметил. Это очень сильно ранило меня, ведь теперь он даже не был рядом со мной.

После ужина выбора, чем заняться, у нас не было. Мы просто разошлись по комнатам. Солнце садилось, и монастырь медленно погружался во тьму, оставляя мне только слабое сияние света лампы. Я умылась в ванне, находившейся напротив моей комнаты, и, вернувшись, переоделась в пижаму. Поскольку заняться мне было нечем, я решила сесть за письмо Августу, которое хотела потом отвезти к могиле Абеляра и Элоизы.

Для этого я прихватила из отеля набор письменных принадлежностей. Но всякий раз, написав пару строк, я останавливалась. Мне не нравилось. Я писала, зачеркивала, снова принималась писать и снова все перечеркивала. В конце концов я скомкала бумагу и, чуть не плача, свернулась калачиком на кровати и вскоре провалилась в тревожный, прерывистый сон.

18

Какие секреты таятся в снах моей возлюбленной?

А.

Мне опять приснилась Элоиза. Она разбудила меня, дотронувшись до моего плеча.

— Тише, дитя, — сказала она и прижала указательный палец к губам. — Следуй за мной.

Я повиновалась. Встав с кровати, я накинула халат, чтобы не замерзнуть. В комнате не было розетки, лампы, даже мой чемодан и матрас куда-то исчезли. Вместо них на деревянном полу была расстелена соломенная постель. В окно бил лунный свет, ярко освещая фигуру Элоизы. Она была очень красивой, ее кожа была бледна и как будто светилась изнутри, а глаза были чистыми и светлыми.

Пол был холодным как лед, что заставило меня стряхнуть с себя остатки сна. Я вздрогнула. Это не было сном.

Элоиза в простой ночной рубашке и чепце шла по коридору на цыпочках, озираясь по сторонам. Потом она бесшумно спустилась по ступеням вниз в небольшую молельню.

— Идем, — шепотом сказала она и поманила меня за собой.

Я последовала за ней, стараясь не отставать. Мне было страшно, вокруг меня стояла кромешная тьма, а единственным источником света была ее свеча, чей отблеск танцевал по стенам коридоров. Я боялась отвести взгляд от призрака и боялась, что это все мне просто привиделось.

Элоиза остановилась у двери молельни, бесшумно открыла ее и проскользнула внутрь. Не желая ни на секунду оставаться одной в темноте, я последовала за ней — открыла дверь с колотящимся сердцем и прошмыгнула во тьму.

Я не знала, где я, но было такое ощущение, что в склепе. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Я больше не видела ни Элоизы, ни света ее свечи. Инстинктивно я оглянулась, хоть не могла разглядеть даже пальцы своих ладоней. Но потом я заметила тусклое мерцание на стене. Элоиза вновь показалась у алтаря. Это была часовня.

Я пошлепала босыми ногами по центральному проходу к алтарю.

Элоиза указала на статую. Я подошла поближе. Это была статуя Девы Марии. Но я поняла, что Элоиза указывала на вполне определенное место — на камень в стене.

Я озадаченно протянула руку и дотронулась до него. Вдруг она в страхе обернулась. В коридоре послышались гулкие шаги. Судя по топоту, сюда направлялось много людей.

Я подбежала к двери и чуть приоткрыла ее. Повсюду были нацисты. Я слышала, как они громко переговаривались, их шаги гулко и устрашающе разносились по залам. Я услышала, как кто-то направляется к двери, за которой стояла я, поэтому, нырнув под скамью, я спряталась под ней, распластавшись на полу. Я старалась не дышать. Нацисты осветили лампадами проход. Мое сердце яростно билось. Пара черных сапог остановилась у скамьи. Они были начищены до блеска так, что я могла разглядеть в них собственное отражение. Я молила только об одном: пожалуйста, пусть они не заметят меня.

Слава богу, сапоги двинули дальше, оставляя нас с Элоизой в тишине ночи.

Я выбралась из-под укрытия и, дрожа от холода, поднялась.

— Элоиза! — позвала я. Я не видела ни ее, ни ее свечи.

Выйдя из молельни, я оказалась в темном коридоре. Вдруг за спиной я услышала голос:

— Там! Девочка! Стоп!

За мной побежали нацисты, я взлетела по лестнице, но мои ноги замерзли, поэтому я поскользнулась и упала. Один из солдат схватил меня за плечо и больно прижал к земле.

— Ты! — закричал он на меня.

И потом я проснулась.

19

На одном ложе разделим вместе вечность.

А.

Я села в кровати. Я снова была в своей комнате. Немного придя в себя, я включила лампу. Меня всю трясло. Всякий раз, когда я закрывала глаза, перед мысленным взором всплывало лицо солдата, схватившего меня за плечо. Я буквально ощущала его хватку. Я была уверена, что все случившееся со мной происходило на самом деле, но проснулась я, лежа под одеялом.

Я посмотрела на часы. Три часа ночи. Мне нужно попасть в часовню. Я была уверена, что призрак Элоизы хотел мне что-то сказать. Что он имел в виду? Статую? Камень?

Выбравшись из постели, я босыми ногами коснулась пола. Он был таким же холодным, как и в моем сне.

На ощупь добравшись до сумки с вещами, я вытащила носки и натянула их на ноги. Опасаясь, что меня поймают, я сначала тихонько приоткрыла дверь и оглянулась. В коридоре никого не было.

Поскольку монастырь превратился отчасти в приют для мирян, в коридоре всегда горели небольшие светильники на случай, если кому-то понадобится в ванную ночью. И хотя свет был тусклым, я, по крайней мере, могла хоть что-то разглядеть.

На цыпочках я пересекла главную залу, молясь про себя, чтобы никто не попался мне на пути. Я знала, что монахи встают на молебен очень рано — еще до зари, но, по моим подсчетам, у меня оставалось еще около часа.

Я спустилась по главной лестнице — широкие мраморные ступени украшали перила из красного дерева. Повернув налево, я оказалась у часовни.

Я толкнула дверь. Внутри было темно. Я рукой нащупала на стене выключатель, и зал озарился светом от огромного деревянного канделябра. Вокруг стояли громоздкие деревянные скамьи, в глубине высился простой и невычурный алтарь, а слева от него — статуя Девы Марии. Все прямо как в моем сне. Этого просто не могло быть. Я была уверена, что никогда раньше не бывала в этой часовне. Даже во время краткой экскурсии по монастырю, которую нам устроили в тот день.

Я подбежала к статуе. Лицо Девы Марии, вырезанное из белого мрамора, было торжественно строгим.

Перекрестившись, я умоляюще произнесла:

— Я должна узнать, что здесь спрятано, мне нужно найти книгу Элоизы. Помоги мне, пожалуйста.

Я услышала позади себя скрип двери. Обернувшись, я увидела, как в молельню заходит Август.

— Август! Что ты здесь делаешь? — негромко спросила я.

— Абеляр… он снова приходил ко мне. Во сне.

— А мне снилась Элоиза, — прошептала я. Меня била мелкая дрожь, было такое чувство, словно маленький паучок взбирается у меня по спине.

— Он кое-что показал мне. Камень. За ним что-то спрятано.

— Он тут? За статуей?

— Да, но было темно… я не уверен.

Я оглядела основание статуи, но не нашла ничего такого, что можно было счесть за тайник. Мы оба осторожно ощупали мраморные складки одежды Богоматери, но камень везде был гладким.

Я присела на корточки. Элоиза указывала на камень. Я пальцами дотронулась до стены за статуей. Но нигде не было ни символов, ни знаков — ничего, что могло бы помочь в моих поисках.

Мое сердце бешено стучало. Часовня выглядела так же, как во сне. А ведь Элоиза действительно пыталась мне что-то сказать.

— Можешь вспомнить, что тебе снилось? — спросила я Августа.

— Как будто все было наяву.

— Давай каждый из нас попытается сконцентрироваться на своем сне.

Я закрыла глаза и мысленно попыталась воспроизвести его во всех подробностях, таким же страшным, каким он был.

И вдруг меня осенило. Камень как будто светился.

Открыв глаза, я сразу нашла его. Я посмотрела на Августа. Рукой он указывал на то же самое место.

Мы бросились осматривать его со всех сторон, дотрагивались до него. Ничего. Потом я пальцами ощупала его. Край с одной стороны был сколот, я поддела его, и он, поддавшись, чуть сдвинулся с места.

— О, Элоиза! — тихо прошептала я. Я потянула и легко вытащила камень. За ним оказался тайник.

Я запустила руку в темноту, втайне надеясь, что там нет крыс. Мои пальцы нащупали песок и что-то твердое, по форме напоминавшее коробку. Схватив ее, я вытащила ее на свет.

— О боже, Август! — сказала я, едва дыша. — Может, это оно? Результат всех наших поисков?

Он нервно сглотнул.

— Находка всей жизни.

Коробка была укутана в мешковину. Сдунув с нее пыль, я развернула ткань. Внутри оказалась деревянная шкатулка. На крышке было вырезано:

Элоиза и Абеляр

От волнения у меня пересохло во рту, а руки предательски задрожали.

— Я не могу, — тихо сказала я. — Давай ты.

Август осторожно открыл замок шкатулки. И вот перед нами на бархатной ткани лежали два листа пергамента, сохранившиеся в прекрасном состоянии.

Элоиза и Абеляр. Мужчина с арфой и женщина с нимбом.

Вместе на веки вечные.

20

Я потерял тебя, и каждый божий день я бессильно рыдаю от злости.

А.

— Мисс Каллиопа? — Аббат Бруно вошел в часовню и, к своему большому удивлению, обнаружил меня, всю в слезах, обнимающую Августа.

— Посмотрите, аббат! Взгляните, что мы нашли!

Он поспешил к нам, и как только увидел страницы, у него на глазах выступили слезы:

— Но как?

Мы сбивчиво вывалили на него всю историю — и про сон, и про камень, и про сколотый уголок с тайником.

Аббат Бруно три раза перекрестился и преклонил колено перед алтарем. Когда два монаха пришли на утренний молебен, аббат отправил их за дядей Гарри и Этьеном, чтобы мы могли рассказать им о находке.

Дядя прибежал первым и тут же бросился к рукописным страницам, которые мы осторожно разложили на алтаре.

— Не могу в это поверить, — прошептал он.

— Дядя, мне приснилось, что они здесь. Действительно приснилось.

— Что?

Пока я повторяла свой рассказ, он, качая головой, смотрел то на меня, то на Августа, то на тайник.

Когда пришел Этьен, они вместе склонились над находкой, тщательно изучая ее.

— Только взгляните, какой здесь аккуратный срез, как раз в том самом месте, где страницы скрепляются с манускриптом, — сказал дядя. — Кто-то вырезал эти страницы. Вероятно, он знал, что это самое ценное во всей книге. И хотел, чтобы Абеляр и Элоиза остались вместе навсегда.

— Но почему тогда нельзя было спрятать всю книгу? — спросил Этьен.

— Посмотрите на проем в стене, — сказала я. — Он слишком мал для целой книги. И, наверное, этот человек надеялся, что немцы, найдя Часослов, не поймут ценности книги и… ну, не знаю… просто оставят ее.

Дядя едва мог сдерживать свои эмоции.

— Я должен немедленно связаться с директором аукционного дома. Мне нужно обзвонить всех, кого я знаю! Пойду на улицу, там лучше ловит сеть.

— Теперь Джеймс Роуз ни за что не выставит книгу на аукцион, — сказала я. — Будет затягивать изо всех сил.

Гарри улыбнулся.

— Это не имеет значения. Теперь, когда есть доказательства, книга будет возвращена ее законным владельцам. Монастырю и братии.

В эту секунду я любила дядю Гарри больше всего на свете. Он потерял свои комиссионные и был счастлив этому. Вся эта история была важна ему сама по себе, а не из-за денег.

— А я пока позвоню Мириам, — сказал Этьен.

— Мы пойдем, аббат, у вас ведь сейчас начнется утренняя молитва.

Мы с Августом вышли в холл.

— Ты можешь объяснить мне, что сейчас произошло? — прошептала я.

— Нет.

— Но все ведь случилось на самом деле, да?

— Да, но разумным доводам это не поддается. Такое чувство, что они действительно выбрали нас, тебя и меня.

Мы вышли на улицу и увидели дядю Гарри. Он говорил по телефону, и я, подойдя к нему поближе, стала ждать, пока он освободится. Наконец он сказал:

— Ну ладно, Гейб. Люблю тебя. Каллиопа передает тебе привет.

Я энергично закивала. И он закончил разговор.

— Ты выглядишь так, будто увидела привидение.

— Мы с Августом все еще не можем в это поверить. Ты веришь в духов?

— Я верю. Но знаете, другим я всегда казался немного странным. Может, вы в одной из прошлых жизней были ими. Или… — И тут он умолк.

— Или что? — спросила я.

— Или вы просто верили в книгу больше остальных. И в какой-то мере очень хотели, чтобы это чудо произошло.

— Мы можем вернуться в Париж прямо сейчас? Нам надо съездить к их могиле. И рассказать им все.

— Дорогая… мы должны понять, что делать с найденными страницами. Их нужно отправить в Нью-Йорк и соединить с книгой. Если мы докажем, что Часослов украли нацисты, монастырь сможет вернуть свою книгу. Мы должны завершить дело. Что касается Расхитителя гробниц… готов поспорить, он приложил руку к этому делу.

— Мириам влюблена в книгу, но знаете, она будет счастлива, если Часослов останется там, где ему и место.

— Точно. Поэтому нам придется здесь еще ненадолго задержаться. Постарайтесь отдохнуть. Думаю, всему этому есть логическое объяснение. — Он перевел взгляд с Августа на меня. — Или нет.

Мы с Августом в полном молчании вышли в сад монастыря. Возможно, дядя был прав. И мы действительно нуждались в книге больше, чем кто-либо еще.

21

Когда любовь проходит, где-то внутри остается пустота, как будто снова пропало то ребро, из которого была сотворена Ева.

А.

В субботу мы собрались на кладбище Пер-Лашез. Рассказав дяде и Этьену о наших планах, мы закончили писать наши письма. Пока я писала свое, я мысленно представляла себе, что за моим плечом стоит Элоиза и нашептывает мне слова.

Дорогой Август!

Я не могу объяснить, что все-таки произошло в монастыре, но мне кажется, что с момента нашей встречи Абеляр и Элоиза как-то помогали нам. Я понимаю, это звучит глупо, ведь мы познакомились только этим летом, но с той минуты в оранжерее я жила и дышала только тобой.

Мне кажется, Элоиза и есть мой ангел-хранитель. Она привела меня к этим страницам. И все это время направляла меня к тебе. Я уверена, Часослов хранит строки Астроляба, плода страстного чувства. И хотя его мать погибла от любви, благодаря ему я нашла тебя, нашла свою любовь.

На их могиле мы оставим наши клятвы в вечной любви. И я готова дать такой обет, потому что точно знаю — мы не такие, как наши родители. И не такие, как Элоиза и Абеляр. Мы похожи на них, но никогда не поступим так, как они. Мы никогда не уничтожим друг друга.

Вечность — слишком долгий промежуток времени. Но несмотря ни на что, я всегда буду помнить об Элоизе. И в моей памяти навсегда останется наше приключение. Палимпсест. Шепот тайных надписей. Ты навсегда останешься моей первой любовью. Моей настоящей любовью. Моим А.

С любовью,

Каллиопа

Я аккуратно сложила письмо и положила его в толстый конверт. Приняв душ, я оделась и была готова отправиться в путь. Как же здорово, что в конце нашей поездки мы наконец-то увидим влюбленных, соединенных на веки вечные. Элоизу и Абеляра.

22

Моя заветная звезда, моя единственная.

А.

Мы втроем — дядя Гарри, Август и я — сели в такси и отправились на кладбище.

— Этьену надо было еще уладить кое-какие дела в магазине, но он обещал потом присоединиться к нашей компании, — сказал дядя.

Я сжимала свое письмо в руке и заметила, что у дяди и Августа тоже при себе были белые конверты.

Подъехав к воротам, я сильно удивилась: здесь было полно народу. Кто бы мог подумать, что так много людей любят бродить по кладбищу? Мы взяли проспекты и карту, на которой была обозначена могила двух знаменитых влюбленных, и поспешили по солнцепеку к нужному месту.

— А что ты написал, дядя? — поддразнивала я его.

— Клятву в любви к Гейбу. Я скучаю по нему. Можешь в это поверить? Прошло столько лет, а я до сих пор могу по нему скучать. — Дядя покачал головой. — Настоящая любовь. Вот я подумал, что оставлю здесь письмо с признанием. Может, Абеляр и Элоиза помогут нам так же, как они помогали вам двоим.

Мы дошли до памятника. Могила была прекрасной: крыша готической беседки уходила высоко в небо, красивые резные арки пропускали свет внутрь, где посередине на возвышении покоились мраморные фигуры влюбленных.

Я подошла к кованой решетке, окружавшую беседку, чтобы оставить письмо. Там уже лежал десяток писем. Перед тем как положить письмо, я решила спросить Августа:

— Хочешь прочитать?

Он покачал головой.

— Я знаю, что у тебя на сердце. Лучше прочти мое.

И он протянул мне конверт.

— Я не хочу, чтобы ты читала его в моем присутствии. Я скоро вернусь, мне надо еще кое-что сделать.

Я положила у изгороди свое письмо, а дядя в это время обошел могилу и подошел к ограде с другой стороны, чтобы оставить свою клятву и дать мне время побыть одной. Я не решалась открыть конверт, который вручил мне Август.

Дрожа, как ветка дерева в летнюю бурю, я аккуратно подцепила ногтем уголок конверта.

Моя дорогая, моя любовь, мой ангел!

Каллиопа была музой эпической поэзии. Ты моя муза. Ты — причина, почему я по утрам просыпаюсь с улыбкой и почему засыпаю с чувством, что я кому-то нужен в этом мире.

Всю свою жизнь я чувствовал свою ненужность. Для матери я был нежеланным ребенком, чей отец серьезно болен. Я никогда не жалел себя, но иногда мне казалось, что я призрак в этом мире, всего лишь существую, а не живу.

До того момента, как в моей жизни появилась ты.

Я не могу это объяснить. Ты прекрасна, но за внешностью скрывается добрая и понимающая душа, как будто после всего, через что ты прошла, ты понимаешь мой странный мир. Впервые я действительно верю, что нашел ту, которая полностью понимает меня, а я — ее.

Я клянусь в своей вечной любви к тебе. Это не сумасбродство. Я уверен в нас. Может, мы слишком молоды, но мы не просто так повстречались друг другу на жизненном пути. Нас соединили высшие силы ради поисков разгадки самой великой истории любви. Нас свели духи тысячелетней истории.

И теперь мы проведем остаток нашей жизни вместе, создавая свою историю любви.

Навсегда твой, Каллиопа, моя муза.

Твой А.

Август

Я увидела, как слеза упала на бумагу. Я даже не заметила, что плачу. Слезы радости текли по моим щекам.

Я оглянулась в поисках дяди и Августа, чтобы рассказать ему о своих чувствах. И вдруг я увидела его. Августа. Он поднимался на вершину холма. И с ним были Мириам… и Гейб.

23

Одно слово. Навсегда.

А.

Дядя тут же сильно покраснел.

— Как вы оба успели все провернуть? Я лишь развела руками.

— Я тут ни при чем!

Август улыбнулся.

— Это я все устроил.

Гейб улыбнулся.

— Мы с Мириам вместе прилетели. А Этьен нам помог.

И вот мы впятером подошли к могиле. Как будто сами Элоиза и Абеляр так все подстроили, чтобы нам сопутствовал успех. Но отсутствовал последний кусочек пазла.

И тогда мы увидели его.

Мириам от волнения даже оперлась о железные прутья изгороди. Я услышала, как тяжело она стала дышать по мере того, как Этьен приближался к нам. Внезапно он ускорил шаг и практически подбежал к ней. Она обняла его и прошептала:

— Столько воды утекло, мой друг.

В ответ он поцеловал ее.

— Теперь мы никогда не расстанемся. Я должен был поехать в Нью-Йорк за тобой. Я любил тебя все эти годы.

Она приобняла его и прошептала:

— Если честно, я… я думала, что никогда уже не услышу эти слова.

Я взяла Августа за руку, и мы с ним вместе подошли поближе к ограде, чтобы увидеть мраморно-белое лицо Элоизы.

— Спасибо, — прошептала я.

И тогда мы — моя любовь и я — скрепили наши клятвы поцелуем.

24

Мое прошлое закончилось в тот момент, когда я увидел мою возлюбленную. Отныне у меня есть только она.

А.

Рождество… начались школьные каникулы, и мы с Августом стали близки как никогда. Живя на расстоянии, мы часто навещали друг друга, и я решила поступать в Нью-Йоркский университет.

На исторический факультет.

Мой отец держал свое слово. И старался уделять мне больше времени. И хотя не могу сказать, что наши приключения потрясли его, он рассказывал о них всем своим знакомым.

История Часослова стала настоящей бомбой в искусствоведческих кругах. Появилось несколько статей в газетах, и был издан полный перевод рукописи Астроляба. Даже сняли документальный фильм, в котором использовали фрагменты интервью с прекрасным дядей Гарри. Книгу вернули монастырю, и как полагается, трофей нацистов теперь снова находится в безопасности.

Наконец я полностью услышала биографию Астроляба. Она была еще более трагичной и печальной, чем я могла вообразить. Он действительно был влюблен — в прекрасную девушку по имени Элизабет. Сначала он испугался. Как и весь остальной мир, он хорошо помнил судьбу своих родителей. И он не хотел кончить жизнь так, как его отец — отшельником, полным жалости к себе, пока его не спасла Элоиза. Но чувство пересилило Абеляра. Несмотря на страх, он поклялся возлюбленной в вечной любви.

Однако конец этой истории не был счастливым. Элизабет умерла от лихорадки, которая убила всю ее семью.

Астроляб был неутешен. И он обратился к единственному прибежищу, которое знал. Тому же, что и его мать. Тому же, что и его отец. Он посвятил свою жизнь Богу, в конце жизни став за свои заслуги уважаемым священнослужителем.

Я часто думала, а что было бы, если бы Элоиза не пришла ко мне во сне? Страницы так и остались бы в тайнике? Тогда мир так и не узнал бы, что стало с плодом их любви.

Мы с Августом сидели, укрывшись пледом, в моем самом любимом месте — в его саду. И читали историю Астроляба, потерянные записи, которые стали известны всему миру и были опубликованы в журнале.

Я дитя неосмотрительности, боли и сожаления. Рожденный из шипов розы, а не из ее цветка.

Но при этом дитя, родившийся от любви, восставшей против власти, сопротивлявшейся даже Богу. Обществу. И всему свету.

Что должно было статься с таким ребенком?

На два года меня одарили высшей любовью — чувством бесконечной страсти. Роза и драгоценный камень. Яркая птица и ветер.

Моя Элизабет светила мне ярче солнца. Она была для меня звездами и луной. И боль от ее потери нельзя измерить никакими человеческими словами и категориями.

Однако сейчас, когда я посвятил свою жизнь моему Небесному Отцу и жизни моих родителей, я уверен только в одном.

Господь дает, он и забирает. Он собирает урожай, он и сеет.

Судьба свела меня с Элизабет, чтобы я познал ту же любовь, что открылась моим родителям. И весь мир не понимает этого чувства. Они лишь дремлют, ходят во сне. Я хочу разбудить их. Живей! Просыпайтесь!

Вероятно, из двух влюбленных только один может пережить потерю такой любви. Щедрый дар Господа моего превратился в великую утрату сродни той, что пережила Дева Мария, оплакивая своего Сына.

Я сознаю это.

Небеса могут даровать корону светил, но могут и забрать ее, а влюбленных, родившихся под несчастливой звездой, всегда увлечет самая великая из всех страстей.

Благодарности

Прежде всего хочу выразить благодарность моему литературному агенту Джею Пойнору, никогда не перестававшему верить в историю. Я также хочу поблагодарить моего друга Джона Ван Зайла за помощь и столь необходимые мне советы. Моему редактору Дженнифер Боннел я особенно благодарна за данные мне наставления, иначе эта книга появилась бы только лет через сто.

Алекса, ты помогла мне разобраться в моих персонажах и определить их судьбу, ты заставила меня вспомнить, что значит влюбиться.

Спасибо моей семье и всем тем, кто поддерживал меня. В особенности Алексе, Николасу, Изабелле и Джеку. Пусть вера в любовь никогда не покинет вас.

Content

Эрика Орлофф
Тайна древней рукописи

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Благодарности