Ольга Шумяцкая, Марина Друбецкая

Девочка на шаре

Часть первая

Глава 1

Неожиданный приезд

В конце марта, влажным пасмурным вечером, когда Ожогин с Чардыниным сидели за чаем на террасе, послышался шорох шин по гравию подъездной аллеи, два раза квакнул клаксон, и тут же раздался громкий недовольный голос.

— Туда неси, черт неповоротливый! Во флигель! Да не урони!

Ожогин с Чардыниным переглянулись.

— Хозяйка! — шепнул Ожогин.

Тут же на пороге, обмахиваясь платком, появилась Нина Петровна Зарецкая. Ожогин с Чардыниным встали.

— Ну, здравствуйте, дачники! — басом сказала Зарецкая, протягивая одну руку для поцелуя Ожогину, а другую — Чардынину. — Как вам в моих пенатах? — Она уселась на стул и с облегчением перевела дух. — Устала. Не знаю, как и добралась. Жарко тут у вас.

— Чаю? — предложил Чардынин.

Ожогин молчал, прикидывая, как отразится на их устоявшейся жизни столь внезапное появление хозяйки дачи. Час назад он вернулся со съемочной площадки — ездил в горы, где был разбит лагерь группы новой ковбойской серии «Прикованные к седлу». Поездка обещала всяческие приятности. Съемки проходили гладко, без скандалов. Режиссер и оператор милейшими были людьми. Место красивейшее — лощина меж двух горных хребтов. Можно было бы в принципе и не ехать, но Ожогин давно положил себе за правило время от времени навещать экспедиции пусть с формальной, но инспекцией. Чтобы народ не расслаблялся. На этот раз он предвкушал неспешную, необязательную болтовню с режиссером за бутылочкой массандровского портвейна, которую прихватил с собой, съемочную суету за которой любил наблюдать, ну и на десерт — катание на лошадях. Хотелось размяться на свежем воздухе.

Так и вышло. Ожогин был доволен путешествием. В большом брезентовом шатре, служившем столовой и местом общего сбора группы, за длинным дощатым столом, прихлебывая терпкий напиток, янтарной слезой дрожащий в стаканах, он слушал байки режиссера о контрабанде, которая идет в Ялту из Турции, и это навело его на кое-какие мысли по поводу закупки дешевой пленки. Потом для него оседлали каурую лошадку, и, вскочив в седло, он с наслаждением ощутил вновь — когда-то частенько захаживал в московский Манеж, однако, давно это было! — как тело следует ритмичным движениям лошади и полностью отдается этому ритму, как будто забыв о себе, о собственном кровообращении и дыхании и став частью единого организма, в котором животное главнее человека. Мышцы сладко покалывало, но сторонним — ироничным — взглядом он, посмеиваясь, видел нелепость своей фигуры, облаченной в строгий городской костюм и бутафорские ковбойские сапоги со шпорами, снятые со статиста. Потом он кормил каурую горбушкой хлеба с солью, и она ласково тыкалась в его ладонь мягкой бархатной мордой. В общем, день прошел прекрасно. И уехал не поздно — вечером можно было еще поработать. А вот поди ж ты! Надо было вляпаться в эту лужу!

Март 1923-го сочился влагой. Три недели непрерывно шел дождь, то лупя по мостовым и тротуарам города тугими злыми струями, то лопаясь веселыми пузырями, то медленно стекая тяжелыми печальными каплями с веток, крыш и зонтов. Такой мокрой весны Ялта давно не знала. Многие съемочные группы удрали с натуры и попрятались по павильонам. Рабочие срочно сколачивали деревянные навесы, чтобы уберечь реквизит, сложенный на задворках павильонов, — киностудия «Новый Парадиз», владельцем которой и был Александр Федорович Ожогин, только строилась — ни цехов, ни мастерских, ни складов пока не хватало.

Для поездки в горы Ожогин выбрал удачный день — дождь лишь слегка моросил, окутывая окрестности легкой полупрозрачной дымкой. Дороги развезло, и лужу эту — даже не лужу, а овраг, наполненный водой, — Ожогин заметил еще по дороге туда, однако шоферу удалось ее обойти. «Как бы в сумерках не увязнуть», — мельком подумал Ожогин. И вот — пожалуйста. Захмелевший хозяин и разомлевший от обилия старлеток и статисток водитель, забывшие обо всем на свете, а как результат — лужа, словно специально поджидавшая их, буквально засосала передние колеса авто. Шофер жал на газ. Грязь и брызги летели во все стороны. Ожогин зло жевал сигару.

— Собери ветки, — бросил он шоферу и вышел из авто. Попал ногой в воду, выругался и приблизился к краю дороги. Внизу лежала Ялта, напоминающая в темноте гигантский, переливающийся огнями ковш. Красота этих рассыпанных в ночи огней каждый раз поражала Ожогина. «Богатый город, — подумал он. — А дороги придется, видимо, мне мостить». И усмехнулся. Иногда он не без удовольствия думал о себе как о будущем безраздельном хозяине Крыма, который не только замостит старые дороги, но и проложит новые, откроет в каждом городе увеселительный сад с непременным синематеатром, и сеть курортных кафе с портретами синематографических звезд, развешанными на стенах, и электрические фотоателье, и прибрежные гостиницы, и… И не только в Крыму — по всей губернии, по всему югу России. Ведь всем известно, что доходы от изготовления и демонстрации синематографических картин сравнимы разве что с доходами от добычи нефти или продажи водки. Ну, может быть, еще мистер Форд имеет такие же прибыли от своих лакированных машинок, похожих на детские игрушки. Конечно, рано пока говорить о доходах, однако недалек тот час, когда фильма за фильмой начнут соскакивать с конвейера «Нового Парадиза» с той же скоростью, с какой «выпекаются» авто на заводах заморского миллионера.

Русским Холливудом окрестили «Новый Парадиз» острые на язык газетчики. И хоть название дано было авансом, пока ничем не заслуженным, но отвечало замыслам и любимым чаяниям Ожогина. Он глубоко сунул руки в карманы пальто и покачался на носках. Вон там, внизу, слева, в урочище Артек, его студия. И сейчас в ночи кипит жизнь в павильонах. Десятки рук поднимают десятки рупоров. Десятки ртов кричат: «Мотор!» Десятки камер начинают стрекотать. Десятки женских тел извиваются перед объективами — рабыни Персии, царицы Египта, Маньки Золотые Ручки… Его студия… Второй шанс, данный судьбой. Второй и последний.

Когда-то всемогущий московский киномагнат, владелец самой большой кинофабрики — половина всех игровых и видовых фильм в России делалась на его фабрике, — он чуть больше года назад переехал в Крым. Производство было остановлено. Фабрика продана. Сам Ожогин… Он не то чтобы не любил вспоминать то время — просто не помнил ничего. Как будто не жил. Как будто полтора года после смерти Лары были вычеркнуты из жизни.

Его жена, великая дива синема Лара Рай покончила с собой летом 1920-го после пожара на съемках, уничтожившего ее лицо. Отчасти в пожаре был виноват сам Ожогин. Это он хотел провести эксперимент с электричеством, чтобы придать постаревшему, отяжелевшему Лариному лицу былую нежность, невесомость, призрачность. Это он позвал новоявленного гения, устроителя электрических феерий Сергея Эйсбара, чтобы тот провел на Ларе опыт. Провода загорелись и… Единственное воспоминание, жгучее, как выхваченный из печки раскаленный уголек, — он, Ожогин, идет сквозь снежное марево, сжимая в кармане маленький серебряный пистолет с изумрудом на рукоятке, тот самый, из которого застрелилась Лара. Идет убивать Эйсбара. Подворотня. Фигура Эйсбара, окутанная снегом. Девчушка, скачущая впереди. Он знает девчушку. Это Ленни Оффеншталь, модная фотографесса. Она была в его квартире, когда Лара нажала на спусковой крючок. Она первая увидела тело Лары, распростертое на шелковом покрывале. Она выталкивала его из спальни, заслоняла глаза маленькой ладошкой, бормотала что-то утешительное. Видимо, она подружка Эйсбара. Издалека Ожогин принимает ее за ребенка. Рука, сжимающая пистолет, не слушается. Прыгает в кармане. Он никак не может ее унять. Эйсбар и Ленни скрываются за снежным занавесом. Ожогин смотрит им вслед.

И сейчас он как будто снова, как тогда, был в этой подворотне, чувствовал, как тают на лице крупные рыхлые снежинки, оставляя на щеках мокрые следы — почти как слезы, — и стынут ноги, и предательски прыгает в кармане рука. Не вспоминать! Не вспоминать! Не погружаться в прошлое, в этот морок и мрак! За шкирку тащить себя оттуда! Иначе — конец. Конец планам, начатому делу — делу жизни. Он не выкарабкается второй раз.

Он уехал в Ялту. Крым отогрел его. Снова появилась жадность к работе, всколыхнулись прежние амбиции. Он продал московскую кинофабрику. Купил урочище Артек. Начал строительство студии. Запустил первые серии. Денег катастрофически не хватало, но он не привык отступать. Мысль о создании крымской Калифорнии, русского Холливуда крепко засела в его круглой упрямой башке.

Дождь дал кратковременную передышку, и влажный ветер мягко овевал лицо. Ожогин устал — главным образом от воспоминаний. Вот так всегда — красота действовала расслабляюще, возвращала мыслями к Ларе, и он становился беззащитным перед прошлым. Тоска предательской лапой вцеплялась в горло. Со дна души поднималось так и не изжитое чувство вины. Куда от него деваться? Оно всегда с ним. Иногда кажется, что все забыто. Но это иллюзия. Кто-то сказал, что синема — иллюзия, пойманная в силки и запечатленная на экране. Ожогин, человек сугубо практический, имеющий дело с осязаемыми вещами, всегда смеялся над подобными фантазиями. Синема — это доски, картон, металл, целлулоид, человеческая плоть. Зря смеялся. Оказывается, и сам он живет в вымышленном мире.

— Александр Федорович. — Голос шофера заставил его вздрогнуть.

Ожогин обернулся. Шофер стоял с охапкой сухих веток. Бросил их под передние колеса. Ожогин кивнул ему на водительское сиденье. Сам подошел к авто сзади, уперся мощным плечом в бампер. Шофер ударил по газу. Ожогин нажал. Авто взвизгнуло и выскочило из ямы.

Усевшись, Ожогин с усилием заставил себя думать о приятном. Сейчас он вернется домой, где ждет милый верный товарищ Вася Чардынин. Это благодаря Васе Ожогин выжил после гибели Лары. Чардынин не отходил от него ни на шаг. И сейчас многолетний директор московской кинофабрики Чардынин незаменим на новой студии. Он — единственный, на кого Ожогин может положиться, как на самого себя. И быт устроен отменно благодаря стараниям Чардынина. Кстати, именно он снял старую барскую дачу, в которой они с Ожогиным живут со дня приезда в Ялту. Дача принадлежала Нине Зарецкой — приме Малого театра, вдове великого драматурга Антона Чехова, дамочке зловредной и злоязычной, позволяющей себе совершать и говорить бестактности людям в лицо. Впрочем, на даче Зарецкая за минувший год ни разу не появилась. И вот — нежданное появление хозяйки.

Ожогин, забыв о вежливости, хмуро смотрел на Зарецкую. Та перехватила его взгляд.

— И-и, батюшка! Даже не думай! Мешать вам не стану. Контракт есть контракт. Досаждать своим обществом тоже. Жить буду во флигеле, заниматься своими делами. Дел у меня предостаточно. Мужнино наследство все никак до конца не оформлю.

Здесь Нина Петровна кривила душой. Никаких дел у нее в Ялте не было. Было желание передохнуть, оглянуться, понять, что делать дальше. Еще год назад жизнь шла по устоявшейся колее — репетиции, спектакли, цветы, поклонники, дежурящие у служебного входа в театр, газетные статейки, в которых она единодушно величалась «гордостью русской сцены» — да так завеличалась, что уж второй десяток лет ни один рецензент не мог найти в ее игре ни одного изъяна, словно она бронзовая болванка какая-то. Жизнь эта текла так просто, так естественно, что Зарецкая не замечала ее течения. Но что-то надломилось. Что-то пошло не так. Где, когда возникла трещина?

Летние гастроли прошли ужасно. Раньше Зарецкая любила летние вояжи Малого в российскую глушь. Любила долгие переезды в жестких плацкартах — ей-то давно полагалось купе-люкс, но она часто отказывалась от привилегий, чтобы путешествовать со всей труппой, — а то и на повозках с лошадьми. Вместо реквизита после таких перемещений иногда привозили на место обломки да осколки. Тогда помощник режиссера носился, вытаращив глаза, по магазинам, закупая стекло и фарфор, а рабочие в местном театрике заново сколачивали декорации. Любила Зарецкая и пыльные улочки маленьких городков с неизменными кустами акации за дощатыми заборами, и просторные пустоватые площади с покосившимися анфиладами торговых рядов, и провинциальные гостиницы — выцветшие обои в мелкий цветочек, железные кровати, чай из самовара. Любила ночные посиделки актерской братии, разгоряченные лица, соленые анекдотцы, нескромные прикосновения. Любила пропустить рюмочку-другую, а после смерти мужа не чуралась и быстрой гастрольной любви.

Нельзя сказать, что Нина Петровна была душой компании или обладала легким нравом. Напротив, характер у нее был тяжелый — властный, мужской, — сострить умела, но большей частью зло. В театре шуток ее и прозвищ, которыми она наделяла актеров, боялись. В общем, Зарецкую не очень жаловали. Да и она в Москве не стремилась к дружбе с коллегами. Но во время гастролей, в ежегодной повинности вести общую жизнь на глазах друг у друга ей, не замечавшей ни завистливых, ни льстивых взглядов, виделось давно забытое студийное единение, молодое студенческое безрассудство.

Не то было нынешним летом. Все раздражало Нину Петровну. Все казалось тягостным. Все мучило. Дороги тянулись бесконечно. Пыль забивалась в ноздри, уши, глаза, оседала на одежде и волосах. Сцены провинциальных театров скрипели плохо пригнанными досками, да так, что не слышно было партнера. Гостиницы выпятили углы с зонтиками паутины, клопы и тараканы нагло вертели усами, матрасы вздыбились ребрами стальных пружин. Красные потные лица полночных выпивох были отвратительны. Шутки их — плоскими, как сценический задник. Любовь по углам — грязной. На всем лежал отпечаток невоздержанности и неразборчивости. Студийное братство превратилось в гастрольное блядство. Постарела она, что ли?

Зарецкая с облегчением вернулась в Москву. Однако начавшийся сезон преподнес новые сюрпризы. Все шло как обычно и все не так. Сначала с удивлением, а потом со страхом она стала замечать, что ей не хочется выходить на сцену. Кручинина, Раневская, Орлеанская дева, леди Макбет… И снова — Кручинина, Раневская… Скучно. Надоело. Что дальше? Вот принес молодой автор новую пьеску. Так ведь читать невозможно, не то что играть! Да и возрастных ролей сколько еще наберется?

В конце зимы она не выдержала и открыла дверь в кабинет директора театра.

— Как хочешь, милый друг, а придется тебе отпустить меня на год. Я театру послужила, можно и отдохнуть. И даже не удерживай, не останусь!

И, не слушая возражений, хлопнула дверью. Разыскала режиссера.

— Готовь вводы. Играю последний месяц.

А через месяц уже стояла у окна в коридоре вагона первого класса экспресса Москва — Симферополь и смотрела, как гаснут, уплывая назад, огни вокзала и прежняя жизнь погружается в ночную тьму. Из соседнего купе с открытой дверью слышались мужские голоса: «Глоток коньяка? Непременно возьмите лимон». — «Благодарствуйте. Сигару?» Послышалось звяканье фляжки о стакан, бульканье густой струи. В коридор выкатился клуб терпкого табачного дыма. Попутчики в купе продолжали разговор. Говорили об Ожогине. Зарецкая непроизвольно прислушалась. Ожогин — старый московский знакомый — вот уже больше года снимал ее ялтинскую дачу. До Москвы доходили слухи о его нововведениях в Крыму. Но — ничего определенного. Из подслушанного разговора выходило, что развернулся он не на шутку, студию строит огромную, а собеседники — синематографические режиссеры, которые едут проситься к нему на работу. Потом в ход пошли профессиональные термины, потом началось обсуждение достоинств и недостатков старлеток, и Зарецкая вошла в свое купе. Села на диван. Плюшевый вагонный уют успокаивал. Закурив, она нажала на кнопку электрического звонка, которыми недавно снабдили все купе первого класса. Тут же на пороге возник проводник. Спросив чаю, Зарецкая задумалась.

Синема… Это может стать переменой участи. Прошлой весной она снялась в синема — в политической эпопее Сергея Эйсбара «Защита Зимнего». Играла мать молоденького студента, которого грязная большевистская чернь накачала наркотиками и заставила участвовать в своих сборищах. Пять лет, как в октябре 1917-го подавили большевистский бунт. Пять лет, как расстреляли Ленина и Троцкого. Монархия сохранена. Правда, августейшее правление носит теперь формальный характер, всю власть заграбастала Государственная Дума, но — какая разница? А как страшно было, когда ждали восстания! Как жадно приникали к черным тарелкам репродукторов! «Офицеры и юнкера Владимирского военного училища и 1-й Петроградский женский батальон смерти стянуты для защиты Зимнего дворца». Зарецкую передернуло, когда она вспомнила, какой ужас испытала, каким могильным холодом повеяло на нее от этих слов. Перед глазами встали пьяные матросы и люмпены с расширенными от кокаина зрачками, мокрые, раззявленные в крике рты на бессмысленных потных лицах — человеческая нечисть, густой черной толпой течет по улицам, выплескивается на Дворцовую площадь, ползет дальше, заполняет каждую выемку, каждую трещинку, каждую щелку, уродуя прекрасное лицо изумрудного барочного чуда. Но вот долгожданное: «В ночь на 25 октября были арестованы главари…» И — вся империя, замершая в напряжении, казалось, шумно и с облегчением выдохнула. Немудрено, что празднования пятилетия были такими пышными. А премьера «Защиты Зимнего» — центральное событие торжеств. Грандиозная эпопея, апофеоз имперского самосознания. Зарецкую снова передернуло. Она вспомнила кадры из фильма. Он действительно гений, этот Эйсбар, если сумел убедить всех в реальности того, чего не было. По его фильму в гимназиях еще будут изучать историю.

А сниматься было интересно. Н-да… Даже очень. Быть может, эти съемки и оттолкнули ее от театра? В синема все другое. Немота рождает иную выразительность. Иные жесты, иная пластика, иная мимика. Иное восприятие себя. И то, чего нет в театре, крупный план. И Эйсбар… Как режиссер он беспощаден. Как человек, говорят, тоже. Обращался с ней на площадке без всякого пиетета — жестко, как со статисткой. Не миндальничал, не сюсюкал. Это ей тоже понравилось.

Зарецкая помешала в стакане ложечкой и стала думать о другом. Перемена участи… Ожогин… Послезавтра вечером она будет в Ялте. В гостиницу не поедет — поселится на даче во флигеле. Присмотрится к этому Ожогину. Одно дело — шапочное московское знакомство, и совсем другое — жить рядом. И на студию съездит. Тоже присмотрится. И Зарецкая снова вызвала проводника, чтобы стелил постель.

— И-и, батюшка! Даже не думай! Мешать вам не стану. Контракт есть контракт. Досаждать своим обществом тоже. Жить буду во флигеле, заниматься своими делами. Дел у меня предостаточно. Мужнино наследство все никак до конца не оформлю, — быстро говорила она, чтобы преодолеть неловкость, стоя в пыльном дорожном платье под прицелом хмурого недовольного взгляда Ожогина. — Да и отдохнуть надо. Я ведь тут к синематографу приобщилась. Снялась в новой фильме… — Зарецкая внезапно умолкла, спохватившись, что едва не совершила бестактность. Упоминать имя Эйсбара при Ожогине — да что она, совсем ума лишилась, дурная баба? — Впрочем, и фильма, и роль пустяшные. Это что? Вишневое варенье? Попробую с удовольствием. — Она уселась за широкий чайный стол. — А ты, я слышала, батюшка, студию строишь? — повернулась она к Ожогину. Тот кивнул. — Дело хорошее. Ну, свозишь меня, покажешь. По Москве уже ходят слухи о твоей студии. Говорят, новый Холливуд хочешь возвести.

— «Новый Парадиз».

— Как скажешь. А я ведь сюда не одна ехала. Был у меня в соседнем купе знаменитый сосед. Граф Алексей Николаевич Толстой. Всю дорогу твердил, что хочет для синематографа писать. Вот бы тебе, батюшка, такого сочинителя для твоих сценариусов. Цены бы им не было. Граф остановился в «Ореанде», в лучших нумерах. Почитай, целый этаж занял. Барин он и есть барин, — болтала Зарецкая, прихлебывая чай и ворочая ложечкой в розетке с вишневым вареньем.

— Цены бы им не было… — задумчиво проговорил Ожогин.

— А цена, думаю, будет немалая, — отозвался Чардынин.

— А вы, Нина Петровна, стало быть, с графом на короткой ноге? — спросил Ожогин.

— На короткой, батюшка, на короткой. Еще покойный муж с ним дружбу водил.

— Не представите меня графу?

— Представлю, отчего ж не представить.

— Так мы можем устроить ужин, прямо здесь, на веранде. Когда ему и вам, любезная Нина Петровна, — он склонился над ее рукой, — будет угодно.

Ужин устроили через три дня. На террасе накрыли стол а-ля рюс. Капустная кулебяка и громадный пирог с грибами помещались в центре. Их окружали хрустальные вазочки с икрой — красной и черной, белужьей, зернистой, — белыми солеными грибками, соленьями, моченьями, отдельно на длинных блюдах с золотой каймой располагались копченая лососина, балык, селедочка, окольцованная луком, фаршированный осетр. На горячее предполагался поросенок с гречневой кашей. На десерт — печеные яблоки и клюквенный кисель. Настойки — свои, домашние. Коньяки — французские. Вина — немецкие, с берегов Рейна. Граф был велик ростом и телом, импозантен и расположен к беседе. Кушал хорошо. Нахваливал кулебяку. Впрочем, все остальное — тоже. Время от времени встряхивал головой и театральным жестом откидывал назад прядь длинных волос, падавшую на лоб. Тосты провозглашал громогласно, и все за искусство. Зарецкая держалась несколько в тени, давая Ожогину возможность самому вести беседу. Ожогин рассказывал про демонстрацию нудистов. Граф изволил смеяться. За чаем Ожогин приступил к интересующей его теме.

— А не хотелось ли вам, Алексей Николаевич, написать что-нибудь для синематографа? — спросил он.

Граф откинулся в кресле, надкусил пряник.

— Думал об этом, уважаемый Александр Федорович, не скрою, думал. Экспрессия синематографического действа очень для меня притягательна. Только что писать? Может быть, подскажете?

— Подскажу. Историю правления и деяний царя-преобразователя Петра I. Чем это вам не «История государства российского», только для фильмовых картинок? Да и вы, Алексей Николаевич, сто очков вперед дадите Карамзину, — грубо польстил Ожогин. — А какое поле для фантазии! Какие характеры! Какой колорит! И патриотическое звучание, чего никак нельзя сбрасывать со счетов. Что скажете, граф?

Граф молчал. На лице его появилось умильное выражение, вызванное отнюдь не кулебякой и не пирогом.

— Работа большая, — наконец проговорил он.

— Большая, — согласился Ожогин.

— Требует основательной подготовки.

— Требует.

— И… во сколько вы подобную работу оцениваете?

— Э, нет! Это вы назовите цену.

Граф задумался. Думал долго. Покашливал. Пристукивал пальцем по столу.

— Ну что ж… Я думаю…

Он назвал цену. По лицу Ожогина прошла мгновенная судорога — то ли отчаянья, то ли отчаянности, — и оно тут же приобрело обычное выражение.

— Прошу в мой кабинет, граф! Заключим договор.

— Саша! — Чардынин в панике вскочил с места, но Ожогин, полуобернувшись, остановил его взглядом. Чардынин упал обратно на стул. Зарецкая с интересом наблюдала эту сцену.

Из кабинета Ожогина граф вышел через полчаса и скоро откланялся. Был он очевидно доволен. Уходя, насвистывал себе под нос какой-то веселенький мотивчик. Ожогин, проводив гостя, вернулся к столу. Вечер, как это бывает на юге, быстро переходил в ночь. Темнело. Зарецкая пристально смотрела на Ожогина, считывая с его лица то, что он хотел бы скрыть: только что он совершил сделку, последствия которой могут быть для него разрушительны.

Ей нравился этот человек, и нравилось его лицо. Крутой лоб. Глубоко сидящие под густыми бровями глаза, время от времени вспыхивающие зеленью. Резко очерченный нос. Большой, грубый и сильный рот. Короткая мощная шея. Быть может, он излишне грузен, но в этой мужской тяжеловесности есть своя привлекательность. Вон какие плечищи. И кулаки. Таким кулаком можно с одного маха убить человека. Впрочем, этот, слава богу, не убьет. Не то, что тот, другой. Она вспомнила Эйсбара, каким жестким становилось его лицо, как сжимались кулаки и как он рубил ими воздух, когда что-то шло не так, как он хотел. Вот этот убьет и не задумается. Она поежилась и вновь переключилась на Ожогина. «Не так уж велика между нами разница. Лет пять-шесть, не больше, — думала Зарецкая, пытаясь вычислить, насколько она старше Ожогина. — Я вдова, он тоже вдовеет. Почему бы и нет?» Она почувствовала томление в теле, непроизвольно поправила волосы, провела пальцем по губам и скинула шаль, обнажив пышные, начавшие слегка увядать плечи. Ожогин не замечал ее плеч. Он смотрел куда-то вдаль, поверх ее головы. Она проследила глазами за его взглядом. Багровое солнце опускалось в море.

— И лижет заката кровавую рану соленый и мятый язык океана, — вдруг глухо проговорил Ожогин.

— Да вы романтик, Александр Федорович! — засмеялась Зарецкая. Ожогин очнулся. Пожал плечами. — Ну а мне какие роли вы уготовите в своих фильмах? — продолжила она. — Я ведь вам пригожусь!

— Извольте — любую. Хотите — Гертруду, хотите — Аркадину. А хотите — обеих императриц, Екатерин Первую и Вторую. Вам любая под силу.

— Ну, верно, Гертруду. Офелию я уж не потяну. А… денег-то у вас нет, Александр Федорович. Нет у вас денег!

Ожогин вскинулся.

— С чего вы взяли, Нина Петровна?

— Наблюдала разыгранную тут вами пантомиму. По лицу мысли читаю. Граф цену заломил, да такую, что вы не ожидали. А отказываться стыдно и не хочется, верно? Вот вас всего и передернуло. Василий Петрович тоже сильно испугался. Верно я вас поняла, Василий Петрович? А теперь вы, Александр Федорович, сидите и думаете: а как дело с «Петром I» не выгорит? Как публика на него не пойдет? А сколько денег на производство уйдет? Одни костюмы чего стоят! Да и студия еще не достроена. Я была там у вас на днях. Большие деньги текут. А граф — помяните мое слово — еще вам нервы пощекочет. За каждое лишнее слово будете ему платить. Вот так, Александр Федорович.

— К чему вы клоните, Нина Петровна?

— А вы возьмите меня партнером. Что вы так смотрите? Прошусь к вам в долю. Я женщина богатая, одинокая, деловая. У меня первый муж зерном торговал, так научил дела вести. И синематография мне искусство не чуждое.

— Зачем вам это надо?

— Зачем, зачем… Вот вы у меня пьески моего покойного мужа купили два года назад и в сторону отложили. А я, может, хочу за них еще долю прибыли получить? Теперь поняли зачем?

Ожогин рассмеялся.

— Стало быть, верите в будущие прибыли, Нина Петровна.

Лицо Зарецкой, язвительно-насмешливое до этого мгновения, стало серьезным.

— Я в вас верю, Александр Федорович, — тихо сказала она, положив ладонь на его руку. Он поднес ее руку к губам.

— Ну что ж… Спасибо. Значит, партнеры?

— Партнеры.

Она хотела еще что-то добавить, но сдержалась и только провела рукой по жесткому бобрику его волос.

Глава 2

Ленни вспоминает прошлое

Дела Ленни шли в гору с удивительной скоростью. Контракт на серию рекламных фотоснимков неуемной спортивной фабрики «Сибирский мяч», множество мелких заказов от всяческих московских агентств. Их открывали дамочки, державшие десять лет назад литературные салоны, теперь эти дамочки разочаровались в слове и взялись за изготовление игривых шляпок, разрисованной посуды, мебели, сделанной по эскизам временно трезвых художников. И каждая владелица так называемой «художественной артели» готова была выставить в окошке витрины фотокартину со своими изделиями, а потом пустить по московским мостовым мальчишек-разносчиков с рекламными плакатами.

«Сибирский мяч» продлил контракт с Маяковским — в прошлом году тот позировал с кожаным мячом, в этом — с боксерскими перчатками. Ленни уже сделала с ним четыре сессии в фотоателье, но от личных встреч со знаменитым бритоголовым великаном отказывалась. Слишком дикий для нее. И на долю секунды чем-то неуловимо похож на ее потерянного хладнокровного любовника — Сергея Эйсбара, знаменитого синематографического режиссера, чьи прищуренные разноцветные глаза — зеленый и черный — рассматривали ныне пейзажи Индии. Дамочки-заказчицы говорили, что Маяковский на самом деле даже излишне нежен — просто взбитые сливки, ванильный крем. Об Эйсбаре такого не скажешь…

Ленни отщипнула ложечкой кусок эклера и опустила руку под стол — спаниель золотистого цвета, хмыкнув носом, осторожно слизал с ложки угощенье. Ленни убрала в конверт фотографические снимки — клиентка из ателье мебели «Канапе и компания», заказавшая серию снимков диванчиков, обитых шелком, только что ушла из кафе, оплатив счет и оставив Ленни чек на вполне интересную сумму. «Канапе» тоже хотела Маяковского на свой плакатик — оттого Ленни и показывала его фото с мячом и перчатками.

Ленни откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Снова этот Эйсбар. Снова… Да, он не очень-то умел нежничать, но когда вдруг сдавался, когда в отрешенном равнодушии возникала прореха, щель, когда он стонал и просил — Ленни вспыхивала, счастливая, что победила. Уже три месяца как он бросил ее. Не только ее, Ленни, но и заснеженную и слякотную Москву, киношную братию, студийные коридоры, просторные съемочные павильоны — все, что пало к его ногам после премьеры «Защиты Зимнего». Уехал в невыносимо далекую Индию, собравшись, как сказал, в один день. Соврал, наверное. И сейчас топливом ее удач была злость. Непроходящая злость, которая сделала ее взгляд острее, мнения — точнее, реплики — решительнее. Оттолкнуть любого, кто хотел отщипнуть хоть малую толику души.

Дверь кафе скрипнула, прощаясь с Ленни и спаниелем. «Пойдем, пожалуй, по Никитской, мимо церкви — дальше, в сторону консерватории, постоим под окнами репетиционных комнат, послушаем россыпи неточных нот, да?» — бормотала она собаке. А если сознание помутится — можно присесть на скамейку у памятника Чайковскому. И не спорить с воспоминаниями — пусть возьмут свое и сами уйдут.

Снова возник перед глазами день, когда она собиралась на его премьеру. Эйсбар телефонировал ей из Петербурга за неделю, и в голосе его она слышала хрипотцу скрытого желания — и так собиралась! Обегала все магазины в поисках «очень нужных пуговиц» для платья-комбинезона, которое было сотворено специально к премьере, и… конечно, подхватила простуду. Насморк, кашель, а ближе к поезду — лихорадка. Все как обычно — чуть что-то важное происходит в жизни, так в ее организме открывается тайная дверца для заразы. Они с Лизхен, любимой теткой, у которой Ленни жила вот уже пять лет и которой поверяла все секреты… почти все… они с Лизхен предполагали выехать накануне торжества. Несмотря на непрекращающийся шум в голове, отсутствие голоса, ломоту в суставах — ну, плохо! плохо! плохо! — Ленни была закутана в лисью шубку, обмотана шарфом, на ноги же были надеты шерстяные чулки, две пары шерстяных носков и меховые ботиночки Лизхен, великие Ленни на два размера. Однако в коридоре она потеряла сознание, а когда пришла в себя, уже не могла оторваться от подушки. Всплакнула и провалилась в горячечный сон. Во сне Ленни диктовала телеграмму Эйсбару: «Очень люблю». И подпись: «Кадр-невидимка». К вечеру ей стало лучше, она успокоилась и, обнимаясь с подушкой, уткнулась в томик Конан Дойля. В общем, Лизхен уехала на премьеру одна.

Шел октябрь, а лужи уже были затянуты льдом, и каблуки стучали по замерзшим тротуарам особенно громко. Ленни прислушивалась к этому постукиванию каждое утро — на улицу ей выходить было нельзя.

Лизхен после возвращения из Петербурга ходила задумчивая. «Ну ты совсем теперь сладкая и томная, как тянучка», — говорила ей Ленни. Кто-то, кажется, звонил ей иногда по междугородней линии, и Лизхен здоровалась особым насмешливым и переливчатым тоном и, прижимая к себе телефон, будто он младенец какого-то требующего сочувствия зверька, быстро удалялась к себе в комнату. Тем же переливчатым голосом она иногда произносила имя — «князь Долгорукий». Из редких проговорок выяснялось, что они познакомились на премьере «Защиты…» Про премьеру она ничего толкового — больше, чем киногазета — не рассказала. «Великое кинополотно» ей явно не пришлось по вкусу, но почему, она сформулировать не смогла или не брала на себя труд. Только раз через несколько дней после приезда, когда Ленни уже выбралась из кровати и они вместе пили кофе в гостиной на их любимом диване, навечно перемазанном вареньем, и Ленни встречала радостными приветствиями любимые радости: пенку в чашке, зефир на блюдце, — снова зашел разговор о фильме. Лизхен вдруг сморщилась, как будто жевала лимон:

— Для меня там слишком много насилия над миром вещей. Вещи, в конце концов, тоже живые существа. Не знаю, как тебе объяснить. Но, как говорила моя учительница по музыке, приязнь к художественным изыскам в конце концов определяется тем, повесишь ли ты картинку у себя в квартире. Так вот, кадры Эйсбара не повешу.

— Ну, наверное, они не для нашей гостиной, — парировала Ленни с зефириной во рту.

— Вот уж точно… — И на этом разговор завершился.

Эйсбар не спешил появляться. Но однажды поздно вечером от него вдруг пришла посылка. Ленни была дома одна. Она уселась с посылкой на диван, внимательно рассмотрела обратный адрес и очень осторожно стала ее разворачивать. Из серой почтовой бумаги выглянул бархатный футляр. Ленни ойкнула — у нее мелькнула мысль, что в коробочке камень, который станет знаком помолвки. Мысль глупейшая, недалекая, не… но, как беспечный шмель, мыслишка, несмотря ни на что, мелькнула и имела ответ: нет! Решительные действия пока невозможны, с Эйсбаром будет тяжело, очень тяжело. Из футляра выскользнул бинтик, сотканный из серебряных нитей. Бинт оказался ошейником. Прилагался и кожаный ремешок. Ленни оглянулась — хорошо, что никого нет рядом. Ошейник. Что это значит? Выпала записка: «Милая Л., посылаю веревочку для псины, уцелевшей в катастрофе дирижабля. Принцесса Романова передает ей привет. Ваш Эйсбар». Ленни провела рукой по тонкому серебряному шитью. Да уж. Вот это успех. Она уже слышала, что по окончании фильмы Эйсбара пригласили в ложу августейшей фамилии, присутствующей на премьере. И одна из великих княжен сделала ему подарок. Ленни оглянулась в поисках собаки. Спаниель Робеспьер, которого она привезла из Петербурга со съемок «Защиты…», затих у нее в спальне, и она не стала его будить.

Серебряный бинтик и теперь поблескивал на шее Робеспьера, наевшегося пирожных и развалившегося на скамейке рядом с Ленни, продолжавшей перебирать в горячечном календарике прошлого день за днем.

Ну никак не могла она тогда выбраться из дома и посмотреть «Защиту Зимнего»! Фильма шла уже в десяти кинотеатрах Москвы, и аншлаги продолжались.

Конечно, она мечтала смотреть на студии вместе с Эйсбаром, в новеньком просмотровом зале, отделанном вишневым деревом, с мягкими креслами и специальным столиком для режиссера, на котором красуется сделанная по рисунку Федора Шехтеля лампа с плафоном из разноцветных стекол. Из-за болезни Ленни не могла никуда выпорхнуть, промчаться, примчаться. Их с Эйсбаром непонятные встречи в Питере во время съемок — почти всегда между делом и в то же время такие откровенные, такие точные в своей сладостности — очень сблизили их, казалось Ленни. Сблизили той последней главной близостью, когда свидания не нужны, когда не надо мчаться через весь город, чтобы увидеть друг друга, потому что общая жизнь — вот она, ежедневная и ежечасная, разделенная на двоих. Но это — в прошлом. А сейчас… Его все не было, и близость таяла. Эйсбар не спешил увидеться с Ленни.

Она была в растерянности. Становилось все очевиднее, что их отношения зашли в тупик. Успех и значительность — чем дальше от премьеры, тем больше обозреватели разных газет обсуждали общественное звучание фильмы — перевели Эйсбара в другую «весовую категорию». В одночасье киноанархист, бузотер, нахальный типчик превратился в практически государственного автора. И синематографическое искусство вместе с «Защитой…» вдруг оказалось не просто сферой дальновидных дельцов или авангардных мыслителей, а «полем общественного резонанса», как написала одна из либеральных газет. Если бы он был в Москве, если бы сегодня было не сегодня, Ленни просто села бы в такси и поехала к нему в мастерскую. Если бы, если бы… В голове у нее все перепуталось, исчезли направляющие знаки, следуя которым она раньше мчалась по разным адресам, едва касаясь подошвами земли.

Она встала с каменной скамейки у памятника Чайковскому и побрела к Никитским воротам. Ноги привели ее к «Иллюзиону» — старенькому кинотеатру в Палашевском переулке, куда она ходила еще ребенком и где под Новый год смотрела «Защиту Зимнего» вскоре после того, как рыдала по уехавшему в одночасье Эйсбару. И главное — по своей глупой, бессмысленно глупой, оттого что очень сильной, влюбленности.

Зима почти закончилась — и снова стало уютно во дворе «Иллюзиона». Говорили, что владелец крохотного особнячка подписал кинопрокатчику аренду на сто лет — за то, чтобы один сеанс в день устраивали лично для него. Небольшая колоннада, крохотный липовый парк да еще фонтанчик — Ленни обожала здесь бывать. Справа от входа располагалась афиша, всегда с изысканными рисунками, третья строчка которой сообщила Ленни, что международное синематографическое общество прислало своим московским коллегам документальный сборник «Кругосветное путешествие репортера: синема на земле, в воздухе и под водой». Сборник открывается сюжетом «Русский режиссер Сергей Эйсбар снимает в Индии религиозную драму!» Спаниель у нее под ногами радостно тявкнул — будто успел прочитать объявление быстрее хозяйки. Ленни взяла собачину на руки и расцеловала в мокрую пасть.

— Я бы подумала, что мне померещилось, мой милый Робеспьер! Но если и ты понял!

До следующего сеанса оставалось два часа. Сколько же минут будет идти сюжет? Ах, в этих новостных лентах только кто-то бегает на общем плане — и ничего толком непонятно! Она тянула Робеспьера за ошейник — и мчалась по бульварам вниз, чтобы успеть отвести псину домой, да еще приодеться. Фыркнула, рассмеявшись над самой собой — ее же Эйсбар с экрана не увидит, какая разница, в какой она будет шляпке и какого цвета помада на губах! Робеспьер прекратил упираться — и рванул вперед, ловко лавируя между прохожими. Ну не самый ли он умный на свете?!

Влетела в квартиру. Двери шкафов услужливо распахнулись. Значит, новый плащ? Ярко-оранжевый с большим клетчатым капюшоном, и костюм, лишь вчера пришедший по почте из Берлина: черные узкие брюки и свитер, схваченный на талии ярким платком. Теперь она почти богачка из мира рекламных объявлений — пусть видит! Кубик помады, две капли духов, резинкой схватить волосы — где же она? — Ленни судорожно дергала ящики туалетного столика, молниеносно примеривая брошки, серьги, отбрасывала одни, доставала другие. Шарики из жемчуга — они бы как раз подошли! — но именно они-то закатились в угол деревянного логова. Выгрести всю беспорядочную ерунду — да! Целый ком хлама! И вдруг ладони ее будто приросли… замерли, едва коснувшись мятой бумаги. Три конверта. Она же сама их спрятала от глаз подальше, точнее, подальше от сердца разбитого. Его индийские письма. Всего три на данный момент. Или — уже три?! А вот и жемчужные сережки — два мерцающих шарика. Помилуйте, но ведь не сойдет же он с экрана в кинозал — она усядется в самом первом из рядов! И не увидит ее с экрана! А все-таки эти сережки удивительно ей идут! Он испарился из ее жизни — из Москвы, из холодной страны. Их роман длился год, а «уеду по делам» прозвучало за несколько часов до того, как он сел в поезд.

Ленни вспоминала дни после его отъезда. Ей казалось тогда, что она абсолютно спокойна. И лишь много позже она поняла, что ее спокойствие было омертвением души. Лизхен тоже прощалась с возлюбленным — Эйсбар предложил красавцу Жоржу Александриди, давнему любовнику Лизхен, в просторечии именуемому Жоренькой, сыграть главную роль в индийской эпопее. И, наблюдая его сборы, Ленни невольно сравнивала Лизхен с собой. Сборы Жореньки сводились к тому, что он устраивал аукционы своих тряпок. Первый выглядел комичным, однако пиджачная пара, в которой он снимался в «Навсегда ушедшей» и «Вздохе блестящей змеи», была куплена в конечном счете за приличную сумму. Дальше в ход пошли теплые вещи из гардероба. Предложение Эйсбара ехать в Индию Жореньку не удивило. И хоть в первый момент он в ответ выпалил: «Да на черта мне нужна эта Индия!» — в следующее мгновение понял, что Индия ему очень нужна. Почему бы не распрощаться с долгами, посылая им воздушные поцелуи с борта океанского лайнера? Лизхен Жоренька обещал смарагды — она не отказывалась и на коленях за своим «люцифером» ползти не собиралась. Тем не менее настойчиво просила его сделать необходимую перед отъездом на Восток вакцинацию.

— Ах, мой бедненький дружочек! — ворковала Лизхен. — Все твоя проклятая работа! Совершенно себя не бережешь!

И отправлялась по лавкам заказывать Жореньке рубашки тонкого полотна, легкие костюмы и туфли. Заскочила даже в магазин колониальных товаров за пробковым шлемом.

— Береги головку, дружочек!

В другой раз Ленни отпустила бы какое-нибудь ехидное замечание на подобную реплику, но сейчас молча ушла к себе. Она старалась как можно меньше присутствовать при этих поспешных сборах. Лизхен понимала, что происходит с Ленни, но первый раз за всю их дружбу племянница дала ей понять, что обсуждения, диванные бдения, чайные и кондитерские церемонии на этот счет — с азартной охотой за сбежавшими тенями, которую они раньше любили устроить, сплетничая о себе и других, — будут лишними.

Интересно, пишет ли Жоренька Лизхен? Ленни ни разу не спрашивала об этом тетку. А та, кажется, и думать не думала о своем далеком возлюбленном. У нее появились иные привязанности. Впрочем, они появились еще во времена Жореньки.

Ленни ласковым движением погладила надорванный конверт, будто это притихший зверек, уставший баламутить, приставать, грызть. Она и Эйсбар никогда не говорили о любви, страсти, о домашнем будущем — даже представить невозможно, как бы говорили. В сущности, они соблазнили друг друга на киносъемочной площадке, которой тогда был дирижабль. В воздухе над землей. И потом сразу — телесный гон, вожделение родственного свойства у обоих. И гон этот, чувственный азарт, отчаянно откровенный, оказался на удивление естественной частью того, чем они занимались. Они ищут мизансцены, выбирают ракурсы съемок, углы взгляда на придуманные и реальные истории. То есть занимаются материализацией своих иллюзий, ведь так? На пленке — и на экране, и на снимке. И в жизни.

Ленни поднесла к лицу конверты, все три, разорванные ее испуганными руками. Она скользила губами по размытым чернилам, быстро постаревшим, и в которой раз пыталась уловить запах своего надменного друга, своего наглого любовника. В первом письме он описывал оранжевую ночь и своего ассистента — англичанина, выросшего в Бомбее: «…худого настолько, что легко может спрятаться за фонарный столб». Во втором — подробное описание кровати, вырезанной из ствола дерева: «Представь, что ты ложишься в цветок, лепестки которого — ладони юных человеческих существ». В третьем, совсем странном — пересказ волнений оператора, Андрея Гесса, по поводу того, что он теряет цветное зрение: «Он утверждает, что существуют только оттенки зеленого и камера на него злится, особенно перед закатом, злость камеры выражается в том, что она снимает лишь отдельные предметы, игнорируя всю картинку в целом. Скажем, снимает стакан, а стол, на котором он стоит, кресла вокруг стола, саму комнату — нет. Проверить, то есть проявить пленку мы тут не можем — ее повезут или в Калькутту, или в Лондон, или прямо в Москву». В тот же день она услышала, как на студии обсуждают письма Гесса, — оказывается, он писал их самым неожиданным людям, с которыми едва был знаком; и страницы тех писем были испещрены безумными подробностями искривленного мира.

Ленни выпросила тогда у монтажера, стоявшего адресатом, письмо Гесса. И, конечно, пыталась найти в нем хоть строчку об Эйсбаре. Ни слова!

По широким ступенькам лестницы застучали каблучки, гулко хлопнула дверь. На улице уже начинало темнеть. И Ленни почудилось, что ее опьянил едва заметный, приторно сладкий запах, исходивший от листков, — а они убраны обратно, в самые глубины шкафа. Воды со льдом в кондитерской на углу? «Нет, просто дайте, пожалуйста, два кубика льда! Немыслимо болит голова. Благодарю — и вот эту салфетку. Спасибо». Лед — к вискам, глубокий вздох. Господи, как же она хочет к нему, оказаться рядом, прижаться, увидеть то, на что насмешливо смотрят его глаза. Поехать в дребезжащем поезде, а лучше — полететь на опасном самолете и всю дорогу не знать, чего больше бояться: падения железной птицы или встречи с тем, кого она внезапно перестала ненавидеть. Однако надо как-то вернуть свою злость. «Надо как-то вернуть злость», — повторяла Ленни, перебегая с тротуара на тротуар.

Опоздала. Дверь «Иллюзиона» уже была заперта. Взвизгнула кошка, скрипнула дверь, эхом пронесся чей-то крик — и отозвался с другой стороны улицы смехом. Ленни села на ступеньку. Вот и посмотрела на своего индийского принца! Один плюс — если у него хватило совести глянуть в зал, то ее, милостивый государь, ни в первом, ни в каком другом ряду не было! Мысли ее скакали со ступеньки на ступеньку: влезть в окно, пробраться в будку киномеханика, найти пленку, засунуть ее за щеку — то есть за шиворот — и мчаться на студию. Пробраться через трубу? Или наоборот — через подвал? Сидеть тут до утра — и ждать первого сеанса. Ленни поежилась — к утру легко можно околеть от холода. Да и на афише написано, что дается только один сеанс. Ну и прощай, злой Эйсбар! Она решительно встала, погрозила вывеске кинотеатра кулаком. И неожиданно в одном из маленьких окошек верхнего этажа зажегся свет.

Киномеханик, частенько ночующий в своей уютной каморке, открыл форточку, мелькнул огонек зажженной сигареты.

— Господин с дымком, вы случайно не умеете крутить кинопленку? У вас есть пленка «Русский режиссер Сергей Эйсбар снимает в Индии религиозную драму!»? Это очень важно! Умоляю, помогите! Откройте, пожалуйста, откройте дверь! — взмолилась Ленни, удивляясь своей глупой откровенности.

Она посмотрит на своего мучителя один разок, одним глазком — и забудет навсегда. «Клянусь», — говорила себе Ленни, заходя в темный пустой зрительный зал: киномеханик открыл ей дверь и даже дал электрический фонарик, и теперь она спешила за веселеньким кружком света вперед и вперед. Пыльный луч света прорезал темноту, выхватив спинки нескольких скамеек, плюшевую ковровую дорожку между рядами, небольшой просцениум. Большой экран осветился ровным матовым светом. В ответ, мерцая, блеснули ее жемчужные сережки. Пальцы вжались в бархатные ручки кресла; на лице Ленни застыли и страх, и отчаянная надежда, что он будет стоять очень близко от края экрана, размахивая руками, командуя… и можно будет его коснуться. Подпрыгивающей походкой пойдет в глубь экрана — и она побежит за ним, чтобы стучаться кулаками в спину, остановить, зацеловать… Блеснул квадратик студийной заставки — знаменитый французский петух — и девиз: «Патэ все видит. Патэ все знает». Выплыл титр: «Русский режиссер ищет в Индии маленького Будду». И она его увидела.

На следующий день в полдень Ленни уже заходила в павильон кассы Александровского железнодорожного вокзала, чтобы купить билет в Одессу. По сведениям, почерпнутым ею этой странной ночью у киномеханика «Иллюзиона», через четыре дня на корабле «Афанасий Никитин» в Мадрас отбывает научная экспедиция Академии наук — так называемая «вторая экспедиция Мервортов». Утром она позвонила в Императорское историческое общество, потом в отдел экспедиций петербургского музея «Кунсткамера», потом еще кому-то — вежливые голоса давали ей все новые телефонные номера, адреса, желали удачи или завистливо журили: дескать, милая, что за фантазии… Ну почему, почему она никогда не читает газет — ведь писали же об этой экспедиции! Писали! А теперь путешественники уже в Одессе, и через три дня корабль отплывает. Она могла бы поехать с ними как фотограф, заключить контракт, уговорить, соблазнить, ведь ей не требуется оплата, а оборудование, пленки она предоставит безвозмездно. Все эти авансы, предложения Ленни шептала самой себе сотый раз, готовясь произнести их вслух. Но найти бы перед кем! Ей требовалось быть там и с ним! Она уже целовала его щетинистую щеку, впавшую от усталости, он похудел, немного чужой — какой-то костистый. Боже, прошло три месяца, как они не виделись! Выйти из автомобиля в запыленном шлеме, с кругляшками солнцезащитных очков на носу — и сделать перед ним реверанс. Опля! Господи, как же раньше она не додумалась: догнать!

В вокзальной кассе оказался перерыв. Ленни чуть не разрыдалась, но взяла себя в руки и стала беспокойно кружить по прохладному сумрачному залу ожидания. Звук ее шагов гулко отдавался под сводами, и ей казалось, что она заперта в склепе и так отчаянно бьется о стены ее бесплотный запертый дух. Разносчица газированной воды участливо предложила стаканчик воды — шипучка с клубничным сиропом вернула тени плоть. Вкусно! И надо мчаться вперед!

— Ну что же вы, миленький, закрыли в самый неподходящий момент, — заныла Ленни, когда деревянное окошечко кассы наконец приоткрылось. — Пожалуйста, посадочные документы до Одессы на ближайший поезд, второй класс.

Из окошечка донесся кашель, свист, потом высунулось морщинистое, будто из старого пергамента сделанное, лицо, и, продолжая кашлять, кассир покачал головой.

— Что значит нет?! — вскрикнула Ленни. — Это дело государственной важности, милостивый государь. У меня есть… у меня в течение часа будет распоряжение Императорской академии наук. Мы имеем дело с экспедицией, которую поддерживает и Дума, и двор.

В ответ кашляющий старичок развел руками и стал ими поводить как крыльями, а после ввинтил в воздух указательный палец.

— Если только вам поможет самолетное сообщение, — выговорил кассир, наконец утерев платком рот. — А мы, путейцы, вас разочаруем: авария в Полтавской губернии, около Кременчуга. Не будет поездов ни сегодня, ни завтра — рельсы разворочены, будто их грызла стая волков. Говорят, взорвали склад боеприпасов, брошенный в Великую войну. Так что, душечка, успокойтесь — на ваше счастье поездов не будет, — добавил старичок, доброжелательно качая головой. Ленни вспыхнула — как же он угадал, что у нее на уме? Почему горят щеки, почему она топает от нетерпения, хмурится и сжимает кулаки?

«Хорошо, Ходынское поле недалеко, — говорила она себе под нос, залезая в трамвай. — И десятка остановок не наберется. А там — недавно открывшийся пассажирский аэропорт. Билеты, говорят, стоят целое состояние, но наверняка хватит, если растрясти все конверты со всеми гонорарами!» Ленни мысленно окинула взглядом свой письменный стол, куда сваливала документацию, черновики раскадровок, чеки, конверты с наличными, которые ей вручали в конторах за рекламные снимки. Если прислуга не подворовывает — наберет точно на перелет!

Трамвай весело звякнул, трогаясь с места, кондуктор объявил следующую остановку. По случаю субботы в вагоне почти никого не было, а те, кто сел, скорее всего, ехали на дачи в Покровское-Стрешнево или Серебряный Бор — с корзинами, откуда выглядывала прикрытая белыми салфетками веселая снедь выходного дня. Ленни присела на край деревянной лавки, прислонилась к прохладным перилам. Будто перескочила из одного сна, горячечного, больного, в другой, и в нем все так покойно, слышатся щебетанья ранней весенней птицы, голоса дачников, открывающих ставни, дым костерка из прелых листьев и… и никто никуда не мчится, никто не трепещет от страсти, не чувствует удушья от нетерпения, не сжимает в кулак пальцы, которые неуемно гладят, треплют, ласкают несуществующего человека. Того, кто бродит где-то за три тысячи километров. Или четыре тысячи?

Мальчишка на соседнем сиденье развернул газету, трамвай резко дернулся на повороте, и листок выпал у него из рук — Ленни нагнулась, чтобы поднять и вернуть встрепенувшемуся пареньку. И вдруг — со страницы внутреннего разворота в нее выстрелил заголовок: «Сегодня утром экспедиция Императорского исторического общества под руководством Александра и Людмилы Мерворт стартовала в свой второй поход. Российскому теплоходу „Афанасий Никитин“ ученые неожиданно предпочли английское судно „Ливерпуль“, которое направляется к Суэцкому каналу без остановок». Ленни машинально отдала газету, но тут же попросила обратно. Так и есть — сменили борт. Значит, чайки уже кричат отходную, шляпки, летевшие в воздух, приземлились на локоны одесских гимназисток, прощальный сигнал корабля стих. Ленни повернулась к кондуктору.

— Я сойду на следующей, пожалуйста, — шепотом произнесла она. Внутри все обмякло, ноги не слушались. Петроградское шоссе — место продувное, и, выйдя из трамвая, она едва не упала. В голове стучали молоточки, отбивая такт бесполезным теперь вопросам. Как же она не спланировала все заранее? Ведь путешествие лежало на блюдечке. А теперь блюдечко разбилось!

В последние десять часов ей казалось, что она уже там, с ним, на его чудесных съемках, комната отеля выходит на балкон, который висит над Бенгальским заливом, стены в гостиной потрескались, под потолком крутится деревянный вентилятор, и ветерок треплет полупрозрачные простыни. Он соскучился. Или отвык? Скажет: «Раздевайтесь, я выйду». А может быть, она даже не успевает снять полотняный плащ. И все слишком быстро, нетерпеливо, не в такт, оба вспотели в мгновенье и отворачиваются друг от друга. Или хохочут и не могут нацеловаться — и все стоят посреди комнаты. Или… или у него там есть подружка, надменная англичанка с васильковыми глазами, дочь губернатора или врача из английской миссии, и она сыграет главную роль в его кинодраме. Их болтовню она услышит из-за дверей. Он уговаривает — она точно помнит тембр его голоса, когда он уже не хочет ждать… Мысли мчались вскачь — будто голова стала цирковой ареной. Или все-таки это ее голая спина отражается в старом зеркале, над которым приколот булавкой высохший цветок, и нет никакой англичанки. А если вместо англичанки — местная девушка-лотос? Цветок без имени, но с расписным человеческим телом…

Ленни пересекла площадь Александровского вокзала — в который раз за сегодняшний день. Пусть будет первый встречный: требуется поцелуй, тело, которое уймет ее дрожь. Она вглядывалась в лица прохожих: вокзал — здесь все уже в пути, прощаются или встречаются; она развернулась на пятках и почти бегом двинулась в сторону Тверской. Там, в ателье Глариозова или в «Квадрате» сегодня, кажется, какая-то выставка.

Около кафе «Квадрат» стояла небольшая толпа, и в ней возвышался — да, это, кажется, он — ее спортсменская модель: господин Маяковский. Почему бы не Маяковский? Ну и пусть. Даже можно потом похвалиться.

Легкий переброс приветственными восклицаниями.

— Я же вас звал, мадемуазель фотограф, на эту выставку, но вы будто чураетесь кубистов. Я не прав?

— Вам показалось! Да, кстати, у меня с собой проявленные пленки — можно будет потом взглянуть, — отчаянно начала врать Ленни.

Клубок раскручивался. Точнее — закручивался. В фотоателье она обычно обращалась к нему «господин Натюрморт» — еще при первой серии снимков, тех знаменитых — с футбольным мячом, плакаты потом висели по всей Москве — она заявила: «Вы и мяч суть мой единый натюрморт!» Так вот теперь «господин Натюрморт» был очень кстати без спутницы. Вместе посмотрели ярко-рыжие картины, похохотали, покурили крепкие папиросы — Ленни смело не отказалась. Сели в «Кадиллак» с сиденьями, обитыми верблюжьей шкурой, — шик оплачивался отменными рекламными гонорарами, и кому как не Ленни это знать. По дороге Маяковский остановился на Никитском бульваре около публичной телефонной будки, кому-то звонил и, очевидно, не дозвонился, хмурился — что, собственно, и открыло дурацкой затее дорогу. Вот и его знаменитый дом, похожий на три коробки, поставленные одна на другую, — в Гагаринском переулке.

Этот нескладный здоровяк действительно был нежен — сплетни оказались правдивы, но Ленни едва сдерживала тошноту. Глупая отвага! И еще более глупым образом она до последнего момента ждала… ждала какого-нибудь знака, сказочной весточки, спасительного чуда: телеграмма! телефонный звонок! Ведь тот, мучитель, даже за четыре тысячи километров не может не чувствовать, что здесь в нее летит бомба, что сейчас произойдет взрыв. Господи, но ведь телеграмма не придет в дом Маяковского — тогда нужно было ехать к ней. Через минуту после взрыва она уже заперлась в ванной, быстро оделась, ополоснула лицо холодной водой. Какое же лицо сотворить, чтобы выйти и прошмыгнуть к двери?

— Мадемуазель фотограф, меня ждут. Захлопните дверь. — Замок щелкнул, случайный любовник испарился.

Вечером она час не вылезала из ванной и врала Лизхен, что нечеловечески устала на съемке. Тело, казалось, вывернулось наизнанку, чтобы дать мочалке волю — оттереть, отмыть. В голове застыл калейдоскоп картинок, и сколько Ленни ни сжимала виски, ни терла лоб — картинки не исчезали. Вывеска неведомого отеля в Мадрасе и треугольные часы, обитые оранжевым мехом, в гостиной Маяковского. Забраться в ватный халат, притвориться больной, выпить три чашки какао и никуда не выходить из дома целую неделю. Никогда не избавиться от запаха чужого тела, от ненужного, обидного прикосновения чужой плоти. Брр! На лбу снова выступил пот. Слишком уж смелая, дурочка такая. Зато теперь снова можно взяться ненавидеть Эйсбара. Теперь опять есть за что.

Глава 3

Зарецкая в деле

Нет, без Нины Петровны Зарецкой Ожогин с графом Толстым точно не справился бы. Получив внушительный аванс, граф тут же отбыл на Лазурный берег, к кипарисам, запотевшим флаконам с розовым прованским вином, ласковому вечернему пению горленок. И через некоторое время стали приходить от него длинные телеграммы — иной раз в пятьдесят слов, а то и в сто. Почтовое отделение далекого Антиба, городка, известного тем, что туда приезжают разводиться самые богатые пары мира, предуведомляло: оплата — за счет получателя.

В каждой новой телеграмме Толстой предлагал новые версии будущего сценария. Сюжет про Петра I он менял на историю про Ивана Грозного, потом протаскивал в главные герои князя Курбского и живописал авантюрное дорожное приключение по переписке Курбского с царем-душегубом. Так прошло около месяца. Ни сценарий, ни даже план его не появлялся. А он был нужен. Очень нужен. Изначально договорились, что план поступит через две недели и начнут строиться под «Петра I» павильоны и декорации, шиться костюмы, подбираться актеры. Премьеру нужно готовить к Рождеству, считал Ожогин. Сначала он был в радостной ажитации: граф Толстой, наследник золотого пера — с ним, толстощеким грустным дельцом, в постоянной переписке. Советуется, ставит вопросы. Ожогин вспоминал игрушечные улочки Антиба, грациозного средневекового селения на французской Ривьере — лет десять назад он проезжал Антиб, завтракал на набережной, не один… да не в этом дело… — и видел графа, сидящего за столиком в кафе под навесом. С большим блокнотом, в который… Тут картинка в голове Ожогина сбивалась — вряд ли граф своей рукой с изящным маникюром делал записи. Значит, рядом к столику примостился бледный секретарь. Вот он переворачивает лист за листом, потом запаковывает рукопись и быстром шагом накручивает повороты по узким каменным улочкам, чтобы успеть в почтовое отделение до закрытия. Там благодушный почтарь взвешивает бумажный груз и улыбается в усы: он знает, что неподалеку, на вилле «Две гортензии», остановился знаменитый русский писатель.

Прошла еще неделя, и в последней телеграмме граф предложил обратиться к образу юной императрицы Екатерины и ее отношениям с воспитателем месье Легофом. Лики Петра I и даже Ивана Грозного никак не просматривались сквозь скачущие буквы телеграммы. Ожогину стало тоскливо. Заломило в голове. Вот ведь позарился на имя и импозантные манеры. А говорил Чардынин, что умнее будет покрутиться в местном писательском поселении — говорят, целый санаторий буквоедов образовался в Коктебеле, клубятся совсем не от мира сего персоны, но наезжают и литературные трудяги. И всего-то до Коктебеля рукой подать. Так нет же, гуляй-жди бандеролей из Антиба — оно-то, конечно, шикарней.

Ожогин сидел на веранде, кофейник был почти пуст, в голове покалывало от неумеренно большого количества маленьких чашечек кофе.

В зарослях бугенвиллей, скрывающих в нижней части сада флигель, мелькнула кружевная шляпка и показалась фигура Зарецкой. Она помахала Ожогину рукой и жестами показала, что уезжает по делам. Он устало махнул ей в ответ. Нина Петровна присмотрелась — опустил плечи Александр Федорович, трет кулаком лоб — не славно, значит, что-то. Она поставила портфель с бумагами на траву и двинулась по тропинке наверх.

Они сошлись довольно скоро после того памятного ужина с графом Толстым. Вместе занимались бумагами, чертили карты распространения синематографических залов на юге России. Нина Петровна споро подключилась к делам, недаром называла себя деловой женщиной. Главная ее идея заключалась в том, что надо покупать и строить синема-театры — маленькие, большие, бревенчатые клубы а-ля рюс в дачных поселках, элегантные павильоны в губернских столицах, — а также прибрать к рукам подходящие помещения в Москве и Петербурге. Пусть ждут своего часа, когда она заключит сделку во Франции на приобретение оптом подержанных проекционных аппаратов. Заманить в залы публику побогаче — чиновничьи семьи, адвокатуру, дельцов, — поднять цены на билеты. Но и показывать, конечно, не рваные страсти, а сюжеты побогаче умом и картиной. Было решено, что Ожогин в большей степени занимается съемочными угодиями, декорациями, камерами и сценариями; Чардынин — исполнителями; она же — прокатом готовых фильмов и их рекламой. Чардынин в юридическое партнерство не вошел, хотя Ожогин и предлагал ему заем. Но Чардынин смутился и оставил разговор до первой большой фильмы. А Нина Петровна и Александр Федорович подписали соглашение и проект устава их общей компании. Вышли от нотариуса на пыльную улицу. Становилось уже жарко, улица томилась в бессолнечной дымке. Решили взять катер. Предприимчивые рыбаки снабжали старые баркасы новомодными моторами, перекрашивали свои посудины в белый цвет и сдавали в аренду отдыхающим.

— Надо бы съездить за мыс, к Килимче, — сказала Зарецкая. За мысом поднимался большой дачный поселок москвичей, и Нина Петровна предполагала открыть там строительство фильмового театра.

Сама она предложить Ожогину руку и сердце не могла, хотя и хотела бы. Уже несколько лет как жизнь ее телесная дремала, а душевная — так и совсем ушла в небытие. В театре, клумбе ее былых полюбовников, подросло новое поколение, охочее до непонятных ей современных утех: меняются парами, много болтают об альковных делах. Не ее манера. Был один… да оказался прохиндеем. Она теперь, как ей казалось, раздобрела, пока зимними обедами наследство мужа обихаживала. Издатели, владельцы театров, антрепренеры — все сливочные подливы любят. Раздобрела, поскучнела да и просто потеряла интерес к чужой улыбке, чужим губам, запаху незнакомого тела. Это ж сколько на тяготы страсти энергии и потуг надо было, думала она иногда, рассматривая молодоженов на ялтинской набережной или листая только что разрезанный том английского романа. Сколько сил — ради чего? Ради хмельных словесных баталий под завывание патефона, влажной подушки с чужим потом и аккуратного утреннего прощания, когда уж голова полна дневными планами, а надо еще держать осанку бывшей примадонны, подставлять щеку под спешный поцелуй да прикрывать рукой серое от недосыпа лицо? Хорошо ли это?

В тот день было покойно и тихо. Жара во время морской гонки отступила, они сошли с катера на только что отстроенный пирс, посмотрели деревянный остов синематографического театра, устроенного прямо на площадке около берега. Да еще с дополнительной открытой верандой: в пригожее время экран будет светиться под открытым небом на фоне темнеющего моря. Между открытым и крытым зрительными залами планировалось кафе.

— Я, Александр Федорович, с вашего разрешения приглашу оператора из киножурнала «Вестник синема». Уже, честно говоря, списалась с ним — пусть сделает короткую ленту о наших прожектах, — говорила она Ожогину.

— А не рано ли? Не все контракты еще подписаны, да и в производстве у нас пока одни солнечные зайчики, Нина Петровна. Я бы повременил с рекламой «Парадиза», если вы позволите. Вот подготовим первую фильму. Нужна атака… — отвечал он.

— Правы, правы… — соглашалась она.

Вечером во флигеле она раскладывала перед ним списки синематографических залов в южных губерниях, стройка которых начнется летом. Перебирала финансовые отчеты, диктовала цифры французского банкира. А потом обняла его голову и прижала к себе, взрыхлив ежик волос. Ожогин и удивился, и нет. Он уже несколько лет жил бобылем. Ласка крепких рук Нины Петровны напомнила ему что-то из детства: то ли быструю ласку кого-то из теток, чьи лица давно стерлись, то ли сон. Он и хотел было выбраться — «зачем же?», — ответить поцелуем рук, но как-то само собой получилось, что прижался к плотной ткани платья Зарецкой и прохладным мягким рукам.

Она сразу поняла, что от Чардынина, о котором было известно, что пару раз в неделю он посещает одну местную мещаночку, жившую в хорошеньком домике с палисадником, постоянную зрительницу и ярую поклонницу их с Ожогиным заплывов, — от Чардынина Александр Федорович хотел бы по возможности скрывать их с Зарецкой «дружбу», как она определила для себя род их отношений. И без обсуждений согласилась с его невысказанной просьбой.

Спали вместе редко. Он оставался иногда до середины ночи в кабинете, который она оборудовала во флигеле — секретер, стол, диван, пледы, камин, — а потом шел к себе. Но добрые поцелуи его и медленное доверие тела напомнили Нине Петровне давние ночи с мужем. Конечно, до того, как ему, мучающемуся туберкулезом, под воздействием капель и возлияний стали являться видения, с которыми великий драматург удалился сначала на свой библиотечный чердак, а потом и в мир иной.

…Нина Петровна поднялась на дачную веранду, где с горестным выражением лица восседал Ожогин.

— Что случилось, Саша? — сказала она, переведя дух. — Что ты руки заламываешь? Кофе, конечно, весь выпит. — Она подняла крышку кофейника. — О своем сердце тут никто не думает.

Ожогин попытался сделать движение, чтобы позвать прислугу.

— Ладно, не суетись, в городе выпью. Что стряслось? — На людях да и вообще в дневное время они привыкли не нежничать и не подавать виду, прежде всего друг другу, что соединяет их нечто большее, чем деловое партнерство. Однако она не удержалась. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что поблизости никого нет, она стремительным движением полной руки притянула Ожогина к себе и поцеловала быстрым дневным воровским поцелуем. Оторвавшись от него, она еще несколько секунд обнимала его за шею, пока он мягким движением не взял ее руку и не прикоснулся губами к раскрытой ладони.

— Ну-ну, Нина, — пробормотал он, передавая ей телеграмму. — Смотри, это уже десятая. Я думал, может, совесть в нем проснется, так нет — совсем дала храпака! Подводит нас душегуб граф Толстой. Ничего не делает. Ничего! Наверное, связался с какой-нибудь девчонкой.

— Десятая, говоришь? Хм… Паршиво. Впрочем… Он что, в Антибе окопался? Там сейчас на гастролях наша театральная труппа, как раз неподалеку, в Ницце. Свяжусь с ними, посмотрим, что выйдет. Есть у меня одна мысль, Саша. А сейчас еду в контору к архитектору. Вечером все расскажу. — Она похлопала Ожогина по плечу, сдула волосок с ворота его рубашки и через минуту уже шла со своим саквояжем к автомобилю.

Душно пахли садовые лилии. Вдали дымилось море. Ожогин чувствовал вялость во всем теле. Ничего не хотелось делать. Он не очень верил, что с Толстым удастся сладить. Зарецкая, конечно, бой-баба, но…

Вечером она телефонировала ему из Симферополя. Доложила, что связалась со своим давним приятелем, директором сценического оборудования Малого театра Любомиром Давыдовичем Конским. Конский с труппой действительно сидел в Ницце. Давали старый репертуар — «На всякого мудреца довольно простоты», «Царь Федор Иоанович», — собирали публику, охочую до пыльной старозаветной России. Любомир Давыдович посмеялся ее рассказу, даже воскликнул: «Дети! Не знают, с кем связываются!» — но в положение Зарецкой вошел.

— Не волнуйся, Саша. — Голос Зарецкой по телефону звучал так, будто она сама сидела в Антибе. — Конский что-нибудь придумает. Я задержусь на пару дней — с этими архитекторами ни черта не разберешься.

Ожогин повесил трубу. Пожал плечами. Какой-то Конский… С чего бы ему заниматься их делами? Уныло побрел в спальню и всю ночь вертелся в постели. Было душно. Он вставал, подходил к окну, пытаясь глотнуть немного воздуха, пил воду, смачивал виски одеколоном, снова ложился. Сон не шел. «Какой-то Конский…» — бормотал он.

Но прошло три дня, и Зарецкая сообщила из Симферополя, что секретарша покинула виллу Толстого со всей имеющейся наличностью. Далее прибыл учтивый полицейский и нашептал графу о газетчиках, посыпались счета из ресторанов и магазинов — трижды в день приезжал с кипами конвертов тот самый добродушный усатый почтальон, который виделся в грезах Ожогину. Обнаружился неприятный «минус» финансового положения графа. Граф сильно занервничал. Интуиция Зарецкую не подвела. Она знала, что заодно с гастрольным делом решались в Европе кое-какие дела окологосударственной важности. Такое уж оно, дело гастрольное: еще не забыт был скандал, связанный с немецкой театральной труппой, которая в 1916 году привезла в Россию целую шпионскую группировку. Они — сюда, мы — туда. Конский был человек ушлый, пронырливый, умелый, но не только. Уже давно роились у Зарецкой подозрения, что на европейские гастроли он с театром ездит не просто так. Проворачивает попутно какие-то негласные дела. Слово «агент» в голову ей не приходило, однако… Что ему стоит с его-то умением и связями устроить маленькие неприятности графу Толстому!

Во все подробности Нина Петровна Ожогина не посвящала, только сказала по телефону:

— Голову свою от этой проблемы освободи — через неделю будет тебе сценарный план, хорошо, если не в стихах. Поймали-окрутили! Будет звонить и просить вторую часть аванса — до получения рукописи ни копейки!

— Да ты просто Марья-искусница.

— Это точно. Я скоро буду. Ты уж дождись меня, Саша… — В трубке что-то зашуршало и возникла пауза, отчасти двусмысленная, но связь быстро восстановилась, и она закончила: — …дождись с открытием нового павильона.

— Конечно, Нина…

«…Нина…» Александр Федорович растерянно смотрел на телефонную трубку, где шуршал прощальный голосок телефонистки: «…Разговор окончен, господин Ожогин? Разъединяю? Наша компания предлагает новую услугу — музыкальный дивертисмент по телефону в момент ожидания или прощания с абонентом». Его близость с Ниной Петровной отчасти продолжала его удивлять. В ней, в этой близости, совсем не было того душевного трепета, той пронзительной необходимости, когда и голова кружится, и все готов бросить, только бы быть рядом. Но никогда никто так просто о нем не заботился — не в домашних хлопотах, конечно, что и без Зарецкой было устроено, но в его не до конца пока ясных делах, в которых он до сих пор чувствовал пугающую неуверенность, проистекающую от очевидного превосходства фантазии над реальностью. А при таком расположении сил опасность очевидна. Нина принимала решения холодно и продуманно. Чудно, но иногда и ночью, обнимая его, она могла приостановиться, положить руку ему на лоб и спросить:

— Постой-ка, Саша, о чем ты сейчас думаешь?

— Да, понимаешь… — Он сговорчиво отстранялся от ее мягкого плеча и простодушно пускался в размышления. — Павильоны почти готовы, а сценариев нет. К Рождеству не успеем с премьерами и, стало быть, прогорим. А инвесторам надо деньги возвращать. Заказали дорогие сценические механизмы, а они все не идут из Германии. Что делать? Посылать туда Чардынина?

Нина Петровна смирилась с тем, что любовная отрада даже в самые трепетные минуты занимала голову Ожогина лишь отчасти. Зарецкая тоже отодвигалась, останавливая свой пыл, опиралась голым локтем о подушку и мирно пускалась в объяснения — как можно решить вопрос с механизмами, откуда возьмутся сценарии, как рекламировать актеров… В любви она не торопилась, не принуждала. Ему даже казалось, что в этом она относится к нему слишком по-свойски. Но и удобство свое тут присутствовало. Иногда через несколько минут после тихих ласковых слов и затухающих поцелуев они уже зажигали настольную лампу, садились в халатах около стола и разбирались в бумагах и прожектах, обсуждали, куда кто поедет на следующий день. В эти минуты он не замечал, как она смотрит на его широкую ладонь, скользящую по чертежам и бумагам.

Все в нем возбуждало ее. Большое тело, мужицкие руки с нестройными сильными пальцами, медвежья постановка плеч, быстрая усмешка с проблеском влажных белых зубов, и то, как склонял голову к правому плечу, когда слушал, и то, как откидывал ее назад, когда хохотал, и сонное выражение лица в минуты сосредоточенности, и неторопливость движений, мгновенно, когда речь заходила о деле, перерастающая в стремительность. В романе для барышень написали бы, верно: «Она сгорала от страсти». Она действительно сгорала от страсти, той последней страсти немолодой женщины, в которой поровну жадности, обреченности и материнского чувства. А еще — необходимости скрывать свою любовь. Зарецкая следила за малейшими перепадами его настроения и, заметив озабоченность или удрученность на его лице, тут же подставляла костыль своей помощи. «Нина Петровна у нас как карета с красным крестом», — заметил как-то Чардынин.

Иногда Ожогин ловил ее немигающий взгляд — настойчивый и требовательный. «Ты — мой! — говорили ее глаза. — Не принадлежи себе — принадлежи мне! Не будь собой — будь частью меня!» Ожогин вздрагивал, поймав этот взгляд, в котором была опасная сладостная манкость. Вздрагивал и ежился, боясь поддаться гипнозу, а она, заметив, что он смотрит на нее, отводила глаза и улыбалась. «Почудилось!» — с облегчением думал он и начинал болтать всякую ерунду.

— Странно представить, Нина, что ты столько лет служила на сцене. Актрисы — они… они не такие, — сказал ей как-то Ожогин.

— Кинодивы и театральные — это совсем разное, Саша. Да еще в нашем Малом театре. Это, знаешь ли, с семнадцати лет как крестьянский труд, только с огурцами еще разговаривать надо. Одна пьеса, вторая, третья, пятнадцатая — учи, голос тренируй, с партнерами не ссорься. Гастроли — та же страда, с позволения сказать. Вот и молотишь с утра до вечера. Отец мой так жил, и я ничего другого не знала. Романтики мало. Я до первых ролей шла почти двадцать лет, а когда получила, все уже, знаешь ли, наскучило.

— Все?

Она улыбнулась и промолчала.

…После телефонного разговора с Зарецкой Ожогин стоял на веранде и расслабленно улыбался. Пасьянс снова стал сходиться. Ожогин, как говорится, вошел в реку второй раз — народная мудрость гласит, что нельзя, что волны зальют с головой, однако нет, вроде получается. Получается! Он потянулся так, что захрустели суставы. Ушла вялость, которую он ощущал последние дни. Море больше не дымилось ядовитыми испарениями. Лилии не душили своим запахом. Солнце не жгло затылок. Он раскинул руки, словно хотел взлететь.

Глава 4

У Ленни рождается новая идея

Зажав под мышкой рулон бумаги, Ленни выходила из крошечного магазинчика фотографических принадлежностей, располагавшегося на первом этаже старого дома близ Пречистенки, магазинчика, в котором несколько месяцев назад ее возлюбленный объявил о своем отъезде — ноги сами носили ее по адресам их свиданий, а этот был еще и адресом ее скорби, место вдвойне манкое, — как вдруг кто-то окликнул ее. Знакомое лицо! Евграф Анатольев, устроитель футуристических выставок, в которых она неизменно принимала участие.

— Мадемуазель Оффеншталь! Леночка! Вот приятный сюрприз! — заверещал Анатольев, подкатываясь к Ленни на своих коротеньких ножках и всем своим видом выражая неуемную радость. — Я, кстати, к тебе собирался — вот ведь совпадение! — Анатольев был со своими подопечными на «ты», что добавляло семейственности. — Мне, душа моя, незамедлительно нужны снимочки с величайших съемок Сергея Борисовича Эйсбара! Ведь у тебя целый портфель, не так ли? Надо бы под его индийские грядущие победы сделать выставочку. Да и тебя прославим заодно — а то застрянешь в пропаганде стульев и вилок, и художник в тебе сдохнет, дорогая! Художника внутреннего надо защищать — даже тех гномов, которые живут в таких худышках, как ты! — Он уже держал ее под локоток и увлекал в ближайшее кафе, где буфетчик, как по команде, наливал коньяк в пузатый бокал. — Воспламенюсь глотком интриги и сброшу лишние вериги! — провозгласил Анатольев и хлебнул коньяка, запивая тост. — Хочешь, — он мигнул в сторону бокала, — …с горячим молоком? А то не дойдем!

Ленни кивнула. С Анатольевым было легко, да и о выставке следовало подумать. А вдруг Эйсбар на нее приедет? Ну как солдат — на побывку. Вдруг?!

— А куда мы должны дойти? — спросила она, отхлебнув молока.

— Сначала ответь про фотки — есть, ведь есть?

— И есть, и нет. Сложный контракт со студией — любой публичный показ снимков, сделанных на съемочной площадке, требует специального разрешения.

— Так и знал! — замахал толстенькими ручками Анатольев. — Конечно, Долгорукий все подмял под свою сахарную попу! Хитрющая бестия! Но есть и Божий суд… Впрочем, уверен, что у Долгорукого и с ним специальный контракт. Короче, идем в кафе поэтов.

Через несколько минут, ретиво перескакивая через апрельские болотца со снежной кашей, они шли вверх по бульварам к Настасьинскому переулку. Их встретил теплый дым, шум голосов. Кто-то приветственно замахал руками, но был отвлечен официантом, которого встречали аплодисментами.

— Господин Анатольев, позвольте ваши калоши! — От стойки к ним с развалкой медведя двигался Бестеренко, владелец этих душных угодий, еще недавно таежный охотник и сомнительный сибирский предприниматель, неожиданно для себя и окружающих полюбивший дикий поэтический люд. Пуганный стрельбой и драными волчицами, он привечал у себя футуристов. Кормил неимущих рифмоплетов дешевыми, а то и бесплатными обедами, иным посылал на столик пирожные, а отыгрывался на так называемых «вольных» — для них был устроен отдельный зал, почище и с продувкой, был открыт для «господ интересующихся новым словом», желающих самолично познакомиться с безумными кумирами или своими ушами услышать их речи. Для них и меню «с риголеттинкой», как говорил Бестеренко, и напитки другого класса. Искусством, включая поэзию, Бестеренко не интересовался, но тонко чувствовал, как котируются акции его завсегдатаев на художественной бирже. Одним из знаков подъема, безусловно, было особое внимание Евграфа Анатольева, «верховного агента футуризма в мировом масштабе».

Через полчаса в отдельном кабинете Бестеренко вокруг столика, накрытого для Анатольева и Ленни, уже клубилось человек пять, семь, девять… подплывали, уплывали. Не вылезали из-за стола двое — лысый поэтишка, начинавший приударять за Ленни, как только она оказывалась в поле его зрения, и бледный носатик с черными кудрями, малахольный «архитектор прозы», каждое предложение которого начиналось с междометия «нет!». Его так и звали — Неточка.

Муза Евграфа Анатольева расшалилась не на шутку, и его спутникам вставить слово удавалось с трудом — он беспрерывно стихоблудил. «Я вопрошаю без гари, без толку — зачем в санатории сдались вы волку?!» — орал он в ухо лысому. Тот, осклабившись, улыбался своим точно вычерченным ротиком, глаза его соловели, и он тут же переводил строчки Анатольева на подворачивающиеся ему языки — английский, французский и немецкий. При этом краснел и покрывался потом: Ленни смотрела на него не без интереса. Однако с тем же вежливым внимательным выражением лица поворачивалась и к малахольному, который скорбно передавал ей третью исписанную салфетку — «нет» множились.

Тут в центр зала выставили пустой стол, и начались чтения. Первым вышел Хлебников с ворохом бумаг и папок. Все стихли, а Ленни отскоблила от себя лысого и, отодвинув от столика стул, приготовилась слушать. Она любила тексты Хлебникова, многое знала наизусть. Хлебников между тем искал в своих бумажках нужный черновик — не обращая внимания на аудиторию, он пытался рассортировать на столе обрывки бумаг, блокноты, нотные листы, брал из них что-то наугад, откладывал, страницы планировали под стол, и он лез за ними. Попробовал что-то произнести наизусть, но, видимо, не узнал звука своего голоса и снова полез в карманы, откуда извлек новые клочки. Никто особенно не скандалил — не первый раз присутствовали при подобной ненадуманной клоунаде. Просто за столиками в глубине зала громче застучали стаканы, вилки и голоса. Ленни зачарованно смотрела на Хлебникова — она бы и хотела помочь ему, но было общеизвестно, что это бессмысленно, помощь он не принимает, — и думала о том, что он воплощает в себе идеального персонажа ее пока не снятого фильма. Человека, который погружен в изменчивый мир, живет врасплох и ловит трепет мгновения в свои неостановимо обновляющиеся новые слова. Здорово!

«Может быть, тоже надо написать манифест? — подумала Ленни, когда Хлебников, разложив наконец свои слова в интересующем его порядке, ушел с ними со сцены, так ничего и не произнеся. — Что-то вроде: я освобождаю себя от неподвижности человеческой, в непрерывном движении приближаясь к предметам и удаляясь… камера — глаз… взгляд управляет миром, а не наоборот».

Еще через полчаса Ленн спорила с рыжеволосым великаном, известным своим акробатическим прошлым и тем, что он устраивает «букво-спектакли», во время которых чтение сопровождается показом букв и слов с помощью гуттаперчевого тела:

— Вы ассоциируетесь у меня с буквой «з», — наседал на нее рыжеволосый, держа на отлете ложку с лапшой. Ленни так и видела, как та полетит сейчас на голову лысого. — И знаете почему? Потому что «з» — самая скоростная буква алфавита, самая стремительная. «З» — это аэропрыткие салазки, у них полозья сами знаете какие — космические двигатели. Идите в мою футуртруппу, о Елена кинетическая! Мы разбогатеем, а главное, всем покажем истинную живость слова. Не хотите в труппу, давайте я пойду к вам в натурщики — сделаем серию «Живой алфавит»! — неожиданно деловито заключил он.

— Нет, в натурщики — это к господину Эйсбару, — неожиданно серьезно ответила Ленни. — Меня интересует совсем другое. Меня интересует киносъемка в движении, с движения — вся жизнь врасплох. Я слышала, существуют киноавтомобили — могут работать по принципу пожарной команды. Съемка где угодно и когда угодно по дуновению ветра. Проекционный аппарат приводится в движение от холостого хода автомобиля. Взять с собой экран несложно. Проявочную тоже можно оборудовать в фургоне. Вот если бы зафрахтовать целую стаю и двинуться куда глаза глядят — утром приезжаешь в городок, выбираешь точки съемки, людей, снимаешь, проявляешь, а вечером показываешь местным жителям хронику про них же. Вот это да! Тогда люди бы узнали, что такое кино на самом деле! — Ленни говорила так громко, что в кабинет стал набиваться народ, решив, что сюда переместились чтения.

— Меня, меня возьмите с собой, — ныл бледный носатик. — Я работал киномехаником, беды знать не будете. Нет ходь-бе! Нет старой филь-ме!

Рыжеволосый оттирал бледного от стола. Лысый пытался выспросить у Ленни, где она предполагает в киноавтомобилях устроить душевую кабину. Анатольев молчал, глядя на свою былую подопечную с интересом.

— А знаешь, милая худышка, не такая уж это плохая идея. Совсем не плохая. Это даже не идея, а проект! При должном финансировании со стороны нашей ретивой Думы можно запустить и кинопоезд — с целыми вагонами-залами, проявочными комнатами, но это позже. А вот автокинопробег, скажем, колонна из трех машин… Да-с! Такая маленькая у тебя головка, Элеонора, а сколько мыслей в ней полезных — и мобильных!

Ленни зарделась. Сложила руки крест-накрест и с победным выражением лица оглядела стол.

Еще через полчаса они с Анатольевым уже сидели в другом кафе — «Питтореске» на Кузнецком мосту — под знаменитым стеклянным потолком, расписанным алыми петухами Якулова. Напротив, на не менее знаменитом сафьяновом табурете в форме неведомого животного, сидел Николай Дмитриевич Филиппов, владелец «Питторески». Худой серьезный господин с аккуратно подстриженной бородкой, скорее похожий на чужестранного профессора, чем на известного всей Москве «булочника»: он заказывал интерьеры для своих кафе, контор и магазинов художникам самых разных направлений — и был щедр на материалы и гонорары.

— Киноавтомобили? Небольшая колонна… — задумчиво повторял он уже пятый раз подряд, то и дело поднимая глаза к потолку, по которому мимо красных петухов мчались васильково-синие кони — бешеные и в то же время прозрачные краски создавали эффект шелка, за которым чернело небо из восточной сказки. Ленни уже разыграла перед Филипповым не одну сцену из жизни киноавтоколонны: как оператор и режиссер-моменталист появляются в гимназии маленького городка и снимают удивленных учеников; потом мчатся на местную фабрику тканей и фиксируют, как оживает в щупальцах ткацких машин полотно; потом оказываются случайными свидетелями ссоры влюбленных на улице — ветер срывает с девушки шляпу, та бежит за ней, пытается поймать, а потом, будто улетевшая шляпа — знак непредсказуемого поворота жизни, машет на нее рукой, бросает цветы, разворачивается и быстрыми шагами уходит от своего спутника, тот бежит за ней…

Филиппов по ходу повествования Ленни, обраставшего деталями на глазах, вопросительно посматривал на Анатольева. А тот лишь складывал губы бантиком и удовлетворенно кивал, делая знаки: «Слу-ша-ем вни-ма-тель-но, и-бо де-ло че-ло-век го-во-рит».

— …в конце дня выясняется, что у этой пары свадьба в местной церкви, и взгляд камеры провожает их в церковь… — выдохнула Ленни неожиданно подвернувшийся конец истории.

— А буквально на следующий день киножурнал «Городок» будет готов, поскольку проявочная и монтажная едет в той же автоколонне, и фильм может не только быть показан местным жителям, но и стать частью большой документальной кинокартины, которую к финалу мы будем иметь, — закончил Анатольев и гордо поправил свой бархатный фиолетовый бант. — Вся фильма — дело государственного почета, — добавил он. — Впрочем, признаюсь, съемка в пути — это действительно большая фантазия. Но такая фантазия, которая не заставит ваши деньги краснеть, Николай Дмитриевич. — И Анатольев мечтательно завел глаза к расписному потолку. Посвященные знали, что Филиппов и сам пишет стихи и иногда — раз в несколько лет — делает роскошные подарочные издания на бумаге верже и с орнаментом на каждой странице в две краски. Несколько лет назад иные циники из богемы над ним посмеивались, но теперь почти все молились — Филиппов все больше увлекался бешеными художественными затеями и умел придать им вес. Было видно, что на киноавтомобиль он согласен. Его смущал несколько юный вид госпожи Оффеншталь, но когда выяснилось, что она автор плакатов к «Защите Зимнего»…

Анатольев хотел остаться в «Питтореске» — он явно был настроен на то, чтобы попраздновать начало своего нового проекта: пухлые его пальчики постукивали по столу эдакое быстренькое, шопеновское, губки пучились, когда он посматривал на кожаный переплет меню. Но Ленни вытащила его на улицу — усаживать ее в такси.

— Почти полночь! — охнула она.

— Милая, тебе надо забыть о часах! Для тебя и твоих синематографических столкновений начинается новое время! Как дитя, ей-богу, — полночь… — трубил Анатольев.

Выяснилось, что в «Кафе поэтов» она забыла сумочку, поэтому поехали опять туда.

— Подождите, любезный, нашу кроху, — сказал Анатольев водителю, вкладывая в его руку купюру. Он любил шикануть перед своими протеже.

В «Кафе поэтов» футуристы уже разошлись не на шутку. В первой комнате с импровизированного постамента Маяковский методично швырял бутылки из-под шампанского, целя в кого-то из чиновничьей публики. Во втором рыжеволосый с «русалкой» проводили акробатические чтения. Публика увлеченно следила за их азбукой тела. Ленни подхватила сумку, заботливо переложенную Бестеренко на стойку бара, и двинулась было к выходу, но в это время раздались выстрелы. Неточка, бледный чернокудрый поэт, лежа на полу, задумчиво палил в Маяковского, который направлялся со своим стулом к «живому алфавиту». Публика прыснула врассыпную. Неточка всхлипнул и, подложив пистолет под голову, захрапел.

— Не волнуйтесь, господа, у него холостые, — сказал Бестеренко. — Я каждое утро проверяю.

— Долой ссстарое иссскусство! — пробормотал Неточка сквозь сон, пуская пузыри. — Долой вссех! Убббью!

Глава 5

Новое лицо

— Саша! Да где же ты? Саша! — Из глубин сада послышался голос Чардынина и показался сам Василий Петрович, вспотевший и взволнованный. — Слушай! — задыхаясь начал он, взбежав на веранду. — Еду по набережной, останавливаюсь выпить газированной воды в павильоне «Воды Лагидзе», вижу газетную тумбу. Вдоль нее — афиша летнего театра, ну, помнишь, мы с тобой были в парке на представлении? Во всю афишу — имя. БОРИС КТОРОВ! — Имя Чардынин почему-то произнес с особой торжественностью. — Люди толпятся, говорят, об этом Кторове идет по городу молва, что он необыкновенный. Чем, спрашиваю, необыкновенный? Кто таков? Почему не знаю? Никто объяснить не берется. Будто бы он дальний родственник, двоюродный племянник, что ли, артиста Кторова. Поедем, Саша, посмотрим спектакль, а? Поедем? — Чардынин в ажитации стаскивал с себя чесучовый пиджак и одновременно наливал в стакан воду из графина.

Выехали заранее — Ожогин решил заодно узнать, чем богатеет местный кинорепертуар. Ничего принципиально нового из Москвы пока не прибыло, кроме слезливой драмы «Измотанных судеб венчальное кольцо», где горевал увенчанный своими льняными кудрями красавец Жорж Александриди. До представления оставалось больше часа, и они решили зайти в ресторацию, расположенную тут же, под тентами. Только сделали шаг, а там — пожалуйста! — знакомое общество. Семейство местного врача, который не раз приглашался на небольшие ожогинские приемы.

— К нам, к нам! — защебетала супруга доктора, интересная смуглая дама, то ли астроном, то ли ихтиолог, насколько Ожогин мог вспомнить. Сделали книксены две взрослые дочки, студентки по естественно-научной части. Улыбалась и картавила по-иностранному их гостья-француженка. Сам доктор широко открывал объятия. Уселись вместе, соединив два стола.

— А мы только-только заказали коктейли. Вот и официант. Позвольте, кажется, нас обслуживал другой, ну, да какая разница. — Все шумели, смеялись, одновременно перебивая друг друга, начинали что-то пересказывать из прочитанного в газетах. Официант в канотье, надвинутом на лоб, быстро принял заказ, скрылся в глубинах ресторанного павильона и вскоре появился с подносом маленьких жареных рыбешок, который бухнул на стол подле Ожогина.

— Да уж в первую очередь надо бы дамам, — пробурчал тот.

Официант качнул головой и отбыл. Шипящие представительницы водного мира так и искрились на солнце, испарина на стаканах с белом вином быстро исчезала — уж пить бы, не ждать, пока согреется. Мужчины не выдержали и попробовали горячую закуску, быстро ополовинив поднос. Официант принес второй, поставил перед дамами и быстро ретировался. Чардынин встал и пошел за ним. Через минуту все услышали, как Чардынин несвойственным ему высокомерным тоном отчитывает лакея:

— Разве сложно запомнить, что блюдо сначала подается дамам?! Вам что, никто этого не говорил?

«Да что это с ним?» — пронеслось в голове у Ожогина.

— Н-да, прислуга у нас имеет очень приблизительное представление о том, как следует обслуживать посетителей, — заметил раскрасневшийся и несколько смущенный Чардынин, когда вернулся. Все замахали на него руками, разлили по бокалам вино. И захохотали еще громче, когда молниеносно появился сосредоточенный официант и переставил подносы: ополовиненный поставил перед женой доктора, а полный переставил к мужской части стола. Выпили за будущее студии «Новый Парадиз», за десятилетний юбилей победы над болезнью ришты в Азии, за… Между тем официант расставил тарелки, задумчиво поглядел на стол, взял одну и измерил ее диаметр большим и указательным пальцами. Остался недоволен, быстро собрал остальные и унес. Притащил еще одну стопку. По дороге верхняя тарелка соскользнула, официант сделал кульбит и, не меняя выражения лица, поймал ее на лету, подставив под нее всю стопку. Общество замерло. Раскидав тарелки по столу, официант принес кувшин со льдом, заказанный картавой француженкой. Не доходя шага до стола, он опрокинул кувшин на колени Чардынина, кубики льда псыпались тому на брюки. Чардынин вскочил, стал салфеткой сбивать лед на пол. Официант стоял перед ним с невозмутимым выражением лица, держа кувшин вертикально на кончике указательного пальца. Развернулся и, покачивая кувшином, скрылся в кухне. Раздался жуткий грохот, еще более нахмуренный и абсолютно мокрый официант появился в зале с блюдом, на котором красовалась запеченная курица. К этому моменту пили за недавнее открытие господина Циолковского в области воздухоплавания. Официант застыл между кухней и столом, флегматично раскладывая тушеные яблоки и сливы вокруг тушки курицы. Яблоки и сливы выскакивали у него из рук, и он, не делая ни малейшего движения корпусом, меланхолично ловил их и складывал в карман. Сложив все, он так же меланхолично стал вытаскивать их по одной штуке и жонглировать. Некоторые вылетали у него из рук и занимали точно отведенное им место вокруг курицы в шахматном порядке: слива — яблоко — слива — яблоко. Вдруг взлетела и сама курица. Официант молниеносно подставил блюдо, и она плюхнулась на него, поместившись ровно посередине. Чардынин пытался отвлечь его от возни с курицей, обратить внимание на посетителей. Тот послушался, но, дойдя до стола, снова стал быстро перекидывать фрукты, пытаясь попасть в одному ему известную загадочную математическую формулу. Получилось: два яблока — две сливы. Официант окинул взглядом блюдо и остался доволен. Девицы хрюкали от смеха в носовые платки, доктор смотрел на происходящее исподлобья, не очень понимая, что происходит. Официант, оторвавшись на секунду от яблок, поднял на доктора внимательный взгляд без тени улыбки. Засмеялась супруга доктора: взгляд официанта точно копировал выражение лица ее мужа. Француженка кричала нечто похожее на «бис!».

— Это он? — спросил Ожогин у Чардынина.

— Он, Саша. Ты видишь, какая выдержка? Он на сцене с шести лет, с родителями. Провинциальная водевильная антреприза, клоунада. И представь — отец запрещал ему смеяться. Когда мальчуган, несмотря ни на что, сохранял невозмутимость, это публику больше забавило. Он гений, Саша.

— И ты запланировал все это представление, Вася? — удивленно переспрашивал уже в который раз Ожогин. — Как-то не ожидал от тебя.

— А загипнотизировал он меня. Сегодня днем встретил его тут и поддался обыкновенному гипнозу. Поставил на известное правило: никто не обращает внимания на прислугу. И выиграл. Неужели не помнишь это странное лицо? Сам же говорил, что оно сделано из прямоугольников. Ну, вспоминай: нищий актеришка, кофе пил на набережной, а ты за него заплатил. Не человек, а картина француза этого, Пикассо.

«Пикассо…» Вдруг Ожогин действительно вспомнил тот вечер в конце мая, когда они с Чардыниным сбежали из дворянского собрания, кафе на набережной под полосатыми тентами, беднягу неопределенных лет за грязноватым столиком, который едва кивнул ему тогда в благодарность. Но лицо его как-то смылось из памяти.

Поесть не успели. Из-под ресторанного тента было видно, что зрители уже заполнили почти все скамьи в летнем театрике — представление должно было вот-вот начаться. Оставались пустыми несколько мест в импровизированном партере. Их-то Ожогин с Чардыниным и заняли, быстренько откланявшись перед любезным семейством.

Жара, мучившая весь день, спала, и это расслабило публику, настроило ее на добрый лад. До темноты оставалось добрых два розовых предзакатных часа. Между рядами под открытым небом мелькали разносчики напитков и сладостей.

Подняли занавес. Начало было многообещающим на странный манер: на сцене стояла печка. Видавшая виды, прокоптившаяся медная печка. Труба, приоткрытая заслонка — видно, как бьется внутри несильное пламя, — две конфорки на поверхности — заметно, что круглые ободки плиты накалились. Из-за кулис вышел флегматичный Кторов в потертой пиджачной паре. Рукава пиджака и брюк немного короче, чем следует. Довольно высокий, он при других обстоятельствах вполне мог бы казаться элегантным клерком. Ожогин усмехнулся разгадке — когда несколько месяцев назад они случайно видели Кторова в кафе на набережной, тот наверняка был в сценическом костюме и в роли. Да уж, определенно типчик.

Началось действие. Печка стала нападать на Кторова. Он попытался водрузить на нее кастрюлю, из которой свешивалась мокрая простыня, но тут гавкнула заслонка, и на клоуна выскочило пламя. Он задвинул заслонку ногой, однако пламя осталось играть у него на локте, что нисколько его не удивило. Он прикурил от локтя неожиданно появившуюся во рту сигарету, и пламя исчезло. В тот же момент кастрюля принялась подпрыгивать, качаться и повалилась с плиты. Простыня обвилась вокруг шеи Кторова и стала его душить. Мокрые концы в нарушение закона тяготения устремились вверх, к невидимому крюку, фатальному для новоиспеченного самоубийцы. Смыслы происходящего мелькали и менялись непонятным образом. В глазах Кторова появилась тень ужаса, и он вступил в отчаянную борьбу с простыней.

«Вот уж кто настоящее привидение, он будто смотрит на себя издалека, стоя где-то в конце длинного шоссе, и сам видит себя во сне, а на сцене показывается только сонный двойник, а не он сам, который далеко», — думал Ожогин. Вся эта история — особенно с самодеятельностью Чардынина — привела его в замешательство. Это уж чертовщина какая-то! Неподвижный взгляд Кторова и правда гипнотизировал, но всех ли? Поймает ли он простую публику?

Зато Чардынин резвился как ребенок, причмокивал от удовольствия и озирался вокруг: всем ли нравится представление так же, как ему? «Живая» простыня была побеждена, но при этом проникла в заслонку и затушила в печи огонь. Повалил дым. В нем артист и скрылся. Где-то на краю сцены были устроены вентиляторы, они гнали смрад прочь от зрителей, а из клубов дыма выскакивала то нога, то рука — казалось, там барахтались в борьбе как минимум двое, а то и трое.

Зрители разделились на две категории — одни вообще не понимали, что происходит. Другие улюлюкали от счастья. Ожогин растерянно улыбался. Дым рассеялся, печка развалилась, от нее осталась только труба, с ней под мышкой Кторов покидал сцену. Он шагал в сторону кулис беспечно, засунув руки в карманы. На прощание обернулся к залу и снова продолжил путь. Вытащил из кармана левую руку, разжал кулак, и из него полыхнуло небольшое пламя. Так, с пламенем в руке Кторов и ушел за кулисы.

За все время репризы он произнес одну реплику: «Вы недостаточно серьезно воспринимаете это произведение, оно настолько значительно, что с ним не сравнится „Война и мир“». Голос у него был шершавый, будто механический. Лицо во все время спектакля ничего не выражало. Кто-то всхлипнул. Дама за спиной у Ожогина громким шепотом просила у мужа платок. Да что ж это такое?!

Раздались аплодисменты. Некоторые кричали «браво», но в нестройных голосах слышалось удивление. Ожогин вдруг вспомнил вечер с Лямскими, музыкантами-путешественниками, прошлой весной гостившими у него на даче. Тогда тоже случилось чудо: Лямский дотронулся смычком до виолончельных струн — и облако, до той поры висевшее неподвижно, поплыло по небу. Музыкант прекратил играть, и облако замерло. На Ожогина это произвело тогда удивительное впечатление — он разрыдался.

— Мы сделаем удивительные серии… — между тем завороженно шептал Чардынин. — У него есть целый набор трюков с разными механизмами и техническими приспособлениями, он, видишь ли, нежничает с ними и в конце концов приручает. Веришь, Саша, уже изложил мне идею о том, как человек влюбился в поезд.

— Верю, Вася. Но ты как-то разволновался на удивление. Я тебя таким, душа моя, давно не видел.

Кторов показал еще несколько удивительных номеров, которые вводили публику скорее в смятение, чем в восторг. Но это смятение как раз дорогого стоило. Впрочем, Ожогин колебался.

Домой возвращались затемно. Густая ночь, дуга огней вдоль побережья. Ожогин вспомнил про Толстого в Антибе — да неужели прямо так сидит и корпит над сценарием при свете лампы с алым абажуром? Наверное, нанял кого-нибудь из русских рифмоплетов, которые пристрастились к прованскому вину, а на дорогу домой денег нет. И все-таки Кторов… Новая комическая серия — и все у его ног. Может, именно это сейчас и нужно публике — грустные трюки? И покоряет он своей безоружностью, вот чем. Это может «купить», да, может. А что он выделывал в ресторане! Если попытаться объединить, перемешать, дать зрителю вздохнуть на бессмысленных падениях, а потом — рраз! — и тебе Отелло. Ожогин заерзал. Кажется, он начинал понимать, что надо делать. А делать вот что — наверное, завтра подписать контракт. Много ли у Кторова своего реквизита? А все-таки не простовата ли наша синематографическая публика для него? Опять риск, а Толстой все выгреб. А ведь серии с Кторовым можно было бы продать в Америку и победить Холливуд. Он же существо как с другой планеты, он зачарует. Такие сборы можно сделать! Надо ли будет платить процент Нине? Как будет строиться доход?

Мысли Ожогина вяло бродили по кругу. Чардынин молча смотрел в темень за окном. Теплый ветер гулял в салоне автомобиля. Вдруг из окна в сумрак машины занесло большую бабочку — мягкие синие крылья мерно поднимались и опускались, пока она фланировала над их головами. Вверх-вниз, вверх-вниз. И скрылась в теплой темноте.

Дома Ожогина ждало письмо от Лямских. Они рассказывали — наперебой, письмо писалось двумя разноцветными перьями — о том, что на Кавказе, в театрике города Боржоми видели «инженерную драму Бориса Кторова», «важнейшее шоу», «нельзя упустить». Из письма выходило, что они говорили с Кторовым и даже давали ему адрес Ожогина в Ялте. Было это два месяца назад, письмо затерялось, судя по штемпелям, обошло не один почтовый участок и все-таки вырулило на финишную прямую. «Тогда да. Завтра же контракт. Не думаю, что он много запросит», — сказал себе Ожогин, еще раз пробегая глазами разноцветные строчки.

Утро было подернуто дымкой, отчего, казалось Чардынину, в воздухе была разлита таинственность. Он встал первым в доме. Было часов шесть утра. Никто не суетился на кухне, псины мирно спали — все трое сопели в гостиной на подушках, которые сами же затолкали под рояль. Рояль был привезен сразу после того дня, когда приезжали Лямские, — и ждал их. Чардынин сделал себе кофе и сел в саду. Нетерпение охватило его еще в середине ночи, когда часа в три открылись глаза, сон ушел, а на смену ему пришло навязчивое желание ехать подписывать контракт с Кторовым. Чардынин ждал, когда проснется Саша. Если Ожогин сомневается в кторовских сериях, тогда он, Чардынин, должен настоять на их запуске и рискнуть тем, что, возможно, ему при обстоятельствах причитается. Задумчиво приковылял к столу длинноухий Бунчевский, тоже, видно, не выспавшийся, и улегся Чардынину на ноги, как уставшие крылья, распластав по траве уши. Чардынин улыбнулся. С момента встречи с Кторовым он вдруг стал повсюду видеть репризы и трюки.

Ожогин спустился часа через два, когда Чардынин окончательно извелся. Глотнул остывшего кофе, сунул в рот сигару и уселся в плетеное дачное кресло.

— Вот что, Саша…

— Вот что, Вася…

Они посмотрели друг на друга и засмеялись.

— Я только хотел спросить о Кторове. Что ты решил? — сказал Чардынин.

— Ну и я примерно о том же. Скажи честно, Вася, ты действительно считаешь, что он «купит» публику, или тебе просто очень хочется, чтобы он ее купил?

Чардынин помолчал. Лицо его было нахмурено, на нем появилось упрямое выражение.

— Ладно, не хмурься, упрямая башка. Я уже решил. Просто ответь на вопрос.

— Я не знаю, «купит» ли он публику, — медленно проговорил Чардынин, словно с трудом подбирал слова. — Но я знаю, что публика будет полной дурой, если не «купится».

Ожогин хмыкнул.

— Заодно и мы с тобой останемся в дураках. Вот о чем я подумал, Вася, не будем говорить Нине Петровне об этом контракте. До поры до времени не будем.

— Значит, ты не уверен?

— Не уверен. И договор заключим не на «Новый Парадиз», а на старую фирму, на «Ожогина и Ко».

— Значит, уверен?

— Уверен.

— Черт! Ты меня окончательно запутал, Саша!

— Да я и сам запутался. Не знаю, что правильно, а что — нет. Сбил меня с толку твой Кторов. Поэтому и хочу, чтобы это было только наше с тобой дело. Проиграем — сами будем виноваты. Выиграем — тем лучше. Не придется делиться.

— Еще одно, Саша. Я хочу сам заключить контракт.

Ожогин кивнул.

— Заключай. У тебя в старой фирме ведь есть доля? Ну и хорошо. И сразу начинай им заниматься. Сценарии, реквизит, партнеры, съемки — все на тебе. Полный хозяин. Как ты думаешь, сколько он запросит в неделю?

И они принялись обсуждать, сколько денег смогут платить печальному комику за его смех и слезы.

Глава 6

Кинопробег начинается

Весь апрель Ленни и Евграф Анатольев, ныне именовавший себя «верховным продюсером кинетической фильмы» и «распорядителем чистого кино», не вылезали из конторы господина Щукина, составляя план создания автоколонны. Ленни бросилась в работу, как бросаются самоубийцы с моста, запретив себе думать о том, что произошло. Решено было собрать три грузовика — для съемочного оборудования, проявочной техники и монтажной комнатки, — а также легковой «Паккард» для съемочной группы. Анатольев показал себя затейливым коммерсантом и договорился с автомобильной компанией «Руссо-Балт» о том, что они предоставят грузовики практически бесплатно — ну, за славу и пару рекламных роликов, которые Анатольев ловко навязал Ленни. Он потирал руки — даже удивительно, насколько не обмануло его чутье в тот дымный вечерок в «Кафе поэтов», дельце-то может оказаться прибыльным не только в художественном смысле. Пасьянс складывался на удивление бойко.

Итак, Ленни собирала команду. Химика, который должен был заниматься проявкой, и монтажера она нашла довольно быстро, а вот какого оператора пригласить, пока было неясно. Ленни хотела снимать сама, но отдавала себе отчет в том, что это может завести затею в тупик. Когда она подменяла Эйсбара в съемках для киножурналов, у нее было простейшее оборудование, собственно, старенькая камера — только рухлядь ей и доверяли — и штатив, тоже склонный к переломам ножек и ручек. Но теперь, чтобы осуществить замысел — «Ваш день — ваш фильм», нужно было немало технических ухищрений. Одной не справиться. Самое важное: ни в коем случае нельзя допустить, чтобы ее планы застряли в плену ее же воображения.

Ленни старалась не вспоминать тот декабрьский день, когда она крутилась как дервиш, брызгая слезами в фотомагазине. Но в то же время заставляла себя вспоминать, как оглоушило ее открытие: ее существование целиком построено на иллюзиях, которые она производит на свет. Теперь она следила за собой и за ними — иллюзиями. Следила цепким взглядом надсмотрщика. Она изменилась. Перестала по-птичьи весело подпрыгивать. Перестала смотреть на собеседника с «улыбкой-лампочкой» — так когда-то давно назвал Эйсбар то, как она, поворачиваясь в разговоре к собеседнику, ласково освещает своими внимательными искрящимися глазами лицо визави. Обида и короста унижения не мешали ей ночью по-прежнему вспоминать его. Сначала Ленни было стыдно перед собой, но потом она сказала себе, что имеет право распоряжаться собственными иллюзиями, как ей хочется.

Евграф Анатольев тоже было надумал ехать в киноэкспедицию. Собственной холеной персоной. С моноклем, разноцветными тюрбанами и шелковыми пальто с лисьей подпушкой — со всей этой красотой, которая, по молчаливому мнению Ленни, вносила бы известный диссонанс в их встречи с жителями маленьких городов. Но выяснилось, что тогда нужен еще один легковой «Паккард»: негоже Анатольеву тесниться со съемочный группой. К тому же непонятно, что в глубинке с гостиницами, и Анатольев, слава всем кинематографическим духам, как-то приостыл. Зато поэт Неточка, Андрей Буслаев — кудрявый брюнет с бледным лицом — очень рвался «принять участие в маневрах», как он выражался, на правах сценариста и ассистента по любым занятиям. Он переменился, перестал ныть и подсовывать всем, кому ни попадя, салфетки со своими виршами. Напротив, увлекшись «социальной фантастикой», про которую вычитал у Мак-Орлана, французского писателя о кино, высказывал довольно трезвые идеи. И вслед за неведомым Орланом славил синематограф как «магический инструмент, вскрывающий в повседневности ее таинственные и магические стороны». Цитируя своего любимца, Неточка делал страшные глаза и шептал, что «кинокамера превращается в своего древнего предка — волшебный фонарь, лучики которого освещают следы мимолетной религии, как-то: сигарета или вуаль Мэри Пикфорд или Лары Рай…».

В остальном он вел себя на удивление деловито: старательно записывал за Ленни ее идеи, толково развивал их и очень бережно обращался с оборудованием, поскольку наделял съемочные механизмы, винтики, рейки, металлические конструкции, не говоря уже о «царице-кинокамере», религиозным смыслом. Был взят на две должности: ассистента и советника по сюжетам.

В конце апреля от Эйсбара пришло письмо, в котором он подробно описывал запахи, что докучали ему в Калькутте. Ленни залилась злостью. Но вечером не удержалась и рассмотрела каждую остроугольную букву, выписанную тонким пером. Почерк был похож на клинопись: писал он не прописью, а печатными буквами, которые мчались по строчками, налезая и нападая друг на друга.

Оператор сам нашел ее. Англичанин Скотт Колбридж зарулил в Россию год назад и, как он доверительно сообщил Ленни, навсегда потерял тут веру в любовь. Был он немолод, полноват для своего невысокого роста и склонен к цитированию восточных философов. Излюбленной его поговоркой была фраза: «Вы ничего не можете сказать человеку, пока он не хочет услышать». Поначалу Ленни даже показалось, что господин Колбридж откуда-то знает о ее любовной неудаче и специально подыгрывает ей, чтобы получить работу, но это было, конечно, ерундой. Выяснилось, что он снимал еще на фронтах Великой войны для трансъевропейского киножурнала «Патэ-Гомон», с тех пор отрицает статичную съемку и отлично разбирается в новейшей технике. В нем ни на йоту не было высокомерия. И главное — русского языка он практически не знал. Ленни же была единственной в команде, кто говорил по-английски. Таким образом, никто не будет лезть в ее съемочные идеи с советами, точнее — с сомнениями. Покрутившись около проекционного аппарата, Колбридж сказал, что готов заодно быть и киномехаником. Почему-то он не хотел возвращаться в свою «мокрую», как он выражался, страну.

Выезд был намечен на начало мая — несмотря на то что думское правительство активно занималось строительством дорог на глухом российском континенте, нельзя было снимать со счетов весеннюю распутицу. Колбридж колобком катался по разным конторам, подбирая оборудование. Оказалось, он был знаком со всем киносъемочным миром, знал, где что можно взять в аренду подешевле, но иногда вставал в позу — ноги иксом, рука с тростью на отлете — и требовал покупки специальной операторской тележки в Берлине. Щукин, неожиданно поддавшийся уговорам «верховного агента футуризма» в тот знаменательный для Ленни день, скрупулезно проверял все строчки бюджета киноколонны. И даже писал своему старому знакомому кинопромышленнику Александру Федоровичу Ожогину, осевшему в Ялте. Советовался: не погорячился ли он с этим кинофутурологическим предприятием. Ожогин просмотрел присланный листок с техническими нуждами, расходом пленки и описанием экипировки машин и ответил, что люди стоят за этой затеей не просто честные, а даже слишком скромные. Щукин обрадовался как ребенок.

В первых числах мая автоколонна уже въезжала в Ростов. Следующим пунктом значился Харьков. Предполагалось, что финальной точкой маршрута станет Симферополь, а ключевым моментом — запечатление на пленку гастрольных спектаклей Художественного театра в Харькове. Команда прибывала в город, устраивалась на ночлег — чаще всего в гостиницу, если таковая имелась, или по рекомендации городского главы в частный дом. Если в городке была ресторация, то Неточка Буслаев обязательно успевал прочитать там лекцию о том, что кино — «самый надежный проводник самых эфемерных общественных явлений». Утром, не самым ранним, поскольку все в группе оказались сонями и Колбридж порадовал Ленни мыслью, что, если не знаешь, что снимать, нечего спозаранку «бить в подушку — она не барабан», так вот, утром в начале одиннадцатого Ленни, Неточка и Колбридж отправлялись на разведку с кинокамерой, в которую был заряжен моточек пленки. Каждый моточек — десять минут.

Генеральная идея Ленни была на грани возможностей и казалась малоосуществимой. Но «мало» не значит «не». Среди местных жителей — прохожих, служащих почты, торговцев, чиновников, гимназистов — надо было выявить персонажей, с которыми в течение дня могло бы произойти нечто. Скажем, идет по улице гимназист, очевидно, хочет прогулять занятия. То кошку учит прыгать через лужу, то торчит около витрины, разглядывая новейший «Ундервуд», то предлагает помощь старенькому почтальону, — но стрелка уличных часов показывает, как неотвратимо приближается час контрольной работы по математике. Съемочная группа оставляет ушастого трусишку в форменном костюмчике около дверей гимназии. Далее идет калейдоскоп городских событий, но в конце десятиминутной фильмы мы снова видим мальчишку, который мчится по улице вне себя от счастья, — голова закинута, руки дирижируют радостный марш, он перегоняет конку, застрявшую на перекрестке, и летит дальше. Титр сообщает: «Победа. Сошлись все ответы!»

— Ну что-то в этом роде, — заканчивала обычно Ленни свои объяснения Колбриджу. Тот почесывал нос, быстрым движением массировал щеки и поворачивал голову к Неточке. Тот доставал из карманов листочки, сортировал их и сообщал результаты своих утренних изысканий.

Потом снимали до темноты: «мотор» — «стоп», «мотор» — «стоп» — на крыше фабрики, в больнице, куда привезли роженицу, в мастерской портного, шьющего свадебный наряд, всюду-всюду-всюду звучали команды Ленни, следуя которым Колбридж включал и выключал камеру. Эти два русских слова — «стоп» и «мотор» — он выучил назубок. Неточка слушал их как музыку.

А вечером наступало время химика-проявщика Михеева. Он забирал пленки в лабораторию, проявлял, сушил и печатал. На следующее утро Ленни и монтажер, скромная старая дева по имени Лилия, с Михеевым ее связывали неясные, «не-про-явлен-ные» отношения, садились склеивать сюжеты в одну фильму минут на двадцать. На шесть вечера назначали местную премьеру драматического киножурнала «Ваш город — ваш фильм». Первым делом показывали, что снято в этом городке, и добавляли журналы, снятые раньше. После премьеры — повторы еще на двух сеансах.

«Естественная драматургия… Спонтанная драматургия… Мы не ведаем начала и не ведаем конца…» — молился Неточка каждое утро, рассматривая в сереющем рассветном небе начало нового дня. Он один в команде был жаворонком и уже ранним утром отправлялся на поиски сюжетов. Из разговоров с Ленни, к которой он относился с той же почтительностью, что и к «царице-кинокамере», он почерпнул тезис «жизнь врасплох», хотя Ленни всего-то пыталась объяснить, что хочет показать обыденную жизнь и больше ничего — но чтобы сразу был задействован весь город. Один человек просыпается, другой чистит зубы, третий варит яйцо на завтрак — «в общем, весь город просыпается как единое существо».

Монтажерка Лилия подошла к ней как-то вечером и прошептала:

— Елена Себастьяновна, прошу прощения, но на мой вкус поведение господина Буслаева предвещает неладное. Его религиозное поклонение кинокамере и механическому глазу, коим он величает объектив, приобретает экстатические формы…

— Разжился молельным ковриком, прячет его в машине с оборудованием, ночью достает и воздает хвалу царице-камере. Совсем с головой ку-ку, — буркнул, проходя мимо, Михеев и добавил, когда его уже никто не слышал: — Морфинист чертов!

— Вчера повздорил с местным доктором, — продолжила Лилия, — весьма просвещенной персоной, который позволил себе замечание о том, что, может статься, футуристическому кино не хватит психологизма, чтобы по-настоящему увлечь аудиторию. Доктор-то — поклонник Станиславского, а наш схватился за штатив и в драку. Еле удержали!

И они с Ленни направились к грузовику, где располагалась монтажная. Настольная лампа освещала фигуры, склоненные над столом с маленьким светящимся экраном в центре и двумя бобинами справа и слева. Жужелица-пленка так и сновала — справа-налево, справо-налево. Клац! Отрезается кусочек. Лилия смотрит его на просвет, отсчитывая кадры, и «штоп!» — в железную пасть клеющей машинки. Выбранный кадр мчится к экранчику. Вокруг стола свисают пленочные ленты, прикрепленные к проволочному каркасу. Если заглянуть в грузовик через щель в дверях — что часто делал Буслаев, — казалось, женщины прячутся в заколдованном лесу. Сидят, притаившись, в зарослях лиан, высматривая, что же там впереди.

Как-то Ленни достала из папки сценарий под названием «Руки». Суть его заключалась в том, чтобы показать хронологию дня с помощью разнообразных действий, которые совершают руки. Руки ребенка и городового. Руки, размазывающие ложкой кашу по тарелке и стреляющие из пистолета в преступника. Рука влюбленного, посылающего воздушный поцелуй. Рука, кладущая кубик сахара в кофе. Пальчики, на которые наносится маникюр. Рука застегивает ворот рубашки. Пальцы нервно бьют по столу. Рука пианиста. Рука фермера, который доит корову. Рука учителя, который пишет на доске цифры. Рука, перебирающая монеты. Рука, открывающая ключом дверь. Рука, которая душит чье-то горло. Рука, которая просит милостыню…

— А в конце — рука, укрывающая кого-то, кого любят, теплой периной. Так и пройдет здешний кинодень, — завершила Ленни и отвернулась, потому что глаза ее были на мокром месте. Она вдруг вспомнила, как заснула в мастерской Эйсбара и он прикрыл ее тяжелым ватным одеялом.

Колбридж присвистнул.

— Из этих набросков вы потом сделаете шедевр, мисс Елена, — сказал он. — Но тут важно все продумать. Хотите совет: сейчас займитесь скетчами, короткими историями, чтобы хватило куража, а потом, когда вернетесь в Москву, приступайте к кинороману.

Колбридж вел себя с ней как дедушка. И это было очень удобно. Удивительным образом все предприятие быстро стало напоминать скитания маленькой цирковой труппы, обвитой старыми семейными отношениями, настолько старыми, что никто не помнит, кто кому кем приходится, и артисты по большому счету более близки с предметами своей сценической утвари, чем друг с другом.

Евграф Анатольев слал им в каждый город телеграммы — то с восхвалениями, то с обещанием навсегда оставить их в Орле, лишив дальнейшего вспомоществования, если они не снимут скачки, задуманные орловским фабрикантом. «Управитель футуристического синематографа» дал несколько публикаций в общероссийские газеты, и акция приобрела определенную популярность. В статьи был подпущен лирический туман о «кубистических аккордах воображения» и «воронках трепещущего света» — тут чувствовалась рука Неточки, недаром он бегал на почту отправлять телеграммы.

Сеансы проходили по-разному. Иногда фильмам группы «Киноруки» — так они стали называть себя и так фигурировали на афишах — рукоплескали. Иногда совсем не понимали, что происходит на экране, и требовали обратно деньги. В один прекрасный день Лилия предложила свои услуги скрипачки и с тех пор выступала во время сеансов струнным тапером. Случались и разного рода инциденты. Как-то устроил скандальчик владелец кондитерской лавки, который демонстрировал перед кинокамерой новейшие устройства для взбивания крема. На экране он не обнаружил свою «дочу», толстую деваху, которая пучила глаза и коса которой во время съемок то и дело лезла в чан с кремом. Использовать съемку было невозможно никоим образом. На премьере кондитер негодовал, ссылался на закон о его праве на собственное изображение, предлагал сделку. Пришлось снять, как девица поглощает горячий шоколад, и подарить ролик отцу. Однажды в темноте кинозала к Ленни подошла дама, прячущая лицо за вуалью. Ленни услышала фиалковый запах и испуганный шепот:

— Там у вас в фильме прогулка у реки. Вы сняли случайно меня и… Константина Гавриловича. Прошу, пожалуйста. Муж может прийти на последний сеанс и увидит… Моя жизнь рухнет…

Что делать: пришлось им с Лилией отправляться в монтажную и вырезать чужую измену.

Несколько месяцев киногруппа колесила по провинции и в Харьков прибыла в конце лета, когда гастрольные спектакли Художественного театра уже были в разгаре. Билеты в цирк Муссури, где была устроена сцена, раскупили за месяц до приезда отца-основателя психологического театра. Местные дамы устраивали чаепития в ресторации гостиницы, где остановился Станиславский, дабы завести знакомство или хоть увидеть краем глаза небожителя. Идея пустить съемочную группу мадемуазель Оффеншталь за кулисы Станиславскому не понравилась. Он счел, что киносъемщики похожи на авантюристов. Потребовал к просмотру фильму, которую показывали в предыдущем городе. Смотреть пленку на монтажном столе в грузовике отказался — да и затащить туда кресло для священного тела оказалось непростой задачей. Специально арендовали для просмотра зал в недавно построенном кинотеатре «Лунный свет». Кресла и диванчики с прелестной плюшевой обивкой и занавес в виде крыльев гигантской бабочки. Показывали фильму, которой Ленни гордилась больше всего, построенную на приеме сценария «Руки». Происходящее на экране Станиславский назвал «кубистической кутерьмой, недодуманной и недоделанной». И заявил, что «не считает нужным ставить над его труппой эксперименты такого рода».

Ленни не расстроилась. Ведь без сложной системы многочисленных кинокамер, которые надо устанавливать и на сцене, и в будке суфлера, и за кулисами, и в партере, не передать в синематографе очарования театрального спектакля. И уж точно не снять без подготовки закулисный вертеп. Работа с Колбриджем приучила ее к тому, что идея ценна, если ее действительно можно реализовать на экране. Фантомы и иллюзии — она помнила, что с этими штуками надо все время быть настороже.

А вот Неточка Буслаев, как услышал про запрет, так и полыхнул взором черных глаз.

— Это же гвоздь нашего глобального сценария! Что значит «Станиславский не пускает»?! Позвольте! Предлагаю ставить камеру на балкон, и бросьте ваши шутки — он никогда ее не увидит! Он не верит нашей футуристической киноантрепризе! — Буслаев мерил шагами маленькую площадь неподалеку от цирка, выкрикивая лозунги на каждом повороте.

Но не такой человек Евграф Анатольев, чтобы уступить Константину Сергеевичу Станиславскому. Он обещал представить «живую ленту» о мхатовских гастролях, и никакое «нет» его не устраивало. Последовало несколько телефонных звонков в апартаменты Константина Сергеевича. Напоминание о рекламных роликах для предстоящих европейских гастролей. И вопрос был решен положительно — получено разрешение на съемку первого действия «Села Степанчиково и его обитателей», уже пятый год шедшего с аншлагом.

Камеру решено было установить в партере, слева от сцены. Стоя возле камеры, Ленни вспомнила сияние и невидимый зал, над которым она стояла с Эйсбаром, а потом под аккомпанемент «Защиты Зимнего» медленную требовательную усладу. Ее обожгло воспоминание. Но тут кто-то тронул ее за плечо. Она обернулась. Неточка. Кажется, опять не в себе. Глаз горит, веки нервно подергиваются. Михеев обратил как-то внимание на то, что Буслаев носит в кармане своей длинной черной кофты весело позвякивающий футляр — скорее всего шприц, а где-то в ватке прячутся и ампулы. Пожалуй, что с морфием. И синяки у Буслаева под глазами характерные, и восторг сменяется апатией с регулярностью восхода и заката, не говоря уже о молитвах царице-кинокамере в тиши операторского грузовика. Михеев хотел сказать Ленни о своей догадке, да так и не собрался. Его ли это дело, в конце концов.

— Послушайте, Ленни, — лихорадочно зашептал Неточка. — Я на поклонах выйду на сцену с букетом. Вы непременно меня снимите! Непременно!

— Снимем, снимем. — Ленни похлопала его по руке.

Съемка спектакля шла благополучно. Иван Москвин в роли Фомы Опискина был неподражаем, но Ленни и Колбридж понимающе переглядывались: съемка вряд ли получится хорошей. Специальный свет поставить не разрешили. Москвин то вбегал в кадр, то выбегал. Никакого целостного ощущения. Как бы не оказалось, что Станиславский прав — кубистическая галиматья, однако, получится. Сняли один моток пленки. Перезарядили камеру и приготовили к поклонам артистов. Овация не заставила себя ждать. Зажегся свет. Ленни дала сигнал «мотор», и камера застрекотала. Из правой кулисы на сцену вышел Станиславский, поклонился. Восторженная публика понесла цветы. Появился и Буслаев со своим букетом. Приблизился к Станиславскому и посмотрел в сторону Ленни. Она улыбнулась ему. Вдруг Буслаев отшвырнул букет в сторону, вытащил из кармана револьвер, уронил, поднял и… навел на Станиславского.

Ленни показалось, что идет замедленная съемка. Что происходит? Зачем? Неточка что-то кричал: «Футуризм отменяет…» Мелькнуло воспоминание: Неточка из-под стола метит в Маяковского. Наверно, пистоль маскарадный, он, конечно, не заряжен. Но Неточка взводит курок… «Футуризм отменяет психологический театр! Нет — мозгокопательству! Да — полету механического глаза!»

— Стоп! — растерянно произнесла Ленни. Колбридж остановил камеру.

Ее «стоп» громом разнеслось в кромешной тишине замеревшего зала. Буслаев обернулся к киносъемщикам. Их камера замерла. Замер и Буслаев. В голове у него строчка за строчкой стрелял манифест. Он готовил эстетический подвиг. Продумывал нюансы. Не одну неделю. Настоящее произведение разрушительного футуристического искусства должно быть зафиксировано царицей-кинокамерой, чтобы впоследствии не было никаких ложных инсинуаций, толкований. Футурист идет на войну, войдет в кадр и победит. Весь мир узнает. Узнает! Узнает! Но камера остановилась. Они нарушают его тщательно продуманную концепцию. Неточка отвернулся от Станиславского, который застыл, придерживая пенсне. Оцепенели и другие артисты, будто играли финал «Ревизора». Один из актеров воспользовался замешательством безумца и рухнул на Станиславского, прикрыв его своим телом. Безумец посмотрел Ленни в глаза и выстрелил. Зал ахнул. Ленни зажмурилась. Обжигающая боль в плече брызнула фейерверком. Ей показалось, что брызнули и наряженные зрители, разлетевшись под куполом цирка. Кто опишет Эйсбару эту сцену?

— Колбридж, пленки… спрячьте пленки … — И Ленни потеряла сознание.

Глава 7

Первый успех Ожогина и Чардынина

— Вот сюда пожалуйте. Осторожненько, тут у нас не совсем чисто. Придется постоять, вы уж извините. Ни одного свободного места. Не поверите, третий день очереди в кассу.

— Отчего же не поверим… — пробормотал Ожогин.

— Да я и сам не верю! Никогда такого не бывало! Публика прямо с ума посходила! Вчера у входа поймали мальчишку, так продавал билеты втридорога против цены. И что вы думаете, покупали! И что в нем публика находит, прямо не знаю!

— Я тоже, — признался Ожогин.

Чардынин посмотрел на него с укоризной. Спотыкаясь в темноте, они пробирались задними коридорами одесского синематографического театра «Версаль» к зрительному залу. Директор то и дело извинялся, всплескивал руками, умолял «не поранить ножку» и, поминутно оглядываясь на Ожогина и Чардынина, с тревогой вглядывался в их лица: может, они знают отгадку, чем пленяет зрителей этот «замороженный», эта «кислая мина», это «каменное лицо», как публика уже прозвала Бориса Кторова.

Наконец они оказались в фойе, завешанном плакатами: очень крупно бесстрастное лицо с грустными глазами, сверху надпись: «Печальный клоун», снизу еще одна: «Он заставит вас плакать… от смеха». Такие плакаты висели во всех кинотеатрах, где шла фильма с участием печального клоуна, и на театральных тумбах, и на стенах домов, и на трамвайных боках. Ожогин и Чардынин вошли в темный зал. Фильма уже шла. Прислонившись к стене, они смотрели не на экран, а на публику, отмечая малейшие реакции, запоминая, в каких местах смеются громче, в каких — затихают, в каких — начинают шуршать конфетными обертками, а в каких — замирают, буквально утянутые в экран странным немигающим взглядом Кторова. Собственно, именно за этим они и приехали в Одессу, как перед тем ездили в Симферополь, Севастополь, по всему побережью, даже до Ростова добрались. Публика! Все ради публики!

Первую фильму Кторова выпустили к осени. Чардынин сделал почти невозможное: договорился о показе почитай во всех городах южных губерний, где имелся хотя бы один кинотеатр. Сам ездил, сам уговаривал владельцев, расхваливая с несвойственным ему страстным красноречием никому не известного комика, под которого требовал — не требовал, убеждал! — изъять из репертуара фильмы с самим Жоржем Александриди! Соглашались, как правило, на один-два, редко на три сеанса. Чардынин радостно потирал руки и просил телеграфировать о продолжении показов. Владельцы и директора смотрели на него как на сумасшедшего и… телеграфировали на другой же день. «Кторов тчк два месяца тчк Двойная цена тчк», — гласила одна такая депеша.

Кторов во всех смыслах оказался находкой. Ему, к примеру, не нужны были сценаристы. Собственно сами сценарии ему тоже были не нужны. Казалось, он не придумывает трюки, а ловит их из воздуха, тут же переплавляет в репризы, из которых сплетает сюжеты. Вареное яйцо, подхваченное на плоское скользкое стеклянное блюдо, становилось живым героем десятиминутной сценки. Кторов пытался удержать его на блюде, изгибался, извивался, кувыркался, уговаривал яйцо не падать на пол, боролся с ним, подлизывался, кокетничал и — в результате сам падал в грязь, так ни разу и не упустив яйцо с блюда. Сценку сняли с одного дубля. Вода, выплеснувшаяся из стакана, не успев долететь до пола, подхватывалась в тот же стакан. Детский велосипед — Кторов с трудом взгромоздился на него, растопырив коленки, — превращался в строптивого Росинанта: брыкался, вставал на дыбы, а то и на переднее колесо, ломался, плевался деталями и вновь собирался целехоньким, но ни разу не сбросил с себя печального рыцаря. Все, к чему прикасался Кторов, становилось материалом для его безудержной фантазии. Он никогда не фонтанировал идеями, не захлебывался словами, рассказывая о своих затеях, не бурлил, не кипел, просто тихо смотрел на часы — и на следующий день стрелки вдруг начинали бешено крутиться навстречу друг другу. Режиссер ему тоже не был нужен. Он сам выстраивал сцены, никогда нигде не учась (как-то в разговоре выяснилось, что он и в гимназию-то ходил всего год), он интуитивно чувствовал, как поставить камеру и свет. Иногда целыми днями корпел над какими-то рейками и железками, прилаживал друг к дружке, сверлил дырочки, а через неделю-другую рабочие устанавливали на площадке дом, стены которого одним нажатием кнопки разваливались и собирались снова. Однажды притащил на площадку два ветродуя и устроил ураган. Барахтался в нем, как в морских волнах, взлетал вверх, цеплялся за ветки деревьев. Потом подставил под свой разборный домик мотор, велел рабочим крутить его, и дом тоже закрутился, от быстрого движения то раскидывая стены в стороны, как бабочка, то складывая их. Сам же Кторов, уцепившись за угол, крутился вместе с домом, зависнув параллельно земле.

— Когда-то в детстве меня унес шквальный ветер, — сказал он своим шершавым невыразительным голосом без модуляций, когда Чардынин спросил, как ему в голову пришла идея с ураганом. — Вынес из дома через окно и пронес несколько километров. Когда я приземлился в голой степи, на моем теле не было ни одной царапины.

Чардынин посмотрел на него с большим сомнением, но обвинить во вранье не решился. Между тем Кторов продолжал уныло произносить слова, словно давал официальный отчет:

— Также я пережил четыре пожара и три железнодорожные катастрофы. — Он помолчал, раздумывая, и продолжил. — Во время представлений мой папаша имел обыкновение швырять меня в публику, когда та докучала ему глупыми замечаниями. Однажды он швырнул меня в господина, который посмел выказать неуважение моей мамаше, играющей на саксофоне в нашем представлении. Головой я выбил у господина три передних зуба. Тогда мне исполнилось пять лет. Впоследствии папаша построил несколько реприз на швырянии меня в разные места. Например, в оркестровую яму или заднюю кулису. Помню случай, когда папаша немножко промахнулся и вместо кулисы я влетел лбом в каменную стену. Удивительно, но за все время я ни разу не получил ни одного увечья.

— Вероятно, у вас было очень тяжелое детство, — пробормотал ошеломленный Чардынин.

Брови Кторова поползли наверх. Первый и единственный раз на его лице отразилось подобие некого чувства. Это было чувство изумления.

— Тяжелое? — переспросил он. — Это было самое счастливое время. Мы с родителями обожали друг друга. С тех пор больше всего в жизни я ценю домашний уют.

Между тем по жилищу Кторова нельзя было сказать, что поддержание домашнего уюта — его конек. Как-то в начале своего знакомства с Кторовым Ожогин с Чардыниным заглянули в маленький домик, где тот снимал у хозяйки комнатушку, и были поражены неустроенностью и убогостью его одинокого быта. Комнатушка была голая, с дощатым щелястым полом, железной кроватью и жестяным рукомойником в углу. Кторов нажал какую-то кнопку в стене. Доски пола раздвинулись, и из-под земли вырос стол, на котором стояли три стакана жидкого чая без подстаканников. Вдоль стола по рельсам игрушечной железной дороги ездил вагончик с хлебницей, сахарницей и молочником. Ожогин с Чардыниным растерянно взяли по баранке, и вагончик остановился.

— Сами придумали? — спросил Ожогин.

— Придумал? Да что тут придумывать, — меланхолично ответил Кторов.

…В синематеке «Версаль» пошла последняя часть фильмы, и Ожогин с Чардыниным напряглись. Сейчас должно было случиться чудо. Чудо это случалось на их глазах уже не раз. Кторов изображал безумного киномеханика, влюбленного в героиню фильма. Механик покидает свою каморку, пересекает зрительный зал, поднимается на сцену, входит в экран, берет героиню за руку, выводит из фильма и спускается с ней в зал. В том месте, где герой Кторова спускался в зал вместе с героиней, публика начинала волноваться, вскакивать с мест, оглядываться в поисках Кторова и не могла успокоиться до тех пор, пока кто-то, самый умный, не догадывался, что действие происходит в кино и в зале никакого Кторова нет. Когда это произошло в первый раз, Ожогин с Чардыниным были поражены и сами долго оглядывались в темноте, не понимая, кого ищут зрители. Вот и сейчас: на экране Кторов спрыгивал со сцены, а в зале уже раздавались изумленные возгласы.

Они вышли в фойе.

— Ну что, полная победа? — спросил Ожогин. Чардынин кивнул. — Зимой запускаем серию. Я думаю, сразу фильмов пять.

— Можно пять, можно шесть. Надо бы Нине Петровне рассказать о наших затеях, а то нехорошо получается, а, Саша?

— Нехорошо…

Разговор с Зарецкой по поводу их с Чардыниным самодеятельности Ожогин давно откладывал на потом, и оттого начать его становилось все трудней. Авантюра обернулась большим успехом и грозила стать большим делом, и Ожогин понимал, что делать это дело втихомолку, скрытно — неправильно по отношению к Зарецкой. Это не было обманом, да и докладывать ей обо всех своих делах, выходящих за рамки партнерства, он был не обязан. Но в том-то и суть, что их отношения давно перестали быть только партнерством, что накладывало определенные, не всегда желательные и приятные обязательства. Зарецкая о Кторове не знала еще и потому, что летом, когда шли съемки и Ожогин с Чардыниным запускали фильму в прокат и колесили по городам и весям, в Ялте почти не бывала. Ездила по делам строительства новых кинотеатров, вела переговоры о показе картин, которые «Новый Парадиз» готов был вскорости предложить уважаемой публике. Ожогин запустил-таки целую серию о капитане Бладе, в которой, как обещал, задействовал горячего грузинского князя. Князь играл разбойника — пучил глаза, скалил зубы, топорщил усы, раздувал ноздри и размахивал кинжалом. Для «Блада» в артековской бухте построили несколько фрегатов и каравелл. В золоченых залах дворца Суук-Су разыгрывались фильмовые мелодрамы. Граф Толстой прислал сценарий «Петра I», а вместе с ним — фантастическую повесть о полете на Марс, под которые тут же началось строительство декораций. Наконец, к студии прибился странный тихий человек, который писал сказки о блистающем мире людей, преодолевающих земное притяжение и бегущих по волнам. Одна из его сказок — о девушке, ждущей принца на корабле с алыми парусами, — пленила Ожогина своей наивной верой в чудо.

Итак, Зарецкая наезжала в Ялту редко, и время ее было занято обсуждением с Ожогиным строительных проблем, коих было немало. По ночам же во флигельке, перед камином, говорить о Кторове и вовсе было неуместно. Как-то — почти сразу по заключении контракта — они встретили его в том кафе, где Ожогин заплатил за его чашку кофе. На Кторове был все тот же потрепанный пиджак, брюки с бахромой и залатанные ботинки. И сидел он в той же позе — неподвижно, положив ногу на ногу, с застывшим лицом. Ожогин хотел было познакомить с ним Зарецкую и тут же на месте все разъяснить, но что-то удержало его. Он лишь кивнул Кторову и повел Зарецкую в дальний угол. Между тем какая-то развеселая компания через официанта передала Кторову приглашение пересесть за их столик — он уже приобрел популярность среди ялтинской публики, посещающей представления в городском саду. Кторов кивнул и направился к их столику, но на полпути вдруг остановился и полез в карман за носовым платком. Не обнаружив платка, он вывернул карман. Горсть стеклянных шариков брызнула на пол. Кторов подскользнулся, откинулся назад, потом резко наклонился вперед, пытаясь удержать равновесие, и принялся раскидывать в разные стороны руки и ноги, извиваться всем телом, катаясь на шариках по всему залу. Публика захохотала. Наконец Кторов плюхнулся на стул, осушил бокал вина, встал, поклонился развеселой компании в знак благодарности, собрался было уходить, но неожиданно положил на стол ногу. Подумал и положил вторую. Завис в воздухе на несколько секунд и рухнул на пол. Перекувырнувшись через спину, он встал, как ни в чем не бывало вытащил из нагрудного кармана сигару, закурил, и та заискрила бенгальским огонем. Посетители кафе заревели и забили в ладоши. Ожогин тоже хохотал и аплодировал. Взгляд его упал на лицо Зарецкой. Та сидела, высоко вскинув брови, с выражением брезгливого удивления на лице.

— Шут гороховый! — процедила она сквозь зубы.

— Не будь так строга, Нина! — засмеялся Ожогин. — Не шут, а комик. Я понимаю, ты воспитана в традициях классического театра…

— При чем тут классический театр! — перебила она. — Это просто дурной вкус. Пойдем!

Они вышли из кафе. «Ну как ей рассказать! Хорошо еще, что не стал знакомить», — думал Ожогин, подсаживая Зарецкую в авто.

Зарецкая опередила его, как опережала часто, предугадывая не только его желания, но и намерения. Вернувшись из Одессы, они с Чардыниным застали ее дома, в Ялте. Вопрос о строительстве синематографического театра в курортном местечке Анапа, который в последнее время приобретал все большую популярность, был решен. За ужином Зарецкая подробно рассказывала о проекте, показывала чертежи и расчеты, строя разговор так, будто советовалась с Ожогиным и Чардыниным, хотя ясно было, что все давно обдумала сама. Когда подали чай, она отложила в сторону бумаги и, позвякивая ложечкой в стакане, задумчиво сказала:

— Какие странные фильмы нынче снимают. Вчера захожу в синема, а там очередь в кассу. Все в ажитации, будто к архиерею за благословением стоят. Что такое? Какой-то печальный комик, говорят. Кто таков? Из новых. Дай, думаю, взгляну. Гляжу. Вытворяет человек ерунду на экране. И сам-то — урод уродом, а публика от восторга заходится. Ну с публики что взять? Но самое интересное впереди. В конце — титр. «Ожогин и Ко». Знакомое, думаю, имя. И фирма, стало быть, до сих пор существует. Как же так, Саша?

Ожогин непроизвольно взглянул на Чардынина. Зарецкая впервые прилюдно назвала его по имени. Но Чардынин понял его взгляд как призыв к помощи и бросился спасать друга.

— Это все я, Нина Петровна, — забормотал он. — Моя идея. Это я уговорил Сашу, он не виноват!

— Ах, бросьте, Василий Петрович! — с досадой прервала его Зарецкая и даже отмахнулась. — Что вы бубните, как провинившийся гимназист! Не виноват! Простите, сделайте милость! Еще скажите — я больше не буду! Я вам что, классная дама?

— И правда, Вася, — сказал Ожогин. — Не надо. Я сам. — Он повернулся к Зарецкой. — Да, Нина, фирма существует. Никто ее не ликвидировал. Существует и будет заключать контракты. В конце концов, со своей долей прибыли я могу делать что угодно. Что касается печального комика, то общих денег мы с Васей не трогали, общими павильонами не пользовались. Съемки, считай, ничего почти не стоили. Так что можешь не волноваться.

Получилось жестко, и по лицу Зарецкой Ожогин понял, что она не только ошеломлена, обескуражена его жесткостью, но и оскорблена.

— При чем тут деньги, — прошептала она, судорожно сглотнув и не поднимая на него глаз.

Он взял ее руку, прикрыл сверху своей большой ладонью.

— Прости, Нина, — мягко сказал он. — Просто… Просто это была игра, риск. Мы же не знали, что получится. Вот я и решил тебя не втягивать. Подумай сама — если бы я ставил на рулетку, то брал бы тебя с собой в игорный дом? — Он попытался перевести разговор в шутку.

— Да, конечно, — тихо сказала она. — Я пойду. Устала. Спокойной ночи, Василий Петрович.

Ожогин глядел ей вслед, сердито жуя сигару. Он был недоволен собой. Не надо было так с ней, не надо. Вместе с тем он интуитивно понимал, что сегодня сделал очень важный шаг в сохранении себя — собственного самостоятельного «я», сильно поблекшего под неусыпным заботливым взором Зарецкой, проникающим во все уголки его жизни и личности. Он уже привык, сидя с ней по ночам у камина, рассказывать все, что происходило с ним не только физически, но и душевно. Привык следовать советам и даже чувствовал себя неуютно, если приходилось принимать решения без ее одобрения. Когда она бывала в поездках, то телефонировала несколько раз в день. Когда уезжал он, слала телеграммы. Она всегда знала, где он, с кем и что делает. Выходило, что она негласно получила от него лицензию на владение его телом и душой. История с Кторовым была единственной лазейкой из этого покорного, но не вполне добровольного плена. И, может быть, последней.

Ночью он пришел к ней во флигель, и она приняла его как обычно, не задавая вопросов. Но когда он уснул — это случалось редко, обычно он уходил спать к себе, — она долго оглаживала взглядом его лицо, словно прощалась с ним, и думала том, о чем задолго до нее — опытной, сильной, прожившей жизнь — в далекой Москве думала маленькая девочка Ленни. О том, что у него всегда будет своя жизнь, в которой ей не найдется места. И о том, что все ее надежды иллюзорны. Только в отличие от Ленни она не готова была это принять.

Глава 8

Бегство Ленни

Ленни открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Пространство вокруг кровати было окружено белыми холщовыми занавесками, от которых исходил легкий запах эфира. Тупая боль отозвалась в плече, когда она попыталась приподняться, и Ленни вспомнила: театр, Станиславский, Неточка, дуло пистолета, выстрел, зрители, взлетевшие от удивления под купол цирка Муссури, карета «Скорой помощи», врач с кудрявой бородкой.

За окном настороженно покачивались клены, будто предупреждали: что-то еще будет, берегись… Захотелось глотнуть свежего воздуха, но кровать стояла слишком далеко — не дотянуться, а если встать, то не дойти. Ленни вздохнула и откинула голову на подушку. Голова болела, а тело казалось чужим. Волнами накатывало забытье. Легонько постучавшись, в комнату вошла медсестра, плотного телосложения дамочка с крупной бородавкой под носом, и с особым умилением посмотрела на больную.

— Как же, милая, они вас будут снимать? Эти бинты и бледность… Хотите, я дам вам помаду?

Ленни приподнялась на локте. О чем она? Зачем снимать? Сестра продолжала хлопотать: взбила подушку, расправила одеяло, переставила поближе букет с растерянными синими колокольчиками. Потом, порывшись в кармане накрахмаленного белого передника, вытащила тюбик помады и круглое зеркальце. Ленни качнула головой — совершенно ей не хотелось, чтобы на ее лице кто-то рисовал, — и вяло подняла руку: сама. Отражение в кружочке амальгамы ее удивило — серое, лишенное возраста лицо. Помада оказалась вульгарного алого цвета, но две тонкие обиженные линии пришлись очень даже кстати, а двумя мазками был наведен еще и румянец. Лукаво улыбнувшись, сестра исчезла.

За стеной — в коридоре — раздался шум, прогрохотала какая-то тележка, шаги, дверь распахнулась, и на пороге возник Эйсбар. С букетом островерхих гладиолусов в одной руке и бутылкой — в другой. Ленни натянула одеяло до глаз. Откуда он взялся? Она ошарашенно смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Дочерна загорелый, с изменившимся цветом глаз — в синеву, — в белом льняном костюме — это в здешней-то грязи — и в сандалиях. Эйсбар между тем встречал въезжающий в палату деревянный столик, на котором высились подносы, поблескивали боками кувшины. Душисто запахло экзотическими фруктами, но взгляд Ленни опять уткнулся в его ступни — ногти на ногах первого режиссера империи были выкрашены в зеленый цвет.

— Поздравляю вас, милая Ленни, с первым выстрелом. Дай бог, не последний! — тостировал Эйсбар, открывая шампанское. Из ажурной вазы вдруг вылезла когтистая лапка и ухватилась за ножку бокала. — А-ту, брысь! — рявкнул Эйсбар, и лапка скрылась. — Вот вожу с собой обезьянью челядь: привык в Индии, а она то балует, то сбегает, — спокойно объяснил он, заботливо поправил подушку и поднес к губам Ленни запотевший бокал. Странное чувство — она не очень его узнавала, будто это не он, а заграничный актер в старомодном синематографическом гриме.

«Вы настоящий?» — хотела она спросить, но язык не ворочался, и сон размазывал очертания предметов.

Из бокала в нос кольнуло льдистой радостью. Ленни глубоко вздохнула: холодный глоток все поставит на свои места, но рука Эйсбара вдруг дернулась — на плечо ему скакнула мартышка, оскалила зубки, и содержимое бокала вылилось на простыню.

— Дуралей, отвали, — прикрикнул Эйсбар на тварь, но та уже исчезла под кроватью, а он подлил из бутылки шампанского, и снова уютно вспучилась пена. — Так вот, за выстрел. За бесповоротные действия! За непроницаемую стену, которая отделяет то, что было «до», от того, что «после»! За стену, которая отделяет тех, кто держит оружие, и тех, на кого направлено дуло! За…

Эйсбар говорил все быстрее, все сумрачнее. Ленни не удавалось следить за ходом его мыслей, Эйсбар будто доказывал что-то собеседнику, которого в больничной палате не было, но, верно, он только что с ним расстался. Озноб — и она стеснялась своего вида, удивлялась, что Эйсбар произносит тосты, а не целует ее, не нашептывает рассказы о волшебной пряной стране. И почему-то он уверен, что именно Ленни стреляла в Станиславского, хотя это не так, ведь стреляли — в нее. Из его бессвязной речи — себе в стаканчик он подливал из бутылки темного стекла резко пахнущую жидкость — следовало, что теперь их объединяет нечто, и это нечто — страшное, необратимое, заставляющее отвернуться от мира, от людей, и теперь придется всегда ходить с отвернувшимся лицом, упираясь взглядом в стены или даль, куда ветер гонит песочную пыль.

— Пожалуйста, тише. Просто подойдите… — зашептала она. Эйсбар замолчал, остановился — до этого он нервно расхаживал из угла в угол, странно подскакивал, меняя шаг, и почему-то походил на постаревшего Буратино.

— Господа, следуйте сюда! — раздался бодрый голос медицинской сестры: она весело дергала за шпингалеты, открывая широко дверь, а в комнату уже вносили кинокамеру и лампоид для освещения съемочной площадки. Оператор в клетчатом костюме и с франтоватыми усами кивнул Эйсбару, огляделся, прикидывая, как поставить кадр, взглянул на больную как на само собой разумеющуюся часть интерьера и принялся расставлять аппаратуру.

— Автомобиль со священником уже во дворе, — прощебетала сестра.

— Отлично! — воскликнул Эйсбар.

Мартышка, ловко скакнувшая в этот момент на занавеску, увернулась от него, а он обернулся к Ленни, и ей стало стыдно от этого взгляда — так насмешливо, с неотменимой требовательностью он смотрел на нее раньше, когда снимал бретельку с ее плеча, когда ласково принуждал. Она хотела сказать сестре, что просит всех уйти, что начинается лихорадка и если поставить термометр, то красная струйка ртути скакнет вверх, как эта глупая и, очевидно, зловредная мартышка. И не надо пускать священника — не так уж и плохи ее дела, кровь остановили… Но голос звучал где-то в глубине горла и не мог выбраться наружу. Она пыталась глубже дышать, чтобы дать дорогу словам, но от этого сильнее болела рана.

Эйсбар между тем переговаривался с оператором, посматривая в сторону Ленни, и она заподозрила… ну, нет, это все лихорадка и его близость, дикие глаза, смуглое тело, он стал худым, более резким, наверное, более требовательным. Озноб превратился в желание, и она боялась его показать — как будто это могло привести к тому, что кинокамера станет за ними подглядывать. Но он, конечно, заметил, как дрогнули ее губы и насторожилось в ожидании все тело.

— Вы как-то мне говорили, что приличных девушек ведут под венец, госпожа Оффеншталь? Так, пожалуйте, если вам угодно. Не пройтись ли нам под него?

— Эйсбар, не дурите, — прохрипела она в ответ, пытаясь попасть в тон его шутливости.

— Но почему не здесь? Заодно будет ролик для вашей дорожной фильмы — «Господин Эйсбар, отразивший в индийском штате Капараши атаку бенгальских тигров, прибыл в Харьков для венчания с госпожой Оффеншталь, чье презрение к старому искусству ныне общеизвестно!»

Ленни пыталась разгадать, в чем тут вранье, в чем беда, в чем смысл круженья скрытой злости.

— Ах, нет, не в палате, при больнице есть церковь, — сладостно распевала в коридоре сестра.

Прямо в одеяле Эйсбар подхватил Ленни и понес. Из дверей палаты они сразу попали на летное поле — вдали колыхалась туша дирижабля, и Ленни с нежностью посмотрела своему любовнику в глаза: как это он все так замечательно придумал, ведь когда-то их первый поцелуй совершился именно в дирижабле. Ей стало совсем жарко, и, обмирая в его руках, она закрыла глаза, крепко-крепко обняв его за шею. Чтобы на бегу он не бросил ее прямо здесь, на летном поле: ведь он большими шагами, почти скачками — мощным звериным бегом — несся навстречу воздушной машине. А оттуда будто кто-то махал им рукой: торопитесь, отбываем, вон и флюгер крутится, и канаты развязаны! Даже если он захочет бросить ее, не удастся — она держится цепко, как та мартышка, и задыхается от пряного запаха, который исходит от ворота его рубашки. Слишком быстро он бежит! Если отбросит, да с размаху — хрупкое тельце ее в больничной рубашке пролетит вдоль пыльной поверхности земли метров пятьдесят, если не все сто и даже двести. Она вжималась в его плечо, а за ним уже видела линию оранжевого горизонта, в которую был направлен выстрел. Удар пули будет острым — и горизонт разорвется, и пуля погибнет.

Ленни очнулась, но не могла разжать руки и лежала, вцепившись во влажную от пота и слез подушку. Тонкая ткань наволочки порвалась — и из прорехи выпорхнули две пушинки.

— Мисс Елена, слава всевышнему, вы проснулись, — прошептал Колбридж. Он сидел у изголовья кровати, с трудом втиснув свое пухлое тело в маленькое креслице. — Вы говорили во сне, даже что-то пели. Действие лекарств, наверное… Все обошлось. Они вытащили пулю и надеются, что удастся избежать осложнений. Заживет, как на щенке…

Ленни раздвинула губы в улыбке. Толстячок Колбридж… Вот уж с кем действительно спокойно.

— Что с пленками? — прошептала она, облизывая пересохшие губы.

— Не волнуйтесь, мисс Елена. Я снял гостиничный номер на чужое имя. — Колбридж легко поглаживал ее одеяло. — Мне помогла Лилия. Пленки в шкафу, в двух шляпных коробках. Полиция делала обыск, но мы их опередили. Оставили только готовые киножурналы и брак. — Колбридж помолчал и грустно добавил: — Оборудование изъяли. Автоколонну до конца следствия из города не выпускают.

О покушении на Станиславского трубили все газеты. Неточка Буслаев сделал громогласное заявление в полиции о том, что он тщательно в течение нескольких месяцев готовил акцию, следил за гастрольным расписанием Художественного театра, продумывал мизансцену.

— Дело не в том, господа, чтобы зарядить барабан револьвера и позволить пуле совершить свой фатальный перелет по маршруту «дуло — череп»! То дело техники, то дело людей, которые служат культу вселенской рулетки: пан или пропал! Однако ваш покорный слуга мыслил сотворить произведение футуристического искусства — созидание через разрушение! Представьте себе воздушный спектакль, главный персонаж которого — черная точка, невидимая и неизбежная. Сверхточка — восклицательный знак. Пуля и есть восклицательный знак! Именно восклицательный знак должен расчистить место для нового языка, освободить нас от тюрьмы чужих поношенных слов, в которой нас держит реалистическое искусство. Кинопленка способна запечатлеть революционный полет восклицательного знака! Футуристы всего мира увидят…

Адвокат, ангажированный семьей Буслаевых в Харькове и постоянно находящийся при Неточке, день за днем мирно объяснял, что экзальтация поэта-футуриста является родом психического расстройства, сыпал медицинскими терминами и примерами из трудов известных врачей. И то правда, от поэтической ахинеи Неточки у местного полицейского чиновничества кружились головы. Кто-то из молодых выдвинул предположение, не является ли команда киносъемщиков террористической группой, которая под видом кинокамер и прочей техники транспортирует оружие. Выдумщика быстро зашикали, однако неприятные сомнения остались. Решили поскорее переправить Буслаева в столицу — пусть там разбираются. Тем более что пострадавшая — госпожа Оффеншталь — передала в участок письмо, что не имеет претензий к стрелявшему.

«Верховный продюсер» Анатольев отмалчивался — непонятно было ему, куда свернет следствие и как толком использовать шумиху, если вообще использовать. Ленни попросила врача не пускать к ней никого, кроме Колбриджа, Михеева и Лилии. Впрочем, последние двое к ней и не стремились. Лилия лежала в гостиничном номере с флаконом успокоительных капель в руках и мокрым полотенцем на голове. Михеев сидел при ней. Ленни улыбнулась, услышав об этом: может, общее несчастье их наконец сведет. Родители Ленни прислали телеграмму, рвались приехать в Харьков, но ей удалось их отговорить. Лизхен же путешествовала по норвежским шхерам.

Через сутки Ленни почувствовала себя лучше. А через два дня, когда дискуссии о криминальных художествах Неточки были в самом разгаре и местное сообщество авангардистов прошествовало перед полицейским участком с плакатом «Свободу пилотам кубофутуризма», она сбежала из больницы. У медицинской сестры еще утром выпросила мази и бинты, сказав, что сама сменит повязку. Та согласилась: было воскресенье, и ей хотелось погулять с женихом в саду.

В машине, которую Колбридж подогнал к больнице, Ленни переоделась — бриджи, высокие сапоги и пиджак сменила на неброское платье учителки, шляпу и шарф. Подъехали к отелю. Она взяла у сонного портье ключ, поднялась в комнату. Бурый ковер, деревянная кровать, ободранный столик у окна — Ленни поежилась. В шкафу стояли две круглые коробки из картона песочного цвета, украшенные штампом шляпного магазина — головка мальчугана в соломенной шляпе и надпись витиеватым шрифтом: «Канотье и кепочка. Французские головные уборы». Ленни пересчитала банки с пленками. Все на месте. Аккуратный Колбридж завернул каждый металлический футлярчик в плотную черную бумагу и переложил ватой. Ленни погладила верхний футляр. В этих железных, похожих на консервные банках лежало то, чем она жила последние три месяца. Что думала, чувствовала, пробовала, в чем ошибалась и на что надеялась. В киножурналы, которые показывались в городах, шла лишь малая толика отснятого материала. Остальное Ленни везла в Москву, чтобы делать фильм — свой первый большой фильм. К этим пленкам она испытывала благоговейно-материнское чувство и больше всего боялась, что, если полиция изымет эти «вещественные доказательства», получить их назад ей не удастся.

Сжав зубы от боли, Ленни спустилась вниз со шляпными коробками в обеих руках — коробки весили немало. «Как бы не разошлась рана», — подумала она. Расплатилась за комнату и, увидев входящего Колбриджа, с облегчением отдала коробки ему.

Накрапывал дождик. На привокзальной площади было пустынно. В кассовом зале тоже никого — стук ее каблучков и шорох шагов Колбриджа разносились по всему зданию вокзала. Из двери ресторации высунулась лохматая голова и быстро скрылась — к гулкости шагов присоединились выпорхнувшие из дверей несколько тактов фокстрота, который играл в ресторанной зале аккордеонист. Ленни огляделась и храбро двинулась к окошку кассы.

— Вы чуть не опоздали сегодня, милая, поезд будет через пять минут, — сказал кассир, явно принимая ее за кого-то другого.

— Пожалуйста, полный билет второго класса. — Ленни усмехнулась тому, что даже не уточняет направление.

— Подождите, вроде бы ваш братец выкупил билет сегодня утром.

— Ах, если бы, он, как всегда, все перепутал, — ответила в такт Ленни и получила коричневую корочку.

Они вышли на платформу. Еще в машине было решено, что Колбридж остается за главного с оборудованием и машинами. Невдалеке светились желтые огни состава. Станционный служащий выводил в рупор свои рулады:

— Дамы и господа, пассажирский поезд Москва — Симферополь прибывает на первую платформу. Стоянка поезда семь минут. Дамы и господа…

Значит, Симферополь, море. Теплый душистый воздух. Подставить ему лицо, закрыть глаза и греться, греться… Дыша перегаром топки, урча на все лады, вынырнул из темноты поезд, повздыхал, посопел, расхрипелся тормозами и остановился. Новых пассажиров почти не было. Только в соседний вагон забиралось семейство, состоящее из отца и выводка детей. Колбридж занес коробки в купе, протянул Ленни кожаный мешок:

— Лилия собрала кое-какие ваши вещи, — поцеловал Ленни в затылок и ретировался.

Слава богу, в купе, кроме нее, никого не было. Поезд тронулся, и скоро замелькали за окном южные узкотелые пирамидальные тополя. Капли дождя прилипали к окну, несущийся мимо пейзаж терял реальные очертания. Лекарства, которыми изрядно потчевал Ленни больничный доктор с кудрявой бородкой, повергли ее в состояние сонного покоя. Страх отступил, и с удивительной для себя флегматичностью Ленни обсуждала сама с собой будущее. Остановится ли следствие? Продолжит ли Евграф Анатольев финансировать проект? Осталось ли у нее хоть что-то на банковском счету? Сколько могла, она вписала в чек, оставленный Колбриджу. Последние три месяца на колесах прошли как в горячке: мелькала дорога, кадры, персонажи, сны, опять дорога, кадры… Божественное времяпровождение, но — постоянная гонка, горячка… бегство. Иногда на пленке, молниеносно проявленной сомнабуличным Михеевым, она видела точное воплощение своей идеи, но это казалось ей скорее фокусом, чем закономерностью. Влажная на вид и гладкая на ощупь эмульсия, застывающая на пленке кадрами, обладала таинственной двусмысленностью, собственным лукавством, казавшимися Ленни непобедимыми. Вот Эйсбар применяет над ней свою власть. Она вдруг поняла, что вспоминает об Эйсбаре без боли и тоски, и ей стало легко и ясно, как после долгой болезни, когда впервые выходишь на улицу, еще бледный и слабый, едва стоящий на ногах, но уже с волчьим аппетитом к жизни. Теперь понятно, что делать дальше.

Ленни очнулась, сменила повязку — слава богу, рана не кровоточила. Окно было разрисовано малиновым закатом. Она разглядывала лопающиеся с внешней стороны стекла капли дождя. Поерзала на диванчике — нет, не спит и жива-здорова. И мальчишка в канотье подмигивает ей со шляпной коробки. Ее опять укачало. Подступила дрема.

В Симферополь поезд пришел в десять вечера. Носильщик помог Ленни вытащить ее странный багаж на перрон, проводил до площади, и она осталась одна. Вот и теплый ветер в лицо! Пахнет пока не морем, но югом-югом! Белые лепестки гиацинтов кажутся птицами. Розы качают головами, как в сказке Андерсена. Ленни сняла шаль, откинула за спину шляпу и радостно осмотрелась — следует взять таксомотор или конку, спросить о гостинице. А может быть, вон она? Прямо на площадь выходили окна знаменитой новой симферопольской ресторации, построенной по эскизам Федора Шехтеля местным архитектором. Здание называли «дом-глаз» или «дом-аквариум» из-за окна вышиной в два, а то и в три этажа и шириной во всю стену главного зала. Вечером окно светилось на манер волшебного экрана, отделяющего от темной улицы сцену, на которой актеры совершенно не обращали внимания на зрителей. Около окна располагался оркестр, а дальше, в глубине «декорации», стояли столики, между которыми сновали официанты. В центре зала плыла люстра с плафонами в виде расписных рыб с удивленными изгибами глаз. Чудо, да и только. Ленни стояла как завороженная, рассматривая «аквариум». От столика в центре зала решительно прохаживался крупный полный мужчина во фраке. Он то шел, набычившись, выдвинув вперед лоб и сложив руки на груди, то вдруг поворачивался к собеседникам, оставшимся за столом, и начинал быстро жестикулировать, словно что-то доказывал. Потом складывал за спиной руки и опять молча шел в сторону оркестра. Внимательно смотрел на музыкантов, будто предполагая в их игре найти еще одну подсказку, услышать логику своих аргументов и… и Ленни поняла, где она видела этого упрямого господина. Александр Федорович Ожогин, бывший фильмовый магнат! Плакавший у нее на коленях после выстрела своей жены, Лары Рай. Как нестерпимо грустно это было. Ленни вспомнила, как пыталась закрыть ладошками его глаза, чтобы остановить слезы, и прижимала пальцы к дрожащим векам. Три года прошло с тех пор.

Ожогин засмотрелся на точные манипуляции, которые проделывал смычком пожилой скрипач, и на секунду отвлекся от спора с Чардыниным. Ему показалось, что среди оркестрантов он видит Лямского. Чардынин окликнул его, и он обернулся к столику. Да, он согласен, что Кторову нужен специфический павильон. Съемки усложнились, требуется уйма механизмов, несколько камер. Но разве сложно, ей-богу, все просчитать заранее! Ожогин подошел к окну и закурил. Вблизи от стекла было видно, что происходит снаружи. Площадь пересекала коляска — ей делала знаки молоденькая барышня, подскакивающая как воробей. За плечами у нее билась шляпа, а шаль была повязана вокруг тоненькой талии на манер детского банта. «Настоящая чучелка!» — улыбнулся Ожогин. Коляска остановилась. Барышня схватилась за одну из двух своих шляпных коробок, однако поднять груз ей оказалось не под силу. Она развела руками, потопала ногами, и ямщик полез вниз помогать. «Интересно, что же за шляпы такие у нее в коробках? Железные, что ли?» — мельком подумал Ожогин. Девушка вспорхнула на сиденье. Коляска тронулась.

Ленни оглянулась и еще раз посмотрела на волшебный экран, вписанный в стену экзотического здания. На стеклянную границу, за которой шла чужая веселая жизнь.

Часть вторая

Глава 1

Золотое сияние

в тот день в конце марта 1924 года был объявлен большой прием по случаю приезда из Москвы первой звезды российской синематографии, надменного героя-любовника Ивана Милославского. Тот приехал в Ялту оглядеться: уж больно много ходило слухов об этом «Новом Парадизе», который уже окрестили в московских художественных кругах русским Холливудом. И размах-де не здешний, одних мелодрам снимают сразу десяток, что уж говорить об исторических и комических, и граф Толстой из Франции сценариусы шлет, и гонорары артистам платят бешеные, и дворцы под декорации возводят, да такие, что потом продают втридорога богатым купцам и фабрикантам под имения, и сеть синематогафических театров по всей России строят. В общем, деньги крутятся огромные. Это у кого огромные деньги — у Ожогина? Милославский не верил этому ни на грош. Когда-то он сам был на кинофабрике Ожогина не последним человеком. Много картин там сделал. Многое знал. Тогда — да. Тогда действительно большие потоки шли через ожогинские векселя и расписки. Но с тех пор много другой воды утекло — совсем не золотоносной. Ожогин уж не тот. В Москве вообще думали, что после самоубийства Лары он никогда не поднимется. Сломается и сгинет. Оказывается, не сломался. Приятно, конечно, что не пропал человек. И здесь, в провинции, можно какое-нибудь кино делать. Открыть свою маленькую студию и — строгать по двухчастевке в полгода. А слухи… Ну, на то они и слухи. Нет, в ожогинские миллионы он не поверит, пока не увидит этот «Парадиз» собственными глазами.

Милославский приехал ранним воскресным утром, предупредив Ожогина о своем приезде заранее. А тем же вечером был зван на прием, который устраивали в его честь. Тоже приятно. Прием устраивал некто Борис Кторов — новая ожогинская звезда, комик, о котором в столице уже слыхали, но которого еще не видали. Говорят, в провинции он наделал много шума. Публика прямо с ума посходила. Говорят, затмил самого Чаплина. Ильинского переплюнул. Говорят, приносит своему работодателю немалые прибыли. Ну-с, посмотрим. Заодно познакомимся с местной братией.

…Кторов однажды уже мыслил о строительстве собственного дома. Но минуточку, конечно, надо было еще подождать: сборы от его комических ролей росли, заказчик — Чардынин — оказался приличнейшим человеком и честно выплачивал довольно большой процент. Пока же Кторов поселился на даче, которая его развеселила. Владелец, костромской купец, вместо скульптур надменных львов водрузил у парадной лестницы слонов, бивни которых застенчиво поддерживали балкончики второго этажа. У черного входа на заднем дворе красовалась зебра. Ее голова внушительным барельефом выглядывала из двери. Хвостик — ручка двери. Дача требовала определенного к себе подходца, и Кторов решил устраивать приемы. У Чардынина и Ожогина, не очень-то веселого человека, с которым Кторов, впрочем, сталкивался редко, был секретарь, Петя Трофимов, обходившийся с чужеродными языками, как Кторов с механизмами: ловко. Так вот, этот Петя перевел статью из заокеанского журнала о том, что на тамошней студии «Холливудские Горы» богатые актеры проводят празднества для своих товарищей. Просто так, без повода. Со сказочным шиком. Идея пленила Кторова и ужом юркнула в другие дома — киношная братия сняла в этом сезоне почти все дачи на побережье в ожидании, когда можно будет приглашать бомонд на собственные белокаменные виллы. Такие виллы в колониальном стиле — последний писк местной архитектурной моды — уже начали расти на крымских взгорьях. За чуть больше полутора лет существования «Русский Холливуд» если и не превратился в киноимперию, то был близок к этому. Снимали благодаря усилиям Ожогина быстро. Прокатывали благодря усилиям Зарецкой резво. Гонорары благодаря усилиям Чардынина выплачивали вовремя и немалые. Актеры колесили по округе — от дачи к даче, из Ялты в Ливадию, из Ливадии в Симферополь — в разноцветных лакированных «Бьюиках» и «Фордах». Туалеты выписывали из Парижа. Ввели моду на сладкое местное вино, южноафриканские бриллианты и слово «коктейль». Друг друга называли «крошка» и целовались при встрече — мужчины тоже. Прием в честь приезда Милославского никого не удивил — успели привыкнуть к балам и маскарадам.

Милославский вошел в огромный, залитый солнцем зал с высокими — в пол — французскими окнами, распахнутыми на широкую каменную террасу с плавной лестницей, стекающей к морю, и сразу почувствовал себя неуютно. Прямой, напомаженный, затянутый в рюмочку, с брезгливым выражением лица, тонкой сигариллой в углу рта, в черном фраке с атласными лацканами, он выглядел среди всего этого киношного сброда как белая… нет, черная ворона. О южная вольность нравов! Милославский — блюститель этикета, раб моды — слегка поморщился. Белые летние костюмы вместо фраков. Платья с рисунком из крупных плебейских цветов. Впрочем… Он пригляделся. И костюмы, и платья — недешевы. Материи из самых дорогих. Покрой изысканный. Видно, что пошиты не здешними портными. Это у них мода такая? Дачный стиль? А он, как дурак… И, главное, никто не предупредил, чтобы в белом…

Подскочил официант с шампанским. Он взял бокал, пригубил. Шампанское оказалось преотличнейшим. Это разозлило еще больше. Подошел хозяин дома, вслед за ним Чардынин с Ожогиным, подплыла Зарецкая с местными актерами и актерками. Милославский приосанился. Поцеловал несколько ручек. Подумал мельком, что Ожогин хоть куда, смотрит браво, видно, и правда вынырнул. Разговор крутился вокруг московских новостей.

— В столице сегодня взят курс на политическое кино, — вещал Милославский, слегка растягивая слова, что казалось ему верхом светского шика. — Мелодрамы и комические больше не в чести. После «Защиты Зимнего» господина Эйсбара каждый уважающий себя кинозаводчик считает своим долгом возбудить патриотическое чувство мыслящей публики, так сказать, обратиться к обществу с призывом.

— А другие чувства кино возбуждать не пробует? — смеялся Ожогин. — Ох, жаль мне такое кино!

— Зря смеетесь, уважаемый Александр Федорович! — с достоинством отвечал Милославский. — Настроения сегодня в стране очень неспокойные. Рэволюционэры опять поднимают головы. Экстрэмисты…

— Послушай, крошка. — Одна из старлеток, что, открыв рот, взирали на Милославского, потянула за подол другую. — Ты не знаешь, что такое «экскрэмисты»?

— Кажется, что-то неприличное, — прошептала в ответ «крошка», и обе прыснули в кулачки.

— Так что, вы предлагаете не смешить публику? Не давать ей отдохновения, развлечения? А как же любовь? — не мог успокоиться Ожогин.

— Понимаете ли, Александр Федорович, требования времени сегодня чрезвычайно строги. Обращаться следует к высоким жанрам, к трагедиям шекспировским, к синематографическим одам, к эпопеям во славу…

— И-и-и, батюшка, и горазд же ты ерунду молоть! — раздался громкий голос Зарецкой. — Эпопеи, оды… Прямо придворный стихоплет. Кино — искусство грубое, что скажешь, Александр Федорович?

Ожогин, выставив вперед лоб, смотрел на нее со странным выражением лица. Наконец помотал головой, будто разгоняя наваждение.

— Не знаю, Нина Петровна. Уже не знаю.

— Чего уж знать! Смех да слезы — вот и вся музыка. Прямо в сердце бьет. А коли вы собрались обращаться к публике с призывами, не ждите, что она будет вам за это деньги платить.

Милославский натужно улыбался. Спорить с Зарецкой бессмысленно. Все знают, что ее не переговоришь. Еще и дураком выставит. Ему уже успели шепнуть о ее романе с Ожогиным. А бабенка ничего, крепкая. И Лара была хороша. Милославский перевел взгляд на Ожогина. И что находят женщины в этом увальне?

Маленький оркестрик в углу негромко наигрывал чарльстон. На террасе, пятнистой от бликов солнца, какая-то актриска сбросила туфли, и, ступив босой ступней на горячие каменные плиты, игриво взвигнула, и пошла выделывать ногами кренделя. За ней потянулись другие, и вскоре весь пестрый киношный сброд вскидывал руки и ноги, бил в ладоши, по-обезьяньи сгибал колени и двигал в такт музыке бедрами. Вдруг двери во внутренние комнаты распахнулись. «Ах!» — пронеслось по залу. Толпа на мгновение замерла и — рассыпалась звонкими осколками, раскатилась по углам, замерла вдоль стен. В зал неспешно вплыл огромный синий шар. На его вершине стоял подросток в голубом трико, расшитом золотыми звездами. Он мелко перебирал жеребячьими ножками, перегибался то вперед, то назад, переламывался в талии, клонился в сторону, пытаясь удержать равновесие. Тонкий, невесомый, контурами воздетых рук повторяющий абрис древнегреческой амфоры. Луч солнца, скакнувший из окна, высветил над его рыжей макушкой золотой нимб, и в этом золотом сиянии он медленно плыл над залом, готовый — легкокрылый эльф — улететь туда, откуда бил солнечный луч.

Ожогин смотрел на него в оцепенении. Лишь через несколько секунд он понял, что перед ним не подросток, а девушка. Она подплывала все ближе и ближе. Уже можно было различить ее лицо и улыбку, но он ничего не видел — золотое сияние стояло перед ним. Он почувствовал стеснение в груди. Сердце бухнуло и оторвалось от той слабой, единственной ниточки, что удерживала его все последние годы, не давала упасть и пропасть. И покатилось вниз, под синий шар, и осталось там — распластанное и покорное.

Из дверей выскочил Кторов и бросился догонять шар с эльфом на макушке, а тот все быстрей и быстрей перебирал ножками, гоня своего ускользающего коня прочь от преследователя. Шар не слушался, вырывался из-под ног и вдруг — сделал рывок и быстро покатился вперед, оставив наездницу без опоры. Еще одно «ах!» прокатилось по залу. Мужчины инстинктивно бросились вперед. Женщины закрыли лица. Но эльф, повисев несколько секунд в воздухе, взмыл под потолок и вот уже посылал воздушные поцелуи вниз испуганной публике. Ожогин выдохнул и залпом выпил шампанское. В груди стучало так, будто работала целая ткацкая фабрика. Он утер лоб. Эльф медленно спустился вниз, отцепил лонжу и начал раскланиваться. Публика неистовствовала. Шар, прыгая со ступеньки на ступеньку, скатывался по лестнице к морю. Золотое сияние по-прежнему било в глаза. «Что это? — лихорадочно думал Ожогин, шаря глазами по залу в поисках ушедшего в облака солнечного луча. — Что это? Обман зрения?» И тряс головой, пытаясь избавиться от видения. Эльф исчез, и Ожогин почувствовал мгновенную необъяснимую тоску одиночества. Такую тоску он не испытывал даже в первые месяцы после смерти Лары.

Подошел невозмутимый Кторов. Вокруг тут же собрался народ. Раздались восторженные аплодисменты, которые были неприятны Ожогину, как будто делали что-то очень личное, принадлежащее только ему всеобщим достоянием. Мужчины блестели глазами.

— Браво, Кторов! Отменный трюк! Где вы взяли эту чудную мартышку?

Ожогин поспешно выбрался из толпы. Отвернувшись к окну, чтобы никого не видеть, он глядел на синий шар, застрявший в береговой гальке и так и не достигший воды. Кто-то тронул его за рукав. Он обернулся. Золотое сияние вспыхнуло и разлилось вокруг ровным сильным светом. Она стояла перед ним, облаченная, как и положено эльфам, в причудливый переливчатый камзольчик и забавную островерхую шапочку с маленьким колокольчиком.

— Александр Федорович! Здравствуйте! Вы меня не узнали? — Она протянула обе руки, схватила его руку и затрясла. — Ленни. Ленни Оффеншталь.

— Ленни… — бормотал вконец потерявшийся Ожогин. На лице его блуждало беспомощное, трогательное и податливое выражение, какое бывает у очень близоруких людей, когда они снимают очки. — Я узнал…

Неужели это та девчушка, что закрывала ему лицо и плакала вместе с ним после самоубийства Лары, та, что приходила сидеть у его постели, из глаз которой лилось такое сострадание, что он не мог в них смотреть, та, что, смешно выбрасывая ноги, прыгала через сугробы в подворотне, закидывая вверх, к спутнику, счастливое лицо, когда он, вжавшись в стену, сжимал в кармане пистолет? Неужели она? Он узнавал и не узнавал ее.

— Вы как здесь? Откуда? — бормотал он.

— Меня Кторов позвал. Мы с ним познакомились в парке. Я там делаю фото. «Моментальная фотография». Не видели?

— Да… Нет… Я в парке редко… Работа…

— Приходите, я вас сфотографирую, — просто сказала она. — Я ведь теперь здесь живу, с прошлой осени. Не знаю, впрочем, надолго ли.

Вдруг на него упала паника: надолго ли? А что, если уедет? Вот прямо сейчас возьмет и уедет? Он почувствовал, как от страха похолодели руки и затошнило. Лицо покрылось испариной. Между тем она продолжала болтать, не замечая его изменившегося лица:

— Хороший трюк мы придумали с Кторовым? Я целую неделю репетировала. Знаете, как трудно стоять на шаре! А Кторов, он гений! — заговорщицким шепотом произнесла она, сделав большие глаза и почти вплотную приблизившись к нему.

Ожогин непроизвольно обернулся на гостей, по-прежнему толпившихся вокруг Кторова. Кторов смотрел на Ленни и… улыбался. Его всегда неподвижное, отвыкшее от усилий мимики, ничего не выражающее лицо было неожиданно расслаблено, как распустившийся по сковородке желток. Кторов улыбался! За все время их знакомства Ожогин впервые видел его улыбку. Да и сам-то Кторов! Сам-то он ожидал от себя подобного выражения чувств? Сам-то он не впервые ли в жизни улыбнулся? Ожогин взглянул на Ленни. Та тоже улыбалась Кторову. Ее улыбка, словно неопровержимое свидетельство преступления, поразила Ожогина. «Так вот в чем дело, — подумал он. — Познакомились в парке… Ну как же… Конечно… Где же еще знакомиться? Печальный клоун и веселый эльф… Почему я сразу не догадался?»

Он не знал, как ему теперь быть. Ленни, приплясывая рядом, протягивала бокал шампанского, который сняла с подноса официанта. Следовало взять, поблагодарить, чокнуться, выпить и продолжить легкий разговор. Но он уже понимал, что не сможет этого сделать.

— Мне пора, — сухо сказал он, не извинившись и не объяснившись, и быстро вышел из зала, оставив Ленни стоять с бокалом в протянутой руке, с недоумением и обидой, написанными на ее подвижном личике.

Глава 2

Прогулка по «Новому Парадизу»

Ленни прожила в Ялте всю зиму, наслаждаясь свободой и одиночеством. Из Харькова, от той комической стрельбы в цирке Муссури — безумный Неточка против растерянного Станиславского — она бежала как из кошмарного сна. И когда стояла поздним вечером на симферопольском вокзале, думала, что вынырнула из одного сна в другой: гонка киношных машин прервалась, и главными стали светлячки, лукаво поблескивающие в темноте. Наступил покой — как ни странно.

В Ялту Ленни попала с компанией молоденьких актеров, которых встретила в симферопольской гостинице наутро после приезда. Они шушукались друг с другом, кривлялись, а на самом деле просто нервничали перед пробами и все причитали: «Русский Холливуд! Русский Холливуд!» У них было арендовано авто до Ялты, и Ленни поехала с ними. Знали бы детки, чем набиты ее шляпные коробки! Но Ленни решила не афишировать свои занятия. Шляпы — они и есть шляпы. Она усмехнулась, поймав себя на слове «детки» — ведь эти театральные воробьишки младше ее года на три-четыре… Всю дорогу она молчала, а в Ялте попросила остановить машину у первой же гостиницы на прибрежной линии. Она называлась «Три цветка». Там и заночевала. Наутро, проверив свои финансовые запасы, выяснила, что на двух счетах еще кое-что осталось, но не столько, чтобы усесться в деревянном креслице на набережной, смотреть на синюю скатерку моря и совсем не приподнимать попку. Лизхен порывалась приехать в Ялту, распустить над Ленни крылья, снять дачу, нанять врачей, лечить, спасать, обволакивать, успокаивать, увозить в Швейцарию и там опять лечить, спасать, обволакивать. Но и ей, и родителям были отбиты телеграммы с одинаковым текстом «Совсем не волноваться. Ждать новостей». Лизхен покудахтала, покудахтала и сдалась. Из газет Ленни узнавала о «деле Неточки», как она про себя называла то, что случилось в Харькове. На следующий день после бегства Ленни за Неточкой приехали родственники из Москвы и увезли его — упирающегося — домой. На вокзале Неточка устроил сцену. «Поймите, господин Станиславский — не человек и никогда им не был! — кричал он. — Господин Станиславский — воплощенное отрицание нового. Я отрицаю отрицание! Я утверждаю утверждение!» В Москве Неточку быстро освидетельствовали и признали невменяемым. Дело прекратили. Лилия, Михеев и Колбридж были отпущены из Харькова. Оборудование и киножурналы отдали. Шумиха вокруг несостоявшегося покушения постепенно стихала. Евграф Анатольев слал телеграммы, где настоятельно рекомендовал Ленни оставаться пока в Ялте. «Сиди тихо, не показывай носа в Москве», — гласила одна из его телеграмм. Ленни не понимала почему, но в конце концов догадалась: он хотел потихоньку свернуть проект, чтобы его имя больше не ассоциировалось с автоколонной, и боялся, что Ленни с ее непомерным и уже нежелательным энтузиазмом начнет наскакивать на него, требуя продолжения пробега, — не дай бог! — примется за монтаж фильма «по горячим следам», начнет показывать его где ни попадя и снова всколыхнет интерес к этому сомнительному дельцу. Интереса Анатольев к своей персоне хотел, а нездорового интереса — не очень. Хоть и утверждал, что как проводнику передовых идей ему наплевать на условности и общественное мнение.

Недели через три после ее приезда в Ялту объявился Колбридж. Как и было договорено, он дал объявление в газету «Раннее утро». Текст они придумали, когда Колбридж приходил к Ленни в больницу: «Предлагаем синематографические портреты детских утренников». И телефон. И хоть конспирация была уже не нужна — Ленни усмехнулась, прочитав объявление, — она позвонила по указанному телефону, и сердце у нее сжалось, когда телефонные проводки донесли до ее уха дребезжащее английское воркование Колбриджа: «Все нормально, милый командир. Машины выпустили, до столицы добрались без приключений, сдали оборудование в контору, Михеев сбежал из-под венца, Лилия вернулась на студию, а господин Анатольев укатил в Италию. Поеду и я съезжу на родину, милый командир…» Связь прервалась. Ленни засопела, сдерживая слезы: промчалась киноавтоколонна, и только дымок повис над пыльной дорогой, да и его развеет ветер через минуту. «Здрасьте вам — нюни!» — сказала ей пожилая дама, телефонистка, принимая трубку аппарата. Ленни улыбнулась и покачала головой. Нет уж, не нюни.

Прожив несколько дней в гостинице «Три цветка», Ленни одним прекрасным звонким утром набрела на крошечный беленький домик в кустах акаций и жасмина и едва только подумала, что хорошо бы укрыться за этими синими ставенками, передохнуть, прийти в себя, залечить ноющее плечо, намолчаться в конце концов всласть, как увидела на калитке объявление: «Сдается комната». В эту комнату с чужими фотографиями на стенах, глядящую на море с высокого взгорья, она и въехала с двумя своими шляпными коробками и дорожным мешком, в котором кроме ее нехитрых вещичек лежал еще маленький фотоаппарат, в последний момент его туда сунула заботливая Лилия. Ленни гладила его как котенка: это было все, что осталось от… от просквозившего сквозь пальцы прошлого, от московского кружения из кадра в кадр, с общего плана на крупный — кружения, в которое ее привез когда-то расписной трамвай. Как-то пришла телеграмма от Лизхен с вопросом, на какой адрес переслать письмо от Эйсбара. «Пусть себе лежит», — написала Ленни в ответ. Ибо какой смысл?

В домике Ленни жилось хорошо. Хозяйкина кухарка кормила ее по утрам творожниками. Дворик благоухал медовыми ароматами. Плечо почти не болело. Она бродила с фотоаппаратом по округе, забредая иногда в городской парк, где неожиданно нашла себе дело. В парке — платаны, розарий, женские шляпы, мужские трости, детский гомон — она наткнулась на фотобудку и предложила владельцу, старенькому поляку Лурье, открыть салон моментальной фотографии.

— Прямо так уж и моментальной? — прищурился тот.

— Почти.

Идея, которую Ленни подцепила у Колбриджа — промывать фотоотпечатки не водой, а спиртом, сокращая время сушки в десятки раз, — восхитила Лурье своей незамысловатостью.

— Не разумел бы понимать, но братик мой имеет в интерьере жизни аптеку, — провозгласил Лурье, и уже вечером на деревянном столике в павильоне красовалась пятилитровая бутыль со спиртом. — Начиная неизведанное, — произнес Лурье, поднял указующий перст, и работа закипела. Этот гордый палец красовался на первом глянцевом квадратике, который сох всего полтора часа, а отнюдь не целый день, как требовала того обычная технология. Значит, посетитель парка сможет сфотографироваться при входе в парк, совершить свой променад и отправиться домой, держа под мышкой конверт с фотографиями.

Лурье предложил малышке с фотоаппаратом поставить ее имя рядом с его на красочном объявлении, которое он самостоятельно нарисовал гуашевой краской: «Моментальные фотоснимки. Прогулка навсегда». Ленни предпочла остаться в тени — «не надо имени», — но заметила:

— Простите меня, господин Лурье, но вторая часть — «прогулка навсегда» — имеет несколько кладбищенский оттенок, вам не кажется?

Лурье поднял и опустил брови. Через час появился новый плакат: «Моментальная фотография. Изготовление снимков за час для вашего архива приятных воспоминаний». Ленни кивнула. Теперь она появлялась в парке в полдень и за день нащелкивала сотни снимков. Желающие иметь фото позировали при входе в ателье или покупали билет на съемку в парке — и тогда Ленни держала заказчика в объективе аппарата в течение ближайшего получаса. Нападение шарика мороженого на бойкого карапуза. Проказы юных гимназистов. Вручение букета цветов мамаше. И просто лица, лица, лица. Дело шло вполне бойко. В особенно радушное воскресенье — уж очень многие предпочли платановую тень знойному солнцу — Лурье не без застенчивости попросил у Ленни разрешения прикрепить к ее шляпке воздушный шар внушительных размеров на длинной нитке:

— Видите ли, на тонкой кожице я расположил изображение фотоаппарата, и каждый издалека увидит перспективу запечатления. А то ваша конституция уменьшает восторг некоторых — слишком мал фотограф, чтобы увидеть…

— Анатолий Леопольдович, вы из меня клоуна хотите сделать? — хмыкнула Ленни, однако рекламный шар привязала. В конце концов невелика проблема. Лурье и сам по утрам бродил со своим громоздким аппаратом вокруг центральной клумбы, но его давно мучил артрит, поэтому больше часа держаться на ногах ему было тяжело.

Воздушный шар с намалеванными на нем каракулями, снующий туда-сюда в двух с половиной метрах над землей, было первое, что привлекло внимание Кторова, когда он зашел в парк, надвинув шляпу и поправив темные очки в пол-лица. Шар пролетел над главной аллеей к карусели, и Кторов тоже зашагал туда. Забренчали, тронувшись, расписные деревянные кареты, и он подумал, что мог бы наконец воплотить свою мечту — под покровом ночи подкупить владельца и прокатиться в заводном экипаже, куда взрослых не пускают ни под каким видом. Между тем шар переместился в сторону зоологического павильона — географию парка Кторов знал назубок: не один год слонялся тут от аттракциона к аттракциону, предлагая помощь в починке механизмов. Значит, теперь пузырь завис, судя по всему, над домиком со стеклянными стенами, где в аквариумах разноцветные рыбешки бесшумно наворачивают круги. Не мигая, Кторов следил за пузырем, прислушиваясь к тому, как в голове у него шуршал чертеж — сами собой пересекались линии крепежа, защелки, узлы. Так обычно рождался новый механический гэг — пока он еще не знал, какой именно. И тут пузырь сделал ему ручкой — видимо, отвязался-таки от своего владельца и полетел по собственным делам. Прощаясь с ним, Кторов приподнял шляпу.

Солнце скоро скрылось, разноцветье клумб побледнело, толпа в парке поредела — наступило время обеда. Ленни собралась уходить, но тут взгляд ее — особый взгляд охотника, к которому она приучилась, собирая с Неточкой сюжеты для киносъемок, — остановился на интересной сценке. На одном из столиков неприметного кафе, притулившегося около забора, увитого плющом, была выложена гора винтиков, гаек и прочей металлической мелкотни, из которых чьи-то большие костистые пальцы выкладывали узоры — то так, то эдак, — видимо, продумывая схему работы какого-то механизма. Целый механический спектакль! Ленни стала щелкать фотоаппаратом. Раз! — и рука сгребла свое инженерное богатство со стола. Ленни перевела видоискатель и сфотографировала лицо: очки, прямая линия губ, будто не приспособленных для улыбки.

Допив стаканчик, Кторов отправился в сторону шапито, где предполагал встретиться с давними цирковыми знакомыми, которых хотел затащить в съемочные чертоги. Для фильмовых серий нужно все больше гэгов, один он уже не справлялся. Ленни посмотрела вслед высокому нескладному человеку и помчалась проявлять снимки. Вот бы снять сцену с руками и винтиками на пленку! Для фильмы, фильмы, которой она уже придумала название — «Фантом с киноаппаратом», — это был бы сквозной ход! Рифма, которая соединила бы все ее маленькие сюжеты, пойманные «врасплох»! Случайный посетитель кафе собирает и разбирает за столиком механизм мира. Как он заводится и почему останавливается. Сложив через полтора часа высохшие фотографии в конверт, она пришла к шатру шапито — вдруг странный верзила еще там? А Кторов как раз из шатра выходил. Так они и познакомились. И проболтали час. Возвращаясь вечером домой, Ленни обратила внимание на плакат, перегородивший улицу около синематографа «Вечерний бриз». Лицо без улыбки с прямоугольными чертами. «Печальный комик…» Бог ты мой, это же ее новый знакомый! С тех пор Кторов время от времени заходил в ателье Лурье и даже разрешил выставить свой портрет в витрине, чем несказанно обрадовал старика фотографа. А также водил Ленни к циркачам, где показал несколько своих будущих чудес, и на железнодорожную станцию, рассказал о фильме, в котором его партнером будет паровоз. О себе Ленни особенно не распространялась, но, кажется, и без слов он что-то знал. Смешную они представляли собой парочку — в сущности, Ленни едва доставала ему до талии. Однажды уж очень теплым и ласковым вечером она даже подумала — а не может ли быть у них… ну, интрижки, что ли? Так легко они вместе перескакивают в другие миры, совершенно, казалось бы, осязаемые и материальные. Однако «нет», — ответила она самой себе. Не стоит связываться с Кторовым. Ведь он… с ним надо быть готовой ко всему. Например, расстегнешь пуговички его рубашки — одну, вторую, третью, — а там не только впалая грудь и ребра, а еще в пупок заезжает игрушечных размеров настоящий паровоз… «Человек ли он, Кторов? Вот в чем вопрос», — размышляла Ленни, засыпая. И давно уже по ночам под кроватью шептались в своих металлических сундучках ее кинопленки. «Говорят, около Ялты растет целый студийный город… Если Кторов не выдумывает…» — бормотала во сне Ленни.

Оказалось, не обманывает. Как-то он сказал ей своим шершавым невыразительным голосом:

— Приходите в воскресенье ко мне на дачу. Я устраиваю прием.

— Вы? Прием? — поразилась Ленни, так не вязалось это слово с Кторовым. Если бы он пригласил ее в механическую мастерскую на сборку паровоза или в цирк на репетицию нового номера… Выяснилось, однако, что цирк все же будет, а главной циркачкой Кторов предполагает представить Ленни.

— Помните ваш воздушный шар? — спросил он. — А не хотите ли устроить трюк не «Девочка под шаром», а «Девочка на шаре»?

И они засели за разработку трюка.

Так Ленни попала на дачу Кторова, а, познакомившись с киношной братией и убедившись, что русский Холливуд — не фикция, не досужие сплетни, — принялась упрашивать Кторова устроить ей экскурсию по киногородку.

— Ну что вам стоит! — ныла она. — Я не буду мешать! Честное слово, совсем-совсем не буду! Посижу тихонечко в уголке, вы и не заметите.

Однажды он пришел к ней в парк и сказал:

— Сворачивайте съемку. Поедем в «Парадиз».

Ленни захлопала в ладоши, чуть не выронив фотоаппарат из рук, запрыгала вокруг Кторова, заверещала. По дороге она так крутилась по сторонам, так подскакивала на сиденье, что Кторову приходилось держать ее за пояс коротких штанишек, чтобы она не вывалилась из его открытого авто. «Новый Парадиз» потряс Ленни. Цепь павильонов, выстроившихся у линии моря. Не виданные ею доселе диковинные лампы, камеры, краны, всюду проложены рельсы, по ним ездят тележки, на тележке — высокий стул, на котором сидит оператор. Одни операторы крутят ручку камеры, другие просто смотрят в глазок. Как же так? Оказывается, внутри камеры есть специальное приспособление — Кторов называет его «батарея», — аккумулирующее электричество. Камеры работают от электричества, а батареи привозят из Америки. Сотни людей суетятся, кричат, бегают туда-сюда, движутся по одной им известной траектории и почему-то попадают в нужное место в нужное время. Хлопают одновременно десятки хлопушек. Десятки ртов одновременно кричат «мотор!» и «стоп!». Ленни была ошеломлена масштабом и размахом происходящего. Даже на кинофабрике Студенкина — самой большой в Москве, — где она бывала не раз, все было мельче, тише, беднее, скучнее. Здесь же перед ней простиралась целая страна кино с морями, долами, горами, лесами, городами, дорогами и жителями, которые населяли эту страну и среди которых она мечтала быть.

— А что там, в море? — спрашивала она.

— Корабли. Снимаем морские приключения, — равнодушно отвечал Кторов.

— А там, на горе?

— Декорация. Специально построили — старинный замок. А вон там, — Кторов указывал на огромные причудливые строения, — марсианский город для космической одиссеи графа Толстого «Аэлита».

— Можно взглянуть?

— Пойдемте.

Они подошли к марсианскому городу как раз в тот момент, когда оттуда выходил Ожогин. Увидев приближающихся Кторова и Ленни, он сделал инстинктивное движение, чтобы скрыться или, по крайней мере, сделать вид, что не заметил их. Настроение сразу упало. Ему стало тоскливо и тягостно. Видеть их вдвоем было так мучительно, что он сам удивился силе этого чувства. Он резко развернулся, намереваясь уйти, но было поздно — они заметили его.

— Александр Федорович! — радостно воскликнула Ленни, давно забывшая о том, что он обидел ее на приеме у Кторова, и бросилась к нему. — Как у вас тут!.. Как у вас тут!..

Ей не хватало слов. Она приплясывала вокруг него, и солнечные лучики били из ее сияющих глаз. Он стоял ослепленный этим все поглощающим сиянием, а когда через несколько мгновений зрение вернулось к нему и он снова увидел ее — подпрыгивающую, размахивающую руками — и смог сосредоточиться, новое обстоятельство заставило его изумиться: он потерял слух. Он смотрел на восторженное личико Ленни, на ее маленький, мячиком скачущий рот и понимал, что она что-то очень быстро говорит. Только вот — что? Он встряхнул головой. Наваждение рассеялось, и он услышал — нет, не Ленни — Кторова.

— У вас есть полчаса, Александр Федорович? — Кторов, как всегда, без модуляций, однако довольно фамильярно обратился к Ожогину. — Поводите по территории эту прекрасную девицу, а то мне пора на грим.

И не успели они опомниться, как он повернулся к ним своей прямой жесткой спиной и зашагал прочь. Ожогин кашлянул.

— Так куда вас повести, мадемуазель Оффеншталь? — хрипло спросил он.

Ленни была смущена.

— Простите, Александр Федорович, вам, наверное, некогда. Я пойду, — пробормотала она.

Он вдруг испугался, что она действительно сейчас уйдет.

— Нет, нет, не уходите, — поспешно проговорил он. — Я совершенно свободен. Что вы хотите посмотреть?

Ленни хотела посмотреть, как монтируют фильмы, и он, забыв о двух назначенных встречах и необходимости именно сегодня просмотреть счета и подписать несколько договоров на поставку оборудования, повел ее к монтажным. Мимо промчались разноцветные вагончики — вся территория «Нового Парадиза» была прошита специально проложенными дорожками, по которым раскатывали смешные маленькие трамвайчики, развозя киношный люд из конца в конец студии. Ожогин подумал было, не прокатить ли Ленни на таком трамвайчике, но тут же сообразил, что на трамвайчике они доедут до монтажной всего за пять минут, а вот если идти кружным путем… И он повел ее по еле заметной тропке, вьющейся между соснами, тропке, которая, делая огромную петлю, огибала всю территорию «Парадиза».

Она жадно, глотая от нетерпения слова, расспрашивала его о том, какие камеры используют, и как выставляют свет, и как сушат и проявляют пленку, и на каких монтажных столах работают, и какие новые объективы пришли из Германии, и вообще — как начинался «Парадиз», и что еще осталось сделать. То и дело она оборачивалась к нему, глядя снизу вверх горящими глазами, обдавая его их теплым светом, задевая рукав его пиджака то плечом, то взлетающей кистью руки. Он отвечал ей подробно, обстоятельно, раздумчиво, каждый раз вздрагивая от ее прикосновения, чувствуя приливающий к щекам жар и делая над собой громадное усилие, чтобы вникнуть в смысл ее вопросов. Вдруг она споткнулась о вылезший на дорожку корень сосны и уже летела вниз, грозя распахать землю носом, но он подхватил ее, приподнял, как ребенка, поставил на ноги и тут же, смутившись, отдернул руки. Она не заметила его смущения, как, кажется, не заметила ни своего несостоявшегося падения, ни его помощи.

— Вы — удивительный человек, Александр Федорович! — воскликнула она, обращая к нему раскрасневшееся от возбуждения лицо.

— Я? — растерялся он, не ожидая такого резкого перехода разговора на его скромную персону. — Почему же удивительный? Самый обыкновенный.

— Да потому что! Потому что! — с жаром сказала она. — Вот это все… — она развела руками, как бы охватывая одним жестом огромные пространства «Парадиза», — …и все это — вы!

— Ну, почему я… — бормотал он, отворачиваясь и пряча от нее жалкое, растекшееся от самому ему непонятных чувств лицо. — Мы все тут… И Василий Петрович, и Нина Петровна, и много…

— Все не считаются, — по-детски перебила она его. — Все — это прибавка. Всегда есть кто-то главный. Ведь это ваша идея? — Он кивнул. — Вот видите. Значит, вы за все отвечаете. — Она помолчала. — Любовные драмы, приключения, полеты в космос… — задумчиво проговорила она. — Я понимаю, Александр Федорович, все это красиво. Но ведь это неправда. Так в жизни не бывает.

— Что не бывает? Любви?

— Не бывает любви, как в кино. Камера неподвижна. Актеры произносят заученные реплики, делают заранее отрепетированные жесты. Их лица подсвечены искусственным светом. Финал известен. Все предсказуемо и потому неинтересно.

— Но это же кино, в нем все условно.

— Неправда! — горячо воскликнула Ленни. — Кино может быть другим! У меня есть пленки. Я ездила несколько месяцев с киноавтоколонной. Мы снимали прямо на улицах, ловили жесты, выражения лиц, порывы, спонтанные чувства. Там, на этих пленках, — жизнь как она есть, непридуманная, несконструированная, жизнь врасплох. И знаете, что получается? Жизнь непредсказуема, но, когда вмешивается камера, выявляется гармония, логика непредсказуемости. Камера, как волшебная палочка, превращает хаос в порядок.

— Это можно придумать, — усмехнулся Ожогин, — и, быть может, даже снять. Но сделать из этого фильм невозможно.

— Почему? Очень даже возможно!

— Да это все поэзия, эфир! А где сюжет? — вскричал Ожогин, всерьез задетый этим разговором.

— Сюжет — ерунда. Можно придумать что угодно. Что вы все — сюжет, сюжет! А жизнь, по-вашему, что — готовый сюжет? — И Ленни в сердцах рубанула воздух сжатым кулачком.

— Кино не равно жизни!

— Кино равно жизни!

Вдруг оба разом остановились смутившись. Им стало странно и неловко, что они так разгорячились. С чего бы это? Неужели только кино ввело их в такой раж, в такой яростный спор, в такое возбуждение? Постояв молча несколько секунд, они тихо пошли дальше, не глядя друг на друга.

— Какой же фильм вам хотелось бы снять? — наконец спросил Ожогин.

— Представьте себе человека, который работает оператором на кинофабрике, — задумчиво начала Ленни рассказывать то, что по ночам нашептывали ей пленки в двух шляпных коробках, прячущихся под кроватью. — Днем он в павильонах снимает мелодрамы, а ночью, во сне, видит совсем другое кино. Ему снится, что он снимает руки какого-то человека. Руки зачерпывают воду из таза, берут бритву и помазок, наливают в чашку чай, размешивают сахар, гладят детскую головку, покупают у мальчишки газету, хватаются за поручень трамвая, кладут кирпич, разламывают хлеб — и так целый день до вечера, когда они снова зачерпывают воду и плещут на лицо. Так в руках воплощается портрет человека. А может быть, оператор снимает руки разных людей и показывает один день жизни целого города. А утром он просыпается и снова идет на кинофабрику снимать мелодрамы… — грустно закончила Ленни.

— Но вы можете показать, как его руки снимают камеру со штатива и уносят на улицу, — улыбнувшись, заметил Ожогин.

— Да, правда! — обрадовалась Ленни.

— Вы покажете мне свои пленки?

— Они не готовы. Их надо смонтировать, кое-что доснять. Когда-нибудь покажу. Не знаю только когда.

Они дошли до бывшей усадебки, где теперь располагались монтажные. Навстречу им с выпученными глазами бежал Петя Трофимов.

— Александр Федорович! — закричал он, увидев Ожогина. — Ну можно ли так! Немцы ждут два часа! Я уж обыскался!

— Иду, иду! — поспешно отозвался Ожогин и обернулся к Ленни. — Простите, мадемуазель Оффеншталь, я должен идти — дела. Петя проводит вас дальше.

Он взял ее руку, церемонно поцеловал и на несколько мгновений задержал ее детскую ладошку — зернышко, утонувшее в скорлупе ореха, — в своей большой ладони. Его рука была теплой, и эта теплота удивила ее. Она привыкла к рукам Эйсбара, которые были обжигающе горячи, когда он желал ее, и обжигающе холодны, когда желание удовлетворялось и он становился равнодушен. Она улыбнулась.

— Можно прийти еще?

— Почту за честь.

Через час из окна своего кабинета Ожогин увидел, как Ленни выходит из ворот «Парадиза» в сопровождении Кторова. Он провожал их взглядом до тех пор, пока они не скрылись из вида, и, дав себе слово впредь не думать о ней, почти успокоился. Но вечером, на террасе дачи, за чаем вдруг начал рассказывать Чардынину и Зарецкой о странных идеях Ленни, избегая называть ее по имени — «эта девочка» говорил он, опасаясь, видимо, что при упоминании имени голос выдаст его.

— У нее есть съемки, из которых она хочет сделать фильм, но над ними надо работать, — закончил он.

— Так дай ей монтажную! — мгновенно отреагировала Зарецкая. — Пусть девчонка работает, может, что и выйдет.

Ночью в своей спальне Ожогин, заложив руки за спину и выставив вперед упрямый лоб, долго ходил из угла в угол. Решал, как предложить Ленни свои услуги в работе. Написать письмо? Прислать Петю Трофимова? Попросить Кторова передать предложение? Все представлялось ему почему-то неприличным и каким-то ненатуральным. Все казалось, что Ленни увидит в его предложении и нежелании лично сделать его скрытый смысл. И он решил, что с утра сам поедет в городской парк, где Ленни баловалась своими моментальными снимками.

Глава 3

Эйсбар возвращается

Щуплый репортеришка Авдей Дроздов вился в одесском порту в надежде пробраться в дирекцию морского пароходства и выпросить наконец себе место в одной из корабельных газет, как вдруг увидел, как по трапу, брошенному на берег с «Великой Елизаветы», трехпалубного лайнера, только что пришедшего из Индии, спускается не кто иной, как Сергей Эйсбар, режиссер знаменитой «Защиты Зимнего». Эх, бойко писал о нем один из дроздовских сотоварищей по газетному перу. Как там было? «С помощью синематографа Эйсбар управляет историей — как средневековый летописец, который брутальным росчерком пера на столетия вводит в заблуждение целые народы». Подкатиться, взять интервью? Начнется: «устал», «завтра справьтесь в гостинице». И Дроздов решил просто тиснуть заметку о возвращении Эйсбара из путешествия с новой удивительной фильмой. Статейку перепечатала и столичная газета, однако шумихи не было.

С корабля Эйсбар сразу поехал на железнодорожный вокзал и купил билет на первый же поезд в Москву. Долго грузили его поклажу. Он взял два купе. Чувствовал себя довольно отвратно: располнел — не сильно, но часто становилось тяжеловато дышать. Море утомило его: всю дорогу оно казалось закрытым занавесом, в колышущуюся стену которого вынужден вместо спектакля утыкаться взглядом театрал. Мелькание сменяющихся пейзажей за окном поезда подействовало успокаивающе. После пряных красок Индии зимняя Москва показалась снятой на черно-белую пленку. На набережной, напротив храма у Пречистенских ворот, высилось нагромождение квадратов из стекла — значит, конструктивисты все-таки нашли поклонников своего функционального стиля. А Федор Шехтель, автор сказочных особняков, которые целой клумбой расцвели в районе Арбата еще в 10-х годах, видимо, получил право на строительство павильонов подземной железной дороги. С подземкой Москва затянула — в европейских столицах метро функционировало уже не один десяток лет. Эйсбар вспомнил, что газеты судачили об этом полтора года назад, когда Индия только была в перспективе. Да, Шехтель молодец! Таксомотор вез Эйсбара по знакомым вроде улицам, но через каждый квартал возникали неизвестные ему строения, увенчанные большой буквой «М». Вензель буквы — с изгибом древнерусской каллиграфии. А входные павильончики на станции подземки выполнены в разных стилях: мавританский, бухарский, готический, викторианский и просто выдуманные архитектором драконы, заглядывающие в окна, рыбы, помахивающие хвостами над дверным порталом. Эйсбар развернул газету — поморщился, обратив внимание на заметку о своем прибытии, и уткнулся в дискуссию о том, что «…Шехтель и его станционные павильоны превратили столицу в город-сон». Да уж, есть немного. Эйсбар вспомнил поразившие его «Ворота Индии» в Бомбее. Оглянулся на второй таксомотор, который вез его багаж. И мысли снова пошли по кругу.

Какими радужными были первые месяцы съемок и к какому развалу все пришло. Он объехал несколько провинций, ощутил, что значит находиться в грязи людского месива, и понял, как снимать эту кашу, в которой одна плоть неотделима от другой. Написал сценарий: европеец вместе с тибетским монахом ищут ребенка, в которого реинкарнировался Будда. История об анонимном боге, которого толпа не знает, но которому инстинктивно подчиняется. Он уже видел, каким должен быть фильм, и знал, что тот станет революцией не только для русской, но и для европейской аудитории. Действительно, из Германии и Англии пришло оборудование: специальные краны, которые позволяли камере зависать над съемочной площадкой в высоких точках, операторские тележки. Англичане явно предполагали строить здесь, в стране вечного лета, большую студию. На паях с ними был арендован самолет. И, однако, все происходило в каком-то мареве — будто не ты сам ходишь, отдаешь указания, выбираешь, а тебя несет облако, наполненное густым пряным дымом. Оно не отпускает ночные сновидения, в нем слоятся мысли — ненужные цепляются за нужные, наслаиваются одна на другую. Нет ясности. И нет в голове порядка, который Эйсбар любил.

Жорж Александриди был невыносим. Делать ему было особо нечего, и он валялся целыми днями во влажной духоте гостиничного номера, который — к неудовольствию Эйсбара — оказался смежным с его собственным, жаловался на англичан. Англичанок называл неоструганными досками — «жестки и шершавы», их мужья досаждали ему тем, что даже в постели говорили о футболе и политике. И те и другие быстро ему надоели, и он переключился на местное население. Пристрастился к марихуане. Сначала курил по вечерам, отправляясь в гости к знакомым, которых он тут же завел в изобилии, а потом — и днем, и утром. Сладкий запах травы был повсюду. Эйсбар тоже пробовал курить, но был в результате раздражен — ему не понравилось, что размывается картина мира. Он точно знает, какой она должна быть и какие действия надо совершить, чтобы ее своим внутренним зрением видел не только он, но и люди в кинозале. Эйсбар любил ставить точки и восклицательные знаки, а здесь все тонуло в многоточиях. И запах! Приторный или сладковато резкий, он оказался больше чем эфиром, он материализовался в заразу, которая поначалу незаметно, но последовательно травила съемочную группу и съемки. Зараза дезорганизованности. Люди уходили со съемки посреди дня, бросив все на половине эпизода. Осветитель опускал лампу на землю и спокойно покидал площадку. Гесс безуспешно пытался все делать сам и сохранять сосредоточенность. В один прекрасный день ассистент Эйсбара улыбнулся и уехал с какой-то англичанкой на север. Больше они его не видели. Оказалось, что съемочные записи, которые он вел, — номера эпизодов, дублей, точки съемки — в полном беспорядке, а частью потеряны. Сейчас, вернувшись в Москву, Эйсбар с ужасом думал о том, что снятые, неснятые и снившиеся влажными беспокойными ночами эпизоды слиплись в его сознании в один громадный неподъемный ком. Надо отсматривать весь материал, дубли, искать кого-то, кто будет разбираться в записях. Где, например, эльф Ленни? Вот кто помог бы… И эта катастрофа со статистами, в которой он виноват совсем не в той мере, в какой представляла британская газета, выходящая в Бомбее. С того бессмысленного крушения моста все и началось.

Таксомоторы остановились около дома Эйсбара почти одновременно. Эйсбар вышел из машины и едва не поскользнулся на подмерзшем тротуаре, но удержался на ногах, найдя точку опоры в виде сугроба. В не по сезону легкие туфли сразу набился снег. От свежести снега и яркого простого света ему неожиданно полегчало. Воспоминания отступили. Дома. Нигде не пахнет приправой карри. Как-нибудь все уладится. Он подошел ко второй машине, приоткрыл дверь и назвал шоферу адрес.

— Там вас встретят. Обо всем договорено, — сказал он на ломаном английском темнокожей немолодой женщине, закутанной в одеяло поверх ярко-оранжевого сари. Та кивнула. И приподняла край пушистого шерстяного платка. Появилось личико младенца, совсем крохи, месяца три от роду. Его глаза бессмысленно блестели — как две маленькие лампочки, притороченные к игрушке незадачливым инженером. Один — карий, другой — зеленый. Совсем как у Эйсбара.

Да, в багаже Эйсбара имелся еще и младенец и при нем — кормилица: а как иначе везти визжащий, сопящий и какающий груз через океан? Мать младенца, сама почти подросток, была мертва. Повадками похожая на птицу, она несколько раз пыталась подстеречь «начальника белого театра» — Эйсбара — в съемочных декорациях. Вытягивала нос из-за ящика, как синица, поводила головкой вправо-влево и снова пряталась. Эйсбар однажды скользнул неузнающим взглядом — как узнать? они все на одно лицо! — по ее фигурке и подумал, до чего халтурно работают костюмеры! Даже настоящий живот толком не могут сделать. Вот к девчонке привязали воздушный шар, никакого отношения не имеющий к карандашику ее тела. Ткни пальцем, и шар под сари лопнет.

Когда они только прибыли в Бомбей, Жоренька быстро оценил масштабы местного телесного блуда. Каковой, блудом, собственно, и не считается. Во взгляде Жореньки установилось выражение растерянного восхищения, и глаза его всегда были мутны от нескончаемой сладкой неги.

— Верите? Не знал, что чресла могут пребывать в таком весельи сутками! — радостно откровенничал Жоренька. — Как клоунада, растянутая на весь день! Как сахарная нота, не смолкающая весь вечер! Как…

— Спасибо, Жоренька, хватит.

Один светловолосый англичанин — новый друг Жореньки — отвез их к спрятанным в листве храмам, в камне которых произрастали барельефы, чьи сюжеты не снились и «французским» фривольным открыткам. Изгибы соединений гладких каменных тел и сопровождающие их блаженные улыбки каменных глаз без зрачков привели Александриди в неистовое веселье — он упал на траву и захохотал во все горло. Эйсбар отнесся к скульптурному буйству с недоверием. На Жореньку же смотрел с брезгливым недоумением, удивляясь самому себе, как мог он столько времени находить в этом валяющемся перед ним теле возбуждающую податливость живой скульптуры. Ведь скульптуры всегда чисты. Вскоре он с облегчением съехал из гостиницы на частную квартиру, которую уже готовили для него. Молчаливый, сдержанный и по-пуритански воздержанный Гесс и без того давно кидал на него удивленные взгляды, под которыми Эйсбар, привыкший всегда и во всем быть правым, непроизвольно ежился. Хорошо еще, что больше «своих», русских, в группе не было — наняли людей в английской миссии.

Местный черноглазый помощник, свистя что-то на своем языке, возил их по дворцам, похожим на пряники, глазурью расписанные, и альковные барельефы обретали, с позволения сказать, плоть. Совокупления Эйсбара в конечном счете разочаровали — плоть казалась ему месивом, болотной жижей без дна и поверхности, которая не затягивала, а унаваживала, как грязевая ванна в санатории. Да, расслабляла до предела, точнее, без предела — но именно это и вызвало у Эйсбара раздражение. Его лишали позиции силы, поскольку отменялось само понятие силы. Ни победившего, ни побежденного. Эйсбара даже стошнило после первого местного телесного эксперимента, и дальше он старался практиковать воздержание.

Мать ребенка погибла в катастрофе на мосту вместе с двумя сотнями статистов. Сколь долго она прожила на съемочной площадке, теперь уж никто никогда не узнает — слонялась ли она по ней с самого начала или ее кто-нибудь привел в разгар съемок в поисках денег от «высокого белого человека». Видимо, она была одной из первых, с кем Эйсбар познавал науку местной горячительной гимнастики и кого за природную склонность к меланхоличному круженью вокруг известной «оси» Жоренька звал «чистая юла». А вскоре Эйсбара начали мучить сны, полностью повторявшие то, что происходило днем, но в черно-белом варианте — будто происходившее было проявлено и отпечатано на пленку. Явь и сон путались в голове, и, когда он смотрел в видоискатель камеры, у него иногда выступала испарина: он не понимал, что видит — вчерашний ли, завтрашний сон или подготовленную для съемки мизансцену? Надо ли кричать Гессу «мотор! начали!»? Или Гесс посмотрит на него, как на полного идиота? От пряной еды его то и дело лихорадило, он без конца жевал хининовые таблетки, однако это не помогало. Голова кружилась в самые неожиданные моменты. Иногда, когда влажный ветер нес его приказ — «Всем статистам сдвинуться вправо!», «Всем статистам подать влево!» — и бывший матрос, русский, нанятый переводчиком, свистел его слова на местном наречии, он ловил себя на том, что твердо не знает, где право, а где лево. Эйсбар находился в основном в двух состояниях — или злился, или забывался сном. Лишь на рассвете и на закате, когда в окружающей реальности проступала хоть какая-то логика, в соответствии с которой свет уступал темноте или наоборот, он мог сосредоточиться и рисовать планы для съемок.

Эпизод потасовки жителей деревни с колониальными солдатами готовили несколько дней. Достаточного количества белых лиц для средних планов британцев не нашли и решили снимать масштабную, густо населенную копошащейся массой людских тел сцену издалека. Возникла проблема: рекруты из белого населения — бывшие мелкие чиновники британской миссии — отказались от съемок, прознав, что эпизод будет сниматься на мосту.

— Мост дряхлый! Я бы не рисковал! — рявкнул во все горло старикан с красными прожилками на лице, и его послушали остальные храбрые британцы.

Стали советоваться с местным консультантом. Тот ездил в какое-то управление — или врал, что ездил, — привозил карты и чертежи, из которых выходило, что снимать все-таки можно. Мост нависал над мутной водой, по обе стороны от берегов реки поднимались лесистые горы. Консультант залезал под мост, вымерял стяжки, цокал языком, свистел и качал головой: «Да! Да!» Снимать Эйсбар собирался на закате — против красной тарелки солнца — и продолжать с наступлением темноты, чтобы статисты казались фигурками, вырезанными из черного картона. Многократно увеличенный кукольный театр теней. Были привезены и собраны мощные прожекторы, которыми предполагалось освещать вечернюю съемку. Почти все было готово. Эйсбар то и дело отодвигал оператора, заглядывая в глазок объектива.

— Может, сегодня сам встанешь у камеры? — спросил в конце концов Гесс. Эйсбар кивнул, и они поменялись местами. Дальнейшее Эйсбар видел через глазок видоискателя. Около сотни крестьян вышли на мост с одной стороны и десятка четыре солдат — с другой; включили прожекторы. Застрекотала камера и… остановилась.

— Вяло! Вяло идут! — закричал Эйсбар в рупор, как будто массовка могла его понять. Здесь она напоминала ему траву, податливую, трепещущую от дуновения ветра и безразличную. — Солдатам наклониться вперед, ружья вперед, идти как одно целое!

Матрос переводил, а Эйсбар злобно смотрел ему в лицо, пытаясь различить в птичьем квохтанье неведомого языка свои слова. Матрос замолчал и, обиженный, ушел в палатку.

— Это еще что такое?! — заорал Эйсбар. В группе людей, столпившихся на площадке, он искал глазами своего помощника, пока не вспомнил, что тот несколько дней назад исчез. Адовы куклы! Теперь надо идти извиняться перед переводчиком! Однако матрос уже возвращался, очевидно, приняв добрую порцию джина. Эйсбар приветственным поклоном елизаветинского театра пригласил его в кресло. Тот откланялся в ответ и уселся. Ритуал был соблюден — можно продолжать. Сняли еще дубль, который Эйсбару опять не понравился.

— Матвей Тимофеич, — наклонился он к переводчику. — Не могли бы вы им внятно объяснить, я имею в виду солдат, что надо идти в ногу. В ногу! Ать-два! Пожалуйста, съездите к ним в коляске, скажите доброе слово, как вы умеете.

Матвей Тимофеич горделивым жестом вытер усы и важно кивнул. Эйсбар и Гесс переглянулись, подмигнув друг другу. «Сейчас снимем, сейчас будет… знаю…» — бормотал себе под нос Эйсбар. Диск солнца приближался к горизонту. Эйсбар понимал, что на черно-белой пленке он будет казаться рисованным театральным задником — вот и хорошо. Ему захотелось сделать странную сцену, которая в неожиданный момент перевернет весь фильм, — циничную, пародийную. Акцент, меняющий на мгновение смысл всего происходящего. Это будет эпизод, который покажет комическое бесплодие массовых баталий. Театр теней, снятый в натуральную величину, — это и станет странным акцентом. Солнце зацепилось за горизонт, свет ушел из воздуха, включили прожекторы. Статисты двинулись: покачнулась и повлеклась волной толпа слева, маршем в ногу застучала каблуками переодетая в колониальную форму массовка справа. Мост вошел в резонанс с шагами марширующих. Камешек выпал из-под основания, потом еще один, и… центральный проем моста рухнул. Съемочный люд замер в оцепенении. На мосту началась паника. Статист с рыжим париком на голове, одетый английским офицером, балансировал на краю разлома, а потом рухнул за первой шеренгой солдат. Эйсбар не отрывался от видоискателя. Он опять не понимал: это завтрашний сон, сегодняшний или реальность? Быстро темнеющий воздух наполнился криками и визгом. Камера работала, пока не кончилась пленка.

Бомбейская британская газета обвинила Эйсбара в халатности, повлекшей за собой гибель двух сотен людей, и в том, что в минуты катастрофы камера продолжала работать и шли съемки. Последнее обвинение Гесс опроверг, заявив, что он, как оператор, находился в стороне от камеры и, значит, она была выключена. Однако британцы готовы были раздуть большой конфликт и под сурдинку выдворить русскую съемочную группу из страны. Как вдруг публикации прекратились. Эйсбар решил, что не обошлось без дипломатических ухищрений князя Долгорукого, который, впрочем, напрямую ему ничего не писал. Тем не менее легкое похлопывание по плечу невидимой дланью Эйсбар почувствовал. И это было неприятно.

Через два дня после аварии на пороге его дома появилась старушенция в оранжевом сари, которая стала тыкать ему в нос цветастой авоськой. Авоська пищала. Эйсбар пустил старуху в дом, дабы избежать непонятного спектакля на улице. Пришлось призвать матроса-переводчика, который выслушал хлопотунью и сообщил: «…Мать ребенка покоится на дне реки вместе с другими великими актерами, а начальник театра — это они вас так величают — должен взять дитя». Эйсбар пожал плечами: этого еще не хватало. Старушенция ловко пронырнула вглубь гостиной, к столу, и развернула кулек. Эйсбара охватило чувство брезгливости, которое усилилось, когда он бросил взгляд на сморщенное тельце. Брови домиком. Один глаз карий. Другой зеленый. Как у самого Эйсбара. Как у его отца.

— Она говорит, что мать ребенка, упав в реку, реинкарнировалась в рыбу и солнечные лучи будут греть ее через толщу воды, — произнес переводчик.

— Да, ладно тебе, Матвей, нести эту чушь про реинкарнацию, — зло ответил Эйсбар.

Дальше — формальности. Матвею Тимофеичу за молчание было выплачено вознаграждение, которое он благосклонно принял. Для ребенка нашли кормилицу. Эйсбар поселил ее в дальней комнате. С помощью телеграмм, в изобилии отправленных из Бомбея и с борта парохода, на котором через две недели Эйсбар отбыл в Россию, были сняты две комнаты в доме Беланже на Арбате и нанята помощница. Не очень верилось, что «существо» — так Эйсбар называл про себя ребенка — выживет в северном городе. Впрочем, он не очень этого хотел.

Дома его ждал хлам, осевший в комнатах с момента сборов, и телеграмма, подписанная секретарем князя Долгорукого, товарища министра по вопросам идеологии. Князь ждал его к себе по прибытии; синематографические материалы по описи должны были быть сданы в студийную контору. «Ах, Долгорукий — всюду-то у него руки», — злобно пробормотал Эйсбар и, рухнув в свое любимое продавленное кресло, достал портсигар, свернул сигарку, вдохнул дым с холодной фиалковой отдушиной — и только теперь огляделся. Декорации закончившейся жизни. Ворох черновиков к фильму, который теперь вызывает оскомину скуки. Две потрепанные книжки сценария об обитателях пивнушки на Рогожском рынке — помнится, хотелось за него взяться, чтобы попугать того же Долгорукого злобными алчными физиономиями революционных деклассантов. Брошенные вещи пахнут старостью. В стекле книжного шкафа узкая фоточка Ленни Оффеншталь: подпрыгивает на одной ножке — эдакая цапля-гимназистка, гвоздик в шляпке, который оказался очень крепким, судя по слухам. Впрочем, у этой девчонки было главное — совершенно естественная, безоговорочная смелость. Найти ее? Нет, веселое, свежее, безоглядное — это, пожалуй, сейчас не для него, слишком будет походить на выстрел в упор.

Он встал, подошел к шкафу — распахнул дверцы: на вешалках затихли висельники в виде темных костюмов, две черные блузы, синее бархатное пальто с собольим воротником — форсил после оглушительного успеха «Защиты Зимнего». Поморщился — теперь эти мрачные цвета вызывали брезгливость. Надо было и правда сбежать там, в оранжевой Калькутте — потеряться, раствориться, купить немецкий фотографический аппарат и наняться к какому-нибудь англичанину снимать события в местном клубе или роды маленьких наследников больших изумрудов. Назвать ателье «Одно мгновенье на закате».

Так, не расстегнув чемоданы, он и уснул, не раздеваясь, на диване, закутавшись в старый плед. Проснулся на рассвете, вышел на морозный воздух, узнал у дворника, в какой ресторации можно получить завтрак.

Когда князь Долгорукий пришел в присутствие — после несколько внушительных порций кофе с молоком и армии булочек с медом, от которых его напрасно пыталась отучить обворожительная Лизхен, — ему сообщили, что господин Эйсбар был утром, не дождался и теперь вернется после обеда. Князю любопытно было взглянуть, как изменила лучшего режиссера империи заморская страна. Безусловно, на съемки он заслал сексота-переводчика. Кажется, Эйсбар жаловал Матвея Тимофеевича Птицына, любившего представляться «клиенту» матросом. Жовиальный человек — завитые усы, уютная основательность: таким неврастеники сразу доверяют. Надежный Матвей Тимофеич и руководил погрузкой пленок.

До последнего момента Долгорукий не верил, что Эйсбар вот так просто возьмет и вернется в Россию. Он прекрасно помнил наполненный ненавистью взгляд Эйсбара в тот день, когда из знаменитой ныне «Защиты Зимнего» именно он, Долгорукий, приказал изъять эпизод, в котором буйная фантазия автора обрекала царскую семью на смерть. А тапер омерзительно ловко и «выразительно» обыгрывал в высоких октавах стоны великих княжен! Ничего святого! Тапер лишился ангажемента пожизненно, а Эйсбар, как подтвердилось, слишком хорошо покупается на бюджеты помпезных постановок. Сверкнул ядовитым взглядом и стерпел. Фрагмент пленки успели вырезать прямо перед премьерой, когда публика уже прогуливалась по фойе Мариинки, а режиссер принимал поздравления. И ведь был, каналья, приглашен в царскую ложу для благосклонной благодарности. И ведь вовремя выявили крамольную фантазию! Страшненький эпизод — зачинщики переворота, будто бы вырвавшие у Временного правительства власть, решаются на полное изничтожение царской фамилии и сбрасывают тела в шахту. Талантливо снял зверье беспардонное — «яркий визуалист», так кажется, его критики величали. Чуть не прохлопали. Однако успели — работали грубо: пленки резали прямо в проекционной. Ах, был бы у Эйсбара нечаянно пистолет — начал бы палить прямо из ложи, увидев, что его гениальное творение, видишь ли, обкорнали. Ох уж эти авторы — цирк амбиций, и амбиции те скачут, как зайцы на сковородах, да как слоны топают!

Долгорукий вдруг разнервничался. Эйсбар — крепкий господин. Вот двести человек массовки одним приказом на погибель послал в Калькутте и, говорят, глазом не моргнул. Можно было англичанам отдать его на растерзание или в местную тюрьму сплавить — но ведь сам император заступился, просил посодействовать. Уж больно ценят они «Защиту Зимнего», на века сделанную. Сто лет пройдет и двести, а все будут зрители смотреть, как насмерть стояли молоденькие офицеры в Зимнем дворце, и у самого юного выкатилась одна слеза, и в ней, как в волшебном сферическом зеркале, отразился оскал революционных матросов и их предательские штыки. Ах, из-за таких кадров и приходится мириться с этим, с позволения сказать, национальным талантом.

Долгорукий встал у окна — снова пошел снег, и улицы и переулки быстро превращались в лабиринт из уютных белых перин. Его контора располагалась на девятом этаже нового доходного дома в Замоскворечье, совсем недалеко от Кремля, дом стоял на горе, и вид открывался необыкновенный.

Без стука отворилась дверь, и вошел Эйсбар. Загорел, теперь стал уж по-настоящему нагл. Мужлан. Слухи про его поганую связь с еще одним любимцем публики — Жоржем Александриди — видимо, не пустое место.

— Сергей Борисович, рад приветствовать! Польщен визитом, — спокойно проговорил князь, не подавая виду, что зол на неожиданное, минуя секретаря, вторжение. — Значит, из дальних странствий…

Гость пожал плечами, демонстрируя явную несклонность к официальным приветствиям.

— Да, и правда, что говорить. Мы же все увидим в вашей новой великой фильме, которая всколыхнет русскую и европейскую общественность. Тема Бога и человека, реинкарнаций, индуистская философия — это так модно сейчас, нам всем, северянам, пора посмотреть на Восток. — Князь болтал, подступаясь к единственному вопросу, который его интересовал. — Про великое несчастье на съемках мы знаем. Располагаете ли вы документальными свидетельствами? — спросил он прямо.

Эйсбар лениво покачал головой; он так не произнес еще ни одного слова.

— Ну ведь врете, Эйсбар. Чтобы вы — и не сняли.

По тону князя Эйсбар вдруг понял, что в съемочной группе работал соглядатай; усмехнулся — впрочем, странно скорее то, что там, в Индии, он об этом не думал. Соглядатаем ни при каких обстоятельствах не мог быть Гесс, а кроме Гесса, никто не знает про съемку.

Эйсбар смотрел сквозь ненавистного чиновника, которому он был столь многим обязан, и видел две телеграммы и три письма, пришедшие на его адрес в Калькутте: французский архив «Патэ-Гомон» предлагал сравнимую со стоимостью небольшого изумрудика сумму за съемку катастрофы на мосту. Весьма любопытный чек предлагал англичанин, пожелавший остаться инкогнито и обещавший в самых вычурных выражениях «полную авторскую неприкосновенность и неизвестность». Однако этому куску эмульсии повезло стать материальным выражением его — Эйсбара — абсолютного позора. Как расстаться с таким раритетом.

— Политические перспективы отношений с Англией требуют, чтобы произошедший инцидент был похоронен полностью. Предание гласности пленки, коли она существует, может повлечь серьезные проблемы для присутствия России в Индии. Вы же знаете, что я всегда говорю с вами прямо?

Эйсбар опять покачал головой и развел руками; на лице его была написана мрачная усталость.

— Ну, хорошо, а что вы будете делать с ребенком? — усмехнулся, в свою очередь, Долгорукий.

Эйсбар задумчиво посмотрел ему в глаза, будто гипнотической инъекцией выуживая скрытый смысл вопроса. Зрачки его расширились. И снова сузились. Он снова промолчал.

— Кстати, а кто мать божественного подарка судьбы? — не отступал Долгорукий; разговор скорее походил на допрос.

— Кто надо, — неожиданно заговорил Эйсбар.

— Однако вы помните, наверное, что христианские ценности по-прежнему функционируют по всей территории России, и исправно. В браке ли было рождено дитя… Какие у вас имеются доказательства родства… Естественно, вопросы эти праздные, случайно с языка срывающиеся, но ведь не только меня они могут заинтересовать. Вы же фигура известная. Так сказать, сам себе памятник.

Язык Долгорукого болтал за него, поскольку было ясно, что цель достигнута — режиссер, которому предстоит еще не одно десятилетие обслуживать интересы империи, смекнул, что он не одинок в этом мире. Пожалуй, разговор подошел к концу. Эйсбар вышел не прощаясь. Он даже не стал спрашивать, вел ли долгоруковский соглядатай учет снятого материала — скорее всего, да, и — по дурацкой виньетке — это упрощает дело подготовки к монтажу. За этот фильм он опять подкупит себе здешней свободы.

Долгорукий остался один, достал из морозильного шкафа недопитую бутылку шампанского и выдул прямо из горлышка. «Восхитительное удовольствие двигать людьми как шахматными фигурами, причем какими людьми! Но — уж стоит признаться самому себе — эта страсть, воспитанная юностью. А теперь… Зачем было уезжать от молочных гор Антиба, где Лизхен, его нежное умопомрачение, хохочет с утра до вечера в лазурной воде. Смотреть в глаза сомнамбулическим устрицам. И управлять лишь облаками, чтобы они бросили толику тени на плечо любимой. Мечты, мечты — но ведь лирика тоже быстро надоест. И в ней нет зелья, которое лишь и продолжает жить», — думал Долгорукий.

Эйсбар слепил снежок и долго мял его до консистенции идеального шара. Вскочил на звонко пропевший рядом трамвай и поехал в сторону Арбата. Теперь он был уверен, что младенец, который недоумевающе смотрит сейчас на испуганную кормилицу, должен выжить в столице холодной страны, брызжущей искристыми ледяными сговорами.

Глава 4

Ленни получает одно предложение за другим

Ленни стояла у окна и глядела на верхушки пиний, росших вокруг маленького павильончика, выполненного в классическом стиле: ротонда с круглыми белыми колоннами. Нынешняя весна в Ялте выдалась совсем не южной. Апрель походил на февраль. Воздух был густой, соленый, влажный. Говорили, что некоторые сумасшедшие уже купаются в море. Среди них — Чардынин с Ожогиным. Мысли Ленни плавно перекочевали на Ожогина, который по-прежнему удивлял и восхищал ее. Он обладал неизвестной ей доселе силой — не такой, как у Эйсбара, совсем другой. Сила Эйсбара была темной, мрачной, жестокой, она подавляла и подчиняла все вокруг. Сила Ожогина была жизнерадостной, бурлящей, искрящейся, и все вокруг оживало благодаря ей. Эйсбара боялись. Ожогина любили. Он мог делать несколько дел сразу, всегда добивался своего и, даже ругаясь, умудрялся не обижать человека. Конечно, он не знал по именам рабочих и статистов, но люди не были для него неодушевленной массой. Он видел их. Или она его идеализировала? Идеализировала, потому что — вот и с ней тоже… Кто она ему? Так, случайная знакомая, но как она только обмолвилась, что ей надо работать с пленками, он сразу предложил ей поместиться в этом павильончике, оборудовал его монтажным столом — да каким, она только мечтать могла о таком столе, когда ездила с автоколонной! И все это — совершенно бесплатно. Прибежал Петя Трофимов, сунул в руки письмо и убежал. Поначалу ей было неудобно. При первой же встрече с Ожогиным, уже начав работать, она заговорила о том, что снимет монтажную, не нищая же она, в самом деле, деньги имеются, но Ожогин так испугался, так замахал руками, что она сразу отступила, почувствовав, что ее щепетильность в данном случае неуместна и обидна для него. И теперь вот уже несколько недель она каждое утро приезжает в «свой» павильон, и скоро, кажется, канва фильмы окончательно прояснится.

Действительно, после той ночи, когда он мерял шагами спальню, размышляя, как предложить Ленни свои услуги в ее работе, Ожогин в городской парк не поехал. Испугался. Он влюбился слишком быстро и слишком явно. Что делать с этой любовью в практическом смысле? Репортеры местных газетенок уже начали следить за встречами актеров, допридумывать всякую ерунду про их отношения — кто с кем да почему. Может быть, он сам — жертва этих зазывных россказней? Немолодой — каковым он считал себя — человек. А она — стрекоза. Прозрачные крылышки и фасеточные глазищи: видят не только впереди, но и сзади, и все — по-стрекозьи, кусочками калейдоскопа. Ожогину почти никогда не снились сны — к чему упорядоченному рассудку лишние развлечения? — но вдруг приснилось лицо Лары. Белое, лишенное тени тревоги, оно опускалось перед ним, как гигантская декорация. «Может, я завидую тому, что происходит на съемочных площадках?» — подумал Ожогин, проснувшись. А если с солнечным зайчиком что-то случится? А если все связано тайной нитью: сгоревшее лицо Лары, любовь его Ленни («его»… смешно) к Эйсбару (он знает, он видел ее лицо тогда, в подворотне), который… как страшно. И не просто так ему теперь кажется, что она светится, как ангелок — так же в павильоне кинофабрики, освещенная электрическими лампочками, должна была светиться Лара. Заговор судьбы? Предначертанный сюжет? Ох, не случилось бы чего со стрекозой Ленни — кажется, ей уже однажды было больно. Это можно почувствовать, хотя она не подает виду. «Э, нет, братец, надо бы тебе порядочную порцию коньяку и в контору», — вслух проговорил Ожогин, быстро встал и направился в ванную комнату, где перед большим, в пол, зеркалом начал придирчиво разглядывать себя. Он не находил в себе ни одной черты, которая могла бы показаться Ленни привлекательной. Лицо свое он находил некрасивым. Фигуру — неуклюжей, мешковатой. Никакого изящества. Манеры были не блестящи. Ни легкости, ни светскости. Ум он считал заурядным, характер — скверным (одни вспышки ярости чего стоят!), интересы — приземленными, душевные качества… Душевных качеств он никаких в себе не видел. Ничего, что могло бы пусть не привлечь, но хотя бы заинтересовать ее! Он всегда знал, что Лара не любила его — разве что в молодости, в первые годы супружества. Знал, но это не слишком волновало его. Быть может, потому, что ему не пришлось ее завоевывать, а думать о том, почему она так легко и быстро оказалась в его объятиях, он не хотел. Или потому, что ее снисходительное равнодушие быстро стало привычным? Или потому, что он был уверен в ней, как может человек быть уверен в обладании собственностью? Или его любви хватало на двоих? Но — Ленни!.. Он больше не хотел одной любви на двоих, не хотел иметь ее в собственности. Он хотел, чтобы она тоже… сама…

Растираясь жестким полотенцем, он называл себя «старым идиотом» и думал о том, что сценарист, запертый в бухарском домике, что прятался под пальмами совсем недалеко от дачи, уже на три дня опаздывает с диалогами к детективной серии «Молчаливый солдатик». Видно, его муза заплутала в саду — оттого сумасшествие в голову и лезет. Гнать, гнать музу метлой от веранды! Не продюсерское это дело с музами якшаться!

А в парк он все-таки не пошел. Отправил Петю с письменным предложением к госпоже Оффеншталь расположиться в одном из монтажных павильонов и продолжить работу над ее проектом. И госпожа Оффеншталь в тот же день расположилась с двумя шляпными коробками, из которых извлекла с десяток жестянок, похожих на гигантские банки из-под монпансье, и расставила их на полу. А расставив, долго ходила вокруг, не решаясь открыть. Вот как бывает: столько месяцев слушать, как шепчутся пленочки у нее под кроватью, столько времени видеть во сне прыгучие кадры, столько раз примериваться, как она их смонтирует, и — растеряться в нужный момент. Она беспомощно смотрела на железные коробки. Да подскажите наконец, как начать! Помогите! Никто не откликнулся, только пинии качали за окном пушистыми шариками крон, и она быстрым решительным движением сорвала крышку с первой коробки.

Ленни работала упоенно, по много часов в день, не думая об отдыхе, забывая поесть. Как-то к ней заглянул Ожогин. Она оторвалась от монтажного стола, посмотрела на него красными воспаленными глазами, ничего, кажется, не понимая. Наконец узнала.

— Александр Федорович! Как хорошо, что вы пришли! — сказала она таким усталым голосом, что он испугался.

— Вы хоть иногда делаете перерыв?

— Перерыв? Да… кажется.

— А что едите?

— Да здесь нечего есть! — засмеялась она.

Он смотрел на ее маленькое исхудавшее личико, запавшие щечки, заострившийся носик, и ему казалось, что она сейчас растает — прямо на его глазах, как Снегурочка. На следующий день Ленни, придя в монтажную, обнаружила спиртовку, чайник, чашки, изрядный запас чая и сахара, целую груду печений, сухарей, шоколада и корзину фруктов. С того раза Ожогин стал заглядывать к ней — все чаще, и чаще, и чаще…

Он давно бродил вокруг ротонды с белыми колоннами. Как-то так получилось, что все его пути — куда бы он ни шел: на съемочную площадку, в контору ли, в костюмерные или на склады — пролегали теперь мимо павильончика Ленни. Он не понимал, как это раньше ходил другими дорогами — ведь мимо ротонды так удобно. То, что иной раз приходится делать крюк в километр, а то и больше, не бралось им в расчет. Он долго не решался зайти. Иногда заглядывал в окно, видел ее склоненную над столом головку, и ему хотелось просто легонько погладить ее — он почти ощущал ладонью щекотную летучесть ее волос. Первый визит к ней — он рывком распахнул дверь, усилием воли отбросив сомнения, к месту ли он и будет ли она ему рада, распахнул точно таким движением, каким она открывала первую железную коробку с пленкой, — первый визит к ней действительно напугал его. С тех пор беспокойство его не оставляло. То ему представлялось, что в павильоне холодно и она может простудиться. Он звал Петю, потом передумывал, отсылал того восвояси — «Я сам, сам» — и бежал в ротонду с английским клетчатым пледом. То вдруг ему пришло в голову, что в таксомоторе, который Ленни в конце дня обычно заказывала в конторе по телефонному аппарату, опасно ехать по темным дорогам — мало ли, какой шофер попадется! — и теперь ее по вечерам, вводя в немалое смущение, возил в Ялту личный ожогинский шофер. Однажды ему почудилось, что она зовет его. Он прервал совещание и, сопровождаемый изумленными взглядами, выскочил из кабинета. Добравшись до ротонды, он обнаружил, что она сидит на стуле — бессильно откинувшись на спинку, свесив руки, закрыв глаза, в испарине, с головной болью и температурой. Срочно был вызван врач, Ленни отвезли домой, а через пару недель после того, как она выздоровела, — Ожогин не навещал ее, считая это неприличным, но каждый день присылал цветы и фрукты, — беспокойство Ожогина начало приобретать очертания мании. Он постоянно волновался: где она, с кем, что ела, не замерзла ли, как добралась до дома. Ее лицо и угловатая мальчишеская фигурка виделись ему то в абрисе облака, то в изгибе ветки, то в отблеске морской воды, то среди стволов сосен вдруг мелькал ее силуэт, хотя он точно знал, что она сидит у себя в монтажной. Он заходил к ней довольно часто, и она всегда была рада ему: усаживала за стол, поила чаем, запускала готовый материал, начинала что-то горячо объяснять. Поначалу он мало что понимал и из ее объяснений, и из того, что видел на маленьком монтажном экранчике. Но потом неожиданно для себя «поймал» ее взгляд на мир, ее ритм и темп и сам не заметил, как увлекся. Она открывала ему мир со стороны, о которой он раньше не подозревал: мир нелогичных связей, необъяснимых порывов, причудливых соединений, мир, разбегающийся в разные стороны, мир задом наперед, распадающийся на части и собирающийся вновь в ином порядке. Это было нереально, но это было. Как и сама Ленни казалась ему нереальной, когда он думал о ней засыпая, а наутро оказывалось, что она существует — сидит себе как приклеенная в монтажной.

Иногда она вдруг пропадала, и он начинал сходить с ума. Все валилось у него из рук в прямом смысле: чай проливался, карандаши рассыпались, на площадке взрывались софиты, ломались камеры, звезды закатывали истерики. Но она возвращалась в павильончик — «Александр Федорович! А я несколько дней делала снимки в городе. Нашла удивительные типы!» — и все вставало на свои места.

Только об одном Ожогин и Ленни никогда не говорили: о том, что было после самоубийства Лары, когда он плакал у нее на коленях. Но знали, что оба помнят и думают об этом. И еще. Он всегда замолкал, когда Ленни начинала говорить о необходимости ехать в Москву, чтобы доснять фильму.

— Зачем вам в Москву? Снимайте здесь, — сказал он однажды.

— Ну что вы! — простодушно воскликнула она. — Здесь нельзя. Мне нужен большой город. Трамваи, авто, многоэтажные здания, толпы людей.

Как-то, подойдя к ротонде, он услыхал мужской голос. Прислушался — Кторов. Заглянув в окно, он увидел две головы, склонившиеся над монтажным столом.

— Взгляните, Кторов, — говорила Ленни, — это ваши руки, узнаете? Помните, я снимала вас, когда вы собирали какой-то мехнизм. Вот… вот… сейчас… винтики и гаечки становятся… единым целым. Мне хотелось показать, как из разрозненных элементов, из хаоса создается мир.

— Прекрасно, маленькая Ленни, — отвечал Кторов. — Только…

— Что?!

— Ваш мир слишком механистичен, слишком сух. Ему не хватает влаги. Слеза, катящаяся по щеке, слюна, капающая из пасти собаки, пот, который чья-то рука вытирает со лба. Даже дождь — простой дождь, хлынувший из тучи. Влага для ваших винтиков — это смазка, как…

— …эмоции в реальной жизни.

— Вы отлично меня поняли, маленькая Ленни. Оживите свой мир, заставьте дышать этот металлолом.

Они говорили так просто, такими понятными словами, однако Ожогин вдруг осознал, что не понимает их. Какая влага? Какая смазка? Для чего? У них был свой язык, свои понятия, свои разговоры, своя, недоступная ему жизнь. Его охватила тоска — тоска собственной неуместности. Он знал, что никогда не сможет до конца понять ее, что ему не дано вступить на ее внутреннюю территорию, что скрытого в ней всегда будет больше, чем доступного, и единственное, что он может, — оберегать и поддерживать ее. Он тихо отошел от окна и побрел в контору.

Весь «Парадиз» втихаря судачил о том, что «хозяин по уши втрескался в эту мартышку», а тот уж и не боялся выглядеть смешным. На вопрос: «Где Александр Федорович?» — секретарша Ожогина с привычным равнодушием отвечала: «Посмотрите в ротонде». Только два человека не подозревали о его страсти: Зарецкая и сама Ленни. Вероятно, потому, что находились слишком близко от источника страсти.

Неожиданно она получила два письма от Эйсбара. Лизхен переслала их с посылкой, набитой шарфами, зефиром и шелковым бельем — о, заботливая Лизхен! Ленни не сразу открыла конверты — характерная остроугольная клинопись его почерка отозвалась в ней маленькой, но болью. Но любопытство взяло верх. Да и, кажется, внимание Ожогина, хоть и покровительственное, церемонное, но все-таки немного подняло «ее цену» в ее же глазах. В письмах ничего не было о самом Эйсбаре, только наброски нескольких сцен с вопросами: думаешь, так получится; а так? Идеи грандиозные — ничего не скажешь: пятидесятитысячная массовка течет как извилистая река длинным, длинным планом. Проскользнуло упоминание о помешательстве Жореньки — ну, этого следовало ожидать.

Между быстрыми набросками мизансцен в его духе — одной жесткой линией — вкралась зарисовка скульптурной композиции, которая совершенно Ленни озадачила: она не предполагала, что такого рода сплетения и позы имеют право на существование где-либо, помимо алькова влюбленных. Очевидно, рука Эйсбара перерисовала некий каменный барельеф, которому, похоже, немало сотен лет. Приписка мелкими буквами около рисунка гласила: «Деревня Каджухаро. 22 храма Камасутры. Говорят, строители храма спустились с Луны. Не кажется ли тебе, что в этих позах есть что-то одноразовое? Потом никак не разогнешься в первоначальное положение. Не верю, как говорит наш классик. А ты как думаешь?» Ленни посмотрела на дату — думать было бессмысленно: письмо было написано почти полгода назад. Впрочем, и полгода назад она не стала бы отвечать. Но… как ни странно, через традиционно холодный и отстраненный текст сквозила легкая тоска. Он обращался к ней на «ты». И в этой непривычной фамильярности ей почудилось его желание близости. Или только почудилось? И в интонацию тоски вылилась злость на то, что в Индии все идет не так, как он хочет? «Это его дело. Забудь!» — сказала себе Ленни.

В начале мая горячий грузинский князь Гогоберидзе устраивал прием по случаю окончания съемок серии о капитане Бладе, в которой сыграл одного из пиратов. На радость студии, князь умудрился по ходу съемок никому не перерезать горло, хотя ятаганами размахивал кровожадно, как в кадре, так и вне его, особенно когда, сверкая глазами, подлетал к режиссеру, удумавшему отодвинуть пирата в угол сцены или лишить возможности поцеловать розовощекую блондинку.

— Удушу! — орал Гогоберидзе в адрес блондинки. — Удушу пацэлуем, и бэздыханное тэло красавыцы унэсут арлы!

К празднику прибыла подвода с дарами горной страны. Уже овцы и барашки отвизжали свое: в программе значились шашлыки, а также пение а капелла и фейерверк. Хрусталь, серебро, шелковые скатерти… Палуба трехмачтового парусника, бывшего главной декорацией серии, превратилась в роскошную ресторацию. На столах высились серебряные кубки. К верхушкам мачт прикрепили прозрачный занавес, который облаком обвил корабль, превратив его в шатер. Прием был провозглашен как маскарадный. Тема, конечно, пираты. Большинство гостей явились с перевязанными черной ленточкой глазами. Но иные проявили фантазию.

— Александр Федорович, там госпожа Мелентьева из «Воскрешенных дважды» пришла в костюме… — Петя, запыхавшись, пробирался сквозь толпу к Ожогину. — Она… Она…

— Что «она», Петя?

— Она одета только в веревки! По ее мнению, это костюм похищенной герцогини! А ведь над нами и так висит цензура! Здесь же писаки!

Стоящие вкруг Ожогина коммерсанты, приглашенные с целью демонстрации продуктивности щедрых вложений, оживились: где же эта, с позволения сказать, похищенная. Петя, чуть не падая от ужаса, топорщил глаза и показывал рукой: там, там! Ожогин добродушно махнул рукой, и купцы, откланявшись, проследовали для лицезрения «звезды» маскарада.

Поднявшись на капитанский мостик, Ожогин смотрел на толпу, бурлящую на палубе. Он и хотел увидеть Ленни и не хотел. Уже несколько раз он просыпался ночью с ощущением паники — конечно, он ей не нужен, конечно. Не стоит и рассчитывать на что-то другое. Еще ему было стыдно перед Ниной. Он по-прежнему покорно приходил по ночам в ее флигель, коротко целовал полные плечи, старался соответствовать ее любовному жару; но давно чувствовал, что и ее сильные губы, и пышное тяжелое тело стали чужими. Поглаживая ее волосы, подстраиваясь под ее дрожь, он думал о том, что забыл поставить подписи на двух контрактах, потом переносился мыслями на строительство павильона для «Молчаливого солдатика» — о, эта серия про юного солдата Великой войны, воскресающего дождливыми ночами, чтобы охотиться на обидчиков тихих людей, на ней столько прольется слез! — одновременно целовал, как любила Нина, ее прикрытые веки и боялся признаться себе, что думает о стрекозе Ленни. На самом деле он не мог себе представить, как прикоснуться к ее хрупкому трепещущему телу, — ни малейшей идеи. Бестелесна.

Ленни, увидев Ожогина на мостике, взбежала к нему по трапу. Была она в тельняшке и матросских штанах. Хлоп — прыжок! И вот она около него. На шее у нее болтался фотоаппарат.

— Александр Федорович! Приветствую вас! А Гогоберидзе нанял нас с Лурье для фоторепортажа, так что я здесь, можно сказать, по служебной надобности. Вам придется меня подкупить, чтобы фото с госпожой Мелентьевой в веревках не попали газетчикам! Вы почему не в маскарадном костюме? — смеясь, болтала она. Ожогин не успел ничего ответить. К ним подошел виночерпий, разливающий вино из громадного рога. Ожогин подставил стакан, сделал сразу несколько глотков — вино было терпкое, старое. Он вдруг решил идти ва-банк. Но как?

Внизу, на палубе, стояла, глядя на них, Зарецкая. Ленни увидела ее и помахала рукой, приглашая подняться. Зарецкая коротко кивнула, отвернулась и быстро пошла прочь. Только что она слышала разговор, поразивший ее. Досужие сплетни, вздор, ерунда, но… Две полуголые старлетки («Прости господи!» — фыркнула Зарецкая, проходя мимо) мололи чушь, попивая винцо.

— Послушай, крошка, — говорила та, что была голой сверху, — правда, что хозяин влюблен в ту мартышку? — и указывала бокалом на капитанский мостик.

— Влюбле-ен? — тянула слова та, что была голой снизу. — Да ты с Луны свалилась, крошка! Он давно сошел с ума. Вся студия только об этом и говорит. Носит ей пледы в ротонду, чтобы у нее ножки не замерзли. Фу!

— А что мартышка?

— Мартышка — дура, блаженная. Ничего не замечает. Кромсает свои пленочки. Будь я на ее месте!.. — Она закатила глаза.

— А что хозяйка? — не унималась голая сверху.

— Знаешь, крошка, правду говорят, что последними обо всем узнают мужья и жены.

Зарецкая оцепенела. Кто-то, проходя мимо, приветствовал ее. Она подняла в ответ руку с бокалом и улыбнулась. Рука так и осталась поднятой. Губы, растянутые в улыбке, одеревенели. Она смотрела на капитанский мостик. Ленни увидела ее и помахала рукой. Ожогин, глядевший в этот момент на Ленни, даже не обернулся. И по этой детали, по его напряженной позе, по тому, как он склонял к Ленни голову, Зарецкая вдруг поняла, что все — правда. Не врут полуголые, не врут. Из глубин ее сознания всплыло и встало перед ней множество примет, признаков, мельчайших подробностей поведения Ожогина, случаев, которые она не хотела замечать, но которые теперь ясно говорили ей, что она потеряла его уже много месяцев назад. Она сорвалась с места и почти бегом устремилась куда-то, сама не зная куда. Бежать! Не видеть их! «Потеряла. Потеряла. Потеряла», — стучало у нее в голове. Потеряла? Она остановилась. Ну нет! Так просто она его не отдаст.

Между тем на капитанском мостике, к неудовольствию Ожогина, собралась целая толпа.

— Посмотрите, это не Александр Грин прохаживается в носовой части? До чего же его «Алые паруса» популярны! Приторно сладкая история, однако, сколько любителей пить кофий с десятью кусками сахара! — загнусавила дама, утянутая в корсет. Ее шляпка была украшена свежими вишнями и персиками: целая фруктовая корзинка на голове. Дама то и дело наклонялась, и ее спутники с радостью отрывали по ягоде. «Что за дура!» — с раздражением подумал Ожогин.

— Низкий вкус — проклятие этой нации, — забубнил в ответ толстяк с длинными неряшливыми волосами.

Ожогин растерянно улыбнулся и покрутил головой в поисках Пети, который обычно ловко умел объяснить ему, что вокруг за люди и как себя с ними вести. Но того поблизости не было.

— Это писатели из знаменитой местной коммуны, — шепнула ему на ухо Ленни, приподнявшись на цыпочках и обдав запахом легких духов, настоянных на аромате иноземного цветка. — Не обращайте внимания.

Писатели тем временем приветствовали печальную даму со стрижкой под Сару Бернар и маленького человека с желтой кожей и быстрыми птичьими глазами, который тут же впорхнул в разговор.

— Почему вы не даете снимать людям с другим менталитетом? — обратился он к Ожогину — Тем, кто видит шелковую изнанку мира? Вы загубите русское кино. Во Франции в кино работает Сальвадор Дали, а кто из русских продюсеров пригласил Казимира Малевича?

— Браво, браво! — захохотал неряшливый толстяк. Дама во фруктовой шляпке наклонилась и предложила маленькому желтому человечку вишенку, тот оторвал целую горсть. Мимо прошел официант с подносом, уставленным напитками, и настроенная на скандал компания тут же подхватила стаканы с красным вином. Ожогин до краев наполнил свой, а печальная дама решительным жестом взяла с подноса целую бутылку, пробормотав себе под нос: «Искать виночерпия, пытать чертей, и смерти я увижу поводок…» — и нахмурилась, прислушиваясь к своим голосам. «И она тут сегодня…» — донесся до Ожогина чей-то шепот. Была названа фамилия знаменитой поэтессы.

— Думаю, все не так просто, господа, — зазвенел вдруг в наступившей тишине голосок Ленни. — «Алые паруса», скорее, история про то, что не всем иллюзиям суждено провалиться сквозь землю. И алые они, потому что пропитаны кровью. — Она говорила страстно, отвечая собственным мыслям. — Мы не знаем чьей. Может быть, тех, кому не повезло. И потому таким пронзительным кажется финал. Это по-своему детективная история, и если бы я ее снимала… — Она запнулась.

— Лучше сыграйте Ассоль, мадемуазель Оффеншталь, — неожиданно для себя выпалил Ожогин и тут же подумал: «Вот, пожалуйста, это все вино! Не бросаться же теперь в море. Да и брошусь, что с того — плаваю я отлично. Дурак-человек…»

— Я? — переспросила Ленни. — Ну, Александр Федорович, какая же из меня актриса? Как вам мысль такая в голову пришла!

Они вдруг оказались одни. Литераторов утянули в другой кружок, и только знаменитая поэтесса исподтишка наблюдала за ними. Подошел мрачный Грин.

— Господин Ожогин предложил вам сыграть Ассоль?

Ленни растерянно кивнула в ответ.

— Я сам об этом думал.

— Но, господа… Однако… — еще больше растерялась Ленни. — Это, в конце концов, непрофессионально! К чему тогда ваши актрисы учатся на курсах Художественного театра?

— Так это ваш рекрут стрелял в Станиславского, а попал в вас! — раздался резкий голос желтого человечка. — Московские газеты писали, что вы отчаянные вещи снимаете на кинопленку, что вы и есть надежда прогрессивного русского искусства.

— Ну как вам сказать… — нахмурилась Ленни, которой был неприятен этот напористый господин.

— Стреляли? В вас? — Ожогин инстинктивно придвинулся к ней, стремясь заслонить своим телом от опасности.

— Это долгая история, Александр Федорович.

— Вы не знаете? — не унимался случайный собеседник и открыл было рот, чтобы рассказать Ожогину о происшествии в Харькове, но знаменитая поэтесса помешала ему, вклинившись в разговор.

— Кто же раскрасит паруса в алый цвет? Какой толк в этой фильме, если на вашем экране паруса будут цвета тюремного белья? — Поэтесса запрокинула голову и сделала два приличных глотка из бутылки. Вдруг лицо ее побледнело, она прижала руку ко рту и перегнулась через борт. Ее рвало. Корабль резко качнуло, поэтесса нелепо взмахнула руками, и бутылка полетела в море, а вслед за ней и сама дамочка кувыркнулась через борт. Толпа охнула. В воду полетели спасательные круги.

— Тоже мне — чайка! — пробормотала, глядя на цепляющиеся за волны руки, дама с фруктовой шляпой.

Стриженая голова появилась на поверхности воды и снова скрылась. Море, будто оскалившись, сменило изумрудный цвет на металлический и вот уже готово было захлопнуть крышку своего холодного сейфа, где хранилась не одна восторженная дурочка. Ожогин выругался, скинул ботинки и прямо с мостика прыгнул в море. Секунда — и он в воде. Нырнул, выскочил, отфыркиваясь и озираясь по сторонам, на поверхность. Поэтессы не было видно. Но тут над гребнем волны показалась ее рука. «Туда! Туда!» — закричали с палубы. Ожогин сделал несколько гребков и снова нырнул. Еще минута — и он тащит упирающуюся поэтессу к трапу, где сдает на руки прыгнувшему вслед за ним матросу.

— Что ж, вечеринка более чем удалась, — заметил кто-то из гостей. Мокрый Ожогин, отряхиваясь, поднялся на палубу. Публика встретила его аплодисментами. Испуганный Петя несся с пледом. Ожогин махнул рукой в сторону полубездыханной поэтессы, мол, тащи туда, я обойдусь. Ленни во все глаза глядела на него и вдруг почему-то смутилась, отвернулась, не зная, что делать. «Вот ведь каким гоголем перед ней ходит! Прямо спортсмэн, черт возьми!» — думала Нина Петровна, холодно глядя на происходящее.

Ударили металлические тарелки, и оркестр принялся наяривать модный танец шимми. Толпа отхлынула от Ожогина, вмиг забыв и об утопленнице, и о спасителе, и устремилась на звуки саксофона, приплясывая на ходу. Ленни, влекомую Кторовым, тоже несло в толпе. Ожогин остался один. Холод уже продирал его насквозь. Зубы стучали все сильнее.

— Александр Федорович, вы с ума сошли! — заполошный Петя бежал к нему от поэтессы. — Воспаление легких хотите получить? Быстрей в павильоны! Я вызову авто! — кричал Петя, подталкивая Ожогина к трапу. А тот, оглядываясь назад, на сияющий сотнями разноцветных лампочек, пляшущий и улюлюкающий корабль, нехотя спускался на берег.

Прозвучал залп. Петарды взмыли в небо и рассыпались на мелкие сверкающие осколки, осветив все вокруг, и Ленни на долю секунды увидела медленно бредущую по прибрежной гальке, слегка сгорбившуюся фигуру Ожогина.

Зарецкая, приехав домой, услала горничную и закружила по кабинету, нервно хватая со столов и каминной полки безделушки, вертя их в руках, бросая раздраженно на ковер, присаживаясь на диван, где они с Сашей… так недавно… она прерывала себя на этой мысли, вскакивала и снова начинала круженье. Потеряла. Потеряла. Потеряла. Вдруг она замерла. Потеряла? Кто сказал? Ну нет! Она так просто своего не отдаст! Девчонку — вон со студии! Или она, Нина Петровна Зарецкая, не хозяйка? Или она не вправе? Вон! Да так, чтобы Ожогин ни о чем не заподозрил. Уж она придумает, как это сделать! А для начала поболтать с нахалкой, так сказать, прощупать. Найти слабые струнки и пробежаться по ним. Завтра же и идти. Зарецкая успокоилась.

На следующее утро она постучалась в ротонду к Ленни.

— Здравствуйте, милочка, вот решила заглянуть, узнать, как продвигается ваша работа, — улыбаясь пропела она грудным голосом, который вводил в экстаз не одно поколение студентов, каждый вечер торчащих на галерке Малого театра. — Вся студия только и говорит о том, что вы делаете нечто потрясающее.

— А откуда вся студия об этом знает? — спросила Ленни, которая была удивлена и польщена визитом Зарецкой.

— Видимо, Александр Федорович не устает вас рекламировать. Вот и меня разобрало любопытство. Так когда мы сможем увидеть ваш шедевр?

— Ну уж и шедевр! — хмыкнула Ленни. — Не знаю, Нина Петровна. Честное слово, не знаю. Пленки почти смонтированы, но надо ехать в Москву кое-что доснять.

— Конечно, ехать! Непременно ехать! — горячо воскликнула Зарецкая, всегда считавшая прямые реакции самыми действенными.

— Но… — Ленни замялась.

— Вас что-то смущает, милая?

— Вы же знаете, Нина Петровна, что съемки — дорогое удовольствие.

— Вот уж о чем вам совсем не следует тревожиться! — Зарецкая материнским жестом приобняла Ленни за плечи, зная, что в подобной позиции она олицетворяет более сильное начало и ей трудно будет возражать. — «Новый Парадиз» возьмет финансирование на себя.

— Нет-нет! — Ленни высвободилась из ее рук. — Александр Федорович и так уже…

— Ваша щепетильность, милая, делает вам честь, — перебила ее Зарецкая. — Не бойтесь, вы ни в коей мере не будете обязаны. Мы подпишем деловое соглашение. Вы продадите нам будущий фильм для проката, на полученные деньги сделаете съемку, ну а если будет прибыль — а она, уверена, будет, — мы выплатим вам процент. Так вас устроит? — Ленни кивнула. — Когда же вы сможете… начать съемки? — спросила Зарецкая, чуть было не обмолвившаяся: «Когда же вы наконец отсюда уберетесь?»

— Через недельку-другую, — простодушно ответила Ленни. — Надо кое-что доделать.

— Значит, через недельку. Билеты будут вам куплены. А подписать соглашение можно завтра. Зайдите утром в конто… — «Осторожно, там Ожогин!» — в голове у Зарецкой вспыхнул красный свет. — Впрочем, я сама к вам зайду.

— Спасибо! — Ленни с горячностью схватила ее за руку. — Спасибо! Я не ожидала… так легко… Нужна будет камера и пленка…

— Заказывайте все, что вам нужно, милая. Не стесняйтесь. Если хотите, мы можем снять в Москве монтажную. К чему терять время на переезды!

И она выплыла из павильона. Как легко все получилось! Она-то думала, что девчонку придется выставлять со скандалом. Зашла посмотреть на нее, так сказать, «прощупать», а та действительно — правы были полуголые сучки — оказалась дурой, блаженной. Вот и хорошо. Пусть занимается своими пленочками, эту возможность ей обеспечат. Зарецкая улыбалась. И Ленни тоже улыбалась. Она стояла перед монтажным столом, дрожа от радости и так и не задав себе вопрос, с какой стати Зарецкая, с которой они раньше ни разу не перемолвились словом, Зарецкая, которая так и не удосужилась взглянуть на ее пленки, сделала ей такое щедрое предложение.

Глава 5

Московская гастроль Жоржа Александриди

Александриди выехал из Бомбея на неделю раньше Эйсбара, а в Москву приехал позже. Вышел на берег в Италии и застрял — как присел у деревянного столика под оливковым деревом, вписанным в беззаботную синеву неба, как ухватился рукой за стаканчик красненького, будто это не стаканчик, а ручка дверки в тихий уголок, так и застыл. Темнело. Хозяйка вела его спать. Как солнце начинало припекать, он снова устраивался под оливой — ждал хлеба, масла, кофе, а потом снова стаканчик. В Индии Жоренька подцепил нехорошую болезнь и долго, мучительно лечился, что, конечно, наложило отпечаток на его буйный нрав. Однако под оливой играл он в агнца недолго — дня через три уже сбыл пару коробочек гашиша, коих вывез из Индии в избытке, в одной из сумрачных каменных подворотен покутил с осевшими в городке русским, накупил шелковых шарфов и сел на поезд.

В серой столице Александриди снова приуныл. Выйдя на московскую улицу, он инстинктивно искал рукой кнопку, которая зажгла бы хоть какой-нибудь фонарь, и желтый свет его расцветил бы унылость домов и мостовых. С вокзала поехал прямо к Лизхен.

— Ее нет, — сообщила горничная, не признавшая «короля экрана» в худом и будто ставшем ниже ростом Жореньке. Тот по-хозяйски прошел в гостиную, бросил на кресло пальто. — Елизавета Юрьевна нечасто здесь бывает, — залепетала горничная.

— Так ты, милочка, позвони ей туда, где она бывает часто! И скажи, что друг сердечный Жорж явился для лобызанья ее чресел, — ответствовал Жоренька, с любопытством глядя, как деваха среагирует на его скабрезность: та покраснела и сжалась. — Погорячей ванну наполни, милая, и звони своей хозяйке поскорей.

Он ненадолго забылся в пене, а когда проснулся, то Лизхен уже была дома — по комнатам плыл ее ласковый голос.

— Душа моя, сюда-сюда иди скорей, — пропел из ванной Жоренька.

— Сколько же ты напустил пару, — сладко пропела в ответ Лизхен, открывая дверь, впрочем, через порог не переступила, оставшись в коридоре, и тут же вскрикнула. — Ах, до чего же ты стал страшен, Жорж! Что с тобой?!

Жоренька двусмысленно, как-то незнакомо хихикнул, ушел с головой под воду и снова появился, протягивая Лизхен мокрую руку:

— Да что ты, мамочка, трусишь! Забирайся скорей ко мне. Мы так давно не видались!

Лизхен отскочила в глубь коридора. Вид Жореньки испугал ее не на шутку: вместо знаменитых кудрей — крашеные черные лохмы, кое-где седоватые, глаза почернели, запали, и он будто озирался все время, хотя кто в горячем тумане ванной комнаты мог его преследовать. Неприятный колкий взгляд, и худ до невозможности. Костистый, когтистый — вот уж действительно стал похож на ворона, каковым Эйсбар снял его два года назад.

— Не пойдешь? Ах ты, боже мой, она не хочет ко мне в жаркие воды греха! Ну и пожалеешь, тетеха! Я тебе такое мог бы показать! — расхохотался Жоренька и стал вылезать из ванной. Лизхен отвернулась:

— Жду тебя в гостиной.

Он появился в белом махровом халате, босиком, разлегся на диване.

— Кто на свете всех милее, всех румяней и белее? Ты, моя радость! И так нежно пахнешь. Иди хоть посиди со мной рядом.

Однако Лизхен демонстративно села в кресло в дальнем углу комнаты. Скрестив изящные ножки в шелковых туфельках, журчащим голоском Лизхен сообщила Жореньке, что «одной ногой замужем», что «его появления нежелательны», что «есть знакомые врачи и если он…» Он кивал в такт ее словам, пожевывая кусочек гашиша, и ему виделось, что беседа с огромным, размером со шкаф, персиком вполне клеится. Персик манил нежным пушком, на розовом его боку то и дело возникала ямочка. Жоренька блаженно улыбался. И засмеялся, когда вся эта нежная плоть, едва сдерживаемая бархатистой кожицей, покатилась к нему навстречу. И расставил руки… Лизхен приподняла его за подбородок, заглянула в зрачки — ворон отключился. Сквозь кожу похудевших рук проглядывали вены, по которым шла темная больная кровь. Лизхен поморщилась. Наутро Александриди ждали выстиранные и выглаженные вещи и адрес гостиницы, в которой для него были сняты апартаменты. С Лизхен они больше не виделись.

Где-то в райских индийских кущах Александриди подцепил «венерину» болезнь и провел несколько месяцев в лазарете в непрекращающейся лихорадке: как известно, искусственное повышение температуры тела было одним из лучших способов борьбы с заразой. Буквально: подцепи малярию, и ты почти здоров. Ну и втирания ртутной мази. Зеленоглазый англичанин, с которым они вместе путешествовали по индийским дебрям, мучился на соседней койке, но организм его сдался, и оранжевым вечером тело его завернули в простыню и унесли. С Эйсбаром Жоренька разругался после того, как тот нашел ему замену и отнял роль, а ведь мог бы и подождать несколько недель, пока человек выздоровеет. Все одно торопиться в этом липком грязном царстве некуда — время расцветает алчно пахнущими бутонами, запутывается в лианах, исчезает под немытыми пятками старцев, растущих вдоль обочин. Эти старцы-кусты с гнилыми зубами на ветках преследовали Александриди в тяжких лихорадочных кошмарах. Услышав про катастрофу на съемках, «…спровоцированную упрямым русским гением», он испытал чувство злорадства. Вернулся ли этот гений в Москву? И, кстати, не заразился ли? В первые недели в Бомбее их комнаты в старом британском отеле — мебель, обитая красным плюшем, барная стойка из черного дерева, списки сортов виски и элей, написанные на доске мелками, — были смежными. И Эйсбар поначалу был не прочь ознакомиться с результатами Жоренькиной любознательности. Как в теории, так и на практике.

Изгнанный Лизхен, Александриди с пятью саквояжами, четыре из которых были плотно забиты смолистыми кубиками гашиша, въехал в небольшой отель на Тверском бульваре, просмотрел газеты и направился в контору Студенкина. И «Московские ведомости», и «Раннее утро» писали, что его студия обещает в скором времени выпустить на экраны три мелодрамы, криминальную серию и даже сборник документальных картин: «…московскому кинематографщику сложно конкурировать с „Новым Парадизом“, крымским киногородом господина Ожогина, но все-таки столичное фильмовое производство живо».

Появление Жоржа Александриди в белом хлопковом одеянии и шерстяном пледе, наброшенном сверху на манер плаща, в конторе Студенкина вызвало определенный фурор: машинистки высунули носики из-за своих перегородок, выползли вечно сонные монтажеры, прибежала даже повариха из столовой. Александриди милостиво кивал собравшимся — вероятно, ему казалось, что он все еще в какой-то индийской деревушке. Однако в кабинете Студенкина он очнулся:

— Да вы в своем уме, господин Александриди? — вскричал Студенкин, увидев костлявую, черную от загара морду Жоржа. — Какие герои-любовники! Вам бы играть Носферату — призрака ночи, да только его уже сыграли у господина Мурнау в Берлине! Или на худой конец вампира, а у нас в производстве такой драмы пока нет! Что же вы с собой сделали, мил-человек?! Разве можно так относиться к своему капиталу? Где кудри, где стать, осанка? Вы специально довели себя до такого состояния? Для роли? Вы должны вызвать на дуэль того, кто с вами это сделал! — не останавливаясь, вопил Студенкин и одновременно глазами делал секретарю знаки, чтобы тот не смел выходить из кабинета: он не желал оставаться наедине со странным существом, подменившим шикарного Жоржа.

Скандал с места в карьер был излюбленным способом Студенкина как можно быстрее закрыть неприятную тему. Жоренька, прислонившись к мраморной каминной стойке, с неприязнью слушал студенкинские вопли. При упоминании о дуэли рот его разъехался в подобии грубой улыбки. «Пистолет?» — жалобно подумал Студенкин, увидев, что Жоренька копается в кармане рубашки. Но тот выудил портсигар.

— Закурите? — предложил он Студенкину. — Волшебная трава.

— Да я, пожалуй что, своих. Сейчас я отбываю в Германию, вернусь через месяц, тогда и посмотрим, что за это время накропают наши сценаристы, — может, что и запустим, господин Александриди, может, и запустим.

Жоренька щелкнул новомодным металлическим квадратиком зажигалки, и по периметру комнаты двинулся легкий сладковатый дымок. Жоренька прислонился к стене, обитой разноцветной майоликой, и будто выпал из пространства студийного кабинета в бесцветное «нигде» — такое с ним теперь происходило частенько. «Была бы здесь моя жена, точно бы рухнула в обморок: человек — раз! — и превратился в манекен!» — думал Студенкин, глядя на его застывшую фигуру.

В «Славянском базаре» было, как обычно, уютно и шумно несмотря на начало дня. Догуливала с вечера театральная компания — один из актеров помахал Александриди рукой, но тут же свалился со стула, и Жоренька не стал отвечать на приветствие. Сев за столик в глубине зала, он деловито рассмотрел официантов и сделал знак рукой самому высокомерному из них. Заказав обильный завтрак, он задал тому наводящие вопросы, связанные с содержимым своих четырех саквояжей, и довольно быстро получил недвусмысленные ответы. Минут через сорок, когда яйца пашот со шпинатом, тосты и ветчина были освоены, подошел обещанный посредник — юноша с синеватыми щеками, шелковой стрижечкой и улыбающимся взглядом. На вид эдакий банковский клерк в сюртуке и полосатых брючках. Он стал быстро рисовать на салфетке цифры — цены, граммы, — вглядываясь в лицо Александриди, который не очень понимал суть предложения, но знал, что для успеха предприятия надо тянуть паузу как можно дольше, и поэтому то и дело поднимал брови и смотрел на юнца то снисходительно, то грозно. Тот кивал, зачеркивал столбики цифр, рисовал новые, подчеркивал, обводил кружочками. Принесли кофе.

— Давай-ка, пушистик, кончай эти математические выкрутасы. Пиши настоящую цифру или выметайся, — сказал наконец Жоренька и бросил на юношу свой знаменитый взгляд: ледяной, уничтожающий — тот, которым его Ворон из «Защиты…» смотрел на Зимний дворец.

Собеседник поперхнулся.

— Простите, мсье… мсье Александриди! Я только что понял, кто вы! — закудахтал он. — Вы же Ворон! Вы же наш кумир! У нас и значки есть с вашим портрэтом!

Жоренька отставил в сторону трость, которую уже собирался пустить в дело — мальчонка ему надоел.

— А если так? — Юноша радостно зачеркнул все свои каракули и, сильно нажимая на карандаш, жирно вывел новую цифру.

— Умножай на пять и сговоримся, — буркнул Александриди, разворачивая газету и делая вид, что вся эта катавасия ему надоела. Да, именно так учил торговаться о перепродаже травы светловолосый и зеленоглазый англичанин, чья легкая ладонь не раз ласкала его в жарких индийских гостиницах и чей дух покинул их общую комнатку в лазарете раньше, чем Александриди отпустила лихорадка.

— Я должен обсудить, но, думаю, это реально! Вполне реально, господин Александриди! Как же я вас сразу не узнал?! — продолжал верещать новоявленный поклонник. — Просто не ожидал, что вот так запросто можно вас встретить! Я смотрел «Защиту Зимнего» пять раз — ваш Ворон может повести за собой не сотни и не тысячи, а миллионы людей! Ну, пожалуйста, сделайте еще раз такой ледяной взгляд! Ну, по-жа-луй-ста!

Александриди, несколько подуставший от столь активно проявляющей себя реальности, не понимал, мальчишка в бреду или его кинематографическая слава продрала наконец очи ото сна, прочихалась и приподнимет сейчас свой весомый зад. А то без славы скучновато.

— А хотите, прямо отсюда поедем к нам в комитет? — зашептал вдруг веселенький посредник. — Наши вас увидят — то-то будет ликование!

— Ну поедем, коли не шутишь, — хмыкнул Жоренька, нисколько не интересуясь, кто такие «наши». Расплатились, спустились вниз, где их подхватил ярко-синий старомодный автомобиль.

— Выкупили по дешевке, когда один синематографический барин распродавал свое студийное добро, — просвиристел юноша.

Скоро они уже парковались во дворике особняка на Солянке. В просторной гостиной было устроено что-то типа типографии, вбегали и выбегали типы в кожанках и черных сатиновых косоворотках. На стене действительно висел плакат эйсбаровского фильма — точнее, из него был вырезан портрет Александриди. Грозный Ворон стоит в черном плаще на крыше Генштаба и тяжело, прямо в глаза смотрит из-под полуопущенных век. Из дверей появился пузан-бородач, пожал Жореньке руку.

— Рад, сердечно рад, что вы с нами! — засипел он простуженным голосом. — Ваш образ поднимает души наших молодых сограждан. Знаете ли, тех, которым надоели великосветские размазни и беззаботные интеллектуалы… — Сиплый продолжал свой монолог, но Жоренька, успевший в машине положить в рот пластинку гашиша, уже слушал вполуха. В потоке слов нарисовывались солдаты некой новой армии, частью вдохновленные идеей нового порядка, частью — явно анархисты. Однако все они мечтали идти за Вороном, как утверждал пузан. Им хотелось громить зеркала, в которых отражались не они. Жоренька кивал головой, жал вымазанные чернилами руки и шептал сам себе: «Надо бы тут поосторожнее — слишком много персонажей для одного маленького бреда. Значит, это происходит на самом деле. Надо бы ушки держать на макушке…» Скоро он распрощался с новыми приятелями, сговорившись с улыбчивым посредником завтра окончательно решить вопрос цены на товар: «Там же, в „Славянском базаре“, в полдень».

Поймав на улице таксомотор, Жоренька попросил водителя купить ему газету и на странице вечерних развлечений нашел кинотеатр — кажется, на Пресне, — где шла «Защита Зимнего».

Зальчик был маленький. Семечки на полу, обрывки бумаги, в которую заворачивают горячие бублики. Тапер дубасил что-то злобное, на немецкий манер. Александриди поморщился от запаха дешевых папирос. На передних рядах торчало несколько вихрастых голов и старушечьи шляпки. Зальчик походил на хлев, но фильма… Фильма сияла в темноте лучами провидения Господня. Или, скорее, Сатаны. Жоренька, человек, конечно, не религиозный, но Сатане симпатизировал, вероятно, в благодарность за перепавшую от него славу. Черно-белая стать экранного зрелища заставила его приосаниться: боги шествовали по экрану! Боги! Даже понукаемый Вороном небритый плебс со впавшими щеками и горящими глазами обладал скульптурной мощью, и когда в толпе скалились лица, то бросало в дрожь. Да, Эйсбар — гений, хоть и идиот.

Жоренька плюхнулся в кресло на последнем ряду, вытянул ноги и отключился. Из темноты забытья выстреливали короткие сны. Перед ним, Вороном-Александриди, склоняется армия оборванцев, устилая целое поле. Статуэтка Ворона на бампере длинного черного автомобиля, такие же статуэтки — на другом, третьем, четвертом. Мельхиоровая фигурка наклонена вперед, в руке зажат пистолет. Александриди хохотнул во сне, и перекошенная улыбка так и осталась у него на лице. Из темноты снова явился он-Ворон, уже на крыше эйсбаровского домика в Замоскворечье: переступает над улицей с фронтона одного здания на другой. Трамвай, на который он смотрит сверху вниз, злобно и пакостно свиристит — как те обезьяны, что донимали их в Индии. Жоренька очухался. Оказывается, это разнуздался тапер и под финальные титры задумал раскрошить клавиатуру в прах. Ребятня на первых рядах радостно улюлюкала его бряцанью. «Взять кого-нибудь из промокашек в гостиницу?» — подумал было Жоренька, поднял руку в зазывающем жесте, но снова провалился в бред. В зале погас свет, появился титр старенькой мелодрамы «Ничья», во время которой Ворон уже не просыпался.

Глава 6

Объяснение

Ожогин сидел на веранде возле накрытого стола, набычившись, уперев в широко расставленные ноги кулаки и перекатывая во рту изжеванную сигару. Он был зол и растерян одновременно. Зол, главным образом, на себя. Надо же быть таким дураком, чтобы позволить… допустить… довести ситуацию до такого… такой… Да, но до чего он довел ситуацию? И какую ситуацию? Никакой ситуации не было и быть не могло, потому что его отношения с Ленни… какие отношения?.. не было у него никаких отношений с Ленни! Сегодня утром, когда она сообщила ему… Он зажмурился, как от сильной боли, вспомнив сегодняшнее утро. Он, как обычно, пришел к ней в ротонду, и она, как обычно, радостно приветствовала его. Голосок ее звенел и переливался, словно крылышко стрекозы в лучах солнца, когда она воскликнула:

— Спасибо вам за все, Александр Федорович!

— Помилуйте, за что? — А сердце уже зашлось в нехорошем предчувствиии: ее слова звучали как прощание.

— Ну, как за что! Вы с Ниной Петровной…

— С Ниной Петровной?!

Она все говорила и говорила, голосок все звенел и звенел, и была в нем такая горькая для него радость. Но он уже ничего не слышал, ничего не понимал. Нет, неправда. Он сразу все понял: и про отъезд в Москву, и про договор с Ниной, и про ее визит в павильончик Ленни. Главное ухватил. Остальное — ненужные подробности. Понял и то, почему Нина пришла к Ленни. Решила избавиться от нее. Услышала, как кто-то обсуждает его жалкую никчемную страсть, а может, и специально рассказали. Доброжелателей много. Вся студия давно шушукается за его спиной, только он трусливо делает вид, что ничего не замечает, боясь замарать свою любовь сплетнями. Слова Ленни летели в него, как маленькие серебряные пули, и ему хотелось схватить ее, засунуть в одну из шляпных коробок, что по-прежнему стояли в углу, прихлопнуть крышку, сесть сверху и сидеть так до конца жизни, зная, что она никуда оттуда не денется. Но он неуклюже топтался на месте, потом вдруг, оборвав ее на полуслове — «Александр Федорович, что с вами? Вы так побледнели!» — откланялся и потащился в контору.

…Но Нина! Как легко, просто, безнаказанно выставила за дверь, да еще сделала вид, что облагодетельствовала. И ведь действительно облагодетельствовала. Что он теперь ей скажет? В чем упрекнет? Да и вправе ли он упрекать? Вот ведь дурак! Приходил по ночам к ней во флигель — молчал. Плечи целовал, губы целовал — молчал. Домолчался. Давно надо было оставить эти постылые визиты. Давно пора было объясниться. Теперь сиди, жуй сигару. Ничего уж не изменишь. Он заскрипел зубами, поморщился и выплюнул сигарную труху.

Послышались шаги, и он обернулся. Зарецкая входила на террасу. Как обычно, когда они были одни, она быстро подошла к нему, обхватила за шею и поцеловала. Он дернул головой, и поцелуй получился смазанным — между щекой и ухом. Зарецкая, не заметив этого или сделав вид, что не заметила, села к столу и принялась разливать чай. Ожогин наконец закурил.

— А где Вася? — спросила Зарецкая, подавая ему чашку.

Он молчал, позвякивая ложечкой о тонкий фарфор. Она придвинула к себе розетку и стала накладывать варенье. Он следил за ней из-под полуопущенных век. Ее рука — круглая, сливочно-сдобная — большой серебряной ложкой зачерпывала варенье из вазы, несла через весь стол и опрокидывала в розетку. И снова зачерпывала, и снова несла. И столько в этих жестах было непоколебимой хозяйской уверенности, что его затошнило. Он поднял глаза и уставился на нее тяжелым взглядом.

— Нина, — очень тихо, медленно и внятно произнес он. — Нина, отпусти меня.

Рука остановилась. Ложка покачнулась. Варенье красной липкой лепешкой вывалилось на скатерть. Лицо Зарецкой мгновенно покраснело и странным образом некрасиво набухло, как будто что-то распирало его изнутри. Она глядела на Ожогина остановившимися глазами. Губы ее шевелились. Пальцы судорожно комкали край скатерти. Скатерть медленно сползала со стола. Чашка с блюдцем подползли к краю, покачнулись, упали на каменные плиты и рассыпались на мелкие осколки. Вслед за ними полетела тяжелая хрустальная конфетница. Звон разбитой посуды заставил Зарецкую очнуться. Она вскочила.

— Нет! — крикнула она. — Нет! Никогда! Слышишь, никогда! Ты дурак! Дурак! Ты ничего не понимаешь! Ты — мой! Только мой!

Ее пальцы все яростней мяли скатерть. Чашки, тарелки, вазы, конфетницы, серебряные приборы сыпались на пол. Ожогин подошел к Зарецкой и с силой вырвал край скатерти у нее из рук. Она схватила его за лацканы пиджака, притянула к себе, тут же оттолкнула так, что он чуть было не упал, и снова притянула. И опять оттолкнула, и опять притянула. В проеме двери мелькнуло испуганное лицо горничной. Высунулась на секунду голова Чардынина и тут же скрылась.

— Ты ей не нужен! Слышишь, не нужен! Она уедет и забудет о тебе! Как ты не видишь — она воспользовалась тобой! Просто воспользовалась! Она другая, не такая, как мы! Ей никто не нужен, кроме нее самой и ее фантазий! Уедет к своим, таким же авангардистам и не вспомнит! Она же даже не замечает, что ты вокруг нее пляшешь! Ты не нужен, не нужен, не нужен!

Она кричала все громче и громче, захлебываясь словами. А он шептал все тише и тише:

— Мне все равно. Мне все равно, Нина. Отпусти меня. Отпусти… Отпусти…

Вмиг она обессилела и, задыхаясь, повалилась в кресло. Он, растерзанный, опустив руки, стоял над ней. Постепенно краска отхлынула от ее лица. Глаза перестали блуждать. Она отдышалась, с трудом встала, постояла, опираясь рукой о кресло, и, обретя равновесие, молча, неровной спотыкающейся походкой пошла к лестнице, ведущей в сад. Схватилась за перила и долго медлила, словно боялась поставить ногу на ступеньку, но наконец пересилила себя и очень медленно начала спускаться. Он смотрел ей вслед взглядом, в котором жалость мешалась с облегчением, и не знал, что ему делать с вновь обретенной свободой.

На следующий день Зарецкая уехала в большую деловую поездку по побережью, сообщив об этом Ожогину в короткой сухой записке.

…Он был в отчаянье, хотя ему было стыдно за свое отчаянье. Придумано. Но кем?! Не иначе как обиженные сценаристы опять подослали дуру-музу, и она плодит в его голове мелодраматический угар, который должен был бы подпаливать их страницы. Заговор! Месть за то, что воспользовался холливудской методикой и стал запирать сценаристов в кабинетах: не выйти, пока не закончишь главу. Вот они и разбросали мелодраматические приманки, и муза целыми днями ошивается около его конторы — поэтому в голове его одни поцелуи, прощания, слезы, склоненная к плечу кудрявая головка… Ожогин сжимал кулаки и терял терпение. Он чуть не разорвал контракт с желтоглазым человечком, который тогда на палубе приставал к нему с Сальвадором Дали, а потом друзья умолили пристроить его в либреттисты. Он остановил строительство нового павильона для полнометражного кукольного фильма по гоголевской «Шинели». Он объявил Чардынину, что едет искать могилы предков, чем испугал того до полусмерти.

Спасение возникло вдруг и тоже как в мелодраматической фильме — катит на велосипеде по тенистой дорожке почтальон, машет, как платком, белым листком. Телеграмма от Станислава Лямского! «Мы в Феодосии. Вымокли до нитки. Что прикажете делать?».

— Петя! Телеграфируй по телефону! Сейчас же ждем! Высылаем лимузин! — кричал Ожогин и совал почтальону щедрые чаевые. — Порадовал! Порадовал! Хочешь новый велосипед куплю? С тормозами — удобно по горам ездить! — а в голове его крутилась одна мысль: «Спасен! Спасен!»

Их ждали в субботу, через четыре дня. Ожогин готовился к приему. Никогда еще в крымской своей жизни он больших сборищ не устраивал. Хотел и останавливал себя. Что второй раз входить в реку? Приемы остались в прошлом — в проданном московском доме с разноцветными стеклами на окнах. Разбитые бокалы, гомон, спадающая лямка Лариного платья… Несколько раз Петя намекал ему, что надо пригласить людей в дом — «оказать честь», — но Ожогин отделывался застольями в ресторациях. Он подумывал о строительстве собственного дома — на берегу моря, на сваях, чтобы вода плескалась близко-близко — и даже один раз встречался с архитектором, господином Мержановым, построившим несколько дач, которые французский журнал окрестил «космолетами, приземлившимися в кавказских горах». Но это была пока лишь абстрактная идея, даже не мечта. Однако теперь, после тягостного разговора с Ниной (да можно ли назвать разговором то, что произошло?) придется переезжать в любое съемное жилье — их много, наспех, под сдачу построенных дачек на побережье.

«Загипнотизируют! Умолю, и загипнотизируют ее…» — думал Ожогин, готовясь к приему. Ему есть теперь что показать Лямским — их взыскательный вкус оценит. В саду натянули экран — так, будто он висел над морем, пойманный высоким кипарисом с одной стороны и пирамидальным тополем с другой. Решено было показать отрывок новой, еще не законченной фильмы Кторова о доме молодоженов, на который нападает ураган и разносит его в щепки. Да и самого Кторова хорошо бы показать — Чардынин был уверен, что Лямские оценят удивительность этого персонажа. Хотели было уговорить Кторова на небольшое выступление — розыгрыш, трюк, но два фокусника на одном вечере… Еще был намечен фрагмент новой мультипликационной драмы, где вместе с гуттаперчивыми кукольными жуками играет настоящая актриса — сказка о великанше, попавшей в страну насекомых и мечтающей превратиться в стрекозу. От фейерверка Ожогин решил отказаться. Он не знал, как сделать из фейерверка волшебство, а просто палить в воздух не хотел. Нет, пусть по форме вечер напоминает рабочий просмотр — это, в конце концов, самое безобидное. Вызвали настройщика, чтобы тот еще раз проверил состояние рояля. Махина орехового дерева прибыла в дом через неделю после первого визита Лямских и покорно ждала их в гостиной. Музыканты были сладкоежками, и Петя опросил всех знакомых на предмет кондитера. Так был выявлен ретивый итальянец, кухаривший на чьей-то даче, который теперь громогласно командовал на кухне.

После отъезда Нины Ожогин как-то обмяк, обессилел. Настолько, что боялся сам пойти к Ленни в монтажную, чтобы пригласить ее на вечеринку. Ему казалось, будто он теперь раздет перед ней, будто теперь все открылось и надо только ждать ее решения. Именно это ожидание было невыносимо. Но он пересилил себя и в конце дня постучался в окошко ее монтажного павильона.

— …Вы придете?

— Но я же уезжаю!

— Нет, нет! Вы еще будете здесь! Прошу вас!

— Куда? Когда? — Все было съедено внутренним голосом как само собой разумеющееся.

— Ничего особенного не будет. Не умею. Они, понимаете ли, не знают, как объяснить… Они играют в дуэте с облаками. Своего рода воплощение чуда. Будет совсем немного людей. Они не очень-то любят общество.

Ленни несколько озадачила страстность и нежность, с которой Ожогин говорил о совершенно чужих людях. Или не чужих? Или?..

Накануне приема Ленни приснился странный сон. Она стоит на террасе ожогинской дачи с бокалом шампанского в руках. Очевидно, вечеринка в самом разгаре, однако терраса пуста. Подходит Ожогин. «Позвольте представить вам моих друзей, музыкантов…» — начинает он, но Ленни не слушает его. Ей почему-то ужасно не хочется знакомиться с его друзьями, музыкантами. Они представляются ей в виде двух огромных скользких медуз со студенистыми присосками вместо рук, которыми они извлекают звуки из маленьких тыквочек с натянутыми струнами. Она разворачивается и убегает в сад. Ожогин бежит за ней. «Ленни! — зовет он. — Ленни!» Она бежит все быстрей и быстрей, петляет между кустов. Его голос раздается то ближе, то дальше, но она точно знает, что он не оставит свое преследование, пока не догонит ее. Это подстегивает ее. Она начинает «водить» его по саду, то появляясь, то снова исчезая в кустах. Но вот она выбегает на тропинку. Слышит сзади его шаги. Скорей, скорей. Она задыхается. Воздух режет легкие. Сердце заходится в неистовом танце. Он все ближе и ближе. Из-за поворота уже показалась его большая фигура в белом сюртуке. Она не может больше дышать! Она останавливается и, закрыв глаза, поворачивается к нему. Его дыхание опаляет ее щеку. Он хватает ее за руку. Жест неожиданно грубый, злой. Она вскрикивает от боли и удивления и открывает глаза. Чье-то лицо склоняется над ней, два глаза по-кошачьи сверкают в темноте: один — карий, другой — зеленый. Эйсбар?!! «Нет!» — кричит она, закрывает лицо рукой и отшатывается в ужасе.

Ленни проснулась в испарине, с колотящимся сердцем и долго сидела в постели, пытаясь прийти в себя, пока солнце не позолотило слегка белые занавески на окнах ее спаленки. Тогда она улеглась, свернулась калачиком и сладко заснула.

В назначенный вечер зажглись разноцветные лампочки в саду, распахнулись старомодные тяжелые двери, официанты выстроились в ряд на широкой террасе. Немногочисленные гости прибыли. Целовались, обнимались, знакомились. Через несколько минут Лямский и Кторов, явившие собой дивную комическую пару — первый приходился второму аккурат по пояс, — уже сняли крышку рояля и разбирались со струнным устройством, что-то доказывая друг другу. Изольда, жена музыканта, обнимала охапки белых роз, по приказу Ожогина в изобилии расставленные повсюду в стеклянных вазах: на тропинках в саду, на веранде, на подоконниках в гостиной. «Просто, но с какой откровенной любовью!» — подумала Ленни про розы. Она тихонько держалась в стороне, бродя с бокалом шампанского в изножии лестницы, там, где кусты бугенвиллей отбрасывали на дорожку густую тень, и… вдруг ощутила укол мгновенного сожаления, быстрой тоски, когда еще не понимаешь, что что-то упущено, а упущенное, потерянное уже исчезло, растворилось. Уже давно на любой студийной вечеринке она чувствовала, что на ее заплутавший среди чужих лиц взгляд всегда готов ответить Александр Федорович — кивнуть издалека, улыбнуться, послать официанта с вопросом «что угодно выпить или скушать?». Он словно вел ее, не давая оставаться одной. Это стало привычным, само собой разумеющимся. Но сейчас… Сейчас она осталась «совсем одна», без его поддержки и внимания. В этом, в сущности, не было ничего дурного, но… Ленни обратила внимание на эту заминку, закорючку, на это свое «но». Но — непривычно? Или — неприятно? Петя Трофимов терся рядом с ней, путано рассказывая об опытах со звуковым кино, о которых вычитал в американских газетах. Из сада неслись шипящие звуки патефона — печальный мужской голос начитывал что-то в ритме танго. Зазвучали кастаньеты. Стемнело. Включили проектор. Он застрекотал в теплом полумраке листьев, и казалось, что это не аппарат работает, а сверчки сбились в хор и затрещали все разом. Немногочисленные гости сгрудились около экрана. На белом полотне появилось бесстрастное лицо Кторова, завертелся в вихре сюжет.

— Я подыграю урагану, вы не против? — шепнул Лямский Кторову.

Тот кивнул, и сразу короткой репликой вступила виолончель. К середине просмотра дамы достали носовые платки — в дуэте с тягучими звуками меланхолия кторовского персонажа превратилась в невыносимую печаль, абсурдные гэги смотрелись как трагедия.

— Я говорил вам — любая музыка подходит под любое изображение, но меняет его смысл. Звук перевернет все старое кино, — продолжал жужжать вокруг Ленни Петя. Кажется, он хлебнул немного шампанского, чего обычно никогда не делал, и это привело его в состояние некоторой ажитации. Ленни же смотрела на Ожогина и думала о том, что никогда не видела на лице этого человека такое открытое выражение счастья. Он поймал ее взгляд и, хотя ее почти не было видно за темно-фиолетовыми цветами бугенвиллей, неотрывно смотрел на нее. Так ей казалось.

На самом деле Ожогин не видел, где стоит Ленни, не мог найти ее в толпе, но сказал себе, что хочет, чтобы она — раз! — и появилась в луче его взгляда, просто появилась, как в темноте зала появляется светящийся квадратик экрана, и все остальное теряет значение.

Фильма закончилась. Все зааплодировали. Ожогин очнулся. Ленни, отвязавшись от Пети, вернулась на веранду и смотрела издалека, как смешно Ожогин разговаривает с Лямскими — то и дело поднимая к лицу сложенные ладони: то ли молился на них, то ли молил их о чем-то.

— Спасибо! Спасибо огромное! Рад, что фильма произвела на вас впечатление! Это все Вася. — Он выдвигал вперед Чардынина. — Он запустил эту серию. Но у меня есть план… один план… и для музыкальной линии я имел бы честь… хотел бы… вас пригласить, — сбивчиво говорил Ожогин. — Есть прекрасная повесть Александра Грина «Алые паруса». Видите, около розового куста стоит мадемуазель Оффеншталь… мадемуазель Оффеншталь, она… она отчасти немка… впрочем, это неважно… она скоро будет известным режиссером, но я прошу ее сняться в фильме… я говорил вам, что хочу делать фильму?.. так вот, в роли Ассоли… ведь она настоящая Ассоль, и гримировать не надо… правда, правда? — Ленни заметила, что вся компания обернулась в ее сторону, смутилась и от смущения очень решительно приподняла в приветствии бокал с шампанским. — Но она отказалась сниматься… наотрез… — горестно заключил Ожогин и жалобно посмотрел на Лямских. — Загипнотизируйте ее! Пожалуйста!

— Но, мой капитан, это не так просто, — вздохнул виолончелист.

— Александр Федорович, прошу вас, сюда, — раздался из сада чей-то голос.

— Простите, я на минуту. — И Ожогин, откланявшись, ушел.

Лямские и Кторов остались втроем. Изольда выстукивала на рояле ля и соль самой высокой октавы — выходило тревожно и жалостливо.

— Я могу предложить только волшебный пиджак, — сказал Кторов в наступившей паузе.

— Волшебный пиджак? Что это такое? — удивился виолончелист.

— О, это лучший номер моего отца. Пиджак со свистом, фейерверком, мыльными пузырями и тройкой розовых бутонов. В свое время сногсшибательно действовало на дам самых разных возрастов и взглядов. — Говоря, Кторов расправлял рукава своего сюртука, и казалось, из них сейчас покажутся рукава волшебного пиджака. — Я захватил его на всякий случай — вдруг придется демонстрировать трюки, — и вот всякий случай подвернулся.

— Вы хотите, чтобы с помощью циркового пиджака Александр Федорович загипнотизировал свою маленькую Ассоль? — спросила Изольда.

— Предприятие кажется вам сомнительным?

Изольда пожала плечами.

— Попробовать, наверное, стоит.

— Что ж, тогда я отправляюсь за пиджаком. Не знаю, впрочем, насколько он будет впору господину Ожогину и согласится ли тот его надеть…

— Можно вылить на него красное вино и предложить ему волшебный пиджак взамен испорченного, — с видом заговорщика предложил Лямский, глядя на Кторова снизу вверх.

Изольда посмотрела на мужа с сомнением.

— Глупо, милая?

Она кивнула.

— Но как иначе, чтобы он ничего не заподозрил? Давайте, Кторов, несите ваш пиджак.

— Это будет упрощенный вариант волшебного пиджака — без кролика и голубей, — серьезно заметил Кторов.

Ожогин между тем возвращался на веранду, ища глазами Ленни. Она стояла тут же, за колонной, но не вышла ему навстречу. Ей показалось, что он чем-то озабочен, и она вдруг постеснялась его отвлекать.

Застреляли пробки шампанского — единственный фейерверк, на который согласился Ожогин. Вылетели — «как в русском балете», заметил кто-то из гостей — официанты с закусками. Реприза с пролитым вином была исполнена довольно бойко. Кторов толкнул официанта, поймал с подноса падающую бутылку, Лямский подставил бокалы, но тут заговорщики будто случайно налетели на Ожогина, и струя из бутылки вместо стаканов хлестнула на его белый сюртук. Ожогин растерянно топтался на месте, пытаясь стряхнуть с себя капли вина. Кторов суетился рядом, делая вид, что помогает, а вино все лилось и лилось на Ожогина. Через зал к ним уже бежала Изольда с чесучовым пиджаком в руках.

— Александр Федорович, переоденьтесь! Вот прислуга принесла.

— Почему-то я на каждой вечеринке оказываюсь мокрым, — смущенно бормотал Ожогин, влезая в рукава пиджака и оглядываясь. «Ну где же она?! Что за мучение такое!»

— Петя, ты не видел мадемуазель Оффеншталь? — спросил он довольно громко у проплывающего мимо секретаря.

— Была здесь. Мы обсуждали…

— Я здесь, Александр Федорович! — крикнула Ленни из толпы, услышав его голос и свое имя. — Сейчас…

Но только она успела к нему пробраться, как началось невообразимое. Из-за шиворота пиджака Ожогина полетели мыльные пузыри, окружившие его целым облаком. Он нелепо начал отмахиваться от них, молотя руками по воздуху. Пузыри полопались. Ожогин одернул рукава, желая приосаниться, и из кармана выстрелила хлопушка, засыпав всех конфетти.

— Браво! — неуверенно произнес Петя, и из нагрудного кармана Ожогина, словно по приказу, выскочил букет бумажных цветов. Затем пиджак засвистел, и у Ожогина из-за шиворота забили фонтанчики воды. Публика захохотала.

Ожогину показалось, что выключили звук. Он стоял в кругу хохочущих гостей, мрачный, насупившийся, чувствуя себя голым, испытывая мучительную неловкость, оглядывая толпу сумрачным взглядом из-под сдвинутых бровей и не зная, как уйти, чтобы снова не оказаться смешным. «Вот вам, пожалуйста, и фейерверк», — подумал он. Взгляд его упал на Ленни. Она не смеялась. Стояла так же, как он, насупившись, и смотрела на него странным немигающим взглядом. «Я не только смешон, но и жалок», — промелькнуло у него в голове.

«Как же ему помочь? — между тем думала Ленни, испытывая такую же мучительную неловкость, что и Ожогин. Ей казалось, что это не он, а она стоит посреди гостиной, выставленная на всеобщее праздное обозрение. Это чувство было внове для нее: первый раз в жизни она ощущала состояние другого человека как свое собственное. — Как помочь? Подойти? Взять за руку и увести? Неудобно…»

Вдруг раздался стремительный фортепьянный пассаж — от высоких нот к низким одним махом, кубарем, и еще один. Потом взорвались несколько странных аккордов, копируя звук хлопушки, и наперекор сумбуру клавиш, разбегающихся под пальцами Изольды, запела виолончель. Смычком прямо по сердцу. Звуки путались, разбегались, терялись, соединялись, выстраивались и снова путались. Все разом замолчали, восторженно глядя на музыкантов.

Ожогин жалко улыбнулся, поняв, что все это представление происходит по его просьбе. Гипнотизируют. Спасибо. А он-то, дурак, растерялся. Ему-то, дураку, надо бы идти контракты смотреть. Надо бы с отчетами разбираться. А он вздумал в волшебство лезть. Он положил волшебный пиджак на кресло, взял бокал шампанского, пригубил — ну вот, уже теплое, — поставил обратно на стол. Толпа переместилась к музыкантам, и на этой стороне веранды осталась только Ленни, по-прежнему глядящая на него. Он развел перед ней руками — дескать, вот так — и спустился по ступенькам в сад. Виолончель играла больно-больно, еще горше, чем было у него на душе. Ленни шла за ним как загипнотизированная. И только листва магнолий скрыла их от гостей. Она погладила ладошкой его широкую спину. Он вздрогнул, но не повернулся. Она прислонилась к нему, прижалась щекой и вспомнила вчерашний сон: она знала, что он тоже боялся поворачиваться. Она просунула руки — так смешно, почти вокруг пояса, — обняла его и поцеловала спину сквозь сорочку.

— Ленни, — прошептал он, не поворачиваясь. — Ну что делать? Я люблю вас. Вы же видите, у меня толстый живот, а я люблю вас… — Он стоял, не шелохнувшись, боясь ее спугнуть, боясь, что вздрогнут стрекозьи крылья — вспорхнет, блеснет мерцание перепонок, исчезнет, — и только прикрыл ладонью ее руку. — Ленни, — снова зашептал он. — Несколько лет назад я хотел стрелять в человека, из-за которого погибла моя… — Он вдруг испугался, что неправильно произносить сейчас слово «жена». — …погибла Лара Рай, но увидел с ним вас и ушел, выкинул пистолет… Это было так давно. Я сегодня просил виолончелиста вас загипнотизировать — какая глупость получилась…

— Но он преуспел, — шепнула она.

Ожогин поднес ее руку к своим губам, будто закрывая себе рот, не давая говорить, но продолжал:

— Ленни, я люблю вас. Ваши летящие кудряшки. Ваши пальцы, рисующие в воздухе что-то невидимое, чего нет на пленке. Ваши солнечные глаза и косточки, которые торчат сквозь одежду. Ну что делать, скажите? Вы ведь как… как мозаика… то распадаетесь на тысячи хрустальных кубиков, все сверкает, и я ничего не могу понять, то они снова соединяются, и вы уже немножко другая, знакомая, но немножко другая… И жди, что мозаика снова рассыплется на кусочки, и ветер унесет их, и где, когда они снова превратятся в Ленни? Иногда мне кажется, что я не вижу и половины тех кусочков, из которых вы состоите. В вас столько тайны, столько необъяснимого… Я не пойму, какая вы на самом деле… наверное, никогда не пойму… — Он целовал ее руки, а она гладила пальцами его лицо, глаза, волосы. Ожогин и Ленни все еще боялись посмотреть друг на друга. — Я люблю вас, — все повторял и повторял Ожогин.

А она с каждым словом прижималась к нему сильнее и сильнее. И вдруг — проскользнула у него под рукой и будто вспорхнула, чтобы дотянуться до его лица и поцеловать. Немного левитации — и вот она пропала в поцелуе без начала и конца, как полет во сне. Он подхватил ее и теперь держал на руках, и оба не могли остановиться. Их поцелуй плыл над листьями магнолий, над разноцветными лампочками, над трепещущим белым экраном, на котором появлялись и исчезали тени — танцующей пары, смычка, летающего над грифом виолончели, и даже стайки неуемных светлячков.

Едва не задохнулись.

— Видите, все-таки загипнотизировали, — пробормотала Ленни, чуть-чуть улыбаясь. И немножко настороженно вгляделась в лицо Ожогина. Он обнял ее и прислонил ее кудрявую головку к своей груди, опасаясь, что стоит отвести руку и она отдалится, улетит. И тут же прижал к себе все ее хрупкое и на удивление податливое, мягкое, гуттаперчивое тельце. Будто она уже вошла в него, в его плоть, закуталась в перине и блаженно сопит на его груди, но не снаружи, а где-то внутри него. Разве позволительно знать, что может быть так хорошо? Сейчас они потеряют сознание. Упадут в траву. Но ее может уколоть розовый куст, укусить муравей! Ожогин стоял с Ленни на руках и теперь уж совершенно не знал, что делать дальше. Около его уха прозвенел ее голосок:

— Думаю, надо вернуться к гостям.

— Невозможно, невозможно, невозможно…

Киномеханик так и не выключил кинопроектор, и луч его продолжал освещать колышущийся на ветру экран. Таково было указание господина Ожогина — пусть в конце вечера, когда повиснет на ветке чья-то шляпа, разом шагнет в пропасть со стола дюжина вытянутых бокалов, и никто не услышит, как они разобьются, официант не преминет попробовать пирог с креветочным паштетом, пристроившись в неосвещенном конце стола, поедет по кругу шипящий финал пластинки — пусть в этот усталый час на экране начнется спектакль теней. На него, наверное, мало кто обратит внимание, но все-таки…

Так и случилось. По экрану пробежала Петина тень — обернулась, кому-то помахала. Кулачок Изольды колотил по плечу мужа — она ругала его за глупую историю с волшебным пиджаком. Потом Лямские поцеловались, и тени двух лиц соединились в одну. Проплыли силуэты Чардынина и Кторова, оба в канотье и с тростями вернулись, что-то позабыв, — во все полотно возникли два их вытянутых мультипликационных профиля и расплылись, потеряв четкость. Действительно, никто почти не смотрел на приключения теней — гости собирались уходить, допивали последние глотки, искали шали и перчатки, прощались, договаривались наутро позавтракать. В общей суматохе Ленни вдруг исчезла — Ожогин даже не понял, в какой момент, поскольку все происходящее потеряло в его представлении и логику, и топонимию. Он наскоро, растерянно прощался с гостями. Что-то все время слепило глаза: то ли луч проекционного аппарата, то ли садовая лампочка, с которой слезла краска, то ли отблеск сгорающей свечи на хрустале. Но в этой непонятной круговерти он пытался увидеть, куда же она делась, и наконец поймал взглядом в полутьме нижней части сада фигурку с велосипедом. Он откинул чью-то руку, которую пожимал, бросился за ней и успел схватиться за седло, когда она уже нажимала на педаль. И снова он целовал ее, и снова чувствовал, как ее тело будто просочилось сквозь его кожу — мгновенно, неостановимо. «Невозможно будет теперь без этого», — со страхом подумал он. Но тут они оказались в его комнате — скучной, с продавленным диваном, тяжелыми портьерами на окнах, одна из которых была приподнята, и на угол кровати, придвинутой к окну, падал лунный свет. Море шелестело за окном. Теперь разрешите потерять сознание… Она тронула узел его галстука («Откуда взялась ее рука, — удивился Ожогин, — все ведь растаяло в райской гонке?») и неслышно прошептала:

— Как бы развязать этот… этот… узел?

Они провалились друг в друга, и обоим казалось, что боги управляют ими и происходит нечто важное не для двух тел, а для таинственной вечной Вселенной, серебрящейся в морских волнах за окном.

Утром Ожогин едва дождался, когда Ленни проснется. Он почти не мог терпеть. Он нуждался в мягкости, гуттаперчивости ее тела, которое своим касанием умасливало его. «Умасливание» — наверное, именно это на самом деле имеется в виду в старых книжках. Ему казалось, что ожило, заговорило, зазвучало, осветилось все, что он когда-либо слышал, видел, предчувствовал, как будто сняли отовсюду чехлы, открыли все занавеси, вынули заглушки. Она только открыла глаза, а он уже опять держал ее над собой, укрывшись ею, как сказочной шалью, на волшебной ткани которой вытканы золотыми нитями цветы и невиданные существа, готовые ожить.

— О, Ленни… — шептал он. Голова была потеряна или, наоборот, найдена.

А она спросонья плыла над ним, вбирала его в себя, окружала облаком своей неожиданной любви, и он тонул в ней. Из приоткрытого окна ниточка любовного тумана ускользала в сад, покрывшийся пеленой росы, где только что распустились новые цветки флоресканций, не знающие, что случилось вчера.

Потом они вместе очень захотели — скорей! скорей! — завтракать. Здесь? В саду? Да, на веранде, прямо под окном, через которое всю ночь лился такой чудный лунный свет. А можно, чтобы больше никого не было? Чтобы одни? И мед? И горячий хлеб? Когда уселись к сервированному столику и она вскочила, чтобы вылить на поджаренный хлеб варенье, он пододвинул поближе к себе ее кресло. Как же ее спросить? Она увлеченно поедала бутерброды, колупала скорлупу яйца, отслеживала траекторию полета бабочки вокруг клумбы и рассказывала, каковы планы этой бабочки на день. А каковы ее планы на день?

Утро. Первый очень теплый весенний день. Подобревшее — явно одобрившее их союз — море.

— Ну а что же с Москвой? — отважился наконец спросить Ожогин. Он почему-то немножко стеснялся называть ее по имени и не мог придумать, как же к ней обращаться.

— Уезжаю сегодня вечером. План съемок готов, но хотелось бы, чтобы приехал мой оператор, он англичанин, чудный старикан. Я послала ему телеграмму…

— И никак нельзя не ехать?

— Но это же всего на несколько месяцев! — Разомлев, она потянулась, вдруг широко зевнула, улыбнулась и налила себе еще кофе. Ожогин вздрогнул. «Ей уже скучно со мной, — подумал он. — А на что же я рассчитывал?» В голове его звучал голос Зарецкой: «Ты ей не нужен! Она уедет и забудет о тебе!»

— Вы уедете, и я не буду вам больше нужен, — тяжело произнес он. — Потом в Европе купят ваш чудо-фильм, и вы уедете в Берлин или Париж, туда, где снимают кино ваши авангардисты. И никогда больше не вернетесь.

Он понимал, что его слова звучат как жалкая, униженная просьба, что он клянчит у нее тот ответ, который хотел бы услышать, но ничего не мог с собой поделать. Она отложила бутерброд, очень серьезно поглядела на него и погладила его лицо. Он прижал ее руку к своей щеке, зарылся носом в ее ладонь и прикоснулся к ней губами. Ладонь была липкой и сладкой от меда.

Он почти не помнил, что происходило дальше. Кажется, они мчались на его машине к ее дому. Она собиралась, бегая по комнатам, а он торчал посреди гостиной, мешая ей и не зная, куда себя девать. Что-то забыли, вернулись. Потом снова мчались — на студию за пленками. Грузили железные банки в авто. В Симферополь через перевал. За три часа пути он не произнес ни слова. Она тоже молчала, сосредоточенно глядя перед собой. Вокзал. Она стоит на ступеньках вагона. Вечернее солнце высвечивает ее рыжие кудряшки, и кажется, что над ее головкой встает золотой нимб. Сейчас поезд тронется и она исчезнет. Поцеловал ли он ее на прощанье? Он не помнит. Он даже не помнит, как они оказались на вокзале. Вдруг что-то больно дернуло в груди. Он должен сказать ей что-то очень важное!

— Ленни! — крикнул он изо всех сил. — Дайте слово, что вернетесь!

Но его голос потонул в звоне вокзального колокола, дающего сигнал к отправлению. Поезд тронулся. Она подняла руку в прощальном жесте. Ожогин пошел по перрону вслед за поездом. Тот все быстрей набирал скорость и скоро вырвался за пределы перрона. Вот уже не видно ее лица… фигурка стала совсем крошечной… превратилась в точку… исчезла… Ожогин стоял, глядя вслед поезду, пока тот не скрылся за поворотом.

— Она не вернется, — прошептал он, и, словно подтверждая его слова, издалека раздался отголосок прощального гудка.

Глава 7

Кража без взлома

В Москве стояли черемуховые холода, и иногда казалось, что на деревьях застряли снежные шапки. На смену майской разнузданности снова пришла четкость, и Эйсбару полегчало на душе. Пропали желудочные спазмы, от которых кружилась голова. И самое, пожалуй, главное: пришли наконец пленки, которые зависли на таможне в Индии и пролежали там несколько месяцев. Англичане пытались на них претендовать — то ли под видом катастрофы на съемках, то ли из-за недоплаты со стороны русского продюсера, но так или иначе сорок круглых металлических коробок, каждая из которых тщательно была завернута Гессом в плотную черную бумагу и упакована в металлический ящик, прибыли.

Удивительно, но после первой встречи по приезде Эйсбар Долгорукова больше не видел. Тот был неуловим — то уезжал по делам в дальние губернии, то на вакации в лучезарную Италию. Секретарь, приставленный два года назад к Эйсбару, превратился в высокомерного франта, менял отлично сшитые костюмы и галстучные шарфы и очень неохотно занимался делами. Студийные помещения переехали на другую кинофабрику — бывшую ожогинскую, знаменитую в середине 10-х годов. Выкупил ее некоторое время назад предприимчивый молодой человек, который сделал из студии своего рода кинопроизводственный отель: можно снять монтажные комнаты, павильоны, оборудование и автомашины, заказать рекламный ролик. Цены были объявлены приемлемые, и люди, которые входили в кинодело, не зная, надолго ли они в нем задержатся, с удовольствием арендовали помещения и заказывали услуги. Почти все здание было отремонтировано, но, говорят, на верхних этажах еще сохранилось несколько комнат, не тронутых с ожогинских времен. В частности, грим-уборная Лары Рай, к которой не дали подступиться ее старые поклонники.

Эйсбар шел по коридору студии и думал о том, сколько же всего случилось за четыре года. Кажется, всего несколько кадров назад он волочил отсюда тяжеленную треногу и старую французскую камеру на съемки наводнения в Малом театре. И вот монтажная склейка — они с Гессом на шпиле Адмиралтейства. Еще одна склейка — оскалившаяся толпа в «Защите Зимнего», худая спина Ленни; слон в индийском зеленом тумане… И вот, пожалуйста, он снова в этом коридоре. Скандал с электрическими лампочками и пожаром он не вспомнил. О музейном чердачке дивы Рай услышал от своего монтажера Викентия.

С Викентием он монтировал «Защиту Зимнего» и поставил непременным условием, что будет делать «Цвет Ганга» только с ним. Викентий был щупловатым человеком неопределенного возраста, с длинными на поповский манер волосами, слегка заикался, верил только в рацио и был полностью лишен какой-либо чувствительности. Многие считали его существом злобным, но не Эйсбар — ему импонировало, что Викентий никогда не отвлекается на сантименты. Незаменимым же он был потому, что, обладая недюжинными математическими способностями, помнил все кадры, дубли, варианты — где именно герой отставил ногу вправо или влево, где присел, — все эти съемочные разночтения сами собой классифицировались в его немытой голове, и доставал он их оттуда по первому требованию или без оного. «Викентий может заменить отряд шифровальщиц — плачет по нему разведка», — говорили на студии.

Когда Эйсбар вошел, Викентий с сумрачным выражением лица раскладывал коробки с пленками по полкам. Едва кивнув, как будто они и не расставались на два года, он сообщил, что «кофе в едальне поганый, надо ходить в харчевню Афандеева», что на пятом этаже «бродят волки и привидения и он туда ни ногой — там ремонта не было», что «устроили теплые клозеты, за что спасибочки» и в заключение флегматично поинтересовался, почему такой раскардак с дублями.

— Здесь, в этом черно-белом городе, Викентий, даже глупо объяснять, на какие изыски в сфере поведения оказались способны человеческие существа в той далекой красочной стране, — ответил Эйсбар. — Ассистентов разносило ветром, как песочную пыль, — оглянешься, а уж никого и нет. Ну, будем разбираться. Была бы мадемуазель Оффеншталь, помните такую? Вот кто быстро мог бы нам помочь.

— Ленни, Сергей Борисович, того и гляди станет опорой русского авангардного кино. Вы разве не слышали про ее киномашину, про знаменитый киножурнал «Руки», про стрельбу в Станиславского?

— Только отголоски. А это все серьезно, Викентий? Эта беготня имеет какое-то отношение к кино?

— История покажет. Говорят, она скоро тут появится. Получила деньги на то, чтобы сложить свой материал, у каких-то южных богачей.

И Эйсбар сел разбираться с пленками сам — чужого человека он не хотел к ним допускать. День за днем он отсматривал материал и все больше и больше успокаивался. Почти все было снято так, как он хотел, как видел. Изображение было мощное. Как он и ожидал, на черно-белой пленке исчезло марево цветистости, которое так мешало ему во время съемок, так отвлекало глаз! Не без злорадства он предвкушал оцепенение, в которое введет разнеженных зрителей где-нибудь в Париже или Брюсселе нескончаемый поток черной человеческой массы, что проходит рефреном через весь фильм: оставляет мертвыми города, выходит невредимым из джунглей, клубится ожившим пеплом в горах, будто подминая под себя, обессмысливая саму Историю. Он никому еще не говорил, что по жанру это будет фильм-катастрофа и его прямая задача — заставить любопытного обывателя, глотнувшего пива или рому перед киносеансом, закинувшего ногу на ногу и полностью расслабившегося на ближайшие полтора часа, ощутить холодной ужас ада, каким рисовали его лучшие живописцы. Не зря строили — а сколько было скандалов! — тридцатиметровые вышки для панорамных съемок в самых разных местах их гниющей Индии. Получилось то, к чему он стремился: взгляд камеры с точки зрения богов. Пленка закончилась — хвостик ее мелькнул между металлическими штырьками монтажного стола. Викентий заряжал следующую бобину.

— Неплохо? — коротко спросил у него Эйсбар. Тот утвердительно кивнул в ответ.

«Хорошо бы оборудовать монтажную в горах, — подумал Эйсбар. — Никто не будет дергать, лезть с бессмысленными советами, и белый фон так хорошо очищает глаз». Интуиция подсказывала Эйсбару, что не все чисто с постоянным отсутствием Долгорукого. Что тот может от него захотеть? На самом деле, Эйсбар пока не решил, что делать со съемками падения моста — использовать их в фильме или не использовать? Вечером, после катастрофы, Гесс предложил уничтожить пленку — Эйсбар делал вид, что соглашается, но, во-первых, в начале мотка был снят эпизод, от которого он не хотел отказываться, а во-вторых — как он мог своими руками ее уничтожить?! Как? Тогда он соврал оператору.

Была разобрана, описана и пронумерована большая часть снятого материала. На столе высились сложенные в аккуратном порядке стопки листов с монтажными планами. Эйсбар редко куда-то выходил, ни с кем, кроме Викентия, практически не общался. Однажды ему приснился падающий мост. Будто он снимает крушение с невозможно высокой точки, с плотного сизого облака, наезжает трансфокатором на толпу, приближая перекошенные от ужаса лица, и пытается разглядеть, где же среди них девочка, похожая на волчонка, живот которой он видел в декорациях.

Среди барахтающихся в воде тел он увидел Ленни — она недоверчиво всматривалась в небо, словно видела там эйсбаровскую камеру. Он проснулся в поту, тут же выехал на студию, хотя было только восемь утра, обнаружил в монтажной Викентия, который задумчиво крутил взад-вперед американский ролик об устройстве нового типа патефона, выгнал его в кофейню, соврав, что заказал завтрак, и вытащил из шеренги металлических коробок с пленками ту самую, отмеченную по ободу зеленой краской. В ней была съемка крушения. Ей предстояло исчезнуть с лица земли — во всяком случае на сто ближайших лет. Так он решил. Закопает. Пока он жив, пленка эта не будет существовать.

А следуя невидимой миру логике, вечером на пороге его ателье появился Жорж Александриди. Меланхоличный и трезвый, в пальто из чернобурки явно с чужого плеча поверх белого льняного одеяния.

— А что же вы, Жорж, без священной коровы? — рассмеялся Эйсбар. Бессмысленно ругаться с этим клоуном!

Трезвость Жореньки оказалась напускной. Он плел небылицы про полотно «Юноша с персиком», на котором персик будто бы оживал и истекал соком. Судя по всему, он забыл, что его роль в «Цвете Ганга» отдали другому актеру, и интересовался, не надо ли подснять крупные планы его лица. Скандал с Эйсбаром полностью выветрился из его лохматой головы. Напротив, Александриди вдруг склонился перед Эйсбаром в поклоне, вытащил из кармана шубы шелковый платок, утер неведомо откуда взявшиеся слезы — неужели в платке скрывался флакон с глицерином? — и стал благодарить за спасение его «треклятой жизни»! О, если бы его персонаж оказался на том злополучном мосту! О, как он смачно хрустел бы костями в мясорубке, куда отправилась пара сотен невинных! О, какое счастье, что его персонаж сдох за два эпизода до крушения! Эйсбар вслушивался в спектакль, который громоздил Александриди, и одновременно думал о том, что если тот бродит по домам с этой самодеятельностью, то слухи о катастрофе пойдут — просто загляденье и объеденье. «Хоть стреляй в мерзавца!» — вдруг пронеслось у него в голове. Эйсбар даже улыбнулся столь радикальному ходу своей мысли, а та уже мчалась дальше: «Хорошо еще, что Жоренька не знает о детеныше».

Между тем Жоренька, как в былые времена, уже возлежал на тахте: руки закинуты за голову, сам, как пледом, запахнулся шубой.

— Ох как хорошо у тебя натоплено, любезный друг!

Его вид был странен. Теперь это был отнюдь не античный юноша. Он будто продал свое тело старику, и дерзкий взгляд молодого весельчака жил в чужом изможденном скелете.

— Сразу к делу, Серж. Не сверкай глазами — знаю, тут хмуро после наших индийских вакаций! Что говорить — наша фруктовая помадка Лизхен вообще вышвырнула меня из дома. Видно, твой шеф Долгорукий искусно ее тешит! А я-то, дурак, сам же их и свел! А как расцвела — любой огород позавидует. Как же мягко было в ее спальне, дружище! Масло! Мед! Всего лишили — закрыли масленку! И чувствовал бы себя как последняя голодная собачина, если бы… если бы… — Жоренька картинно закашлял, затребовал воды, пил большими глотками, всхлипывал и, наконец, деловито продолжил. — Да, нашлись люди! Истинные друзья! Есть тут, Серж, группа людей, для которых «Защита Зимнего» — катехизис, учебник бытия. Они боготоворят тебя абсолютно! Выше только… — Жоренька поднял костлявый палец к потолку. — Пойдем, душка, сходим к ним — тебе, в конце концов, надо развеяться.

— А что, Лизхен всерьез переехала к Долгорукому? А эльф Ленни? Она куда делась?

— Эльф где-то в Крыму. Там, знаешь ли, строится теперь русский Холливуд. Таланты принимают солнечные ванны. У всех кожа — ты не представляешь, какой лоск. Доносились слухи, будто бы у нее роман с Кторовым. Слышал про эту новую печальную комическую звезду? Ах, Ленни, крошка Ленни! По тебе сохла, вот и доигралась. Впрочем, я не очень-то верю, что этот клоунский доходяга хорош в постели. Судя по фильмам, он нежничает только с шурупами и отвертками. Ну да бог с ними. Так что по поводу поездки к нашим поклонникам?

В этот вечер Эйсбару удалось Жореньку выдворить, пообещав дать ему имена студийных людей, заинтересованных в индийской траве. Но уже на следующий вечер Александриди в кожаном черном плаще и с тростью снова нарисовался в дверях.

— Предложили роль вампира или Студенкин запустил бред про человека — летучую мышь с вами в главной роли? До нашего монтажного крысятника доходили слухи об этой творческой инициативе. — Эйсбар пытался остановить Жореньку в прихожей, но кто ж того остановит!

— Запустят, запустят, дай только срок. Помнишь, что писал Гоголь? Никто не может остановить дьявола, спешащего домой в ад! Это, душка, как раз мой случай. Однако люди, о которых я вчера говорил, могут тебя кое-чем удивить. Сегодня они показывают отрывки из «Защиты Зимнего» в довольно любопытном виде. Не желаешь ли взглянуть?

Эйсбару совсем не хотелось никуда идти с этой говорящей летучей мышью — глаза бы его не смотрели, как Жоренька фланировал по ателье, размахивая полами плаща, подмигивал сам себе в зеркало и помимо разговора с Эйсбаром что-то бубнил себе под нос, разыгрывая диалог с невидимым собеседником. Черным карандашом он подвел глаза и больше годился на роль нечистой силы в массовке авангардистской постановки «Лебединого озера», нежели спутника для прогулки по вечернему городу.

— Они слегка перемонтировали толпу, которую Ворон ведет на Зимний дворец! Но вопрос, с какой целью… с какой целью! — продолжал бормотать Жоренька, выталкивая Эйсбара в прихожую. И через полчаса они уже подъезжали к небольшому особнячку на Солянке.

Вошли. Стены длинного коридора были увешаны плакатами «Защиты Зимнего». Приглядевшись, Эйсбар понял, что это не плакаты, а коллажи, с которых скалился Жоренька-Ворон.

— Сергей Борисович! Вы?! Да сейчас пушки запалят в вашу честь! — закудахтал пузатый человек с остроугольной бородкой, выскочивший навстречу Эйсбару и Александриди. — Храм! Здесь храм, где молятся вашему таланту! Прошу ко мне в кабинет! Моя фамилия Георгадзе. К вашим услугам…

Коридор казался нескончаемым. В комнатах по обе стороны егозили сумрачные личности, громоздились ящики, были раскиданы бумаги, кто-то стучал на пишущей машинке. При виде Эйсбара и Александриди все молниеносно вставали во фрунт, а некоторые даже отдавали честь. Жоренька в ответ то высокомерно кивал, то снисходительно помахивал рукой. Толстяк понимающе улыбался и, поглядывая на Эйсбара, разводил руками: дескать, вот такие дела, такие дела… «Какой-то нищий вариант масонства», — брезгливо поморщился Эйсбар. У него разболелась голова и начался приступ раздражения, которые последнее время с ним случались довольно часто: зачем он согласился на эту клоунаду! Между тем толстяк продолжал петь ему дифирамбы, щеголял начитанностью, приплетал Вагнера, Шопенгауэра, даже Федорова с его концепцией переселения душ на другие планеты, а также сеял вокруг себя цифры статистических данных о социальных преступлениях в русской провинции. Был предложен коньяк — Эйсбар глотнул полстакана, чтобы как-то продезинфицировать происходящее.

Потом они оказались в небольшом кинозале, устроенном тут же, на втором этаже, и началось нечто странное: под громкое скандирование публики — кажется, кто-то даже бряцал оружием — шел ролик, склеенный из отрывков «Защиты…», где фигурирует Ворон и толпа. Глаза. Повелительный жест руки. Топот ног. Море голов. Снова повтор пронзительного взгляда Ворона. И снова толпа сужает круги вокруг Зимнего дворца. «Кстати, склеено профессионалом, — подумал Эйсбар. — Не исключено, что использованы не только те дубли, которые стоят в фильме. Что тут в конце концов происходит?» На мгновение подкатило ощущение кошмара, к которому он привык в Индии и только-только начал отвыкать. Ему снится этот безумный просмотр? Или он на самом деле сидит в зале? Этот фрагмент фильмы существует в его воображении или его крутит живой киномеханик?

— Вы понимаете, то, что вы сняли, — это библия. Животворные слова, существующие в волшебстве света на экране, которые входят в плоть людей и зовут их к борьбе. К единственно правильным действиям! — шептал Эйсбару на ухо толстячок.

— А вы понимаете, что занимаетесь воровством интеллектуальной и студийной собственности? — громко и членораздельно сказал Эйсбар.

— Ах, Сергей Борисович, разве вам, гению, Матфею от кинематографа, стоит говорить о таких низких материях? Есть у нас листок, подписанный представителем вашей студии. Все это делается в рамках пропаганды вашего творчества. Привлечение разных кругов аудитории — специальный рекламный проект. Разве можно иначе? Каждый ваш кадр, запечатленный господином Гессом, это, знаете ли, культурное достояние нации, общества. Какого общества? Вот в чем вопрос. Сплоченного, сильного, ответственного, знающего себе цену, не считающего более нужным подчиняться тонконосой романовской семейке. Есть более серьезные силы. Впрочем, умолкаю. Я вижу, вы сегодня не в настроении. Прискорбно.

Эйсбар озирался в поисках выхода. Александриди помахал ему с последнего ряда, но, судя по льняной головке, покоящейся у него на плече, уезжать не собирался. С задних рядов шел приторный запах гашиша. Распорядитель просмотра исчез, Эйсбар остался один. Кое-как найдя в темноте выход, он выбрался из зала и поднялся в проекционную будку. Девушка-киномеханик в солдатской шинельке раскладывала по полкам коробки.

— Позвольте отрекомендоваться — Сергей Эйсбар. Где пленка, которую только что крутили? Отдайте ее мне — надо внести небольшие поправки, — строго сказал он девице.

— Но… — засомневалась он. — Георгадзе в курсе?

— Он в курсе всего, вы же знаете.

— Ваша правда, — рассмеялась девица. — Он измучил вас статистическими данными? Это не человек, а радио — переключай на любую программу. Вот коробка. Под вашу ответственность. Завтра в шесть должна быть тут. А я не знала, что вы уже с нами.

Эйсбар быстро сбежал по лестнице вниз, толкнул дверь с надписью «Служебный выход» и оказался на улице. Решил пройти через двор, и скоро свежий воздух с набережной бил ему в лицо. «Только этого мне не хватает!» — мрачно твердил он вслух. Утром надо во что бы то ни стало найти Долгорукого! Найти Долгорукого… Эйсбар злился. Формально Долгорукий заказчик «Защиты…», и хочется верить, он в курсе этого бреда.

Утром Эйсбар проснулся еще более раздраженным, чем засыпал. Нет уж, в контору князя он, конечно, не пойдет. Проще выловить Долгорукого на каком-нибудь званом торжестве. В ресторации, в ожидании завтрака, Эйсбар затребовал газету — что готовит вечерняя столица праздному обывателю? Гранд-событие — в Театре Мейерхольда нынче вечером премьера. «Наш распорядитель талантов, конечно, не преминет», — думал Эйсбар, как личного врага разглядывая гору омлета у себя на тарелке.

Он оказался прав. Улыбающийся, холеный Долгорукий будто не шел, а плыл по фойе мейерхольдовского театра, раскланиваясь, одаривая любезным взглядом сразу нескольких знакомых, подбадривая кого-то жестом, а иному посылая в дар благодарственный поклон. Едва касаясь локтя Лизхен, он вел возлюбленную по залу, которая и была тем чарующим облаком, которое позволяло паре меланхолично плыть сквозь собирающуюся толпу. Лизхен первая увидела Эйсбара и неожиданно для себя радостно ему улыбнулась. Она так соскучилась по своей Ленни, так давно не видела беглянку, что видение ее любовника вдруг показалось ей минутным возвращением в прошлое — сколько раз они обсуждали этого человека, задавались дурацкими вопросами и давали друг другу смешные ответы. Через мгновение она уже вспомнила про его отъезд в Индию и горькую тоску Ленни, но было поздно — Эйсбар шел им навстречу, целовал ей руки, здоровался с Долгоруким. Лизхен отплыла к знакомым, оставив их наедине.

— Сергей Борисович, милый вы мой, что вы говорите! — усмехнулся Долгорукий в ответ на рассказ Эйсбара о вчерашнем просмотре. — Да, рекламная компания «Защиты Зимнего», безусловно, существует, но никто не давал никому права перемонтировать ваше вечное полотно. Даже трогать те нити, из которых оно, с позволения сказать, сплетено. Это чистая самодеятельность. Кто-то из ваших завистников постарался, насколько я понимаю. Ведь вы личность, которая притягивает самые разные умы. Ну а с «Цветом Ганга» все неплохо, я надеюсь? Вся требуемая помощь оказывается? Чеки на вашу текущую работу отправляются регулярно, насколько мне докладывают. — И Долгорукий уже похлопывал режиссера по плечу, прощаясь. Губы его что-то говорили, но это был лишь умелый спектакль: аудиенцию князь закончил. Его прощание еще висело в воздухе, а сам он был в другом конце фойе, где заразительно смеялся чьей-то шутке.

Толпа плескалась все громче. Эйсбара приветствовали, удивлялись, кланялись, пожимали руку, кто-то понимающе подмигивал — но чему именно? — подмигивания сменялись анекдотами, новыми возгласами. Открылись двери в зал, и, прежде чем публика хлынула туда, появился сам синеглазый Мастер. Эйсбар хотел было подойти к Мейерхольду, но почувствовал, что оставаться на спектакль нет сил. В нем текли грязные воды Ганга, подталкиваемые и останавливаемые монтажными стыками, которые то и дело возникали в его голове, отбивая ритм невидимой жизни. Что смотреть на чужой спектакль, если свой кипит!

На студии тоже не удалось выяснить, кто и когда мог иметь доступ к его материалам по «Защите…». Все пеняли на переезд, перевоз коробок, неразбериху с ремонтом. Викентий обиделся, предположив, что тень подозрения падает на него, и попытался уволиться. Пришлось перед ним извиняться. Викентий гундосил, сморкался, собирал вещички, писал инструкции тому, кто придет ему на смену, но в конце концов смилостивился. Однако еще несколько дней бубнил:

— Однако, Сергей Борисович, не буду отрицать, что подозревал — какая-то монтажная банда существует и слоняется со студии на студию. Я слышал про них. Берут чужие срезки, выкинутые обрывки пленки или подворовывают по ночам в монтажных чем бог пошлет. Бессовестные лентяи! Сами-то камеру в руки взять боятся, вот чужое и воруют.

Так эта история и зависла. Пленку со злосчастным роликом Эйсбар, конечно, не вернул, однако — вот странность! — никто ее и не искал. И Эйсбар выкинул из головы этот неприятный эпизод.

Он уже отсмотрел почти весь материал и предвкушал, что вот-вот начнет монтировать, но… Как-то вечером, когда он только вернулся со студии, пришла записка из тайной арбатской квартирки: заболел младенец. Некрещеный, уже полгода как без имени… Когда Эйсбар смотрел на испуганное маленькое личико — он заходил на Арбат нечасто, примерно раз в неделю, пересиливая себя, — то втайне надеялся, что, может быть, кошмар рассеется и существо с разноцветными глазами тоже окажется порождением гадостных сновидений. Уходя, он всегда вздыхал с облегчением, но сморщенное коричневое тельце долго еще стояло перед глазами, создававая ощущение тошнотворного послевкусия. В эти дни Эйсбару было все противно, и сам себе он был противен. Чтобы избавиться от наваждения, он перестал брезговать травой Александриди, купил у того пару пакетиков и время от времени по вечерам делал добрую затяжку — и мысли выстраивались в ряд, как бы патрулируя столбовую дорогу воображения, становилось спокойнее. Вот и сейчас перед приездом в квартирку на Арбате, где обиталось порождение похотливых чресел, он выкурил на всякий случай цигарку.

Ждали врача. Тот приехал, осмотрел младенца и предложил «уменьшить масштабы надежды» — эдакий мастер формулировок! Младенец хрипел. Горничная носилась с горячей водой и полотенцами. Индийская кормилица, держащая младенца на руках, что-то по-птичьи высвистывала ему. Эйсбар сидел в кресле, не вмешиваясь, и как бы со стороны смотрел на происходящее. Его занимали мысли о здании, сделанном по его, Эйсбара, образцу и подобию. Человек, который находился внутри этого здания и смотрел через окно наружу, думал о том, что если младенец сейчас отправится в мир иной, то будет нанесен ущерб всей конструкции… Будет вытащен некий кирпичик — один, но какой именно — неведомо, здание покосится и начнет невидимо для окружающих, но неостановимо разрушаться. «Это как отмена большого проекта, куда вложены средства, и фантазия уже начала осуществляться. Это неправильно», — думал Эйсбар, не мигая глядя на дитя. Лихорадка у сморщенной крошки прекратилась. Надолго ли? Доктор не давал никаких гарантий. Имя существу так и не было придумано. «Название — слишком сложная задача для фильма, у которого нет сюжета», — думал Эйсбар. Имелось в виду дитя. Он поднялся и подошел к доктору.

— Ребенок должен быть здоров, — сказал он, протянул доктору деньги и, не прощаясь, вышел.

Глава 8

Новые открытия Ленни

Майское солнце яростно колотило палочками лучиков в окна домов. Ленни с Колбриджем шли по улице, распахнув пальто и обливаясь потом.

— Непонятная погода! — ворчал отдуваясь Колбридж. — Вчера зима, а назавтра — не успеешь оглянуться! — лето. Как прикажете одеваться, мой командир?

Ленни посмеивалась, хотя сама изнывала от внезапно и не вовремя нахлынувшей жары. А ведь бедному старикану еще и тяжести приходится таскать! Как истинный джентльмен, Колбридж не разрешал Ленни прикасаться ни к штативу, ни к тяжеленной камере. Сегодня они собирались снимать новые павильоны подземной железной дороги, которые так удивили Ленни, когда она вернулась в Москву.

В Москву она приехала в самом начале мая и, выйдя на привокзальную площадь, вдохнув тяжелый московский воздух, почувствовала себя случайным заезжим гостем, который все цепляется и цепляется за свое, привычное, оставшееся вдалеке, все повторяет к месту и не к месту: «А у нас… а у вас…» — отделяя себя от нового, чужого. «А у нас уже весна вовсю, — подумала Ленни, морща нос, и чихнула. — А здесь такое все серое!» Ей тоже Москва показалась снятой на черно-белую пленку. Не скучной, не блеклой, но слишком скупой на краски, как старая дева, хранящая свое приданое в сундуке на потом — на весну, на лето, на раннюю осень. Ленни ехала в таксомоторе, прилипнув носом к окну, и поедала глазами знакомые улицы, площади, перекрестки. Тут виделся фасад, лишь слегка облупившийся со дня ее отъезда, а там абрис улицы казался не вполне узнаваемым — на пустырь меж двух домов было втиснуто новое здание, сияющее стеклом и металлом. Сколько же она не была дома? Почти год?

— Сколько же ты не была? Почти год? Сумасшедшая! Как можно! Как можно! — И Лизхен разрыдалась прямо на пороге, забыв о том, что плакать тоже надо изящно — упаси бог, распухнет носик! — и вместо носового платка утирая слезы головным платком горничной Маши, случайно оставленным в прихожей. Из глубины квартиры выскочил рыжий меховой комок и прыгнул Ленни на грудь…

— Робеспьер! Псина моя любимая! Помнит! Помнит!

Поцелуи, вздохи, вскрики, смех, плач… лай…

— Да дай же взглянуть! Какая худющая стала! Одни кости!

— Милая! А ты еще лучше, чем была! А где диван? Наш диван! С вареньем!

— Ах, боже мой, она про диван! Маша! Готовь ванну! Барышня устала!

Чмок, чмок, чмок…

— Ну рассказывай, скорей! Говорят, ты готовишь чудо-фильм.

— Так уж и чудо! Расскажу, расскажу… Сначала ты. Что твой Долгорукий? А Жоренька? Вернулся?

— Вернулся. Такой гадкий — ты бы не узнала. Долгорукий — чудо. Жаль, что женат, а то цены бы ему не было. А ты… Тут письма…

— А-а! — Легкий взмах руки. — Сожги!

— У тебя что — там, в Ялте?..

— Да. Но все потом, потом. А на обед — яблочная пастила?

— Ну уж нет! Яблочная пастила на десерт. А на обед — куриные котлетки. И суп! Слышишь, каждый день будешь есть суп! Маша!

— Маша!

— Ванна готова?…

Шелковый клубок из двух тел катится на диван. Каштановый локон. Рыжая кудряшка. Острый локоток. Округлое плечо.

— Как…

— я…

— соску…

— …чилась!

Болтовню пришлось прервать на обед, и, когда после супа и котлеток настал час яблочной пастилы и Лизхен с Ленни устроились на новом диване с чайным подносом («Где же моя любимая торчащая пружина! Ау! Нет ответа!»), а рыжий спаниель Робеспьер разлегся у Ленни на коленях, оказалось, что год жизни с Долгоруким ничего не стоит перед несколькими часами безумия, которое Ленни, умудрившись не расплескать по дороге, привезла в Москву.

— Ожогин? — Лизхен круглила глаза, забывая донести до рта кусок пастилы. — Невероятно! Но как же… каким образом? Нет, не верю! А что же дальше? Теперь?

Ленни смеялась, размахивала чашкой, лила чай на новый диван, и все было как когда-то, но, только очутившись в своей постели, только после того, как Лизхен подоткнула со всех сторон одеяло и, поцеловав ее на ночь (как маленькую!), ушла к себе, Ленни поняла, что она дома, и ощутила наконец упоительное чувство свободы от ответственности за что бы то ни было, в том числе за себя, свободы, какая бывает только в детстве. Она зарылась носом в одеяло, закрыла глаза и стала думать об Ожогине.

На самом деле она думала о нем всю дорогу из Ялты. Купе было выкуплено для нее одной. Двое суток сама себе попутчик, сама себе собеседик. Вот и хорошо. Она болтала ложечкой в стакане с красно-кирпичным чаем и вспоминала.

Признание Ожогина ошеломило ее. Впрочем, ошеломило ее не само признание — его любовь, как только он произнес это слово вслух, показалась ей такой естественной, такой логичной, будто она давно о ней знала. Вероятно, в ней действительно жило это таинственное внутреннее знание. Ошеломило ее, ЧТО и КАК говорил Ожогин. Он говорил не о своей любви и не о себе. Он говорил о ней, о Ленни. И только о ней. Говорил так, будто знал ее тысячу лет, будто чувствовал каждую самую крошечную ее косточку, жилочку, клеточку, будто видел в ней то, о чем сама она только догадывалась. Но самое поразительное для Ленни было то, как она сама откликнулась на его признание. Она мгновенно и радостно раскрылась ему навстречу, найдя свое сердце давно отданным ему. Вот чего она от себя не ожидала и тогда, в саду, удивлялась самой себе, когда он держал ее на руках. Воспоминание об их единственной ночи заставило ее руки дрожать, а сердце колотиться. А его вид, когда он, растерянный, стоял на перроне — смешно, видно, он и правда решил, что она не вернется! — вызвал улыбку нежности. А она вернется? Вернется?

Ленни беспокойно заворочалась в кровати. Она не станет думать о том, что будет дальше. Одна ночь: это может быть все, а может — ничего. Она не знает. А что Ожогин думает об их будущем? Она тоже не знает. Завтра она пойдет на студию, встретится с Колбриджем — он уже несколько дней в Москве и ждет ее, — увидит Лилию. Они просмотрят смонтированные пленки, которые она привезла, определят, что еще требуется снять, и пойдут искать объекты съемок. Приблизительно она представляет — расписной трамвай… и эти павильончики… новые… метро… Комната наполнилась кошачьим посапыванием. Ленни спала.

То, что ее монтажная находится в здании бывшей ожогинской кинофабрики, Ленни сочла хорошим предзнаменованием. Она с улыбкой шла по коридорам и, хоть во всем виделась рука нового хозяина — побелка, покраска, новомодные автоматы с американской газировкой, — с любопытством глядела по сторонам, пытаясь найти приметы прежней жизни. Колбридж прослезился, увидев ее. Засопел, затер кулаком глаза и все повторял: «Мой командир… мой командир…» Потом долго расспрашивал о плече: как быстро затянулась рана, и сохранилась ли амплитуда движений, и нет ли болей, а в сырую погоду? С Лилией Ленни расцеловалась и не стала спрашивать ту о Михееве.

Она подолгу бродила по Москве, отыскивая то, что впоследствии станет соединительной тканью ее фильма — смазкой, проложенной между эпизодами, повторяющимися темами, что связывают части произведения. Ее расписной трамвай по-прежнему ходил вдоль бульваров. Она знала, как снимет его. Так, как ей когда-то виделось во сне. Две половинки мчатся к середине кадра, и въезжают друг в друга, и исчезают. А потом обратно — появляются из самой сердцевины картинки, чтобы разбежаться в разные стороны задом наперед. Теперь она знает, как это сделать. Павильоны метро, построенные Федором Шехтелем. Эти каменные рыбы будут бить на экране хвостами, водоросли — струиться, драконы — изрыгать огонь, и все — исчезать в сумрачной пещере метро, проглоченное жадными туннелями. Корпуса, составленные из разной величины кубов, на набережной, что против храма у Пречистенских ворот… Кажется, они так и называются — Дом на набережной? Как быстро сейчас строят! Когда она уезжала, там только копали котлован.

Эти кубики можно двигать на экране, как заблагорассудится, составляя из них самые причудливые конструкции. Москва устраивала вокруг Ленни водовороты, и она пропадала в них — то ее съедала людская толпа, то слизывали дворы и подворотни, то путали хитросплетения трамвайных путей. Все дрожало, дробилось, неслось, кружилось, множилось. Дома падали и вырастали вновь, Бульварное кольцо завязывалось в узел, люди бежали задом наперед. Стрекотала камера Колбриджа. Шагом марш на пленку!

Лилия отсматривала проявленный материал, цокала языком, качала головой. Потом они с Ленни садились за монтажный столик, и Лилия переставала что-либо понимать.

— Елена Себастьяновна! — жалобно говорила она. — Так не делают. Это не по правилам!

— Делают, делают, — отвечала Ленни, сосредоточенно глядя на маленький экранчик. — Что хотят, то и делают.

Приходили студийные люди посмотреть, что там творит «эта малышка Оффеншталь». Ленни пускала в монтажную всех — пусть смотрят, нежалко.

— Сумасшедшая! — ворчал Колбридж. — Украдут! Украдут идеи!

— Да как же можно украсть! — смеялась Ленни. — Это же мои идеи. Они только в моей голове живут.

Все огромное пятиэтажное здание кинофабрики говорило о том, что «малышка Оффеншталь творит что-то невообразимое». Кто-то считал это бредом. Кто-то твердил о революции в синематографе. Ленни ничего никому не объясняла.

…Они столкнулись в полумраке студийного коридора, неожиданно выскочив друг навстречу другу, как два чертика из табакерки. Ленни шла из буфета, неся для Лилии чашку действительно поганого кофе. Внезапное столкновение. Чашка полетела на пол.

— Простите, — сказал низкий мужской голос.

Она подняла голову. Как тогда, в ее кошмарном сне, из темноты на нее глядели два глаза: один — карий, другой — зеленый.

— Эйсбар?!

Он мало изменился за прошедшие полтора года. Разве что стал массивнее, что неизбежно для мужчин его комплекции, и темнее лицом — она разглядела это, когда они вышли на освещенное место. «Остатки индийского загара», — пояснил он, поймав ее удивленный взгляд. Но главное — Эйсбар был абсолютно чужим. Ленни стояла, чуть склонив на бок голову, и прислушивалась к себе. Кроме легкого укола, относящегося, скорее, к неожиданности встречи, она не чувствовала ничего.

— Как там Индия? — вежливо спросила она.

— Обезьяны, — коротко ответил Эйсбар, как будто это все объясняло.

Он тоже смотрел на нее изучающим взглядом. Она осталась прежней, летящей в разные стороны Ленни, эльфом Ленни. Рыжие кудряшки. Кукольный нос. Острые коленки. Маскарадный наряд. Но… Что с ней? Какое странное выражение лица, будто она смотрит не на него, а внутрь себя. И женственность… Движения, не перестав быть угловатыми, вдруг стали какими-то лукавыми, манящими.

— Удалась поездка? — между тем продолжала спрашивать Ленни.

Эйсбар хмыкнул.

— Весьма. Вы получали мои письма? — Он придвинуся ближе к ней и будто ненароком скользнул рукой по ее волосам.

Она тряхнула головой, стряхивая его ладонь, и слегка поежилась.

— Лизхен переслала мне парочку. Что-то о полетах в космос, кажется? Монтируете материал?

— Пока отсматриваю. А вы, говорят, работаете над собственным проектом?

— Работаю.

Она подумала было, что надо расспросить его о съемках в Индии, о том, что за фильм он задумал, и как продвигается работа, и доволен ли он материалом, и, быть может, даже напроситься к нему в монтажную — посмотреть, что он там привез, что за картинки складывают его ни в чем не сомневающиеся руки. Подумала и тут же отбросила эту мысль. Ей не хотелось смотреть его пленки. Ей была неприятна сама мысль о том, что что-то настойчивое, агрессивное, сильное вторгнется в ее хрупкий, подвижный, изменчивый мир, который она складывала в тиши своей монтажной.

— Слушайте, Ленни, я думал о вас, — раздался его голос.

— Да? — довольно равнодушно сказала она.

— Да. Почему бы вам не помочь мне разобраться с материалом?

Она онемела. Он же только что спросил о работе над ее собственным проектом! Он что, не слышал ответа? Он что, не знает, каково это — заниматься своим фильмом? Господи, да она дура! Не догадалась сразу! Ему же все равно — абсолютно все равно! Что она делает и делает ли вообще что-то — для него не имеет никакого значения. И никогда не имело. Помочь разобраться с его материалом — единственное, что его в ней интересует. Она запрокинула голову и громко расхохоталась. Эйсбар был озадачен.

— Что с вами, Ленни? Я сказал что-то смешное?

— Очень! Очень смешное! Нет, Эйсбар, разбирайтесь с вашим материалом сами.

И она пошла прочь своей танцующе-подпрыгивающей походкой. Господи, как хорошо! Как хорошо, что он больше не властен над ней! Что исчезла эта изматывающая зависимость. И такая легкость, и уверенность, и спокойствие, и свобода…

Эйсбар смотрел ей вслед, ничего не понимая, но чувствуя, что столкнулся сейчас с какой-то новой для него силой, против которой его сила ровным счетом ничего не значит.

В июне Ожогин засобирался в Москву. Ветер, который материализовался в Ленни, растормошил его жизнь. Дачу Нины Петровны, обжитой дом, пришлось покинуть. Чардынин переехал пока в гостиницу — как и многие обитатели «Нового Парадиза», он решил обзавестись собственным домом, и стройка уже шла полным ходом. Ожогин же выписал в Ялту архитектора Мержанова, который строил стеклянные дома-дирижабли. Был придуман проект и выбран участок. Мержанов обещал, что можно будет справлять Рождество в новом доме. Но сколько разных дорог вело к декабрю! И по какой из них лучше идти? От павильончика, где раньше монтировала мадемуазель Оффеншталь, веяло отчаянной пустотой: студия утопала в цветущих деревьях и кустах — лето! лето! — а там, около монтажной Ленни, как будто притаилась осень — и листья блеклы, и жуки молчат. Он так боялся ее потерять, что сказал себе: «Если суждено этому случиться, пусть уж произойдет скорее».

Кторов изводил разговорами о своей женитьбе — после встречи с Лямскими он искал невесту в музыкальных кругах: «Непременно пианистку!» Съемки военной серии проваливались — актер заломил невозможный гонорар, и пришлось с подлецом расстаться. Ожогин сказал Чардынину, что поедет посмотреть, кто теперь в московских театрах на первых ролях, — да и переманит в «Парадиз».

— Как быстро стареет мир, Вася, — грустно философствовал Ожогин. — Года за три меняется типаж — нужны новые лица. Ведь правда?

Да кто теперь с Ожогиным будет спорить? Тем более что он прав. Жил Ожогин теперь на маленькой дачке профессора Кондратьева, который оказался в дальнем родстве с Лямским и предложил деревянный домик на бульваре — его собственное семейство на все лето улетучилось во Францию.

В Москву он приехал в начале июля и испугался, что не выдержит летней истеричности города. Свиристели воробьи, визжали тормоза автомобилей, на улицах громко смеялись женщины в укороченных пальто, и некоторые — вот ведь новшество! — носили брюки, широкие матросские брюки. Рестораторы строили деревянные помосты и выносили столики на улицы — публика хотела подставлять носики дерзкому июльскому солнцу. Бульвары кипели жизнью: все махали друг другу руками, спрыгивали с подножек трамваев и тут же запрыгивали обратно, быстро чиркали записки в блокнотах и просовывали вырванные листки в оконца таксомоторов, подмигивали, гримасничали, тут же кто-то читал стихи, и мамаши с колясками оказывались скандальной аудиторией. С щемящей грустью Ожогин почувствовал, что он совершенно чужой в этом городе, по пустынным улицам которого некогда царственно блуждало его ослепительно синее авто. «Ерунда, просто устал от шума», — сказал он себе. А на самом деле высматривал — не стоит ли где-то в группке поэтов Ленни: ведь это ее жизнь несется здесь во всю мочь, ее кудряшками завиваясь.

Из «Славянского базара» он дал ей телеграмму и очень быстро получил ответ с посыльным: «Спешу!» Как же ее встречать? Просто распахнуть дверь на стук? Или спуститься в фойе? Он привез розы — целую коробку. Открыл, и гостиная наполнилась легким ароматом: будто хлынул крымский воздух. Ну, немного легче. Еще — фрукты. И несколько больших конвертов с фотографиями. Специально ездил в фотоателье Лурье, где работала раньше Ленни, просил Анатоля Леопольдовича сделать серию фотографий студии и Ялты. В декорациях, на съемочной площадке, и просто пустынный пляж, и будочку «Моментальное фото г-на Лурье и его коллег», и новый автоматический ларек с газированной водой, и пустой крутящийся стул в бывшей монтажной, и… и… и… Сам возил господина Лурье, служил ассистентом при его громоздком фотоаппарате — старик был очень доволен.

Только-только начало смеркаться — стук в дверь. Она вошла, ахнула, увидев розы, уселась, схватила охапку, тут же вскочила и, нежно переложив цветы на стол, вопросительно и осторожно посмотрела на Ожогина.

— Я так соскучился! — выдохнул он.

— И я, и я тоже! — Она тут же подлетела к нему, хотела было затормошить, но постеснялась и просто прижалась лицом к его груди. Как тогда, в саду. Но пальцы ее уже побежали по его лицу, шее, спине. — Сашенька, — прошептала она, когда он тоже коснулся пальцем ее губ: чтобы убедиться, что поцелуй с чего-то начинается, что он существует, существовал в реальности, пока не скользнул в темноту непроявленной кинопленки.

Она не просто другая, она из неизвестного ему мироустройства. Так думал Ожогин, не веря тому, что происходит: почему его наполняет лаской невенчаное тело, которое расположилось на нем, как легкое одеяльце, и он едва касается кожи, придерживая ее хрупкие бедра. Слишком много необъяснимого. Она совсем не стесняется получать удовольствие и с азартом отдается сладостному путешествию. Это позволительно? Но как она из воздуха вылавливает маршрут, по которому они следуют вдвоем? Ощущение высшей логики сводило Ожогина с ума не меньше, чем счастье ее прикосновений. В ту первую ночь она молчала, а сейчас все время шептала что-то неразборчивое, из которого выплывало «Сашенька». Ее губы вдруг начинали летать по его лицу, но поцелуи, как снежинки, таяли так быстро, так быстро. Он боялся прижать ее к себе крепче, он только хотел следовать за ней и удивлялся тому, как точно его тело — ведь неповоротливое! — угадывало направления ее нежности. И чуть не задыхался от благодарности за отзывчивость, с которой ее тело откликалось на любое его нескладное прикосновение. Таинственно. Как он мог влюбиться так точно? Кто похвалит его за удивительную проницательность?

Ленни тоже удивлялась. Помимо воображаемого она имела опыт «неги» только с Эйсбаром. И там все было совсем по-другому: Эйсбар знал, чего хочет от нее. Знал, куда на ее спине ляжет его ладонь, как ей надо выгнуться, повернуться, где рука, где нога — он так умело управлял ею, и эта сладостность будоражила и подталкивала ее. То, старое, казалось теперь кукольным — ну не сцены ли в замочной скважине из «Туманного фокстрота любви» или чего-то в этом роде? Застенчивые, испуганные касания Ожогина были наэлектризованы его любовью — от них исходила сила, которую он был готов ей отдать. Странным образом эта скрытая сила его любви и характера вошла в нее и стала опорой тем ветрам, которые в ней гуляли. Ленни влюбилась.

Потом он показывал ей большие фотографические снимки, и гостиничная спальня переехала в Крым — будто под полом располагался механизм театральной сцены. Ленни ускользнула в фотографии, и Ожогину казалось, что он видит ее фигурку с рекламным воздушным шаром — Кторов рассказал ему как-то про их первую встречу — на черно-белом отпечатке. Здесь же, в комнате, осталась только тень. Но на него опять смотрели ее прищуренные глаза, задиристый и одновременно вопросительный взгляд — и, значит, она вернулась из фотографического просцениума сюда, к нему. «Странно, ведь очень взрослый человек устроился внутри этой стрекозы…» — думал Ожогин.

Он уезжал через два дня, проведенных в мареве гостиничного номера. Было забыто лукавое намерение Ожогина отсматривать молодые таланты в столичных театрах. Были забыты несмонтированные пленки, а вместе с ними и Колбридж с Лилией. Розы цвели в высоких тонкошеих фарфоровых вазах. Виноград испускал мускатный дух. Лизхен была послана записка, «чтобы не ждала». Июль нахально лез в окно, и они отгораживались от его настырных взглядов тяжелыми темными портьерами. Через два дня утром он повез ее на студию. Оттуда сразу ехал на вокзал.

— Поезд отходит в десять. Как бы тебе не опоздать.

— А если опоздаю?

— Ах! Хорошо бы тебе опоздать.

Они стояли, не в силах разъять рук, у ворот его бывшей кинофабрики, и вот странность — ничто не отзывалось в его душе при виде стен, которые хранили прошлое. Как давно все было! Как нереально! Ему не хочется даже войти внутрь. Рядом с ним стоит Ленни, и он так полон ею, так полон настоящим, что не желает никаких воспоминаний. Легкие пальчики в последний раз коснулись его губ. Она отскочила от него, как резиновый мячик, и вот уже прыгает по ступенькам крыльца — обернулась, махнула рукой и исчезла в дверях. Он постоял еще немного и повернулся к авто, которое его ждало. Навстречу шли два человека. Один — хлипкий неопрятный тип с длинными сальными волосами. Другой… Ожогин узнал Эйсбара. Хлипкий что-то втолковывал ему, а Эйсбар отвечал короткими фразами. Когда они проходили мимо, Ожогин услышал:

— Что вы мелете, Викентий! Малютку Ленни я знаю получше вас и, уж поверьте, не понаслышке. Не далее как четыре дня назад я предложил ей помочь мне. Она…

Ожогин не услышал, что «она». Парочка вошла в ворота. А он остался по эту сторону, чувствуя, как шипящая радость жизни выливается из него и лужицей растекается по песку. Значит, Эйсбар тоже здесь. Да где ж ему еще быть! Все одиночки нынче снимают и монтируют в этом муравейнике. Значит, они рядом. Практически в соседних комнатах. Каждый день… И он предлагал Ленни работать с ним. А она… Что она ответила? Но, что бы ни ответила, ему, Ожогину она ничего об их встрече не сказала. Значит, не хотела. Скрыла? Но почему? «Неужели все зря? Неужели все — пустое?» — с ужасом думал он, и руки его холодели от этой мысли. Мятой тряпочкой упал он на сиденье таксомотора и поехал на вокзал.

Между тем Ленни, легко перебирая ножками, напевая что-то себе под нос и делая забавные пируэты, неслась по коридору. Одним махом взлетела по лестнице на пятый этаж, ворвалась в монтажную, упала на стул. Все плыло, кружилось, танцевало… кружилось… расплывалось… переворачивалось… Она что, в собственном фильме? Почему стол не стоит на месте? Почему шкаф ходит ходуном? И потолок… так низко… низко… Когда она открыла глаза, то увидела склонившиеся над ней испуганные лица Колбриджа и Лилии. Лилия брызгала ей в лицо холодной водой. Колбридж просто суетился. Голова кружилась. Подташнивало. Ленни с трудом сосредоточилась.

— Что… что случилось?

— Вы сели на стул и потеряли сознание. Чуть не упали. Хорошо, мистер Колбридж успел вас подхватить, — сказала Лилия, по-прежнему склоняясь над Ленни.

— Я говорил вам, говорил, мисс Елена! — вступил Колбридж. — Нельзя столько работать! Вы слишком маленькая для такой работы. Надо отдыхать, мой командир!

— Отдыхать… да… наверное… я, видимо, переутомилась.

Ленни попыталась встать, но дурнота подкатила к горлу, и она, задохнувшись, снова упала на стул. Колбридж с Лилией со страхом вглядывались в ее побелевшее лицо.

— Таксомотор? — спросила Лилия.

Колбридж кивнул.

В таксомоторе Ленни как будто стало легче. Из открытого окна залетал в салон душистый ветерок, настоянный на набухающих почках, и приятно обдувал ее. Но в подъезде она опять почувствовала слабость и, поддерживаемая Колбриджем, с трудом добралась до квартиры.

— Что?! — крикнула Лизхен, увидев ее. — Бросил? Подлец! Я так и знала! Убью! Плакала?

Ленни попыталась засмеяться, но ее снова замутило, и она закашлялась.

— Что? — крикнула Лизхен. — Заболела? Я так и знала! Доработалась! Вы-то куда глядели? А еще пожилой человек!

Колбридж, испуганно прижимая пухлые ручки к груди, лепетал что-то невразумительное. Через минуту Ленни уже лежала в постели, а доктор Бритов мчался со своим тревожным чемоданчиком на Неглинку.

— А барышня наша из мотылька превратилась в наипрекраснейшую бабочку, — приговаривал доктор, осматривая и выстукивая Ленни и попутно задавая ей ненавязчивые вопросы. — Ротик откройте, милая, температурку померяем. Слабости не чувствовали последнее время? А как? А когда?.. Так-так. Ну что ж… Картинка в общем и целом вырисовывается преприятнейшая, очаровательная Елизавета Юрьевна. Племянница ваша в совершеннейшей безопасности. — И Бритов, уложив инструменты в чемоданчик, увлекал Лизхен в гостиную. — И даже более того.

— Что вы имеете в виду, Аркадий Николаевич? Что за странное выражение «и даже более того»? Более чего? — с раздражением вопрошала Лизхен.

— А имею я в виду, драгоценнейшая Елизавета Юрьевна, что здоровья ее хватит на двоих. В ее положении и при ее хрупкой комплекции здоровье ее находится просто в блестящем состоянии.

— Положении?.. — пролепетала Лизхен и, вдруг ощутив странную слабость в ногах, опустилась на стул.

— Именно так. Месяцев через семь с небольшим буду иметь честь поздравить вас с прибавлением семейства. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

И Бритов удалился, расцеловав Лизхен ручки. Она же осталась на своем стуле в совершенной растерянности. Ленни… Ее Ленни и — будущая мать? Господи, как это не вяжется с ней! Она же девчонка, почти гимназисточка! Так неожиданно. И не к месту. Или к месту? Знать бы, как примет это известие отец ребенка. Ведь все так смутно, зыбко, непонятно. А Ленни? Сказал ли ей Бритов?.. Или ей самой придется это сделать?

Лизхен поднялась и пошла в спальню Ленни.

— Милая… — Она с тревогой вглядывалась в лицо Ленни. Та похлопала ладошкой по одеялу, приглашая ее сесть. — Доктор сообщил тебе?.. — Ленни кивнула. — Но что же делать?! Боже мой, что делать? — с отчаяньем спрашивала Лизхен и молитвенно складывала руки.

Но Ленни не отвечала. Она лежала, слегка улыбаясь уголками рта и устремив глаза на ветку липы, качавшуюся за окном.

Глава 9

Вокруг Эйсбара творятся странные дела

— Люблю, когда люди в кинозале попискивают от ужаса, — радостно заметил Викентий, нежно нажимая на монтажный нож. Тот бесшумно откромсал кусочек пленки, и пресс приклеил один фрагмент к другому. Чем дальше Эйсбар монтировал, тем «чернее» становился фильм. А Викентия, любителя детективных серий, это только веселило. Сейчас они работали над жутковатым эпизодом, в котором герои прибывают в город, где собираются те, кто хочет прекратить действие закона кармы — покончить с перевоплощениями. Город умирающих. Эйсбар вспомнил смрад и ужас, охвативший их в том местечке. Гесс снял несколько кадров, которые решено было совместить с постановочными эпизодами.

— Я не удивлюсь, Эйсбар, если после премьеры на вас будет объявлена охота — вы слишком близко подводите людей к смерти, они это не прощают. Они вас возненавидят. Но, полагаю, вы к этому и стремитесь, не правда ли? — продолжал веселиться Викентий.

Эйсбар пожал плечами. Специально никого пугать он не хочет, но мир страшен, и почему бы не показать это на экране, тем более что соплей там и так предостаточно. Однако чтобы двигаться дальше, ему нужна разрядка. Скажем, где крошка Ленни? Ленни-Ленни, поцелуй без лени. Она и Кторов? Вряд ли. Говорят, ее монтажная на третьем этаже.

— Перерыв полчаса — как вы посмотрите на это?

Викентий кивнул.

А Ленни спала, положив голову на монтажный стол. Усталость теперь накатывала на нее внезапно, и она совсем не могла ей сопротивляться. Лилия ушла в буфетную. Ленни разложила на столе свои листочки, стала что-то в них сверять — тут Морфей и затребовал ее в свои объятия. Во сне она вздрогнула и случайно нажала на рычажок монтажного стола. Пленка двинулась. Кадры медленно поплыли на маленьком квадратике настольного экрана. Чей-то палец с экрана грозил Ленни. Или гипнотизировал? Чья-то рука махала в гипнотическом прощании. Ленни почему-то всхлипнула во сне.

Эйсбар присмотрелся к карточке, приклеенной к двери монтажной. Да. «Фантом с киноаппаратом. Режиссер Л. Оффеншталь». Он толкнул дверь. Крошка спала. Он положил руку на рыжие кудри и одним движением обнял ее голову.

Ленни почувствовала прикосновение и подумала, что это сон, уже однажды снившийся ей. Она вздрогнула, задела рычажок перемотки пленки, и та, резко набрав скорость, с грохотом помчалась с одной бобины на другую. Ленни окончательно проснулась. Кто-то обнимал ее.

— Что… что вы тут делаете? — воскликнула она, увидев Эйсбара и отшатываясь от него.

— Ну-ка, покажите, что вы тут клеите, милая Ленни. — Он развернул крутящийся стул, на котором она сидела, и взъерошил ее кудри. Она высвободилась, встала и отошла за монтажный стол.

— Вы хотите посмотреть? Ну так скоро увидите в зале на большом экране. Я уже заканчиваю, — ответила она насупленно. Он должен уйти! Немедленно уйти! Однако устраивать сцену ей не хотелось.

— Я так соскучился… так соскучился… Индия вышла боком — ты не представляешь, сколько бреда я с собой привез, сколько бреда! Фильм получится, нет сомнений, но… Но все-таки мне нужна твоя помощь, — по инерции говорил Эйсбар. Он понял уже, что прыткое тельце Ленни выскользнуло из его рук. Что ж, в конечном счете это закономерно. — Я посмотрел две фильмы Кторова. Он гений, такого нежничания с механизмами я не мог себе представить. Все шурупы теряют сознание от одного его взгляда. Но неужели он умеет быть нежным с живыми людьми? Не поверю. Ленни-Ленни-умножай сомненья…

— При чем тут Кторов?

— Слухи. Шуршат языками на студии.

Ленни рассмеялась и сразу почувствовала облегчение.

— Идите, Эйсбар. У вас полно работы, и у меня тоже.

Вошла Лилия и испуганно шарахнулась, увидев в комнате самого «великого» Эйсбара. Вопросительно посмотрела на Ленни. Та пожала плечами.

— Храбренькая Ленни, — пробормотал Эйсбар, поклонился Лилии и вышел.

Он шел по коридорам, прислушивался к голосам, которые доносились из разных комнат. Обычно он едва откликался на приветствия, слыл среди фильмовых людей бирюком и снобом, но сейчас вдруг ему захотелось зайти в чью-нибудь конторскую комнату, усесться на диван со стаканом чая и обсуждать немыслимые проекты — «пускать мыльные пузыри», как сам он с приятелями называл это десять лет назад. Он даже приостановился около небольшой группки людей, скучившихся в коридоре около пепельницы, и прослушал окончание сюжета, видимо, комического фильма, где главными действующими лицами были кролики, которых научили доставать из цилиндров фокусников, и вот теперь они путешествуют по дорогам с этим номером и нехитрым скарбом.

Эйсбар не без удивления разглядывал человека в кругленьких очках, который серьезно и в деталях излагал свой замысел. Стоявшие вокруг цокали языками. Из разговора Эйсбар понял, что рассказчик — знаменитый мультипликатор, работающий в Крыму, на студии Александра Ожогина. Поскольку ему самому сказать про кроликов и клоунов было нечего, он побрел дальше. То, что Ленни ему отказала, слегка разозлило его, и, проходя через съемочный павильон, он остановился посмотреть на стайку искрящихся в свете юпитеров блондинок. «Вон та, шмыгающая носом, наверное, покладистая», — лениво подумал он, постоял-постоял и решил обойтись вечером своими карандашными зарисовками любовников, окаменевших в неге на стене индийского храма.

Недели через две Эйсбар увидел в фойе студии пришпиленную к стене афишку: «В понедельник, 9 июня, в просмотровом зале состоится показ фильма г-жи Оффеншталь „Фантом с киноаппаратом“. Желающих просят занимать места заранее». «Вот так Ленни! — усмехнулся Эйсбар. — Значит, действительно сложила свой фильм. Надо бы взглянуть». Однако в понедельник Ленни была благополучно забыта: Викентий привел к Эйсбару молодого композитора, полного юношу с одутловатым лицом и плачущими глазами. Юноша два дня тихо сидел в углу монтажной, завороженно глядя на экран, на третий день они с Викентием приволокли в комнату старенькое пианино, и юноша стал наигрывать странные мелодии — будто музыкальный ряд шел из конца в начало и в нем непредсказуемо соединялись разные стили. «Что мне нравится в его музыке, — жужжал Викентий, — так это то, как если бы в куске торта вдруг обнаруживаешь баранку или подсохший бутерброд. Непредсказуемость. Понимаете, Сергей Борисович?» Эйсбар кивал — да, с композитором им повезло.

Они уже сложили больше половины фильма, и Эйсбар чувствовал, что увязает в нем, что фильм затягивает его, словно черная воронка, душит, что ему нужен воздух — гул чужой болтовни, скандалов, планов. «Надо сделать перерыв, — думал он как-то по дороге на студию. — Отпущу Викентия дня на два». Но Викентия на месте не оказалось. Эйсбар мельком удивился — обычно Викентий приходил раньше него. На столе перед монтажным ножом он увидел телеграмму: «Неотложные проблемы с мамашей. До завтра не решить. Буду утром в десять», — и, вздохнув с облегчением, отправился в буфет. С чашкой чая он подошел к столику, за которым в числе других сидел знакомый оператор Боря Виндорецкий. В старые годы они не раз вместе ездили на аэродромные съемки. Компания хохотала, выстраивая на блюде, стоявшем в центре стола, мизансцену из недоеденных картофелин, макаронин и корок хлеба. Эйсбар подсел, и странное молчание вдруг повисло над столом. Все замолчали, засобирались, пряча глаза, кто-то закурил, кто-то достал блокнот и стал что-то чиркать. Виндорецкий посмотрел на Эйсбара то ли с сомнением, то ли с удивлением, хотел что-то сказать и уже развел было руками — дескать, как же так, — но тут его позвали, и он ушел вслед за остальными. В дверях еще раз оглянулся на Эйсбара — все с тем же выражением удивления на лице. Больше знакомых в буфетной не было. Эйсбар остался за покинутым столиком, махнул рукой официанту: «Пива!» — и развернул оставленную на столе газету. Бах!.. В голове у Эйсбара разбился вдребезги аккорд музыкального гения.

Половину второй полосы «Московского муравейника» занимала статья, старательно украшенная чеканными буквами: «Неслыханно!» Заголовок — «Собрание экстремистов». И две темные фотографии. Одна, горизонтальная, плохо пропечатанная, изображала сборище людей. На другой — о, только не это! — красовался император безумия Жоренька Александриди. Он стоял в кинозале с пистолетом в руке. Тень, которую отбрасывала его фигура на экран, смотрелась помпезным, однако довольно выразительным, если не зловещим, монументом: правая рука с пистолетом выброшена вперед, вихры откинуты со лба, левая рука отталкивается от воздуха, как от невидимой пружины. «Профессиональная съемка — качественная постановка мизансцены…» — отметил Эйсбар и углубился в текст статьи. «…Партия экстремистов, в течение нескольких месяцев проводившая тайные собрания в разных точках Москвы и Санкт-Петербурга, провела свою открытую сессию… Дерзость группировки не знает границ… Вероятно, имеется поддержка в высоких кругах, иначе чем объяснить решимость г-на Георгадзе открыто заявить о позиции партии… Сеть ее, как становится очевидным, достаточно широка… Видный автор русского синематографа был привлечен партией для съемок устрашающего киноролика, в котором в образной манере, почерпнутой из Дантова „Ада“, представлено не что иное, как возможное покушение на жизнь членов царствующей фамилии. Кадры г-на Эйсбара леденят душу: мы видим, как в бездонную темную шахту сбрасывают тела убитых, пальцы хватаются за мокрый камень и в отблеске воды сияет перстень с символикой императорского двора, в пропасть небытия медленно летят атрибуты власти императора Всея Руси. Даже буквы с трудом выдерживают попытку описать безжалостный киносеанс — что уж говорить об экране и зрителях… Предположительно показ пленки мог пройти и в других городах России… Принимаются меры… Талант г-на Эйсбара несомненен, и он был по достоинству оценен обществом в момент премьеры „Защиты Зимнего“, но кто мог предположить, что данный Богом дар режиссер позволит использовать тем, кто призывает к кровопролитию и раздору… Центральной фигурой пропагандистской компании партии экстремистов является г-н Жорж Александриди, сыгравший предводителя бунта в картине г-на Эйсбара. То, что было предъявлено на экране как страстный политический памфлет, как фантазия, потрясшая и одновременно сплотившая умы нашего общества, вдруг обрело в реальности зловещие формы. Г-н Александриди считает себя чуть ли не мессией нового порядка и в силу своей известности прельщает многие молодые умы… Возникает ощущение, что мы находимся в романе писателя Эдгара По, где оживают ночные кошмары… Г-на Александриди можно отнести к бывшим звездам отечественного синематографа, и тем, что он охотно раздает интервью и выступает с трибуны, он, видимо, хочет привлечь к себе былое внимание. На сборище экстремистской партии он сделал несколько громких заявлений, в том числе поддерживал свои антимонархические речи крайнего толка выстрелами в воздух…»

Эйсбар сложил газету, отхлебнул пива и с интересом посмотрел вокруг: так и есть, обитатели буфетной следили за тем, как он читал статью. Ошибки быть не может — он читал в абсолютной тишине. А как только он поднял глаза от газетного листка, кто-то невидимый дал массовке знак: стаканы стали позвякивать о блюдца, один посетитель закашлял, другой рассмеялся, третий начал преувеличенно громко ругать бифштекс, повар прикрикнул на полового — будто начали остановленную съемку или заново запустили пленку, запутавшуюся в штырьках проекционного аппарата. Допивая пиво, Эйсбар бросил взгляд на последнюю страницу «Муравейника». Среди рекламы шуб, гантелей и «удивительных масок для лица на молочных сливках» обнаружилась приписка к статье об экстремистах, в которой значилось: «…По словам г-на Александриди, пистолет был пробретен им в антикварной лавке Прокофьева на Большой Никитской. Как удалось узнать нашему корреспонденту, именно этот пистолет фирмы „Гензель“, украшенный изумрудом, фигурировал в деле о самоубийстве фильмовой дивы Лары Рай, в последней драме которой дебютировал в свое время г-н Александриди. Антиквар сообщил корреспонденту, что несколько лет назад купил пистолет у мальчишки-водолаза, нашедшего его на дне реки Москвы в районе Пречистенской набережной».

— Еще и пистолет Лары Рай! Это уже настоящая фильма, что-то вроде «Невидимый убийца — Человек-заплата»! — буркнул себе под нос Эйсбар. Он встал из-за стола, и в буфетной снова на мгновение наступила тишина. Десятка три глаз проводило его уход.

По дороге в монтажную Эйсбар зашел в контору секретаря и набрал телефонный номер графа Долгорукого. «Ждем завтра во второй половине дня», — пропел мелодичный женский голос. В коридорах от Эйсбара шарахались. Впрочем, на третьем этаже в лифт вошел кто-то из литераторов — персона, чем-то Эйсбару неприятная, но чем, он не мог вспомнить. Литератор ехал два этажа молча, а потом вдруг подмигнул и, застряв животом в дверях, стал зазывать Эйсбара к каким-то неизвестным «нашим».

Монтажная была пуста. Викентий вернется только завтра. Исчез куда-то и композитор, оставив на монтажном столе несколько листков с нотными записями. Эйсбар машинально взглянул на них и внутренним слухом услышал пассажи, искусно создающие в голове ощущение лабиринта. Можно было бы монтировать под музыку, глядя на партитуру. Нотные значки прыгали у Эйсбара перед глазами, выстраиваясь в армейскую шеренгу, сбиваясь в цепочки. Эйсбар смотрел на передвижение обезумевших нот, пытаясь разглядеть в их суете какое-то решение. Намек. Первый шаг. На словесном уровне он даже реагировать не мог на прочитанный бред. Ну, то, что Жоренька решил сложить голову на плахе политического маскарада, это его дело. Но как, каким образом всплыла пленка с отрывком из «Защиты Зимнего»?! Та самая таинственная расправа с царствующей семьей, снятая кромешной ночью на натуре, в лесу с помощью подсветки двумя юпитерами: убийцы появлялись в кадре, осиянные резким светом, который бил им под ноги, превращая в истинно дьявольские порождения. Это была игра. Маскарад. Эффект. Тогда, два года назад, он вставил этот устрашающий эпизод в фильм перед самой премьерой, но тот был вырезан по указанию Долгорукого. Изъят и позитив, и негатив. Премьера в Мариинском театре… рукоплескания… поход в ложу к императорской чете… почти прозрачная, точно из папиросной бумаги, кожа Александры Федоровны… Да, Долгорукий знал, чем его отвлечь от вопроса, куда же делся вырезанный из фильма фрагмент. Ох, надо было добиться, чтобы его вернули! Надо было шантажировать тем, что будет говорить об этом на премьерных встречах, как-нибудь обернуть дело в свою пользу, в конце концов, обратиться к тем же борзописцам — пусть бы иронизировали по поводу свободы художественного высказывания в великой России! Но что задним числом разрабатывать проект защиты? Абсурд! И где теперь искать в холодном темном городе безумца Александриди? Он может знать, откуда взялась злосчастная пленка. Но где он теперь обитает? Одному дьяволу известно. И еще этот Викентий со своей чертовой мамашей! Если бы он мог сейчас продолжить монтаж, то разрядил бы свою злость!

Внутренним зрением Эйсбар складывал мелькающие кадры, переставлял, соединял, менял общий план на крупный. Он умел делать это глазами, но путался во влажных змейках пленок, развешанных вдоль стены на крючках в порядке, известном только Викентию, величие которого было в том, что он ловил мысль Эйсбара быстрее, чем тот заканчивал фразу. Иногда Эйсбару казалось, что необъяснимым образом Викентий подглядывает за тем, что происходит у него в голове. Эйсбар посмотрел на себя со стороны: высокий крупный человек мечется из угла в угол тесной комнатушки. То хватается за пленку, то усаживается на подоконник и разглядывает с высоты шестого этажа улицу: вдруг долговязая фигура Жореньки вывалится из таксомотора, — то садится в рабочее кресло у монтажного стола и упирается взглядом в выключенный экран. И все-таки — оправдываться? Каким образом? Идти в газету, чтобы дать опровержение? Но в поднявшейся шумихе им, вероятно, нужны будут свидетели. В сущности, Викентий может подтвердить, что фрагмент лишь часть «Защиты Зимнего» и не имеет никакого собственного смысла вне контекста фильма. А там, по сюжету, он был сном Ворона-предводителя. Сном! Снимал Гесс. Собственно, они вместе придумали весь эпизод. Ночные съемки заворожили Гесса. Но сейчас он в Латинской Америке — снимает по приглашению немецкой компании. Быстро его из джунглей не выковырять. Но что делать? Что? Немедленно ехать! Куда?

Происходящее замелькало перед Эйсбаром в темпе наспех наброшенных аккордов. Он ехал в район Таганки, где искал покосившийся домик, в котором жил Викентий. Подслеповатая старушка, появившаяся на пороге в неверном свете качающейся лампочки, говорила, что он ушел за лекарствами, но вернется завтра, поскольку лекарства особенные и ехать далеко. Эйсбар бежал обратно к таксомотору и мчался на Солянку, в особнячок Георгадзе, однако не обнаруживал там ни типографии, ни юношей в кожанках. Эйсбар взлетал по ступенькам в кинопроекционную и находил целующуюся парочку, которую никак невозможно было разнять. На секунду отлепившись друг о друга, они таращили на Эйсбара детские глаза, не понимая, о чем идет речь, а на полу валялись металлические коробки с фильмой «Раба случайных поцелуев». Эпизод страстного поцелуя был вырезан и склеен в так называемое «кольцо», что неостановимо крутилось в проекционном аппарате. И парочка то и дело поглядывала на крошечное окошко в стене — через него был виден будто левитирующий в воздухе кадр, разжигающий их страсть. Алчный поцелуй висел в густом луче света, идущем из проекционного аппарата. Эйсбар снова оказывался на улице. Свет фар таксомотора бил ему в лицо. Эйсбар поскользнулся, упал, некоторое время сидел на земле, мокрой от недавно прошедшего дождя, потом встал, отряхнулся, крепко провел руками по лицу и решил — хватит на сегодня путешествий. А Жоренька, может, и сам объявится.

Эйсбар накрепко запер дверь в свое ателье с внутренней стороны и впервые почувствовал, что его захламленное ателье — его крепость. Можно драться, к примеру, запаянными в рамы фотографиями — снять их со стены несложно. Он оглянулся в поисках предметов, которые можно было бы трактовать как оружие — мольберт, проявочный аппарат, несколько бронзовых статуэток… Чушь! Эйсбар укутался в плед, разжег камин и подошел к столу в поисках пакетика с Жоренькиной травой. Затянуться бы, впустить в себя равнодушный дым и следовать по его прозрачной тропе в насмешливое спокойствие. Он уже начал укладывать сухие листья в бумажный квадратик, но остановился. Пожалуй, не стоит. Если один морок умножить другим, все спутается окончательно. Его и так сбили с толку — и где, когда обманули, облапошили, подставили? Высыпав траву обратно в пакетик, Эйсбар налил себе полстакана коньяку, залпом выпил и завалился спать. Завтра — к Долгорукому, и вместе с ним — в газету писать опровержение.

Он спал крепко. Утром снилось, будто он, малолетний гимназист, опаздывает с урока математики на сольфеджио, однако между двумя уроками должен успеть побриться и сменить рубашку. От сна осталось будоражащее настроение: был веселый парадокс в том, что он подчиняется школьному расписанию и волнению как маленький, а ведет себя как взрослый. «Нас заманивают в сети кукольные страстишки — вот что символизирует сон», — думал Эйсбар, одеваясь. На душе было спокойнее, чем вечером. Хотелось скорей продолжить работу в монтажной. А статья… Может, не стоит лезть в чье-то безумие? Может, сегодня все будут увлечены новой сенсацией и о вчерашней забудут?

Раздумывая, куда ехать — на студию или к Долгорукому, — он все-таки свернул на студию. Знал — несколько часов монтажа подействуют на него благотворно. Он любил эту внутреннюю готовность к работе, как будто вступают поочередно разные инструменты оркестра и в конце концов все в голове начинает гудеть, как симфоническая команда. В таком состоянии легче говорить с людьми, когда тебе что-то от них нужно. Собеседники оказываются солистами, а солист никогда не победит оркестр.

Эйсбар шел по коридору и напевал. Ни с кем не здоровался. Иногда пристально всматривался в лицо проходящих мимо и — молчал. Монтажная была закрыта, и он долго копался в карманах в поисках ключа. В монтажной его ждали перемены. Фортепиано исчезло. На столе лежал обрывок нотного листа — записка от музыкального гения: «Должен уехать по студийным делам в Ялту. Продолжение партитуры будет выслано письмом. Рабочее исполнение возможно моими друзьями». Далее следовали имена, адреса, телефоны. Викентий не появился ни через час, ни через два. Все еще не теряя присутствия духа — сам просмотрел несколько бобин пленок, отобрал дубли, — Эйсбар решил ехать к Долгорукому. Застать не надеялся, но решил твердо: ждать хоть до ночи, но дождаться эту лису, этого плюшевого павлина непременно. К немалому его удивлению, Долгорукий оказался на месте.

— Я удивлен не меньше вашего, Сергей Борисович! Кофе? Восхитительной обжарки! Прислали друзья из посольства страны Колумбия. Боже, где она, эта Колумбия? Молоко, сливки? Я так и знал: черный. Вот черным глазом смотрите вы на мир, господин Эйсбар! Идите, идите, милая! — Долгорукий отсылал секретаршу, сам разливал кофе по крошечным чашечкам, делал плавные жесты руками: мол, не стесняйтесь, господин хороший, присаживайтесь, кресло мягкое, удобное, и разговор у нас будет, надеюсь, мягкий, удобный. Он не то чтобы суетился, но вставить слово в его гедонистический монолог Эйсбару не удавалось. А кофе действительно был вкусный. — Позитив и негатив вашей бездумной выходки я приказал уничтожить на следующий день после премьеры! Вы уже имели возможность убедиться, что я не терплю такого романтического заигрывания с футурологией. Сказать честно, я тогда очень удивился, как вы, художник жесткой формы, опустились до такого балагана. Фу…

— Но, князь! В контексте идеи фильма…

— Но-но-но! Талант — это как нежная кожа девицы на пляже. Чуть пересидела на солнце, вот уже волдыри, чуть подул ветер, вот уже короста. Талант требует покоя, он, с позволения сказать, нуждается в зонтике. И заметьте — этот зонтик я вам и предоставил.

— Откуда, однако же?..

— Вот именно! — опять перебил Долгорукий. — Откуда? Сколько копий этого эпизода вы напечатали? Не помните? Может быть, где-то ждал своего часа неучтенный позитив? Это вопрос! Перво-наперво я подумал, что вы сами и предоставили этим негодяям злосчастный фрагмент. Вы сами! Не очень верю в ваши политические амбиции — вы не безумец, как ваш приятель господин Александриди, но негодяи располагают определенными финансовыми возможностями. А у вас же много трат. И не только явных, но и тайных, не правда ли?

— Однако вы, как заказчик «Защиты…», могли бы выступить на моей стороне в печати, князь, — вступил наконец Эйсбар. — Вы же знаете, для чего снимались кадры, какое место они занимали в фильме, знаете контекст. Вы можете свидетельствовать, что это не специальная акция! Гесс сейчас где-то около Колумбии снимает кофейные плантации. Монтажер исчез, чему, надеюсь, найдется объяснение, но, впрочем, кому будут интересны слова маленького маньяка резки и клейки кадров! Большинство вообще думает, что готовый фильм появляется прямо из съемочного аппарата, как новомодные колбасы из специальной машины. Не правда ли, князь?

— Сравнение с колбасой прекрасное. Монтажера вашего я не видел, а сам, конечно, никаких показаний давать не буду. Ну подумайте, милый Сергей Борисович, как я вообще могу признать, что таковые съемки существовали в моем ведении? Это же антигосударственная выходка! И что, я оставил ее незамеченной? Как вы себе это мыслите? У вас же отменное драматургическое мышление!

Разговор с Долгоруким исчерпал себя, и через десять минут Эйсбар уже шел по бульвару, чувствуя смутно, что его заговорили, закружили и увели в сторону от существа дела. Обвели вокруг пальца как неразумное дитя? Но зачем? Он скрипнул зубами. Неожиданно выглянуло солнце, заискрились влажные края тротуара, и он вспомнил день два с половиной года назад, когда он вышел после первой встречи с Долгоруким и казался себя великаньим персонажем с картины Кустодиева. Он подходил тогда к монастырю на Страстном бульваре и вдруг поймал себя на том, что видит крыши домов сверху. Тогда Долгорукий тоже угощал его кофе. Однако сейчас имело бы смысл сжаться до размеров воробья и — атаковать с верхней точки. Пернатым камнем да в стекло редакции «Московского муравейника»! В голове у него снова застучали недописанные аккорды сбежавшего гения, и события замелькали перед глазами.

В редакции «Муравейника» ему улыбались толстые щеки, впавшие — наливали водку, барышня в засаленной юбке пыталась повиснуть у него на шее, но опровержение писать отказались.

— Писал сей опус Серж Головецкий, но вчера он и укатил в Китай. Там революционные волнения. Усвистал Серж на транссибирском экспрессе, уже где-то около Царицына бражничает, — вещал некий редакторский чин, поглаживая бороду. — А остальные не в теме. А дельце тонкое… Ох какое тонкое… Так что извините.

В монтажной было по-прежнему тихо. Викентий будто испарился. Эйсбар вспомнил, что монтажер рассказывал про брата, который живет в Серебряном Бору, небольшом поселке на окраине города. Наверное, дом найти будет не сложно. Напротив тира у пруда. Понимая, что суетой дает пищу мороку, Эйсбар все же потащился в Серебряный Бор. Таксомотор несся по новенькому Петербургскому проспекту, и мерное движение по прямой опять успокоило его. В лесочке, который и звался Серебряным Бором, гуляли дети с боннами, звенел птичьими голосами весенний воздух, и Эйсбару на секунду показалось, что из грубой Москвы он перенесся куда-то за границу. Напротив тира действительно стояла милая дачка с круглыми окнами и дверью, вырезанной овалом. Видно, что делал хороший архитектор. Брат Викентия оказался приветливым ироничным профессором. Пригласил Эйсбара к самовару и, хохоча, поведал, что Викентий был него пару дней назад, как обычно, занял денег.

— Вот, собственно, и все, что могу сказать. Наверное, опять проигрался в пух! Вы не знали, что он делает ставки на ипподроме? Уже несколько лет! Надеется получить куш и пустить его на свои технические разработки. Ну вы понимаете — здесь мы имеем дело с целым выводком мыльных пузырей! Уток на нашем пруду видели — птицы в теле, не правда ли? Вот таких же рубенсовских форм и мыльные пузыри.

Эйсбар, не снимая пальто, присел к столу, пил чай и хмуро молчал.

— Посмотрел бы я, сударь, как бы вы хохотали, будучи на моем месте, — произнес он наконец. Эйсбар взял из сухарницы несколько баранок и распрощался с доброхотом.

Около будочки тира крутились два мальчугана — то подходили к прилавку, то, прыснув, отбегали в сторону.

— Боятся, коротышки, взять в руки ружье, но рано или поздно поймут, что плюшевого павлина иначе как выстрелом не прикарманить, — говорил, приветствуя Эйсбара, владелец тира. Эйсбар усмехнулся: «плюшевым павлином» он назвал сегодня Долгорукого. — Сколько пулек желаете, господин хороший? — суетился хозяин, заполучивший наконец клиента.

— Да я, знаете, не очень в этом деле понимаю, — сказал Эйсбар, однако уже позволял снять с себя пальто и разминал плечи.

Холеный тонкий приклад оказался очень удобным, в павильоне зажегся свет, на стенде забегали фигурки-мишени. Сухой щелчок выстрела прозвучал недостающей нотой в звуковом маскараде, который происходил у Эйсбара в голове.

— Рука у вас крепкая… Как позволите величать?

— Сергей Борисович.

— Да-с, крепкая. Однако павлины сразу в руки не даются. Желаете еще пулек?

Эйсбар покачал головой.

— Дайте лучше мальчишкам пострелять — я заплачу.

— Как угодно, сударь.

«Итак, Викентий — игрок, я сам — стрелок, — стучало у Эйсбара в голове. — Малышка Ленни — авангардист, которому прочат мировое имя. Булочник завтра окажется балетмейстером, а Жоренька — собственником сибирской магистрали. Все не то, чем кажется. Не то…» Он переходил мостик над прудом, под которым собралась целая стая уток, и вдруг наперерез им двинулся из камышей черный лебедь. Он стремительно мчался по поверхности воды, пеня ее лапами. Эта кутерьма была неожиданным взрывом — секунду назад Эйсбар подумал, как молодо и покойно в лесу, как корабельные сосны, пахнущие смолой, похожи на картинки в детском учебнике природоведения. И ярко-розовый клевер, и свежая июльская трава — все выглядит слишком девственным, чтобы быть настоящим. Лебедь между тем разогнал мелкую птицу и в одиночестве царственно кружил в центре пруда. «Выправка надменная — как у Александриди в ранний период его безумия. Где же этот хлыщ?»

Вдруг он вспомнил, что здесь, в Серебряном Бору, они когда-то были с Жоренькой на поганой дачке. Творилось там довольно немыслимое, гниловатый запах гашиша стоял в саду плотным туманом, и толстушка-хозяйка, помнится, уверяла, что он очень полезен для овощных культур — особенно чарует морковку. Впрочем, помнится, ее фарфоровый ротик был в некотором смысле неплох и готов на многое. Жоренька, кажется, был частым посетителем милого притончика. На какой же улице это было? Эйсбар пошел по наитию — миновал пролесок, липовую аллею, вдоль которой стояли деревянные дачи начала века, свернул в сторону реки и уткнулся в знакомый дом: горизонтали и вертикали темного дерева, финская конструкция.

Его пустили без удивления, как будто бы он был даже зван. Странным образом в доме чувствовалось смещение времени: шторы опущены, общество — человек семь, не больше — одето по-вечернему и явно готовится к ужину. Висел небольшой запах перегара, перебиваемый парами отличного коньяка, где-то в задней комнате то ли заканчивался концерт, то ли играла пластинка — звуки скрипки прерывались жидкими аплодисментами, прозвенел крик «браво!», и все стихло. К столу вышло еще двое. Хозяйка, дама с фарфоровой кожей и упругими, как у малыша-бутуза, щеками, кажется, вспомнила Эйсбара, и румянец оказался ей к лицу. Кухарка внесла блюдо с птицей. Весь этот разгар вечернего праздничного веселья виделся несколько странным в будничное утро: будто в доме часовая стрелка пущена в другую сторону. Эйсбара приняли за своего, усадили за стол, начались тосты. Эйсбар в нетерпении ерзал на стуле. Минут через десять, улучив момент, он подошел к хозяйке и, не пускаясь в долгие объяснения, поинтересовался, нет ли тут где-нибудь на антресолях господина Александриди.

— Александриди… — мечтательно повторила толстушка. — Ах, если бы! С ним очень весело! Да и с вами мы не скучали, — пропела она, глядя Эйсбару в глаза.

Он увидел, что сфокусировать взгляд она не может и пребывает, вероятно, в сладком тумане грезы. Так же чувствовал себя и ее супруг — господин чиновничьего вида с треугольной бородкой и в сюртуке. Контраст между мещанской внешностью этой пары и ухмылками разодетых бесов, которые, совершенно очевидно, правили их рассудком, был презабавнейший. Эйсбар оставил их и прошел по задним комнатам — вдруг Жоренька где валяется. Но — нет. В кабинете крутилась под иглой патефона закончившаяся пластинка. Эйсбар машинально поставил новую. Собрался было уходить, но вдруг передумал. Решил дать себе короткую паузу: выманил фарфоровую из гостиной, затолкал в одну из спален — собственно, кто кого толкал — и позволил ей занять ее бестолковый рот хоть каким-то стоящим делом.

— Вспомнил. У вас редкого оттенка зеленые глаза, — произнес он, глядя сверху вниз на ее старания. — И кажется, правый и левый — несколько разного цвета, не правда ли? — Дама кивнула. Потом приостановилась:

— Хотите, пригласим кого-нибудь из гостей? — спросила она Эйсбара, меланхолично улыбаясь. — Было бы неплохо.

— О, это, милая, оставим для Александриди. Мне уж теперь не до того. Но где искать оболтуса, не подскажите? Дайте хоть какую-то идею!

Фарфоровая, не отнимая рта, произвела пальцами пантомиму — дескать, напишу адресок. И написала, пока Эйсбар приводил в порядок костюм.

Пока он добирался до города, начало смеркаться. Заехал в монтажную — пустые хлопоты. Стул Викентия пуст, одиноко стоит на столе его вымытая чашка, в которую обычно налит крепкий сладкий чай. Эйсбар достал из кармана записку с каракулями Фарфоровой: адресок отсылал на Олений Вал. Наверное, где-то в Сокольниках. Однако длинному дню с чумными разговорами и дачными утками пора было кончаться. Хотелось домой, в свое тепло, заказать из ближайшей ресторации ужин и посидеть в тишине за куском мяса и стаканом портвейна. Бросить все — снимать детективы. Уехать… Куда? В Крыму построили русский Холливуд. Нет, там уже наверняка слишком многолюдно. В Сибири студий нет. Лучше в Берлин — немцам понравилась «Защита Зимнего», точно дадут работу.

Время стало двигаться по загадочным траекториям, более всего напоминающим Эйсбару странные углы: дни казались многообещающими и неожиданно быстро сходили на нет. Пятница сменяла вторник, как будто через среду и четверг время следовало без остановки. След Викентия простыл. Без него монтаж кружил на месте. Фильмовые перипетии накапливались у Эйсбара в голове и уже несколько подгнивали. Однажды утром он в конце концов поехал в Сокольники искать Жореньку.

Автомобиль мчался вдоль извилистой набережной реки Яузы: черные изломы голых лип, вертикали труб и горизонтали фабричных корпусов темно-красного кирпича, туннели, в которые то и дело ныряло авто, — дорога напомнила Эйсбару о детективном сюжете, который крутился у него в голове. Выложенный из черного камня массивный дом прятался в леске. На звонок вышел сам Жоренька. «Актер Актерыч», — усмехнулся Эйсбар. Жоренька выглядел на удивление авантажно: на славу отмыт, волосы подстрижены и гладко зачесаны назад, в черном шелковом шлафроке, источает изысканный — лимонный — запах одеколона, с сигариллой в мундштуке. Он выпрямился и в целом вернулся к былой величавой поступи.

— Сергей Борисович Эйсбар, гений русской кинопостановки! — провозгласил он, как будто Эйсбар ступал на подмостки, а там, в глубине комнат, располагался не видимый пока партер.

— Что с вами, Жорж? — сухо спросил Эйсбар, сбивая пафос. Он прошел в гостиную и, не снимая пальто, сел в кресло. Великолепный, однако, интерьер. Пятиметровый потолок с цветными витражами, черного дерева обивка стен и лестница, уходящая к внутреннему балкону, громадный камин, на панели которого вырезана новомодная египетская живность: сова с телом юноши, сова с человеческими руками. Как же клоун Александриди сподобился разместиться в эдакой роскоши?

— Со мной?! Со мной происходят дивные вещи, мой друг, — разглагольствовал меж тем Жоренька. — Сегодня позирую для скульптуры Ворона-освободителя. Айда со мной? С вас тоже мерочку снимут! А?

— Какую мерочку, Жорж! Вы опять бредите?! Вы, полагаю, читали гнусный пасквиль в «Московском муравейнике»? Что за история? Откуда у них пленка из «Защиты Зимнего»? Что все это значит?!

Александриди дернул за настенный шнур, и в гостиную вплыла барышня, с головы до ног зашторенная в строгое платье, с подносом, на котором красовались закуски и флакон с коньяком.

— Ты же режиссер, Серж, — сменил интонацию Жоренька. — Уткнулся в свои кадрики и не видишь, как над планетой встает черное солнце! Шикарное, как черный жемчуг. Мы очистим монументальный торс нашей державы от бессмысленных украшеньиц! Царствующие особы, их поклонники — все это пыль времен. Требуется мощная поступь — бум! бум! бум! Слышал про нового художника Александра Дейнеку? Вот кто умеет рисовать русских великанов! Если бы ты перенес его полотна на экран, Серж! О, какая бы это была сила! Есть люди, готовые финансировать… Опс! — Он подхватил вилкой кусок лимона. Размахивая руками, Жоренька разливал по стаканам коньяк и шмякал в тарелки куски нежной семги.

— Держава наша не самовар, чтобы ей бока чистить. — Эйсбар хмурился, слушая Жоренькину речь. — Ворон-комиссар, который скачет по питерским крышам в «Защите Зимнего», — это не ты, Жорж, это фантом, материализованная идея, которая не упивается семгой и не гадит близким. Что за паршивые показы устраивает твой Георгадзе?

Эйсбара охватила злость. Дом-замок, мебель с многомысленными физиономиями египетских зверушек, Александриди, играющий в террориста-алхимика, — что за готическая клоунада! Он вспомнил, как в Индии впервые увидел свою злость со стороны: будто глаза его отделились от лица, взлетели, хлопая ресницами, переместились на дерево и смотрели оттуда, как в белом гневе — столь сильном, что поблекли цвета и растворились очертания предметов, — он пытался сладить со съемочной группой, которая хохотала, плела небылицы и червяками, переодетыми людьми, расползалась по съемочной площадке.

Сейчас он смотрел, как Александриди кусок за куском отправляет в рот семгу, и думал, что готов вмазать ему по физиономии. Взял хрустальный штоф, долил коньяка в стакан по самую кромку и… плеснул в физиономию «ворона». Блеснули искры в глазах у Александриди. Он откинулся всем телом назад — как перед прыжком. «Будет драться?» — холодно подумал Эйсбар.

— Серж! Наконец узнаю тебя таким, каким люблю! — захохотал вдруг Жоренька, вытер салфеткой лицо и пристально посмотрел на Эйсбара. — Может, пойдем в спальню? А потом съездим в кино. Я знаю, где сегодня снова будут показывать твою казнь Романовых. Там, — он поднял палец к потолку, намекая на спальню, — грандиозные плафоны в виде коронованных соколов и постель с ухмылкой и лапами пантеры. Тебе понравится. А? Вспомним былое.

— Одевайся, поедем в кино. Буду ждать тебя в таксомоторе.

— Зря, — хохотнул Александриди. — Что бы мне такое надеть? — Широкими шагами он легко взлетел по ступеням лестницы и сверху крикнул: — Ну хоть в машине поцелуешь меня, дружочек?

Через десять минут они ехали по просеке Сокольнического парка. Эйсбар, стараясь скрыть брезгливость, отмахнулся от томных пассов Жореньки и закурил. Александриди сладострастно ему улыбнулся, потом попробовал еще несколько улыбок-гримас — алчную, нежную, заискивающую, злобную, — растер лицо руками и достал из-за пазухи флакон с горячительным напитком.

Глава 10

Ленни возвращается

Пробор-ниточка, усики-ниточки, височки-ниточки, галстук-ниточка — знакомая физиономия просунулась в дверь ожогинского кабинета, а вслед за ней уже вползало и тщедушное тельце. Безукоризненный сюртук. Полосатые брючки. Лаковые штиблеты.

— Позволите, уважаемый Александр Федорович? А я к вам с небольшим порученьицем! — Умильная улыбка на гадкой кошачьей морде заставила Ожогина напрячь память. Да кто ж это, ей-богу! Вроде рядом с собой таких не держим. А посетитель продолжал: — Дельце, изволите видеть, наипростейшее. Требуется только ваше согласие в, так сказать, финансовом аспекте. В противном же случае…

Вот судьба свела! Адвокатишка из Симферополя, тот, что самым подлым образом надул Ожогина с делом по поводу отчужденных земель, нарисовался собственной персоной. Как же, как же! Воспламенение струн чувствительного организма! Что ему здесь надо? Кто пустил?

— …в противном случае обычно имеет место быть отчуждение…

Опять отчуждение! Да что ж это за напасть такая! Как ни появится этот тип, вслед за ним — обязательно какое-нибудь отчуждение. А адвокатишка тем временем уже без спроса поместился на стул и быстрыми блудливыми глазенками оглядывал кабинет.

— Потрудитесь объяснить, милостивый государь, причину вашего визита, — сухо сказал Ожогин. — И говорите по возможности внятно. Вы отнимаете мое время.

Адвокатишка заерзал.

— Имею честь быть поручителем вашего партнера, совладелицы этого в полном смысле грандиозного предприятия… — Адвокатишка разводил руками и закатывал глаза.

— Быстрей!

— …Нины Петровны Зарецкой, чье доверие столь лестно…

— Мне придется попросить вас покинуть кабинет, если вы не перейдете к сути дела.

— Минуточку, уважаемый Александр Федорович! Дело имеет деликатный характер. Так как Нина Петровна решила выйти из вашего совместного предприятия, она желает продать свою долю в оном. Мне поручено уладить все бюрократические, тако же финансовые, тако же юридические процедуры по этому вопросу, на что имеется соответствующая бумага. Нина Петровна рекомендовала мне обратиться именно к вам с предложением о выкупе пая. Если же вы по каким-либо причинам сочтете невозможным воспользоваться этим в высшей степени благородным предложением, доля Нины Петровны будет выставлена на аукционные торги.

Завершив тираду, адвокатишка перевел дух и принялся разглядывать свои длинные ногти. Ожогин мрачно смотрел на него. Сунул в рот сигару. Стал по обыкновению жевать. Вон как обернулось дело с Ниной.

— Я подумаю, — коротко бросил он.

— Когда же ждать ответа?

— До конца недели.

И адвокатишка, кланяясь, ретировался из кабинета.

Ожогин остался один. Он сидел неподвижно, уставившись на мраморный чернильный прибор, как будто тот своим видом мог развеять его грустные мысли. Значит, Нина решила… Последние месяцы она не появлялась в Ялте. Разъезжала по южным губерниям вроде бы по делам, хотя Ожогин знал, что львиную долю этих дел можно было бы решить, не трогаясь с места. Посылала на адрес студии короткие деловые письма, отчеты о том, что происходит с прокатом фильмов «Нового Парадиза», о строительстве синематек. Ожогин так же по-деловому отвечал ей. О том, что между ними произошло, не было упомянуто ни разу. О том, что она хочет выйти из дела, тоже. Ожогин подумал о том, что Нина могла бы при желании сильно напакостить ему, продав свою долю кому угодно, да хоть Студенкину, к примеру. И имел бы он тогда большие сложности в жизни. Но Нина поступила благородно — не опустилась до бабьей мести. Он, конечно, долю выкупит. А скорей всего, предложит Чардынину. И вот еще что… Неожиданная мысль пришла ему в голову. Почему бы не купить и дачу Нины? Вряд ли хозяйка когда-нибудь вернется в Ялту. А дача… это, конечно, самонадеянно, но он уже привык считать ее своей. И… Спальня… Его спальня с продавленным диваном, в которой они с Ленни… И терраса под окнами, где они завтракали в свое первое утро. Он все время думал об этой спальне, о той ночи и том утре. Когда приедет Ленни… Но когда приедет Ленни?

Он писал ей длинные письма, по мере сил стараясь, чтобы они получались веселыми и беззаботными. Писал о том, что Кторов совершенно обезумел со своей женитьбой, устроил смотрины студийных старлеточек и статисточек, никого не выбрал и теперь переключился на барышень из, как он выражается, «приличного сословия». Чардынин окончательно переехал в собственный дом и третьего дня приводил знакомиться свою вдовушку, к которой ездил все два года жизни в Ялте. Вдовушка оказалась молоденькой, хорошенькой, с покладистым характером, а на Чардынина смотрит с обожанием. Серия о капитане Бладе идет хорошо, и горячий грузинский князь извел его, Ожогина, разговорами о продолжении, продал все движимое и недвижимое имущество и теперь хочет вложить деньги в съемку. А вот «Петр I» застопорился: исполнитель главной роли ушел в глухой запой, хотели негодяя заменить, да не вышло — слишком колоритная внешность. А недавно возле склада с реквизитом кладовщик разыгрывал презабавную сценку. «Эх, — восклицал он и бил себя кулаком в грудь. — Да если бы на нас враги напали, я бы за собой полк повел! Вот так…» И раскладывает на земле печеную картошку. Большая картофелина — он сам на коне. А маленькие — его солдатики. Ему говорят: «Да кто враги-то, Василий Иваныч?» — «А эти… заговорщики… как их… большевики… вот если бы их тогда, в 17-м, не разогнали и они царя-батюшку свергли, я бы их, как немцев в войну, одной левой рубал! Может, тогда бы про меня, Василь Иваныча Чапаева, кино сняли! Я бы героем народным стал! Про меня бы песни пели!»

Закончив письмо, Ожогин обычно долго перечитывал его, придирчиво отслеживая каждый лексический оборот на предмет того, достаточно ли весело получилось, не проглядывает ли сквозь строки его тоска и тревога, и с трудом удерживаясь от того, чтобы не приписать в финале: «Ну когда же ты приедешь? Когда? Когда?» Только бы не спугнуть ее, не надавить, не высказать излишнего беспокойства. А беспокойство грызло его. Что с ней происходит там, в Москве? Думает ли она о нем? И — Эйсбар, Эйсбар, Эйсбар… Мысль о нем измучила Ожогина. Видится ли с ним Ленни? Если бы знать! Но надо ли знать? И хочет ли он знать?

Ленни отвечала короткими записочками. О чем писать, милый? Нигде не бываю — только в монтажной. Фильм вроде бы складывается. Тьфу, тьфу! Нужно устраивать просмотр: студийный люд и друзья-авангардисты требуют зрелищ. Анатольев звонит каждый вечер, мучает расспросами, мелет ерунду о «кино, рожденном под пулями». Ну что с ним поделать? О том, когда вернется, Ленни не писала.

Ленни действительно почти нечего было писать. И она действительно все дни проводила в монтажной. Не привыкшая, вернее, не приученная никем выражать свои чувства, она не знала, какие слова писать Ожогину о любви, и поэтому не писала никаких. Она быстро уставала и иногда в конце рабочего дня не в силах была даже подняться со стула. Колбридж отвозил ее домой. Лизхен ворчала. А сил Ленни хватало только на то, чтобы выпить в постели чай, прочитать ожогинское письмо и написать в ответ две-три строчки: «Все в порядке. Здорова. Работа никак не закончится».

Работа и правда никак не заканчивалась. Ленни изо дня в день придирчиво пересматривала уже, казалось бы, готовую фильму, перемонтируя целые куски и выискивая все новые и новые недостатки и недоделки. И именно поэтому никак не могла написать Ожогину, когда приедет. Эх, ей бы голову Эйсбара! Его точную твердую руку! Его глаз, который всегда знает, что должно быть на экране! И почему она вечно во всем сомневается! Почему в ее голове так быстро меняются картинки и исчезают, ускользают, и уже не вспомнить, что там было вчера, и не понять, что правильно, а что нет! А как хочется отдохнуть! Скорей бы все закончилось! Она окончательно выдохлась! Однако забавно, что ей так хочется освободиться от фильмы. Кто еще месяц назад мог предположить, что она с нетерпением будет ждать окончания работы!

— Послушайте, мой командир, — сказал как-то Колбридж, печально глядя на нее. — Пора ставить точку. Еще немножко, и вы начнете портить фильм.

Лилия кивнула. Ленни растерянно посмотрела на их озабоченные лица. Глаза слезились. Плечи ломило. Она вдруг подумала, что это, наверное, страшно вредно для ребенка — сидеть вот так целыми днями в темноте и духоте, согнувшись над монтажным столом и вглядываясь в крошечный экранчик.

— Да, — задумчиво сказала она. — Вы правы. Через неделю покажем фильму на студии. Лилия, узнайте, пожалуйста, будет ли свободен просмотровый зал.

Неделю перед показом Ленни провела дома. Какая-то счастливая и сладкая истома овладела ею. Она подолгу валялась на своей кушеточке перед окном, бездумно глядя на деревья, опушенные нежной листвой. Потом приходила Лизхен, сажала ее в авто и они ехали в Нескучный сад или в Сокольники. Медленно бродили по дорожкам, дышали сиренью и черемухой, сидели под полосатыми зонтиками летних кафе, лениво потягивая Ленни — молоко, а Лизхен — модный коктейль «Американская ночь» и грея на солнце носы. По вечерам приезжал Долгорукий, и Лизхен в облаке кружев и духов уплывала на театральную премьеру или светский прием. Пытались звать с собой Ленни, но та лишь отмахивалась — какой прием, если так хорошо дома на атласном диванчике с Робеспьером под боком! К концу недели она уже походила на прежнюю Ленни с летящими по ветру рыжими кудряшками и желанием немедленно куда-нибудь бежать.

Просмотр назначили на десять утра в понедельник, однако любопытство студийного люда было столь велико, что места начали занимать чуть не за два часа. Кто-то всерьез называл крошку Оффеншталь «новым гуру синематографии». Кто-то мрачно предрекал ей полный провал и немедленную гибель. Ленни не прислушивалась к досужей болтовне. Она была занята тем, что раскладывала на передних рядах бумажки с надписью «Занято» для друзей-авангардистов. Лизхен приехала в специально сшитом по эдакому случаю «богемном» костюмчике: широких брюках, блузке с отложным матросским воротником и маленькой шапочке с помпоном, лихо сдвинутой на затылок. К удивлению Ленни, в зале обнаружились Студенкин и месье Гайар — глава русского отделения французской фирмы «Гомон». Видимо, Евграф Анатольев расстарался. Сам Анатольев появился в последний момент и важно прошествовал через весь зал на свое место в первом ряду. На лице его было написано: «Без меня не начнут!» Он сел, запахнув полы бухарского халата, поправил тюбетейку, грибом торчащую на макушке, закинул одну пухлую ножку в облегающих брючках на другую, распушил кружевное жабо сорочки, выпустил из рукавов халата кружевные манжеты и повелительно махнул рукой: «Начинайте!» По залу пробежал смешок: Анатольев в своем халате и кружевной сорочке был воинствующе нелеп. Но он — счастливец! — не заметил, что над ним смеются. Эйсбара не было — автоматически отметила Ленни про себя и тут же забыла о нем.

Тапер ударил по клавишам. На экране появилось название: «Фантом с киноаппаратом». Фильма началась. Ленни вышла в коридор. Ей не хотелось смотреть фильму вместе с залом, жадно ловить каждый вздох, возглас, скрип стула, зевки, сопенье, хмыканье, вглядываться в лица. Ей не хотелось волноваться. Напротив, она инстинктивно стремилась оградить себя от малейшего внешнего и внутреннего дискомфорта. Она сделала то, что хотела. Ну а дальше… Она ушла в буфетную, где и просидела в полном одиночестве целый час над стаканом жидкого кофе.

Последние аккорды музыки. Ленни отсчитала про себя до пяти. Сейчас закончатся финальные титры. Можно входить. Ленни толкнула дверь и осторожно просунула в щель нос. Свет медленно зажигался. Тишина. Ленни обвела глазами лица. Недоумение. Удивление. На некоторых — даже детская обида. У Лизхен на лице — расстроенная гримаска. Анатольев в раздражении постукивает тростью об пол. Студенкин высоко поднял брови. Месье Гайар… Выражение лица месье Гайара осталось для Ленни загадкой. Кто-то кашлянул. Зал зашумел, зашевелился, начал вставать, двигаться к выходу. Ленни по-прежнему стояла у двери, непроизвольно укрывшись в углублении за притолокой. Выходя, публика делилась впечатлениями, смысл которых доходил до Ленни как сквозь туман.

— Странно, странно, более чем странно.

— Да она и сама девица с придурью. Чего ты хотел?

— Да, но такие надежды… Ее же называли чуть ли не новым гуру синематографии.

— И название дурацкое — «Фантом с киноаппаратом»! Почему фантом?

— Потому что во всем претензия на оригинальность! Нет чтобы назвать по-людски «Человек с киноаппаратом»!

— Н-да… Сумбур вместо кино. Хаос!

— Жаль, весьма жаль.

— Да вы, дружище, ничего не поняли! Это же комическая!

Выпорхнула Лизхен. Остановилась посреди коридора, озираясь в поисках Ленни. Не нашла. К ней подкатился кругленький Колбридж. Увлек за собой. Видимо, повел в монтажную. Ленни вышла из своего потайного уголка и, повесив рыжую головку, тоже побрела к монтажной. Ну вот и все. Вот она и режиссер. Кто же это, интересно, сказал ей, что она режиссер? Кто дал такую самонадеянную уверенность, что она может делать кино? Что ее фантазии… Дурацкие фантазии! Ленни почувствовала, как зажглись слезы в глазах, и сжала кулачки. Все, все, все! Остается только пережить сочувствие близких, а там — в Ялту! Скорей в Ялту! Она почти бежала по коридору.

— Мадемуазель? — раздался сзади голос. Она оглянулась. К ней подходил месье Гайар. — Я поздрррави-ить! — Он взял ее руку, поцеловал и слегка сжал, не отпуская, словно боялся, что она упорхнет, не дослушав его. — Се манифик! Великольепно! Восторррг! Мадемуазель такой мальенкий девочка, но сказать новый слово в синема! Уверррен, ви дальеко пойти. Верррить мне. Я — стрррелян ворробу-ушек. Наш мезон де коммерррс пррредлагать мадемуазель поездка на всемирррный Паррри экспозисьон. Ми пррредставлять фильма и устрраивать показ вьесь ле монд. Как ви смотррреть?

Ленни была ошеломлена. Представлять фильм на Парижской выставке? Прокатывать по всему миру? Да что ж это такое? А как же сумбур вместо кино? Как же…

— Да, спасибо, — пробормотала она, чувствуя, что сейчас упадет в обморок. — То есть нет, спасибо. Права на фильм принадлежат компании «Новый Парадиз». Я… Извините… Мне надо сесть…

Месье Гайар подхватил ее и, нашептывая что-то на ухо, потащил в конец коридора, к диванчику, стоявшему рядом с открытым окном. Вслед им задумчиво смотрел Евграф Анатольев, куривший сигариллку в маленькой нише. «Так, так», — приговаривал он и, забыв о помпезном халате и тюбетейке, а также о том, что является «продюсером всего сущего», скреб в затылке.

На следующий день Ленни, взяв с собой рыжего спаниеля Робеспьера, уехала в Ялту.

…Со стороны подъездной аллеи раздался звук клаксона, шорох шин по гравию и скрип тормозов. Ожогин с удивлением поднял голову. Он сидел на своей любимой каменной террасе на бывшей даче Нины Петровны Зарецкой, а с прошлой недели — его собственной. Зарецкая так быстро ответила согласием на предложение продать дачу, будто стремилась как можно скорее избавиться от дома, в котором пережила, быть может, самые болезненные минуты своей жизни. Ожогин переехал тотчас, как только бумаги были подписаны, и, водворившись в своей старой спальне, вот уже неделю спал на продавленном диване, пытаясь в складках одеяла, в ямках подушек, в глухом постанывании и скрипе пружин уловить воспоминания о той, первой их с Ленни ночи, как будто случайные ее кадры могли затаиться в темноте и если напрячь зрение и слух, то можно снова вызвать их и глянуть на них, беззвучно повторяя ее и свои слова. Может быть, именно так и смотрят настоящие мелодрамы самые преданные зрители? Затаившись в многообещающем мраке своих воспоминаний? Однако переехав, он обнаружил, что без Чардынина, без Пети, который тоже завел взрослую жизнь, покинув их общее холостяцкое логово, и с тоской по Ленни чувствует себя совершенно обездоленным и никому не нужным в этих огромных пустых комнатах. По вечерам он в унынии сидел на террасе. Июль, распахнувший небосклон и наполнивший сад запахом меда, не радовал его. Вот кто-то приехал… Он с раздражением подумал о том, что сейчас надо будет «делать лицо» и вести пустую беседу с докучливым гостем. Встал и, перегнувшись через перила, стал смотреть на дорожку, огибающую веранду. В кустах мелькнуло белое платье. Еще секунда и… Он задохнулся. По дорожке шла Ленни. Что-то неуловимо изменилось в ней. Он сразу почувствовал это, но еще толком не понял, что именно. Она шла очень медленно, глядя в землю и тихо улыбаясь самой себе. У ног ее вился рыжий спаниель. Со стороны дома к ней уже катились с лаем и визгом пудели Чарлуня и Дэзи и спаниель Бунчевский. Подлетели, затанцевали, запрыгали, пытаясь лизнуть ее в нос. Она засмеялась, села на корточки и принялась трепать их.

— Ну здравствуй, здравствуй, Дэзинька! Здравствуй, Чарлуня! Буня, а ты что такой хмурый? Вот вам новый товарищ, Робеспьер, можно попросту — Робби. Буня, ну ты совсем мизантропом заделался! Ревнуешь, что ли? Иди понюхай Робби. Робинька, это Буня, он тут главный. Слушайся его во всем.

Она все болтала, и болтала, и смеялась, а Ожогин глядел на нее сверху, не веря, что все это происходит на самом деле. Наконец прошептал:

— Ленни.

Она подняла голову. Неужели услышала его шепот в этом гвалте? Выражение ее лица переменилось. Она больше не улыбалась. Смотрела настороженно и выжидающе.

— А я не одна, — сказала она.

— Я вижу. — Он кивнул на рыжего спаниеля.

Она нахмурилась.

— Я не одна, — настойчиво повторила она, и он вдруг понял.

Он понял, и что-то жаркое, ослепительное, огненное накатилось на него, чуть не сбило с ног, накрыло с головой и подняло — ошеломленного и оглушенного — в воздух. Потом отступило, откатилось, и он обнаружил себя по-прежнему стоящим на террасе, вцепившись в перила. Голова кружилась. Во рту пересохло. Взмокшие руки дрожали. Вдруг он сорвался с места, бегом пересек террасу, пролетел лестницу, пронесся по двору и, огибая дом, неожиданно остановился. Испугался — сейчас завернет за угол, а ее нет. Исчезла. Он пошел осторожно, с колотящимся сердцем, все замедляя и замедляя шаг, почти крадучись. Выглянул из-за куста на дорожку. Она стояла, опустив руки, и ждала. Он бросился к ней и стал судорожно ощупывать ее лицо, голову, плечи, руки, как будто за те две минуты, что она оставалась без присмотра, что-то могло повредиться в ней.

— Сейчас… сейчас… сию секунду… — бормотал он, задыхаясь.

Она, смеясь, отводила его прыгающие руки, а сама уже обнимала, гладила лицо, волосы, шею.

— Что сейчас? Что сейчас? Да скажи ты толком!

— Сейчас венчаться! Сию секунду!

Они венчались назавтра, в маленькой церковке, недавно выстроенной Ожогиным в одном из укромных уголков «Нового Парадиза».

Коробки с «Фантомом…», которые Ленни привезла с собой, были поставлены в ротонде — ее бывшей монтажной, — да так и стояли под столом, ожидая, когда ими распорядятся. Несколько раз Ожогин предлагал Ленни устроить просмотр, но она отмахивалась:

— Потом, потом.

— Но покажи хоть мне!

— Тоже потом. Как-нибудь.

Ожогин не настаивал. Когда захочет — покажет, и они вместе решат, что делать с фильмой. Ленни же испытывала к собственному произведению странное чувство недоумения и отчуждения. Он, фильм, пугал ее. Сказать по правде, она не знала, как к нему относиться. Реакция киношников и друзей-художников на московском просмотре выбила ее из колеи. Если ничего не поняли люди, которые должны были все понять, то что говорить о публике? А может быть, это она ничего не понимает и на экране действительно — сумбур, хаос? Но месье Гайар с его восторгами… Ленни не знала, кого слушать и слушать ли вообще хоть кого-то, перестала доверять себе и, не в силах утихомирить ветры, бушующие в ней самой, решила, что ветры, запечатленные на пленку, пусть пока полежат в тишине. Сама же плескалась в своей любви. Понимание Ожогиным ее смутного состояния, его деликатная поддержка и молчание успокаивали ее.

Днем она ездила с ним на студию. Смотрела, как снимают другие. Невнятные пока идеи следующего фильма уже бродили у нее в голове, но она не торопилась, давая им свободу вызревания. Она вообще в это лето никуда не торопилась, что было так несвойственно для ее летучей натуры. Все время прислушивалась к себе и находила внутри себя нежный отклик на свои потаенные мысли. Иногда ей казалось, что она слышит два сплетающихся детских голоса, тогда она улыбалась, и улыбка долго колебалась на ее лице. Лето бабочкой порхало вокруг нее. Было безоблачно и тихо. Как-то на студии Ленни услышала разговор о Зарецкой, о том, что та спешно продала свой пай и, кажется, навсегда уехала за границу, и вечером вдруг спросила Ожогина:

— Ты любил Нину Петровну?

— Нет!!! — выкрикнул он.

Ленни сжала его руку: он не на шутку испугался, что она может засомневаться в его преданности. А если бы даже и любил… С недавних пор для нее существовало только «сейчас», прошлое не имело значения. В другой раз, когда она, смеясь, взахлеб рассказывала о том, что творится на съемочной площадке Кторова — «Ты не представляешь, он ездит на велосипеде с одним колесом! Он правда удивительный! Мне предлагал проехаться, но я, конечно, отказалась. А в другой раз, месяцев через пять, непременно», — то увидела, как напряглось лицо Ожогина.

— Что с тобой, Сашенька? — спросила она, оборвав себя.

— У тебя же был с ним роман. До меня? — сказал он странно-равнодушным голосом, глядя в сторону.

— Роман? С Кторовым? С чего ты взял? — удивилась она.

Он стремительно повернулся к ней, и на лице его возникло то беспомощное, трогательное и податливое выражение, какое бывает у очень близоруких людей, когда они снимают очки и которое она запомнила со времен их первой ялтинской встречи на приеме у Кторова.

— Так не было? Не было? Померещилось? — быстро говорил он, целуя ей руки. Хотел спросить о Эйсбаре. Но не стал.

С того момента, как он узнал, что — непривычно даже произнести слова — «она носит его ребенка!», его мучил один вопрос. А можно ли теперь к ней прикасаться? Когда она приехала, он с ног до головы изласкал ее поцелуями, сам себя не узнавая — с юности был чопорен во всем, что касается спальни, а теперь… Изласкал и — остановился. «Милая, надо справиться у докторов. Подожди. Как бы мы тебя не поранили. Как бы не было ошибки», — шептал он. И снова целовал, целовал тонкую кожу, пахнущую цитрусовыми духами, и не удивлялся, что, повинуясь ее рукам, целует совсем уж запрещенную влажную выемку, а бледное, все еще мальчиковое тело его Ленни выгибается перед ним доверчивой струной. И ее такой сладостный тихий стон звучит в утренней мгле. И так крепко и благодарно она прижимается к нему потом.

Однако секретарю Пете было поручено скорейшим образом выписать медицинские журналы из-за границы. Но когда они дойдут до Ялты? Смешно! Наедине с самим собой Ожогин по-детски бычил лоб, гневаясь на собственное нетерпение. Но что же делать, если он чувствует себя как мальчишка, как гимназист на выданье. Ведь она такая хрупкая! Довериться местным врачам он боялся — да знатоки ли они? И вдруг — удача. Петя, смущаясь, доложил, что несколько дней назад в Ялту приехал на вакации санкт-петербургский светила — Владимир Бертольдович Дик. Петя слышал разговор своей матери с подругой. «Так и шептали, Александр Федорович: на Дика молятся в двух столицах», — пряча глаза, сообщил Петя.

Была устроена встреча. Стесняясь, сморкаясь, пряча лицо в шелковый платок, Ожогин задал свои вопросы и — получил положительные ответы. «Супруга ваша существо юное, наверное, спортсмэнского поведения, но главное, чтобы она сама выбирала, как говорят у вас в синематографе, мизансцены», — сказал ему профессор Дик.

Домой летел. Останавливаясь на линии светофоров, улыбался пешеходам и водителям соседних автомобилей. Конечно, сама. Она, в сущности, всегда сама выбирает «мизансцены».

Ленни сидела на балконе, разложив бумаги — черновики своего нового, не оформившегося еще замысла. Тут же на столе лежали срезанные цветы, которые забыли отправить в вазу. Ожогин не удержался и сразу в деталях выложил все о встрече с профессором. Неожиданно полил дождь, они переместились в комнату. Она хохотала, слушая его рассказ. Ожогин даже попытался обидеться: он так старался… важны нюансы… нельзя допустить промах… журналы из Франции… А она, пожалуйста вам, хохочет! Он растерянно сидел в кресле, опять по-детски набычившись, а она уже тормошила его, устроившись на подлокотнике. И снова ее апельсиновый запах, и почему-то испарилась шелковая блузочка, и он придерживал ее ладонью за голую спину, а она так весело позировала ему голыми, порозовевшими от первого солнца плечами.

— Ведь день еще, милая. Совсем светло. Думаешь, можно? Смотри — балкон широко открыт. — Он теребил край покрывала, пытаясь прикрыть ее неугомонное тельце от ветра и случайных глаз.

— Мизансцена ты моя любимая… — шептала она, еще смеясь и уже опутав его долгожданным счастьем. Так и не выпустила из кресла.

Снова ему казалось, что в руках у него ворох неведомых цветов, они распускаются, оживают, поют. Ласковые губы Ленни не отпускали его ни на секунду. На ней давно не было никакой одежды. Как это случилось, ему было неведомо. Соединяясь с ней, он оказывался в ее таинственном мире и, наверное, видел то, что видела она. Он давно стал бесплотным. А ее запрокинутая шея, тонкие косточки плеч, возмутительно веселая подростковая грудь, которая чуть ли не подмигивала ему, коленки, ловко обхватившие его, и пятки, оказавшиеся у него за спиной! Если бы она не придержала его стон ладошкой, то… Ведь прислуга испугается. Какая разница! И к какому философу идти с вопросом: разве можно ангелам делить со смертными ложе любви? И вот еще вопрос: неужели действительно в такие минуты через ее прозрачную кожу он видит чудеса, которые творятся в ее неуловимом воображении? Волшебный скачущий экран, гуттаперчевый, податливый — если бы он смог ей это описать! Но это все равно что пересказывать сон — он тает между слов.

…Он возник внезапно и на фоне розовых кустов и цветущих магнолий выглядел довольно дико в своих лаковых штиблетах и панталонах со штрипками. Просто однажды Ленни с Ожогиным вернулись домой и обнаружили на террасе пухлого господина, невозмутимо попивающего кофе.

— Анатольев! — воскликнула Ленни. — Вы как здесь?

— Прислуга впустила, — невозмутимо ответствовал Анатольев, не поднимаясь с места.

— Как вы в Ялте?

— За вами, Еленочка распрекрасная! За вами!

Ленни расхохоталась. Евграф Анатольев в своем репертуаре. Она бросилась в плетеное кресло и свернулась калачиком. Ожогин сел к столу.

— Да говорите толком, Анатольев! Без загадок.

— Никаких загадок, милая Элен. Собирайтесь, грузите коробки с фильмой — едем в Париж на выставку. Все договоренности — у меня в кармане. Я сразу понял, с каким шедевром мы имеем дело, сразу оценил вашу фильму по достоинству! Не то что эти… А, ладно! Что говорить о мелких людишках! Так что, сестрица Аленушка, едем?

Ленни открыла было рот, чтобы ответить, но в разговор вмешался Ожогин.

— Простите, господин Анатольев, если не ошибаюсь? — неприятным голосом сказал он. Анатольев кивнул. — И речь, как я полагаю, идет о мадемуазель Оффеншталь? — Слова «мадемуазель Оффеншталь» Ожогин произнес с особенным нажимом. Ленни хмыкнула. Понятно, что фамильярность и панибратство Анатольева, его легкость в обращении, которые в ходу у друзей-авангардистов, все эти «Еленочки распрекрасные» и «сестрицы Аленушки», которых сама она и не замечала, непонятны и неприемлемы для Ожогина. Анатольев между тем с изумлением глядел на него.

— Ну да, — сказал он. — Именно о мадемуазель и именно об Оффеншталь речь и идет.

— Так потрудитесь обращаться к даме соответственно. Это первое. А второе — на каком основании вы собираетесь везти фильму мадемуазель Оффеншталь на Парижскую выставку?

— На каком? — взвизгнул Анатольев. — А на таком, что я — продюсер этого шедевра! На таком, что я субсидировал и отправил синематографическую колонну в путь! И пленки принадлежат мне! И прокат по всему миру — тоже!

— Продю-юсер! — насмешливо протянул Ожогин. — А известно ли вам, уважаемый продюсер, что у мадемуазель Оффеншталь заключен контракт со студией «Новый Парадиз» на все показы ее фильмы?

— Какого черта?! — заорал Анатольев. — Пленки мои! Я пострадал! Я стал жертвой террористов! Пуля, летевшая в основоположника, в гения, попала в меня!

— В вас?! Помилуйте!

— Да, в меня! В фигуральном смысле! Как духовный рикошет! Я стал жертвой грандиозного скандала! Я… Я… В конце концов, все, что сняла Эл… — Ожогин нахмурился. — …мадемуазель Оффеншталь за время пробега автоколонны — мое!

— Но этих съемок не существует!

— То есть! — Анатольев вскочил, опрокинув плетеное кресло. — Вы уничтожили… уничтожили… бесценный… вы — преступник, милостивый государь! Да, преступник!

— Ничего я не уничтожал. Кадры, снятые во время автопробега, смонтированы в фильмовый материал, а смонтированный материал принадлежит «Новому Парадизу». Кроме того, мадемуазель Оффеншталь сделала за наш счет большую досъемку.

Анатольев упал обратно в кресло и застонал. Ленни, едва сдерживаясь от смеха, глядела на него и — с удивлением и интересом наблюдала за Ожогиным. Впервые на ее глазах он вел дела, бился за свои права. Он весь подобрался, лицо его приобрело несколько сонное выражение и в то же время стало жестким. Тон был неприятным — Анатольев явно ему не нравился. Видно было, что он не уступит Анатольеву ни сантиметра пленки. «Что он там говорил, будто я распадаюсь на тысячи осколков и он никак не может понять, какая я настоящая? А сам-то? Только кажется монолитом. А на самом деле… Удивительно! И какой жесткий, суровый, пружинистый! Интересно, что же еще в нем кроется?» Она встала, подошла сзади к Ожогину и положила руки ему на плечи. Он накрыл ладонью ее руку и слегка похлопал, мол, не волнуйся, все в порядке.

— Послушайте, Анатольев! — вдруг звонко сказала Ленни. — Вы правда хотите прокатывать «Фантом…»? А на черта вам это надо?

— Что? — пискнул Анатольев.

— Я говорю — вы что, в Рязань поедете? Или в Казань? Будете по Ярославской губернии грязь лаковыми штиблетами месить? В постоялых дворах клопов давить? Вы вообще-то в провинции когда-нибудь бывали? Или думаете много заработать? Так я вас разочарую. Это не мелодрама «Раба любви, утомленная солнцем». Много не наскребете. Я вот что вам предлагаю. Пусть продюсером будет господин Ожогин, а вас мы назначим художественным руководителем. Будете выполнять представительские функции. Поедете в Париж красоваться, шампанское пить. Чем плохо? Соглашайтесь! А в Рязань уж мы сами как-нибудь.

Теперь настала очередь Ожогина с изумлением смотреть на Ленни. Как быстро и ловко она окрутила этого прохиндея! Какой нашла верный ход! Откуда что берется? Немецкая кровь, не иначе! Между тем Анатольев оправил манжеты, встряхнулся, положил ногу на ногу и принял важный вид.

— Ну хорошо, — молвил он так, будто делал одолжение. — Я поеду в Париж. И, раз уж назрела такая необходимость, в Нью-Йорк и Лондон тоже.

— Вот и славно, — сказала Ленни. — Вы где остановились, Анатольев?

— Я полагаю, господину Анатольеву удобней будет остановиться в городе. Там много вполне приличных гостиниц, — по-прежнему неприятным голосом сказал Ожогин. — Всего хорошего, господин Анатольев. Рад был познакомиться. Все формальности утрясете с моим секретарем Петром Трофимовым. Он свяжется с вами.

Ленни, невзирая на зверские взгляды Ожогина, пошла провожать Анатольева до авто.

— Ну и гусь! — говорил Анатольев, опираясь на трость с истомленным видом. — Такой голову откусит и не поморщится! Попали вы, Еленочка прекрасная, как кур в ощип! Он и вас обдерет как липку. Какой процент он вам дает? И что только вас с ним связывает!

— Ничего особенного, — засмеялась Ленни. — Кроме клятвы в вечной любви и верности.

— Не хотите же вы сказать!..

— Хочу, хочу. Ну прощайте, Анатольев!

Она оставила его, напрочь забывшего о том, что он очень важная персона, стоять с распахнутым ртом у авто и вернулась на террасу. Ожогин сидел отвернувшись. На лице его застыло сонное, еще новое для нее выражение. Она тихо подошла и провела рукой по его волосам. Он мотнул головой.

— Да что с тобой сегодня? Если этот фрукт…

Он наклонил голову и, набычившись, выставил вперед крутой лоб.

— Ты не должна… Я не хочу… Тебе не надо ехать в Париж! С этим пшютом!.. Он тебя затаскает по вечеринкам!.. Не в твоем положении!.. Устанешь… И дорога… Трое суток… И до Москвы еще… Когда выставка? В сентябре? За два месяца до… до… В конце концов, это опасно! — глухим голосом отрывисто бросал он. — Прошу тебя!.. Нет, не слушай! Прости, милая! Прости. Я не имею права так говорить. Делай так, как считаешь нужным. Я знаю, это так важно… так важно для тебя… этот фильм… Ты должна ехать! Непременно ехать! Я, конечно, поеду с тобой. Ни на минуту не оставлю тебя с этим… Возьмем купе-люкс… Может, и ничего… Обойдется… Но, скажи, неужели это, правда, так важно? Неужели нельзя не ехать? Я так боюсь! — выкрикивал он с отчаяньем.

Она все ерошила и ерошила его волосы, улыбаясь лукавой улыбкой. Наклонилась и поцеловала его в макушку.

— Да я и не собиралась ехать, — спокойно проговорила она. — Что я, Парижа, что ли, не видала? Есть дела и поважнее.

Глава 11

Защита Эйсбара

Когда Эйсбар с Александриди вылезали из таксомотора у ветхого особнячка на окраине Москвы, Жоренька был уже сильно разгорячен огненной жидкостью из заветной фляжки. Он поставил ногу на брусчатку, а вторую, видимо, позабыл в машине. Во всяком случае, выбраться из авто ему никак не удавалось. Он хохотал, обмякал на сиденье и икал от хохота. Эйсбар чертыхнулся, схватил его под мышки и потащил наружу. Жоренька обхватил его за шею и повис на руках.

— Неси меня, милый, неси! В твоих сильных руках я чувствую себя маленькой девочкой! — выпевал он и снова заходился от собственного остроумия.

— Черт бы вас побрал, Жорж! — прикрикнул Эйсбар. — Или вставайте на ноги, или я брошу вас в лужу!

— Ах, проти-ивный! — протянул Жоренька. — Он хочет меня бросить! Да ладно, Эйсбар, не злитесь. Скучно, в конце концов!

Они вошли во двор особнячка. Было грязно и гадко. Эйсбар брезгливо обходил кучи мусора. Жоренька зайцем прыгал впереди, стараясь не запачкать щегольских штиблет. Внутри было так же грязно, пыльно, бедно. По стенам высились жалкие останки барской мебели — видно, хозяева особнячка давно обеднели и продали фамильное гнездо щедрым приспешникам «Черного солнца». Просмотр проходил в бывшей бальной зале. Самодельный экран из простыни натянули между двух мраморных колонн. Проекционный аппарат стоял тут же, у зашторенных окон. Публика шумела, выкрикивала какие-то лозунги, сама себе грозила кулаками. В клубах сизого папиросного дыма все это казалось бракованной — не в фокусе — съемкой. Эйсбар прищурился. Народишко большей частью был бедный — в военных еще шинелишках, кургузых пиджачках, косоворотках. Лица — грубые, злые, тупые. «Чернь! — в раздражении подумал Эйсбар. — Как есть чернь!» Их с Александриди встретили восторженными криками. «Сам! Сам!» — раздавалось в толпе, пока они шли к своим местам. К кому относились возгласы — к нему или к Жореньке, — Эйсбар не понял, но ощущение было неприятное. Сотни глаз пялились на них, десятки рук тыкали в их сторону цигарками, рты распяливались в крике. Жоренька раскланивался направо и налево, в приветственном жесте поднимал руку.

— Мой народ! — гордо нашептывал он Эйсбару. — Аве, Цезарь!

Сели в первом ряду. Толпа успокоилась, однако Эйсбар чувствовал себя крайне неуютно, сидя к ней спиной. Пошел ролик. До последнего момента Эйсбар не верил, что увидит на экране собственные кадры, не верил, что они все-таки существуют, что все происходящее вокруг него — правда. Но — вот на плохо натянутом экране возник подсвеченный софитами абрис темного леса, телега, холеная белая рука с падающим перстнем… шахта… тела убитых… Он зажмурился. Нет, это бред! Бред! Этого не может быть! Ведь в самом деле… в самом деле все это выглядит как пропагандистский трюк, агитка, сделанная на заказ! И кому теперь докажешь? Он вскочил и побежал из зала. Александриди тенью несся за ним. Выскочили на улицу.

— Где? Где еще?! — кричал Эйсбар, схватив Жореньку за грудки и тряся изо всех сил.

— Прекрати, Серж! Испортишь костюм! Хочешь видеть — поехали.

Они поехали в маленький кинотеатрик на другом конце Москвы. Здесь было почище, посолидней. И публика другая, все больше студенты, мелкое чиновничество, гимназисты старших классов. Распорядитель, улыбчивый говорливый юноша — «Честь! Честь! Спасибо, что посетили! Надеюсь, после показа не откажетесь выйти к людям. Накопилось множество вопросов» — затолкал их в какое-то подобие ложи.

— Иди, милый, скажи людям, что на все вопросы у нас есть ответы, — царственно отпустил его Жоренька. — И коньячку нам с господином Эйсбаром поскорее.

Погас свет, и Эйсбар снова почувствовал себя в пространстве бреда. Сколько же у них копий? Он ущипнул себя, чтобы вернуться в реальность, и тут в зале неожиданно зажегся свет. Двери распахнулись. В зал ворвались жандармы, поднялся крик, кто-то вскакивал на стул, кому-то заламывали руки, кого-то тащили к дверям. Один студентик вырвался из рук жандарма и по парапетам лож стал быстро карабкаться наверх. Жандарм выхватил револьвер, пальнул в воздух. От испуга студентик сорвался и камнем полетел вниз. Лицо Жореньки осветилось каким-то вдохновенным экстатическим восторгом. Он схватил Эйсбара за плечо. Тот хотел было вырваться, но Жоренька сжал еще крепче:

— Сиди, сиди! — в ажитации шептал он. — Смотри, как мы боремся за правое дело! Не бойся, тебя не тронут, ты — великий. Арестуют малышню, и то для виду.

Вдруг он сунул два пальца в рот, свистнул и полез через бортик ложи в зал.

— Наших бьют! Сарынь на кичку! — орал он дурным голосом.

Из кармана его шелкового летнего пальто что-то тяжелое выпало на пол, но Жоренька ничего не заметил. Эйсбар наклонился и поднял выпавший предмет. На его руке лежал маленький серебряный пистолет с изумрудом на рукоятке. Эйсбар быстро сунул его в карман и вышел из ложи.

Он сразу нашел черную лестницу и спустился по ней вниз. Долго шел подвальными коридорами, выбрался из кинотеатра с другой стороны улицы, нырнул еще в один двор. Погони не было, но противно было от того, что он уже начал играть чужую роль, влез в чужой костюм, подставил лицо чужому гриму и вот теперь запутывает чужие следы. Спасли бы титры! Перескакивая через лужу, он оступился, поднял фонтан брызг и подумал: «Если бы сейчас по темному переулку светловолосой колонной прошел титр „Конец фильмы“, то все бы и закончилось». Но — не его счастье. Так или иначе — кто же поставляет материалы «Защиты…»? Неужели Викентий? Завербован деятелями «Черного солнца»? Ведь только он знал, что этот эпизод проявлен и вставлен в фильм. Собственно, он сам его и смонтировал. Никто пленок, кроме него, в руках не держал. Нет, непохоже на него. Или — напрочь проигрался и готов продать все, что угодно? Схоронил обрезки пленки и торгует ими?

Он вышел к Арбату и вдруг понял, что находится поблизости от того дома, где живет младенец. Почему бы не провести там ночь? Аресты для виду — хорошая формулировка. Браво, Жоренька! А если — нет? Он поднялся на второй этаж и позвонил. Испуганная няня впустила его — так поздно он еще не приходил. Молча, минуя комнату младенца, он прошел в заднюю комнату, бросился не раздеваясь в кресло и провалился в сон. Спал словно умер, словно камнем упал на дно реки. Сон был тяжелый, вязкий и прервался внезапно — кто-то вытащил его на поверхность. Няня трясла его за плечо. В окно било солнце. Няня что-то говорила ему на своем ломаном английском. Он с трудом понял, что горничной еще нет, а няне надо выйти.

— Десять минут, десять минут, — свистела она.

Он кивнул. Хлопнула входная дверь, и он остался один в квартире. Не один — с «существом», как он по-прежнему называл ребенка. Из соседней комнаты доносилось сопенье, повизгиванье, вскрики. Он вошел в комнату. Шторы были задернуты, и в комнате царил полумрак. С некоторой опаской Эйсбар подошел к кроватке, взглянул на существо и — на мгновение ему показалось, что на него смотрит… он сам. Только что, проходя мимо зеркала, он видел свое отражение. И вот… Во взрослом взгляде существа (в полутьме было не очень видно, что один глаз — карий, а другой — зеленый, но Эйсбар знал это) были тревога и раздражение. «Существо» смотрело на него из фланелевых пеленок пристально, не отрываясь, не мигая. Хлопнула дверь — вернулась няня. Обнаружив Эйсбара рядом с кроваткой, она снова засвистела-залопотала. Эйсбар разбирал что-то о том, что ребенок показывает чудеса выживаемости, карабкается по своей крохотной жизни, как обезьянка по лиане, хватается лапкой за ветки, не дает себе упасть в бездну. Эйсбар слушал и не слушал. «Ему надо дать имя», — думал он.

В ресторации неподалеку он спросил крепкий кофе, калачи и газеты. Первым делом развернул «Ведомости». Газета солидная. Ерунду писать не будет. Ну да, конечно. На второй полосе: «ПРЕСТУПНЫЙ КИНОСЕАНС». «В синематеке на окраине Москвы… в очередной раз… группа экстремистски настроенной молодежи… присутствовали экс-звезда синематографа г-н Александриди и печально известный автор…» Ага, он уже «печально известный»! Так, далее. «Наша доблестная жандармерия… приняты оперативные меры… арестовано более двух десятков человек… в Матросской Тишине… г-ну Александриди и г-ну Эйсбару удалось скрыться…» Ай да Жоренька! Ай да любезный друг! «Аресты для виду»! К чертовой матери для виду! Но что это означает — «удалось скрыться»? На него тоже объявлена охота? И куда, позвольте поинтересоваться, деваться? Он крупными глотками пил кофе и лихорадочно думал. Глупости! Какие глупости! Если бы его хотели арестовать, давно сделали бы это. Он ни от кого не скрывается, сидит спокойно в ресторации, пьет кофе, жует калачи. Нет, у него паранойя, не иначе!

Он расплатился, вышел на улицу и как можно медленнее, сдерживая себя, чтобы не бежать и не оглядываться, пошел в сторону Калужской заставы. Сейчас он придет в монтажную и — есть ли Викентий, нет ли его — начнет работать. И все сразу встанет на свои места — пытался он уговаривать себя, но не очень получалось. По коридорам студии он шел, глядя поверх голов, благо его рост это позволял, делая вид, что никого не замечает. Еще один пролет… поворот… другой… Ну слава богу, наконец монтажная. Он уткнулся взглядом в дверь и остолбенел. Огромный амбарный замок болтался в металлических скобках. Он пощупал замок, взвесил его на руке, тупо подергал дверь. Еще раз подергал, сильнее. Рванул на себя. Замок издевательски качал железной башкой и скалился скважиной. Почти бегом Эйсбар устремился в контору управляющего. Теперь он несся действительно ни на кого не глядя, никого не замечая. В конторе, не спрашивая, сразу прошел в кабинет управляющего, краем глаза заметив, как в секретарской барышня за пишущей машинкой испуганно вскочила, и краем уха услышав, как она пискнула. Управляющий — кругленький пожилой человечек, исполняющий при владельце студии чисто технические функции — при виде Эйсбара тоже испуганно вскочил и почему-то забежал за свое кресло. Эйсбару даже показалось, что он не прочь присесть на корточки, чтобы спрятаться за спинкой кресла.

— Что это значит? Какого черта! — начал Эйсбар.

Управляющий мелко-мелко замахал на него ладошками, потом молитвенно сложил их и прижал к лицу.

— Ничего не знаю! Ничего не знаю! Велено! Обращайтесь в инстанции! Я ни в чем не виноват!

— В какие инстанции!

— Ничего не знаю! Велено!

Эйсбар вдруг почувствовал смертельную усталость. Сгорбившись, он медленно вышел из кабинета управляющего. Барышня все так же испуганно жалась к стене. Он подошел к ней, грубо схватил за подбородок, поднял ее искаженную страхом мордашку вверх, подержал, подержал и отпустил. На улице бесилось солнце. Воробьи брызгали по вчерашним лужам. Он брел к Якиманке. В голове словно завис густой туман. Мысли были отрывочными, кислыми. «Чужая игра… — вяло думал он. — Чужая игра… Но что за игра? Чья? Почему я? Если бы понять! Незаметно пробраться домой… Деньги… Паспорт…» Вот его переулок. Подворотня. Никого нет. Место нелюдное, он бы заметил, если бы кто-то ждал его. Но как добраться до ателье? Там-то как раз и могут ждать. Он осторожно заглянул в подъезд. Косые лучи солнца, падающие из высокого окна, насквозь просвечивали все три лестничных пролета. Никого. Он поднялся. Дверь ателье распахнута настежь. Он сделал шаг. Что-то хрустнуло под каблуком. Он наклонился, поднял осколки чашки и только тогда посмотрел вокруг. В ателье царил хаос. Мебель перевернута. Бумаги, книги, фотографии валяются на полу. Посуда разбита. Шкаф выпотрошен. Подушки пускают в воздух последние перья. Даже зола из камина вывалена на пол. Огромный дубовый хозяйский буфет, который Эйсбар, въезжая, хотел выкинуть, да так и не смог сдвинуть с места, опрокинут и разбит вдребезги. «А я еще хотел с ними драться рамочками от фотографий!» — усмехнулся Эйсбар и вдруг захохотал в голос. Он хохотал и хохотал и никак не мог остановиться, а руки уже шарили в выемке за камином, где он хранил наличные и документы. Лишь ощутив в руках тяжесть пачки с деньгами, он остановился. Надо же, все на месте. Хорошо спрятал. Впрочем, обыск произведен довольно поверхностно — сейчас он заметил это. Письменный стол перевернут, ящики выдернуты и опрастаны, а единственный запертый так и не вскрыт. «Хотели попугать? Но зачем?» — думал Эйсбар, рассовывая по карманам деньги и пряча за пазуху паспорт.

Он быстро сбежал вниз, но, выходя из подворотни, помедлил на границе света и тени. Ему показалось на мгновение, что свет проявит его, как фильмовую пленку. Вот жил человек-негатив. Шел в толпе никому не известный, никем не замечаемый. Но сейчас он проявится, высветится, и на белом полотне звенящего летнего кадра всем на обозрение застынет его крупный план. Он долго колебался, прежде чем шагнуть на тротуар. От соседней подворотни к нему медленно подползло авто. Дверца распахнулась, наружу высунулась рука, ухватила его за рукав и рывком втащила в машину.

— Отдай пистолет, Серж! — раздался голос Александриди.

— Какой пистолет? Ты бредишь? — Эйсбар пытался перевести дух, ненавидя себя за испуг и взмокшие дрожащие руки.

— Не морочь мне голову! Тот, что вчера вывалился у меня в этом чертовом кинотеатре. Ты его подобрал, больше некому. Ну! Давай! — Жоренька тянул руку.

— Зачем тебе пистолет, Жорж? — спросил Эйсбар, окончательно пришедший в себя.

— Пистолет мне очень нужен, — серьезная мина сползла с лица Жореньки, он ухмыльнулся и снова стал похож на сатира. — Пойду кокну Долгорукого. Обещал, гад, что арестов не будет, а вон как обернулось.

— Долгорукий! — вскричал Эйсбар. — Так все-таки он! Но зачем?

— Конечно, он! — захохотал Александриди. — А ты думал кто? Клялся в преданности «Черному солнцу». Пленочки Георгадзе совал.

— Пленочки?

— Ну съемочку твою. Эй, друг сердечный Серж! Что ты вылупился? Я тебя за идиота как-то не держал. Пораскинь умишком — у кого еще были пленочки? Кто их вырезал из твоей нетленки? А нам они очень даже пригодились. Синематограф, любезный классик, — это агитация и пропаганда высокой идеи всеобщего одухотворенного равенства. Умерщвление царской семьи как призыв к свержению… народы нашей многострадальной родины… черное солнце воссияет над белыми песками…

Он еще что-то бормотал, нес свою обычную ахинею, но Эйсбар не слушал его.

— Сам убью… — бормотал он себе под нос, выпрыгивая из машины.

Весь день он кружил по городу почти в беспамятстве. Помнил только, что в какой-то момент ощутил страшный голод, купил у торговки на улице пирожки, но есть не мог и выбросил их в урну. Потом — как сидел на бульварах, опустив лицо в ладони. Как от него в испуге шарахнулись две гимназистки и он понял, что говорит сам с собой вслух. Идти было некуда и не к кому. Вечером, когда стемнело, он обнаружил себя у подъезда дома Долгорукого. Поднял глаза — в бельэтаже горел свет. Значит, дома. Эйсбар опустил руку в карман и нащупал холодный бок пистолета. Опять бред! Всюду бред! Он что, всерьез решил убить Долгорукого? Не иначе в него вселился дух Жореньки, готового от дурной головы палить направо и налево в кого угодно. Он вошел в подъезд и поднялся в бельэтаж по мраморной лестнице, устланной коврами. Никаких идей по поводу того, как пройдет встреча с Долгоруким, у него не было. В любом случае скандала не случится. Дом наверняка полон прислуги. Он повернул ручку звонка. Неторопливые шаги. Звук открываемого замка. На пороге распахнувшейся двери стоял Долгорукий во фраке с тонкой сигаркой в руке.

— А-а, Сергей Борисович! — как показалось Эйсбару, несколько натянуто, но старательно улыбаясь, воскликнул Долгорукий. — А я только что с премьеры в Большом. Слышали, Фокин поставил «Коппелию» в эдаком современном духе? Премило, знаете ли, эти девчушки изображают кукол. А вы почему такой всклокоченный? Могу предложить хорошего коньяку. Привезли друзья из Парижа. Не собираетесь на летние вакации в Европу? А то все работа, работа… Нельзя так, любезный Сергей Борисович, надо беречь себя. Ваше здоровье — национальное достояние, — все говорил и говорил Долгорукий, быстро выкидывая изо рта круглые, как бусины, словечки и постепенно отступая вглубь прихожей.

Эйсбар вошел. В квартире было тихо, и он понял, что прислуги нет — они с Долгоруким одни. Или где-нибудь в дальней спальне возлежит на шелковом ложе лучезарная Лизхен? Долгорукий провел его в гостиную.

— Присаживайтесь, уважаемый Сергей Борисович. Кресла мягки и покойны. — Долгорукий сделал приглашающий жест, но Эйсбар остался стоять посреди комнаты. Словно не замечая этого, Долгорукий разливал по бокалам коньяк. Эйсбар машинально взял бокал, залпом опустошил и не глядя поставил на низкий столик. Долгорукий бросился в кресло, зажег торшер так, что его лицо оказалось подсвечено зловещим красноватым светом, пригубил коньяк и закурил.

— Сигару?

— Вы обманули меня, князь, — глухо произнес Эйсбар. — Пленки оставались у вас.

Брови Долгорукого поползли вверх.

— Помилуйте, Сергей Борисович! Конечно, у меня! А у кого же им еще быть? Странно, что вы до сих пор этого не поняли. Я не держал вас за идиота, — сказал Долгорукий, точь-в-точь повторяя слова Жореньки.

Эйсбар растерялся. Какой откровенный цинизм!

— Вы не только лжец, но и циник, — пробрмотал он, действительно чувствуя себя идиотом, говорящим глупости.

— А вы нет? — удивился Долгорукий. — В этом смысле мы с вами, кажется, выступаем в одной весовой категории.

— Бог с вами, будьте кем хотите. Но ведь вы еще, оказывается, и экстремист! Вы выступаете против существующего строя! Кто бы мог подумать! — Эйсбар уже взял себя в руки, обрел уверенность и начал говорить с насмешливым напором. — Русский дворянин! Аристократ! Связались с террористами, занялись подрывной деятельностью. Зачем, князь? Что вы с этого будете иметь? Никогда не поверю, что лозунги этой швали соответствуют вашим убеждениям. Так что же? Вы не боитесь, что правда вылезет наружу и вам этого не простят? ТАМ не простят?

Тело Долгорукого вдруг начало вздрагивать, потом затряслось, из горла вырвался хриплый клекот, и Эйсбар с изумлением понял, что князь хохочет.

— Я… Я… Я — экс… тре… мист… Ох, не могу! — Князь хрюкал, сморкался, вытирал глаза. — Ох, насмешили, дорогой Сергей Борисович! — Долгорукий перевел дух и заговорил спокойнее. — Я такой же экстремист, как вы булочник. А вам мой совет, милейший, не лезьте, куда вам не положено. Занимайтесь политикой на экране. Это у вас получается лучше.

— Но вы передали мою съемку Георгадзе!

— Конечно, передал. И не только передал, но и придумал эту крошечную, малю-юсенькую комбинацию. А как еще, по-вашему, мы могли выловить эту, как вы совершенно справедливо выразились, шваль, выманить ее из подполья? Агитационный киносеанс — и вот уже полторы сотни человек собираются в одном месте. Заметьте, известном мне как сподвижнику Георгадзе, месте. Ваша съемка оказалась прекрасной наживкой. Вы славно нам помогли, Сергей Борисович. Сожалею только об одном — что больше не могу вам ничем помочь. Вы теперь персона нон грата. Находитесь в ведении жандармского управления.

— Так, значит, обыск в ателье…

— Не обыск, не обыск! — замахал руками Долгорукий. — Несостоявшийся арест! Вам повезло, что в этот момент вы навещали своего чудесного крошку в арбатской квартирке. Молчу, молчу! Мужская тайна! Но оцените и мое благородство — в жандармском управлении ничего не знают об этом тайном убежище. Что касается смертоубийства, которое вы допустили — или спровоцировали? — в Индии, оно так и не было предано в России огласке. И, заметьте, моими усилиями.

— Значит, пленки — наживка… — медленно проговорил Эйсбар. — А верней сказать, наживка — я. И меня заглотнули. Но ведь есть свидетели того, что съемка была сделана для фильмы, а не как экстремистская агитка.

— Да кто же?

— Ну хоть Гесс. Актеры.

— Они видели эпизод в фильме? Нет? Ну вот видите!

— Мой монтажер, Викентий. Он монтировал… — Эйсбар осекся. — Ах, вот оно что, — задумчиво произнес он. — Викентий — единственный, кто видел эпизод как часть фильмы. Видел и пропал… Понятно…

Долгорукий молчал. Видно было, что он наскучил разговором.

— Послушайте, князь, — снова начал Эйсбар. — Я сделал больше половины «Цвета Ганга». Монтажная заперта. Доступа к материалам нет. Верните мне их, и я уеду.

— Идите в жандармское управление, — зевнул Долгорукий. — Они все забрали. И, если вас не арестуют… Если вас не арестуют, я очень удивлюсь!

— Подлец! — крикнул Эйсбар, бросаясь вперед и налетая на чайный столик.

— Тише, тише! — Долгорукий выставил вперед обе руки, как бы ограждая себя от его нежелательных порывов. — Пора бы вам понять, любезный Сергей Борисович, что есть режиссура и Режиссура. Одна режиссура творится на съемочной площадке в свете юпитеров. Но ведь жизнь тоже нуждается в постановке, ей тоже нужна режиссура. Далее следует нехитрое логическое умозаключение: если есть режиссеры, значит, должны быть и статисты…

Долгорукий все журчал и журчал, а перед глазами Эйсбара вдруг встала пелена. Ему почудилась реальная съемочная площадка. Режиссер на вышке кричит что-то в рупор. А внизу, под его ногами, течет река человеческой массы — той, что он видел в Индии, что снимал в «Защите Зимнего», — массы без лиц, слепой, глухой, послушной, безропотной. Потом он увидел внутренним зрением, как камера «наезжает» на этот поток, укрупняя изображение. Появляются отдельные фигуры, вырисовываются лица. Они кажутся ему знакомыми, и он с ужасом понимает, что масса состоит из тысяч, сотен тысяч Эйсбаров — это его черты, его фигура, это — ОН. Режиссер продолжает кричать, и масса, повинуясь его воле, разворачивается, останавливается, снова начинает двигаться. Выходит, он — безликая часть массы, статист, которым управляет самозваный режиссер. Он провел рукой по глазам, чтобы отогнать видение.

— …и тот, кто был режиссером на съемочной площадке, в жизни — пуфф! — оказывается исполнителем. И, заметьте, далеко не главной роли, — выплыл из морока голос Долгорукого.

Эйсбар молчал. Рука сжимала в кармане пистолет. Голова работала четко. Лоб был холоден. Он улыбнулся.

— Но ведь можно и ошибиться, дорогой князь, — спокойно сказал он. — Возомнить себя режиссером, а потом — пуффф! — случайно выронить из рук рупор. А кто-нибудь, кого вы считали статистом, его подберет.

— Образно, Сергей Борисович, что и говорить, образно, — промурлыкал князь. — Но…

— Но вот в чем ошибка, — перебил его Эйсбар. — Режиссер всегда остается режиссером. И сам выбирает статистов, которые играют по его правилам.

Он медленно вытащил из кармана пистолет, поднял, прицелился. На лице Долгорукого появилось удивленное выражение.

— Забавно, — с растерянной улыбкой сказал он.

Эйсбар так же медленно нажал на курок. Раздался глухой хлопок. На мгновение ему показалось, что он видит, как летит пуля. В следующее мгновение Долгорукий нелепо взмахнул руками — «Как гусь!» — успел подумать Эйсбар, — дернулся и обмяк в кресле. На лице его по-прежнему было удивленное выражение.

Эйсбар хладнокровно вытащил из кармана платок, тщательно вытер пистолет и отшвырнул в угол. Потом оглянулся в задумчивости. Стакан из-под коньяка. Он вытер и его. Вроде бы больше ни до чего не дотрагивался. Ах да, ручка двери. Звонок. Он вышел в прихожую. Обернув руку платком, открыл дверь, отер ручку с внешней стороны, затем звонок. Ногой захлопнул дверь и выбежал на улицу.

Глава 12

Бегство

Что ж, этот выстрел придал законченность происходящему. Зигзаги, круги, которые он наворачивал по городу, выстроились в одну линию и далее — в точку. Теперь оставалось исчезнуть. Навсегда? Все бросить? Переждать скандал? А все-таки — смертельной ли оказалась пуля? Ночной воздух не освежил его. Временное спокойствие сменилось горячкой. В голове Эйсбара стучали быстрые аккордики юного гения, написанные для «Цвета Ганга». Мыслями он пытался попадать им в такт: чтобы не растеряться, не остановиться. Драматургия детектива требует в данный момент непрестанного движения — и надо ей следовать. Итак, если пуля смертельна, он в безопасности. Подозрение падет на шута Жореньку, а уж тому не отвертеться: его пистолет валяется в гостиной Долгорукого. А если нет? Тогда что? Его начнут искать завтра же утром? Надо срочно бежать из города. Он кружил по улицам. Мелькали подворотни, окна с неверным светом ночников, покачивающиеся фонари. На одном из перекрестков ветер отрывал от театральной тумбы бумажный плакат и раскачивал его, как флаг. Старый плакат — на нем красовался кулак боксера в кожаной перчатке. Ветер носил его взад-вперед, и казалось, будто чья-то рука борется в неверном свете уличного фонаря с невидимым противником. Эйсбар вспомнил — это фотореклама из серии, которую несколько лет назад сделала Ленни Оффеншталь. Знаменитый поэт на фото рекламирует спортсменское снаряжение. Эйсбар остановился. Удар! Еще удар по темноте бумажным кулаком. Надо ехать на юг. К Ленни. В Ялту. Сказать ей, что нужна помощь. Она поможет — она стойкий гвоздик, на нее можно рассчитывать. Во время съемок в нее стреляли — она поймет его ситуацию. Придется сделать паспорт на другое имя. Пароход. Дым из трубы. Поднимают трап. Отдают швартовы. В Турции, а еще лучше в Африке, он как-нибудь переждет. Значит, на вокзал. Но… Он свернул в сторону Арбата. Быстро поднялся по лестнице.

— Меня некоторое время не будет. Возьмите. — Он протянул няне конверт с деньгами. Та всполошилась, залопотала что-то на своем языке, перешла на английский. Схватила Эйсбара за руку и повела в комнату младенца. Он с порога увидел вопросительный взгляд и дальше не пошел.

— Надо бы дать ему имя, — процедил он тихо на английском. Няня радостно закудахтала. — Вы лучше его знаете. Какое подходит, как вы думаете?

Та насупила брови. Вдруг руки и ноги ее искривились в пантомиме: она изображала джунгли, животное, подстерегающее жертву, выкрикивала непонятные слова.

— Сейчас нет времени. Пусть будет Тимофей, — сказал Эйсбар. — Поняли?

— Тимоти? — кивнула она.

Он быстро вышел, хлопнув дверью.

Он взял мягкое купе до Симферополя. Оставшиеся до отхода поезда часы просидел в вокзальной ресторации — все лучше, чем слоняться по улицам у дворников под носом. И скоро за окнами замелькали подмосковные елки. Если бы так ехать и ехать. Но Россия не такая большая, какой кажется на первый взгляд. И — увы! — не граничит с Южной Америкой, где поезд, углубляясь в джунгли, обрастает лианами, бурундук заменяет незаметно для пассажиров машиниста, гиббоны — половых, топка паровоза затухает и колеса перестают стучать, но никто этого не слышит, потому что истошно кричат на несуществующих остановках синекрылые колумбийские гуси. «О, если бы это было возможно!» — подумал Эйсбар, разглядывая нарисованную в своей измученной голове картину. Он прихватил с собой пакетик с Жоренькиной травой и наконец пару раз затянулся.

На русском юге он не был с юности. Едва узнал разросшийся Симферополь, но решил не останавливаться. Утренние газеты взял в таксомотор, однако никаких новостей на счет Долгорукого там не обнаружил — что ж, каждый лишний день ему на пользу. В Ялте вылез из таксомотора на набережной. На фоне местных обитателей — белый лен, шелк, хлопок, шляпы, шали — он выглядел чудно: грязный плащ, мятые брюки, черная отросшая щетина, рубашка, которую он не менял несколько дней. Лениво фланирующие пары оборачивались ему вслед. «Надо бы присесть куда-нибудь в тенек, не мозолить глаза. А для начала купить одежду», — сказал себе Эйсбар. Но у него как будто кончился завод: не хотелось суетиться, мчаться, уворачиваться от тех невидимых кулаков, чье похрустывание он слышал в Москве на каждом перекрестке.

Странно, но он уселся за тот самый столик в том самом кафе, где когда-то сидел Кторов в облезлом костюмчике и где Чардынин с Ожогиным заплатили за его чашку кофе. Подошел лотошник. Среди летней ерунды в его ящике была выставлена целая коллекция солнцезащитных очков. Эйсбар выбрал большие круглые стекла, и яркий день превратился в свою серо-сиреневую копию. «Может, так и лучше. Яркость красок действует как новогодняя елка, однако не надо расслабляться», — сказал он себе.

— Русский Холливуд вы не пропустите! Езжайте по набережной, а при выезде на шоссе поверните направо — там будет указатель, ему и следуйте, — блестя зубами радостно ответил на его вопрос владелец кофейни.

Мерцание моря. Дуга поворота. По пути он зашел в магазин и облачился в неброский чесучовый костюм. Снял комнату в пансионе на имя Тимофея Зимнего. «Согласен. — Эйсбар продолжал говорить сам с собой. — Глупая игра слов». Но хотелось дерзить. Он вдруг вспомнил, как на съемках «Защиты Зимнего» кто-то из статистов однажды подставил ему подножку и он чуть не полетел носом в операторские ящики. А массовка не выдала бузотера — все, как по команде, отвернулись и заболтали о своем. В окне автомобиля показались широкие открытые ворота, над которыми сияла надпись: «Новый Парадиз». Была видна обычная студийная суета, размах и особый шик. Мимо прошествовала толпа статистов в пиратских одеяниях. Рабочие катили громадную декорацию: четырехметровую фигуру слона в разрезе. Сновали клерки, за которыми летели — и вдруг замирали, наверное, увидев кого-то из «звезд», — стайки молоденьких актрис. Неслись ассистенты с мегафонами, ехали тележки с охапками юпитеров. Проволокли улицу итальянского городка из папье-маше. Во всем чувствовалась особая южная размеренность действий — плавные, неторопливые движения, будто все любуются собой.

— Мадемуазель Оффеншталь — это синематографический псевдоним, — задумчиво говорил, приподнимаясь из плетеного кресла-качалки в деревянной беседке около ворот, юноша, исполняющий функции студийного портье. — Вы имеет в виду госпожу Ожогину?

Эйсбар пожал плечами.

— И все-таки? Кому передать записку? — пытался уточнить портье, разглядывая отражения остроугольных веток кипарисов в темных стеклах очков посетителя.

— Я был знаком с ней как с мадемуазель Оффеншталь, — грустно сказал Эйсбар, решивший подыграть ситуации. Может быть, мелодраматическая нотка сдвинет с места флегматичного служилого. Вздохнул, вытащил из кармана платок и отер взмокший лоб. Однако сработало: юноша открыл книгу записей и стал водить ногтем по номерам павильонов.

— На студии ее застать сейчас непросто. Хотите, я объясню вам, где располагается их вилла? Там вы опустите письмо в почтовый ящик или передадите через прислугу.

Скоро Эйсбар стоял возле ожогинской дачи. Появиться? Поклониться? Глупость, конечно. Он увидел, что к калитке приближается горничная с корзинами, подозвал ее и отдал записку, завернув ее в купюру. Оставалось ждать. Он поехал в пансион. Искупался. Вернулся в пустую комнату с серыми стенами и темно-синими оконными рамами. Сел у деревянного стола. Стал рисовать в блокноте монтажную схему недоделанного эпизода «Цвета Ганга», но перечеркнул страницу росчерком карандаша: к чему теперь это? Вечер тянулся нескончаемо долго, одинаково белесый, без дуновения ветерка, без часов и минут — как стена. Окно комнаты выходило не на море, а в сад, и только периферическим зрением можно было ухватить нестерпимо яркую блестящую полосу воды, которую надо еще преодолеть, чтобы выбраться из этой жизни в другую.

В середине следующего дня пришел ответ. Встретиться с ним Ленни не может. Без объяснений. Но паспортом уже занялась. Нужно, чтобы он передал фотографию. Сколько требуется денег? Хлопоты возьмет в свои руки ее муж.

В этот день в московских газетах появилось сообщение о покушении на графа Долгорукого, правительственного чиновника, ведающего многими инициативами в сфере национального искусства. Впрочем, заметка была короткой. В ней говорилось, что жертва выстрела находится без сознания и что подозрения падают в первую очередь на одного из руководителей группировки «Черное солнце» господина Александриди, бывшего актера, чей пистолет был найден на месте преступления.

Записку Эйсбара Ленни показала Ожогину накануне вечером. Твердый почерк, буквы не написаны, а будто нарисованы, как некие тайные знаки, обладающие скрытой мерзкой силой, напористые. Ожогина передернуло — слишком многое не мог он простить Эйсбару. Не выносил его надменного вида, резкого голоса, сразу вспоминал свою потную растерянность, когда в павильоне загорелась Лара, и липкую ненависть, с которой он шел стрелять в него. И… И вот он здесь, сейчас, когда столько счастья, когда хрустальную Ленни нельзя волновать. Ожогин никак не мог вчитаться и уловить смысл письма. Как смел Эйсбар здесь появиться? Точнее — что связывает его с Ленни, если он здесь появился? От мысли, что когда-то давно, пусть в другой жизни — когда он вдовел после гибели Лары, — Эйсбар касался Ленни, ее легкого тела, у него чернело в глазах. Он напрягся, сжал губы, чтобы не сказать Ленни ничего лишнего. Она же говорила о том, что экстремисты воспользовались пленками большого кинорежиссера, манипулируют его съемками, что он загнан в угол, что арестованы монтажные материалы последнего фильма, что в городе идут аресты. Они должны помочь — надо сделать паспорт и посадить Эйсбара на пароход.

— И как можно скорее, — коротко ответил Ожогин.

— Да, мизансцена моя любимая, как можно скорее, — эхом отозвалась Ленни. — Я думаю, по поводу паспорта надо переговорить с Кторовым — наверняка у него есть кудесники, которые умеют делать такие штуки. Только будь, пожалуйста, всегда со мной. — Она прижалась лбом к его спине, обвила руками, как в тот вечер, когда впервые его поцеловала. И Ожогин понял: все, что у нее есть, она ему доверяет.

Вечером они поехали к Кторову, и там, выйдя на широкую лестницу, ведущую к морю, где когда-то по ступеням скакал серебряный шар, на котором Ожогин увидел Ленни, задали ему свои вопросы. Кторов понимающе кивнул. Его большие пальцы тут же начали что-то изображать, мастерить в воздухе. Слуга был послан на кухню варить яйцо вкрутую.

— Свежесваренное вкрутую яйцо — ключ к решению задачи. Влажным упругим белком можно скопировать любую печать и подпись, сделанную чернилами. Старейшая технология и никогда не подводит. Когда я учился в первом классе гимназии, то подделывал так матушкину подпись в ученическом дневнике, — говорил Кторов своим размеренным голосом без модуляций, слегка отвернувшись — по-холостяцки стеснялся, когда ветер натягивал платье у Ленни на животе. — Впрочем, это все игры. Если ваша просьба серьезна, дайте мне четыре дня — я лучше попрошу профессионалов. Там в парке, где вы, Ленни, трудились у фотографа Лурье, располагалось, если помните, шапито. Я в нем работал. У нас была прекрасная труппа механиков по всем вопросам. В том числе по самым неожиданным. Да, четырех дней, думаю, хватит.

Фотографии на паспорт сделал Лурье, к которому Эйсбар был направлен с запиской. Назначили дату отъезда. В ближайшее воскресенье в Стамбул уходило большое грузовое судно, на верхней палубе которого было устроено несколько кают первого и второго класса. Во второй класс и был куплен билет.

В день отъезда оставалось лишь передать Эйсбару паспорт вместе с некоторой суммой наличными и банковскими чеками. Ожогин с утра хмурился, стучал о блюдце кофейной чашкой, несколько раз переодевал влажные от пота рубашки. И все потому, что Ленни сказала: поеду, милый, с тобой в порт. В кремовом шелковом платье с шалью, очень дамском, слегка пополневшая, она уже не выглядела мальчишкой. «Но, боже, — беззвучно простонал Ожогин, когда она шла по садовой тропинке, — теперь она стала еще притягательней. И к тому же такой элегантной! С какой простотой и естественностью она превратилась в даму, не замечая в себе перемены. Так же готова была носиться и по-птичьи подскакивать и не знала, что все движения ее стали плавнее, задумчивее». Каждое из них Ожогин хотел затормозить, остановить стоп-кадром — чтобы успеть насладиться. Что же будет сегодня? Что случится? Она уселась рядом с ним в машину, завязала ленты шляпы, улыбнулась, но… нет, не беззаботно. Сосредоточенно и собранно она вглядывалась вперед.

Когда они прибыли в порт, грузы были уже на корабле, а почти все пассажиры поднялись по трапу. На пирсе одиноко маячила высокая фигура Эйсбара. Ленни взяла у Ожогина конверт и, придерживая шляпу, двинулась вперед. Он приотстал на несколько шагов, потом еще на несколько и — остался стоять в самом начале пирса. Ленни ускользала от него в сверкающую морскую морось. Орел или решка.

Эйсбар издалека узнал ее решительный шаг, увидел ее фигурку и ясно очерченный овал живота, вокруг которого ветер завертел платье. Он вспомнил внезапно день на взлетном поле, когда она неутомимо гонялась за взлетающими этажерками с тяжелой старой деревянной камерой, сломала штатив, плакала, но оставалась неутомимой.

Ветер сорвал и чуть не унес в море ее шляпу. Приподнявшись на носочки, она исхитрилась поймать ее и, не останавливаясь, намотала ленту на локоть. «В соответствии с глупым жанром в этот момент белый конверт с паспортом должен скользнуть из ее рук на пирс, а там порыв ветра подхватит его и унесет в море», — подумал Эйсбар. Но этого не произошло. Они стояли на пирсе одни.

Корабль должен уже был отойти — Ленни и Ожогин чуть не опоздали, — но задержался. Ждали груз одного из пассажиров. Тот кричал, молил подождать, кажется, даже вставал на колени перед капитаном, его поднимали, люди в белых кителях на разных палубах махали друг другу флажками, гудели сигналы. Наконец прямо на пирс въехала машина — старомодная, вычищенная до блеска, с ярко-синими воздушными шарами, привязанными к ручкам дверей.

— Дипломатический груз! Подарок очень важной особе! — Радостные возгласы нервного пассажира врывались в суматоху звуков: гудки, вопли чаек, треньканье оркестрика, играющего на катере, который весело прошуршал волной вдоль пирса, и ладошки тех, кто отправлялся на прогулку, махали тем, кто отправлялся в дальнее плаванье. Вероятно, матрос сейчас прибежит за коробками с подарками, что прячутся в салоне этого чудного авто. Но вдруг заработал кран и потащил автомобиль с шарами в небо, чтобы потом отправить на корабельную палубу.

«Надо сказать ей сейчас!» — приказал себе Эйсбар.

Каждое его слово ветер тут же уносил вдаль.

— Помогите еще раз, Ленни, прошу вас. Там в Москве есть «существо». Ребенок. Его мать погибла в Индии на моих съемках. Я напишу о подробностях.

— Не надо писать, — слова Ленни тоже улетели в море и, может быть, там сплелись со словами Эйсбара.

— Назовите его, как сочтете нужным. Я думал, может быть, Тимофей. Вы знаете, мне больше некого просить. Вот адрес и записка. Там няня, индианка.

Она кивнула.

— Милостивый государь, прошу на борт, — к ним подошел матрос. Эйсбар вскочил на трап.

Он смотрел на Ленни, чей абрис уже превратился в плоскую открытку, сентиментальный южный «привет», не имевший теперь к нему никакого отношения. За его спиной поднимался мерцающий, волнующийся занавес моря, который должен был открыть ему новую судьбу, предъявить другой шанс.

Ленни поняла, что он никогда не вернется в Россию. Прощание, не начавшись, закончилось. Шляпа наконец улетела, и, проводив ее взглядом, Ленни завороженно смотрела на парящий в воздухе автомобиль. Синие шары — по два около передних и задних дверей — шеренгой устремились в небо. Сияние никелированных деталей. Был какой-то растерянный шик в том, как громоздкая машина плыла в воздухе. И сотни глаз — матросов, пассажиров, провожающих, застывших на набережной, парочек на пляже — были устремлены вверх.

Ожогин стоял на ступеньках пирса и смотрел, как Ленни шагнула вперед, к кромке, за которой начинался блистающий синий ковер. Голова ее была закинута, руки ловили теплый ветер. Он не понимал: она провожает Эйсбара или встречает, прощается с ним или уже начинает ждать, когда на линии горизонта появится приветственный дымок из корабельной трубы и гудок возвестит о том, что Эйсбар вернулся обратно. Непонимание было мучительно, но он знал, что ни о чем не станет спрашивать ее. Он не видел — и не мог видеть, — что глаза ее устремлены к синим шарам, которые, повинуясь необъяснимой силе, казалось, подняли автомобиль в небо и теперь благосклонно позволяли ему опуститься в грузовой отсек нижней палубы. «А ведь на точно таком же авто я ездил в Москве пять лет назад, — подумал Ожогин. — И было оно такого же синего цвета, как эти шары».

Корабль прогудел несколько раз и отошел. Ленни медленно шла по пирсу к берегу. Несколько раз оглянулась назад. Когда она подошла к Ожогину, ее лицо ничего не выражало, и он не нашел на нем ответа на вопрос, который так мучил его.

Через месяц в газетах появилось сенсационное сообщение: князь Долгорукий, чиновник правительства по особым поручениям в делах искусства, пришел в себя и сообщил, что в него стрелял Сергей Эйсбар, автор «Защиты Зимнего». Объяснений не последовало. Однако многие не спешили верить заявлениям князя. Ведь он показал себя слишком двусмысленной фигурой.

Эпилог

К масленице распогодилось и резко потеплело. Столбик термометра днем поднимался до 15 градусов. В саду проклюнулись крокусы, вздумали цвести розы, на кустах сирени набухли почки. Дни стояли переливчатые, жемчужные. Неяркое солнце нежилось в легких облачках. Гостей решили встречать в саду. Вдоль дорожек расставили французские «фонари» с углями — они давали мерцающий свет и мягкое, уютное тепло. На лужайки вынесли плетеные столики и кресла, устланные пледами. Охапки оранжерейных роз в простых стеклянных вазах стояли на ступенях лестницы, ведущей с террасы в сад. Ожогин наконец осуществил свою давнюю мечту — запустил в траву светящихся бабочек, кузнечиков, жуков, опутал ими, как гирляндами, ветки кустов и деревьев. Прием задумывался как двойное торжество. Накануне состоялись крестины двойняшек — Сашеньки и Леночки, — которых Ленни родила месяц назад. Одна — Сашенька — была копия отца. Крупная, крутолобая, с темными, с рождения густыми волосиками на круглой головенке, с пока мутными зелеными глазками. Вторая — Леночка — во всем повторяла мать. Рыженькая, с маленьким острым личиком, она все время дрыгала ножками и таращила глазенки цвета яшмы: светло-карие с темными крапинками. Ожогин холодел от счастья, глядя на них, но именно эту — слабенькую, с прутиками вместо ножек и ручек, рыженькую — брал на руки с сердечным, до обморока замиранием.

Вторым поводом для устройства приема послужил успех Ленни на осенней Парижской выставке. Поводом, вернее, послужило то, что Евграф Анатольев наконец-то соизволил довезти до Ялты Большую золотую медаль, которую получил на выставке «Фантом с киноаппаратом». Французские газеты взахлеб писали о «первой женщине-кинорежиссере», о том, что она «сломала законы старого кино» и «после ее фильмы кино никогда не будут снимать по-прежнему». Анатольев же всю осень носился по Москве с медалью и охапкой вырезок, трубил о своем «неоценимом вкладе», устраивал в «Кафе поэтов» вечера, на которых делился с молодыми синематографистами собственным опытом по всем насущным вопросам, снисходительно бросал в пространство «эта малышка Оффеншталь» и вовсю эксплуатировал местоимение «мы» — «мы снимали», «мы придумали», «мы нашли этот ракурс», «я посоветовал, и мы решили» говорил он, свивая в крендель пухлые ножки, и публике становилось совершенно ясно, кто на самом деле герой дня. И только после гневного письма Ожогина медаль с Анатольевым в качестве бесплатного приложения попала в Ялту.

Прием предполагался широкий. Был зван весь «Новый Парадиз», сливки ялтинского общества. Хотели снять залы дворянского собрания, но раздумали и не жалели о том: собственный сад, украшенный гирляндами светлячков, казался сказочной пещерой. Приехали московские гости. Месье Гайар, довольный, важно вышагивающий по тропинкам с бокалом «Вдовы Клико», раскланивался со всеми так, будто был своим в этом доме, — ведь именно он напророчил Ленни успех. Колбридж, Лилия и Михеев чувствовали себя несколько неловко в этом великолепии. Румяный Неточка Буслаев прибыл в сопровождении родителей, которые старались не отпускать его от себя. Анатольев бегал по дому, всем своим видом давая понять, что он — главный распорядитель бала. Лизхен была печальна и томна. Она вырвалась в Крым не более чем на два дня. Долгорукий ни на шаг не отпускал ее от себя. Сам же, оправившись после покушения, сложил с себя государственные тяготы и собирался в Швейцарию, где намеревался дышать целебным горным воздухом ближайшее неопределенное время. Лизхен мало прельщала перспектива похоронить себя в швейцарских горах, однако… Однако гарнитур из изумрудов, так идущих к ее каштановым локонам и темно-карим глазам, решил дело. Да и вправе ли она теперь оставлять пострадавшего героя, который лишь в ней находит опору и поддержку ослабевшего духа? На приглашение Ожогина и Ленни отозвался даже знаменитый «булочник» Филиппов, который когда-то субсидировал синематографическую автоколонну и теперь стоял возле столика с аперитивами, обсуждая с Ожогиным достоинства разных марок коньяка. Лямские прислали из Соединенных Американских Штатов поздравительную телеграмму и пластинку с виолончельной темой, той самой, что звучала здесь почти год назад, когда Ожогин, скинув волшебный кторовский пиджак, уходил, потерянный, в сад, а за ним, словно кукла на ниточке, шла Ленни. Чардынин хвастался новеньким обручальным кольцом. Старик Лурье притащил допотопную фотокамеру и расставил треногу в самом неудобном месте — на пересечении садовых дорожек. Петя привел сразу двух девушек и теперь не знал, которой из них первой нести шампанское. Кторов с друзьями из шапито готовили какой-то трюк. Ленни, стоя на балконе второго этажа в забавной курточке с яркими заплатками — быстро оправившись после родов, она с радостью и облегчением вновь облачилась в свои маскарадные костюмчики, и от прежней Ленни ее отличали разве что слегка потемневшие волосы и лукавая женственность быстрых движений, — смотрела на прозрачную луну, рано взошедшую на бледный дневной небосклон.

Луна, словно объектив кинокамеры, верховный наблюдатель, выхватывала своим глазом засыпающие внизу горы, море, в волнах которого давно растворился след корабля, что увез Эйсбара в Стамбул, город-студию с его улицами-декорациями, и пляж, где шла съемка и что-то страшное кричал в рупор режиссер, и этот сад, полный светящихся жуков, и стрелы кипарисов, и цветы в стеклянных вазах, и снующих по дорожкам улыбающихся гостей, и каменную террасу, на которую кормилица вынесла два шелковых кокона, и большого грузного человека, что, запрокинув голову, смотрел и не мог оторваться от легкой фигурки, парящей над перилами высокого балкона, и смуглого полуторагодовалого мальчугана, что ковылял по тропинке на неверных ножках, держа в руках деревянную лопатку. Мальчуган увидел в траве светящегося жука, ударил его лопаткой и отбил, как теннисный мяч. Жук, отлетев, попал в ногу большого человека. Тот наклонился. Снизу на него требовательно, не мигая смотрели два разноцветных глаза — один карий, другой зеленый. Глаза Сергея Эйсбара.

Ожогин хотел погладить малыша. Пересиливая себя, он протянул было руку к черноволосой головке, но не смог, отвел глаза и быстро пошел прочь. Настроение мгновенно испортилось. Он ругал себя за то, что опять — в который уж раз! — не смог выдержать взгляда мальчугана, не смог его приласкать. Ленни с балкона видела, как он шарахнулся от малыша. Она сбежала вниз и догнала его в гуще сада. Легко провела ладошкой по спине, обволокла апельсиновым ароматом, скользнула рыжей кудряшкой по уху, окутала невесомыми поцелуями.

— Все хорошо, милый! — шепнула она и растворилась в кустах. Он видел только, как среди веток мелькают ее разноцветные заплатки. Потом она пошла тише, и навстречу ей подплыло серебристое облако.

— Ты простудишься, Ленни! — раздался томный, с ноткой укоризны, голос Лизхен. — А ведь тебе кормить!

— Да что ты! — звонко отвечала ей Ленни. — Я не кормлю. Могу простужаться, сколько душа пожелает.

— Ожогин сказал мне, что ты снова собираешься снимать.

Ленни засмеялась.

— Представляешь, выносила сразу троих — двух девчонок и идею фильмы.

— Ты сумасшедшая! У тебя же дети! Ты что, собираешься куда-то ехать? Да Ожогин тебя не пустит и правильно сделает.

— Нет. — Ленни больше не смеялась, говорила раздумчиво, как об очень важном. — Я не уеду. Буду снимать здесь. Смотри — видишь горы? Помнишь, как мы ездили с тобой в Грецию? Помнишь, какое странное там, в горах, преломление солнечного света? Как будто все размыто, все в дымке и предметы кажутся прозрачными тенями? Мы с тобой тогда говорили об этом. Здесь то же самое. Я столько раз замечала, как свет и тень играют в горах самым причудливым образом. Мне хочется перенести это на экран.

Ожогин вздрогнул. Греция… Размытые тени… Игра солнечного света… Студия мадам Марилиз и он сам — за ширмами — слушает, как рыженькая девчушка рассказывает подруге об Ахиллесе, который восстал из царства Аида и встретился ей в горах в образе пастуха. Ленни… Когда это было? Три, четыре года назад? С этого все и началось. Дымка вокруг лиц… Лара… Электрические лампочки… Пожар… Пистолет… Маленькие ладошки, закрывающие его глаза… Ленни… Все, что произошло с тех пор, вдруг выстроилось перед ним стоп-кадрами, стройным сюжетом, придуманным каким-то верховным сценаристом и сложенным в строгом последовательном порядке верховным монтажером. Сюжетом, в котором нет ничего случайного и лишнего, все закономерно, все так, как должно быть. И гибель Лары, и серебряный пистолет, упавший из его руки в воды Москвы-реки, и старая дача с облупившимися колоннами, и звуки виолончели, разбудившие его одиночество, и — как награда — этот жемчужный вечер, и два шелковых свертка на руках у кормилицы, и рыжая головка, мелькающая в кустах, и даже смуглый мальчуган с разноцветными глазами — все, все имело свой смысл в сюжете его жизни.

— Господа! Господа! — раздался с террасы голосок Ленни. Только что была тут и вот — уже далеко. Как уследить за ней? Догнать? Поймать? Не отпускать? — Господа! Кто желает мороженого со свежими ягодами? Есть фисташковое, шоколадное и ванильное! А вот еще с орехами!

Он ступил на террасу, и она, сразу почувствовав его присутствие, повернула к нему разгоряченное счастливое лицо.

Content

Ольга Шумяцкая, Марина Друбецкая
Девочка на шаре

Часть первая

Глава 1 Неожиданный приезд

Глава 2 Ленни вспоминает прошлое

Глава 3 Зарецкая в деле

Глава 4 У Ленни рождается новая идея

Глава 5 Новое лицо

Глава 6 Кинопробег начинается

Глава 7 Первый успех Ожогина и Чардынина

Глава 8 Бегство Ленни

Часть вторая

Глава 1 Золотое сияние

Глава 2 Прогулка по «Новому Парадизу»

Глава 3 Эйсбар возвращается

Глава 4 Ленни получает одно предложение за другим

Глава 5 Московская гастроль Жоржа Александриди

Глава 6 Объяснение

Глава 7 Кража без взлома

Глава 8 Новые открытия Ленни

Глава 9 Вокруг Эйсбара творятся странные дела

Глава 10 Ленни возвращается

Глава 11 Защита Эйсбара

Глава 12 Бегство

Эпилог