Марина Крамер

Все оттенки желаний

– Дай мне слово, что она никогда об этом не узнает.

– Зачем тебе мое слово? Я никогда не подвел тебя, ни разу. И сейчас не подведу. Ты доверил мне свою тайну – разве я открыл ее кому-то? Почему твоя девка должна стать исключением?

– Ты не понимаешь… Не понимаешь! Я не хотел тебя с ней знакомить – и одновременно хотел, чтобы ты ее увидел. Но…

– Заканчивай фразу. Но ты боялся, что я ее уведу? – В голосе насмешка, как же это противно…

– Она не пошла бы с тобой.

– Тогда я тем более должен был на это взглянуть.

– Взглянул?

– Да.

– И как?

– Хочешь по-честному? Ты ее недостоин. Да-да, и не смотри на меня так, я не боюсь.

– Я тебя предупредил.

– Считай, что я понял.

Раньше я никогда не задумывалась, каково это – вести двойную жизнь. Я, конечно, слышала, что есть люди, способные успевать действовать на два фронта, но в то, что подобное произойдет со мной, никто не заставил бы поверить. Но случилось так, что с какого-то момента моя жизнь пошла одновременно по двум колеям, и им, наверное, никогда не суждено слиться в одну. Я уже не стану прежней. Даже когда прекращу вести ту жизнь, которая у меня есть сейчас. Просто одна часть меня отомрет – и все, но это буду уже не я.

Я – модель эротического фото, да не простого, а с уклоном в фетиш.

Когда это началось, я не помню. Давно, лет в девятнадцать, наверное. Почти полжизни назад. «Мечта» – так говорит иногда Костя.

Костя – мой любовник и источник неиссякаемой головной боли. Или я являюсь таковым для него?

Будь его воля – жила бы я где-нибудь в специально оборудованном подвале – на цепи и в ошейнике, чтобы точно никуда не сбежала. А я и так не бегу – мне с ним хорошо. Но и Костю можно понять – ну где еще он найдет вторую такую? Чтобы умела то, что умею я, да еще и на людях с ней было не стыдно показаться, так как я могу поддержать разговор на любую тему. Как говорит моя приятельница – «как куртизанка: и в постели фокусы, и на гитаре поиграть».

Когда меня спрашивают, как и почему все вышло так, как вышло, я не сразу нахожусь, что ответить. Это образ жизни – я же не спрашиваю вас, как вы ходите, спите, дышите? Вот и я живу!

Наверное, это было во мне всегда – страсть к чему-то острому, на грани, к тому, на что не каждый решился бы. Но я с детства была такой. Если где-то стоял высокий забор – я непременно должна была на него влезть. Если мальчишки прыгали с крыши гаража на кучу песка, то я обязана была сделать это наравне с ними, а то и лучше. И так – во всем. Когда я впервые увидела фотографию в стиле фетиш, во мне что-то забурлило. Но я никогда не подумала бы, что спустя некоторое время это развлечение превратится для меня если не в катастрофу, то в проблему – уж точно. Я просто не учла, что за человек стоит по ту сторону камеры.

Камнем преткновения в наших с Костей отношениях всегда был мой характер. Именно в нем причина всех конфликтов, всех ссор и драм, которые происходят в нашей жизни. Я – капризная, взбалмошная, истеричная стерва, привыкшая потакать только собственным желаниям. Жить со мной трудно, любить меня – кошмарно. Но изменить меня – невозможно. Пробовали люди…

Я не выношу никакого морального давления, не выношу, когда меня пытаются унизить словесно. Единственное, что позволяет себе Костя время от времени, – «сука» и его производные, за остальное я легко могу и по лицу съездить. Костя мирится с этим, как мирится еще со многими вещами. Он меня любит…

Еще он любит фотографировать или рисовать. Не знаю, откуда это взялось у хирурга, но он – отличный мастер фотографий в стиле «ню» и «фетиш». Я подозреваю, что он на самом деле просто эстетствующий извращенец – ему подавай антураж, обстановку, атмосферу… И я – его любимая и единственная модель. Но, к великому сожалению, мы вынуждены скрывать это ото всех, вывешивая работы в Интернете под вымышленными именами, снимать только так, чтобы в объектив не попадало мое лицо. Это я настояла, хотя Костя возражал. Но он быстро сдался, и я даже, кажется, догадываюсь о причинах. Ему просто нравится власть надо мной, которую он получает только во время фотосессий. Любит он подолгу рассматривать меня, висящую, лежащую или растянутую по стене. Это словно заводит его, подстегивает.

И еще одно… у нас обоих есть семьи. Это тоже нормально: в семье отношения обычные, я очень люблю своего мужа, просто он – другой. Он нежный, заботливый и жалостливый, и с ним все совсем иначе. Когда я устаю от Кости и его фантазий – лучше и не придумаешь.

У Кости с женой… хм… проблемы. Я в это не лезу – зачем? Хотя Костя иногда настойчиво пытается приобщить меня к решению своих семейных неурядиц.

Так к чему я все это? А, да… Ощущения… Когда я впервые согласилась попробовать, то ожидала, если честно, чего-то совсем другого, только не того, что получилось. Я даже не знала, что так может быть… Мне казалось, что я никогда не смогу раздеться перед камерой, принять какую-то причудливую позу, никогда не смогу примерить все эти латексные костюмы, маски и сапоги на неимоверно высоких каблуках – просто потому, что в душе я закомплексованная и неуверенная в себе. Где-то глубоко-глубоко. Но даже в самый первый раз я испытала такое ощущение, за которое отдам все на свете… И с этого началась моя любовь…

Красивое женское тело. Сколько в нем эстетики, сколько грации… Как же это прекрасно – сжимать его в руках и чувствовать, что оно покоряется тебе! И ты – единственный властитель судьбы. Что захочешь – то и сделаешь. И это ощущение власти опьяняет, окрыляет и дает возможность взлететь куда-то вверх, откуда все проблемы в земной жизни кажутся такими ничтожными. Власть над строптивой, непокорной красотой – вот то, что нужно, чтобы чувствовать себя немножко Богом.

* * *

…Идем в сауну с подругой. Ульянка – обычная, нормальная девица без особых комплексов и каких-то там предрассудков (ну, так мне казалось). Раздеваемся, и я поворачиваюсь к ней спиной. Сзади – возглас ужаса:

– Что это у тебя?!

О, я и забыла – пару дней назад Костя увлекся немного, мы работали на сетке из колючей проволоки, остались следы. Ну, даже не следы – так, красные точки и царапины.

– А, не обращай внимания, – отмахиваюсь я, но Улька настойчиво пристает:

– А серьезно?

– А серьезно – следы от проволоки.

– ??? – На ее лице смесь любопытства, ужаса и еще чего-то непонятного.

– Ну что? От проволоки, говорю, следы.

– Кто тебя?!

– Костя.

Ульянка трясет головой, словно отгоняя призраков, садится на диванчик и вытягивает сигарету из пачки:

– Он тебя бьет, что ли?

– Нет, он меня любит.

– Лорка, ты дура? Или просто меня разводишь? Что значит – любит, когда спина вся исполосована?

– Господи, Уля! Да не грузись ты тем, что тебе не нужно, а? – прошу я и иду в кабину сауны.

Улька докуривает и плетется следом. Садится на полок, вытягивает ноги и закрывает глаза. Но я просто физически ощущаю, как ей хочется задать мне еще пару вопросов. Интересно, как скоро она решится?

Это происходит, когда мы, поплавав в бассейне, сидим на диване, пьем зеленый чай и наносим на лица маски.

– Так ты мне не ответила!

Я злюсь:

– Что тебе надо, а?

– Мне интересно.

– Любопытство – очень опасный грех, дорогая! Можешь узнать что-то такое, что тебе не понравится.

– И все-таки?

– Ну ты липучка! Это следы от проволоки, на которой мы вчера фотосет делали – так понятнее?

Улька проливает на себя чай, вскакивает, прыгает по комнате, стряхивая с ног горячую жидкость, матерится негромко. Потом останавливается напротив меня:

– Ты этим что хочешь?..

– Уля, ты чего на меня так смотришь? Ну да – фото в стиле фетиш. И что?

– Фетиш? – выдыхает подруга, едва проморгавшись. – То есть ты хочешь сказать…

– И что? – повторяю я свой вопрос, уже прекрасно зная ответ на него.

– Но это… это же извращение!

Во-от. Началось! Такое впечатление, что я призналась ей, что у меня полный букет венерических болезней, и теперь Улька напряженно соображает, к какому врачу ей идти в первую очередь – ведь она со мной в одном бассейне плавала.

– А вот ты когда журнал покупаешь, а в нем картинки с обнаженными тетями – это что? – интересуюсь я невинным голосом, хотя сейчас мне очень хочется послать Ульяну далеко и надолго.

– Ты дура?! Это эротика, это – нормально!

– Ну так и фетиш нормально.

– Ни фига это не нормально! – орет Улька, топая ногой в прозрачном пляжном шлепанце. – Это… этим… этим только шлюхи занимаются – за деньги!

– А я делаю это бесплатно и исключительно по любви! – отрезаю я. – Все – ты узнала, что хотела?

Она молчит какое-то время, потом опасливо присаживается на край дивана подальше от меня:

– Знаешь, дорогая… я теперь уже и не знаю, как с тобой общаться… Вы мне казались нормальными людьми – и ты, и Костя… Но это!..

– То есть, иными словами, мы – нелюди сродни педофилам? По-твоему, все, кто любит такие фотографии, – непременно дегенераты и извращенцы с узкими лбами и низким интеллектом? Ты просто ничего об этом не знаешь! Полно нормальных людей, причем с приличным положением в обществе! Заметь – я не призываю тебя этим заниматься, я вообще никому это не рекламирую! И это мое личное дело – мое и Кости! Ты вот иногда кокаин нюхаешь… Да, не таращи глаза на меня, я это прекрасно знаю! Думаешь, если раз от раза, по случаю – так не подсядешь, что ли? Но ведь я не ору тебе, что ты наркоманка, да? И не веду себя так, как будто у тебя проказа! Что ты так всполошилась? – Улька хлопает ресницами, что в сочетании с зеленой маской на лице выглядит комично, и в другой раз я непременно посмеялась бы, но сейчас мне как-то не до смеха. – Не переживай, я совершенно здорова, ничем тебя не заражу – это не передается ни через воду, ни даже половым путем!

Я срываюсь с дивана, наскоро смываю маску, кое-как ополаскиваюсь под душем и выбегаю в раздевалку. Одевшись, заглядываю обратно и говорю последнюю на сегодня колкость:

– А с коксом поаккуратнее, подружка! Это намного опаснее снимков в латексе.

Оставив Ульянку с открытым ртом, я ухожу из сауны.

Иду к остановке и чувствую себя отвратительно. Ну что такого в моем занятии?! Я живу так, как хочу, не привлекаю к своему хобби никого – так почему бы всем не заткнуться и не начинать читать мне мораль, считая меня чудовищем и извращенкой?! Я же не осуждаю ее за кокаин, который она невесть где достает в нашем городе! Да пусть хоть до смерти обнюхивается, если бог ума не дал! Но и меня пускай тоже не трогает! Черт, черт!!! Ну на фиг я поперлась в эту сауну сегодня?!

Ловлю такси, сажусь на заднее сиденье и плачу всю дорогу до дома.

* * *

Не знаю, в какой момент я начала подозревать, что Костя не все мне говорит. Вернее, не обо всем. Мне всегда было интересно, где конкретно он черпает вдохновение для своих снимков. Ведь это же какой надо обладать фантазией, чтобы сочинить мини-историю и воплотить ее в фоторяд! Но, сколько я ни билась, Костя только ухмылялся и молчал. И тогда я начала банально проверять и шпионить. Это мне удавалось с блеском – сам же Костя и оказался невольным пособником. У меня благодаря ему огромная коллекция париков, которые с успехом меняют внешность до полной неузнаваемости. Вот их-то я и использовала. Но все мои попытки что-то узнать не увенчались никаким результатом – Костя исправно ездил на работу, потом несся в школу за сыном, вез его на тренировку, забирал. Но я чувствовала, что где-то есть подвох – уж слишком блестели у него иной раз глаза, словно Костя заново переживал какие-то эмоции. Причем не связанные со мной. Я не ревновала – я вообще лишена этого чувства, потому что уверена в себе. Но было обидно, что он не рассказывает. Я реализовывала перед камерой какие-то его фантазии, но понятия не имела, с чем именно они связаны, чем порождены. Мне не нравился еще один момент: иногда Костя вдруг забывался и становился глухим и каким-то жестоким, заставляя меня делать вещи, которых я не хотела. В такие моменты он мог запросто дать мне пощечину, ударить чем-то из реквизита, а потом, словно очнувшись, долго просить прощения, покрывать поцелуями следы от ударов. Такие перемены в его настроении меня пугали. Много раз я пыталась откровенно поговорить об этом с Костей, но он всячески увиливал. Со временем я махнула рукой и смирилась…

* * *

Я не люблю дни, когда Костя дежурит. Все-таки врачебному делу нужно отдаваться целиком, а не так, чтобы беспрестанно звонить, посылать эсэмэски, влезать в аську. Но ему необходимо постоянно быть в курсе событий, знать, что конкретно происходит со мной в ту или иную минуту, когда его нет рядом. Я же в такие дни чувствую себя кем-то другим, не собой. Вот я встаю, машинально делаю что-то, включаю ноутбук… Хожу, ем (или не ем), занимаюсь повседневной рутиной, лежу на диване… Но это не я. Настоящая «я» сейчас спит, свернувшись клубком где-то внутри, отдыхает и набирается сил – для завтрашнего дня.

Или лежу в ванне, курю сигару и думаю.

Как-то давно Костя меня затащил на выставку работ какого-то немецкого умельца. Тот приехал специально, чтобы отснять материал именно в России. Честно скажу, меня увиденное шокировало. Мы с Костей несколько лет работаем в этом жанре, но у нас все-таки вариант «лайт». Здесь же…

Больше всего меня поразили почти бытовые фотографии – обычные люди, но! На телах некоторых девочек-моделей я увидела татуировки типа «Собственность господина Евгения (Василия, Ивана и т. д. – не суть)» через весь живот, разные клейма и метки.

– Господи, что это?! – шепотом спросила я, крепче ухватив Костю под руку, и он объяснил:

– Заинька, это же просто! Мастер заявил, что девушка принадлежит ему, а она в знак подтверждения согласилась на такую метку.

– Господи, бред! Ну а завтра у них разладится – и что? По жизни пойдет с этой надписью? Просто отлично! – У меня было ощущение, что я попала в параллельный мир, в котором все перевернуто с ног на голову, в котором люди живут по каким-то иным законам и правилам. Но самое ужасное, что Костя, кажется, тоже готов был стать частью этого мира.

Костя не разделил моих эмоций, зато как-то подозрительно посмотрел, и я, уловив суть, мгновенно показала ему средний палец, не особенно стесняясь публики. Он захохотал, но я почему-то не успокоилась.

Я не хочу об этом рассуждать – я не из тех, кто осуждает то, что ему лично не близко. Просто у меня свои табу, а у кого-то другого – свои.

И вот надо же было, чтобы именно сейчас к Косте подвалил его давний приятель и, оглядев меня, сообщил, что если вдруг он, Костя, захочет поставить на мне клеймо, то в его салоне – все буквально задаром! Костя вовремя почувствовал мое напряжение, взял за руку и отрицательно покачал головой, велев не связываться, а сам усмехнулся и, повернувшись к приятелю, бросил:

– Нет, Костик, на этой женщине ничего ставить нельзя, – и в его голосе мне послышалось сожаление.

Приятель отошел, а у меня вдруг так сильно испортилось настроение, что я уговорила Костю покинуть выставку.

Это было давно, еще в начале наших отношений. Сейчас я уже умею получать от этого определенного рода кайф, тем более что Костя практически ничем не злоупотребляет. Единственная его слабость – наручники. О, этого он не упускает – когда надо и не надо, мои руки оказываются скованными или скрученными веревкой. Он даже освоил японскую боевую технику связывания, точнее, ее адаптированный вариант для любителей бондажа – шибари. О, тут он мастер, каких поискать… У нас куча фотографий с результатами таких игр… Костя всегда вдумчиво и серьезно выбирает веревки, проверяя, чтобы они не травмировали кожу, не были излишне грубыми. Он вяжет узлы и постоянно заглядывает мне в лицо, стараясь понять, хорошо ли мне. Меня это раздражает, если честно. Мне хочется, чтобы он был более жестким, более безжалостным – это дало бы мне новые эмоции, и снимки выходили бы более экспрессивными, даже без лица, потому что и телом можно выразить огромную гамму эмоций… Но он не может, к моему глубокому сожалению. Я не знаю, откуда во мне такая страсть к проявлению жестокости в отношении меня. Но Костя порой так меня бесит своими телячьими нежностями…

* * *

У меня есть еще одна маленькая слабость, успешно заменившая мне в последние пару лет профессию. В силу сложившихся обстоятельств продолжать работу в адвокатской конторе, которую я создала и возглавляла в течение нескольких лет, я больше не могу. Контора отошла мужу, а я занялась тем, что умею и люблю давно, – аргентинским танго. Я приобрела небольшое помещение с довольно приличным паркетным залом, сделала там ремонт и открыла свой, пусть и маленький, клуб. Нашла тренеров, желающих зарабатывать на этом, а потом уже и ученицы подтянулись – те, кто по разным причинам в детстве не смог реализовать себя в танцах, но очень хотел. Состоятельные женщины от двадцати семи лет и до бесконечности. Дамы платят деньги моим парням за то, что те учат их танцевать и выходят с ними на конкурсы, которые довольно часто устраиваются в нашем городе. Клубов много, конкуренция есть. Я имею с этого определенный процент, который позволяет мне жить так, как я хочу, не прибегая к помощи мужа. Чем больше учениц – тем больше денег и у тренеров, и у меня как у владелицы клуба. Все просто.

Кроме того, эта работа позволяет мне периодически реализовывать свою страсть к танцу. Разумеется, ни о каких конкурсах речь не идет, но иногда на уроках тренерам требуется помощь в показе движений, и я никогда не отказываю. Кроме того, мой клуб имеет хорошую репутацию, а потому нас частенько просят подготовить какой-нибудь показательный номер для Дня города, например.

Особенно часто мне приходится работать со Славиком – молодым широкоплечим красавчиком с длинными кудрявыми волосами, во время тренировок собранными в небрежный хвост. Вячеслав чувствует во мне какой-то подвох и постоянно пытается понять, какой именно. Меня эти разговоры сперва приводили в ужас, потом злили, теперь же просто веселят. Мне на самом деле очень нравится отвечать ему полунамеками, томно закатывать глаза и многозначительно обрывать фразу на полуслове, оставляя какие-нибудь недомолвки. Он же постоянно старается прикоснуться ко мне – вроде бы случайно, краснея и извиняясь, но я-то вижу… Чаще всего я танцую именно с ним. У Славика животная сексуальность и мягкая пластика, в каждом движении чувствуется такая страсть, что дух захватывает. Юноша, правда, еще не особо умеет пользоваться своим даром, но кое-что уже понимает. Я так говорю потому, что вижу, как на групповых занятиях девушки-ученицы просто слюной исходят и радостно вспыхивают, если Славик выбрал кого-то из них в качестве партнерши. Но такое происходит только тогда, когда меня нет в зале.

Ко мне у Славика особое отношение. Ему ничего не стоит просто так принести мне цветок, купить шоколадку или пачку сигарет, проводить домой, если работали допоздна, а меня никто не забрал. Словом, это мало напоминает партнерские отношения. И надо ли говорить, как сильно бесится Костя, когда видит рядом со мной этого начинающего мачо…

В какой-то степени мне, разумеется, приятно внимание такого молодого мальчика, но я прекрасно понимаю и то, что это слишком большая ответственность. Мало ли что у него в голове…

* * *

– Заинька… я тут подумал… – по влажному от пота животу скользит его рука с тонкими нервными пальцами, заставляя меня содрогаться от воспоминаний и от предвкушения дальнейшего. – А ведь ты меня обманываешь…

О господи… ну, почему, когда пять минут назад все было так хорошо, непременно нужно убить все пустым трепом, а? Пять минут назад я извивалась в холодном поту от ощущения собственной беззащитности и беспомощности, когда ничего не видишь, не слышишь. Когда нет ни одного органа чувств, кроме кожи, когда не знаешь, что и как сейчас сделает Костя… Когда возбуждение уже такое, что, кажется, рассудок мутится. И теперь испортить все это банальной разборкой по надуманному поводу? О, будь ты проклят…

– Что опять? – Я недовольно открываю глаза и смотрю в помрачневшее отчего-то лицо Кости. – Не можешь без фокусов?

– Ты меня обманываешь, моя дорогая. У тебя что-то есть с этим мальцом в клубе.

Я начинаю хохотать, чем привожу Костю в состояние еще большей агрессии. Он сильно встряхивает меня за плечи, потом вжимает в подушку и шипит в лицо:

– Что смешного?! Что смешного я сейчас сказал?! Я прекрасно знаю, что у тебя с ним есть что-то, потому что ты сучка, как и все бабы!

– Убери руки, мне больно…

– Потерпишь! – Он бьет меня по щеке. – Почему тебе так трудно сказать мне одну-единственную фразу, только одну – «я люблю тебя, Костя»?! Почему, а?!

– Господи, ну почему ты такой идиот, а? Зачем ты мешаешь все в одну кучу – свою ревность, свою неуверенность, свои комплексы? – Я стараюсь говорить спокойно, без крика, на одной ноте – только так я могу удержать его в относительно нормальном состоянии и не дать сорваться. Потому что когда он срывается (а такое хоть и не часто, но бывает), то мне приходится несладко…

– Ты меня вынуждаешь! Я не верю тебе, понимаешь? Не верю! И боюсь, что однажды тебя просто не окажется рядом – и тогда что? Что тогда делать мне с моими привычками, а? – Он сбрасывает меня с кровати. – Ты никогда не думаешь обо мне! Только о себе всегда!

– Ты мне надоел! – не выдержав, рявкаю я и встаю на ноги. – Открой «браслеты»!

– Нет! – заявляет он, вытягиваясь на кровати и покручивая на пальце ключ. – Что ты сделаешь, чтобы его получить?

– Что скажешь! И быстрее – мне надо на работу!

– Тогда просто скажи мне – «я тебя люблю» – и все, иди себе.

Это – эмоциональный прессинг, которого я не выношу. На меня нельзя давить морально – это может плохо кончиться. Но Костя уже перешел грань, за которую переступать не следовало:

– Что ты стоишь?! На колени, сука! И голову вниз, чтобы я видел, что тебе стыдно!

– Это с какой такой радости мне должно быть стыдно? И чего именно я должна стыдиться, хотелось бы знать? – прищуриваюсь я, стараясь не шевелить затекающими в наручниках запястьями. Чем больше дергаешься – тем сильнее они давят, врезаясь сперва в кожу, а потом и в мышцы.

Костя с минуту смотрит на меня внимательно, пытаясь найти в моем лице хоть намек, но бесполезно. Тогда он встает, молча отмыкает наручники и бросает:

– Одевайся – и вон отсюда!

Я еле сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Костя никогда не был последовательным, и уже через час будет обрывать мне телефон и стучаться в аську. Потому что я у него – как болезнь. Как болезнь, от которой он и хочет и в то же время страшно боится излечиться…

Я выхожу из квартиры и иду на работу. Холодно… Весна где-то заплутала в этом году. Я иду и думаю о том, что вот уже несколько лет учусь не осуждать. Никого и ни за что. Принимать людей такими, какие они есть, – со всеми недостатками, достоинствами, пороками.

* * *

Нет, граждане, все-таки народ у нас равнодушный… Сегодня я это на собственной шкуре почувствовала.

Утро (ну, не раннее, понятно – вчера до четырех утра в аське проболтала, так что…), я поехала по магазинам. Не то чтобы я люблю это дело… но выхода нет. Времени свободного – вагон. Погода, правда, не очень, но и это можно пережить. Иду я, значит, вся такая собой довольная, по центру города, размышляю, куда податься. Вдруг – визг тормозов, две руки на рукаве пальто, рывок – и я, прилично шарахнувшись головой, оказываюсь в салоне машины. Никто из проходящих мимо даже не приостановился! Спасибо, люди!

У меня паника, я истошно визжу, машина отъезжает, дверь заблокирована – и только фраза «Не ори, истеричка!» заставляет меня замолчать и посмотреть на водителя. Сволочь поганая…

Возникает резонный вопрос:

– Ты совсем обалдел, урод конченый?!

И резонный ответ на него:

– Я тебя вчера предупреждал – не хами мне и не разговаривай так, словно я твой раб!

Если честно, в этот момент я жутко жалею, что это не так – вот бы я ему залепила по роже! Но не могу…

– Куда мы едем? – Я уже почти успокоилась, хотя руки трясутся, и вытянутая из его пачки сигарета никак не прикуривается.

– Не боись – все увидишь.

Интриган! Я даже разговаривать с ним не хочу, не то что…

Машина останавливается, я выхожу – ресторан «Панчо», единственное место в нашем городе, где готовят настоящую испанскую еду. Для человека, ненавидящего испанскую кухню так же сильно, как Костя, это просто подвиг… Он очень традиционен во всем, что не касается фотографии, поэтому его всегда возмущает моя страсть к экспериментам. Я же очень люблю открывать для себя какие-нибудь гастрономические новинки, поэтому часто затаскиваю Костю в подобные места, преодолевая его яростное сопротивление.

Сегодня он даже не орет: «Остро, невыносимо!» – а спокойно заказывает гаспачо, паэлью, тапас и каталонский крем, от которого я просто обмираю.

– Ты откуда вообще знал, что я сегодня выйду из дому?

– Ты сама вчера в аське сказала, что пойдешь искать сапоги.

И тут до меня доходит, что я перепутала окна переписки и вместо приятельницы послала это ему!

– Я тебя от самого дома пас, где ты так быстро в тачку сиганула, что я не успел перехватить. Кстати, что там было про фотографии и про то, куда и как ты бы мне их сунула?

Я чуть не падаю… я что – и это перепутала?! Тогда сегодня у меня день точно не задался, потому что вчера мы с одной дамой очень бурно пофантазировали на эту тему… Везет кому-то, что его задница сейчас в другом городе, да? Ну вот…

Я стыдливо опускаю глазки, хотя мне смешно – настолько, что я просто еле сдерживаюсь, чтобы не заржать. А он уже сидит за столом и барским жестом велит мне тоже присаживаться:

– Что застыла? Не голодная, что ли? Я же знаю – тебя ночью разбуди, покажи пиалку с гаспачо – и все.

– У меня сейчас такое чувство, что ты меня на вокзале подобрал и решил перед сексом накормить, чтобы не сдохла.

Костя морщится – не любит, когда я «уличными» словами порчу так тщательно продуманную им пафосную сцену.

– Что за мода все опошлять? Я уже не знаю, что мне сделать, чтобы ты вернулась.

– Просто оставь меня в покое на пару недель – вдруг я одумаюсь?

– Ты?! Да ты дура малахольная, сука! Ты никогда не одумаешься, если я не буду тебе напоминать о своем существовании! – «Господи, ну чего так орать-то? Люди кругом, между прочим…» – Если я не буду за тобой везде ходить, не буду звонить, в аську долбиться – ты даже не вспомнишь!

У меня тайное подозрение, что юноша перечитал моих записок в Интернете… Да, страсть к эпистолярному жанру когда-нибудь меня точно погубит! Это уже совсем как-то по сценарию, в котором я прекрасно узнаю свою руку… По ходу пьесы сейчас он должен меня ударить, но обычно он так себя не ведет в общественных местах – все же боится… Ну, так и есть – выпивает стакан минералки и переводит дыхание.

– Я тебя прошу, перестань… ну, не выводи ты меня из равновесия! Ты ведь видишь – я и так уже на грани, у меня все внутри корчится, мне больно, сука!

Интересно: вот это, последнее, – обращение или констатация факта? Я спокойно ем паэлью, мне все в кайф, я умею отключиться и не слушать бред, который несет собеседник. Полезный навык, приобретенный еще во время работы санитаркой, – когда в коридоре бьется в психозе больной, а тебе надо готовиться к экзамену, и ты всю ночь тупо зубришь под это бормотание и выкрики… Да, в свое время я успела и полы в больнице помыть почти три года, чтобы иметь добавку к стипендии в университете.

– Лорка, ты когда-нибудь прекратишь надо мной измываться? Что ты за человек, я ведь прекрасно знаю, что ты извелась, тебе самой хочется!

– Что – так заметно?

– Не особенно! Но я-то знаю! Я же тебя давно знаю, ну почему ты такая, а?

Блин, как я ненавижу мужские истерики… как низко падает человек, у которого в голове пунктик! Ему НАДО! НАДО! НАДО!!! И он будет добиваться этого всеми способами – от лести и поцелуев до угроз и рукоприкладства. Собственно, ради этого последнего все и делается… Но вот сегодня мне его почему-то совсем не жалко. Я не хочу подчиняться, не хочу ломать себя – сегодня просто не тот день.

– Костя, давай прекратим это все, а? Ну не сегодня, понимаешь?

Он молчит пару минут, а потом выдает:

– Скажи-ка мне, моя дорогая, ты с ним спишь? Ну, с этим мальчиком из твоего клуба?

О, черт! Ну за что мне это все, а? При чем тут несчастный Славик, которого я не буду рассматривать в качестве партнера даже при условии, что он единственный мужчина на земле? Как мне объяснить это моему неуемному любовнику?

– Я не могу спать с человеком, который годится мне в сыновья, если бы я родила его лет в пятнадцать.

– Не ври! Я же видел, как ты дергалась вчера и как на него смотрела – на меня ты так не смотришь!

«Как ты мне надоел своей ревностью! А-а-а-а!!!» Я швыряю вилку и встаю, толкаю стол так, что на колени Косте падает что-то с его тарелки.

– Я тебя предупреждала: никогда – слышишь, больше никогда – не смей мне говорить про ревность! Никогда – просто потому, что я тебе этого тоже не говорю!

Он тоже встает и – о, ужас! – опускается на колени, хватает меня за ноги и начинает рыдать… Это полный кошмар! Такого шоу я еще не видела… Мне противно и одновременно жаль его, никогда раньше Костя так себя не вел. Я его сломала – с ума сойти! Гордиться не хочу, если честно… Но теперь я понимаю, что с этого момента все пойдет по-другому, скорее всего. Все. Потому что вряд ли я теперь смогу подчиняться человеку, который может быть таким слабым – я его просто задавлю. С моим-то характером… Если раньше он как-то ухитрялся меня ломать, то теперь – все, все, граждане!

Я даже не знаю, радоваться этому или нет. Столько лет все шло по накатанной – и тут такое…

* * *

Муж пришел с работы хмурый. Он у меня оперативник в прошлом, у него остались какие-то приятели в полиции, с которыми он поддерживает отношения до сих пор, даже возглавляя адвокатскую контору. Я накрывала на стол к ужину, не заметила, как он вошел, и подпрыгнула от раздавшегося за спиной голоса:

– Опять весь день где-то болталась?

– Что за тон?

– Предупреждаю тебя: сегодня Мишка заходил, сказал, у них в разработке какой-то маньячина. Они аккурат сегодня деваху опрашивали. Изнасилование. И телесные повреждения такие, что Хичкок расплакался бы от зависти к фантазии товарища.

– Ну, и я при чем тут?

– При том! Не шарахайся по темноте, поняла?

– Саша, я не могу не шарахаться. У меня занятия в клубе заканчиваются в половине двенадцатого. Как раз успеваю на последний автобус.

– Бери машину и езди, мне все равно не нужно.

Ну еще бы! Не нужно ему! Не по статусу стала старушка «бэшка». У него «мерин» с водителем! Мой супруг ухитрился не только заочно закончить юридический факультет, но и присоединить к моей адвокатской конторе небольшое сыскное агентство. Но с чего бы предостережение? Сашка в последнее время мало интересуется мной. Наверное, я и сама в этом виновата, ну, пусть так. Однако почему вдруг сегодня?

– Ужинать будешь?

– Не хочу. Перед глазами стоит ужас этот.

– Фантазия у тебя богатая. Девушка жива, что ли?

– Да.

– Ну, и какой же это маньяк?

– Обыкновенный – в черной маске и перчатках. В общем, я тебе все сказал, будь аккуратнее, Лора.

Муж тяжело встал со стула и побрел в спальню, а я, облокотившись на подоконник, задумалась.

Мы много лет живем вместе, но детей у нас нет. Сейчас я уже перестала страдать по этому поводу, свыклась, хотя, не скрою, до сих пор в каких-то компаниях вопрос «Ну а вы когда же?» выбивает меня из равновесия. Мне нельзя иметь детей, это выяснилось случайно и не так давно, и, наверное, даже хорошо, что все наши попытки не увенчались успехом. Саша сперва сильно переживал по этому поводу, но потом как-то успокоился, забылся, ушел в работу. Наверное, отсутствие детей и сделало возможным тот образ жизни, который мы ведем вот уже несколько лет. Мне не к кому спешить домой, нет нужды проверять уроки или собирать ребенка в детский сад. Казалось бы, при таком раскладе мы давно могли развестись и пойти по жизни дальше отдельно друг от друга. Но нет! Для меня Саша – как островок спокойствия, место, куда я скрываюсь, устав от неадекватности жизни, он – мой поплавок, не позволяющий утонуть.

Ему же просто удобно жить со мной – я ничего не требую, обеспечиваю покой и уют в доме, вкусные обеды и ужины и гарантированные встречи из командировок, в которые он уезжает довольно часто. Саша не раз говорил, что для него очень важно знать, что по возвращении его кто-то ждет. И я его отчасти понимаю – он вырос в детском доме. Поэтому мне не сложно встретить его из поездки с накрытым столом, теплой ванной и чистым постельным бельем – не такая уж великая забота. Зато я знаю, что всегда могу рассчитывать на мужа, если будет нужно.

* * *

Нет, все-таки лучший способ снять стресс – это танцы, и меня никто не убедит в обратном. После двухдневных разборок, раздрая и, наконец, разрыва я, отчаявшись прийти в норму при помощи коньяка и сигар, побрела на работу. Отработали группу, и меня понесло:

– Славочка, ты не хочешь потанцевать часик?

– С вами – хоть до ночи, – ну, я сильно сомневаюсь, что ему в такой уж кайф танцевать не с денежной партнершей, а со мной, но хотя бы вид делает, что это именно так – уже приятно…

Чем еще хороша моя нынешняя работа: у нас полный шкаф обалденно красивых бальных костюмов – от стандартных платьев до развратных латинских. Одна проблемка – я сильно ударила ногу, косточка распухла и каблука просто не терпит.

Славик предложил самый простой выход – танцевать босиком:

– Вы не представляете, насколько эротично выглядит босая женщина в платье для пасодобля!

Ага – представляю, а как же… И платье развратное само по себе, и вид у меня в нем соответствующий, и еще длиннющий черный шиньон… короче, та еще испанка из меня…

Пасодобль я танцую не очень, признаюсь в этом совершенно откровенно – у меня темперамента не хватает. Но Славка, зараза такая, просто суперпартнер – с ним и бревно затанцует так, как надо…

Мы повспоминали основные движения, а потом началось ТАКОЕ… просто жуть! Я даже не думала, что так быстро смогу вспомнить все, что нужно. Я не люблю свое отражение в зеркале, не люблю свои фотографии – это ни для кого не секрет, но сегодня я впервые пожалела, что под рукой нет фотоаппарата, – мы смотрелись слишком красиво, чтобы не запечатлеть это. Я очень давно не ношу ярких вещей, и это красно-черное платье взбодрило меня так, как уже давно не возбуждали тряпки. Ровно два часа мы танцевали в пустом зале, и меня уже совесть начала мучить, что я задержала Славика так надолго. Но он уже сам никуда не торопился, придумал совершенно потрясающую вариацию с такими позами, что я даже не думала, что способна еще так выгибаться. В смысле – выгибаться, не подчиняясь рукам Кости…

Потом, упав на пол с последним аккордом, я почувствовала, что меня отпустило – все отпустило. Но, как все хорошее, это тоже закончилось – от дверей зала раздались хлопки, и хлопающим придурком оказался, разумеется, Костя…

– О-фи-гительно лежишь, дорогая, просто блеск!

Как вы думаете, я заехала ему по морде? Если «да», отсылайте эсэмэску с цифрой один, если «нет» – с цифрой два. Шутка!

Пришлось захлопнуть дверь прямо перед его наглой рожей и пожалеть, что дверь закрывается внутрь, а не наружу, иначе уж совсем бы хорошо припечаталась.

Настроение испортилось совершенно – так все хорошо шло, и на тебе! Явился…

* * *

Я вернулась домой за полночь, надеясь, что Саша уже лег и мне не придется пить с ним чай и разговаривать – совсем не было сил. Но он сидел за компьютером и, кажется, даже не слышал, как я вошла. Приблизившись, я заглянула через плечо, чтобы поинтересоваться, во что так погружен мой супруг, и едва не закричала от ужаса. На экране монитора Сашка прокручивал фотографии, на доброй части которых была я… Я, черт возьми, это же мои снимки, сделанные Костиком! Как он узнал, откуда?!

– А, это ты? – заметил мое присутствие Саша, и я даже не сразу поняла, что он не имеет в виду фотографии, так как быстро свернул окно.

– Д-да…

– А поздно так чего?

– Работали… а… – Я вопросительно кивнула на монитор, и муж рассмеялся:

– Ну, не будь ханжой, Лора! Подумаешь – порнушку глянул, делов-то!

Ни в тоне, ни в выражении лица я не усмотрела ни намека на то, что он меня узнал, и почувствовала облегчение.

– Ты ужинал? – перевела я разговор на более безопасную тему.

– Да, спасибо. Может, чаю?

– Нет, я хочу в душ и спать. Очень устала.

– Жаль-жаль… я хотел поговорить, в голове сумбур какой-то.

Я почувствовала себя обязанной выслушать его – в конце концов, мы не так часто стали проводить вместе время.

– Ну, наливай пока, я быстренько ополоснусь и вернусь.

Разговор оказался довольно странным. И предыдущий разговор о маньяке имел к нему непосредственное отношение. Оказывается, в Сашкино агентство обратилась одна из потерпевших с просьбой помочь ей отыскать насильника.

– И ты взялся?

– Я пока думаю. У меня нет специалистов, работавших или сталкивавшихся когда-либо с такими психотипами.

– А сам?

– А сам я не могу. Понимаешь, Лора, не могу больше в грязи рыться, за время работы в органах наелся этого – во! – Он провел рукой по шее.

В принципе я его понимала. Работа в розыске в свое время очень тяготила Сашу, и, как только он окончил университет, сразу же уволился, благо к тому моменту адвокатская контора уже приносила стабильные деньги и имела клиентуру. Я тогда почувствовала, как ему физически стало легче жить. Так что и сейчас я прекрасно понимала его нежелание связываться с делом о маньяке.

– Но ведь дело же завели в уголовке? Так пусть они и ищут.

– Да я так ей и сказал. Но она настаивает, сказала, что в уголовке не преуспеют, а в частном порядке вполне можно.

– Слушай, я не думаю, что это вообще в компетенции частных сыщиков. Тем более что случай уже не единичный.

– Вот я на это и сослался. Но что-то мне подсказывает, что она так и будет ходить к нам как на работу.

Я поднялась и обняла мужа за шею:

– Саш… ну, походит – и перестанет.

– Надеюсь. – Он чмокнул меня в запястье. – Пойдем спать, а то я завтра рано уеду.

* * *

Как легко оказаться заложницей собственной жалости… Я его жалею – и всегда в ущерб себе.

Костю осенила очередная мысль.

– А давай мы ангела сделаем? Крылья черные есть, белый латекс, сапоги – и я тебя вон на том крюке зафиксирую, чтобы как будто в полете.

У меня проскользнула мысль, что надо отказаться, но потом, когда я взглянула в горящие азартом глаза Кости, поняла, что не могу убить его идею. И согласилась. И в итоге через десять минут съемки оказалась на полу с вывихнутым плечом.

– Что ты, придурок, даже ремень нормально затянуть не можешь?!

«Отличный» хирург испугался так, что мне стало уже не больно, а его жалко. Костя забыл начисто, что надо делать, – вот тебе и безопасный секс с врачом! Потом стало еще смешнее: он позвонил приятелю-травматологу, который приехал с обезболивающим и огромной иглой-трехгранкой. Когда врач стал мне колоть в сустав лекарство, Костя едва не вырубился. А кололи-то мне, между прочим! Причем еще и мизансцена была та…

Я в белом латексном комбинезоне и с черными крыльями за спиной, рука отдельно от туловища, на запястьях следы, а в комнате… кошмар – бардак садиста, какие-то ремни валяются, маски – черт-те что! (До сих пор не знаю, что подумал о нас Владик.)

Самое неприятное заключалось в том, что прийти домой в повязке я не смогу, придется терпеть сумасшедшую боль и быстро лечь в кровать, сославшись на недомогание. Костя, разумеется, будет присылать эсэмэски всю ночь, телефон чуть не взорвется… как всегда.

– Я тебя люблю, ты знаешь?

– Не выдумывай.

– Я не выдумываю.

– Ты придумал меня, и это тебе нравится. Ты не меня любишь, а воплощение своих фантазий, то, что по другую сторону объектива. Я не такая, Костя, и ты это знаешь.

(Черт, я ненавижу это, меня не заводят вербальные выражения эмоций, красивая болтовня, я люблю действие, а не слова, потому что переговорить меня ему не удается – не та подготовка.)

– Иди сюда, – он тянет меня с пола на кровать, забрасывает мои руки себе на шею. – Духи новые?

– Старые.

– Нет – они не так пахли раньше.

– Ты просто редко на это обращаешь внимание.

Я знаю, что теперь уже ничего не будет – никакого секса, ничего. Он просто ляжет на кровать, уложит меня сверху так, как есть – в наручниках, – и будет смотреть мне в лицо. Я его ненавижу за это, хотя должна бы, наверное, любить. Поэтому я и не впускаю его в мою эмоциональную сферу – чтобы не поехала крыша у меня. Равновесие удерживаю, так сказать.

– Скажи мне, чего ты хочешь сейчас?

Да ничего уже не хочу, неужели этого не видно?! Вообще – ничего!

– Не молчи – я ведь вижу…

У меня болит голова от его вопросов, все раздражает.

– Сними наручники!

– Нет! – моментально реагирует он, поняв, что непростительно расслабился. Знает, что стоит только ему снять «браслеты», я встану и уйду. Для вящей убедительности второй парой он пристегивает меня к спинке кровати. Неудобно, черт, и плечо начинает болеть… Он больно целует меня в губы – вот, опять придется пользоваться красной помадой, иначе будет видно… В глазах Кости что-то такое светится, чего я никак не могу понять. Я его не боюсь – и никогда не боялась, что угодно – но только не это. Я знаю, что его это жутко злит, просто вымораживает. Ну, я уже все сделала, чтобы его из себя вывести! Бесполезно… Человек-кремень, елки зеленые… Ну не могу я открытым текстом сказать: ну, вот такая я дура!

– Мне так нравится смотреть на тебя, когда ты вот так лежишь… Так бы сидел и смотрел… – «Фуууу, да что ж такое-то?!»

Глаза у него такие темные становятся, когда он начинает бормотать вот это «пра лубофф»…

(Господи, какая же я циничная! Ну, как так можно, а?! А все просто: мне уже не нужны его слова, его чувства – это все я хотела иметь раньше, а получила – что? – правильно, свадьбу через месяц после разрыва со мной. Отлично!)

Он берет плеть и раскладывает ее на моем теле – рукоять на груди, как раз по центру, хвосты – вниз, веером. Эстет, елки…

Достает фотоаппарат… Тьфу ты – опять прибавление в архиве!!! Ненавижу фотографии, просто ненавижу!!!

– Ну, ты хоть притворись, что тебе в кайф…

Да как я могу притвориться, если я просто в гневе уже?! Нет, чувствую, скоро я изменю своим привычкам.

Он уходил от автобусной остановки быстрыми шагами, но не особенно опасался погони. Оставленная им в канаве за кирпичной беседкой девушка была так напугана, что вряд ли вообще сейчас соображала, что делать. И уж точно не думала о том, как его догнать.

Он отдавал себе отчет в том, что снова сорвался. Что долгие годы жесточайшего контроля пошли прахом. Но в этот раз у него не оказалось сил, чтобы совладать со рвущимся изнутри зверем. ЭТО всегда было сильнее его. Если бы он мог довольствоваться проститутками, готовыми на любые безумства за деньги… все было бы легче и проще. Но нет! Вид продажных жриц любви выводил его из себя, он не мог без брезгливости думать о том, сколько людей до него покупали это тело и что делали с ним. Грязь он не любил. Нет, проститутки решительно не годились!

Он оправдывал себя тем, что не убивает и не калечит своих жертв – как будто то, что он делал с ними, не уродовало душу и психику. Но раз он не мог получить это от той, что была нужна по-настоящему, то – какой выход?

* * *

Летом в прошлом году.

– В лес поедем сегодня.

Это говорится таким тоном, словно я обязана подпрыгнуть от счастья. Я ненавижу все эти природные ландшафты. Меня не заводит процесс под кустами, в лесу или где-то еще. Но выбора-то нет, разумеется.

– Тебе будет хорошо, не переживай!

Я уже давно ни за что не переживаю – смысл? Все равно он сделает так, как хочет.

Жарища под тридцать с лишним, все липнет к телу – июль просто кошмарный. Я в шортах и короткой майке, в босоножках на пробковой танкетке. Волосы отравляют всю жизнь, приходится их собрать и заколоть на макушке.

– Меня посадят, – замечает Костя, имея в виду, что в таком виде мне совсем мало лет на первый взгляд.

– За все остальное не сажают? – я намекаю на арсенал в багажнике его старой «Висты», и он смеется.

– Задери ноги на панель, – требует он, проехав пост ГИБДД.

– Зачем?

– Оглохла?! – орет он так, что я и правда глохну на секунду и вскидываю ноги на переднюю панель.

– Надо было юбку надевать, – ворчит он, пытаясь расстегнуть «молнию» шортов. – Что у тебя за стиль – как пацанка какая-то? Надела бы юбочку…

– Ага – и лучше без белья, да? Вот бы ты торчал…

Через час я лежу на капоте, от которого исходит такой жар, что я чувствую себя шашлыком или чем-то запеченным на листе. А Костя сидит в шезлонге с банкой безалкогольного пива и наблюдает. Интересно ему, как скоро я зажарюсь, что ли?

– Мне жжет спину…

– Замолчи! Ты мне мешаешь!

Я замолкаю, разумеется. Он подходит и выливает пиво прямо на меня – черт, оно едва не шипит на капоте, стекая струями под спину. Запах… фууу, я теперь как вяленая вобла…

Сейчас достанет свой мольберт и начнет наброски делать – вот как пить дать! И это значит, что еще пару часов я в таком виде пролежу на жаре. А мне нельзя, между прочим. Но он это помнит, поэтому прихватил огромную простыню, которую периодически смачивает водой из канистры и накидывает на меня. Я знаю, что больше всего ему нравится, как мокрая ткань облепляет тело – это его всегда заводило. Но мне вообще-то жарко, и дышать уже тяжело. В очередной «подход» он вдруг берет кисть и начинает рисовать прямо на мне – знает, что я терпеть не могу таких прикосновений. Я ору на весь лес, кажется, но он не обращает внимания. Через двадцать минут вместо груди и живота у меня – черная кошачья морда, я это вижу в протянутом зеркале. Ну почему я не могу его любить – такого талантливого и способного? Ведь он во всем такой – и врач он просто классный, да и вообще…

Потом мы… черт, даже словом таким называть как-то неудобно – это не секс даже, а что-то…

– Ну, скажи мне хоть раз… – стонет он, одной рукой держа меня за шею, а другой прижимая к себе снизу. – Неужели так тяжело? Просто возьми и скажи…

Чувство идиотского противоречия заставляет меня промычать что-то типа «я тебя, сука, ненавижу». Он идет ва-банк, благо руки мои надежно зафиксированы и ничего я ими не смогу сделать – ненавижу, когда меня целуют в лицо, едва прикасаясь губами к коже, никому не позволяю… Господи, да за что же мне это все?!

Кстати, о рисунках: он иной раз делает такие сумасшедшие коллажи из фоток… И вот я как-то сдуру выложила в ЖЖ такой… И что я вижу через месяц, гуляя по форумам? Правильно – фотку, на которой я действительно в объятиях Кости, в качестве аватарки у какой-то малолетки! Я почувствовала себя так, словно с меня кожу содрали, честное слово! Поэтому теперь мой ЖЖ в режиме «френд онли». Хотя это странно для человека, чьими фотографиями Интернет полон под завязку. Или дело в том, что с теми снимками я себя не ассоциирую? Мол, лица нет – так и говорить не о чем? А здесь были мы – такие, как в жизни, целующиеся под дождем на фоне серого города. И мне стало жаль этих искренних эмоций. Они принадлежали только нам двоим, мне и Косте, а кто-то взял и воспользовался. Да, я иногда до глупого сентиментальна.

* * *

Костя пропал. Просто взял и исчез, не объясняя причины. Телефон молчал, на работе сказали – взял отпуск на неделю. Да, он и раньше вот так исчезал, потом появлялся. Я никогда ни о чем не спрашивала – считала ниже своего достоинства опускаться до кухонных разборок с любовником. Меня даже никогда не интересовало, есть ли у него еще кто-то. Но почему-то именно в этот раз я почувствовала, что скучаю. И решилась на то, чего обычно не делаю. Я поехала на съемную квартиру, которую Костя арендовал специально для наших с ним встреч. Это была большая «двушка», в маленькой комнате оборудована спальня, а в гостиной мы обычно проводили фотосессии.

Я бродила среди привычных уже вещей вроде старинной кованой спинки кровати, которую Костя притащил откуда-то, ошкурил и заново выкрасил серебряной краской. Каждая такая вещь помнит мое прикосновение, хранит энергию моего тела… Вот валяется рубашка Кости – желтоватая льняная рубашка, в которой он обычно работает. Хотя я предпочитаю видеть его по пояс обнаженным – у него хорошая фигура, над которой он постоянно трудится в качалке.

Присев, чтобы поднять рубашку, я увидела, что из тумбы, где хранится фотооборудование, торчит какой-то светлый клок. Любопытство или природная аккуратность взяли верх, и я распахнула дверцы, через секунду с визгом отпрянув к стене. Мне под ноги выпал свитер, все рукава и грудь которого были в кровавых пятнах. Свитер принадлежал не Косте…

От ужаса я перестала соображать. Вот не его свитер, на нем кровь… Он сам уже три дня не звонит и не присылает мне эсэмэсок, на которые обычно не скупится, что, ну вот что я должна теперь думать?! Идти в полицию? Что я там скажу? Что любовник пропал? А если до Сашки дойдет? То-то радости у мужа будет…

Черт, как мне быть?!

И тут в кармане зазвонил мобильный, от звука которого я вообще едва сознание не потеряла. Трясущимися руками я вывернула аппарат из кармана и глянула на дисплей – номер оказался мало что незнакомым, так еще и не местным. Кто это?!

– Алло…

– Заинька, как ты там, любимая?

Я еле удержала рвущиеся из груди экспрессивные выражения.

– Какого черта…

– Погоди, родная, я все объясню. Я тут у приятеля, скоро вернусь.

– Ты что – идиот?! Ты не мог мне сказать, что уехал?!

– О, заинька, а ты все-таки не настолько бесчувственна, как пытаешься выглядеть, – радостно заявил Костя, довольный тем, что сумел вывести меня на эмоции. – Ты не переживай, со мной все в порядке, я вернусь через три дня. Целую тебя.

Все, в трубке тишина. Попытка набрать номер заново не увенчалась успехом – телефон был отключен. И я поняла, что не успела сказать Косте про свитер…

* * *

За три часа можно успеть все. Можно поругаться, помириться, заняться умопомрачительным сексом. Снова поругаться.

Ненавижу разборки! Особенно в том виде, как их любит проводить Костя. Вот честно – в этом малодушие и несостоятельность всей мужской половины человечества. Костя – слишком мужчина, чтобы вести себя как-то по-другому. В результате этого мы имеем следующую мизансцену: он сидит в кресле, я – перед ним, растянутая по стене за четыре конечности. Это мы собирались, видите ли, «Муху-Цокотуху» в варианте «фетиш» изображать! Да вот только Костя передумал. И он тоном, не допускающим никаких возражений, выговаривает мне за всю неделю, что я посмела его игнорировать после возвращения, и за то самое воскресенье в «Панчо», когда он сам так упал в моих глазах. Я вижу, как ему хочется сейчас меня ударить – по-настоящему, со всей дури и желательно по лицу. Но он сдерживается. За годы отношений он стал практически виртуозом – если бьет, то так, чтобы синяков не было, потому что мне нельзя. Так что в этом деле он превзошел все и вся.

– Не смотри на меня так, – требует он, потому что я опять забылась и подняла глаза – и какой уж тут вообще разговор о покорности, ага, сейчас!

– Я больше не буду…

– Прекрати детсад! Ну, так и о чем и с кем ты разговаривала в субботу?

Во-первых, ненавижу этот еврейский заход «так и о чем», во-вторых, да, разговаривала, а если скажу с кем, ты не обрадуешься. Молчу.

– Слушай, ну хватит уже! Я не люблю эти партизанские игры, ты ведь знаешь! – Он встает и подходит ко мне, щупает пальцами вывихнутое раньше плечо. – Не вышло, нормально все? Может, ослабить чуть-чуть?

Да что ж за мода-то? Или не делай, или потом не спрашивай и не оправдывайся! И с поцелуями тоже перебор, если честно…

Садится обратно, закуривает – снова начал курить совсем недавно, хотя успешно бросал и не терпел около двух лет, постоянно ругая меня за вредную привычку.

– Хочешь? – Он показывает сигарету, и я киваю. Затягиваюсь так, что в голове мутится. – Ну, продолжаем разговор. И с кем?

Ой, да на ты, получи! Вываливаю ему всю информацию и с интересом наблюдаю за реакцией. Мальчик в бешенстве – не подозревал о моих знакомствах, наивный…

– И давно это у вас?

– Что?

– Общение такое тесное.

– Что ты имеешь в виду? Она вообще в Москве!

– Да при чем тут… Что – в расстоянии дело?

– Костя, ты все границы переходишь…

– Молчать! – Ох, елки… всерьез разозлился… – Можно подумать, задурить тебе мозги она не может на расстоянии!

Такая глупость – ревновать меня к виртуальным приятельницам, которым несть числа! Да, болтаю в аське с девушкой, зацепившей меня схожим мировоззрением, – и что тут такого? Имею право, кстати.

Костя отвязывает меня, сказав, что работать передумал. Я падаю на пол лицом вниз. Поворачиваю голову и смотрю на часы, пытаюсь подняться, и вдруг спину обжигает резкий удар.

– …твою мать!!! – Господи, откуда у него эта чертовщина – там грузило на конце, что ли? Что он вообще себе позволяет?!

– Ой, итить… больно? – Он дует мне на спину, и я чувствую, что там кровь, потому что течет что-то. – Ни фига себе… Лорка, я ведь распорол прилично… Сейчас…

– Только йодом не заливай, у меня аллергия! – Я встаю и пытаюсь рассмотреть, что же именно у меня на спине.

Черт… вот это да… рассек кожу от лопатки до поясницы наискосок… твою мать… Не то чтобы больно, но что я дома-то говорить буду?! В партизан играли, под «колючкой» лезли?

– Давай «пантенолом» зальем?

– Ты посмотри, урод, что ты наделал! Как ты вообще посмел?! Что я теперь буду дома врать, а?!

– Ладно, не ори, сейчас… да дай ты мне посмотреть нормально! – Он шлепает меня ладонью по заду и толкает на кровать лицом вниз. – Черт, а… я тебя сейчас расстрою…

– Только не говори, что там шить надо!

– Нет, шить не надо, к счастью. И шрама не будет – у тебя жира нет, нечему долго зарастать. Просто кровит очень сильно… Больно? – Я чувствую, как он касается губами. Щиплет, елки… – Лор, ну ты бы хоть заплакала, что ли… Хоть чуть-чуть, а?

Я не хочу плакать, вообще ничего уже не хочу. Да, секса тоже не хочу, но ему все равно. Странно, что хирурга так возбуждает вид крови…

Десять минут… все в крови – простыня, я, Костя… ужас, как на бойне…

– Пойдем в душ…

Стоим под водой, обнявшись, – это уже вообще как-то неправильно…

– Почему ты такая, а? Ты действительно меня не любишь? Или тебе просто нравится меня доводить?

Я опускаюсь на колени и смотрю снизу вверх – знаю, насколько сильно его это заводит. Он вцепляется пальцами в волосы, притягивает голову к себе.

Ну не могу я ему сказать! И не люблю я его – я вообще никого не люблю. Вот такая я сука… Я могу любить только себя. Больше – никого. И Костя – не исключение. Мне с ним хорошо, да… Но какое отношение это имеет к любви? Никакого. И чем больше он говорит об этом, тем сильнее я понимаю, что вообще нет никакой любви. Раньше, когда мне было семнадцать, я его любила. Он все жалел, что учиться будем в разных вузах – он поступал в медицинский, а я на юридический, однако половину пути мы могли ездить вместе. Утром встречались на остановке, забивались в переполненный автобус, тесно прижавшись друг к другу, и украдкой целовались. Мне казалось, что это будет длиться вечно. Мы не заговаривали о женитьбе, нам и так было отлично. И все шло хорошо, так хорошо, что все сказки мира казались недостаточно романтичными.

А потом я влюбилась. Влюбилась, как дура, ослепла, оглохла… И вышла замуж. Ненадолго, на полтора года всего. Ходила с синяками на лице, с вечными кровоподтеками на запястьях и на шее – муж быстро начал пить и в таком состоянии крепко поколачивал меня. Я терпела, думала, что исправлю, вылечу. Потом устала и развелась.

Костя ничего не сказал по этому поводу. Простил…

Из-за чего мы сильно поссорились, я уже не помню. А через месяц я узнала, что он как-то очень уж поспешно женился. Даже не помню уже, было ли мне больно. Я просто знала, что он вернется рано или поздно, потому что так, как со мной, уже не будет.

Он вернулся пять лет назад… Вернулся очень оригинально – именно так, как должен был. Поймал меня в больнице, когда я шла с консультации – лечила тяжелый бронхит. В больничном подвале-переходе полно таких закутков, где никто не увидит и не услышит…

Я не успела ни сказать, ни крикнуть – вообще ничего не успела, только получить ни с чем не сравнимый оргазм, фантастически быстрый и сильный. И меня это даже не шокировало в тот момент, хотя должно было, наверное… Я тогда спросила Костю – зачем? И он не стал выдумывать:

– Потому что ни с кем не могу уже. Даже с женой все не так.

Мне это совсем не понравилось, если честно – я не хочу быть причиной чьего-то несчастья (вот такая я лицемерная тварь).

А потом я оказалась в его съемной квартире и ни на секунду не усомнилась в том, что Костя снял ее для нас. Просто я привыкла ему верить.

Костя развернулся в этой квартире во всю силу таланта и фантазии… Решетка на окне – изнутри, кованая, стоит, как полквартиры. Стены вручную расписаны под подвал – кирпичами… Ну и все остальное-прочее… Короче, парень он с фантазией, чего уж там! И антураж любит еще сильнее, чем я…

Вот так… он меня простил, а я его – нет. Думаю, как раз за это – за то, что простил, забыл, не упрекнул… И никогда не прощу, наверное…

* * *

Я не знаю, как бы мы жили, если бы поженились. Скорее всего – никак. Потому что какой интерес жить вместе людям, которые угадывают желания друг друга? Когда один подчиняет, а другой подчиняется, не раздумывая? Это быстро приедается, наверное. Ну, в чем кайф, если я буду точно знать, как именно пройдет ночь? А так всякий раз что-то новое…

Летом на озерах встретились. Он с семьей, я одна. Столкнулись на пляже, я прямо озверела – отдохнуть приехала, а тут он, да еще с ребенком… Как будто забыла, что в это время он всегда там отдыхает. В позапрошлом году славно мы время провели… Костя снял номер в пансионате, а я жила на турбазе – всегда там живу, много лет уже из года в год. Такого блаженного кайфа у меня уже давно не было. Вдвоем, три дня, не расставаясь ни на секунду. Никогда прежде мы не проводили столько времени вместе, в одной кровати, когда засыпаешь, даже не успев толком оторваться друг от друга. И с утра – по новой… на пляж за ручку, как подростки, на обед – за ручку… и так все три дня.

Он меня рисовал на балконе, усадив с раздвинутыми ногами в кресло, а в этот момент на соседний балкон вышел какой-то дедулька и завопил – мол, устроили тут разврат… Костя только посмеялся:

– Дед, зависть – хреновая вещь.

И дед уморил нас, заявив:

– Эх, мне бы твои годы – отодрал бы твою козу валдайскую за милый мой!

Потом, когда дед ушел с балкона, Костя сел на пол перед креслом и долго меня целовал, заставив зажать зубами карандаш, иначе я перебудила бы весь пансионат своими воплями.

Когда на него находит вдохновение, он заставляет меня часами стоять или лежать в какой-нибудь дикой позе, а сам рисует, рисует… Меня очень удивляет – почему он не пошел в институт искусств, а рванул в медицинский? Он по-настоящему талантлив, насколько я в этом разбираюсь. И в медицине, и в рисовании, и в фотографии. В последнее время увлекся всякими фотошопами – вставляет мои снимки в разные фоны и интерьеры, делает из меня что угодно – от демонов до ангелов. Правда, все в темных тонах – он меня только так видит. Этими снимками и картинками завешана вся стена в комнате, и у меня порой крыша съезжает, когда я болтаюсь на стене напротив и вижу вокруг себя.

Я думаю, Косте нравится не столько процесс, сколько антураж и то, что я, когда надежно зафиксирована, теряю часть своей обычной стервозности и самоуверенности. И он может сделать все, что захочет. Может скроить страшную мину и изобразить злого демона, готового растерзать жертву, а может обнять двумя руками и так стоять долго-долго, пока я не взвою и не начну материться.

Я не боюсь боли… и это скорее плюс, чем минус. В больнице доктор, делая мне пункцию, пришел в ужас, когда увидел, как я внимательно смотрю на иглу, которая входит в мой сустав почти на всю длину, и улыбаюсь.

– У тебя такое лицо, как будто ты сейчас кончишь… (ну, мы с доктором старые приятели, давно знакомы, и он говорит мне все, что ему хочется).

– Представляешь – почти…

– Лорка, ты идиотка…

– Ты не представляешь, насколько прав!

* * *

Но больше всего, разумеется, Косте нравится видеть меня в постели – там его любимое место. Он целует меня, сначала вроде как нежно, потом уже больно, потом так, что вздуваются губы… потом ложится сверху и все смотрит, смотрит… когда я уже готова вот-вот заорать, зажимает мне рот ладонью.

– Тихо… что ты орешь, спятила? Подними руки…

Все, конец свободе… Руки привязаны к изголовью кровати, ноги – к противоположной спинке. Он сам эту кровать выбирал, еще смеялся в магазине: «Может, попробуем, вдруг неудобно?» Представляю…

– Отлично… просто отлично… Слушай, почему в таком виде ты мне нравишься больше, а? – Он отходит и любуется картиной. – Ты даже не представляешь, как это классно смотрится…

Отчего же, очень даже хорошо представляю – я вернулась из Греции, у меня потрясающей красоты ровный загар… Я недавно заново покрасилась в иссиня-черный цвет, и это в сочетании с «мокрой» химией – просто полный кайф, я даже сама себе нравлюсь.

Один минус – в спальне сегодня обитает любимый дядя Кости, запойный алкаш Серега, которого племянник иногда выводит из запоя при помощи капельниц. Обычно Серега не покидает пределов комнаты, если я здесь, но сегодня у него, видимо, форс-мажор. А Костя только установил свет, настроился на работу, и в этот момент распахивается дверь, и на пороге возникает… Серега, пьяным голосом произносящий:

– Котя, племяш, на бутылку бы… – и осекается, увидев мизансцену – на кровати почти голая я, прикованная за руки, а рядом – дорогой племянник, в руках у которого фотоаппарат… – Итить твою мать! Вы что тут устроили, а?! – трезвеет Серега безо всякой опохмелки.

– А ну, на хрен катись! – Костя едва сдерживает смех и в шутку замахивается попавшим под руку ремнем от кофра на дядюшку, который, заметно струсив, выскакивает за дверь и уже оттуда вопит:

– Сатанисты, ити вашу мать!

Костя закрывает дверь на ключ и валится на меня сверху, уже не сдерживаясь:

– Урод! Испортил все! – и хохочет во все горло. – Ты бы видела его рожу, Лорка… полный отпад…

– Слезь с меня, я задохнусь…

– Отличная мысль… – Он встает с кровати и снова лезет в шкаф, доводя меня скрипом до истерики. – Подними голову… – Черт, я ненавижу эту маску, она тесная и вообще… – Супер! Переворачиваемся… – Он отстегивает руки, переворачивает меня на спину, снова застегивает наручники на трубе кровати. – Ноги не буду фиксировать, ага? – Он еще и спрашивает! Да что сегодня такое вообще? Целует меня в живот, и я вздрагиваю – контраст… – А ты все-таки зря оперироваться не хочешь…

– Если ты еще хоть слово вякнешь, я встану и уйду! – шиплю я, и он усмехается, поглаживая меня по груди:

– Как? Трубу вырвешь?

– Да легко!

– Ну, ты-то можешь, кто бы спорил?

Я люблю его руки, не знаю почему, но мне нравится, когда он касается меня руками, а не чем-то там еще.

* * *

Город замер. Слухи о маньяке разносились со скоростью эпидемии гриппа, а количество пострадавших уже могло конкурировать с населением небольшого района. Сашка, возвращаясь с работы, иногда рассказывал мне то, что слышал от приятелей. Убитых не было. Этот странный маньяк не лишал жизни свои жертвы, он получал свое – и уходил, оставляя потерпевших в покое. Сашка говорил, что это какая-то особенная форма психического расстройства.

– Мне кажется, он хочет, чтобы его поймали, остановили.

Я не особенно вникала в это – вообще не люблю ни фильмы, ни книги про подобное, не смотрю сериалы. За время адвокатской карьеры мне доводилось пару раз защищать клиентов, обвиняемых в изнасилованиях, и, к счастью, оба раза это оказывались оговоры с целью наживы либо шантажа. От этого мне как-то становилось легче – все-таки никакой кодекс адвоката не мог бы заставить меня защищать человека, совершившего реальное насилие. Собственно, именно принципы заставили меня отойти от дел и передать бразды правления конторой мужу. Ему всегда была ближе фраза про деньги, которые не пахнут.

В отношениях с Костей я неожиданно для него взяла паузу. Позвонила и сказала:

– Исчезни. Просто сделай так, чтобы я какое-то время тебя не видела и не слышала. Я очень устала, у меня сумбур в голове и в душе, мне сейчас очень трудно. Не усугубляй все.

– Но… потом ты вернешься? – и в его голосе послышалась такая тоска и такое отчаяние, что я на секунду усомнилась в правильности решения.

Закралась мысль сказать, что я передумала, не хочу никаких пауз, но потом что-то внутри велело – не делай этого, оставь все как есть, скажи, что подумаешь. И я сказала:

– Если не будешь давить, то вернусь, – и бросила трубку.

Внутренне я готовилась к тому, что Костя, как обычно, не прислушается, начнет обрывать телефон, караулить у клуба, стучаться в аську и писать длинные жалобные письма, которые ему прекрасно удавались. Но, к моему удивлению, этого не происходило. Шли дни, а он не появлялся. Не могу сказать, что я скучала, но в глубине души все-таки хотела хотя бы услышать голос.

Сашка регулярно «баловал» новостями, стал много времени проводить дома, и это настораживало. Мой муж уже много лет жил параллельной с моей жизнью, и нас обоих это, похоже, устраивало.

Кроме того, в свое время мы с Костей зарегистрировались на одном городском форуме, где в закрытом режиме общались такие же фотографы и модели, как мы. Это было небольшое сообщество, которое иногда собиралось и в реале, чтобы обсудить какие-то вещи, связанные с эротическим фото. С моим характером друзей я там не завела и даже приятельницами обрасти не сумела, но это и понятно. Женская зависть – она такая… Когда мы с Костей впервые посетили такую встречу, оказавшиеся там девицы готовы были убить меня в туалете и похоронить останки в мусорном баке, ну еще бы! Почти двухметровый культурист-красавец Костя был лакомым кусочком для любой женщины, а уж его умение фотографировать делало его почти Богом в глазах моделей. И они наперебой стали предлагать себя, не стесняясь ни меня, ни даже собственных фотографов. Меня это смешило – я была уверена в себе и в Косте, мы слишком давно вместе, чтобы какая-то деваха могла стать причиной нашего разрыва. Костя, в общем-то, тоже никак не реагировал, хотя, безусловно, был польщен. Он даже показывал мне письма, которыми его закидывала одна особо рьяная мадам с пышными формами. Ник ее на форуме был Барбита, и над этим Костя довольно жестко издевался – мол, Барби-переросток. И вот как раз в тот момент, когда я решила отдохнуть от Кости, эта самая Барбита и разразилась на форуме рассказом о том, как провела на днях «исключительную фотосессию с самим Мастером Константином».

Не скажу, что я испытала укол ревности. Я просто не поверила в это. Слишком уж хорошо я знала Костю, чтобы заподозрить его в таких делах у меня за спиной. Удивило другое – зачем она врет, если я легко могу опровергнуть эти слова? И Костя может тоже. Странные существа – женщины.

– Помоги мне… я не могу так больше, я не знаю, что делать с этим…

– Успокоиться и не истерить. Когда это началось снова?

– Недавно… я держался, много лет держался, делал все, как ты советовал. Помогало, а тут вдруг… снова…

– Возьми себя в руки. Кто-то знает, где ты?

– Нет…

– А она?

– И она. Тем более – она! Что я буду делать, когда она узнает, если узнает, а?!

– Хватит. Прекрати эту куриную истерику, смотреть противно.

– Помоги мне…

Тяжелый вздох, щелчок зажигалки, долгая пауза.

– Иди к столбу.

* * *

Моего запала хватило примерно на две недели. Все это время я себя чувствовала не в своей тарелке, не находила места, много курила и вообще сделалась дерганой и нервной. Сашка даже замечаний по поводу неизменной сигары в пальцах не делал, хотя обычно ругал. Сам он снова стал задерживаться на работе, пару раз являлся под хмельком, объясняя свое состояние расплывчатой фразой «посидели в бане с ребятами». Будь я чуть менее погружена в свой внутренний мир, непременно бы заподозрила неладное, но мне было не до Сашки с его фортелями. Зато моя мама била во все колокола – ей казалось, что мы непременно разведемся и случится это буквально на днях. Никакие доводы ее не убеждали, и она очень боялась, что я останусь одна.

На самом деле ни о каком разводе речь никогда не заходила – мы с Сашей научились жить, не мешая друг другу и даже создавая некую видимость благополучной семьи. По сути, у нас не было причин для развода – мы не ссорились, не делили ничего. Просто за двенадцать лет привыкли, наверное, и подустали. Бывает…

И вот, когда я уже была совсем невменяема от самокопания, явился Костя. Он позвонил так, как будто мы не расставались:

– Привет, заинька. Ну, как ты там?

– Костя… Господи, Костя…

– О, смотрю, расставание пошло на пользу! Ты была права. Я чуть с ума не сошел от тоски, вот, сегодня решился – позвоню. Ответишь – значит, все хорошо будет.

– Ты… хочешь увидеть меня?

– Ты еще спрашиваешь? Собирайся, я заеду через полчаса.

Мне уже было все равно, что подумает, вернувшись с работы, Сашка – я лихорадочно натягивала кожаные брюки и белую водолазку, застегивала сапоги и буквально на бегу попадала в рукава пальто.

Господи, какой же он красивый… всю дорогу до квартиры я сидела в машине боком и рассматривала его лицо. На фоне смуглой кожи выделяются голубые глаза. И черные волосы подходят к ним, придавая лицу какую-то загадку. Мне очень нравится, как он чуть прикусывает нижнюю губу, ведя машину… И какие у него ресницы…

– Не могу понять – ты на самом деле так соскучилась, что изучаешь меня как под микроскопом? – усмехнулся Костя на перекрестке, когда мы пережидали красный сигнал светофора.

– Ну, я не совсем уж бесчувственная…

– Тогда поработаем немного? Есть заказик…

В последнее время Костя ухитрялся находить каких-то, как я это называла, «воинствующих извращенцев», которые платили деньги за снимки «под заказ». То есть заказчик присылал подробный сюжет, а мы уже воплощали его в фотографиях. Эти деньги я называла «грязными бабками» и никогда не брала того, что причиталось лично мне. Костя же поступил просто: открыл счет на мое имя и вносил эти деньги туда, говоря, что они вполне могут пригодиться мне – при моих-то проблемах со здоровьем. Я не отказывалась, но принципиально не брала со счета ни копейки.

И сегодня я не смогу ему отказать. Я слишком соскучилась по его рукам, по его телу, поэтому буду делать все, что он скажет.

…Зря. Зря я так слепо доверяю ему. Костя совершенно не умеет держать слово. Я прочитала сценарий фотосессии, и мне не понравились финальные моменты – на них в кадре появлялась плеть и следы от нее. Я не сторонница подобных игр, даже если глубоко внутри себя и хотела бы, наверное. Нет – и не с Костей. Я так и сказала – не буду это делать. И он согласно кивнул – мол, конечно, заинька, как ты скажешь. И, разумеется, когда я расслабилась, он тут же и врезал мне по спине, да так, что порвал не успевший еще полностью затянуться рубец.

Я завизжала, забилась от боли, а Костя, поняв, что переборщил, тут же сжал мои руки и начал покрывать поцелуями лицо:

– Все-все, заинька, прости, родная…

– Ты идиот?! – мычала я, пытаясь вырваться. – У меня рубец лопнул, мне больно!

– Я сейчас все обработаю, ничего не будет.

Он побежал за аптечкой, оставив меня на кровати, простыни которой уже успели слегка пропитаться кровью. Вернулся Костя с флаконом перекиси.

– Не ори! Я потихоньку!

Да конечно – потихоньку, льет прямо из флакона! Краем глаза вижу, какая у него при этом морда… Нет, этот человек способен ловить кайф даже от медицинских манипуляций – на работе, наверное, просто кончает, когда перевязки делает…

– Укольчик сделать тебе обезболивающий?

Я сдуру соглашаюсь. Он колет мне кетонал, сам уходит на кухню курить, а я лезу в аську, чтобы хоть немного отвлечься. Мы весело болтаем с тремя людьми, и я незаметно засыпаю – кетонал меня всегда выключает из жизни минут на тридцать.

Открываю глаза – и что я вижу?! Костя сидит спиной ко мне, на коленях у него ноутбук, и он пишет в моей аське! Это перебор! Я пинаю его ногой в спину, получаю по лицу, ноут летит на постель, а Костя – из комнаты. Я слышу, как поворачивается ключ… Сволочь, мне же нужно на работу!

Ногой я достаю ноутбук, начинаю читать, что и кому он написал. Урод… сбылась мечта идиота – пообщался с Геллой, моей подругой по переписке! Идиот! Так-с… что еще и кому он успел написать? Одна из собеседниц без лишних разговоров послала моего любовника по известному адресу, велев прихватить ведро вазелина. М-да, с чувством юмора все прекрасно… Ну, Вике, кажется, ничего не написал – не нашел, к чему прицепиться, и кто такая Вика – понятия не имеет. Замечательно…

Взрываюсь и пишу Гелле всякую ерунду – во мне просто кипит все от злости. Костя – идиот! Не читай на ночь «Жюстину»! И вообще де Сада не читай! Он тебе мозг разъедает!

Уф… кажется, меня отпускает… Но как мне на работу попасть, граждане? Я даже одеться не смогу – ну, джинсы-то натяну, а дальше? На спину-то нужно хотя бы заклейку сделать, а самостоятельно я не справлюсь. Кошмар…

Он возвращается в половине шестого. Молча берет салфетку и лейкопластырь, делает повязку на рану. Я лихорадочно одеваюсь, сую даже не выключенный ноут в сумку, натягиваю сапоги, пальто и собираюсь уже уходить, как вдруг меня какой-то черт толкает под локоть… Я перевешиваю сумку на другое плечо, беру плеть и со всей дури вытягиваю расслабившегося Костю по спине. Он орет от неожиданности и от боли – забыл, что нельзя ко мне спиной сидеть… Но едва он кидается ко мне, чтобы воздать по заслугам, как я, вообще уже ничего не соображая, бью его плетью по лицу… Он зажимает лицо руками, а я во весь опор бегу из квартиры. Прихожу в себя только на площадке первого этажа – ну, я спортсменка – на каблуках с шестнадцатого бегом… В руке плеть, и это вообще меня добивает. Я начинаю истерично хохотать, потом сую орудие в мусоропровод и выхожу из подъезда. Благо до работы всего пять минут на такси…

* * *

Ну если я думала, что Костя успокоится на этом – то я слишком плохо разбираюсь в людях…

Сижу на работе, время к семи. Звонок по телефону – муж. В командировку, видите ли, он уже едет – на своей машине уперся, хотя ехать почти сутки.

– Ты почему раньше не позвонил?

– Закрутился, не успел. Решил – по дороге наберу. Я ненадолго, вернусь через полторы недельки максимум. Клиент хороший, денежный, а дело, кажется, плевое.

Ладно… Тем лучше для меня – хоть спину подлечу спокойно.

Заканчивается урок у второй группы, я сижу себе в кабинетике – кофеек, сигарка, все дела… Вдруг дверь кабинета распахивается – и на пороге Костя с искривленной от злости рожей. Я так опешила, что даже со стула встать не смогла. Он же хватает меня за плечи и трясет, как грушу:

– Ты… ты… я тебя…

– Слышишь, ты, ненормальный! Руки свои убери от меня, иначе я сейчас заору – и костей не соберешь! У меня тренеры – парни крепкие, могут помять.

– Не угрожай мне, слышишь – никогда мне не угрожай, ты, сучка! Ты сейчас оденешься и со мной пойдешь!

– Ни фига!

Раз-раз – по щекам, только голова туда-сюда.

– Я сказал – быстро шмотки свои бери! Не вынуждай меня опускать тебя прямо тут, при твоих мальчиках!

– Да попробуй только!

Он хватает меня за горло. Только этого не хватало…

– Убери руки, я сама пойду.

– А сразу ты не могла так сделать?

Он вынимает у меня из пальцев сигару, прикладывается к ней пару раз:

– Фу, что за понты у тебя такие? Сама с эту сигару толщиной, и такая хрень во рту! Ты чего взъелась на меня сегодня? Чуть по глазу не хлестнула! – демонстрирует след от плети на щеке и виске – в самом деле, чуть выше и правее – и в глаз бы…

– Я же просила – не беси меня!

– Я ничего не сделал такого, чтобы ты так взбесилась.

– Ты считаешь, что имеешь право лезть в мою жизнь? Контролировать мои разговоры, мое общение? Зачем ты полез в аську?

– Мне было интересно, о чем и с кем ты ухитряешься трепаться, когда не общаешься со мной. И особенно меня интересовал один твой разговор – знаешь, с кем?

– Знаю – и что? Она тебе объяснила?

– Очень вежливая девушка, чего вот о тебе не скажешь.

– Сильно хочется казаться круче? – Я уже оделась и пытаюсь натянуть сапог. Но он никак не желает натягиваться на кожаные брюки, я нервничаю.

Костя берет мою ногу и сам начинает тянуть узкое голенище вверх. Я не могу удержаться от злой иронии:

– Негоже вам, господин крутой фотограф, так опускаться! Я сама в состоянии обуться.

– Да хватит тебе, – морщится он. – Что ты даже от слов-то так бесишься?

– Да я не от слов бешусь – я бешусь от твоего отношения. Ты путаешь понятия – никакого…

– Знаю-знаю, мне твоя подружка все объяснила – мол, повезло мне, что такая девка и все такое… Хорошо, я же сказал – не буду больше!

– Не пробуй давить на меня морально, мне это не нужно и, более того, противно. Это меня бесит, понимаешь? Бе-сит!

Он обнимает меня и прижимает к себе, пытаясь поцеловать:

– Ну, успокойся, заинька, я же сказал… больше не буду пробовать даже. Поедем, я там ужин заказал… потом отвезу тебя домой.

И тут я неожиданно радую его так, как он даже не ожидал:

– А я могу домой не ехать сегодня. И всю ночь могу с тобой провести, если, конечно, ты не против.

– С чего бы?

– Муж уехал. Я практически свободна по вечерам на полторы недели.

Он без лишних слов снимает с пояса джинсов мобильник и звонит жене:

– Я сегодня подменяю Юрку, не жди. А завтра мои сутки.

Она что-то кричит, я не прислушиваюсь – мне совершенно неинтересно. Его семья – его головняк, я же свои проблемы на него не вешаю.

– Слушай, дорогой, а ведь ты сволочь… – тяну я, когда он убирает телефон на место.

– Ой, молчи, а? Поехали!

Да, нет смысла терять драгоценное время…

Дома – ужин… Второй подвиг за три дня – Костя заказал суши. Отлично… Но без выкрутасов, разумеется, он не может и не хочет. Появляется виниловый комбинезон, в который я не влезаю, а проскакиваю – с недавних пор он стал мне прилично великоват, хотя считается, что винил не может быть большим. Может – если раньше вы весили килограммов шестьдесят, а теперь всего сорок с небольшим. Ладно – мальчик любит, когда я вся скользкая и блестящая… Пить саке боюсь – неизвестно, что он там еще изобретет, а алкоголь лишает меня инстинкта самосохранения, это совершенно ни к чему.

– Заинька… давай сегодня просто секс – и все… Никаких съемок.

– Ты сейчас пал в моих глазах так низко, что даже не представляешь! Тебе осталось только вылизать мои сапоги.

– Хочешь – я могу.

Сдурел, родимый… Я на него смотрю и понимаю – сейчас все, что я скажу, он сделает. Очень подмывает сунуть ему сапог к лицу. Но ладно – пощадим, а то совсем унизится.

– Не надо, я же не люблю этого.

Но ему определенно хочется сделать что-то, на что в обычные дни он просто не способен. Встает на колени и расстегивает молнию на комбинезоне между ног. Сволочь, я подавлюсь суши…

– Костя, не надо…

– Ш-ш-ш! Тихо, – мычит он снизу. – Не мешай мне…

Я кончаю так, что в голове все плывет и путается. Вот гад – такой талантище скрывал… И такая рожа довольная…

Я кое-как доползаю до постели и растягиваюсь с ноутбуком. Он убирает со стола и ложится рядом:

– В аську?

– Пока нет. А что?

– Хочу извиниться.

– Попозже. Выйдет Гелла – извинишься. Не мешай, я немного поработаю.

Он откатывается и включает телевизор, а я погружаюсь в составление расписания занятий на следующий месяц.

* * *

Не хочу просыпаться. Просто не хочу – еще рано, рано… На часах – три часа ночи, ну что за зверство?! Я и уснула-то всего на час…

– Костя, не надо…

– Вставай-вставай… хотя нет, погоди…

Он быстро, словно опаздывает на поезд, кончает и сразу же поднимает меня на ноги. Я шатаюсь и чуть не падаю.

– Давай-давай, иди сюда. – Он тащит меня к стене и вскидывает мои руки к кольцам. – Ну, постой ты хоть минуту, мне же неудобно… – но я болтаюсь, как тряпка, – хочу спать…

Наконец он все-таки ухитряется зафиксировать меня так, чтобы я наверняка не упала и не вывихнула опять чего-нибудь. Костя целует меня в шею, спускается по груди губами, целует. Черт, я уже снова хочу, хочу…

– Э, нет, подруга, так не пойдет, – он прекрасно знает мою манеру закидывать назад голову и закатывать глаза, особенно когда мне хорошо. – На меня смотри, я сейчас фотоаппарат возьму… Хорошо тебе?

Господи, ну не порти ты все словами! Я с трудом поймала настроение и поняла, чего ты хочешь…

Он не останавливается, то ласкает, то вцепляется со всей силы в губы, причиняя боль, потом снова гладит нежно… Я сейчас сойду с ума… еще минута – и я… да… вот так, да… не останавливайся… А-а-а-а! Он убирает руку, улыбается, глядя на меня – я зла до умопомрачения, была так близко к развязке – и вот тебе… Он садится в кресло, подвигая его ближе ко мне, и подносит к лицу руку, пахнущую мной:

– Заинька… ты такая классная сегодня… Может, тебя нужно чаще злить? Ты тогда просто с катушек слетаешь… – Он смотрит на меня с таким довольным видом, что я злюсь еще больше. – Погоди-ка… – Он встает и направляется к шкафу, достает оттуда кляп. Такую штуковину я уже видела где-то, не могу вспомнить, правда… – Ну-ка… ротик открой… – Сначала он целует меня долго-долго и только потом засовывает шарик кляпа. Мне никогда это не нравилось, скажу честно… – Вот так… а то весь дом перебудишь, людям-то на работу завтра…

Он снова садится в кресло, закуривает и смотрит на меня как-то странно.

– Лора… сейчас все замечательно – ты молчишь, и я тебе скажу все, что хочу. Потом – завтра – сможешь сказать все, что захочешь ты, но сейчас я буду… Я тебя, сука ты, люблю, так люблю, что не знаю даже, как с этим быть… Мне ничего уже не надо – сама видела, ты только заикнулась, что можешь остаться – и я все сделал, чтобы с тобой быть. И все время с тобой буду, пока ты сможешь… Я не могу уже без тебя, мне необходимо вот это все – ты, примочки твои сумасшедшие… Я все буду делать так, как хочешь ты…

Я мычу и дергаюсь – мне жутко неприятен этот разговор, его слова, да все… Он опять портит такую хорошую ночь своими излияниями. Да, я жестокая сука, но мне безразличны его переживания – до звезды они мне! Я не люблю этого надрыва, патетики вот этой, пафоса… Проще надо быть – живи, как есть, не выдумывай ничего…

Костя словно опомнился, встал и приблизился ко мне:

– Да все, я не буду, обещал ведь. На меня смотри! – приказывает он, поднимая глаза, а сам все целует, заставляя меня извиваться. Я пытаюсь сделать вид, что еще не готова – вдруг проскочу, но Костя начеку – едва только я, не выдержав, закатываю глаза, как он тут же останавливается и закуривает. – Курить хочешь? Потерпи, не дам пока. Да и сигару засосала уже.

Покурив, он поднимается и прижимается ко мне всем телом. Я чувствую запах табака, его губы на мочке уха, руку на груди. Я перевожу взгляд в сторону – на часах уже половина пятого… Полтора часа… И когда кончится, неизвестно. Затекают челюсти, я пытаюсь поймать взгляд Кости, но он как нарочно смотрит в другую сторону. Наконец ему, кажется, самому наскучило щелкать затвором фотоаппарата, и он отбрасывает его, снимает меня с колец. Из препятствий остается только кляп, но и его Костя убирает, уложив меня на кровать. Рот еле закрывается, я привыкаю к ощущению свободы и возможности двигать языком:

– Костя… пожалуйста…

– Нет…

– Я тебя умоляю… я сейчас умру…

Стягиваю с него плавки, касаюсь губами – и теперь уже он стонет, вцепляясь руками в простыню, чтобы не вцепиться мне в волосы.

Падаем в изнеможении на кровать, и Костя тяжело дышит – я вижу в темноте, как вздымается его грудь. Я беру его руку и подношу к губам – ну, умею я отыграть, если надо, чего уж там…

Костя переворачивает меня на бок, сам ложится сзади и прижимается всем телом:

– Спи, уже утро…

Он засыпает почти мгновенно, а я еще долго лежу в его объятиях, не понимая, хорошо мне или плохо. Очень хочется курить, и я осторожно выбираюсь из его рук. Свет уличного фонаря пробивается через неплотную штору, освещая спину Кости, и я вдруг вижу множество почти заживших уже тонких рубцов.

* * *

За что я люблю свою работу – мне не надо вставать утром. Это такой плюс…

Мы спим часов до десяти, пока уже через жалюзи не начинает нестерпимо светить солнце. Я открываю глаза и в первый момент даже не сразу понимаю, где я и с кем. Такое у меня однажды было…

Единственный раз в жизни я напилась до такого состояния, что уехала с дискотеки с парнем и осталась у него на ночь… Можно даже не уточнять, что этим парнем был Костя, а я как раз удачно развелась. Ко мне приставал какой-то его женатый друг, нес какой-то бред, Костя мрачнел, я напивалась. Не помню, как мы поехали домой, помню, как возле моего подъезда я вдруг ответила согласием на предложение Кости поехать к нему. Что было в промежутке между этим и последующим пробуждением – не помню. Костя говорит, что я ему открыла много нового… До сих пор не знаю, что именно, хотя подозреваю, что как раз тогда я и сообщила ему о своих пристрастиях.

Сегодня у меня дежавю… Костя лежит на спине, руки вскинуты за голову, и я вдруг чувствую, что дико хочу его – вот прямо сейчас, такого – полусонного. Ныряю под одеяло – о, ну там все в порядке… Через пару минут он уже просыпается и тянет меня за плечи к себе:

– Интересно, ты мужу «доброе утро» тоже так говоришь?

Та-ак, вот этого не надо было произносить… Но он тоже видит, что перегнул, поспешно впивается мне в рот губами, а рукой – в грудь.

– Заинька… не сердись, ладно? Спросонья чего только не сболтнешь… Ну-ка, спину покажи.

И эта фраза мгновенно возвращает меня к тому, что я увидела ночью.

– Костя, что у тебя на спине?

Он вздрагивает всем телом:

– Что?

– У тебя на спине какие-то полосы.

– Отлежал, наверное. Не бери в голову, заинька, это ерунда.

Но он как-то уж слишком поспешно встает и набрасывает рубашку.

После завтрака я лежу на кровати и философствую. Настроение офигительно-прекрасное, все счастливы и все такое… Я разглагольствую о степени доверия, Костя сидит за компом и роется в Интернете.

– Вот смотри: если бы я тебе не доверяла, то и не было бы ничего.

– Почему?

– Да потому! Я тебя сто лет знаю, и ты меня тоже. То есть мы можем с тобой обсудить любой момент и договориться, так? Есть же вещи, которые лично я никогда не стану делать.

– Их слишком много, этих вещей, – бурчит Костя, увлеченно рассматривая что-то на экране монитора.

– Неправда! Просто мы с тобой четко очертили круг, за который нельзя выходить. Но мне кажется, если бы ты знал меня чуть хуже, чем сейчас, то непременно постарался бы перешагнуть через это, и тогда все – доверия нет, дальнейшие отношения просто исключаются.

– Ой, любишь ты во все туману напустить! А Джеральда вспомни…

Я прикусываю язык: точно – Джеральд… Но там не было отношений – какие, к черту, отношения с человеком, которого знаешь неделю? Зато какая фотосессия была… До сих пор вспоминаю как сказку… Кстати, Костя меня напрасно сейчас подколол – это была его идея, его друг, и вообще, не надо валить все в одну кучу.

Года два назад это было… Да, точно, – в октябре. В это время мой муж обычно уезжает в Турцию на десять дней. Мне тамошний климат категорически противопоказан, поэтому я бываю там раз в три года. Соответственно, у меня есть десять дней, в течение которых я могу делать, что хочу. Ну и делаю, разумеется.

Тогда Костя прискакал какой-то возбужденный, нервный и взбудораженный. Я удивилась:

– Ты чего такой?

– Да представляешь… приятель приехал, сто лет не виделись, теперь даже не знаю, как быть…

– А что тут знать? Общайтесь, я вам мешать не собираюсь. Я работаю, между прочим, это ты у нас в отпуске.

– Между прочим, из-за кого это я оставил себе десять дней в октябре, а? Не из-за тебя?

– Даже если это так – то что? Это не я привезла сюда твоего приятеля.

Костя смотрит на меня как-то странно, что-то мне не нравится в его взгляде… Так и есть – подходит сзади, обнимает и засовывает руки под водолазку.

– Костя, что тебе надо, а? – подозрение мое крепнет с каждой секундой.

– Ничего, дорогая, ничего…

Но у Кости явно что-то припасено… Уже в машине он разворачивается ко мне и говорит:

– Слушай, а ведь я тебе сейчас не всю правду рассказал.

Ой, вот кто бы сомневался – только не я! Прекрасно знаю, что он частенько мне врет.

– Короче, приятель мой, Джеральд… словом, как тебе сказать…

– Что ты мнешься, как баба на сносях? – злюсь я, в душе уже понимая, что подвох какой-то определенно есть.

– Ну-ка, подвинься сюда, – просит Костя ласковым голосом, я высовываюсь между сиденьями и получаю пощечину: – Ты опять забылась? Так вот, значит… Джеральд приехал специально, мне заказ классный подкинули, настоящий «хард», без дураков, жесткий, но нужен третий. А я только ему могу доверить тебя.

– И ты, сука, решил, что я соглашусь на «хард»?! Да еще с кем-то третьим?! – Вторая пощечина, сопровождаемая тяжким вздохом:

– Ничего ты не понимаешь…

Костя закуривает и продолжает:

– Ты просто подумай сама… вдруг тебе понравится? Заметь – я тебя пока уговариваю, а не ставлю перед фактом.

– Вот спасибо, что разрешил мне самой решить, стоит подставляться незнакомому мужику или нет!

– Я не разрешил решить, я попросил подумать – это разные вещи, – Костя произносит это с усталой интонацией учителя, вдалбливающего простую истину дебилу-второгоднику.

– То есть, что бы я ни сказала, фотосессия все равно будет? – уточняю я.

– Лор… ну, чего ты обостряешь, а? Я ведь по-хорошему…

– Ни фига себе – по-хорошему! А по-плохому тогда как?! Между прочим, если ты вдруг не заметил, это мое тело, да? И только мне решать, что с ним будет!

– Ну что ты бесишься, а?

– Да, разумеется – с чего бы это?

– Ты боишься, что ли?

– А что – у меня есть основания этого не делать?!

– Есть. Я тебе отвечаю – ничего с тобой не случится.

– Да ты за себя не можешь ответить – вечно косяки какие-то! А тут совершенно чужой мужик!

– Да я Женьку знаю с пяти лет, у нас родители дружат всю жизнь! Он просто сейчас в Иркутск переехал!

Я понимаю, что уговорить его мне уже не удастся – если Костяну что-то втемяшилось в голову, то это все – пиши пропало. Но и меня можно понять… я жутко боюсь, потому что представления не имею о человеке, который будет прикасаться ко мне, да не просто так прикасаться… Это все-таки не пять рублей одолжить, как Костя этого не понимает?! Меня всю трясет от злости, у меня сейчас только одна мысль в голове: как мне из этого выпутаться. И тут Костя меня добивает. Достает из бардачка пакет и бросает мне на колени:

– Зацени работу.

Я с ужасом обнаруживаю там свои фотографии в полном фетишном антураже – но с лицом, повернутым четко в объектив.

– Красиво? Думаю, что муж твой тоже оценит.

Мне мгновенно становится все понятно. Я попала в ловушку, из которой теперь будет сложно выпутаться – этих фотографий вполне хватит, чтобы уничтожить мой брак, мою репутацию, мою жизнь. Муж, мама…

– За… за что?! – выдыхаю я, чувствуя, как глаза наполнились слезами.

– Ну-ну, не плачь, – он забирает фотографии, – я же сказал – веди себя правильно, и никто, кроме меня, этих снимков никогда не увидит. Все просто.

– Костя… как ты можешь…

– А как еще я могу удержать тебя, скажи? Да, мерзко, противно, шантаж! Но мы с тобой уже глубоко увязли в этом, заинька. А мне сейчас очень нужны деньги.

– Возьми то, что лежит на моем счете.

– Нет, родная. Во-первых, это твои деньги, и я к ним не прикоснусь. А во-вторых, это не та сумма.

– Зачем тебе столько денег?

– Это мое дело.

Незаметно доезжаем до дома. Костя крепко держит меня за руку, словно боится, что я сбегу. А я, кстати, уже практически готова была прямо из машины рвануть, да он вовремя двери заблокировал. Чувствую себя лисой в капкане. Остается только лапу отгрызть, но и это мне недоступно…

С порога Костя начинает меня раздевать.

– Меня бесят твои волосы, – сообщает он попутно. – Ну как можно ходить с этими веревками, а?

«Веревки» были сделаны в Австрии во время последнего визита туда в гости к подруге, стоили дичайших, по нашим понятиям, денег, потому что это – какая-то дорогая синтетика, имитирующая натуральные волосы почти на девяносто процентов. Но Костяну не нравится. Ха-ха, тут они с моим мужем солидарны на все сто – тот тоже вопил что-то насчет ведьмы из Блэр. Ну, похожу еще месяцок, потом сниму.

– Хочешь, я их в «шишку» соберу?

– Ты еще косу заплети, как Юлия Тимошенко! – фыркает он. – Подожди, я сам…

Ему бы дочку, мне кажется, он бы с нее пылинки сдувал. Но у него сын.

Он собирает мои волосы в хвост на макушке, закручивает каким-то шарфиком – точно, мой шифоновый платок, я его потеряла, блин…

– Вот так… а то мешают все время. Ты обо мне совсем не думаешь, даже не подозреваешь, что мне тоже больно оттого, что больно тебе. Я же тебя люблю, бестолковую.

– Почему это бестолковую? – Я открываю глаза и прислушиваюсь к ощущению – прошло внутри или нет.

– Да бестолковую – какую же еще?

Он берет мои руки и долго рассматривает запястья. Я молчу. Понимаю я все прекрасно, но сделать с этим ничего не могу, хотя всякий раз испытываю угрызения совести, видя, как сильно он пугается моих обмороков от перенапряжения, моих периодически порванных зубами губ (кстати, вот это последнее его жутко заводит, у него прямо глаза вспыхивают, как у маньяка). Почему-то вдруг мне становится его жалко, и я беру в ладони его лицо, целую и шепчу:

– Прости меня… я постараюсь больше так не делать…

– Да не надо стараться, понимаешь? Надо просто голову включить и подумать хоть раз не только о себе. Все, проехали… Я же еще поэтому с Джеральдом замутил, что хочу понять, как мне научиться контролировать тебя полностью.

– Да не выйдет у тебя, как ты не понимаешь? – я глажу его по лицу руками, и он ловит их и целует.

– Почему?

– А ты не знаешь? Потому что тебе это не по силам, дорогой.

– Я тебя сейчас ударю, – шепчет он.

– Да бей – в чем проблема-то? Просто это правда, и ты из-за этого бесишься.

– Лор… я на самом деле ударю сейчас!

– Костя – ударь, ничего не изменится!

Он отпускает меня и садится за стол напротив.

– Дай руки, – ну, конечно, эстет несчастный! Наручники ему понадобились, сейчас вытащит свой фотоаппарат и начнет вокруг меня скакать – руки в металлических браслетах крупным планом.

Вы когда-нибудь пробовали есть со скованными руками? Забавное ощущение, между прочим. Я, мне кажется, даже в тюряге теперь не пропаду со своими навыками – я и маникюр могу сделать в таком положении.

– Винца не хочешь?

– Не хочу.

– Ну, скажи! – Он смотрит умоляюще, и я знаю, каких слов он ждет от меня сейчас.

– Нет…

– Сука! – Костя вскакивает, отшвыривает стул и обходит меня, чтобы не видеть лицо. Я не плачу – даже не знаю почему. – Зачем ты злишь меня?! Что я делаю не так, чтобы заслужить такое отношение, а?!

Я поворачиваюсь и смотрю в потемневшие от злости глаза Костика, виновато опускаю голову. Я не могу… ну, не умею я!

Он стягивает джинсы и за хвост притягивает мою голову. Я просто физически чувствую, как он зол…

– Сиди спокойно, я сам! – прекрасно знает, я не люблю, когда «он сам». – Я тебе сказал – не шевелись! Да… вот хорошо…

Меня переполняют злость и досада – он опять меня изнасиловал, и не столько физически, сколько морально, а этого я терпеть не могу.

Довольный, он вытягивается на кровати, а я так и сижу у стола и чуть не плачу. Костя дотягивается до фотоаппарата на тумбочке, лениво наводит на меня объектив:

– Ну, улыбнись, ты так красиво улыбаешься, когда злишься…

Значит, понимает, что я недовольна. И даже понимает, чем именно. Раздается звонок в дверь, я дергаюсь от неожиданности, а Костя вскакивает и натягивает джинсы:

– Джеральд пришел!

– Сними наручники.

– Зачем? – искренне изумляется он, и я просто визжу от гнева:

– Ты, сволочь!

Он дает мне пощечину и улыбается:

– Да ну? Погоди, я дверь открою…

– Костя! Ты не понимаешь, да?! – Он возвращается из коридора, отвешивает мне еще оплеуху:

– Ну ведь просил – не дерзи мне! Ты что орешь – стесняешься, что ли?

– Я тебя прошу – пожалуйста…

– Уже лучше, но все равно не то.

– Костя…

– Все, моя дорогая, не плачь. – Он целует меня, но руки не освобождает.

Уходит открывать дверь, и я в бессильной ярости ору во все горло. Это только Костя такой извращенец или есть еще придурки? Но если он ждет, что я тут рыдать буду, – хрен, не дождется!

В комнату он возвращается не один – с ним высокий мужик таких габаритов, что у меня резко поубавляется прыти… Если это тот, о ком я думаю, то все – я ни за что не вынесу… У него ручищи – как у рубщика мяса на Центральном рынке… И вид как раз для съемок в жестком порно.

– Вот знакомься, Джеральд. – Костя кивает в мою сторону, и в меня упирается тяжелый взгляд карих глаз.

– Хорошая девочка… молодая? – хриплым голосом спрашивает он, и Костя усмехается:

– Нет, Джер, ровесница моя.

– На три года моложе, значит… Отлично сохранилась. Может, отпустишь пока – что за разговор из такой позиции?

Костя снимает наручники. Не говоря ни слова, я ухожу в ванную и там долго реву, сидя на бортике и глядя на свое отражение в зеркале. Как мне выпутаться? Что теперь делать? С помощью этих снимков Костя может заставить меня делать все, что угодно. Мне очень страшно. Но почему-то в прямом взгляде Джера я не уловила никакой угрозы. Он смотрел с любопытством и в какой-то момент даже с жалостью – или мне просто так показалось?

Я успеваю принять душ и, когда возвращаюсь, застаю мужчин за столом. Замечаю бутылку водки и перевожу дух – значит, сегодня ничего не произойдет, – не занимаются этим на пьяную голову.

– Садись сюда, – Костя хлопает по подлокотнику своего кресла.

Я сажусь, и он тут же обхватывает меня за талию, а свободной рукой протягивает фужер с вином:

– Держи… – Он обмакивает палец в вино и проводит по моим губам. Я еле сдерживаюсь, чтобы не тяпнуть его зубами. – Ну что, Джер, – нравится?

Я чувствую себя куском мяса на базаре, потому что Джеральд рассматривает меня в упор и, кажется, даже видит то, что скрыто под белым обтягивающим платьем. Хотя оно мало что закрывает…

Что-то мне уже не кажется, что он нормальный… какой-то он странный, и чем дальше, тем сильнее я его боюсь. Как мне уговорить Костю отказаться от этой безумной затеи, я не знаю… Но и то, что испытать на себе его руку я не хочу – факт (кстати – он реально рубщик мяса… ну и интуиция у меня…).

Ночь, такая темная и как будто липкая на ощупь. Такая же липкая, как кровь на ладонях. Как чужой страх, которым он пропитался насквозь. Но именно это ощущение чужого страха, власти над чужим телом так заводит. Как же прекрасны эти широко распахнутые от ужаса глаза, как прекрасны эти губы, с которых срываются мольбы о пощаде… Это позволяет ему чувствовать себя вершителем чужой судьбы: захочет – и оставит жить. А может ведь и не захотеть. Ему хочется прошептать ей на ухо: «Прости меня, милая, я ничего не имею против тебя», но нельзя. Нельзя, чтобы она слышала его голос. Она и так никогда не сможет его забыть, потому что как забыть то, что произошло между ними только что? Он ведь почти любил ее… как ту, что нужна ему постоянно. Как ту, что не отвечает взаимностью…

* * *

Джеральд меня то пугает, то удивляет до онемения. Он постоянно рядом, все время. Нет, ну я понимаю – они с Костей друзья и все такое, но я-то при чем? Почему я должна постоянно находиться вместе с ними? Я бы в салон съездила, маникюр поправила, например. Но нет – я даже домой заскакиваю только переодеться. Хорошо еще, клуб работает как часы – старший тренер с тремя молодыми вполне справляются со всем. А то было бы мне счастье…

Костя обалдел совершенно – корчит из себя крутого, в связи с чем под верхней одеждой на мне никогда нет белья (а октябрь за Уралом – это вам не в средней полосе России и тем более не в южной ее части, кстати). Я не могу понять смысла этой нелепой акции. Неужели Костя думает, что все это как-то поднимет его вес в моих глазах? Да ни в жизнь. Джеральду, кажется, это тоже не особо нравится, потому что вчера в ночном клубе он задержал меня в темном углу и обнял, зажав ладонью рот:

– Тихо… я ничего тебе не сделаю… Ух ты… какая нежная… Ну-ка, посмотри на меня… Испугалась? Все? Прошло? – Он легонько шлепает меня по щекам, дует в лицо. – Что же за игры у вас такие?

– Нормальные, – бурчу я, отталкивая его руки, но Джеральд настойчивый:

– Я тебе что, совсем не нравлюсь?

– А должен?

– Я так понял, что по сюжету мы с тобой… ха-ха-ха… Посмотри на меня. – Он поднимает мою голову за подбородок.

Ну, что я могу сказать… Не знай я, кто он есть, вполне возможно, что он привлек бы мое внимание. Я люблю таких – больше похожих на животных, чем на мужчин. Что за первобытные привычки у меня…

Так вот, о Джеральде. Он, конечно, страхолюдный, и шрам во всю щеку – безобразный рубец от пореза… но что-то есть в нем такое… притягательное. Я бы с удовольствием оказалась с ним наедине на пару часиков – думаю, что мы нашли бы чем заняться…

– Ну, что молчишь? – Он перемещает руку на мою шею, поглаживает пальцами.

– А что я должна сказать? Да, по сюжету мы с тобой «ха-ха-ха».

– Костя идиот, – качает он головой. – Зачем он делает это с тобой? Не нашел никого другого? Тебя ведь тошнит от этого.

– Тебе не понять, – хрипло говорю я, хотя он не сжимает пальцев и дышать я могу свободно.

Господи, какая я… я ведь его хочу, оказывается…

– Джер… не надо…

– Да, пока рановато, – соглашается он и отпускает меня. – Идем.

Костя сидит за столиком и напряженно смотрит в сторону выхода – именно туда я ушла минут двадцать назад. Увидев нас вдвоем, расслабляется. Дурак, знал бы ты… Он берет меня за руку, усаживает к себе на колени и гладит по щеке, и я вдруг замечаю, как кривится при этом лицо Джера. Я вздрагиваю и убираю руку Кости. Он недоволен, но виду не подает. Он не пьет, зато почему-то вдрызг напиваюсь я, даже не понимаю зачем. Мы едем домой, и я почти лежу на заднем сиденье, чувствуя, как голова улетает куда-то, а под моим пальто вовсю хозяйничает рука Джеральда, хотя сам он старается сохранить невозмутимый вид, насколько я могу понять. Какой кошмар… Но мне так отлично, что я даже не возмущаюсь.

– Да… Заинька, обалдеть… Ну ты молодец… – Костя стоит на коленях перед кроватью, на которой, свесив вниз голову, на спине лежу я. Щелчки фотоаппарата раздражают, свет лупит в глаза, но я терплю.

Я уже устала – он снимает с самого утра, как только можно, не давая отдохнуть – своего рода наказание за вчерашние проказы с Джеральдом. Разумеется, я ему все рассказала – когда пьяная, меня несет.

– Завтра… – вдруг говорит Костя, вытягиваясь рядом со мной на кровати.

– Что?

– Завтра сюда приедет Джеральд… – Что-то в его голосе заставляет меня вскочить и стряхнуть с себя усталость и расслабленность.

– И?..

– Ну, ты же знаешь – зачем спрашиваешь? К тому же вы друг другу, кажется, понравились чуть больше, чем следует.

– Я не буду делать этого.

– Будешь, заинька, куда ты денешься!

Не знаю, что на меня наваливается, но я ложусь на Костю сверху, лихорадочно целую его лицо и почти плачу:

– Костя… ну пожалуйста… я тебя прошу – не надо… я его боюсь… Пожалуйста… я все сделаю, что ты скажешь, но не это…

Он целует меня в ответ и отрицательно качает головой:

– Не проси, Лор… я так решил.

– Сволочь…

Он бьет меня по ягодице и стряхивает с себя, нависает со злым лицом:

– Я же тебе сказал – будет! И хватит об этом! Ночевать у меня останешься сегодня, а то свалишь еще, передумав. Мне нужно съездить домой, но к ночи я вернусь. Одевайся.

– Зачем?

– Что – предпочитаешь сидеть голой? И заметь – я тебя не лишу возможности чем-нибудь себя занять.

Я одеваюсь и сажусь в кресло, Костя пристегивает мои ноги к ножкам, а руки сковывает между собой, но берет наручники с длинной цепью. Он бросает мне на колени книжку, рядом с креслом ставит бутылку с минералкой. Чмокает меня в макушку:

– Ну все, я побежал. К ночи буду, не скучай.

Тут соскучишься, пожалуй… Что мы имеем почитать… Черт! «Жюстина» – он дурак, что ли?! Эту муть голубую только с перепоя читать! А что, собственно, я ждала от человека, который истории болезни с ошибками пишет?! Уж не собрание же сочинений Гумилева, да?

Я швыряю книжку в угол. Ладно, раз так – посплю.

Небольшой номер гостиницы. Пепельница полна окурков, на столе – пустая бутылка и стакан с остатками коньяка. Несколько фотографий рядом. Мужчина долго вглядывается в изображения, перебирает снимки. Внутри все клокочет, он машинально растирает рукой грудь с левой стороны, там, где сердце, – ему почти физически больно.

– Я должен положить этому конец, – бормочет он, допивая коньяк и отставляя пустой стакан.

Из шкафа он достает небольшой чемодан, открывает и с самого дна, из-под аккуратно сложенного свитера, вынимает пакет, небрежно вытряхивает его содержимое на кровать. Пачки денег. Несколько пачек в банковских упаковках. Плата за прихоть. Нет, не так. Это – плата за будущее. За их общее будущее, если только она захочет. Если примет помощь, если вложит свою тонкую руку в его, протянутую, чтобы помочь и поддержать. Удержать. Не дать упасть в пропасть. Если только она захочет…

* * *

Меня всю колотит с самого утра, я уронила кофейную чашку, пролила молоко, когда добавляла себе в кофе. Костя только похохатывает:

– Ты так боишься, как будто девственности лишаешься!

– Отстань!

– Не груби, накажу!

У меня с языка рвется: «Накажи меня, вот накажи так, как захочешь, только не впускай в квартиру этого мутанта, потому что я не вынесу», – но я знаю, что это уже не поможет – Костя никогда не останавливается на полпути.

– Ты бы расслабилась хоть чуть-чуть, прямо смотреть на тебя не могу.

Я не могу расслабиться, потому что уже перенапряглась. Костя целует меня в щеку, потом в губы и предлагает позаниматься любовью, пока время есть. Что-то мне не до любви, если честно… но вдруг поможет?

В постели пытаюсь еще раз уговорить Костю отказаться от его бредовой затеи. Подловив момент, когда Костенька расслабился и совершенно поплыл, я ложусь рядом и начинаю шептать ему на ухо:

– Костя… ты ведь знаешь, что я хочу быть только с тобой? Ты знаешь, что мне никто не нужен больше, потому что у меня есть ты? Скажи, что я должна сделать, чтобы тебе было хорошо? Мне ведь ничего не надо, кроме этого…

– Зря стараешься, – вдруг говорит он совершенно спокойно и четко. – Если решила убить меня словесно, то зря. Зачем отыгрывать назад, когда все уже завертелось? Чего ты боишься, скажи? Я ведь не оставлю тебя с ним наедине, я буду рядом. Не захочешь, так и секса никакого не будет.

Господи, как объяснить ему?! Я боюсь прикосновений к себе незнакомого человека, к тому же с явными садистскими наклонностями – ну а как иначе? Ведь с кровью работает… Я только этого боюсь… И неважно, будет Костя со мной или нет.

– Скажи, ты для чего это делаешь?

– Я же сказал: мне нужны деньги. За эту работу хорошо заплатят.

– Неужели деньги для тебя важнее, чем я? Почему ты заставляешь меня делать то, чего я не хочу?

Он окидывает меня долгим взглядом, но ничего не отвечает. Неужели он не чувствует, как каждую секунду убывает мое доверие к нему, моя любовь? Каждую секунду, как песчинки в огромных песочных часах…

Джеральд приезжает около шести вечера, мне становится дурно от одного его вида, а надо изображать, что я до смерти рада его видеть. Костя старался к приезду друга, выбирал мне соответствующий нарядец. Я похожа сейчас на ведьму из современных комиксов – черные шорты, черный топ в обтяжку, черные волосы, собранные в хвост на макушке, босоножки на платформе и чулки в крупную сетку (последнее меня раздражает, но Косте нравится).

Джеральд как-то по-хозяйски притягивает меня за руку к себе, лезет рукой под топ и ухмыляется:

– Можешь звать меня сэнсэй.

Меня очень подмывает фыркнуть, и я так и сделала бы, если бы разговор происходил между мной и Костей – мы не даем друг другу прозвищ и других имен. Но сейчас что-то мне подсказывает, что не стоит дразнить это чудовище, и от слова «сэнсэй» у меня язык не отсохнет, а вот задница останется в относительном порядке.

Я вхожу следом за ним в комнату и вижу: у Кости лицо совсем бледное, напряженное какое-то. И тут я понимаю, что опять выиграла – он уже боится и не хочет никакой фотосессии, потому что страшно ему отдать меня кому-то. И эта догадка делает меня вдруг совершенно свободной от всего и от всех. Раз так – то я получу сейчас все, что нужно мне, и пусть Костя потом думает, что хочет, – ведь это он замутил, не я.

– Я переоденусь, – заявляет Джеральд и скрывается в ванной, а Костя, молча покусывая ноготь, смотрит на меня.

Я уже спокойно сажусь в кресло, беру сигару, раскуриваю ее и стараюсь не встречаться с ним глазами. Я дымлю толстой «гаваной», покачиваю ногой в босоножке, а Костя по-прежнему молчит. Потом вдруг срывается из своего кресла, садится передо мной на корточки и утыкается лицом в мои колени:

– Лор… если ты сейчас скажешь, я все отменю.

– Да? Поздно. Теперь уже я сама хочу.

– Я тебя прошу – не доказывай мне ничего, я люблю тебя и такую. Я ведь столько лет с тобой…

– Тогда как ты посмел усомниться? – Я выпускаю облако дыма прямо ему в лицо. – Ты опускал меня при нем почти пять дней – и теперь говоришь – все, ничего не будет? Нет, родной. Да и деньги тебе нужны – ты сам сказал. Я не могу лишить тебя шанса их заработать.

– Ты с ума сошла?! – шипит Костя, вцепляясь мне в плечи. – Я же пошутил!

– А я вот, может, не пошутила. И прекрати истерику – у тебя такой вид, как будто это ты сейчас окажешься перед камерой в объятиях этого….

– Ты! Ты сейчас там с ним окажешься, и мне от этого еще хуже!

– Все, я сказала – хватит! Есть чего выпить?

– Спятила?! – рявкает Костя.

– Я немножко.

Что-то в моем голосе и во взгляде заставляет Костю встать и вынуть из шкафа бутылку коньяка. Совсем немного в рюмку, буквально на донышко – просто чтобы не трясло…

О, а вот и Джеральд… Коньяк на голодный желудок – вещь ужасная…

Мне становится смешно: «сэнсэй» одет, как в дешевом порно, – в кожаных шортах, в каких-то напульсниках и в маске, закрывающей лицо. Меня так тянет поржать, что я едва сдерживаюсь. Он садится в кресло и недовольно смотрит на пустую рюмку:

– Ты пьешь?

– Пью.

– Пью, сэнсэй, – с упором на последнее слово поправляет он.

Я пропускаю мимо ушей, но глаза опускаю.

– Давай так: я не пытаюсь тебя сломать под корень, как я умею, а ты не корчишь из себя крутую – так всем будет намного приятнее, – предлагает Джеральд. – Обговорим сразу, чего ты не хочешь или не можешь.

На это уходит минут пятнадцать, я излагаю, Джеральд внимательно слушает, Костя с тоской поглядывает на бутылку коньяка.

– Да-а, – тянет Джеральд по окончании моего монолога. – Забавная зверушка… Давай сделаем вот что: если я начну делать что-то, что тебе будет совсем уж не в кайф, ты просто называешь стоп-слово – и все счастливы.

– О, дохлый номер, – подает голос Костя. – Она никогда не говорит таких слов, в этом и проблема, Джер…

У того в глазах удивление:

– Что – никто не рассказал девочке про «светофор»? Ты столько времени работаешь, а прописных истин не знаешь?

– Рассказал. А толку?

– Ну-ка, иди сюда. – Джеральд манит меня пальцем, и я подчиняюсь. – Садись, – усаживает он меня к себе на колено и крепко обхватывает за талию. – Пойми одну простую вещь. Я отвечаю за тебя, все, что случится с тобой, случится по моей вине. И если ты помешаешь мне – я буду виноват. Это тебе не игрушки, не имитация. Это серьезная работа. Ты не хочешь, надеюсь, упечь меня в тюрьму за издевательства?

– Нет.

– Нет, сэнсэй.

Игнорирую. А он серьезный мужик… так подходит грамотно… Мне становится немного стыдно.

– Ну, услышала?

– Да. Сэнсэй… – запинаясь, добавляю я нужное слово, и он кивает одобрительно.

– Тогда раздевайся.

Я встаю и начинаю стягивать сначала топ, потом шорты. Поворачиваюсь лицом:

– Хватит? Или дальше?

– Нет, оставь. Костя, что сел? Где все?

У Кости вид что-то бледный совсем. Бедный мальчик – уже сам не рад тому, что затеял.

А Джеральд развалился в кресле и командует:

– Ошейник пошире есть? Дай сюда… так… ну-ка, на колени, – это уже мне. Я подчиняюсь – ошейник застегивается сзади, Джеральд проверяет, надежно ли. Мне дико неудобно, голова не поворачивается.

– Отлично… руки давай. А чего кожаные-то не купите? – недовольно кивает он на настоящие милицейские наручники.

– Я не люблю.

– Я не люблю – сэнсэй! – повышает он голос.

Ну, хорошо-хорошо, я запомнила! Просто язык не поворачивается, да и трясет меня, хоть и коньяк выпила.

– Костя, ты участвуешь или снимаешь?

На Костю уже просто больно смотреть. Но он отыгрывает до победного:

– Участвую. На автоспуск поставлю, потом разберемся.

Так, стоп, дорогие ребята, а мы так не договаривались! Но мяукнуть я уже не успеваю – Джеральд поднимает меня одной рукой за наручники, которые врезаются в кожу запястий, встряхивает и опускает на колени у стены. Просовывает веревку, закрепляет и тянет к кольцу в потолке. Краем глаза я вижу Костю, он трясет плетью и смотрит на Джеральда.

– Я первый или ты?

– Смотри сам, – ухмыляется Джеральд. – Давай ты, только в полную силу не начинай…

Я никогда прежде не сталкивалась с подобным и, не будь Кости, вряд ли бы столкнулась… От шока я теряю сознание, не успев ничего ни сказать, ни сделать. В себя прихожу после того, как на голову начинает литься холодная вода. Отфыркиваюсь, сажусь, не совсем понимая, где я и кто со мной.

– Ты нормальная вообще? – грохочет Джер. – Я для чего распинался почти тридцать минут? Чтобы потом вот так вокруг тебя скакать? Я что тебе – шаман с бубном? Я этого не люблю. У меня визжат, матерятся, плачут, умоляют – но в обморок не падают.

«Ну, занеси меня в свою книжечку под номером один».

Расстегивает шорты… о, твою мать, мы так не договаривались… Поздно. Я ничего не чувствую, не вижу – кроме бледного лица Кости, который сел в кресло рядом. Я смотрю на него и чувствую, как по щекам текут слезы. Костя отворачивается.

Все… Сэнсэй доволен, дошел до конца почти – и остановился, оттолкнул меня.

– Ну, готова? Будем продолжать?

– Да, сэнсэй.

– Ты уверена?

– Да, сэнсэй.

– Костя, свяжи ей руки веревкой, а то от браслетов вон запястья красные.

Костя берет меня за руки, и я чувствую, как подрагивают его пальцы, когда он начинает обматывать запястья веревкой.

– Ты расстроен? – шепчу я тихо, чтобы не слышал отвлекшийся на что-то Джеральд.

– Я уже не уверен, что стоит продолжать. Тебе очень больно? Хочешь, прекратим?

– Нет.

– Костя, очень долго, очень долго, – произносит Джеральд недовольным тоном.

– Торопишься куда-то? – огрызается Костя, проверяя узел. – Вся ночь впереди.

– Да не хватит ее на всю ночь, не видишь, что ли?

«Меня – хватит, ты просто не знаешь»…

– Может, ляжешь? – спрашивает Джеральд, оглядывая стену с кольцами.

– Нет, сэнсэй.

– Тогда так сделаем – Костя, ты как-нибудь так встань, чтобы лицо ее видеть – начнет глаза закатывать, сразу мне говори.

Костя недоволен – подобная позиция его выключает из игры, и ему остается только камера.

– Лора… Лора, очнись, все…

– Хватит, Костя, она что-то больно часто уплывает. Я уже боюсь. Ну, ты первый или я?

Однако… Ребята, вы не сдурели ли, а? Не помню, чтобы я соглашалась… Но у меня такое состояние, что все мысли улетучиваются моментально…

– Костя, кляп дай – это ж невыносимо, как она орет… Соседи ведь вокруг, нам ментов только не хватало.

Костя злой как черт – видимо, надеялся, что я взбрыкну и откажусь от секса. Но тогда к чему все было?

– У-у-уф! На, забирай. – Джеральд отходит.

Костя отцепляет мои ноги, поворачивает карабин, и я оказываюсь лицом к нему. Он прижимается щекой к груди, забрасывает мои ноги себе за спину. Двигается медленно… так медленно, что я начинаю стонать, и даже кляп не спасает. Это продолжается еще долго – почти до утра. В полуобмороке я слышу, как Джер говорит что-то насчет «вдвоем», но Костя грубо его прерывает. В итоге я даже не понимаю уже, кто и где, что происходит… Никакого душа, ничего – спать. Втроем на кровати. Сквозь сон я чувствую, как Костя притягивает меня к себе, обнимает и бормочет в ухо:

– Я тебя люблю… ты слышишь…

* * *

Я приходила в себя дня три, наверное. Первые сутки спала, замкнувшись в темной из-за опущенных штор спальне, не ела, не вставала – спала. На телефонные звонки не отвечала, никого не хотела видеть. Никогда прежде мы с Костей не делали такого, не снимали. В первые сутки я совсем ничего не соображала, потом начали всплывать кадры – и стало так противно от себя самой, что захотелось умереть. К концу третьего дня прошло и это. Ко всему можно привыкнуть.

Казалось бы, после такого можно и с ума сойти… Но я смогла уговорить себя, что это не я, не со мной, что это просто был дурной сон, а теперь я проснулась – и все, ничего не происходило, ничего не было. Я вообще экстремалка по жизни, люблю все доводить до крайности. Со мной всегда сложно – такой характер. Костя постоянно оглядывается – не сделал ли чего-то не того, не сказал ли чего-то этакого… Ну кому это надо? А он вот терпит. А я пользуюсь.

Я помню момент, когда ему впервые предложили хороший побочный заработок. Его любовь к рисованию и фотографии нашла отклик в сердце одного местного олигарха, и тот возжелал иметь календарь с работами Кости. Поскольку моделью служу всегда я, мне тоже причиталось кое-что. Причем в весьма ощутимой сумме в твердой валюте. Однако этот деятель не знал и потому не учел одного: я категорически отказывалась иметь дело с заказчиками из местных и подняла такой крик, что Костя был не рад, что рассказал мне.

– Да я сделаю, чтобы лица не было видно! – убеждал Костя, которому не деньги даже были нужны в тот момент, а возможность реализовать себя. – Ты посмотри, сколько у нас снимков, где вообще лица нет, и это никакой роли не играет!

– Я тебе ясно сказала – только попробуй! – я шипела, как раскаленная сковорода, на которую случайно брызнули водой. – Не дай бог, я узнаю!

– Успокойся! Я же сказал – не буду, раз ты не хочешь, – раздраженно бросил Костя, и я в тот момент даже не поняла, что своей истерикой заставила его отказаться от возможного осуществления какой-то его тайной мечты.

Он вздохнул и перевел разговор на другую тему, потом велел мне переодеться в комбинезон и сесть в кресло. Сам же взялся за фотоаппарат и решил вдруг заняться крупными планами – снимать только глаза.

– Мне надо, чтобы ты плакала, – заявил он, и я фыркнула:

– Я же тебе не резиновая баба! Я не могу плакать просто потому, что тебе надо!

– Да? Я помогу… Обижаться не будешь?

Мой взгляд красноречиво объясняет гению эротической фотосъемки всю абсурдность его вопроса. В моем лексиконе слова «обида» нет, точно так же как и слова «хватит».

Костя приближается ко мне и хлестко бьет по щеке. Я поднимаю глаза – ничего, слез нет, только на щеке красное пятно. Костя недоволен:

– Ну, вспомни что-нибудь печальное, неужели нечего?

– Если только вспомнить день нашего знакомства.

Еще пощечина – теперь уже не игровая ни фига. Вот вечно я так – нарываюсь, нарываюсь… А зачем? Да кто знает?

– Больно? – с каким-то садистским любопытством спрашивает Костя, глядя на мой неестественный румянец.

– Нет!

– А так? – добавляет еще по разу.

– Нет! И вообще – отстань от меня! Я не хочу фотографироваться! – Я пытаюсь встать из кресла, но Костя толкает меня обратно:

– Куда?! Я тебе не разрешал вставать!

Сейчас мне очень хочется ударить его по лицу, примерно так же сильно, как он только что бил меня. Но я не могу…

Закусываю губу, но не плачу. Я прекрасно знаю, как это все называется – во мне проснулся дух противоречия, который и заставляет меня так вести себя. В любой другой момент я могла бы легко заплакать, только вспомнив о своем диагнозе, но не сегодня. Просто не тот день, и Костя не виноват в этом. Просто не повезло.

И вдруг я вижу, каким отчаянием наполняются его глаза… Такое ощущение, что он сам сейчас заплачет. Неужели ему так нужен снимок моих страдающих глаз? Зачем?

– Костя…

– Молчать! – орет он, отворачиваясь от меня. – Ты делаешь это специально – чтобы меня разозлить? Неужели так тяжело? Тяжело просто закрыть глаза и подумать о чем-то неприятном?!

«Тяжело, да. Мне – тяжело, особенно когда ты себя так ведешь». Он вдруг хватает ремень и начинает хлестать меня, не глядя даже, куда именно попадает. Я поднимаю руки, защищая лицо – по ним прилетает так, что слезы сами выкатываются на щеки. Можно сказать – стоп, и все закончится, но я не могу произнести ни слова. Костя, заметив, что достиг желаемого, бросает ремень и хватается за фотоаппарат, щелкает быстро-быстро… Руки у меня горят, как ошпаренные, на них красные полосы. Это означает, что придется носить одежду с длинными рукавами какое-то время. Муж, к счастью, в отъезде. Мне с этим вообще везет – он часто уезжает, не бывает дома неделями, а то и месяцами, в связи с чем я ухитряюсь жить так, как живу.

Костя закончил, убирает камеру и садится на корточки передо мной:

– Прости… Тебе больно?

Я никогда не отвечаю на этот вопрос утвердительно – неужели трудно это запомнить и не переспрашивать постоянно, в надежде услышать что-то новое?!

– Ты зачем в медицинский пошел, а? Хотел иметь возможность безнаказанно резать людей? – Я не могу удержаться, чтобы не сказать гадость, это вообще всегда сильнее меня. – Ведь тебе надо было идти в академию искусств.

– Мне хорошо и так. – Костя закрыл глаза и водит губами по моей груди, заставляя меня покрываться мурашками. – Ты знаешь, я вот всегда думаю – а как так вышло, что мы с тобой друг друга нашли, а?

– Не знаю… Я лично тебя не искала.

– Ну, можно подумать, я искал тебя! – фыркает он. – Особенно после того, как ты замуж выскочила! Я тебе никогда этого не говорил, но вот тогда я понял, что хочу тебя увидеть беспомощной, зависимой от меня, и чтобы я мог все, что угодно, с тобой сделать. Я так хотел этого, что у меня крышу рвало – ночами видел, как ты извиваешься, плачешь и просишь прекратить… Лорка, ты самая лучшая – знаешь?

– Конечно – я вообще богиня, ты разве не понял?

Он смеется, не догадываясь, что я не шучу. Я с ним себя такой и ощущаю, потому что могу выполнить любое его желание. Костя – фотограф тонкий, со вкусом и своеобразным восприятием фетиша. Ему хочется, чтобы все выглядело утонченно-красиво и порочно, именно поэтому все наши фотосессии непременно костюмированные, как спектакли. Ему нужно видеть мои слезы и выражение лица, поэтому маски мы используем крайне редко – все равно в процессе обработки Костя обрезает снимки или ретуширует лицо так, что его не узнать. Ему нужно, чтобы девайсы подчеркивали несоответствие – и поэтому наручники строго «полицейские», в которых мои тонкие руки выглядят особенно эротично. Каждая мелочь, каждая незначительная деталь имеет для Кости огромное значение, и он обстоятельно подходит ко всему.

…Календарь для олигарха мы так и не сделали, но вскоре стали появляться другие заказы, и я в конце концов согласилась…

– Я тебя очень жду.

– Что – опять?! Братец, да тебе лечиться пора!

– Помоги мне, пожалуйста!

– Ты не думаешь, что в моей жизни есть кое-что, кроме тебя?

– Я знаю, но… мне просто не к кому больше обратиться…

– Хорошо. Но у меня условие.

– Я согласен.

– Ты даже не спросишь какое?

– Мне безразлично, я готов на все.

* * *

Есть выражение «сон в руку». Ну, кому сон, а кому – воспоминания. Пока я вспоминала знакомство с Джеральдом, он объявился сам. Костя вчера весь день держал меня в легкой панике намеками. А потом открытым текстом сказал. Даже не могу понять, что именно я испытала в большей степени – любопытство, страх или… не знаю. Кажется, все-таки страха было больше, потому что я полночи доставала Геллу в аське нытьем. Мне опять так же страшно, как тогда, хотя я прекрасно знаю, что ничего ужасного не произойдет. Пугает ожидание, наверное. Первый этап – ожидание боли – страшнее самой боли.

Костя выпросил отпуск на работе. Интересно, в семье тоже отпуск взял? Я себя чувствую безалаберной и вообще…

Вчера я весь вечер потакала идиотским причудам любовничка, рехнувшегося на почве каких-то одному ему ведомых образов. Он любит смотреть, когда я пишу – говорит, у меня лицо меняется, и на нем отражается все, что я пишу. Интересно, что такое вчера отражалось во время составления плана семинарских занятий с приглашенным педагогом из Москвы, если примерно раз в час он меня оттаскивал от ноута и волок в постель. Меня же не это взволновало, а то, что уж больно высокая активность у мальчика. И ночью я его подловила-таки – юноша заглатывал виагру, как леденцы. Давно я так не орала…

– Как можно так безответственно?! Это ведь не сироп шиповника!

– Да подумаешь…

– Больше ко мне не подходи сегодня!

– Ты разговорилась, дорогая. Не забывайся!

– Прекрати этот цирк! Я сейчас серьезно с тобой разговариваю, а ты не понимаешь! Вот доиграешься – не сработает в самый интересный момент, тогда вспомнишь меня!

– Да, вспомню – и у меня сразу все будет нормально, так что успокойся.

Короче, я плюнула и пошла снова за ноут.

С утра Костя куда-то уехал, я выспалась по-человечески, постояла под душем и вышла покурить в кухню, но там оказался Серега, полез с задушевной беседой, чего мне совершенно не хотелось. Я вполуха слушала, потом похмельному мужику захотелось песен, и он врубил чудом сохранившийся «комбайн». Ну, хоть вкусы у нас с ним сходятся – и то ладно. Серега поразил меня в самое сердце довольно приятным голосом и чувством ритма, хотя мозг песнями вынес, конечно.

Приехавший Костя застал чудную картинку в кухне – я с ногами на табуретке, в руке сигарета (сигары закончились), рядом кружка кофе, напротив – Серега в полосатой безрукавной тельняшке, весь синий от наколок, и он поет под диск Круга, а я внимательно слушаю. Костя поржал, попил чая с нами и поволок меня в комнату, предварительно сунув дядюшке пятисотку. Все, мы его теряем…

– Где был-то? – я запрыгиваю к нему на руки, и он носит меня по комнате как маленькую.

– Ездил к Эдику.

Настроение портится:

– За каким?..

– Чего – за каким? А ты себе как представляешь все, когда Серега тут? Не выгоню же я его! И потом – места мало…

– Ты что – в догонялки играть собрался? С какой радости тут стало мало места? – Меня злит уже одно только упоминание об Эдике, а не то что… Этот потный мерзкий уродец постоянно пытается навязаться к нам на съемки третьим, намекая Косте, что готов на многое.

– Да ну тебя! Хочу, как лучше, а ты вечно!

– Ох, заботливый ты у меня… просто слов нет!

– Прекрати! – Он шлепает меня ладонью по заду, и я морщусь – чувствительно. – Так вот, съездил я к Эдику, он ключи мне дал от студии. Только одно условие… – Он многозначительно смотрит на меня, и я моментально вскипаю:

– Та-ак! А вот это брось сразу! Даже не думай, не заикайся! Я серьезно!

– Что – испугалась? – хохочет он. – Ну неужели же я такой идиот, что позволю какому-то там Эдику к тебе хоть пальцем прикоснуться?

– Да ладно бы – если пальцем!

– Лора, ну не устраивай тут! Я же сказал – никаких посторонних. Я ему денег дал – типа за аренду.

– Ох, недешево тебе стали обходиться, дорогой, твои прихоти, – мурлычу я, и он смеется:

– Да ну, фигня! Ты со мной поедешь Джера встречать?

Что-то очень хочется оттянуть момент встречи, если честно.

– Нет, ты езжай один, я вас тут подожду.

Он внимательно вглядывается в мое лицо, убирает со лба челку:

– Слушай, а вот так ее нельзя зачесать?

– Да можно – почему нельзя. Только зачем?

– Мне так больше нравится. И кстати – линзы не забудь снять.

О, точно! Я редко ношу контактные линзы, если только цветные иногда, и как-то однажды во время фотосессии одна такая порвалась у меня в глазу. Вместо того чтобы заниматься делом, Костя около часа пытался вытащить обрывки у меня из глаза. Так что предостережение совсем не лишнее.

– Да, я сниму.

– И макияжа бы поменьше, а? А то чистая ведьма!

– Боишься – Джеральд испугается?

Костя смеется, опускает меня на пол. Мне что-то все равно не по себе, руки трясутся. Хочу курить, сигарета не приносит такого длительного кайфа, как сигара – ее можно одну весь день посасывать, а сигарет уходит почти пачка. Правда, тонких, с ментолом – но все равно. Костя орет…

Ладно, не буду курить, лучше полежу. Я себя вообще плохо чувствую в последнее время – весна, препараты и все такое. Поэтому большая часть жизни проходит в горизонтальном или полулежачем положении. Для таких ситуаций ноутбук – штука незаменимая.

Костя смотрит на меня настороженно – ему мой вид тоже не очень нравится. Он садится рядом, щупает лоб, берет за запястье, считая пульс.

– Слушай, у тебя сердце еле бьется вообще. Может, кордиамина?

– Костя, ты не кардиолог, а хирург – так что не лезь в узкую специальность.

– Но тебе же плохо, я вижу.

– Я полежу – пройдет.

Он обнимает меня и сочувственно спрашивает:

– Боишься опять? Ну, сейчас-то уже ничего нового не будет, ты все знаешь.

– Я стала на два года старше.

– И что? Это как-то меняет дело, что ли?

– Я начала думать о том, как выгляжу со стороны.

– Да? И как же? – фыркает Костя. – На тебе где-то написано, чем ты предпочитаешь заниматься? Ты как-то иначе ходишь, говоришь, смотришь? Я тебе татуировку сделал, проколол что-то? Нет? Тогда чего ты себя изводишь?

Я не знаю, почему делаю это. Просто всякий раз, когда я оказываюсь в окружении людей, мне кажется, что от меня что-то исходит, потому что начинаются какие-то двусмысленные намеки, разговоры сводятся исключительно к теме «ниже пояса». И после этого Костя говорит, что ничего нет.

Но смысл в том, что, глядя на меня, люди в последнее время испытывают вполне определенное желание, и меня это бесит – потому что я не такая. Своих мужчин я могу по пальцам пересчитать в буквальном смысле, и даже одной руки на это хватит.

Интересно, как сильно может измениться человек? Насколько он может огрубеть, отупеть? Есть ли предел человеческой подлости? Есть ли та грань, ниже которой уже невозможно упасть?

«А я? Я сам? До чего дошел я в своем желании? В кого превратился? Я – уважаемый, состоятельный человек, у меня есть в жизни практически все. Зачем я так все усложняю? Можно ведь поступить иначе… Или – нельзя? Простит ли она, если узнает? Я – простил бы? Разве это любовь? Я мог бы сделать все иначе…»

Мысли сводят с ума, мешают нормально работать и жить. Кажется, что круг замкнулся. Она – начало его, и она же – конец. Как быть? На этот вопрос, кажется, не будет ответа.

* * *

Нет, ну я расслабилась совершенно…

Костя уехал, а я валяюсь на кровати и пытаюсь макияж сделать и не сделать одновременно. Я люблю, чтобы все было нормально, эстетично – это у меня от Кости. Он очень много внимания уделяет именно этому – чтобы было красиво.

Верный показатель моего плохого настроения – «Мачо» Земфиры. Как-то так складывается, что я всегда слушаю рок в такое время. У меня прямо подборка так и называется – «Настроение». Гоняю туда-сюда. Поплакать, что ли? Не получается… Что за психоз опять такой, даже странно. Ну, не впервые же, и уже ничего нового не произойдет, пожалуй… А так паскудно… Домой, что ли, уехать? Вот, точно! Собираюсь и уезжаю, пока не вернулись Костя с Джеральдом.

Дома вдруг начинаю генеральную уборку. Жажда порядка обуяла…

Готовить не буду – есть все равно некому, зачем добру-то пропадать. Вспоминаю, когда в последний раз ела сама – и понимаю, что три дня назад. Кофе, сигары… да, точно – суши с Костей. Все. Встаю на весы – е-мое! Сорок пять! Четыре килограмма как с куста… Девочки, вот оно, идеальное средство для похудения – жесткий секс! Смешно, если бы не было так печально – худеть мне нельзя. И так вес почти критический – для моих-то ста семидесяти двух сантиметров!

Вытаскиваю из морозилки курицу и, швырнув ее в раковину, еле успеваю добежать до туалета – выворачивает наизнанку. О-го-го…

Такое было в моей жизни только однажды – на третьем месяце беременности, когда один только вид куриной тушки приводил меня в подобное состояние… Та беременность окончилась выкидышем – как и остальные. Не может быть!!! Просто не может!!! Я лихорадочно ищу в мобильнике номер бывшей одногруппницы Кости, с которой приятельствую много лет, нахожу и вою в трубку:

– Соооняаа! Мне надо срочнооооо!

– Пожар, что ли? – удивляется Сонька, но велит приезжать быстрее, потому что у нее рабочий день расписан по минутам.

Лечу на остановку, сажусь в такси и всю дорогу нервно ерзаю на сиденье. Не может быть, этого просто не должно быть!

Сонька загоняет меня на кресло и удивленно спрашивает:

– Ты почему вдруг с такой мордой, как будто не замужем, а девица на выданье? Даже если залетела – чего бояться?

Я же не могу Соньке объяснить, что если вдруг по нелепой ошибке я забеременела, то рожать мне нельзя – потому что никто не знает, чей это ребенок. А во-вторых… Во-вторых, просто в принципе нельзя, и она, кстати, должна бы об этом помнить. Мой организм и так существует до сих пор по чистой случайности, как говорит мой лечащий врач.

– Задержка большая?

– Недели три, наверное.

– Лорка, ты дура, да? – комментирует Софья Валерьевна, почти по локоть засунув в меня руку. – У тебя там все, как у ребенка!

– Сонь… ну, у меня конституция такая…

– Конституция! Лупить тебя некому! – возмущается она, направляясь к раковине, а я нервно хихикаю – очень даже есть кому, Сонечка… Из Иркутска вон перец приезжает специально для этого… – Тебе вообще что в диспансере сказали? По поводу веса, я имею в виду?

– Ой, да ну! Не могу я жрать через силу – что теперь, заталкивать в себя? – Я слезаю с кресла и натягиваю джинсы. – Ну, что скажешь-то?

– А что ты хочешь? Нет там ничего, расслабься. Давай-ка я тебя нашему нефрологу покажу, а? Он отличный специалист, может, посоветует что.

О-па… Незапланированный осмотр, если честно. Я так устала от больниц и врачей, что еще один «спец» в мои планы просто не входит. Нет сил постоянно рассказывать одно и то же, заранее зная – не помогут, потому что нет вариантов.

– Ой, Сонь, да на фиг это тебе?

– Ты чего юлишь-то? – подозрительно спрашивает Сонька, сдвигая на лоб модные очки.

И тут, к счастью, у нее звонит мобильник! Я выдыхаю, чмокаю Соньку в щеку и испаряюсь из кабинета и из клиники. Фуууу… Пронесло и там, и там…

Я сажусь на лавочку, хотя погода не весенняя, скажем прямо – вроде как и солнце, но стойкий минус. Вдруг жутко хочу мороженого. Вот так хочу, что сводит челюсти. Ну, пойдем тогда в кафе. Примерно через квартал отсюда есть кофейня, где гарантированно сварят нормальный кофе и подадут мороженое, которое можно есть, а не льдинки из него вылавливать.

Но сегодня что-то удовольствия я не получаю никакого… ни от кофе, ни от мороженого. Вообще никаких эмоций…

И в этот момент звонит Костя. Голос недовольный:

– Ты где?

– В кафе на Мира.

– Сдурела?! Что ты там делаешь?

– Мороженое ем.

– Лорка, ты нормальная вообще? Я приехал – тебя нет, ни записки, ни звонка – ну разве так делают? Где ты на Мира конкретно, я приеду и заберу?

– У «Судмедэкспертизы».

– Все, не уходи, я через двадцать минут…

За это время я успеваю выкурить пару сигарет и выпить еще чашку кофе. Уже в машине вдруг начинаю истошно рыдать, чем пугаю Костю до судорог. Он наскоро паркуется у какого-то магазина и пересаживается назад:

– Ну, ты чего, Лор? Случилось что-то?

Да не надо тебе знать, что случилось!

– Заинька, ты меня пугаешь… Ну, успокойся, я тебя прошу…

– Костя… – выдыхаю я, поднимая на него мокрые глаза. – Я тебя прошу – давай только не сегодня… я не могу сегодня…

– Ты про Джера, что ли? – Он вытирает мои слезы пальцами. – Лор, ну ты как маленькая… Он же сразу никогда не работает, ему тоже время нужно… Успокойся, сегодня вообще ничего не будет. Если хочешь – можешь домой поехать, давай я отвезу?

– Да, давай…

– Мы заедем поздороваться, и я тебя увезу. Только успокойся, ладно? Не плачь.

Я потихоньку начинаю приходить в себя, вытираю слезы. Не сегодня… значит, время есть еще, я успею свыкнуться с мыслью…

* * *

Джеральд практически не изменился, только начал выбривать виски и теперь выглядит еще ужаснее. Складки на шее, плечищи, как у буйвола… Господи, я и забыла, какой он кошмарный… Но как он при этом смотрит на меня… По коже бегут мурашки.

Он сидит в кресле в халате, в руке банка пива. Когда мы подходим, встает:

– Ну, привет, что ли…

Я прилипаю к полу и молчу. Джеральд снова оглядывает меня с ног до головы и произносит:

– Ты похудела. Иди-ка сюда… – Берет меня за руку и подводит к окну, отдергивает штору. – Слушай… а ты выглядишь еще интереснее. Постриглась, я смотрю…

– Не надо…

– Не надо, сэнсэй! Забыла?

– Не надо, сэнсэй, прошу вас…

– Отлично. Хотя… может, все-таки немного внимания уделишь мне?

– Я не проститутка, между прочим, хотя и снимаюсь в этом дерьме.

От возмущения я смелею и наглею. Отталкиваю его руку и отхожу к двери. Где Костя?! Сказал, что на минутку в магазин, – и пропал. Джеральд хохочет:

– Ладно, Лори, расслабься. Я тебя не трону. – Вот еще один момент, который меня просто вымораживает – это его «Лори»! У меня имя есть, между прочим. – Я тебе подарок привез, кстати.

Он роется в большой спортивной сумке, достает пакетик и протягивает мне. Разворачиваю – серебряные серьги в виде наручников. Ну еще бы!

– Я недостойна вашего внимания, сэнсэй, но мне все равно приятно.

– Иди сюда, – просит он каким-то совершенно другим голосом. Я приближаюсь. – Ты можешь меня просто так поцеловать, без всяких там, а? Ну, вот как Костю бы поцеловала?

Что за финты, елки… Я не хочу с ним целоваться.

– Не могу, сэнсэй. У меня есть мужчина. («И не один», – добавляю уже про себя.) Но могу сделать маленькое исключение – я целую его в щеку.

– Скажи честно – ты скучала хоть немного?

Я молчу. Врать не хочется, а правда выглядит как-то не особенно…

– А я вот скучал! Ты прикольная, мне такие редко попадались.

Ну еще бы – два обморока за одну фотосессию ты вряд ли где-то видел! Еще неизвестно, как в этот раз пойдет…

– Ты останешься сегодня?

– Нет, сэнсэй, мне нужно домой.

– Хорошо, иди.

Я вылетаю из квартиры и вижу Костю, курящего на лестничной клетке. На нем нет лица, он сам не свой. Заметив меня, вздрагивает и бросает окурок в банку:

– Что? Приставал?

– А ты о чем думал, когда оставлял меня с ним? Неужели не соображаешь, что я никогда не пойду на это, а?

– Я знал, что не пойдешь…

– Проверял опять?!

– Нет, заинька… Джер просто хотел поздороваться с тобой с глазу на глаз.

– После его «здрасьте» мне мучительно хочется в душ, так что поехали отсюда!

* * *

Я опять нервничаю. Легла, мечтая уснуть, но не смогла. Металась по постели и мучительно пыталась хоть на секунду задремать, но нет, никак. Стоило только закрыть глаза, как сразу же возникал образ Джеральда. Господи, что ж такое-то… Почему я так боюсь его, что постоянно о нем думаю? И если боюсь – тогда почему у меня так сладко все ноет внутри от предвкушения? Я почти физически сейчас ощущаю прикосновение его рук к моей коже и даже мысленно содрогаюсь от удовольствия. Почему так?..

Костя звонит, когда я стою под душем. Я хватаю трубку:

– Да?

– Заинька… Ну, как ты? Успокоилась?

– Да. Все хорошо… – Я вру – ничего не хорошо, меня трясет.

– Я приеду за тобой к вечеру, поедем студию смотреть. Джер хочет, чтобы ты с нами прокатилась. Я сейчас поеду домой, надо показаться. Ты собирайся часикам к шести, хорошо? Я что-то соскучился…

– Мы слишком много времени провели вместе, поэтому так.

– Я хочу поцеловать тебя. Что на тебе надето?

– Ничего – я в душе…

– О-о-о! – стонет Костя. – Зачем ты это сказала, я сейчас сдохну…

– Потерпи. Костя…

– Да, родная?

– Скажи – ты ревнуешь меня хоть чуть-чуть?

– Чуть-чуть?! Ты спятила? Да я с ума схожу… не знаю, как переживу завтрашний вечер и ночь… Мне кажется, что тебе с ним лучше, чем со мной, и это меня злит.

– Неправда… мне хорошо с тобой, очень хорошо… в конце концов, разве ты не можешь сказать ему, что не хочешь, чтобы я… ну, чтобы мы с ним…

– Заинька… я могу, просто я подумал, что тебе самой хочется…

– Ты дурак? – перебиваю я зло. – Ты не мог спросить об этом у меня?! Просто чтобы знать?! Я не хочу с ним спать, мне противно и страшно…

– Родная, так что ж ты молчала-то?! В конце концов, это ведь можно сразу озвучить – просто сказать: мол, съемки, Джер, – и все.

– Тогда что же ты даже не предложил? Поставь его за камеру, он ведь тоже умеет, я знаю!

– Я сделаю, как ты хочешь, – мне ведь ничего не нужно больше, только бы тебе было хорошо. Значит, так… я сейчас поеду домой, потом за тобой – и мы переговорим с Джером. Я не думаю, что он будет настаивать.

Лично мне так не кажется – уж больно красноречиво вчера высказался Джеральд по поводу меня. И что – после окончания съемок он тихо свалит из студии, а мы останемся? Забавно…

* * *

Костя приезжает ближе к вечеру, звонит, и я спускаюсь к машине. Сажусь назад, джип выезжает из двора и паркуется за домом. Костя поворачивается между кресел и манит меня рукой. Я подвигаюсь, и он начинает жадно целовать меня в губы, которые я, как чувствовала, не стала красить. У меня все ноет внутри, я хочу его так сильно, что не могу даже сдержаться:

– Костя… мы сразу туда поедем?

– А что?

– Ну…

– Чего покраснела? – улыбается он. – Уже готова?

Ну, разумеется, он меня прекрасно знает…

– Потерпи, сейчас не получится. – Он снова целует меня, тянет зубами за нижнюю губу. – Потерпи…

Пока он ходит за Джером, я сижу в машине и крашу губы. Я зачесала назад челку, как Костя просил, мне это не особенно нравится, но ему так хочется, так что…

Они выходят из подъезда, у Джеральда в руках спортивная сумка. Он закидывает ее в багажник и забирается ко мне.

– Привет, Лори.

– Здравствуйте, сэнсэй.

– Да ладно, пока можешь звать меня просто по имени. Как самочувствие?

Я пожимаю плечами. Трясет меня – какое тут самочувствие?

Костя садится за руль. Ехать довольно долго – на другой берег, почти на окраину города. А мне потом еще и на работу надо успеть.

– Костя, я ее поцелую, можно?

Костя молчит, и Джеральд расценивает это как согласие. Разворачивает меня к себе и целует. Я вздрагиваю.

– Не бойся, ну что ты такая напряженная-то? Я не собираюсь насиловать тебя, разве что сама попросишь. Губы сладкие у тебя… – Он снова впивается в мой рот. – Вот и умница… Расслабься, я же хочу, чтобы тебе хорошо было. Тебе ведь и самой это мешает, ты все время себя сдерживаешь, это трудно. Вот так… – Он целует меня снова и снова, целует как-то нежно и мягко, что совершенно не вяжется с его видом. Я на самом деле немного расслабляюсь.

Они везут меня домой, и всю дорогу я мучаюсь. Мне опротивел этот цирк, эти съемки, эта жизнь. Но – есть куча снимков, на которых я во всей красе, и этими снимками Костя прочно держит меня на поводке, не давая шагнуть в сторону. Мне хочется, чтобы сейчас машина перевернулась и загорелась – это решило бы все проблемы. Меня не будет… Ничего не будет больше. Сейчас я приеду и напьюсь, в шкафу есть бутылка коньяка. Может, станет легче… Хотя как может стать легче? Во что я превратила свою жизнь? Кем я стала? Модель для порноснимков! Кто бы раньше сказал… Как, в какой момент я позволила Косте сотворить это со мной? Как я могла? И как он мог?! Как он мог, когда говорил, что любит и не может без меня жить?! Разве можно любить и вот так окунать в грязь? Что он чувствует, читая комментарии к нашим снимкам? Неужели он никогда не думает о том, что кто-то, заплатив деньги, потом часами рассматривает нас, удовлетворяя свои извращенные фантазии? Его, меня?! Неужели ему не бывает противно? Я чувствую себя такой грязной и такой никчемной, что на самом деле подумываю о самоубийстве…

Дома я наливаю воду в ванну, но пить коньяк уже не хочу. Раздается звонок – это Джеральд.

– Лори, с тобой все в порядке?

– Зачем тебе это знать?

– Раз спросил – значит, мне это нужно.

Молчу. Что я должна ему ответить? Что вообще можно ответить человеку, который приезжает специально, чтобы распинать меня перед камерой в непристойных позах? Что еще он хочет от меня? Мою душу? Оставь мне хотя бы это…

Я бросаю трубку, ненавидя их обоих. Никуда не пойду завтра…

* * *

Я сдержала данное себе слово и с утра пораньше уехала в клуб. Завалилась там на диван и проспала пару часов. Потом попила кофейку, покурила… И тут пришел Славик. Увидев меня, он удивился:

– Что-то вы рановато, Лариса Валентиновна.

– А ты?

– А я поработать – у меня экзамен по постановочному танцу. Хотел вот самбу погонять.

– Хочешь, я помогу?

– Отлично! Это круто! Переодевайтесь.

Я лезу в шкаф, потом спрашиваю:

– Может, тренировочное?

– Нет. Надевайте платье, чтобы уж по-настоящему. И волосы подберите – мешать будут, там много спиралей.

Я нахожу единственное маленькое по размеру платье из тех, что есть, наши девчонки – все как на подбор крепкие, с бюстами и бедрами, и мне подходит только это, зелено-оранжевое. Славик переоделся в рабочую рубаху, которая застегивается только до пупка снизу. Фигура у него – дай бог. Ну еще бы – столько лет танцев плюс тренажерка! Вау, какой мальчик… жалко, молодой…

Идем в зал, я закидываю ногу на станок, чтобы немного размять мышцы спины и бедер. Славик ставит диск и машет рукой. Я подхожу, он становится чуть впереди, начинает показывать. Что-то я как бревно сегодня – плохо получается. Наконец основа пройдена, Славик подходит сзади и кладет одну руку на талию, а другую – на шею, чуть наклоняет меня вперед и начинает быстро поворачиваться вместе со мной. Черт… Мы танцуем около часа, я уже вся мокрая, прошу перерыв и сажусь у стены на пол, раскинув ноги. Вытягиваюсь вперед и ложусь. У Славика глаза вылезают из орбит:

– Ни фига себе растяжка!

А ты думал? Я – стопроцентная спортсменка. Мой гений фотографии растягивает меня так, что любая гимнастка обзавидуется. Думаешь, очень легко висеть с подтянутыми к голове ногами? Ну, вот то-то…

Я встаю, начинаем собирать вариацию полностью. Еще час.

– Все, Лариса Валентиновна, последний раз прогоняем – и отдыхать, – Славик снимает рубаху, и я тихо постанываю – какая фигура…

Он выливает себе на голову бутылку минералки, поднимает меня на ноги, и мы танцуем. Танец прерывается хлопками – приехал старший тренер, просит повторить сначала. Повторяем, он остается доволен.

Сидим со Славяном на полу не в силах даже дышать.

– Вы зря не хотите в постановках участвовать…

– Дорогой, мне уже многовато годков…

– Ой, да ладно! Издалека даже двадцати пяти не дашь!

– Издалека?! Ах ты, свинтус! – Я шлепаю его по плечу, и Славик на коленях ползет к стойке с аппаратурой, меняет диск.

Я встаю, и правую ногу тут же сводит судорога – ступню и икру… Охая, валюсь на пол, и Славик сразу же понимает все – опыт. Он садится рядом, берет мою ногу, снимает босоножку на высоком каблуке, от которого все несчастья, и начинает разминать. Все равно больно.

– Дай палку, – кривясь, прошу я, и когда удивленный парень подает мне бамбуковую палку, при помощи которой учит своих партнерш держать руки, я встаю и изо всей силы бью себя по икре. Под сетчатыми колготками моментально проступает красный след. Судорога проходит, но теперь нога болит.

– Лучший способ уменьшить боль – это превосходящая по силе боль, – изрекаю я, подмигиваю и, прихрамывая, иду в тренерскую.

Работы сегодня практически нет, и я решаю уехать домой пораньше. Прямо в дверях неожиданно сталкиваюсь лицом к лицу с Костей. Зверею и отскакиваю:

– Не вынуждай меня скандалить здесь! Просто тихонько свали!

– Погоди! – Он хватает меня за руки и тащит наверх, в полутемный и уже пустой холл, усаживает на лавку и прижимает к себе:

– Заинька, родная, прости меня! Я все понял… больше никогда, я тебе клянусь. Теперь все пойдет только так, как ты скажешь, как ты захочешь… И никакого Джера больше…

– Костя, пойми… дело не в нем. Дело в тебе – я так хочу, чтобы ты понял… Раз уж ты не можешь отказаться от этого. Меня тошнит – понимаешь? Тошнит от того, что мы делаем!

Он усаживает меня к себе на колени, зарывается лицом в грудь и бормочет:

– Ну, правильно, и он так и сказал, надо же…

– Кто? – не понимаю я, и он отмахивается:

– Да никто. Все, поедем. Ты ведь ко мне?

– А что?

– Хочу… хочу тебя, я всю ночь переживал – как ты, что ты…

– Да? А эсэмэски кто мне писал со всякой ерундой? – уличаю я, и он смеется:

– Хотел развлечь, не помогло?

– Хватит…

– Так что – ко мне?

Да, я могу – к тебе. И даже хочу, но… там Джеральд. Я не хочу его видеть, но – странное дело – уже хочу эту чертову фотосессию с ним… Вот дура…

– Костя… я …

– Я знаю, Лор… ты хочешь, чтобы все было, но не хочешь никаких прикосновений Джера, да? Чтобы только я – а он как бы на вторых ролях, да?

Я ничего не понимаю – откуда он это взял? Я вслух разговариваю, что ли?

– Мы сейчас с ним переговорим, я сам ему все скажу. Едем.

У подъезда он меня целует и шепчет, поглаживая руки:

– Сейчас поднимемся, чайку попьем, да? Ты успокоишься, отдохнешь…

Я не уверена, что при помощи чая смогу вернуть себе самоуважение и душевное равновесие… Да и как вообще его теперь можно вернуть – после всего?

Джеральд сидит в кресле перед телевизором, в руках у него два больших белых шара, он машинально перекатывает их в пальцах. Услышав шаги, поворачивается:

– О, Лори! Привет…

– Привет…

– Джер, выйдем на пять минут, я поговорить хочу. – Костя чуть толкает меня в спину.

– Ну пойдем, раз хочешь.

Он выходит, задев меня плечом и хмыкнув. Я сажусь в кресло и беру со стола пачку фотографий – своих. Господи, какое у меня лицо замученное… Ну, немудрено – весь день на ногах, потом в аське до четырех утра… И нервы, нервы…

– Что, любуешься? Я вот тоже просматривал, Костя красавчик – классно делает, – раздается голос Джера над моей головой, и я вздрагиваю, роняю снимки на пол. – Ты меня боишься, что ли? Не надо. И вообще – давай-ка по-честному, Лори. – Он подвигает кресло и садится со мной колени в колени. Я вся непроизвольно сжимаюсь. – Прекрати, я не трону тебя. Давай мы с тобой вот что обсудим, Лори… – Он вдруг берет меня за правую лодыжку и тянет к себе: – Что это? Откуда синяк такой?

– Ударилась… на работе.

Он смотрит чуть удивленно, но потом отпускает мою ногу и продолжает:

– Короче, давай так, Лори. В прошлый раз… ну, перегнул я тогда, каюсь. Но подумай – а ты сама-то разве этого не хотела? Ведь могла послать меня – так? Но ты ведь не сделала этого? Почему?

Если бы я знала…

– Молчишь? А я тебе скажу: потому, что в тебе есть кое-что, чего ты сама пока не понимаешь. И именно это «кое-что» заставило тебя. Теперь дальше. Я пообещал Косте, что не стану больше тебя трогать. Но знаешь, что… Я вижу, что ты сама не против, хоть и пытаешься тут в недотрогу поиграть. Поздно, малышка, ты увязла. Но я пообещал Косте – и не стану делать этого. Он мне доверяет. Я не могу подорвать дружбу.

Он переводит дыхание и внимательно смотрит на меня.

– Слушай… – Он берет меня за подбородок и смотрит в глаза. – Предлагаю сделку. Если я отработаю так, что тебе не будет противно и страшно, ты останешься со мной на ночь. Не делай такое лицо – Косте я все объясню, – предвосхищает он мой вопль.

– А если нет? – интересуюсь я, и он ржет:

– А если нет – то больше ты никогда меня не увидишь. Идет?

– Я согласна.

– Заметано. Я так понимаю, все у нас переносится на несколько дней, раз ты не в форме? Я тогда пойду пока, с Серегой пообщаюсь. До завтра, Лори…

Он встает и уходит, а я потрясенно молчу. Даже не думала, что он способен настолько хорошо понять меня и пойти на компромисс. Я не уверена, что мне удастся его обмануть, скорее всего – нет, потому что я практически всегда получаю все, чего хочу…

Вошедший Костя отвлекает меня от мыслей, наскоро раздевает и кладет на кровать. Я ничего не хочу, тело как бревно, и Костя, поняв, что мне плохо, просто укутывает одеялом, обнимает и всю ночь прижимает к себе, точно боясь, что я исчезну.

Так тяжело делать вид, что тебе все равно. Тяжело играть, если ты не профессиональный актер. Нельзя долго быть тем, кем не являешься. Особенно если образ тебе отвратителен. Но другого способа нет. Девушки давно не верят в принцев на белых конях. И даже на белых «Мерседесах» – уже тоже. И фраза «Я положу к твоим ногам весь мир» стала пошлой и глупой. Они не хотят мир к ногам… Они хотят денег, блеска, статуса. И вдруг – появляется та, ради которой ты действительно готов на все, и видишь, что ей не нужно то, что другим. И она – чужая. И ты смотришь, что творит с ней ее избранник, и видишь, как физически ей плохо от этого. И понимаешь: только ты можешь помочь, только ты способен. И добиваешься этого любыми способами. Даже теми, что тебе самому противны. Но главное – цель. Цель. И ты ее достигнешь, чего бы это ни стоило.

* * *

Вернувшийся Сашка весь какой-то взвинченный. Позвонил с дороги, сказал, что заедет за мной в клуб. Это неожиданно, но я согласилась. Едем в машине, и я невольно замечаю, как ввалились у него глаза.

– Ты устал?

– Морально, – бормочет он. – Знаешь, я отвыкаю потихоньку от будней оперативной работы, все-таки адвокатам легче. А тут пришлось в морг ехать, осматривать труп после эксгумации – приятель попросил.

Я чувствую по его голосу, как трудно дался ему этот поход. Конечно, Сашка уже несколько лет занимается «чистой» работой, в которой нет походов в морг и выездов на трупы, как раньше, он отвык, ему тяжело.

– Сань… ну, ничего, сейчас дома в ванне полежишь, коньячку выпьешь – и спать.

– Лорка, скажи, ты мне изменяешь? – вдруг спрашивает он, и я с трудом сдерживаю дрожь:

– К чему этот вопрос?

– А что – попал?

– Глупости.

Он останавливается на светофоре и поворачивается ко мне:

– Мне кажется, ты в последнее время какая-то нервная. Как будто у тебя что-то случилось, и ты не знаешь, как из этого выпутаться. Я могу чем-то помочь?

О, черт, как же мне вдруг захотелось разорвать этот бесконечный круг лжи… Взять и сказать ему правду. Но… Я прекрасно понимала, чем все обернется. Саша не поймет – да и кто бы понял? Узнать, что жена мало того что изменяет тебе, так еще и снимается в разном дерьме категории «три икса»! Сильно сомневаюсь, что кто-то оценил бы это. Уж мой муж – точно нет.

– Все нормально, Саш… в клубе дел много, ничего не успеваю… Семинар вот на носу, тренера ждем хорошего…

– Ладно, Лорка, я тебе дал шанс. Не хочешь – дело твое. Надумаешь поговорить – милости прошу. Закрыли тему. На ужин есть что-нибудь?

Вот так… «На ужин есть что-нибудь?» – и больше ничего не интересно. А ведь прижми он меня сейчас чуть сильнее, и я бы все ему выложила. Все, до последнего слова, – и будь что будет. Не захотел. Ладно.

* * *

Костя просто кипит от злости, я чувствую это даже в телефонном разговоре:

– Ты представляешь, какая сука! Сын, говорит, болеет! Я полетел, как дурак, а дома все в порядке, все живы-здоровы! Так эта стерва еще и телефон мой спрятала! Так что ты мне на мобилу не звони, ладно?

– Ты где вообще? – вклиниваюсь я.

– Как где? У себя в норе. Сидим вот с Джером, скучаем. Не хочешь к нам?

– Ты спятил… поздно уже.

– Я приеду через десять минут, одевайся.

Я недавно из ванны, наскоро сушу феном волосы, даже уложить их некогда, придется просто собрать наверху. К счастью, Сашка сегодня опять в отъезде. Бестолково мечусь по квартире, соображая, что мне нужно. Телефон звонит, я никак не могу найти трубку, которую, оказывается, уже сунула в сумку. Костя.

– Я иду уже…

Он ждет в машине, курит нервно, руки дрожат. Я сажусь вперед – уже очень поздно, никто не увидит. Костя выбрасывает окурок, поворачивается ко мне – лицо злое…

– Расстегнись!

– Зачем?

– Да не спрашивай, просто возьми и сделай!

О, все понятно… сейчас мальчик сорвет злость на супругу на мне – затем и позвал…

– Так?

– Совсем сними!

– Майку тоже?

– Да, и майку тоже.

На улице холодно, между прочим, снег выпал, гололед кругом… Не очень мне комфортно в таком виде… Правда, в машине работает печка, тепло…

– Так нормально? – поворачиваюсь к нему лицом.

Костя кивает, протягивает руку и гладит меня. Потом притягивает к себе, целует, прижимается к груди лицом:

– Поедем, покатаемся?

– Можно я оденусь?

– Нет… – шепчет он. – Я поеду быстро, ты не успеешь замерзнуть…

Он везет меня к старой заброшенной часовне. Замерзнуть я не успеваю, это точно… Зато пугаюсь, когда у часовни он велит мне снять джинсы…

– Костя… ты что?

– Прекрати рассуждать! Быстро, ну?! Да сапоги-то оставь, как пойдешь-то?

Та-ак… Это что еще за фокусы?! Куда это я пойду в таком виде?! Сапоги и стринги!!!

– Костя…

– Да ты замолчишь или нет?! Выходи из машины! Не делай лицо такое – там нет никого, и я с тобой, не бойся.

Я замечаю в его руках фотоаппарат, и меня отпускает – значит, ненадолго. Вхожу – о, черт, как холодно! Я вся покрываюсь мурашками, меня трясет. Слава богу, что погода такая – нет никого, обычно-то здесь по ночам яблоку упасть негде… Молодежь облюбовала этот холм для ночных тусовок.

– Погоди, куда разогналась? – Костя догоняет меня и останавливает, достает наручники и заворачивает руки за спину. – Вот так… встань вполоборота… – Он отходит назад и начинает дирижировать: – Голову назад, так… глаза закрой и губу закуси… ой, молодец… так… ногу на решетку задери… нет, чтобы каблук висел… ага… молодец, моя девочка… – Я замерзла так, что не чувствую ничего, какая тут уже молодец… мне холодно!!!

– Костя… хватит… я замерзла…

– Все-все, сейчас… – Он делает еще несколько снимков и сбрасывает с себя куртку, заворачивает меня в нее и несет в машину, на ходу дуя в шею: – Сейчас домой, в ванну… у меня коньячок есть, погреешься… я с тобой полежу, хочешь? – Он толкает меня в машину, растирает тело руками, согревает дыханием. – Так захотел тебя… ну-ка… ножки разведи… мать, да ты, смотрю, тоже не против… так, быстро домой, одевайся!

Пока я натягиваю джинсы, он успевает отъехать со стоянки, и вовремя – принесло каких-то малолеток на старой «Хонде».

В квартиру мы поднимаемся долго, мне кажется, что целую вечность. Я так замерзла, что ничего не соображаю. Костя сразу тащит меня в ванную, наливает воду и начинает тоже раздеваться. Потом, вспомнив что-то, выскакивает в коридор и возвращается уже с бутылкой коньяка и стаканом:

– Я же обещал…

Мы лежим в воде, хотя ванна не предназначена для двоих, да еще когда у одного такие габариты, как у Кости, но мне все равно хорошо. Я потягиваю коньяк и согреваюсь.

Костя тоже вроде расслабился, рассеянно гладит мою грудь и молчит. Я беру его руку и подношу к лицу:

– Ты расстроился?

– Не люблю, когда меня шантажируют. Я от нее уйду, наверное.

– Ну и дурак.

– Почему?

– Потому.

– Спасибо.

– На здоровье.

Молчание длится минут десять, вода уже холодная. Я осторожно шевелюсь, чтобы как-то напомнить Косте, что пора бы и вылезать уже.

– Ты иди… – говорит он. – Я сейчас…

«Сейчас» растягивается, я успеваю с полчаса в аське потрепаться и еще коньячку влить в свой отогревшийся организм. Джеральд спит в соседней комнате, храпит так, что слышно во всей квартире. Костя возвращается какой-то задумчивый, видит пустой стакан и морщится:

– Напилась уже?

– Да с чего бы? – потому что стакан коньяка не та доза, после которой меня принято считать пьяной.

– Я тебя просил…

Переворачиваюсь на спину и смотрю на него в упор. Я понимаю причину недовольства – раз выпила, то уже ни на что не гожусь, никакой работы со мной. А ему было нужно, я чувствую…

– Прости меня… ну, хочешь – что-нибудь другое сделай…

– Что я с тобой могу сделать, когда ты такая? – в голосе едва скрываемое раздражение и досада.

– Но ты же сам меня напоил! – вполне резонно замечаю я, дотягиваясь рукой до его лица. – Зачем было цирк устраивать с прогулками по снегу?

– Ты стала слишком много разговаривать. Ты не должна быть такой, ты должна быть покорной.

О, ну все! Сейчас опять начнет читать мне мораль… Я не могу быть покорной – я изначально другая! И то, что я часто иду у него на поводу и позволяю делать какие-то вещи, лично мне глубоко противные, еще не значит, что так должно быть постоянно!

– Костя… я не виновата в том, что все так. Я не виновата в том, что ты ссоришься с женой! И поэтому наказывать меня за это ты просто не должен!

– Не говори мне, что я должен, а чего нет! – взрывается он. – Я не могу понять, почему ты такая эмоционально тупая! Тебе когда-нибудь бывает плохо – просто плохо внутри, не от физической боли, а от душевной? Мне вот кажется, что нет! Ты холодная и равнодушная, тебе наплевать на все и на всех, кроме себя лично! И только за свое благополучие ты вечно переживаешь, вечно думаешь только о том, каково тебе! А каково мне – ты думала хоть раз?!

Я встаю, набрасываю халат и ухожу в кухню. Мне плохо. Это не от коньяка – это от несправедливых обвинений в черствости. Я сочувствую ему, понимаю, как ему тяжело: жить с одной женщиной, а ловить кайф в постели с другой – это трудно, от этого двоится в голове. Но ведь не я в этом виновата! Не я!!!

Я хочу курить, так сильно хочу, что трясутся руки. Сигара лежит в кармане куртки, я иду в коридор, а когда возвращаюсь, обнаруживаю в кухне Джера, пьющего молоко прямо из бутылки. Вздрагиваю, а он поворачивается на звук шагов:

– О, Лори… ты чего бродишь?

– Покурить…

– Ну садись, покурим.

Я устраиваюсь за столом напротив него, Джер достает сигареты. Раскуриваю сигару, выпускаю дым и чувствую, как отпускает. Джеральд разглядывает меня так, словно не видел сто лет. Мне не по себе:

– Что?

– Да вот смотрю… ты как-то изменилась, Лори, я даже не могу понять, в чем именно. Я тебя запомнил не такой, какой ты сейчас оказалась.

– Да? И какой же?

– Скажи – у вас все нормально? – Он курит и пристально смотрит на меня.

Я ежусь – не нравятся мне ни вопрос, ни его взгляд. Заметив мое состояние, Джер усмехается:

– Лори, неужели ты такая злопамятная? Все еще обижаешься? С такой зависимостью от чужого мнения надо бороться. Слишком серьезно все воспринимаешь, так нельзя. Знаешь, почему ты не можешь до конца раскрепоститься? Потому что все время думаешь о том, как выглядишь со стороны. А ты не думай об этом – зачем?

– Можно я скажу? Я не обижаюсь, просто… Все было как-то не так, неправильно… Я не люблю, когда на меня давят морально, а ты именно это пытался сделать – ты пытался меня унизить, заставить почувствовать себя никем.

– Так не в этом ли принцип подчинения, а? Почувствовать себя никем и полностью себя доверить другому человеку? – Он давит окурок в пепельнице и подвигает стул ближе ко мне. – Лори, ведь ты все равно хоть чуть-чуть, но получила удовольствие? Хоть чуть-чуть, признайся… я же видел – ты почти плакала, а не говорила ни слова, и твое «не надо» звучало как «да… еще…» – разве нет? – Он берет мои ноги и перемещает к себе на колени, я дергаюсь, но он сжимает пальцы на щиколотках: – Не сопротивляйся, я не буду ничего делать – ведь мы договаривались с тобой, помнишь? Я не нарушаю обещаний – если только ты сама не попросишь.

Я не попрошу, даже не сомневайся… Не попрошу – потому что больше всего на свете сейчас хочу попросить.

Джеральд начинает гладить мои ноги – похоже на массаж, расслабляет… Такие пальцы у него сильные, разминают мышцы на икрах, даже больно. Я откидываюсь на спинку стула, посасываю сигару и молчу.

– Скажи-ка – тебе сейчас хорошо? Вот в данную минуту, если отбросить все, что у тебя в голове, – хорошо?

Мне хорошо… мне почему-то так хорошо, что я начинаю терять голову от прикосновений твоих рук… но говорить этого тебе я не буду.

– А, молчи – я и так вижу. Ты просто не знаешь, каким я бываю, если захочу. У меня есть женщина, и она ни разу не говорила мне, что ей со мной плохо. Лори, ты просто сейчас запуталась, я вижу. – Он придвигается чуть ближе, голос обволакивает меня, и я чувствую, как все тело покрывается мурашками. – Знаешь, что тебе мешает? Чувство вины. Да, ты себя чувствуешь виноватой в том, что у Кости так все… что с женой он поругался, что он злой сегодня… Ведь так?

– Я не взваливаю на себя то, что не могу унести. Его семья – его проблемы. Мне своих хватает.

– Не ври, Лори. Я тебя насквозь вижу – ты убитая какая-то. И у тебя все внутри болит. Тебя глаза выдают. Иди сюда… – Он стаскивает меня со стула и усаживает на колени. – Не бойся… ну почему ты такая, а? Не знал бы, что ты творишь иной раз, так подумал бы, что ты девственница.

Ага – с моим-то прошлым… невинная овечка просто… Его рука скользит по моей шее вверх-вниз, теребит мочку уха, чуть тянет за длинную цепочку серьги. Удивительно, но я совершенно перестала его бояться, просто сижу и прислушиваюсь к движениям его пальцев…

– Лори… скажи мне – вы часто занимаетесь сексом? Ну, с Костей?

– Часто…

– И тебе нравится?

– Я не знаю… я не думаю об этом…

– А напрасно… тебе именно это мешает.

– Почему?

– Потому что ты во время таких занятий постоянно ждешь от него жесткости, а он не проявляет ее. И тебе не особенно это нравится. Ты все время хочешь, чтобы он тебя грубо взял, так, чтоб ты выгнулась вся от боли – потому что тебе именно это и нравится – когда искры из глаз.

– Наверное…

Я, признаться, сама об этом часто думаю. И примерно этими же словами… надо же, какой он тонкий психолог! Костя не чувствует меня порой – и это меня бесит. Ему бы побольше жести, вот как у Джера, и тогда все было бы вообще ух…

– Лори… почему ты не хочешь попробовать со мной? Чтобы только ты и я? Я дал бы тебе то, что ты никогда не получишь с Костей… ты мне нравишься, Лори, я бы с удовольствием провел с тобой пару ночей… Лори… ты меня слышишь? – Он разворачивает мое лицо к себе и вдруг впивается в рот губами. Я расслабляюсь и позволяю ему целовать меня. – Видишь? – шепчет он, отрываясь. – Тебе самой хочется, Лори… Пойдем ко мне? Я тебе покажу кое-что такое, от чего ты просто улетишь…

Я не могу… это неправильно, потому что тогда это уже… это… я не знаю, я запуталась – но так нельзя, так не должно быть! Просто не должно, потому что Костя спит в соседней комнате. Я вдруг вырываюсь из рук Джера и отскакиваю к двери, стряхнув с себя оторопь:

– Нет!

– А что ты орешь? – невозмутимо спрашивает он таким тоном, как будто ничего не случилось. – Я не давал тебе права повышать голос.

– Ты мне никто!

– Ты очень ошибаешься, Лори… очень сильно ошибаешься. И поймешь это очень скоро. Погоди-ка…

Он уходит, толкнув меня обратно к столу. Я едва дышу от негодования и злости на себя – что это вообще было?! Я спятила, что ли?!

Джеральд возвращается с каким-то листком, кладет его передо мной – это оказывается снимок… Ох ты… это же я и он… Я и он – в прошлый раз!!! Когда Костя успел это снять?! Я подвешена за наручники к растяжке, голова запрокинута назад, а Джер стоит передо мной, и его рука вот-вот нырнет мне между ног. На его лице такое садистское удовольствие, что он, кажется, просто умирает от него… Господи, какой кошмар…

Не могу поднять глаза… мне так паскудно, что я сама себя ненавижу…

– Не казнись, Лори, – усмехается Джер, забирая фотографию. – Ты тут в отключке, вот мы и поиграли с Костей. Ты же видишь – на тебе юбка. А ты в момент съемки была уже без одежды – разве не помнишь? Так что это – чистая постанова… Ты очень мне нравишься, Лори. Очень. Если хочешь знать, однажды вы делали работу для меня. Я ее оплачивал. Тот самый «хард», уж если на то пошло.

Я выскакиваю из кухни и бегу в комнату, запираю на ключ дверь и забиваюсь в кресло, начиная рыдать. Что со мной происходит, я уже не понимаю, не могу понять… Потом я вдруг встаю, подхожу к столу, на котором лежит фотоаппарат, беру его и с размаху запускаю в стену. Все, больше никаких снимков, – ничего.

* * *

Утро начинается с крика Кости – он обнаружил обломки любимой игрушки.

– Это ты?! Сдурела, сука, на хрен?!

Я открываю глаза и ничего не соображаю – что ему надо? Костя весь белый от злости, аж трясется. Я сажусь на кровати, поджав ноги, натягиваю простыню и молчу. Что говорить – и так все ясно.

– Я тебя спрашиваю – на хрен ты это сделала?!

– Я больше не хочу никаких снимков.

– А просто сказать не могла?! Надо было «Никон» вдребезги разбить?! Истеричка малахольная!

– Ты не понимаешь слова.

– А ты?! Ты, на хрен, понимаешь?! Хорошо еще, что вчерашние снимки я успел скинуть в ноут! Вот же сука, а?! Тебя убить, что ли?!

– Полегчает?

Он отшвыривает то, что осталось от фотоаппарата, и замахивается, чтобы отвесить мне пощечину, но я совершенно спокойно и жестко говорю:

– Даже не пробуй.

И он словно опомнился, опустил руку и сел на кровать. Берет меня за запястье и тянет к себе:

– Лор… ну, что за фокусы, а? Зачем? Все было так хорошо – и вдруг опять какие-то заморочки.

– Заморочки?! Ты не понимаешь, да?! Ты не понимаешь?! Зачем ты делал заказ для Джера?! Как ты вообще посмел?! Почему не сказал?! Зачем?!

Он смотрит на меня непонимающе, потом губы его кривятся в ухмылке:

– Так и знал, что он это сделает. Не сможет не сделать. Признался, значит… Когда?

– Сегодня ночью.

– Что ты делала у него ночью?

– Не у него. Я курила в кухне.

– И он пришел к тебе с твоей фотографией, да? – усмехается Костя, отбрасывая волосы с моего лица.

– Нет. Мы разговаривали.

– О чем?

– О тебе.

– Не ври! – орет Костя, и я морщусь. – Я же просил – никогда не ври мне!

– Я не вру – можешь у него спросить. Мы просто разговаривали.

– Ты врешь! Он не может просто разговаривать. Он тебе что-то предложил? Ну?! – Он встряхивает меня за плечи. – Говори!

Я молчу. Что я должна сказать – что Джер предложил мне обойтись без него, Кости? Что мы целовались? Не думаю, что он это оценит.

– Что ты молчишь?! Что у тебя с ним было?!

– Прекрати… ничего не было…

– Неправда!

– Костя…

– Говори!!!

Он хватает меня за горло, я закрываю глаза и замираю. Когда Костя в ярости, с ним лучше не спорить, не возражать – иначе это его только подстегнет.

– Почему ты молчишь?! – орет он, и я хриплю, задыхаясь:

– Потому… потому что ты… горло…

У него словно пелена спадает с глаз, он в недоумении смотрит на свою руку, сжимающую мое горло, и убирает ее.

– Прости… прости, я что-то… не соображаю совсем…

Я растираю руками шею, кашляю. Костя встает с постели, отходит к окну:

– Ты заставляешь меня сходить с ума, я перестаю себя контролировать… Лорка, я тебя умоляю – не надо, не делай мне больно…

– А ты? Когда ты прекратишь делать больно мне? Зачем ты устроил этот допрос? Я все сказала бы и так… просто мне нужно время, чтобы понять. Просто время – понимаешь, совсем немного, чуть-чуть… Костя, это уже просто невозможно, понимаешь? – Я встаю и подхожу к нему, прижимаюсь лицом к его спине. – Костя… потерпи, ладно? Потерпи, мальчик мой… все будет хорошо…

Он разворачивается и обнимает меня:

– Почему ты такая? Я не могу злиться на тебя, не могу… – он начинает лихорадочно целовать меня, и я чувствую, что сейчас уже никуда не пойду, а ведь мне надо на работу…

* * *

Господи, наконец-то я дома! Валюсь в ванну, наполненную пеной и солью, расслабляю уставшие мышцы и блаженно дремлю. Хорошо… Завтра буду спать до обеда…

Вечер провожу в аське – по традиции. Ну должна же я с приятельницей обсудить все перипетии моей личной жизни! Мы на одном языке разговариваем, хотя находимся далеко территориально.

Она присылает мне пару чудесных песен, и я, закачав их в плеер, ложусь в постель. Но тут нелегкая приносит Костю. И я совершаю роковую ошибку – впускаю его в квартиру, чего никогда не делаю, ни при каких обстоятельствах. Сегодня, однако, черт попутал…

Сидим в кухне, пьем чай, и я вдруг решаюсь:

– Костя… я хочу потеряться на неделю-другую.

– Это в связи с чем еще? – удивляется он.

– Я очень устала – посмотри, как я выгляжу… Мне нужно отдохнуть, выспаться… да просто одной побыть. И тебе ведь тоже неплохо дома-то показаться… – Лишнее это, я уже сама понимаю, но поздно – пощечина.

– Не давай мне советов! И что опять за гнилые фокусы?! Что значит – ты устала? От чего?

– Костя… устать можно и морально – разве нет? Столько всего произошло за такое короткое время…

– И что?! – орет он, и я морщусь – не хватало еще соседей в курс дела ввести. – А Джер?!

– Что – Джер?

– Ну, с ним-то как?

– А что с ним не так? – не понимаю я, Костя вскакивает и сдергивает меня с табуретки:

– Ты что из себя идиотку тут строишь?! Можно подумать, ты не знаешь, зачем он приехал!

– И зачем же?

– Да к тебе, дура! Ради тебя! Думаешь, я ему нужен?! Ни фига – я только предлог, а цель – ты! И теперь ты все обламываешь?!

Однако… вот это сценарий… Это что же выходит – Джер приехал исключительно ради моего прекрасного тела? Неслабо… Если во фразе «летучий голландец» три первые буквы заменить на две другие, то выйдет как раз в точку… и в рифму… Да-а… Чем дальше, тем жизнь интереснее. Никогда бы не подумала, что ради какой-то фетишной фотосессии человек способен приехать за такие километры… Ей-богу, я становлюсь популярной… Или… догадка осеняет меня – да ведь, скорее всего, Джер опять заплатил Косте за возможность прикасаться ко мне, снимая процесс на пленку!

Все это проносится в моей голове буквально за считаные минуты. Костя ждет реакции – я вижу это по сжатым губам и напряженному лицу.

– Это уже не мои проблемы…

– Да?! Хочешь – твоими станут?! – орет Костя, снова встряхивая меня, как пыльное покрывало. – Ты сдурела совсем, дорогая моя! Забыла, что не можешь говорить мне «нет»?

– Это ты забыл кое-что! – шиплю я – мне уже порядком надоел его визит, если честно. – И еще – не ори! Ты не дома!

– Ты что мне спектакль тут устраиваешь?! – переходит на три тона ниже Костя, но меня не отпускает. – Что все это значит вообще?! Как я теперь приеду к Джеру и заявлю, что не будет никаких съемок?! Ты об этом подумала? – И я понимаю, что оказалась права в своих догадках.

– Почему я должна думать о прихотях твоего приятеля?! В конце концов, мы уже обсуждали с тобой, что это мое тело, и как им распоряжаться – я сама решу! Почему я должна делать то, что просто не могу сделать сейчас? Не могу – я устала, мне плохо и физически, и морально! Это если ты вдруг не видишь! – Во мне все уже просто клокочет и взрывается, я хочу, чтобы он ушел, оставил меня – пусть пройдет время, я чуть-чуть подумаю – и вернусь. Потому что я всегда возвращаюсь… Но сейчас ему лучше бы уйти.

– Выключи эту хрень! – раздраженно просит Костя, потому что из ноутбука беспрестанно орет «The Rasmus», не смолкая, по кругу.

– Мне нравится! – отрезаю я.

– Тебе вечно нравится только то, что бесит меня!

– Ну, вот такая я!

– Я бы тебя сейчас убил с удовольствием, но боюсь, что срок окажется длиннее этого самого удовольствия, – бросает Костя раздраженно и идет в коридор. – Что мне передать Джеру?

– Привет! – рявкаю я и выталкиваю его за дверь.

Закрываюсь зачем-то на все замки, хотя нужды никакой в этом нет.

«Вот и скажи Джеру своему, чтобы он с тобой снимался! Чтобы поездка не пропала! Отработай сам денежки, которые получил от него!» От подобной мысли мне становится как-то если не легче, то уж точно веселее. Я фыркаю довольно и направляюсь в спальню.

Там холодно – вчера, второпях собираясь, я забыла закрыть окно, и сегодня не могла понять, откуда так тянет холодом. Бр-р-р! Как теперь спать? Тут ледник, как в Арктике…

Ныряю под теплое одеяло и засыпаю почти без снов…

«Зачем я сказал? Зачем?! Я только все испортил… Теперь у меня только один выход. Я не могу оставить ее с ним, потому что… Да, как раз поэтому».

* * *

Я слушаю очередной российский шлягер и просто плыву. В принципе не люблю женский вокал – даже не знаю почему. Но тут просто взрывает – каждое слово в душу, в голову, в сердце…

Мы это уже проходили – три года назад. Именно тогда я сказала себе – хочу, чтобы ты плакал. И заставила. Я не видела слез, конечно, – мне рассказали… Ну, еще бы – он не может плакать прилюдно. Ну, пусть не прилюдно – при мне…

Три года назад я объявила Косте свой диагноз. Так честно и сказала – все, мол, милок, ищи себе… и так далее. Я не знаю, зачем именно это сделала, в принципе мне его сочувствие не нужно – как не нужно ничье. Но так как я человек весьма жестокий, то буквально через пару-тройку дней, как это стало известно, я ему и сообщила. Позвонила на работу, сказала все одной фразой и бросила трубку, отключила совсем. И уехала в клуб – танцевать.

Назавтра мне пришлось идти сдавать анализы, и в приемном покое я столкнулась с Владом – тем самым Владом, который впоследствии вправлял мне вывих после падения с крюка. Он меня хорошо знает, как знает и о наших с Костей отношениях – ну, разумеется, не обо всех…

Так вот, Влад меня увидел, глаза у него округлились, очки помутнели… Схватил за руку, затащил к себе в кабинет и пихнул на кушетку:

– Ты нормальная вообще?!

– Это такая манера «здравствуйте» говорить? Оригинально, Владислав Анатольевич…

– Прекрати! Ты что наделала, а?! Ты знаешь, что у Кости вчера сердечный приступ был?!

Я открываю рот от изумления – что в моих словах могло довести здоровенного мужика чуть за тридцать до сердечного приступа?! Я хлопаю ресницами и тупо смотрю на Влада. Он курит какую-то вонючую сигарету, часто стряхивает пепел в консервную банку и зло пялится на меня из-под очков.

– Дай мне свою карточку! – требует он. – И не ври, что она у тебя не с собой – вон, из сумки торчит!

– Где Костя? – спрашиваю я, игнорируя его просьбу, но Влад сам выхватывает карточку из моей сумки и садится прямо на стол.

Я опускаю голову. Господи, что я наделала? Зачем я это сделала, дура? Какая я все-таки сволочь…

Влад закончил изучать карточку, молча сует ее мне и закуривает новую сигарету.

– Ты мне не ответил – Костя в кардиологии?

– Да, в кардиологии, сегодня до вечера там пробудет, заведующая его отпускать не хочет.

Я встаю с кушетки с намерением выйти из кабинета, но Влад перехватывает меня:

– Постой! Что ты делать собираешься – с этим? – он кивает на мою сумку, из которой торчит уголок карточки.

– А что? Жить собираюсь – сколько получится.

Я уже давно спокойно отношусь к своему диагнозу, успешно скрывая его от родных, и Костя первый, кому я это вывалила, правда, видимо, ошиблась с подачей, раз все так…

– Оперируйся, дура! – Влад и раньше особенной тактичностью не отличался, а уж сейчас-то…

Я не могу объяснить ему, что оперироваться просто не могу – боюсь физического уродства и косметического дефекта. Огромный шрам на теле, да и вообще не факт, что найдется донор почки… Очередь такая, что проще умереть, чем дождаться. Нет, этот вопрос не обсуждается, даже лечащий врач уже плюнул и молчит, только выписывает мне препараты посильнее и подороже.

– Влад, пойдем в кардиологию, а?

Он вздыхает, но идет со мной. И хорошо, что так, потому что когда он первый входит в палату, где лежит Костя, там оказывается его жена, и Влад успевает спиной вытолкнуть меня в коридор. Идем с ним во второй холл отделения, садимся на диван.

Жена уходит от Кости на удивление быстро – возможно, просто давно сидела, и я моментально срываюсь с дивана и бегу в палату, даже не трудясь дождаться, пока она скроется в лифте.

Костя лежит один, бледный – или мне так с перепугу кажется? Глаза у него закрыты, но я вижу, что он не спит – ресницы дрожат. Я присаживаюсь на стул и осторожно касаюсь рукой его руки, лежащей поверх одеяла. Костя открывает глаза и вздрагивает:

– Ты?! – Он пытается встать, но я не пускаю, ложусь лицом ему на грудь:

– Прости меня… я не хотела… не знала… прости, Костя…

На макушку ложится тяжелая рука, взлохмачивает волосы:

– Дурища ты… какая же ты у меня дурища… погоди – я выйду отсюда…

Я не знаю, кому молиться, чтобы так и случилось. Накажи меня, как хочешь, как только тебе твоя больная фантазия подскажет, только не лежи здесь с таким несчастным видом, с таким осунувшимся лицом! Не заставляй меня испытывать чувство вины и ненависти к себе…

– Заинька… ты мне правду сказала?

– Неужели ты считаешь меня способной выдумать такое? Только, пожалуйста, прекрати сейчас думать об этом… Со мной все в порядке, еще долго будет в порядке – тебе хватит…

– Перестань! – Он зажимает мне рот ладонью. – Не хочу слышать…

– Пообещай, что ты никогда не вспомнишь об этом, Костя? Я тебя очень прошу… я так жалею, что сказала тебе – я просто не подумала, что ты так отреагируешь…

– Спятила? Ты мне не чужая! Как я должен был реагировать? Я так испугался… – признается он шепотом, наматывая на палец прядь моих нарощенных волос. – Лор…

– Да?

– Поцелуй меня… я хочу почувствовать, что ты со мной…

Я целую его как-то виновато – я на самом деле чувствую вину за то, что он лежит вот так… и где-то глубоко внутри мне безумно тепло и приятно оттого, что он искренне переживал за меня – значит, я ему больше, чем просто удобная и любимая игрушка…

«Кто теперь за меня будет мной» – так, кажется?..

* * *

Какая мерзость на улице… Мужайтесь, люди, – лета в этом году не будет. Середина весны – по календарю только, а на деле – зима, причем снежная и холодная с утра. К обеду все начинает мокнуть и таять, превращаясь в грязно-серую кашу, щедро сдобренную льдом. Каблуки сапог проваливаются, идти неудобно и скользко, чувствуешь себя попавшей на каток коровой…

Я иду на работу. Иду – потому что автобус сломался на полдороге, а пересаживаться смысла нет – осталась одна остановка. Захожу в магазин за соком и поскальзываюсь на крыльце. Сзади меня ловят за локоть, помогают устоять. Я поворачиваюсь, чтобы поблагодарить, и отступаю невольно – Джеральд!

– Приветик, Лори. Осторожнее надо – на таких каблучищах!

– Привет… скользко…

Неловкая пауза. Мне надо в магазин, а Джер перекрыл вход и не двигается. На плече у него спортивная сумка.

– Ты сейчас куда? – интересуется он.

– На работу…

– Пойдем, провожу, ты же где-то недалеко работаешь, Костя говорил…

Так, осталась я без сока… Ну ладно, обойдусь чаем. Джеральд – сама галантность, подставляет согнутую в локте руку, помогает сойти с крыльца. Медленно идем в сторону клуба, почти не разговариваем. У меня по спине бегут мурашки, мне почему-то очень страшно, я чувствую себя не в своей тарелке. Мы приближаемся к пешеходному переходу, Джеральд на секунду отпускает мою руку, и буквально сразу я чувствую, как в бок упирается что-то острое. Поднимаю глаза и вижу, как Джер ухмыляется и качает головой.

– Не шуми, будет хуже, – цедит он. – Спокойно поворачивайся и иди к такси. Не будешь дергаться – все будет очень хорошо, Лори. Ну?!

У меня отказывают ноги, какое там – идти, я даже с места не могу сдвинуться. Джер берет меня под руку и ведет к стоянке такси, усаживает в первую же машину. Я боюсь подать голос, хоть как-то дать понять молодому парню-таксисту, что что-то не так, потому что Джеральд сразу всадит мне в бок то, что держит в руке, – он садист, ему совершенно все равно. Я даже не слышу, какой адрес он называет водителю, меня просто парализовало от страха. Джер по-хозяйски роется в моей сумке, вытаскивает мобильник и отключает его:

– Не хочу, чтобы нам мешали.

Я почти в обмороке – вот уж не думала, что в экстремальной ситуации буду вести себя подобным образом… кошмар какой-то…

Джеральд тем временем берет мою руку, стягивает перчатку, хотя одной рукой ему это делать неудобно, подносит к губам пальцы, целует их и начинает рассматривать маникюр – я его успела обновить с утра в салоне.

– Красивые пальцы у тебя… – Что-то мне подсказывает, что ты с удовольствием зажал бы их в тиски или просто отрубил по одному… – Лори, у тебя такое лицо, как будто ты сейчас умрешь. Не бойся, дурочка, – я не сделаю ничего плохого.

«Ага – и ничего хорошего, подозреваю, тоже не сделаешь…»

Куда мы едем, в конце концов? Уже окраина… Скосив глаза в окно, я замечаю, что это именно тот район, где располагается студия богопротивного Эдика. Ну, если Костя приложил руку к этой постановке, я его просто убью!

Выходим из машины, я лихорадочно начинаю искать способ улизнуть, но Джеральд не дремлет – крепко держит меня за рукав пальто:

– Не надо, Лори, это бесполезно, даже не пробуй! Я за столько километров сюда ехал – и что? Ничего не получу? По-хорошему не захотела, будет по-плохому. Но все равно будет – меня никто еще не обламывал!

«Вот уж в этом я ни секунды не сомневаюсь…»

Спускаемся в подвал, Джеральд звонит в дверь, что меня напрягает еще сильнее – хорошо, если там Костя, а если Эдик? А, черт! Ну так и есть – в дверном проеме в слабом луче электрической лампочки стоит Эдик…

– Здорово, Джер! Долго что-то. Брыкалась? – кивает он в мою сторону. – Такая сука противная! И с гонором еще. Я давно Косте говорил – ты неправильно себя ведешь с ней, слишком много требуешь, заставляешь ломать себя, а она этого не хочет и не может.

«Господи, да заткнись ты, урод!»

Но Джеральду это тоже, видимо, не нравится, он морщится и спрашивает:

– Все? Я тебе бабки отдал? Ну, будь свободен, а я уж тут сам как-нибудь.

– Ты только если камин топить будешь, посмотри, чтобы все прогорело.

Эдик уходит, а Джеральд запирает дверь и убирает ключ в карман. Мне становится ясно, что домой я сегодня уже не попаду…

Он раздевается, стягивает с меня пальто, присаживается на корточки:

– Позвольте ножку… а то что-то ты потерялась совсем, как я погляжу. Боишься? Боишься, я вижу… – Он стягивает мои сапоги. – Вот так… ты не переживай, я твои шмотки привез – очень уж у тебя гардероб прикольный, еле выбрал.

Гардероб у меня по меркам фетишиста и вправду прикольный – я отовсюду привожу всякие штучки, костюмы, платья, чулки…

Я терпеть не могу эту студию, потому что ненавижу Эдика, и редко соглашаюсь на предложения Кости прогуляться к нему в гости. Если бы не страх, я с любопытством рассмотрела бы все, на что оказался способен этот жмот в обустройстве интерьера. Но сейчас мне так страшно, что вообще ни до чего…

Помещение огромное и темное, стены обиты чем-то плотным – ну понятно, для звукоизоляции…

Джер расстегивает сумку и бросает мне пакет:

– Ну, переодевайся, что ли?

– Я не хочу…

– Что? – удивленно спрашивает Джер, сидя на корточках перед расстегнутой сумкой. – Что это за фокусы еще?

Меня понесло – я не выношу, когда давят:

– Я не буду делать этого с тобой.

– Лучше заткнись, а то один звонок, и ты уже делаешь это с Эдиком! – отрезает Джер. – Он очень просил, кстати… Думаю, тебе не надо объяснять, чего ждать от него? Не уверен, что он будет обсуждать с тобой что-то, как я. Переодеться!

«Извините, сэнсэй, меня заклинило», а потому я стою столбом посреди студии и даже не шевелюсь. Джеральд встает, тяжело вздыхает и подходит ко мне:

– Тебе надо обострить, да? Не вопрос – обострим, – он разрывает блузку. – Так пойдет?

Я не могу объяснить ему, что не хочу, боюсь, не могу, – у меня язык прилип к небу, очень хочется пить. Джер стягивает с меня разорванную блузку, гладит по груди и подмигивает:

– Ох, Лори… кто бы знал, что так выйдет – да? Костя дежурит, мы вдвоем – все отлично… Не стой с таким лицом, как будто я собрался тебя изнасиловать. Нет, ну, если ты хочешь, разумеется, – то я готов. – Он снова наклоняется к сумке.

Я хочу только одного – уйти отсюда, оказаться дома, в ванне, в теплой воде и в душистой пене. А не торчать в этом холодном подвале…

– Джер… отпусти меня…

– Сдурела? Даже разговора быть не может. Ну-ка, иди сюда…

Но так как я не двигаюсь, он подходит сам, в руках у него наручники.

– Уж извини, настоящих нет, только кожаные. Но могу потуже затянуть… Руки! – орет он внезапно, и я вздрагиваю и протягиваю руки. Кожа наручников плотно облегает запястья, Джер застегивает ремешки.

– У тебя такие руки тонкие, как ты из полицейских-то не выворачиваешься? – Он стаскивает с меня джинсы и стринги, оставляет только чулки – идиотская привычка носить чулки даже под брюками… – Вот так… ну-ка, где тут у него что-нибудь? – тащит меня за собой за цепочку наручников, находит какой-то крюк и подвешивает. – Нет, это не пойдет… высоковато… ладно, побудь пока так, я переоденусь.

Вывернутым рукам не очень удобно, но терпимо. Только очень уж здесь холодно, очень… я вся покрылась мурашками, меня трясет. Возвращается Джер в своем дурацком прикиде, без слов вставляет мне кляп, я не успеваю даже пискнуть.

– Замерзла? – Он поглаживает меня по спине, по животу.

Внезапно он останавливается и отходит от меня, садится на табуретку и закуривает:

– Хочешь курить, Лори?

Я отрицательно качаю головой – курить не хочу, а вот воды бы выпила, потому что в горле пересохло. Не знаю почему, но так всегда происходит на пике возбуждения, Костя это помнит, поэтому бутылка минералки у него всегда под рукой. Но Джеру никто этого не сказал, разумеется. Я закатываю глаза, и он, заметив это, кладет сигарету и возвращается, расстегивает кляп. У меня свело скулы – шарик великоват, и несколько мгновений я не могу прийти в себя. Джеральд хлопает меня по щекам – не бьет, именно хлопает, приводя в чувство:

– Поплыла?

– Пить…

– А, сейчас.

Запасливый – минералка у него есть, неужели Костя рассказал? Тогда выходит, что он был в курсе этого плана. И за это я ему такое устрою, что мои сегодняшние мучения покажутся просто раем на земле. Я не прощу такого предательства – ведь это уже не впервые…

Вода течет по подбородку и шее, Джер, забавляясь, специально плещет на грудь.

– Зря ты, Лори, аппарат Косте грохнула – смотри, какая тема! Я вот думаю иногда, что Косте не столько важно быть твоим любовником, сколько существенна вот эта вся шняга – картиночки, рисуночки… А тебе, я смотрю, не такое нужно. Хочешь, я покажу? – Я непроизвольно постанываю. – Так что?

– Я не хочу… ничего не хочу, оставь меня в покое…

– Ты устала, Лори?

– Нет… я просто ничего не хочу…

– Давай так: ты поспишь, я тебя даже отвяжу кое-где, а потом мы продолжим. Я просто хочу тебе самой доказать, что Костя не то, что тебе нужно, вот и все. – Он отстегивает наручники от крюка, хотя с рук их не снимает, укладывает меня на кровать, распутывает узлы на лодыжках. Тянет из-под меня покрывало, и я передергиваюсь от мысли, что сейчас окажусь на грязном постельном белье, где неизвестно чем, с кем и как занимался вонючий козел Эдик. Джеральд ловит выражение моего лица и улыбается:

– Не бойся. Я его заставил все поменять, мы же тут надолго, так что – на использованном валяться? Я терпеть этого не могу. Ты поспи, ага? Что-то вид у тебя и впрямь не того…

Я плохо соображаю, если честно, и половина его слов проносится мимо меня, настолько мимо, что становится все равно… Я закрываю глаза, сворачиваюсь клубком и думаю, сколько же он планирует держать меня здесь. Все бы ничего, но выключенный телефон и отсутствие на работе могут насторожить мужа, что совершенно лишнее. Спать хочу, но глаза никак не желают закрываться. Я начинаю рассматривать помещение. Примитивно, но в принципе удобно – ну, если рассматривать эту конуру с точки зрения приспособленности к фотосессиям. Только грязища тут…

Интересно, а Костя на самом деле не в курсе, что мы здесь? Или просто позже подъедет? Правда, у него сегодня сутки, но это редко становится проблемой – подмениться ничего не стоит.

Меня тошнит – это бывает от страха, когда долго боишься и ждешь чего-то. Очень хочется курить, просто нестерпимо. Я сажусь, и Джеральд, развалившийся в кресле у камина, который он, оказывается, успел растопить, поворачивается в мою сторону:

– Ты что?

– Курить хочу…

– Встань и возьми.

Я встаю с кровати и иду в прихожую, где в сумке лежит пачка сигарет. Телефона там нет – он у Джера.

Возвращаюсь, беру со стола зажигалку, но Джеральд выхватывает ее и подносит к кончику сигареты. Я прикуриваю, однако он не убирает зажигалку, а делает пламя сильнее, я едва успеваю отклониться назад. Раздается смех:

– Лори, ты меня разочаровываешь! Что же ты всего боишься-то, а? Хоть бы не позорилась!

– Не хочу походить на опаленную курицу, – бормочу я, затягиваясь сигаретным дымом, и сажусь на край стола, потому что стульев в этом сарае нет.

– Боишься – Костя не захочет тебя? – усмехается он, и мне вдруг отчего-то очень неприятно это упоминание. – Захочет, Лори, не волнуйся. Ему ты любая в кайф – он мне вчера полночи про это трындел.

Странное дело: я сижу на столе перед практически чужим мне человеком совершенно голая, если не считать простыни, намотанной вокруг груди, курю и не испытываю абсолютно никакого дискомфорта.

Джер двигается ко мне, берет мои ноги и ставит к себе на колени.

– Лори… скажи-ка мне… ты на что готова пойти, чтобы Костя не узнал о сегодняшнем?

– Так он не знает?! – Почему-то мне в голову такая мысль не пришла, если честно… и это ужас…

– А ты думала, что это он подстроил? Конечно нет – он дежурит сутки сегодня, я вчера аккуратненько у него вызнал, во сколько ты на работу ходишь…

– Я хожу на работу вечером, и то, что я пошла туда сегодня с утра, – чистая случайность! – перебиваю я. – Я просто обещала…

– Да, и это я тоже знаю, – перебивает теперь уже он. – Вы разговаривали по телефону, ты сказала, что пойдешь танцевать, а Костя потом бесился. Он тебя ревнует к этому мальчику, с которым ты танцуешь, – ты знала?

Нет, Костя идиот все-таки… Что за бредовая идея ревновать меня к пацану, который мне в сыновья годится?

– Так что, Лори? Ты не ответила…

– Если ты решил меня шантажировать – не выйдет. Костя мне не муж, и мне совершенно все равно, узнает он о тебе или нет. А что касается того, на что я могу пойти… Спроси об этом просто, не приплетая сюда Костю, – и узнаешь.

– Ух ты, разозлилась… – улыбается Джеральд, поглаживая мое колено. – Красивая, когда злишься, – как кошка… кисуля такая…

– Не называй меня так!

– А как? Придумай, как мне тебя называть.

– Да как хочешь – только не так.

– Ну, тогда ты так и останешься Лори – хотя тебя мутит от этого имени.

Молчу. Зови, как хочешь…

– Ну что, Лори? Покурила, поболтала? Пойдем к станку, что ли?

…Мама дорогая… никогда прежде я не испытывала такого, это точно. Ощущения оказались такими, что перед глазами расплывались черные круги. Я не могла понять, что именно он делает со мной, все пыталась повернуть голову – и не могла.

– Я тебя ненавижу… – шептала я, пока он, отдыхая, гладил меня по голове, и он усмехнулся:

– Ты еще полюбишь меня сегодня, Лори.

«Я уже почти тебя люблю – неужели ты не видишь?..»

– Лори, а как муж смотрит на твое баловство?

– Никак. Он об этом не знает.

– Лори, ты дура? У тебя на спине рубец, причем такой, что не соврешь, что упала и голой кожей по асфальту проехалась.

Я пожимаю плечами. Этот вопрос мне не дает покоя и самой: что я буду говорить мужу, когда он вернется? Я, разумеется, залечу все, что смогу, но в целом-то? Судя по тому, что я видела в зеркале, сейчас я смогу подработать дублершей в каком-нибудь фильме о зверствах белогвардейцев, например… Ай, ладно, чего теперь-то грузиться? Дело сделано…

– Ложись сюда. – Он тянет меня за руку и укладывает рядом с собой. – Лори, скажи, тебе было хорошо?

– Ты же кричал, что всегда знаешь, когда есть, а когда нет, – подкалываю я.

– От тебя хочу услышать.

– Да. Было.

– Что ты обещала мне взамен?

Я смотрю на него в недоумении – а что это было-то? В смысле: что было сегодня, что продолжается до сих пор – разве не то, чего он хотел в обмен на ночь со мной? Ну, пусть это не ночь была, но все-таки?

– Что молчишь? Думаешь, как улизнуть?

– Я не совсем понимаю…

Он смеется и перебивает:

– Лори, ты такая прикольная, когда говоришь тоном строгой училки! Я прямо завожусь, ей-богу. Что тут понимать? Теперь ты мне должна.

– Ты это серьезно?

– Нет, это я так бездарно шучу, Лори. Разумеется!

– Мы не договаривались, что ты будешь хватать меня на улице и тащить в этот подвал! И – Костя…

– Лори, Лори! Успокойся! Костя тут ни при чем – присутствуй он, и ты сегодня не смогла бы так расслабиться. А ты была собой – такой, как хотела быть, потому что я тебе никто.

Я сажусь и обхватываю руками колени.

– Ты изумительная, Лори. – Джеральд тянет ко мне руку, но я дергаюсь. – Ну, чего ты? Так все здорово было… такая девочка шикарная – и вдруг фокусы какие-то.

– Я ненавижу, когда меня припирают к стенке, я тогда просто зверею – и уже ничем ты меня не остановишь, понял?!

Я встаю с кровати и начинаю одеваться.

– Лори, ты обиделась? – удивленно тянет он. – С ума сошла! Ну, чего ты?

– Не трогай меня! Все было просто офигительно, просто прекрасно, просто небывало – доволен? Это то, что ты хотел слышать? Все, я могу идти? Или продлевать станете?

– Вот же дура… – смеется Джер, не понимая, что я-то не шучу.

Я выскакиваю из подвала, хотя ноги меня слушаются плохо, и все тело ватное, и душа очень болит…

На улице темно, уже почти полночь. Я ловлю такси и еду домой. И только через пару часов понимаю, что забыла мобильный в кармане Джера…

* * *

На трезвую голову все выглядит просто отвратительным и аморальным. Серьезно. Почему так: получив удовольствие, назавтра начинаешь грызть себя, и раскаиваться, и думать – а вот если бы я сделала так, а не этак, то вышло бы, наверное, то, а не это… А уже все, поздно пить «Боржоми», когда его запретили. И уже ничего не изменишь, не вернешь и не переделаешь. Принцип «или не делай, или потом не оправдывайся» применительно к самой себе никогда не срабатывает. Состояние вроде глубокого похмелья, все трясется, ничего не хочу… только лежать под одеялом с головой – и все.

Телефон домашний разрывается всю ночь. Я знаю, кто это звонит, а потому трубку не беру. Непонятно, что я испытываю сейчас…

Мне надо бы на работу, но я не могу себя заставить оторваться от постели. Лежу и перечитываю какую-то книгу. Я уверена, что именно перечитываю, потому что слова знакомые… Мне очень плохо.

Выхожу в аську, Гелла пытается меня как-то успокоить, но что значат слова по сравнению с тем, каково у меня сейчас на душе… Я не представляю, как мне теперь быть.

Я достаю припрятанный в укромном месте диск с фотографиями, вставляю в ноутбук и начинаю щелкать мышью, меняя картинки на экране. Все-таки Костя мастер… У него такое тонкое чутье и такой… извращенно-изысканный вкус. Почти ни на одной фотографии нет моего лица – оно либо закрыто волосами, либо отвернуто от объектива так, чтобы невозможно было узнать. Либо на фотографии я сижу – лежу – подвешена спиной к зрителю. Я не стесняюсь своего лица – просто ТАМ оно не нужно. Нет, правда, есть одна фотография, на которой только глаза – глаза в большом увеличении. Глаза, расширенные от боли и от наслаждения одновременно…

Может, мне позвонить ему и все рассказать? Нет, он взбесится… Молчать? Меня надолго не хватит, особенно если Костя что-то пронюхает и начнет с пристрастием меня допрашивать. Я не партизанка, сдам все и всех…

Господи, как же паскудно…

Я бреду на работу, проваливаясь каблуками сапог в растаявшую кашу. Никакого желания делать что-то, никакого желания кого-то видеть, слышать… Не хочу абсолютно ничего. Я подхожу к зданию клуба и вижу Джера. Внутри все холодеет от ужаса. Но он пришел не за мной. В руках мой телефон:

– Ты оставила вчера.

Я сую трубку в карман, благодарю машинально и пытаюсь уйти, но он хватает меня за ремень сумки:

– Погоди, Лори… Идем, поговорим в помещении, а то ветер…

В здании есть кафе, идем туда. Я уже опоздала на десять минут, надо включить телефон – наверняка звонит Славик…

Мы садимся за стол в самом углу, туда, где темно.

– Может, кофе?

«Нет у меня ни времени, ни желания распивать с тобой кофе, я вообще не хочу тебя видеть – вот, даже глаза поднять боюсь». Это парадокс, но мне стыдно. Я достаю сигареты и закуриваю.

– Лори, ты сердишься на меня? – Он дотягивается до моей руки и сжимает ее. – Не надо, девочка, все нормально…

Я молчу. Что нормального в том, что случилось вчера?

– Ты знаешь, Костя сегодня с работы приехал пьянючий, из-за руля прямо выпал…

«Немудрено… он меня весь день искал и всю ночь…»

– Лори… что ты молчишь, а? Посмотри на меня.

«Я не могу на тебя смотреть – я ненавижу и тебя, и себя, и вообще все. Ненавижу – и в то же время меня к тебе тянет».

– Я кому сказал?! – жестко произносит он, и я заставляю себя поднять глаза. – Вот так. Что случилось? Я тебя чем-то обидел? Что-то было не так?

«Все было так… Только не должно было этого быть – вот и все!»

– Лори, ты меня бесишь.

«Ты меня – тоже, но я ж молчу».

– Ты ведешь себя как невинная девочка, ей-богу! Как изнасилованная целка! Заметь – это не про тебя рассказ, да? Ну так и не строй из себя!

«Почему я все это слушаю? Почему не встану и не уйду?» – И я решаюсь:

– Мне нужно идти, Джер… Меня ждут.

– А-а… – тянет он, прищурив глаза. – Ну иди – раз ждут… Надеюсь, ты всегда и во всем такая пунктуальная.

Намек мне не нравится… я прекрасно знаю, что он имеет в виду, и это меня просто убивает… Я встаю и иду к выходу. Вслед мне доносится:

– Лори! – Я оборачиваюсь. – Ты сегодня просто потрясающе красивая, Лори!

Славик в гневе, но сдерживается, потому что понимает – орать на меня ему не по чину. Я опоздала на тридцать минут. Ровно полчаса…

Переодеваюсь, выхожу в зал. Славик у станка, разминает ноги, руки. Не обращает никакого внимания на меня. Сейчас еще минута – и я развернусь и уйду, и тогда танцуй сам с собой.

Сила мысли: ровно через минуту он поворачивается и идет ко мне:

– Вы опоздали…

– Помимо твоего экзамена у меня есть еще и другие дела! – отрезаю я, и он умолкает. – Что танцуем?

– Танго.

Ну, танго так танго… Хотя сегодня я бы с удовольствием «пострадала» в медленном фокстроте или румбе – состояние как раз подходящее… Какая, к черту, страсть, когда внутри что-то умерло?..

– Слоу… слоу… слоу… – считает Славик мне прямо в ухо. – Плечи! Так… голова резче! О-па! – заламывает меня вниз головой, и я взвизгиваю от боли – он попал рукой как раз по рубцу… – Что такое?

– Ничего… – охая, морщусь я. – Принеси попить, пожалуйста. И анальгина таблетку, если у нас есть…

У нас есть, потому что старший тренер Митя страдает мигренями раз в неделю стабильно – он слишком часто пьет пиво, плавно перетекающее почему-то в шампанское. Не понимаю этой дикой смеси… Назавтра его голова раскалывается, и анальгин в кабинете не переводится.

Я сижу на полу у стены, стараясь не прислоняться спиной – больно. Таблетка и стакан воды облегчения не приносят, и я прошу сделать перерыв.

– Давай лучше после групп останемся и доработаем…

– Хорошо. Я тогда в ларек – вам надо что-нибудь?

Надо, сигарет. Потому что свои я оставила на столике в кафе. У меня так плохо на душе, что кажется, будто болит все тело. Хотя и оно тоже болит, чего уж… Мне хочется домой, под одеяло, лечь и никого не видеть и не слышать. Но надо работать, черт бы всех побрал…

С работы я тоже иду пешком и, хотя уже начало темнеть, постоянно ловлю на себе взгляды. Вид действительно странный – я вся в черном, только сапоги и помада ярко-красные. Это из меня все сильнее прет Лори, закрывая своим обликом меня реальную. У меня даже походка изменилась… И мне самой эти перемены не нравятся. Нога вдруг проваливается, я едва удерживаю равновесие, поднимаю ногу и вижу, что тонкий каблук сломался ровно посередине. О, черт, только не это, а?! Как я провалилась в этот водосток, слепая курица?! Матерюсь в голос и хромаю к ближайшей остановке – ловить такси…

* * *

… – Какая ты обалденная… – Костя откатывается от меня, переводит дыхание и вытирает мокрый лоб. Я лежу в подушку лицом, тоже еле живая. Костя дышит тяжело, словно пробежал стометровку, я слышу, как колотится его сердце. С того самого дня, как его выписали из больницы, я стараюсь пореже его раздражать, пореже волновать и заставлять нервничать. Меня гложет чувство вины… Костя, кажется, это чувствует, потому что всякий раз говорит, что я изменилась. Ну да – чего не сделаешь…

– Пойдем в душ? – Он поднимает мое почти бесчувственное тело на руки: – Ты такая легкая стала…

Стоим под водой и целуемся.

– Ты никогда не хотел попробовать другую модель?

– Хочешь честно? – Он убирает с моего лица мокрые волосы. – Думаешь, я не пытался? Пытался, заинька, как-то раз мы с тобой сильно повздорили, помнишь? – (Этих «разов» было немало, если честно, так что я не понимаю, о каком конкретно идет речь.) – Ну, я Эдику позвонил, он мне подогнал какую-то телочку из своего гарема…

Та-ак, а вот это уже интересно… Недоброй памяти Эдик сильно старается сделать все, чтобы нас с Костей поссорить. Подозреваю, что в душе он лелеет крамольную мыслишку о том, чтобы заполучить меня в свой «гарем». Но это только в мертвом виде – по-другому у него не выйдет.

– Ну и? – улыбаюсь я, прижимаясь к его мокрому телу и заглядывая в глаза.

– Да что – «ну и?», – смеется Костя. – Пришла овечка – ни рожи ни кожи. Как себя перед камерой вести – не знает. Вы мне, говорит, командуйте, как встать, как изогнуться, как голову повернуть. Это что – работа? Короче, выгнал я ее.

– Бедный мой мальчик! Как ты жить-то будешь, если со мной что-то случится, а?

– Не случится с тобой ничего, заинька… Ничего с тобой не случится – потому что ты меня не сможешь оставить…

…Почему я это сегодня вспомнила? Потому что вот-вот оставлю его одного? Или потому что он сам меня выгонит и будет потом болеть от нереализованного желания? Это страшно, между прочим. Страшно, когда после стольких лет практически идеальных отношений вдруг все рушится. Страшно оставаться без этой связи, потому что подобное желание непременно надо реализовывать, иначе оно тебя в клочья порвет. А сделать это в относительно небольшом городе довольно проблематично. И потом – привычка… Такая жуткая вещь эта привычка… Я знаю, что Костя тоже вряд ли сможет быстро адаптироваться к новой модели – ее же надо изучить, надо к ней привыкнуть, почувствовать ее, понять грань, за которую она не сможет перейти. Именно это удерживает меня всякий раз от экспериментов. Джер не в счет…

Да и потом – у Кости завышенные требования. Ему же еще и модель нужна такая, чтобы не кобенилась и могла все. Как я…

Господи, почему он не звонит? Пусть позвонит – и я ему отвечу на все вопросы, а потом пусть все идет так, как пойдет… Мне ведь тоже без него нельзя… Позвони мне, пожалуйста…

Два часа бесцельного времяпрепровождения – я пялюсь в монитор и ничего не делаю. Набираю одно слово и тут же его стираю – и так постоянно. И по кругу «кто теперь за меня будет мной… кто теперь за меня будет мной…»…

Аська опять не открывается, я меняю пароль – бесполезно. Надо переустанавливать, но мне лень – я в какой-то прострации. И вдруг меня посещает гениальная идея… Я решила отомстить Эдику – ради разнообразия. Лезу на городской интим-форум и в разделе «Приват» вешаю объявление: «Гей-пассив с мазохистскими наклонностями ищет строгого Господина. Обслужу и заплачу». Помещаю телефончик Эдика и тихонько радуюсь своей изобретательности. Меня даже совесть не мучает. Настроение чуть-чуть улучшается. Вот русская душа… сделала гадость ближнему – и довольна, аж свечусь. Но, граждане дорогие, поймите меня правильно – Эдик козел, каких мало, а потому ничего страшного нет в моем поступке.

Засыпаю на диване в зале. Мне даже не снится ничего, как странно… обычно после фотосессий я пару-тройку ночей вижу обалденные сны. Но не сегодня… Жаль.

Телефонный звонок заставляет меня сесть и тупо уставиться на вопящую трубку. Костя… смотрю на дисплей и не отвечаю. Даже не могу понять, почему именно. Просто не отвечаю – и все. Звонит домашний – наверняка он… потом снова мобильный. И так раз десять, я уже с ума сошла от трелей собственных телефонов. Наконец решаюсь и открываю крышку:

– Алло…

– Ты куда пропала? – Голос спокойный, словно ничего не произошло. – Я тебе звоню-звоню…

– Я в ванной была, – вру не очень убедительно.

– Может, увидимся сегодня? Я тебя могу с работы забрать.

«Нет, мы не увидимся сегодня, родной, просто потому что ты сразу поймешь – все было… все было, черт меня подери…»

– Что ты молчишь?

Я не молчу – я плачу, но тебе-то зачем это знать?

– Я… я… плохо себя чувствую… – И это практически правда, особенно если скрыть причину моего состояния.

– Давай я приеду.

– Нет! – наверное, я слишком быстро это выпалила… – В смысле – ты ведь не должен ко мне приезжать, мы же договаривались…

– Самой-то не смешно?

«Мне не смешно, мне так хреново, что ты даже представить не можешь…»

– Лора, я совершенно серьезно – если плохо, поедем в больницу.

«Моя больница называется психиатрической, если что, потому что мне именно там и место, в палате для буйных».

– Ты меня пугаешь… я тебя прошу – не молчи. Я пойму все, только не молчи.

«Так, а это предисловие к чему? Что ты собрался понять, какое такое «все»? Очень любопытно…»

– Лор… что происходит? Где ты была два дня?

«Все, Костя, – красный! Красный, красный, стоп – я не могу больше…»

– Да в конце-то концов! – взрывается он. – Я из тебя должен все клещами тащить?!

Он швыряет трубку, и я чувствую облегчение… все, первый допрос я выдержала, даже ухитрилась не сломаться. Я молодец…

Он ловит меня у клуба. Именно ловит, потому что я очень стараюсь незамеченной прошмыгнуть мимо его «Туарега», припаркованного у самого крыльца.

– Погоди секунду! – хватает Костя меня за рукав пальто и тянет к машине. – Садись, поговорим.

Я сажусь на заднее сиденье, он забирается следом и блокирует двери. Ну, понятно – чтобы не выскочила, не убежала. Разворачивает меня к себе лицом:

– Что происходит? Что с тобой, а?

– Ничего…

– В глаза смотреть! – орет он и встряхивает меня за плечи. – Все время в глаза смотреть, слышишь!

Я поднимаю лицо и чувствую, как по щекам бегут слезы. Костя, словно не веря глазам, проводит пальцем по влажной дорожке:

– Ты плачешь? Что происходит, заинька, что случилось? Почему ты молчишь? Расскажи мне, и мы вместе подумаем, как нам выпутаться…

«Нам? Какой ты благородный… Не нам – мне! Мне, потому что только я виновата во всем… только я…»

Он обнимает меня, целует мокрое от слез лицо, гладит его пальцами. Другая рука ныряет сзади под пальто, гладит по спине через водолазку, осторожно вытягивает ее край из джинсов. Горячая рука на похолодевшей от страха коже… Я понимаю, что он нащупал следы, потому что пальцы вдруг напряглись и дрогнули, замерли на мгновение, а сердце сделало лишний удар – я его слышу… Все… он все понял, догадался… Сейчас он меня ударит и вышвырнет из машины и из своей жизни, сядет за руль и рванет с места, взметнув брызги из лужи…

Костя вытаскивает руку из-под пальто, берет мои моментально похолодевшие пальцы и подносит их к губам.

– Прости меня…

Я не понимаю… за что он извиняется, за что просит прощения? За то, что сделала я?

– Заинька… девочка моя любимая… прости меня за все. Это я виноват, только я… Я заигрался, забылся… я тебя поломал.

– Не надо, Костя…

– Надо! – он чуть повышает голос, сжимает мою руку. – Послушай меня, прошу. Никогда больше я не сделаю ничего против твоей воли. Никогда не напомню тебе о том, что произошло. Ты веришь мне? Скажи… я тебя прошу – не молчи, скажи мне…

Я не могу говорить… В горле стоит ком, который мешает дышать. Я не могу справиться с этим противным чувством беспомощности. Я просто плачу…

– Ш-ш-ш… успокойся, не надо так. Не надо… – Он укачивает меня как маленькую, гладит по спине, по плечам. – Все, все… уже все кончилось. Ты можешь сейчас уехать со мной? Можешь не пойти на работу? Давай позвоним твоему старшему тренеру, скажем, что ты заболела. Тебе нужно отдохнуть, заинька… Поедем ко мне на дачу, поживем пару дней.

– Я… я не могу… – выдыхаю я, обретя способность говорить. – У меня там… ребенок…

– Хорошо… не плачь. Решай проблемы, вечером я к тебе приеду. Обещай, что не сбежишь раньше, ладно?

– Да…

– Все, вытирай глаза. Смотри, вся тушь по лицу растеклась… погоди, сейчас… – Он лезет в карман чехла на сиденье, достает пачку салфеток и начинает вытирать мое лицо. – Ну вот… ты бы умылась зашла, а то грязная вся…

– Да, я зайду…

– Тогда – до вечера? – Он заглядывает мне в глаза, и я согласно киваю. – Ну, беги!

Я выбираюсь из машины и бреду в клуб, захожу в туалет и долго плещу в лицо холодной водой. Мне не стало легче – стало еще тяжелее. Он все знает… Мне непонятно, откуда, но понятно, что знает все до мелочей. Непонятно только, почему он так ведет себя и что означает это его вселенское всепрощение. Не является ли оно частью какого-то плана по жестокому наказанию? Все возможно, потому что Костя не из тех, кто вот так запросто может спустить измену, тем более мне, имея возможность отомстить физически, удовлетворив при этом еще и свою страсть.

В кабинете я сразу ложусь на диван и отворачиваюсь ото всех. Тренеры в недоумении – обычно даже с похмелья я не позволяю себе таких вольностей. Славик присаживается на корточки, долго сидит так, потом начинает легонько дуть мне в затылок.

– Потеряйся, – бросаю я.

– Вам плохо?

– Мне чудовищно, но тебя это не касается.

– Хотите кофе?

– Не хочу.

– Лариса Валентиновна, вы лучше домой идите, что лежать-то здесь? Будут сейчас доставать разговорами.

– Вот и начни с себя – просто отстань.

Он поднимается и уходит, а я опять плачу.

– Мама, мне нужно уехать на два дня.

Не скажу, что маме такая перспектива понравилась – она вообще в последнее время общается со мной крайне сухо, да и правильно, наверное. Проклятая Лори совсем распоясалась, ведет себя, как хочет, не считаясь ни с кем и ни с чем. Она вылезла изнутри и все настойчивее высказывает свои желания. Мне нужно как-то задавить ее, загнать обратно, потому что выгнать ее совсем невозможно. Но посадить ее на короткую крепкую цепь я могу. И я обязательно это сделаю, просто мне нужно время.

– Куда ты собралась? – мама недовольна, но сдерживается.

– К Ленке.

Об этом я уже договорилась с подругой – у нее квартира в городе-спутнике, и я попросила Ленку сказать, что мы с ней едем туда вдвоем.

– Это все странно… зачем?

– Мам! Ну когда еще у меня будет возможность побыть с подругой вдвоем, а? Скоро Сашка приедет, и я уже не смогу выбраться куда-то. Я так устала…

– Хорошо. Только звони мне, ладно? Ты в последнее время какая-то странная.

– Ой, мам, ну, не начинай ты! Все нормально, я просто устала.

Кладу трубку и какое-то время сижу в полной отключке. Надо собираться, но я не могу сдвинуться с места. С большим трудом заставляю себя встать и начать рыться в шифоньере.

Костя приезжает около девяти часов, звонит снизу:

– Ты готова? Спускайся.

Я сажусь в машину и сразу лезу в карман чехла сиденья – там лежит кожаный ошейник. Костя недоуменно наблюдает, как я застегиваю ремень на шее и закрепляю карабин на ножке подголовника.

– Что ты делаешь? Зачем?

– Молчи, а? Так надо.

– Прекрати!

– Все, поехали! – отрезаю я, откидываясь назад и закрывая глаза.

Мне на самом деле так надо – потому что иначе я боюсь выскочить из машины на полном ходу и разбиться…

* * *

Дача у Кости далеко за городом, почти полтора часа быстрой езды. Мы въезжаем в ворота, когда уже совсем стемнело. Валит снег – вот такая весна в этом году…

– Сейчас затоплю камин, будет тепло. – Костя забирает у меня сумку с ноутбуком, стягивает куртку, сапоги. – Ты иди в комнату, я сейчас.

В комнате темно и сыро, промозгло как-то. Я забираюсь на старый диван с ногами и обхватываю себя руками за плечи. Появляется Костя с охапкой дров, кидает их в угол и начинает растапливать камин.

– Замерзла?

– Немного… ничего, пройдет.

– Ты есть хочешь? Я в ресторан заехал, прихватил твои сушки.

«Сушками» он всегда с иронией называет суши, которые терпеть не может сам, однако частенько балует меня ими. Я сейчас не могу есть, но обижать Костю не хочется, поэтому я встаю с дивана и иду в маленькую кухню, где на столе свалены в кучу яркие пластиковые коробки.

Мы молча ужинаем, словно боясь нарушить то хрупкое перемирие и равновесие, которое возникло между нами за время поездки. Костя нервничает, я это вижу. Сейчас бы выпить чего-нибудь, но попросить я не решаюсь. Не решаюсь, потому что не знаю, что он задумал, как все пойдет дальше, что он захочет со мной сделать. Я знаю, что буду терпеть все, все, что угодно, – лишь бы ему было хорошо. Но он и сам понимает, каково сейчас мне, поэтому достает из сумки бутылку коньяка:

– Давай понемножку…

Я вскидываю глаза:

– Как скажешь…

– Лор… ты мне не нравишься сегодня. Ты что такая напряженная? Боишься меня?

– Я боюсь себя…

– Давай сейчас не будем разговаривать об этом, – просит он. – Если захочешь, мы поговорим об этом завтра, или потом, когда ты будешь готова. Я не стану тебя торопить, Лор… я хочу, чтобы тебе было хорошо.

– Костя… мне плохо – и вряд ли это скоро изменится… мне плохо не физически, потому что – что такое физическая боль в сравнении с моральной, Костя? С тем, что происходит сейчас, я не могу справиться – просто не могу…

Я опять начинаю плакать, и слезы падают в граненый стакан, где, налитый на полпальца, янтарно светится коньяк. Костя молчит – вряд ли ему лучше, чем мне. Я просто не представляю, как он может вообще смотреть на меня и знать о том, что я сделала. О том, с кем я была. Он протягивает руку и берется за цепочку ошейника, свисающую по моей груди вниз, тянет за нее, и я встаю и подхожу к нему. Он смотрит на меня снизу вверх:

– Ну что ты казнишься так, а? Ну что произошло? Подчинилась желанию? Поиграла, получила удовольствие? Ну и хватит уже. Прекрати.

– Костя…

– Да что ж ты так убиваешься – ты ж так не убьешься, – усмехается он и усаживает меня к себе на колени. – Перестань, я тебя серьезно прошу. Давай все забудем! Не было ничего – ни Джера, ни этого дня – ничего. И ничего не изменится между нами, я тебе обещаю. Поверь мне – я умею держать слово. Поцелуй меня, Лор…

Я послушно приближаю свои губы к его, осторожно касаюсь и чувствую вкус коньяка. Мы целуемся долго-долго, словно никогда не делали этого, словно все у нас впервые…

– Идем спать, заинька, уже очень поздно. Завтра баню натопим, погреемся. Спину твою немного в порядок приведем. Когда твой приезжает?

– В понедельник…

– У, так у нас куча времени! Не переживай, он ничего не заметит… Идем.

Я раздеваюсь, пока Костя застилает постель на диване в жарко натопленной комнате. Свет не зажигаем – я попросила не делать этого, потому что не хочу, чтобы он видел чужие следы на мне. Ныряю под одеяло и сворачиваюсь в клубок. Костя тоже ложится, тянет меня к себе и нащупывает ошейник, который я так и не сняла. Едва он пробует расстегнуть его, как я откидываю руку и прошу:

– Не надо… пусть будет.

– Дурочка ты…

Два дня… два дня без секса, практически без разговоров… Мы гуляем по пустынному дачному поселку, утопая в постоянно падающем и тающем снегу. Я уже давно не бывала на свежем воздухе так подолгу, у меня постоянно кружится голова от избытка кислорода. Костя прихватил аппарат для лазерной физиотерапии, сам сводит шрамы с моей спины. Ни словом не обмолвился о Джеральде, и я ему за это безмерно благодарна. Мы сидим вечерами у камина, взявшись за руки, и молча смотрим на горящие поленья. Иногда я смотрю Косте в глаза и замечаю, что он хочет что-то сказать, но то ли не решается, то ли боится.

Я подозреваю, что тема для разговора не из приятных для нас обоих.

– Костя… если ты хочешь что-то знать, то можешь спросить.

– Что спросить, заинька? – Он помешивает кочергой угли и не смотрит на меня.

– Я не знаю. Просто вижу, что тебя гложет что-то.

– Гложет, Лор… но я не знаю, как спросить об этом так, чтобы не убить тебя вопросом.

– Я уже могу обсуждать это. Потому что молчать дальше тяжело.

– Ну, тогда расскажи. Нельзя носить в себе такую тяжесть.

И меня прорывает. Я сажусь на пол у его ног, кладу голову на его колено и начинаю рассказывать. Я говорю долго… он молча слушает, не перебивает, только по лицу пробегают тени. Когда же я замолкаю и закрываю глаза, мне на затылок ложится его рука.

– Заинька… ты сильная у меня, оказывается… Я бы не решился рассказать тебе подобное о себе.

– Ты ненавидишь меня?

– За что?

– За все…

– Не говори глупостей, заинька… я на тебя молиться должен, ты ведь святая у меня.

Да. Я святая. Только, чтобы это понять, мне почему-то потребовалось вываляться в грязи, – видимо, она лучше подчеркивает мою святость…

На второй день у Кости случается приступ оскорбленного самолюбия, и он замолкает. Совсем. Я чувствую себя собакой, порвавшей любимые хозяйские тапки, – бить ее не хотят, жалеют, но наказать-то нужно, поэтому убивают презрением.

«Ах ты, гадкое животное! Я тебя отучу вещи портить!..»

Я хожу по дому, не зная, куда себя приткнуть. На улице холодно и мерзко, гулять не выйдешь. Заняться нечем – Интернет постоянно глючит и вылетает, читать ничего не хочу. Костя лежит на диване с видом обманутого мужа, напоминая мне Васисуалия Лоханкина… «Ты самка, Лора, публичная девка… какого черта к Джеру ты свалила от меня?!» – ой, да простят меня Ильф и Петров…

Но его лицо именно так сейчас и выглядит. Я пытаюсь заговорить с ним – бесполезно, и после нескольких попыток я умолкаю. Так проходит весь день до самого вечера. Единственный диалог состоялся где-то в обед, когда Костя собрался в магазин. Вернее – в ларек у дороги.

– Ты чего-нибудь хочешь?

– Да. Купи мне шоколадку, если не трудно.

– Не трудно.

Все – собрался и ушел.

Шоколадку привез, но не ту. Я ем только горький и без добавок, а этот оказался с начинкой из трюфельного крема с орехами, да еще и молочным. Я промолчала, конечно, понимая, что в придорожном ларьке могло и не быть горького шоколада…

Забиваюсь с этой шоколадкой в уголок, страшно жалею себя. Костя опять занимает позицию на диване, бесконечно просматривая на своем ноутбуке диск с сериалом, причем только одну сцену – изнасилования одной из героинь. Что-то мне страшновато…

Хотя в принципе я не боюсь физического насилия – я прекрасно знаю Костю, он не получает удовольствия от секса в таком формате.

Поздно вечером он произносит самую длинную фразу за весь день:

– Заинька, сделай, пожалуйста, чая с сахаром.

Я для вида кобенюсь минут десять, но потом иду и делаю чай. Подношу прямо к дивану, сажусь на краешек:

– Костя…

– Не говори ничего.

Он садится и берет у меня из рук чашку, стараясь даже не касаться пальцев. Я в принципе понимаю, а чего еще ждать-то – после всего? Удивительно, что спит со мной в одной постели…

Забираю чашку, снова сажусь за ноутбук. Долго стучу по клавишам, пытаясь переделать текст договора с клиентками клуба, но понимаю – не выходит. И вдруг с дивана, где уже расстелена постель, доносится:

– Выключай все и ложись. Ночь на дворе.

Я проявляю недюжинную готовность к подчинению, чего за мной вообще не водилось, выключаю ноутбук и быстро раздеваюсь. Ныряю под одеяло и тут же оказываюсь в горячих руках:

– Что, сучка, ты ведь вот этого и ждала?

Я не ждала ничего – мне просто очень тоскливо все время молчать и грызть себя изнутри… Можно подумать, я не понимаю, что натворила… Но что мне теперь – горло перерезать себе?

Костя наваливается на меня всем телом, вдавливает в старый диван, который угрожающе скрипит:

– Я тебя убил бы… я обещал, что не напомню – и не могу…

– Убей… – Я чуть вытягиваю шею и замираю.

Костя чувствует мое напряжение, чувствует, что я не шучу. Он боится таких моих реакций, потому что я становлюсь непредсказуемой.

– Скажи мне честно… тебе было с ним хорошо? – глухо спрашивает он, утыкаясь лицом в подушку над моим плечом.

– Было. – А смысл скрывать, если я и так прекрасно понимаю, что это он рылся в моей аське и в моей почте? А раз так – то и я не буду скрывать. Не хочешь знать – не спрашивай, это ведь так очевидно.

– Лучше, чем со мной?

– По-другому.

Он отпрыгивает от меня так, словно я его ужалила, садится к противоположной спинке дивана и шарит рукой по табуретке, на которой лежат сигареты и зажигалка.

Меня всегда удивляла эта мужская манера соревноваться. Это смешно: не может быть одинаково с двумя разными людьми, а он что хотел? Я могу, конечно, соврать, сказать, что, мол, дорогой, да с тобой вообще никто не сравнится… Но зачем? Я не хочу жалеть его, потому что он тоже виноват в случившемся. Он – так же, как и я. Почему я должна брать все на себя, зачем?

Костя курит и молчит. Только в темноте красным вспыхивает огонек сигареты, когда он делает очередную затяжку. И опять угнетающее молчание…

Костя тушит в пепельнице окурок и ложится, отвернувшись от меня. Я дожидаюсь, пока он заснет, и тихонько вылезаю из-под одеяла. Беру сигарету, сажусь за стол и снова включаю ноутбук. Но у него через пять минут садится батарея, а электричества в поселке нет. Опаздывает сюда цивилизация…

Я ложусь под бок к Косте, боясь даже прикоснуться, чтобы не разбудить. Но он сам переворачивается и сгребает меня в охапку, бормочет сонно:

– Куда ходила?

Изменять тебе бегала – с соседским барбосом! Просила ошейник померить…

В особо трудных ситуациях меня всегда одолевает «висельный юмор» – типа предсмертный…

– Пить ходила, спи…

* * *

Костя привозит меня домой и сразу уезжает – ему на работу. Я же, едва успев раздеться, валюсь в кровать. Легла вчера около пяти, а в шесть меня уже подняли и засунули в машину… Выпадаю из жизни почти до обеда. Когда звонит мобильный, я не сразу соображаю – кто и что. Оказывается, это Митька, я и забыла, что сегодня танцую на концерте… Елки-палки! Голову еще мыть…

Вскакиваю и начинаю бегать по квартире. В клуб приезжаю за сорок минут до концерта, а мне еще краситься и с волосами что-то делать. Влезаю в платье, кое-как застегиваюсь – и вовремя. Появляется Славик во фраке и недовольным тоном спрашивает:

– А опоздали-то почему?

– Так, юноша! Не слишком громко? – цыкаю я, и он сразу начинает спускать на тормозах:

– Пошутить нельзя… я же просто так спросил, еще есть время…

– Вот и потеряйся пока.

– А вы что с волосами собираетесь делать?

– Не знаю еще… может, посоветуешь? – Я разворачиваюсь от зеркала, и Славик убирает с моего лица челку:

– Вот так не хотите – гелем назад, а остальное оставить, как есть? И вот сюда, слева, прицепить розу? Классно будет – красное на черном…

Я смотрю в зеркало и соглашаюсь. Через пятнадцать минут все готово – макияж, прическа, я… Идем разминаться, и Славик неожиданно решает танцевать не во фраке, как положено по стандарту, а в латинской черной рубахе. Мне идея как-то не очень нравится – танго в рубахе напоминает мне аргентинский притон, а во фраке все-таки нечто более цивилизованное. Но Вячеслав уже все решил, бежит переодеваться. Я аккуратно, чтобы не помять платье, присаживаюсь на краешек стула. Смотрю в зеркало: ох, я сегодня что-то нереально хороша… Только слишком ярко накрашена, но по-другому нельзя – лицо должно быть видно со сцены. Ничего, потом умоюсь и накрашусь заново.

В клубе сегодня дурдом: семинар проходит, приехал московский специалист, кругом пары, одни занимаются, другие уже закончили – отдыхают в ожидании групповых. И тут еще мы со Славиком в костюмах…

– Вы только на сцене не волнуйтесь, Лариса Валентиновна. – Славик расстегивает рубаху до пупка, разглядывает себя в зеркале.

– Спятил, болезный? Я танцевала, когда тебя еще в проекте не было! И он меня учить будет! – Я возмущенно фыркаю и встаю со стула.

Славик ловит меня за руку и быстро начинает двигаться по залу, изображая страстного мачо.

– Вы такая стали обидчивая… даже странно. Раньше всегда еще и над нами шутили, а сейчас…

А сейчас мне как-то не до шуток… В моей жизни что-то рухнуло, и то, что я сейчас танцую тут с тобой, вместо того чтобы резать вены, – уже удача!

Старший тренер спускается из кабинета и орет не своим голосом:

– Да вы одурели, что ли?! Почему еще тут?! Вам через три минуты выходить!

– Ой, я тебя прошу, не кричи! – морщусь я и беру Славика под руку. – Идем, кавалер.

Выступаем нормально, зал ревет – ну, танго всегда смотрится эффектно. У меня по спине от напряжения течет струйка пота, лоб тоже влажный, и руки… Что-то я разнервничалась… Славик пользуется ситуацией и тем, что я растерялась, наклоняется и целует меня в щеку. Я дергаюсь:

– Это что еще?!

– Ну, так положено – после выступления! – находится моментально молодой наглец.

– Больше не пробуй даже.

– А то что? – с любопытством спрашивает он, заглядывая мне в глаза.

– Отвали, Славик!

Я вырываю руку и почти бегом направляюсь в кабинет.

Семинар заканчивается поздно, и я остаюсь на вечеринку. Так принято – в первый день семинара скромно отмечать. Я чувствую себя в этой компании совершенно раскованно, хотя все моложе меня, пусть не намного, но моложе. Однако танцы – это такая стихия, где возраст не имеет определяющего значения.

Славик, естественно, занял себе местечко рядом со мной, сидит, тесно прижавшись бедром к моему бедру. Ухаживает за мной, смотрит с обожанием, причем завуалированно так, чтобы никто не догадался. Замучил…

– Могу вам сказать, Лариса Валентиновна, что вы прекрасно смотритесь, – сообщает московский тренер, чокаясь со мной коньяком. – Не знал бы, сколько вам лет, не подумал бы ни за что.

– Вы мне льстите, Игорь, но это приятно. Кроме того, у меня изумительный учитель и партнер, – я уже поднабралась слегка, поэтому позволяю себе пространные намеки. Славик смущенно опускает глазки, в которых я успеваю заметить огонек торжества: ну а как же, я призналась в том, что он хорош, вслух! Правда, я имела в виду только танцы…

– А что больше нравится? В смысле – стандарт, латина?

– Аргентинское танго. Я старовата для латины, если честно.

– У нас Лариса Валентиновна такая кокетка, – вполголоса замечает Славик, осторожно перемещая свою руку на мою. – Она танцует все, но кайф ловит реально только от танго. Ну, еще от пасодобля иногда.

– Это ты загнул. – Я вытаскиваю руку. – Пасодобль мне дается с большим трудом, ты разве не помнишь? Во мне совершенно нет страсти, Славик…

Он наклоняется к моему уху и шепчет, пользуясь тем, что все отвлеклись:

– Это же неправда…

– Славик… Напился – веди себя прилично!

– Я не напился еще…

– Вот и остановись на этом.

В итоге напилась я, как, впрочем, и все. Мы со Славиком оказались почему-то в зале, сидели на полу и разговаривали. Он вдруг развернул меня к себе и зашептал прямо в лицо, неожиданно перейдя на «ты»:

– Знаешь, о чем я все время думаю?

– Славик, заткнись, а? Мне это неинтересно…

– Неправда… – вдруг шепчет он, наклоняясь к моему лицу. – Тебе интересно – знаешь, почему? Потому что ты сама об этом все знаешь… ведь правда? Ну, скажи…

– Что тебе сказать?

– То, что ты все об этом знаешь… я чувствую… От тебя такая энергия идет, что мне даже страшно. Лора… давай об этом поговорим, а? Пожалуйста…

– Прекрати свои инсинуации, я тебя очень прошу. О чем нам с тобой говорить?

– Лора… ну пожалуйста…

– Славик!

– Ты боишься сделать мне больно? – У него в глазенках такая тоска, что я даже пьяным организмом ее чувствую. – Так я тебе скажу – от тебя я все, что угодно, приму. Мне так хочется почувствовать тебя – я ведь знаю, какая ты на самом деле страстная женщина…

– Славик, ты дурак? – Я возмущенно смотрю на него и пытаюсь отнять руку, но он так крепко вцепился в нее, что не вырвешь.

– Лора… я ведь вижу, ты тоже хочешь этого! Ну, признайся… я буду очень послушным, клянусь, я все сделаю, что ты скажешь…

Мне становится смешно, так смешно, что я даже не сдерживаюсь и заливаюсь во все горло. В пустом темном зале мой смех звучит в пять раз сильнее, и Славик обижается:

– Почему ты смеешься? Я тебе не нравлюсь?

– Господииии! Ты такой ребенок, Славик… мне даже страшно, ей-богу. Ну, посуди сам: я – взрослая тетка, у меня могли быть дети чуть моложе тебя… и ты предлагаешь мне – что? А кстати – что именно?

– Я хочу тебя. Ты так давно мне нравишься, Лора… Я все сделаю – только скажи…

– Тогда отвали от меня – и считай, что это приказ!

Он ложится на живот и ползет к моим вытянутым ногам, осторожно снимает туфлю и начинает целовать ступню. Я злюсь так, что, кажется, сейчас просто взорвусь – ну что за идиотский щенок?! Никакого понятия…

– Лорочка… ты просто обалденная женщина…

Я пытаюсь встать, но он не пускает, обхватывает меня руками и валит на себя, стараясь одновременно забраться руками под водолазку. Злость утраивает мои силы, я отпихиваю его, вскакиваю и ору:

– Совсем охренел?! Соображаешь, кто я и кто ты?!

– Да… ты – моя госпожа…

Ей-богу, мальчик решил меня доконать и даже не понимает, что я-то уже не играю, что меня просто бесит происходящее и никакого отношения к его фантазиям я иметь не хочу. Меня никогда не заводили подобные игры, даже в страшном сне. И вообще: в моей жизни за последнюю неделю слишком много всего случилось, чтобы еще и это терпеть.

Славик садится на пол, обхватывает руками колени и смотрит на меня совершенно собачьими глазами. Мне уже смешно, и злость проходит… Я вижу слезы на его глазах – вот ведь придурок… Присаживаюсь рядом, глажу его по голове и спрашиваю:

– Ну в кого ты такой дурачок, а? Красивый, классный – но такой дурачок… Ты думаешь, это все игрушки? Ну, посуди сам – разве ты можешь быть мне интересен? Найди ровесницу – и все будет хорошо. Понимаешь? – Я поднимаю его голову за подбородок и смотрю в глаза. – Послушай меня внимательно, я сейчас говорю серьезно. Мне кажется, тебя испортили деньги, которые платят тебе ученицы. А я предупреждала – это совершенно иное направление, легко стать продажной куклой. Я ничего не хочу сказать про наших клиенток, но поверь – бывают случаи, когда женщина видит в молодом парне не только тренера. Славка, я серьезно – если не можешь совладать с собой, лучше уходи. Не порти имидж моего клуба, этого я не допущу.

– Лора… Лорочка, послушай… я действительно хочу тебя, я понимаю, что это не шутки. И говорю совершенно серьезно.

Беда с грамотными! Бог научил их читать, но забыл объяснить, что не все нужно пробовать на себе. Видимо, даже на букварь нужно клеить предупреждение о том, что не все безопасно для жизни…

Я даже протрезвела от собственной злости и общего идиотизма ситуации. Сейчас не помешал бы еще глоточек коньяка, чтобы привести себя в порядок…

Иду наверх – там оживленная беседа. Обсуждают какой-то турнир. Старший тренер, сильно нетрезвый после бессонной ночи и последовавшего за ней долгого напряженного дня, радостно раскидывает руки:

– О, а я думал, мы тебя потеряли! Иди, по пять граммов еще накатим.

– Наливай!

Сажусь рядом с ним, беру стопку и выливаю коньяк в рот, морщусь.

– Что – плохо пошел? – хохочет Митька, протягивая мне дольку лимона.

– У-уф! – меня всю передергивает. – Кажется, хватит уже бухать…

– Мать, да мы только начали! В боулинг поедешь с нами?

– Нет, я домой. Завтра с утра опять сюда, хоть отосплюсь немного.

– Где Вячеслав? – интересуется Митька, заметив отсутствие младшего тренера, и я пожимаю плечами:

– В зале был.

– Так чего сюда не идет?

– Спроси у него, я-то при чем?

Митяй встает и нетвердой походкой направляется вниз. Я же начинаю собираться домой, уже довольно поздно, чтобы не сказать – ночь.

Я забрасываю на плечо свою типа дамскую сумку, больше напоминающую торбу. Вот люблю я такие баулы – в них все входит, хотя найти там что-то сразу практически невозможно.

Через темный пустой зал я выхожу в коридор – ни Митьки, ни Вячеслава поблизости нет, поэтому ухожу совершенно спокойно и без ненужных объяснений.

Автобусы уже, разумеется, не ходят, я ловлю такси и еду домой.

Лежу в горячей ванне и плачу – коньячные пары, понимаете ли, покидают голову. Уже ничего не хочу, никого не хочу… просто лечь в постель и забыться сном часов на двадцать. Мечта несбыточная, разумеется…

Почему худощавое на вид тело такое тяжелое? Или в бесчувствии вес увеличивается? Аккуратно положить, поправить плащ… жаль, нечем вытереть кровь с разбитых губ, но ее это совсем не портит. Красивая девочка… жаль, что так вышло. Если бы точно знать, что она согласится добровольно… Она очень красивая…

Забросив на плечо сумку и еще раз осмотрев все вокруг, проверяя, не оставил ли чего, он пошел через заброшенный сквер к припаркованной машине.

* * *

Утро… Господи, как болит голова… Зачем я вчера в ванну залезла, идиотка? Ведь знала, что будет так плохо… Пытаюсь сесть и не могу, падаю обратно на подушку. Полежу еще чуть-чуть и встану. Подскакиваю, разумеется, за полчаса до выхода.

Бегу в ванную, на ходу бьюсь ногой о косяк и ору от боли. Ну, только этого не хватало, блин! Кое-как принимаю душ, наскоро рисую лицо и одеваюсь.

Приезжаю в клуб – там та же картина, что и вчера: народ занят кто чем, в центре зала работает с парой московский тренер, по углам еще две парочки отрабатывают то, что выучили вчера.

В кабинете на диване возлежит бренное тело Митяя – судя по лицу, ему не лучше, чем мне, а то и еще хуже. Рука вскидывается вверх в приветствии:

– Пивка не хочешь?

– Я не опохмеляюсь, в отличие от некоторых.

Чмокаю его в щеку, скрываюсь за дверью и беру с полки туфли.

– Работать пойдешь? – изгаляется Митька, забыв о всякой субординации. – Давай-давай! Там Славик тебя заждался уже. Что с пацаном сделала?

– Ой, отвали хоть ты, мне и так фигово, – сообщаю я, присаживаясь на стул и застегивая ремешки туфель.

– О-о-о, чего ж мы так нажрались-то вчера? Главное дело, Игорю хоть бы хны, а я еле встал утром…

– В боулинг ездили?

– Ну… там еще по пиву ка-ак дали – ну и все, я потерялся.

– Ладно, хорош себя жалеть. В тебя силком никто не заливал.

Спускаюсь в зал. Появляется Славик, у которого вид тоже не совсем свежий и довольный, надо сказать.

– Привет, – говорю я, как ни в чем не бывало, и он хмуро кивает. – Что – головка бо-бо?

– Нет. Может, пойдем в холл работать?

– А тут-то что?

– А тут клиенты, вы будете стесняться – с вашим-то умением, – подкалывает Славик, за что получает кулаком в ребра. – Ой… ну больно же!

– А как ты хотел – чтоб сладко было? – усмехаюсь я, и мой несостоявшийся вчера любовник снова морщится.

Он берет второй магнитофон, и мы идем в нижний холл. Пока Славик роется в сумке с дисками, я пробую шаги – скользко, мрамор все-таки не паркет.

– Что танцуем?

– А? – откликается Славик, оборачиваясь.

– Замечтался? Что танцуем, говорю?

– Что вы хотите?

– Мне все равно, только не быстрое, я не очень хорошо себя чувствую.

– Тогда давайте фокстрот, что ли…

– А давай!

Медленный фокстрот – то, что нужно, во всяком случае, соответствует сейчас моему состоянию. Я вкладываю руку в открытую ладонь Славика, и мы, чуть качнувшись вправо-влево, начинаем движение. Голова кружится, все плывет – ну, понятно, похмелье… Ох, мне плохо-плохо-плохо… Славик едва успевает подхватить меня на руки:

– Господи, что с вами?

– Мне плохо…

Он укладывает меня прямо на сцену, машет над лицом плоской сумкой для дисков. Дурнота отступает, становится немного легче. Мне мешает слишком тесный корсет блузки, я пытаюсь чуть-чуть ослабить шнуровку, и Славик начинает помогать, отведя мои руки.

– Лучше? – Он заботливо заглядывает мне в глаза, дует в лицо. – Зачем тогда работать, раз так плохо?

– Уже лучше… сейчас полежу минутку, и будем продолжать.

– Да ладно! – машет он. – Лежите. Завтра доделаем.

Славик подхватывает меня на руки, одновременно забирает со сцены магнитофон и идет наверх. Митька неохотно уступает диван.

– Тебе, может, кофейку?

– Давай.

– Славян, кофе сделай Ларисе Валентиновне, – переадресует старший тренер, и Вячеслав идет к кофеварке.

С чашкой в руке он присаживается на корточки перед диваном, ставит чашку на раскрытую ладонь и протягивает мне. Кофе горячий. Пить сразу просто невозможно, и я ставлю чашку обратно на подставленную ладонь. Славик морщится, но молчит.

Митяй, зевая и потягиваясь, идет вниз, а мы остаемся вдвоем. Славик садится прямо на пол, вытягивает ноги.

– Что-то я устал сегодня – с утра на паркете, аж гудит все.

Я молчу – голова раскалывается. Зачем было так пить, елки… Пора бросать юношеские привычки, чай, уже не девушка. Звонит мобильный – это муж.

– А ты где?

– Как – где? В клубе, семинар же.

– А-а… Я звоню домой – там автоответчик все время. Как дела?

– Да потихоньку… ты когда вернешься?

– Я задержусь, тут неувязки кое-какие. Наверное, дня через три-четыре, я тебе потом еще позвоню. Деньги-то есть?

Деньги есть – когда было их тратить? Заботливый супруг оставил мне достаточно, да и мой собственный счет в банке еще никто не опустошил.

– Не переживай, я не транжирю.

– За семинар много отвалила?

– Я себе в этот раз ничего не взяла, сил нет, чувствую себя плохо.

Еще пару минут говорим ни о чем, потом муж спохватывается, что ему нужно бежать, и прощается. Я опять закрываю глаза и чувствую, как боль долбит в виски. Таблетку бы…

Меня начинает беспокоить еще и то, что Костя не звонит вторые сутки. Это странно – обычно он дня прожить не может, чтобы не набрать мне и хотя бы голос не услышать. Видимо, чувство обиды велико, раз все так. Сама звонить не буду, никогда этого не делаю. И если Костя рассчитывал, что я буду менять свои привычки, то он слишком плохо меня знает. Я буду умирать, страдать и мучиться, но ни за что не сделаю первый шаг, даже если виновата. Такой уж у меня характер…

Вечером я опять лежу в ванне, глотаю вишневый сок и плачу. Мне невыносимо одной, ощущение такое, что меня все бросили. Я постоянно поглядываю на лежащий на бортике ванны мобильник и думаю: «Ну, позвони мне… пожалуйста, просто позвони и спроси, как дела…» Однако телефон молчит, и я уже ненавижу эту черную плоскую вещицу, подмигивающую мне издевательски красным глазком. Так и утопила бы тебя, сволочь…

Я понимаю, что Костя зол, что он имеет на это полное право, и винить его я не могу. Но мне так плохо и так тошно, что я уже склонна свалить на Костю все смертные грехи за его молчание. Я не сомневаюсь, что ему тоже плохо, как и мне… Тогда почему он, как мужчина, не может сделать первый шаг, ведь знает, что я-то ни за что не сделаю его? Разве трудно просто взять и набрать номер, сказать «Алло, заинька, как ты?..»

Черт возьми, ну, позвони же!!!

Ночью мне снится Костя. Он стоит у своей машины и улыбается. В руке у него фотоаппарат, и я понимаю, что сегодня мы опять будем снимать что-то… Я согласна уже и на это, и вообще на все, что он скажет, – лишь бы позвонил, приехал… Я открываю глаза и понимаю, что опять плачу.

Утром я включаю телевизор, и первым, кого вижу, оказывается Сашкин приятель Кирилл. Он работает в пресс-службе нашего УВД, в связи с чем его довольно часто приглашают прокомментировать криминальные новости. Сегодня у Кира миссия незавидная – он вынужден отчитываться о том, как продвигается дело серийника, которого так и не поймали, а буквально вчера, оказывается, на пустыре водитель маршрутного такси, остановившись по нужде, нашел очередную его жертву. Девушка была жива, но изнасилована и страшно избита. Н-да, не завидую я Кириллу – комментировать такое тяжело, да и вопросы журналист задавал не самые приятные. Мне вдруг стало интересно: а ведь если это серия, то должен быть какой-то почерк. Не может быть, чтобы бессистемно. Обязательно есть что-то общее, что помогает объединить дела в одно – иначе это просто разрозненные изнасилования. Я начала прислушиваться к словам Кирилла, но ничего интересного не узнала, кроме того, что всем жертвам было от двадцати девяти до тридцати трех лет, все отличались стройным телосложением и были брюнетками. Вряд ли этого достаточно… Разве что… ну да, ведь он оставил их в живых, возможно, это и есть то общее, что объединяло случаи в одно дело. Правда, показания женщин, насколько я поняла, не позволили даже составить фоторобот. Может, все-таки это не серия?

Зачем-то начинаю чертить на листке схемы: раньше я так делала, выстраивая линию защиты. Злюсь на себя – ну какое мне дело? Комкаю лист и бросаю в корзину под компьютерным столом.

* * *

Три часа ночи. Звонок мобильного заставляет меня вздрогнуть и отвлечься от разговора в аське. Смотрю на дисплей – Костя!!! Господи, он позвонил…

Пару минут выдерживаю для вида, потом беру трубку:

– Алло…

– Извини, если разбудил, – таким сухим тоном, как будто на планерке! – Я по делу.

Какое дело в три часа ночи? Другого повода не нашел?

– Да…

– Я хотел спросить: может, тебе привезти твои костюмы?

Я даже не сразу понимаю, о чем вообще идет речь – какие костюмы, зачем? И тут он меня добивает:

– Я просто подумал: вдруг ты найдешь себе другого фотографа, ведь одна не останешься… так чтобы не покупать снова…

– Да! – с вызовом перебиваю я, хотя лицо горит, как от пощечин, и слезы навернулись на глаза. – Привези, разумеется! Только поставь сумку возле двери, позвони и уходи – боюсь испортить тебе физиономию.

Кидаю трубку и вцепляюсь в волосы, едва не взвыв от боли. Сволочь… какая же он сволочь… Он ведь меня просто выкинул, как использованную вещь! Ладно… я уйду – неужели унижаться и умолять? Нет, это не мое амплуа, и не будем путать. Я уйду, но так, что ты от боли просто дышать перестанешь.

Я решительно хватаю мобильник и роюсь в его памяти, отыскивая нужный мне входящий звонок. А, вот он…

Сонный мужской голос через пять минут:

– Алло…

– Это Лори, Джер…

Интонация моментально изменяется:

– Ого… у тебя что-то случилось, Лори, раз ты звонишь ночью?

– Случилось. Я хочу тебя, – эта фраза мне дается с таким трудом, что я едва языком ворочаю…

– Лори… ты мне не нравишься. Что случилось?

– Ты тупой или просто спишь? Я же сказала – хочу.

– Меня?

Господи, он что – тупой? Или не верит свалившемуся счастью? Видимо, мое молчание объясняет ему причину звонка, и Джер произносит тоном, в котором я слышу волнение:

– Когда?

– Хоть завтра с утра.

– Отлично. Где и во сколько мне тебя забрать?

Я называю улицу и место, куда приехать, время и добавляю:

– Джер… только одно условие – ты потом сразу уедешь.

– Лори… скажи, зачем тебе это?

– Да что ты заладил – зачем-зачем… Затем! – отрезаю я, потому что уже хочу прекратить этот разговор, потому что уже вот-вот передумаю…

– Хорошо. Обещаю – ты не пожалеешь…

– Не сомневаюсь! – фыркаю я и бросаю трубку.

С одной стороны, я ужасно себя чувствую по отношению к мужу… а с другой – мне так хочется отомстить Косте, так хочется, чтобы он узнал, а еще лучше – застал нас вдвоем… Чтобы ему было очень больно, потому что я знаю, что так и будет. Мне бы было, например…

Красивая девушка… Каштановые кудри по плечам, распахнутые карие глаза, полуоткрытые губы, что-то постоянно шепчущие… Ах, как же она хороша… Все-таки он умеет ценить женскую красоту. Нежное тело, такое податливое, теплое, отзывчивое. Почему ему никогда не везло в жизни? Почему только вот так, насилием, он может получить то, что хочет? Почему всегда приходится преодолевать чье-то сопротивление, чтобы все было так, как хочет он?

Закончив все, он заботливо укрывает потерявшую от боли сознание девушку ее же пальто, машинально убирает со лба челку. Красивая девушка…

* * *

Я на удивление крепко спала ночью. Потягиваясь утром перед зеркалом, с удивлением обнаружила, что даже синяки под глазами исчезли – вот что значит отдохнуть как следует.

Когда звонит Джер, я уже готова, накрашена и одета. Внутри, правда, что-то трясется… Но это обычное уже состояние. Где-то далеко проносится мысль: «Что я делаю, господи?» – но я загоняю ее еще глубже и выхожу из квартиры. Джер стоит на остановке, на плече сумка, куртка распахнута, несмотря на то что на улице довольно прохладно. Я приближаюсь к нему и вижу, как он смотрит на меня…

– Привет…

– Здравствуй, Лори.

Он берет меня за руку, стягивает с нее перчатку и целует. Галантный кавалер… даже не подумаешь, во что он превратится буквально через полчаса-час. Не хочу думать об этом.

– Что, Лори, все-таки решилась?

– Ради бога, не спрашивай меня ни о чем, ладно? Я боюсь не выдержать и сбежать, понимаешь? – я смотрю на носки сапог, утонувшие в грязи. Я сегодня даже ростом меньше – каблуков нет, и поэтому едва достаю Джеру до плеча.

Он удивленно выслушивает мои слова, достает сигарету и закуривает.

– И как, по-твоему, я должен себя чувствовать сейчас? – интересуется он, глубоко затягиваясь.

– А тебе-то какая разница?

– Лори, ну ты ж не такая сука, какой хочешь сейчас показаться, правда? Я это тоже знаю. Что произошло?

– Мне холодно, – говорю я, поежившись и набрасывая капюшон.

– Ну, поехали тогда. – Он поднимает руку и ловит такси.

Это что – мы снова едем к Эдику? Не нравится мне эта идея, если честно, особенно после моего развеселого объявления… Не факт, что он догадался, чьих рук дело подобный пиар, но вдруг… Да и потом: разве Эдик упустит случай порадовать Костю своей осведомленностью о моей личной жизни? Разумеется, нет, непременно позвонит и расскажет. Я, конечно, вчера именно этого и хотела, но сейчас понимаю, что не хочу, – не так, не от него… Джер прав – я не такая сука, какой пытаюсь показаться.

– Куда мы едем?

– Все туда же, – вздыхает Джеральд, держа мою руку в своей. – Ты ведь понимаешь, что я здорово ограничен в возможностях, только этот ваш Эдик может мне как-то помочь. Ты не думай, – предвосхищает он мой гневный возглас. – Я ключи велел оставить в магазине у кассирши – зачем нам с тобой такая слава, да, Лори? Я-то уеду – а ты останешься, зачем?

Я с облегчением перевожу дух – и правда, придумал…

– И все-таки я хочу знать, что именно заставило тебя передумать, – возвращается он к разговору, начатому на остановке.

Я не могу объяснить… синдром собаки – все понимаю, а сказать не могу. Просто, наверное, я уже и сама не уверена в том, чего именно хочу и хочу ли вообще. И каждый заданный мне вопрос все сильнее подрывает мою уверенность, так что Джеру, если он чего-то хочет, лучше бы сейчас заткнуться и ни о чем не спрашивать. У меня уже голова идет кругом от противоречий, еще немного – и я выпрыгну из такси. Хотя… никуда я не выпрыгну, Джер крепко держит меня за руку, как будто чувствует мое настроение. Я смотрю на его выбритые виски и вспоминаю, что такого типа стрижки делали парни во времена моей юности.

Джер чувствует мое напряжение, поглаживает пальцы и вдруг притягивает меня к себе:

– Лори, поцелуй меня. Ну, пожалуйста… я хочу, чтобы ты сама…

Я не хочу целовать его… Закрываю глаза и осторожно прикасаюсь к его губам. Джеральд что-то очень уж бурно реагирует, наваливается на меня и целует сам, забыв, что это должна была делать я.

– Джер… хватит, Джер, слышишь? – отбиваюсь я, но он уже расстегнул пальто и забрался рукой под прозрачную водолазку. Лифчика нет – хотела сделать юноше приятное…

– Лори… приедем, и сразу в постель, я даже возражений слушать не стану – просто изнасилую, – бормочет он, тяжело дыша.

«Господи… какого хрена я делаю в этой машине с этим убоищем, а?» – вдруг посещает мою голову вполне здравая мысль. Я словно на секунду выхожу из тела и вижу себя со стороны. Зрелище отвратительное, если честно…

Такси останавливается около магазина, расположенного в том же доме, что и хозяйство Эдика, мы забираем ключи у кассирши и идем в подвал.

Там все по-прежнему – за неделю Эдик не соизволил даже убраться хоть немного. Сам обламываешься, так заставь девку какую-нибудь – ну нельзя же в таком свинарнике дела-то делать!

Джеральд запирает дверь и прячет ключ в карман джинсов:

– Я помню, Лори, как ты свалила от меня в прошлый раз. Сегодня такого не будет – уйдешь, когда я позволю.

– Мне на работу вечером, Джер…

– До вечера еще дожить надо.

Ого! Хороша заявка…

Джеральд снимает с меня пальто и сапоги, здесь же, в прихожей, сдергивает джинсы. Я остаюсь в стрингах, чулках и в прозрачной черной водолазке, под которой больше ничего не надето. Джеральд облизывает губы и щурится:

– Лори, так нельзя. Ты какая-то холодная. Передумала?

– Нет.

На самом деле я уже совершенно не уверена в том, что хочу делать это – с ним. Но внутри что-то подрагивает – я ведь помню, каким фантастическим любовником оказался этот зверь, как мне было хорошо в его ручищах, привыкших разделывать мясные туши. Я помню, каким мягким и нежным стало его лицо, когда он наклонился, чтобы поцеловать меня. Я почему-то готова простить ему все. Даже то, что он платил Косте. Это странно – Костю за это же самое я готова растерзать, разорвать на куски и ввергнуть в ад. А Джеру готова простить. Я больше не ощущаю никакой угрозы от него, наоборот, мне кажется, что безопаснее, чем с ним, мне уже не будет. И еще… Я понимаю, что если он позовет меня, я не буду раздумывать ни секунды, а просто встану и пойду туда, куда он скажет.

Я сажусь на стул посреди студии, расставляю ноги в стороны. Но на моем лице, видимо, написано нечто, заставляющее Джера прекратить представление. Он стаскивает меня со стула за руку и усаживается вместе со мной на кровать.

– Лори… ты мне не нравишься. Что происходит все-таки, а? У вас что-то с Костей случилось?

– Нет…

– Лори, не ври, я ведь просил. Это из-за меня?

«Ну, ты идиот! Разумеется, нет! – это из-за плохой погоды! Как будто не догадываешься… И бланш вон у тебя на скуле цветет – можно подумать, я не знаю, кто его тебе поставил!»

– Лори, не молчи, моя сладкая. Мы теряем время…

– Что – не терпится? – вдруг зло огрызаюсь я и встаю, сбрасываю водолазку и стринги. – Так годится?

Я подхожу к столбу и всовываю руки в веревочную петлю, свисающую вниз:

– Что ты сидишь? Сам сказал – теряем время! Ну и шевелись тогда!

Джеральд подходит ко мне и кривит губы в усмешке:

– Дура! Ты не представляешь для меня интереса, когда вот так себя ведешь. Я не люблю баб с гонором, который заменяет им мозг.

– Да? – усмехаюсь я. – Тогда зачем мы здесь? Или о книгах будем разговаривать? Ну давай, это абсолютно моя тема, могу часами разглагольствовать. Но, боюсь, тогда ты не сможешь реализовать свое желание – у тебя времени не хватит.

Он размахивается и бьет меня по щеке. На секунду я глохну – очень больно. Пытаюсь вытащить руки – и не могу, я дернулась слишком сильно, и петля захлестнулась вокруг запястий. Джеральд усмехается:

– Попалась? Ох, Лори-Лори, что же ты такая непоследовательная-то? Сама позвонила, предложила – и теперь мечешься, как будто я тебя насиловать собрался.

«А то не собирался – минут двадцать назад, в такси?»

– Чего тебе неймется все время, а? Ну ведь так все хорошо было – что в первый раз, что потом…

Он замолкает и закуривает, я закрываю глаза и про себя ругаюсь матом – ну, какого черта, а?! Зачем я вообще ему позвонила, неужели решила отомстить Косте таким нелепым, да что там – откровенно тупым способом? Вот ведь дура, господи!

Джер внимательно наблюдает за тем, как меняется выражение моего лица, и усмехается, выпуская дым:

– Смешная ты, Лори. Так и думаешь, как на елку влезть и киску свою не занозить, да? Не бывает такого. А хочешь, я тебя сейчас отвяжу, и иди, куда в голову взбредет? Молчишь? Правильно: ты сама не хочешь уходить, потому что помнишь, как тебе со мной было. Помнишь, как вот на этой койке извивалась, да? И я помню.

Он встает и подходит ко мне вплотную. Я вижу, как нехорошо блестят у него глаза… Но больше всего напрягает окурок в руке… Он подносит его к груди и внимательно смотрит мне в глаза. Находящийся в паре миллиметров от кожи тлеющий бычок заставляет меня покрыться липким потом. Сказать я ничего не могу, закрываю глаза и пытаюсь расслабить тело – так будет меньше больно. Самое ужасное, что я понимаю – я готова терпеть. Готова терпеть все, что он сделает со мной, потому что, как ни странно, я ему доверяю. Доверяю так, как уже никогда не смогу доверять Косте.

Я жду боли от ожога. Но в ответ на мои приготовления слышу лишь хриплый смех. Я открываю глаза и вижу, как Джер докуривает и гасит окурок в пепельнице:

– Ну, ты и трусиха, Лори! Видела бы ты свое лицо – зеленое все… реально испугалась, что об тебя затушу? Нет, я не люблю, когда паленым пахнет. Да и шрамы потом такие стремные. Не бойся. Никогда не бойся меня! А ты такая классная, когда молчишь, – замечает Джер. – Я, правда, дураком себя чувствую – базарю в одинаре, ни ответа ни привета. Но это лучше, чем твои вечные подколки. А поговорить хочется… Мы же с тобой нормально и не пообщались ни разу. Давай так: ты мне пообещаешь, что не будешь тут сильно гонор демонстрировать.

Он садится напротив меня.

– Ты меня отвязать не хочешь, раз уж у нас собеседование? – интересуюсь я, с трудом заставив двигаться челюсть, и он морщится:

– Я ведь просил.

– Хорошо, не буду.

– Умница девочка… так что – давай, как у доктора? То, что Костя все о нас знает, я понял. – Он щупает синяк на скуле. – И даже знаю, что ты в партизанку играть не стала – выложила все добровольно. Сдала, так сказать, комиссара.

– Я себя сдала, а не комиссара…

– Ну и кому ты сделала лучше? Мне-себе-Косте? Нет. Тогда зачем? Жертва должна быть оправданной, Лори. А иначе это все ерунда.

– Я не могу ему врать.

– А мужу – можешь? – усмехается Джер, снова беря сигарету.

– Это другое… Он нормальный, понимаешь? Зачем я буду травмировать его информацией о своих пристрастиях? Да он с ума сойдет, если узнает…

– Так брось все, – спокойно советует Джер, и я непонимающе на него смотрю.

– Да? И как ты себе это представляешь?

– Давай не будем только в патетику кидаться, ладно? – перебивает он, и мне даже странно, что человек, рубящий мясо на рынке, легко произносит такие фразы… – Ты не бросишь это потому, что ты изначально была такая, ты такая родилась. И я, и Костя – мы все такие, понимаешь? И чтобы не свихнуться, обязательно нужен нормальный человек рядом. Обычный нормальный человек, не знающий о твоих привычках. Только так ты сможешь сохранить рассудок.

Я опускаю голову и понимаю, что он прав. Он старше меня на три года, а прав так, как будто на полжизни… Мы ведь скорее всего потому с Костей и не поженились, и попытки даже не сделали – понимали где-то глубоко внутри, что нельзя, не сможем. И только это, возможно, и удержало нас вместе – что мы не женаты.

– Ты думаешь, Лори, что еще пару лет – и ты завяжешь? – продолжает Джер, покачивая ногой. – Что станешь взрослой, серьезной, да? Нет – не станешь. Ты оглянись – тебе сейчас уже за тридцать, а ты все такая же, как раньше. И это уже не изменится, Лори, разве что тело деформируется слегка. Но с тобой, возможно, и это не скоро произойдет. Так что живи и не грузись – зачем?

– Да кто тебе сказал, что я гружусь? Я не гружусь уже давно ничем, потому что никто точно не знает, сколько мне вообще жить осталось. Зачем мне лишнее?

Джеральд мрачнеет – не сомневаюсь, что Костя рассказал ему о моем диагнозе. Он встает, приближается и прижимается лицом к груди. Бритый висок неприятно колет кожу, я вздрагиваю.

– Лори… ты знаешь, а ведь это лечится…

– А вот сейчас тебе придется забить меня насмерть, потому что я так тебе нахамлю – ахнешь, – спокойно говорю я. – Я не желаю обсуждать эту тему, ни с кем не делаю этого. Ты – не исключение.

– Ладно, прости, – он ловит зубами мою нижнюю губу и чуть сжимает, глядя мне в глаза. Я морщусь, и он выпускает меня. – Лори… ты точно хочешь того, зачем мы приехали, а?

– Подозреваю, что этого не хочешь ты и пытаешься свалить на меня, да?

– Дурочка… я остался здесь ради этого, а ты теперь ерунду несешь. – Его пальцы сходятся на моей талии в кольцо. – Ух ты, какая… Костя говорил, ты танцуешь?

– Да, случается. Хочешь посмотреть?

– Здесь?

– Нет, в клубе. Поедем потом?

Я не знаю, что на меня нашло и зачем я собралась тащить Джера в клуб, но какой-то черт меня толкал под руку и тянул за язык.

– Поедем, – соглашается он после секундного замешательства.

– Тогда, может, ты уже прекратишь свою говорильню? – Я прикусываю нижнюю губу и смотрю ему в глаза.

– Лори… ты такая сука, – смеется он.

…Два часа как в угаре, болит все, даже те места, о существовании которых я не очень была осведомлена… Лежу на кровати, вытянувшись всем телом, и отдыхаю. Рядом пристроился Джер, водит пальцем по животу и груди, мешая мне сосредоточиться на ощущениях и как-то их осознать.

– Перестань…

Но он не унимается, очерчивает пальцем контур губ и шепчет на ухо:

– У тебя такие губки нежные, Лори… так бы и целовал все время… ну-ка, повернись на бок, – и, так как я не шевелюсь, поворачивает меня сам, ложится вплотную и завладевает моими губами, целует и постанывает: – Да, Лори… еще… еще разок…

Смешно, в жизни не подумала бы, что человек, больше напоминающий компьютерного монстра, окажется таким… хм… сентиментальным и любящим нежные прикосновения.

– Джер…

– Да, солнышко…

– Я посплю немного, – сонно бормочу я, сворачиваясь в клубок. – Ты меня разбуди часа в два, я соберусь, и поедем…

– Поспи, ты устала. – Он укрывает меня одеялом и прижимает к себе.

* * *

Отоспавшись, я иду в крошечную душевую кабину, установленную в самом углу студии, долго стою под водой, стараясь не намочить волосы. Болит все тело, на спине – синяки от пальцев Джера, губы припухли, внутри все дрожит, колени подгибаются.

– Лори… иди сюда. – Джер стоит у кабины с полотенцем и, завернув в него, уносит меня снова на кровать. – Жалко расставаться, Лори…

Мне вот не жалко совершенно – я не привязываюсь к людям. Ну, стараюсь, во всяком случае. Хотя с Джером все как-то иначе. Да, я сама выдвинула условие – мол, получишь свое, и уезжай. Но теперь мысль о расставании кажется мне ужасной. Меня почему-то к нему тянет, словно я чувствую, что именно Джер способен решить мои проблемы и вытащить из того дерьма, в котором постоянно держит меня Костя. Я твердо решила порвать с ним – все, кончились силы, не могу больше. Но я прекрасно знаю, что он не сдастся так просто, не отпустит меня, хотя и сделал вид, что ушел сам. И только Джер может мне помочь.

– Я уеду сегодня ночью, – говорит он, вытягивая из пучка прядь моих волос и наматывая ее на палец. – Возможно, больше мы не увидимся.

«Не думаю, что это так. Слишком уж заинтересованно ты смотришь на меня. И я слишком уж хочу увидеть тебя снова. Значит, ты вернешься».

– Ты будешь вспоминать меня?

– Буду, – зато я не вру, как некоторые.

Он смеется:

– Ты все-таки сука, Лори! Зачем ты говоришь это, зная, что мне больно это слышать? Ты прогнала меня – и говоришь, что будешь вспоминать!

– А что? Тебе стало бы легче, если бы я соврала? – спокойно интересуюсь я, пытаясь освободить волосы из его руки.

– Скажем так: я бы попытался как-то изменить ситуацию.

И вот тут меня прорывает. Я бросаюсь ему на шею и начинаю плакать, спрятав лицо и не давая Джеру пошевелиться. Мои ногти раздирают кожу на его плече, я давлюсь слезами и бессвязно выкрикиваю сквозь рыдания:

– Не бросай меня… не уезжай, я не могу больше… вытащи меня… ну, вытащи меня из этого! Ты ведь можешь, я знаю… я чувствую, что только ты… только ты можешь, больше никто…

Он, наконец, преодолевает мое сопротивление, садится и встряхивает меня:

– Лори! Возьми себя в руки, успокойся!

Но я не могу. У меня настоящая истерика, меня колотит. Джер крепко обнимает меня, целует:

– Лори, девочка, успокойся. Я тебе помогу. Я тебя вытащу, обещаю.

– Ты не понимаешь… ты просто не понимаешь… он не отпустит… Он ни за что не отпустит меня!

Джер тяжело вздыхает:

– Жаль, что я не могу тебе сейчас рассказать всего. Просто не время. Но ты поверь – я сделаю все, что в моих силах. Ты будешь свободна от него. Ведь я ради тебя здесь, Лори. Ради тебя, потому что ты нужна мне. Да, я поступил подло, я фактически дважды покупал тебя… не знаю, сможешь ли ты простить это…

Я беру в ладони его лицо, долго смотрю в карие глаза, в которых вижу почему-то страдание, потом целую и шепчу:

– Я уже тебя простила, разве ты не понимаешь? Не понимаешь, что если бы я не захотела, то ты ни за какие деньги бы ко мне не прикоснулся, Джер?

Он закрывает мой рот своим, и я чувствую, что это совсем другой поцелуй. Так целуют любимого человека, родного, которого никому уже не отдадут. И мне так хорошо… Мне очень хочется верить ему, потому что больше некому. Джер хотя бы понимает, о чем и о ком речь.

Он встает, поднимает меня на руки и ходит по студии, бормоча на ухо какие-то милые глупости, которых я от него не ожидала. Я слышу, как бьется его сердце, и этот ровный стук успокаивает меня. Мой мир рухнул… Что будет дальше – я не знаю, и от этого мне страшно. Я понимаю, что мне надо бы какое-то время побыть одной, никого не видеть и не слышать, но это невозможно. Даже сейчас я вынуждена встать и ехать на работу. У меня нет сил, но это никого не интересует. Я должна, обязана, у меня нет выбора.

– Так ты поедешь со мной в клуб?

– Опять стрелки перевела, – вздыхает Джер с усталым видом замученного тупостью ученицы преподавателя. – Поеду, раз приглашаешь. Только… поцелуй меня еще, ладно?

Танцую я сегодня из рук вон плохо – сказывается и случившаяся истерика, и усталость, и моральный дискомфорт. Однако Джеру все нравится. Когда я после танца подхожу к нему с вопросом:

– Ну как? – он притягивает меня за руку, зажимает коленями.

– Лори… ты просто красавица, честно. Совсем другая женщина.

– Лучше или хуже?

– Просто другая. Я пойду, Лори… мне еще вещи надо собрать, билет купить. Давай увидимся перед отъездом? Я за тобой зайду.

– Да, хорошо.

Я провожаю его до выхода и сажусь за столик в маленьком кафе. В душе творится что-то непонятное. Я не в состоянии разобраться, хорошо мне, плохо… я вообще уже ничего не понимаю…

Вместо того чтобы как-то разрулить ситуацию, я усугубила ее еще сильнее. Мой стиль…

Отработав, я быстро одеваюсь и ухожу, чтобы Славик, не дай бог, не навязался в провожатые – там, внизу, меня должен ждать Джеральд. Так и есть: стоит, хмуро разглядывая нескольких наших клиенток, пьющих кофе перед началом индивидуальных занятий. Я подхожу, и выражение лица меняется:

– Лори… Ну что – идем?

– Куда?

– Побродим, пока время есть.

Сегодня к вечеру температура начала, наконец-то, подниматься, поэтому можно и побродить без боязни простудиться. Мы выходим из клуба и буквально через пару шагов натыкаемся на Костю. И эта встреча совершенно некстати – мне только мордобоя не хватает рядом с местом, где я работаю. Костя отталкивается от капота джипа и идет прямо на нас. Лицо у него бледное и напряженное, глаза совсем темные – злится… Ну, оно понятно… Джер тоже заметил его, слегка изменился в лице:

– Лори… ты бы шла отсюда, не надо тебе…

– Что, боишься, она увидит, как я тебе врежу? – насмешливо спрашивает Костя.

В этом я почему-то сильно сомневаюсь, и на месте Кости сто раз подумала бы, прежде чем говорить такое. Но он, видимо, совершенно в себе уверен, раз заявляет это достаточно громко.

– Что, заинька, ножки подгибаются? Ишь, прицепилась – не оторвать, – это намек на то, что я держу Джера под руку. – Вот отделал, да? Разумеется, лучше, чем я, да? Ты не стесняйся, скажи!

Я чувствую жгучее желание врезать ему по лицу, так, чтобы у меня заболела ладонь, а у него осталось красное пятно.

– Ну, что же ты молчишь, скажи, я уже не обижусь! Может, наоборот, старший товарищ чем-нибудь интересным поделится, расскажет, что именно тебя приводит в полный экстаз.

– А ну-ка заткнись! – жестко говорит Джер, убирая мою руку со своего локтя.

– А то что? Ударишь? Давай, не стесняйся! Если в прошлый раз ты не ответил, потому что считал все-таки себя неправым, то сегодня, чувствую, все поменялось! Я тебя понимаю, Джер, и я сам дурак, не надо было вообще вас знакомить! – Костя отшвыривает ногой лежащий рядом камень и переводит на меня злой взгляд: – Что, мечешься? Не знаешь, с кем теперь остаться? А давайте втроем – чего нам делить-то?

Я все-таки реализую заветное желание и даю ему такую пощечину, что он делает пару шагов назад и хватается за щеку. Потом приходит в себя и размахивается, чтобы ответить, но Джер перехватывает его руку. Вовремя – еще секунда, и я получила бы аккурат в правый глаз. Я разворачиваюсь и, не говоря ни слова, иду на остановку. А теперь пусть хоть поубивают друг друга.

– Лори, подожди! – летит мне вслед, и я, развернувшись и не обращая внимания на прохожих, кричу:

– Да пошли вы оба, ясно вам?! Оба – к такой-то матери! И чтобы никогда больше я вас не видела!

Я прыгаю в первый же подошедший автобус и даже не думаю, что он может идти не в сторону моего дома. Мне важно скорее уехать оттуда, с маленькой площади перед клубом, где разбираются сейчас Костя и Джеральд.

…Перед подъездом стоит темно-синий «Фольксваген», и я пытаюсь проскользнуть, но неудачно – Костя хватает меня за руки, зажимает ладонью рот и заталкивает на заднее сиденье:

– Не ори, я сказал! Под Джером не орала небось? Сука! – Он бьет меня по лицу, с размаху, со злостью…

Заведенные назад запястья оказываются в наручниках, во рту – кляп, на шее – веревочная петля-удавка… Замечательно – сейчас он меня просто задушит и вывезет куда-нибудь на пустырь… Вот и доигралась я…

Все это проносится в голове с бешеной скоростью, как кадры фильма на перемотке. Я чувствую, как рвется молния джинсов, как они стягиваются до сапог, как тяжело дышит Костя, грубо хватая меня за бедра… Больно… Я не могу шевелиться, потому что тогда задушу себя сама, но боль такая, что даже кляп не заглушает звуков.

– Не ори, я сказал!

«Я тебя ненавижу – зачем это все? Если ты этого хотел – мог просто сказать, приказать – но не так… не так…» – Это я проговариваю про себя в такт его толчкам во мне. Нестерпимо болит там, внизу, кажется, что по бедру что-то течет…

Все… он выпускает меня и садится, откидываясь на спинку, переводит дыхание:

– Уф… тяжело, оказывается… как люди ловят кайф от насилия, я теперь понимаю… – тянется ко мне рукой и снимает петлю с шеи. – Что, заинька, новые ощущения?

Да – очень новые! Никогда я не мечтала быть изнасилованной в машине посреди собственного двора. Не мечтала – и все тут…

Костя убирает кляп, снимает наручники и пытается обнять меня, но я вырываюсь и визжу, срываясь в истерику:

– Никогда не трогай меня! Просто исчезни! Хватит, понял, хватит!

Кое-как натягиваю разорванные вдоль молнии джинсы и выскакиваю из машины, трясущимися руками открываю дверь подъезда и тут же захлопываю ее.

На цыпочках иду в ванную, запираюсь там, встаю под душ и плачу. На бедре кровь, болит где-то внутри, щиплет даже от попадания воды. Разрыв, елки… Мне только этого сейчас не хватало! Надо в больницу, но я понимаю, что сегодня этого делать нельзя – травма характерная, и это уже пахнет разговором со следователем… Я не могу его посадить, даже просто заставить общаться с прокуратурой – не могу. Пойду завтра, за ночь не умру…

Не умираю, но и не сплю – больно… Утром, кое-как заставив себя встать, собираюсь и бреду в больницу. В приемном отделении стараюсь не попасться на глаза кому-нибудь из хирургов, потому что они сразу передадут Косте, что я здесь. Я не хочу его видеть и не могу.

Гинеколог недоверчиво выслушивает мои бредни на тему «поскользнулась в ванне и ударилась о бортик», качает головой и отходит к стерильному столу, набирая в лоток инструменты. Меня колотит, по всему телу бегают мурашки.

– Дим… мне нельзя новокаин.

– Я помню, – коротко отзывается врач, набирая номер на мобильном и отходя к умывальнику. Журчит вода, Димка о чем-то говорит по телефону и потом обращается ко мне: – Но придется потерпеть – лидокаин только в аэрозоле, другого нет, увы.

О-о-о! Это ужасно… он не обезболивает совершенно, хватает только на пару минут. Ладно…

– Честно скажи – дергаться будешь? – Димка пристраивает лоток на столик и садится на табуретку. – Я без сестры работаю, держать тебя некому. Дернешься – порву еще сильнее.

– Не буду.

Я вцепляюсь в поручни так, что белеют пальцы. В принципе первый прокол иглой терплю нормально, но тут открывается дверь, и в кабинет кто-то входит. Димка поднимает голову и поверх моего колена смотрит на вошедшего:

– Очень кстати! Подмогни-ка нам, а то боюсь, дама занервничает, и я порву ее совсем. А разрыв приличный – шва на четыре потянет.

О господи! Четыре шва… Мне на плечи ложатся руки, и я понимаю, что это Костя – его кольцо на безымянном пальце. Задираю голову – так и есть, Костя в зеленом хирургическом костюме и распахнутом халате. Лицо озабоченное и несчастное какое-то, под глазами круги.

– Уйди… – цежу я сквозь сжатые зубы, но он отрицательно качает головой и крепче прижимает меня к креслу:

– Лежи спокойно, пожалуйста, все потом, потом…

Мне больно, из глаз катятся слезы, ощущение такое, что Димка накладывает не просто пару швов, а зашивает вообще все.

– Все, все уже, – бормочет он, накладывая небольшую салфетку и фиксируя ее пластырем. – Пару дней покоя – понятно? И в пятницу придешь, посмотрим.

Я с трудом сажусь, вытираю глаза, кое-как сползаю с кресла и иду за ширму, даже не взглянув на Костю.

Они о чем-то разговаривают, и я слышу фразу «похоже на изнасилование, но она…», понимаю, что Димка, разумеется, мне не поверил – ну, он же гинеколог с пятнадцатилетним стажем работы! Не смешно даже…

Я выхожу из кабинета и тороплюсь покинуть больницу, но Костя догоняет и тащит за руку в свой кабинет. Заперев дверь, он прижимает меня спиной к стене и начинает целовать, бормоча:

– Заинька… Заинька моя, прости… я совсем с катушек слетел вчера, совсем… Лорка… Лорка моя, прости меня…

У меня пусто и в голове, и на душе, я не хочу прощать, не прощать – ничего не хочу. И видеть его – тоже не хочу. И вообще не хочу его знать больше…

– Отпусти меня, – прошу я тихо.

Его руки бессильно падают вдоль тела, но лбом он все равно упирается мне в плечо:

– Лор…

– Не говори ничего… ты вербально сейчас сделаешь еще хуже, чем вчера сделал физически…

– Прости меня…

– Что ты заладил про прощение… при чем тут это все… я не хочу – понимаешь? Больше ничего не хочу.

Я отталкиваю его, отпираю кабинет, выхожу и как можно скорее покидаю здание больницы.

Дома я ложусь на диван, накрываюсь пледом с головой и пытаюсь уснуть. Болит уже даже не там, где шили, болит гораздо выше и глубже, там, где, наверное, находится душа… Высокопарно немного, но зато правда.

Телефон надрывается, и я решаю сменить номер, просто пойти и купить новую сим-карту. Да, так и сделаю…

Через час я встаю и лезу в Интернет, проверяю почту, и на сервере вдруг выскакивает какая-то ссылка на порногалереи. Из чистого любопытства нажимаю, и первое, что вижу, – себя… Моя черно-белая фотография в наручниках на запястьях высоко поднятых рук…

Ну вот так… Проверяешь почту… А потом находишь свои фотографии на порносайте. А человек обещал, что никогда этого не сделает. Все, что он выкладывал в Интернет раньше, находилось только на специализированных сайтах, посвященных снимкам в стиле фетиш. А вот это – уже удар ниже пояса. Да – лица нет, но я-то знаю, что это я. И тот, кто меня видел в сауне, например, тоже это поймет. И не хватило смелости подписаться каким-то из своих ников – выдумал иностранное имя. Просто здорово! Да потому что трус, как и все. Обалдеть можно… Я никогда не думала, что он такой мстительный и такой… черт, не знаю – подлый, что ли. Вчера одно, сегодня – другое… а завтра что будет? Боюсь представить. Порадуем любителей «клубнички» видеосъемками? Не сомневаюсь, что они есть. И что есть копия с того самого заказа, оплаченного Джером, что ужаснее всего. И вообще – пошло все к такой-то матери! Мне все равно!

И потом имеет наглость звонить и просить – «прости, заинька, я виноват». Конечно – я словила дополнительный кайф, чего там, не скромничай – всю ночь и сегодня все утро, и сейчас еще – такой кайф, куда там вам всем – и тебе, и Джеру, да вообще… Господи, как же я тебя ненавижу сейчас…

И бесконечный вопрос, задаваемый громким шепотом в трубку: «Заинька, тебе очень больно?» Нет – мне не больно. Уже не больно – потому что тебя больше нет.

И это все вместе заставляет меня сказать, наконец-то, стоп-слово, потому что все – красный, красный! Пора заканчивать…

* * *

Эсэмэски идут сплошным потоком, прекращаясь только тогда, когда я меняю сим-карту в телефоне. Все в ласковых и нежных словах, все так трогательно – просто ангел… «Заинька, ты так опасно молчишь, что я уже не знаю, что и думать – вдруг что-то случилось?» Ха, да ничего, дорогой, ты о чем? Подумаешь, беда какая! Тоже мне – причина для грусти…

Меня это страшно злит и раздражает, неужели человек действительно не понимает, что сделал?

Я сижу за ноутбуком и изливаю душу в аське. Все-таки есть преимущество в таком общении – не видишь человека, и от этого намного легче ему все рассказывать. Гелла совершенно серьезно сказала, что нужно выкинуть все из головы. Ну, она профи, она не такое еще видела… Как умудрилась рассудок сохранить, я не представляю…

Меня пугает приближение ночи, вернее, момент, когда в квартире станет тихо. В такое время у меня часто случаются приступы паники, именно поэтому я засыпаю всегда под работающий телевизор.

Я боюсь думать об этом – даже не знаю почему, но мне так страшно… Черт, ну почему все так? Почему один идиотский поступок способен свести на нет все, что с любовью строилось столько лет? Кто бы ответил…

Ночью, испугавшись темноты и тишины в квартире, я достаю телефон и звоню Джеру. У него тоже ночь, он спал, но ответил после третьего гудка:

– Лори? Что случилось?

– Мне страшно… Поговори со мной, пожалуйста.

– Давай поговорим, – в голосе готовность, и это меня почему-то успокаивает.

– Ты хорошо доехал?

– Нормально. Поезд Москва – Владивосток не самое приятное место, хотя и ехать не так долго. Ты никогда не была в Иркутске?

– Нет.

– Я обязательно тебя туда свожу.

– Джер… скажи, тебе не бывает противно, когда ты думаешь обо мне?

– Ты говоришь глупости. Почему мне должно быть противно?

– Мне так кажется.

– Напрасно. Лори, с тобой точно все в порядке?

Нет, со мной – все не в порядке. Совершенно не в порядке, но я не могу тебе об этом сказать. Не могу.

– Все хорошо.

– Тогда чего же ты боишься?

– Темноты.

– Не бойся. Представь, что я рядом!

Я бы с удовольствием не представила, а почувствовала, что ты рядом. Мне было так спокойно в твоих руках, что я даже забыла, при каких обстоятельствах мы с тобой познакомились. И от звука твоего голоса мне сейчас намного легче, и страх прошел.

– Спасибо тебе…

– Не за что. Дай мне слово, что ты будешь звонить, когда захочешь. Когда тебе будет плохо, грустно, скучно – в любое время.

– Да… спокойной ночи, Джер.

Я убираю телефон под подушку, укутываюсь с головой и стараюсь уснуть.

Под утро снится кошмар. Я убегаю по незнакомой, абсолютно темной улице и слышу за спиной шаги. Еще немного – и преследователь меня настигнет. Сил бежать больше нет, я понимаю, что спасения не будет, падаю, и на меня тут же наваливается кто-то тяжелый. Я не могу дышать, не могу шевелиться и только чувствую руки на своем теле. И знаю, кому они принадлежат. И от этого ужас только усиливается, я вырываюсь и кричу…

От собственного крика и просыпаюсь. Пододеяльник мокрый, подушка залита слезами – я не помню, что плакала во сне.

Кровь даже в темноте выглядит устрашающе. Вроде цвет не такой четкий, но почему-то все вокруг как в негативе, и только пятна на руках – яркие. Он внимательно рассматривает воздетые вверх кисти, словно пытается убедиться в том, что не ошибся. Пальцы покрыты липким, от них исходит металлический запах. Нагнувшись, он приникает к обнаженной тонкой шейке и втягивает ноздрями еле слышный аромат духов. Те самые… как хорошо он знает этот запах, так хорошо, как будто пропитался им насквозь. Воспоминания мгновенно охватывают его, в голове шумит. Как это случилось?! Как он допустил, что это произошло?! Как, как, как?! Своими руками, вот этими самыми руками, на которых сейчас кровь… Дурак, идиот…

Пошатываясь, он бредет к машине, вынимает из багажника аптечку и салфетками смывает с рук кровь. Потом трет лицо, шею, словно смывая с себя родной запах. Злится, трет все ожесточеннее, чувствуя, как колотится сердце. Все… теперь – все…

* * *

Разговаривать по телефону полночи, а потом встать в восемь утра, собраться и ехать танцевать на площадь. Это только я так могу. Я не видела ни сцены, ни Славика, ни толпы вокруг – вообще ничего. Я свалилась на диван в кабинете и долго не могла встать. Курила прямо там, пила кофе и ничего вообще не хотела. Меня одолевали мысли.

Джер за ночь перетряхнул все в моей голове, как белье в шкафу, разложил по полкам. Многое из того, что я считала проблемой, на деле оказывается совершенно незначительным и неважным. Возможно, он прав в том, что нельзя настолько сильно привязывать к себе мужчину. Но я-то здесь при чем? Я не виновата, что превратилась для Кости в навязчивую идею, в болезнь. Ей-богу, мне это совершенно не нужно, более того: я всегда сама говорю ему о том, что нельзя забрасывать семью, нельзя заставлять страдать жену и ребенка. Ну, правда, с ребенком все в порядке – все то время, что мы не вместе, он проводит с сыном, возит его везде, катается с ним на сноубордах, на велосипеде, старается бывать на всех его соревнованиях по карате, словом, пацана он не бросает. Я это знаю, потому что о каждом его шаге меня информируют «заботливые» люди с фотофорума. С женой у него постоянные проблемы – надо же, даже об этом осведомлены, вот же кто-то запал на Мастера! Но мне это до лампочки, я уже не раз говорила, что просто тупо не хочу в это вникать, потому что мне хватает своих забот. Я не привлекала Костю к решению своих семейных проблем, вот и меня трогать не надо, я не горсправка и не служба психологической помощи гулящим мужикам. Вот – опять злюсь. Быстренько «убиваю» свой аккаунт на этом сайте. Все, меня больше ничего не связывает с этой тусовкой. Радуйтесь, девочки: ваш вожделенный Мастер Константин свободен. Всем зеленый свет и – удачи.

Джер мне вчера электрошокер свой подарил, маленький… Прислал с какой-то оказией, я открыла пакет и удивилась. По телефону он как-то туманно объяснил, что «на всякий случай пусть будет». Бедный Джер, он просто не представляет, что в своей типа «дамской сумочке» я этот шокер просто не сразу найду в нужный момент…

И еще он мне одну вещь сказал: отпусти себя. Просто возьми и отпусти, и пусть все идет так, как идет, не напрягай ситуацию искусственно, и увидишь, что все встанет именно на те места, на которые должно. И удивишься, насколько все просто и легко. А самое главное, не парься о том, что и кто о тебе подумает, потому что это только их проблемы, и незачем себе усложнять жизнь чужими предрассудками.

Возможно, он даже в чем-то прав…

* * *

– Мне необходимо тебя увидеть.

Черт, ну, зачем, зачем я сняла трубку?! Не посмотрела на дисплей и ответила… Я уже успела свыкнуться с мыслью о том, что его больше нет в моей жизни, и вот – снова.

– Я не хочу видеть тебя – после всего.

– Лора, я прошу тебя. Мне очень нужно.

– Я же сказала: я не хочу.

– Боишься… что ж ты так боишься меня, Лорка? – с какой-то даже грустью произносит Костя. – Я ж никогда тебе ничего не сделаю. Я ведь тебя люблю, заинька моя родная. Никогда меня не бойся, слышишь?

Что можно сказать человеку, который даже не понимает, что уже сделал все, чтобы я его боялась? Чтобы не верила больше? Как я могу не бояться его – после того вечера в машине? Неужели он думает, что все забывается? Нет… И я теперь понимаю, что всю жизнь буду его бояться, буду вздрагивать от шагов за спиной, от теней на стенах, от шороха автомобильных шин по асфальту.

– Молчишь? – Он всегда хорошо чувствовал слабину, знал, когда и с какой силой надавить на меня. Но сейчас – нет. Я не могу больше подчиняться.

– Я не хочу видеть тебя.

– Ты не пожалеешь потом?

О, а вот угрожать не нужно! За тот месяц, что мы не виделись, я стала немного другой. Спасибо Джеру – это он смог сделать так, чтобы я забыла кое-какие вещи и стала относиться к прошлому хоть немного легче.

– Не пожалею.

Отключаю телефон, но настроение портится. Я чувствую, что теперь он снова начнет охоту на меня. Будет караулить у клуба, у дома, хватать за руки и тащить в машину. Этого хочется избежать. Как назло, Сашка решил взять небольшой отпуск и уехал с приятелями на рыбалку. Придется просить кого-то из тренеров, чтобы провожали до дома. Это, конечно, не выход, но все-таки!

Я не ошиблась – первое, что увидела, выйдя в сопровождении Славика из здания клуба, был джип Кости. Оставалось только надеяться, что он не станет выкидывать свои фортели в присутствии незнакомого человека.

Однако я не угадала. Едва мы спустились с крыльца и пошли к остановке, как Костя рванул нам наперерез. Взвизгнув тормозами, джип развернулся и преградил нам дорогу.

– Что за… – начал Славик, и тут из машины выскочил Костя.

– Иди спокойно и не реагируй, – процедила я, крепко ухватив провожатого под локоть, а свободной рукой сжимая в кармане электрошокер.

Мы продолжили путь, но Костя, отпихнув в сторону Славку, схватил меня за капюшон, свалившийся с головы от порыва ветра. В другое время я бы растерялась, но сейчас была готова. Не целясь, я дала разряд куда-то ему в бедро, и Костя, охнув, разжал пальцы. Мне как раз хватило этих секунд, чтобы развернуться и добавить еще в шею. Костя задергался на асфальте и замер, вырубленный ударом тока. Я перевела дух, схватила оторопевшего Славку за руку и бегом понеслась к остановке, заметив, как из-за поворота показался последний на сегодня автобус.

Уже в салоне я перевела дух и вдруг начала истерично хохотать, сгибаясь пополам на сиденье. Славка молчал. Видимо, мое поведение его удивило и обескуражило. Да и вряд ли он ожидал, что я настолько легко справлюсь с огромным мужчиной, который к тому же был в такой ярости.

Подошедшая женщина-кондуктор склонилась надо мной:

– Вам нехорошо?

– Что вы! – сквозь истерический смех выдавила я. – Мне отлично!

Славка оказался на высоте – он не задал мне ни единого вопроса, заговорил на какую-то отвлеченную тему, и мне стало намного легче.

Доведя меня до квартиры, он попрощался и легко побежал по ступенькам вниз, а я, заперев дверь на все замки и закинув для надежности еще и цепочку, улеглась в постель.

Очень захотелось позвонить Джеру, просто услышать его хрипловатый голос, от которого у меня внутри разливается такой покой. Я не буду рассказывать ему про Костю, просто позвоню и услышу хотя бы «алло». Потянувшись к телефону, я едва не уронила его, потому что, стоило мне взять его в руку, как он завибрировал, и оказалось, что звонит Джер.

– Алло!

– Привет, Лори.

– Как ты узнал, что я хочу тебя слышать?

– Интуиция, – рассмеялся он, – а ты хотела?

– Я уже взяла трубку, чтобы тебе набрать.

– Скучаешь?

– Очень. Джер… ты можешь приехать? – это вырвалось у меня как-то само по себе, я вовсе не собиралась просить его об этом.

– Могу. Встречай меня завтра, если хочешь, я приеду ночным поездом.

– Владивосток – Москва? – улыбнулась я.

– Как получится. Постараюсь взять билет на что-то другое, что раньше приходит. Я позвоню тебе и сообщу.

У меня внутри разлилось такое тепло, что даже к щекам прилила кровь. Он приедет… Так странно – всего два года назад с этим человеком у меня ассоциировались только страх и боль, а теперь я жду его приезда как самого большого счастья в жизни.

– Я очень жду тебя, – тихо призналась я и услышала, как он прерывисто вздохнул.

– Я приеду, Лори!

Положив трубку, я залилась счастливыми слезами.

Весь день я как на иголках. Джер позвонил и сказал, что приедет около десяти вечера, и я просто не знала, чем занять себя все это время. Убрала квартиру, приготовила ужин, хотя точно знала, что сюда мы вместе не приедем. Я дала себе слово больше никогда не впускать в квартиру любовников. Хватит с меня Кости!

Чтобы избежать ненужных проблем, я вызвала такси. Так у меня будет меньше шансов столкнуться с Костей. Его машина припарковалась во дворе еще утром, и я даже не сомневалась, что выйти из подъезда незамеченной мне не удастся. Когда позвонил диспетчер, я попросила, чтобы водитель припарковался максимально близко к крыльцу, благо такая возможность была. Скользнув на заднее сиденье, я назвала конечный пункт поездки и всю дорогу оборачивалась, ожидая, что Костя поедет следом. Но его джипа видно не было, и мне стало немного легче.

Поезд только подошел, проводники еще стояли на подножках, держа в руках сигнальные флажки, а я уже прыгала в нетерпении на перроне, вытягивая шею, чтобы не пропустить, когда из вагона покажется Джер. Он не назвал мне номер вагона, и я теперь вынуждена была крутиться налево и направо. К своему ужасу, раньше я увидела Костю, спускавшегося по виадуку на перрон. Меня охватила такая паника, что я растерялась. Что теперь делать?! К несчастью, Костя меня тоже увидел – ну еще бы! На перроне было не так много народа, а я в своем длинном черном пальто резко выделялась в луче фонаря, под которым замерла. Он ускорил шаг, побежал, и я рванулась от него, не соображая, куда бегу. Самое страшное, что перрон закончится раньше, чем я соображу, что мне делать – ну не на рельсы же прыгать! Хотя сейчас я готова была уже и на это – лишь бы не оказаться рядом с Костей. Внезапно кто-то схватил меня за руку, и я едва не упала, запутавшись в собственных ногах. Джер! Он подхватил меня на руки, бросив прямо на асфальт спортивную сумку:

– Куда бежишь?

Меня трясло, я не могла вымолвить ни слова, только мотала головой и пыталась что-то произнести. Джер удивленно обвел взглядом перрон, но Кости уже не было – он успел заметить Джера раньше меня и быстро заскочил в подземный переход.

– Что случилось, малыш? Что с тобой?

– Н-нет… в-все в-в порядке… уже… – выдавила я наконец, поняв, что Костя исчез, а я под защитой.

– От кого бежала?

– К тебе.

– Я не спросил – к кому. Вопрос звучал иначе, разве нет?

Но я не могла прямо здесь и сейчас вывалить на его голову все, что произошло со мной с момента его отъезда. Даже Джеру я не могла сказать о том, что сделал со мной Костя в тот вечер, когда мы расстались у клуба.

– Ты поедешь со мной в гостиницу или тебя муж ждет? – спросил Джер, осторожно опуская меня на перрон.

– Он в отъезде.

– Звучит прекрасно. Значит, ко мне?

Я потерлась носом о рукав его куртки, и Джер улыбнулся:

– Ты как кошка, Лори. Идем, ветер, а ты без шапки.

Самым нежным всегда бывает внутренне жесткий человек. Джер удивительно тонко меня прочувствовал, я даже поразилась, как за пару встреч можно настолько хорошо понять, что у человека внутри. А я… меня так к нему потянуло, что я даже растерялась. Уже давно у меня не было никого, кроме Кости, и я успела забыть, что такое новый мужчина. Но Джер… Мне казалось, что у нас все впервые, что не было тех проведенных вместе дней. И при этом не было ощущения неловкости и новизны. Очень жесткий, прикасаясь ко мне, Джер менялся. Я не сводила глаз с его лица, и даже уродующий шрам уже не пугал меня.

– Лори… ты совсем другая сейчас, – прошептал он, целуя меня в шею.

– Хуже?

– Перестань…

– Я боялась, что ты не приедешь, – вдруг призналась я, пряча лицо на его груди.

– Лори… ты совсем девочка еще. Неужели ты так и не поняла, что я изначально затеял это все ради того, чтобы быть с тобой? Чтобы ты стала моей? Да, каюсь – я поступил не совсем чисто и честно, но я слишком много о тебе слышал. Мне казалось, что ты немного не такая. А когда я впервые тебя увидел, понял – ты совсем не та, какой тебя рисовал Костя. Ты беззащитная и слабая, ты вынуждена играть по тем правилам, которые тебе противны. Скажи… чем он держал тебя, почему ты не уходила?

– У него архив. Все снимки, но с лицом. И видеозаписи, о которых я даже не подозревала до тех пор, пока он мне не прислал фрагмент по почте. Если это попадет в руки моего мужа – мне конец. Я потеряю все – семью, клуб, долю в бизнесе. От меня отвернутся все, кто меня знал.

– Сволочь… – Джер даже зубами скрипнул. – Мне он преподносил это несколько иначе.

– Разумеется…

– Лори, я тебе обещаю: с тобой ничего не случится. Я сделаю ради этого все, – он берет мои руки в свои и чуть сжимает.

От его ладоней идет тепло, мгновенно накрывающее меня полностью, как плащом. Руки, прикосновения которых я так боялась пару лет назад, сейчас становятся источником покоя и уверенности. И его слова, произнесенные без всякого пафоса, без рисовки («ты увидишь, как я крут, малышка»), заставляют меня верить. Я хочу ему верить, потому что он не может обмануть. Он рассказал мне то, о чем на его месте любой другой умолчал бы.

Как я могу не верить – после всего?

Мне не хочется уходить… наверное, впервые за долгое время я понимаю, что хочу провести ночь с мужчиной. Хочу этого сама, а не потому, что он этого ждет. Всю ночь, до утра, чтобы проснуться вместе, вместе пойти в душ, позавтракать. К счастью, я вижу, что и Джер не настроен меня отпускать. Он курит, сидя на подоконнике, и через небольшую щель в отодвинутой шторе по его телу скользит мягкий луч фонаря, покачивающегося на ветру.

– Я не хочу, чтобы ты уходила, – говорит Джер, не глядя на меня.

– Я могу остаться.

Вместо ответа он спрыгивает с подоконника, подходит ко мне и целует. Я не помню, чтобы с Костей когда-то столько целовалась – мне вообще это не очень нравится, а его постоянные притязания типа «ну, поцелуй же меня» просто раздражали. Джер не просит… он подходит и берет сам. Почему я постоянно их сравниваю? Это так тяжело, оказывается.

* * *

Дома я оказалась только после обеда – мы никак не могли расстаться, все время находили какие-то новые поводы. И говорили, говорили…

Джер оказался настолько интересным собеседником, что время летело незаметно. Мы почти не спали ночью, забывшись ненадолго только под утро. Кстати, оказалось, что никакой он не рубщик мяса, хотя в юности и подрабатывал этим на рынке. Сейчас он – один из совладельцев довольно известного мясокомбината. Это открытие меня удивило, и я никак не могла взять в толк, почему он сразу мне об этом не сказал, зачем позволил думать о себе как о примитивном животном с двумя инстинктами. Джер только посмеялся:

– Эх, Лори… если бы ты знала, сколько раз я накалывался подобным образом! С моей внешностью – ты ведь понимаешь… Зато стоило сказать, как я деньги зарабатываю, и все – Брэд Питт рядом со мной – уродливый карлик. Ненавижу это в женщинах. – Он даже кривится, как будто что-то вспомнил.

Какая глупость… Как можно не увидеть того, что у него внутри? Ведь он – умнейший, тонкий, очень образованный и грамотный. Хотя… Я вот поначалу тоже думала о нем не совсем то, что сейчас. Но зато его сообщение о деньгах вообще никак меня не тронуло. Я девушка вполне обеспеченная, во всяком случае, на собственные прихоти мне хватает.

– Скажи… а зачем ты мне сейчас в этом признался?

Джер закурил, откинулся на подушку:

– Не знаю. Захотел проверить.

– Ну и как? – Я вдруг почувствовала какую-то враждебность по отношению к нему.

Что за проверки? Зачем? Побоялся, что я окажусь такой, как все? Неужели было непонятно, что я не такая уже хотя бы потому, что и образ жизни у меня несколько иной?

– Лори, ты сердишься.

Даже не спросил – констатировал. И в его тоне мне послышалась обида. Обиделся он! А я, что я должна чувствовать?!

Огромная ладонь ложится на мое запястье, сжимает и тянет, и я падаю на кровать, попадая прямо в его объятия:

– Не сердись. Да, я был не прав. Очень не прав.

– Больше не проверяй меня.

– Больше не буду.

Совершенно нечем заняться. Зачем-то достаю с верхней полки шкафа коробку с туфлями. Это совершенно новые ярко-красные лодочки, абсолютно не пригодные в обычной жизни – ну, куда в таких? Но я их увидела на витрине и поняла – все, не уйду, пока не куплю. Обуваюсь, делаю пару проходов мимо больших зеркальных дверей шкафа. Халат, конечно, диссонирует… Сбрасываю, облачаюсь в кружевное боди черного цвета. Лицо бледное на фоне черных волос и белья. Беру помаду, рисую кроваво-красный рот. М-да…

Хочется пить. В холодильнике обнаруживается только литровая бутыль кефира. Ха-ха – нулевой жирности, как будто я сижу на жесткой диете. Наливаю в широкий бокал для «Маргариты», брожу по квартире, отпиваю кефир и цокаю каблуками красных туфель. Изысканное безделье, нечего сказать…

Звонок в дверь. Я заметалась по квартире, наскоро сбрасывая туфли и натягивая халат, попутно вытирала рукавом помаду. Кто это?

Звонок повторился, потом еще и еще раз. Я с опаской посмотрела в глазок – на площадке стоял Костя. Внутри все замерло. Я не собиралась открывать ему, даже разговаривать не собиралась. Это означало только одно – он будет трезвонить до тех пор, пока либо у соседей не сдадут нервы и кто-то из них не позвонит в полицию, либо я не сдамся и не открою. А поскольку я сдаваться не планирую…

Я ушла в спальню, забилась под одеяло с головой и закрыла глаза. Трезвон продолжался, и, похоже, Костя настроился взять меня измором. Внутри словно горела красная лампочка, предупреждавшая меня – не смей подходить к двери, не смей открывать ему, не впускай его больше ни в квартиру, ни в жизнь. Хватит, довольно. И я изо всех сил вжималась в кровать, чтобы не дать себе подняться. Меня разрывало… Одна часть внимала внутреннему голосу, но вторая… Вторая стремилась туда, к нему. Я все-таки любила его, и теперь понимала, что запуталась, стала заложницей собственной жалости, своих чувств, так старательно скрываемых столько лет. Наверное, я заслужила то, что он сделал, – потому что много лет изводила его молчанием и не давала ни малейшей надежды. Наверное, поэтому он и задумал все эти съемки, снимки, фотосессии – чтобы хоть там, перед объективом, иметь возможность быть со мной. Я запуталась сама и его тоже запутала…

Удивительное дело, но именно в этот момент позвонил Джер. Я ответила сдавленным голосом – душили слезы, с которыми я никак не могла справиться:

– Да…

– Лори, что с тобой? – сразу насторожился он.

– Мне плохо… мне очень больно… – я заплакала.

– Больно? Что случилось?

– Костя… здесь Костя…

Трубка мгновенно замолчала, и я даже не поняла, что Джер сбросил звонок. Господи, что он подумал?! Неужели решил, что Костя здесь, в квартире?! Что я наделала…

На цыпочках я подошла к двери и снова посмотрела в глазок. Костя сидел на площадке, курил и то и дело посматривал на дверь. Звонок не умолкал – видимо, он вставил спичку и заклинил кнопку. Что же – так и будет сидеть здесь? Видимо, соседей дома нет, раз никто не выходит и никак не реагирует. Плохо дело…

Я снова вернулась в комнату под одеяло, но теперь мне было еще хуже. Джер меня не понял…

От постоянного трезвона в голове шумит. Как с этим бороться, я не представляла. Звонить в полицию? Невозможно… Придется рассказывать о том, что произошло, да много еще о чем… Я не могу, не хочу. Неожиданно трезвон прекратился. Я вскочила и кинулась к двери. На площадке – Джер… Я увидела, как он волоком потащил Костю вниз по лестнице. Слава богу, что из кухонного окна весь двор виден как на ладони, и я, сев на подоконник, ждала, что же будет дальше.

Джер выволок Костю из подъезда, дотащил до машины и довольно сильно, насколько я смогла увидеть, ударил головой о капот. Костя обмяк, но устоял на ногах, полез в карман и протянул Джеру ключи. Джер буквально запихнул его на заднее сиденье, сам сел за руль, и через минуту джип уже выезжал из двора.

Я надеялась, что Джер вернется или позвонит, но нет – телефон молчал. Я просидела на подоконнике целую ночь, пока не затекло тело, и все вглядывалась в темную улицу – а вдруг… Но – нет. Редкие машины проносились мимо поворота, и даже такси, завернувшее во двор, припарковалось у другого подъезда. На меня навалилась такая тоска, что даже дышать стало больно. Одна… я осталась совсем одна.

* * *

В последнее время у меня какая-то мания рассматривать свои фотографии. Смешно – я никогда не любила ни фотографироваться, ни смотреть потом то, что вышло, и вдруг…

Щелкаю мышью и удивляюсь – неужели это все я? Все вот это – я? Мое тело, моя грудь, мои ноги, руки, шея… губы иногда..? Даже не верится. В жизни я совершенно обычная, нет во мне никаких демонических качеств, ну, во всяком случае, во внешности, и на что клюют мужики, я даже не всегда могу понять. Хотя кто-то из моих приятелей сказал, что самой сексуальной частью тела женщины является мозг – и, мол, у меня этой сексуальности в избытке. Не знаю, все может быть…

На снимках мозг не виден, зато все остальное – вот оно, елки-палки… И выглядит просто отлично, если честно. Костя настоящий мастер, я не устаю это повторять и отдаю ему должное – он не просто фотограф, он безумно талантлив. Только он мог так преподнести даже фетишные фотографии, что не возникает ни отвращения, ни ужаса – только восхищение, потому что сделано все красиво и изящно.

Еще он обожал воду. Капли то и дело появляются на снимках – на стекле объектива, в виде выплеснутой из бутылки струи минералки, на моем обнаженном теле, на волосах… Это все очень красиво и эротично, и дело не в том даже, что в центре этого великолепия – я, дело в другом… В ощущении, в чувстве, с которым сделаны эти снимки. Костя так тонко все подмечал, так выразительно передавал свои эмоции, что у меня лично до сих пор просто слезы наворачиваются, хотя я дама далеко не сентиментальная, скорее, наоборот. Я не понимаю, как именно он это делал, но в том, что он гений, не сомневаюсь. Хоть в чем-то я не сомневаюсь по отношению к нему…

Кстати, я нахожу все-таки в Сети две постановочные фотографии, где мы с Джером. На одной только губы крупным планом в поцелуе, и у Джера трехдневная щетина на подбородке… На другой он держит меня на руках, но не просто, а как бы взяв в охапку, и видно, как напряжены мышцы, как вдавливаются в кожу пальцы. Я прижимаюсь лицом к его плечу и выгляжу какой-то совсем уж маленькой.

Я вдруг вспомнила ощущение, которое было у меня в процессе этих съемок, и то, что мне почему-то было очень жалко Костю. Он раздавал указания из-за камеры, но при этом выглядел таким… несчастным, что ли, что я устыдилась вида своего обнаженного тела в чужих руках.

В тот вечер я, наверное, впервые взглянула на Костю с таким интересом, какого он ждал от меня все эти годы. Впервые я сама делала все, сама выдумывала позы и заставляла его подчиняться моим прихотям. Возможно, впервые в жизни я посмотрела на него не как на человека, которому я подчиняюсь, а просто как на мужчину. Как на очень привлекательного, чертовски желанного и очень умелого в постели мужика, которому просто приятно отдаться. Не помню, чтобы это потом еще когда-то повторилось…

– Ты сдурел? Остановись, пока не поздно.

– Это не твое дело.

– Ошибаешься. Это – мое дело. И я не остановлюсь, пока не завершу его.

– Это ты ошибаешься. Лучше не мешай мне.

– Да? И давно я стал тебе мешать? Сколько помню – ты приползал ко мне, чтобы поправить голову и нервы, а теперь я – «не мешай»? Не подумал, куда тебя это все заведет?

– Не волнуйся. Не заведет.

– Я предупредил.

– Я уже большой мальчик. Сам все знаю.

* * *

У меня болит горло, поднялась температура, и вообще мне бы полежать дома и попить чайку, а не ехать сперва в клуб на репетицию, потом к спонсору будущего турнира, потом обратно в клуб. Но в этом плотном расписании бреши не предусмотрены, и такая вещь, как больное горло, вообще никого не останавливает. Славик зол как черт – ему постоянно кажется, что я недостаточно хорошо играю страсть и гнев, а он именно на это сделал упор в своей постановке для экзамена. Мне же сейчас просто не до эмоций, я чувствую себя сдутым мячом, хочу только одного – забиться в угол и спать. Но Славка абсолютно безжалостен как тренер, требует полной отдачи.

– Ты дурак, если я начну полосовать тебя во всю силу, ты будешь весь в рубцах, потому что плеть жесткая, – объясняю я во время перерыва на перекур. – От нее очень глубокие следы.

– Да по фигу, – злится неугомонный юноша, глубоко затягиваясь сигаретой.

– Как это – по фигу? Ты просто не знаешь, что это такое!

– А так получается не садомазотанго, а пародия.

– Слушай, придурок! Уже за одно то, что я вообще согласилась участвовать в этом твоем шоу, ты должен ко мне прислушиваться! Я, взрослая замужняя тетка, выступаю черт знает в каком виде перед толпой экзаменаторов только потому, что тебе так захотелось! – Я сую окурок в пепельницу и вешаю плеть ему на шею. – Так что успокойся и делай то, что я скажу, понял? – смотрю ему в глаза, наклонившись близко к лицу, и вижу, как он напрягается, а по плечам, перетянутым кожаными ремнями, бегут мурашки.

– Ух ты-ы-ы… – тянет он, осторожно беря мою руку. – Вот ты сказала сейчас… у меня аж свернулось что-то внутри…

– Смотри, чтобы не развернулось обратно, – насмешливо фыркаю я и закашливаюсь, отворачиваюсь к балкону.

– Давай я тебе чая сделаю мятного, – Славик ведет меня к дивану, усаживает, расстегивает туфли. – Посиди, я сейчас.

Я уже не реагирую на то, что наедине он меня зовет по имени и на «ты».

Откидываюсь на спинку дивана и закрываю глаза. По кабинету распространяется запах мяты – Митька привез зеленый чай специально для меня, потому что другого я не пью. На диван рядом опускается Славик, в руках он явно держит кружку-пресс, потому что очень уж сильно пахнет мятой. Приоткрываю один глаз – ну так и есть.

– Сейчас, пару минуток, – обещает он и кладет мои ноги себе на колени. – Не затекают больше?

– Отвяжись, я тебя прошу…

– Слушай, так клево – колготки в «сетку», я раньше не обращал внимания…

Ну, ты здоров врать, братец… А то, что твоя последняя партнерша только в таких и ходит постоянно – это как? Она их даже зимой не снимает, я-то помню. Еще ругала ее постоянно за это – мол, застудишь себе все, потом будешь мучиться, когда ни детей, ни здоровья, одна сплошная красота.

Славик сегодня что-то уж больно романтичный, даже не пристает, удивительно, только юбку чуть приподнял до середины икры, но на этом и остановился. Ух ты, прогресс…

Я забираю у него кружку, пью – в горле сильная боль, глотать невыносимо, а чай горячий.

– Шоколадку хочешь? – Славик тянется к своему рюкзаку, стоящему возле подлокотника дивана, достает оттуда плитку горького шоколада.

– Не хочу. Глотать больно.

– Ну и зря, – констатирует он, отхватывая зубами приличный кусок. – От шоколада появляется энергия…

– И лишние килограммы тоже, – ехидно добавляю я: в последнее время у Вячеслава начал появляться животик, над чем хихикают в клубе все – от директора до детей.

– Ой, да ладно! Сейчас вот сезон закончится – и я на месяц в тренажерку пойду, все и сойдет. Кстати, я тебе не говорил – меня зовут в стриптиз подрабатывать!

– А то ты там уже не подрабатываешь, – поддеваю я, и Славик краснеет.

Он уже забыл, как год назад попался мне на глаза в одном ночном клубе, куда мы завалились с Ульянкой. Сидели, мирно пили текилу, никого не трогали – и тут здравствуйте… Вячеслав в блестящих стрингах… Я со смеху чуть под стол не упала. Ульянка долго не могла понять причину моей истерики, а смущенный Славик поспешил укрыться в другом углу зала. Потом звонил мне на мобильный и просил не говорить никому, и в особенности – Митяю, он у нас ярый противник такого вида заработка.

Короче, сегодня юноша забылся.

– Ну, ладно тебе, Лор… жить-то надо как-то…

– Да живи – я тебе запрещаю, что ли? Мне вот абсолютно все равно, как и чем ты копейку зарабатываешь. Идем дальше мучиться, – я наклоняюсь и начинаю застегивать босоножки…

Дома – опять глухое одиночество и тишина. Что остается женщине в такой ситуации? Правильно, только воспоминания.

Мне всегда было странно, как Костя мог быть настолько в себе не уверен, ведь просто мечта, а не мужик, только свистни – очередь выстроится. И он всякий раз напряженно ждал от меня ответа на вопрос, увидимся ли мы, приду ли я, позвоню ли. Меня это раздражало. Вот и сейчас – я не хочу его жалеть, но постоянно это делаю. Вчера опять слушала «Агату», так они моими словами поют: «не люби меня, будь со мною грубее, активнее, не проси у меня прощения» – ну, не знакомо ли, а? Да просто до последней буквы! Но я так и не смогла внушить эти простые истины Косте, даже не знаю почему.

Зато он часто обвинял меня в том, что в его жизни все пошло совсем не так, как он задумывал.

– Сука… как же ты меня измотала, Лорка… я тебя ненавижу просто… ты мне исковеркала все: жизнь, работу – все… – часто говорил он, и это меня страшно злило.

– Брось меня, – неоднократно отвечала я на его стенания, за что мгновенно и расплачивалась.

Он вскакивал и наотмашь бил меня по щеке:

– Вот же ты тварь какая, а?! Бросить?! Бросить тебя, чтобы ты кому-то другому досталась?!

– Спятил? Я никогда тебе не принадлежала, если ты не помнишь.

Вторая пощечина, звенит в ухе и на секунду темнеет в глазах…

Почему я все это терпела, а?

Я видела, как он бесился от собственного бессилия – понимал, что я права, но не мог смириться с этим. И моя первая ночь с Джером только добавила ему горечи, он даже не потрудился узнать подробности, как никогда не узнал того, что Джер увез меня силой, а не я сама пошла к нему:

– Иди! Ну, что стоишь – иди! Я же знаю – он тебя ждет! Давай, сваливай, иди к нему! Он же лучше меня, ты сама так написала – только с ним тебе в кайф, а я так, тряпка, слабак, все время жалею! Иди-иди, он не будет тебя жалеть, он не знает такого слова, так же как ты!

Господи, как мне его было жалко в этот момент, если бы он только мог узнать… Я не могла видеть его таким, просто не могла – мне было физически больно. Я помню, что подошла к нему вплотную, прижалась к разгоряченному злостью телу и сказала:

– Если ты хочешь, я больше никогда даже не посмотрю в его сторону. Только скажи, что ты этого хочешь, просто чтобы я знала… Скажи прямо, а не намеками, не угрозами. Возьми и признайся вслух. Нам обоим станет легче, мы все забудем.

– Уходи, – процедил Костя, отталкивая меня.

И я ушла. Захлопнула дверь квартиры и спустилась пешком с шестнадцатого этажа. Я не удивилась, не обиделась – мне в тот момент было никак. Единственный раз я сама – сама! – попросила у него подтверждения собственной нужности, и человек не смог переступить через себя. Он приволок в нашу жизнь Джера, он толкнул меня к нему, он дал повод сравнивать их. И в решающий момент не смог меня остановить, удержать, хотя я дала ему в руки все козыри. Не смог. Или просто не захотел?

* * *

«Я бы хотел сейчас тебя увидеть, твое лицо… Хотел бы посмотреть в глаза и понять, почему ты такая. Но это невозможно, ты напоминаешь мне жемчуг в раковине. Точно знаешь, что там внутри он есть, а открыть не можешь – створки сжаты, и ничем их не откроешь, если только разбить с размаху о камни. Но тебя нельзя о камни, ты тогда разобьешься совсем. Я хочу, чтобы ты плакала. Ты никогда не плачешь, а я хочу, чтобы ты это делала. Мне это нужно. Хочу смотреть в твое лицо и видеть, как из глаз катятся слезы, и целовать их. Я не умею, наверное, быть таким жестоким, как бы ты хотела, таким, как ты ждешь от меня. Я тебя слишком люблю. Хочу, чтобы ты стояла передо мной на коленях, опустив голову, – меня это очень возбуждает, потому что я не вижу тогда выражение твоего лица. Я хочу связать тебя и снимать твое лицо, то, как оно меняет выражение от наслаждения до злобы и ненависти ко мне. Хочу целовать твою грудь, я люблю ее целовать, она притягивает меня и возбуждает. Я же знаю твое тело и то, как и в каких местах оно отзывается на мои ласку и грубость. Я слишком тебя люблю».

Ну, в общем, конференция маньяков в полном разгаре… Это Костя прислал мне по электронке. Ну, разумеется, тут не все – только отрывок. Когда хочет, он может быть очень красноречивым и образным, даже слова где-то находит и выстраивает их в красивые фразы… Я, признаться, всплакнула…

Я не могу понять, что со мной творится в последнее время. Я пять лет успешно держала себя в руках, ну, если не считать нервного срыва, а тут вдруг меня несет постоянно… И я понимаю, что надо как-то справляться, как-то себя в руки брать – иначе добром это не кончится.

Слезы. Прозрачная влага на щеках, полуоткрытые губы, что-то пытающиеся произнести. Он проводит пальцем по влажной щеке, повторяя дорожку, оставленную слезой. Женщины красивы, когда страдают. Только истинная боль делает их лица такими загадочными и прекрасными. Вот и эта брюнетка с высокими скулами… Боже, до чего она хороша… Боль раскрывает ее красоту, а слезы смягчают резкие черты лица, делая их великолепными, точеными.

– Ты прекрасна… – шепчет он, наклоняясь к маленькому уху с белой жемчужинкой серьги.

– Больно… – выдыхает она.

– Знаю, милая… но так надо…

* * *

Экзамен у Славика прошел… хм… ну, в общем, прошел – и ладно. Было весело, скажу честно. Мальчик получил «отлично», хотя нареканий по поводу выбора идеи получил массу. В чем только его не обвинили… Я стояла под дверью и давилась от смеха, слушая, как две тетки за пятьдесят кроют Вячеслава, называя его извращенцем, сексуально озабоченным и психически нездоровым. Меня же убило другое…

Когда мы вошли в зал, я бросила взгляд на комиссию и обомлела, потому что могла голову прозакладывать, что мужчинка слева смотрит на меня не просто с интересом, а так, словно давно и хорошо со мной знаком.

Плохо, что я не совсем четко видела его лицо, но ничего – во время танца окажемся ближе, и рассмотрю.

На лицах членов комиссии – недоумение и даже легкий испуг, когда Славик снимает тренировочную кофту и остается в брюках и кожаных ремнях на груди. И тут еще я с плетью в руке… Нас, по-моему, спасло только то, что все шаги были исполнены четко, все линии в принципе выдержаны, попадание в музыку безукоризненное – недаром же я слушала это танго днем и ночью, не выключая! Но идея постановки оказалась близка только этому мужику в песочного цвета костюме… Он вышел за мной после выступления и, взяв за локоть, тихо спросил:

– Я не ошибся?

– В смысле? – У меня все ухнуло вниз – еще не хватало разговоров…

– Я не мог видеть вас в клубе?

В этом закрытом клубе как раз и проходили вечеринки фотографической тусовки, но как этот дядя мог меня там видеть?

– Возможно. И?..

– Н-нет, просто… это так неожиданно… вы ведь были с Константином, да?

О, черт! Ну почему ты такой популярный?

– Да.

– Вы знаете, я так восхищаюсь его работами! – с жаром начинает мужичок, не выпуская моей руки. – Он просто потрясающий мастер, так подать женское тело…

Да, и все бы ничего, если бы оно не было моим, потому что сейчас я себя чувствую так, словно стою перед ним абсолютно голая. Черт возьми… И еще один вопросик: а где он мог видеть фотографии Кости? И вот здесь меня ждал такой сюрприз, что я едва удержалась на ногах. Мужичок полез в карман пиджака, достал бумажник, а оттуда – мою фотографию в красном латексном костюме. Самое ужасное заключалось даже не в том, что снимок был относительно свежий, а в том, что на нем было видно мое лицо. Я смотрела в объектив, закусив от напряжения нижнюю губу – поза оказалась тяжелой и неудобной. Сволочь Костя!

Пока я боролась с желанием вырвать снимок и убежать, до меня донеслись, как сквозь вату, слова:

– …был в его фотостудии, потрясающее место – такой пентхаус с видом на реку, совершенно сумасшедший пейзаж – и все стены в фотографиях. Собственно, я хотел заказать ему фотографию жены, но Костя сказал, что работает только с обнаженной натурой…

Ух ты, какой разборчивый-то – старую тетку, значит, снимать не захотел, ему молоденьких подавай или с фигурой! Значит, помимо квартиры, еще и студия была… Отлично!

– К сожалению, вынужден вас оставить – там все-таки обсуждение, – заторопился мужичок и сунул мне в руку визитку. – Вот… на всякий случай, вдруг пригодится… а вас, кстати, как зовут – я запамятовал?

– Лори, – ухмыляюсь я вымученно, и он, кивнув, исчезает за дверью.

Внутри все клокочет: да как он мог скрыть от меня такое, а? Аренда пентхауса на набережной стоит не пять копеек, и при зарплате Кости это просто непозволительная роскошь. Это может означать только одно – то, что туда Костя водит других телок, с которых берет деньги. О-па, а я ревную, оказывается… вот это новость, и не особо приятная и желанная, кстати…

Славка, разгоряченный критикой и отличной оценкой, пригласил меня в кафе – отметить. И я, злая и оскорбленная разговором с экзаменатором и собственными мыслями, согласилась.

…Ничего умнее, чем напиться, я придумать не смогла. Глотала коньяк, чувствуя, как он сжигает все внутри меня, оставляя обугленную душу. Все мужики – предатели. И вот этот молодой барашек тоже станет таким, когда чуть повзрослеет. Да, станет – я уверена… Как можно говорить «люблю» и потом вот так подло, низко?.. За что?! Отомстил!

* * *

Спустя месяц Косте предложили персональную выставку в крупнейшем выставочном зале города – постарался-таки «олигарх», которому мы так и не сделали календарь. Я узнала об этом от приятельницы, сохранившейся чудом со времен фотофорума. Она-то и написала мне, думая, что мы с Костей по-прежнему вместе.

Меня охватила паника: на мои фотографии будет пялиться добрая половина населения города?! Зная Костю, я не сомневалась, что он выставит фотографии и с лицом, и вот тогда мне точно конец. И пожаловаться некому – Джер пропал с того самого дня, как увез от моей квартиры Костю. Я расценила это как конец отношений и не стала звонить ему сама. А вот теперь он бы мне очень пригодился, хотя бы его совет…

Я ждала открытия выставки с таким ужасом, с каким, наверное, приговоренный к казни ждет исполнения приговора. Каждый день, каждую минуту… Так страшно ждать, оказывается! Мне казалось, что непременно произойдет что-то ужасное, меня кто-то узнает, расскажет мужу… Да и сам Сашка может случайно что-то увидеть. У меня было ощущение, что я живу – вернее, доживаю – последние дни. Неотвратимость катастрофы…

…Открытие выставки показали в местных новостях, я от напряжения вся вытянулась в струну перед экраном и с замирающим сердцем смотрела на то, как скользит камера оператора по огромным черно-белым фотографиям с моим изображением. Вот и Костя с довольным лицом отвечает на вопросы журналиста и вдруг улыбается в камеру и произносит:

– Я бы хотел сказать огромное спасибо своей модели, с которой меня очень многое связывает. Спасибо тебе за все, Лори…

И я плачу… плачу так горько, как будто что-то потеряла, что-то такое, без чего теперь уже не смогу жить. У меня ощущение, словно какой-то кусок души сейчас умер, нечто только мое личное вдруг оказалось достоянием общественности. Да, мне нечего стыдиться – никто никогда не узнает, кто я… Но то, что сопровождало эти съемки, больше никогда не повторится. Никогда – потому что ты напрасно назвал меня этим чужим именем. И я понимаю, что моя миссия рядом с тобой закончена – ты получил все, что хотел, я тебе помогла – теперь я свободна, никаких обязательств, никаких связей. Что-то лопнуло, оборвалось… и от этого мне сейчас так больно.

Красный… красный, Костя – пора заканчивать…

Я долго сидела в темной комнате, выключив телевизор, и читала найденные где-то в Сети строчки:

Прощаясь, надо уходить,

Не оставляя слов бездушных,

Но памяти тугую нить

Единственную рвать не нужно.

Будь благодарен мне и рад,

Что вновь вернулся твой покой.

Не стоит звать меня назад —

Лишь сердце отравлю тоской.

Иди по жизни налегке,

И мой игрушечный огонь,

Что полыхал в твоей руке,

Не будет больше жечь ладонь[1].

Стихи удивительно ложились на мое настроение. Костя должен быть счастлив, что мы больше не вместе. Он теперь свободен от меня и может делать то, что хочет. И недостатка в моделях у него тоже не будет, потому что после такой рекламы они в очередь выстроятся. Но почему мне тогда так больно? Почему, если все это вызывало у меня отвращение? Должно бы вроде как стать легче, а вот нет…

Эта разговаривала. Постоянно говорила, даже когда он зажал ей рот ладонью в кожаной перчатке, продолжала что-то мычать. Это страшно раздражало, хотелось сжать пальцы на ее шее и сдавить так, чтобы ничего, кроме хрипа, не вырывалось из полуоткрытых губ. Но он вовремя опомнился – так можно и задушить, а это в его планы не вписывалось. Она должна жить – как и остальные. Жить и помнить о нем. Всегда помнить. Она бормотала что-то о муже. Муж… ну, что ж – не повезло мужику. Но его не очень волновали ее семейные проблемы. Главное – получить то, ради чего он приволок ее сюда, в этот сквер. Длинные черные волосы разметались по земле, запутались в траве и корнях кустарника. Как змеи… Наконец вместо бормотания с ее губ сорвался протяжный стон боли, и это стало высшим наслаждением. Он снова победил, снова заставил кого-то делать то, что нужно ему. Вот оно, истинное удовольствие…

* * *

Лето оказалось невыносимо жарким, даже несмотря на частые дожди. А мне на фоне лечения окружающая действительность казалась адом. Дни, которые я вынужденно проводила в больнице, тянулись одним сплошным душным кошмаром. Оказываясь к вечеру дома, я сразу падала в ванну и лежала там до тех пор, пока кожа не начинала сморщиваться от воды.

Сашка пытался как-то облегчить мое состояние, но что он мог? Только привозить фрукты и часами сидеть возле меня. Я совсем забросила клуб, свалив все дела на тренеров и даже не интересуясь, как там вообще все обстоит. Когда позвонил Митяй и сказал, что ученицы собираются устроить большую вечеринку по поводу удачно прошедшего турнира, я отказалась присутствовать. Он понял и не обиделся – знал, что я болею. Наверное, мне стоило сделать усилие и пойти, но сил совершенно не было.

И именно в этот момент появился Джер. Появился в буквальном смысле – приехал ко мне днем так, словно никуда не исчезал.

Я открыла ему, еле держась на ногах от духоты и дурноты, и он, увидев мое зеленое лицо, мгновенно отреагировал:

– Лори… что с тобой, детка?

– Я лягу, – вместо ответа пробормотала я и ушла в спальню, предоставив ему право либо последовать за мной, либо уйти.

Уйти Джер не мог. Он вошел в спальню, бросил взгляд на прикроватную тумбочку, где в огромном количестве красовались аптечные пузырьки и блистеры с таблетками, и догадался о причине моего поведения.

– Что, все так плохо?

– Уже нет.

– Почему же ты не позвонила мне?

– Ты не врач. И потом…

Я запнулась, не решаясь напомнить ему, на каком моменте мы перестали общаться. Но Джер все понял и сам, взял мою руку, погладил пальцами исколотую вену на локтевом сгибе:

– Я не подумал… Лори, прости. Я не должен был сомневаться в тебе.

– Давай не будем ворошить…

– Конечно, как скажешь.

– Ты надолго приехал?

– Насовсем.

Он сказал это так просто, что у меня перехватило дыхание.

– То есть?

– Я переехал сюда, Лори, купил квартиру, уже почти обустроился.

– Но… зачем?

– Хотел быть ближе к тебе.

Я заплакала. Почему-то эти его слова вызвали у меня такую острую боль внутри, словно он меня ударил. Я понимаю, зачем он сделал это, верю, что не соврал, сказал правду. Но почему-то внутри не чувствую радости. Наверное, сейчас не очень подходящий момент для этого.

Джер выглядел слегка обескураженным. Как все сильные люди, он не мог понять вот таких перепадов в настроении: только что я была нормальная, и вот уже реву в три ручья без видимой причины. А ему, разумеется, нужна конкретная причина, чтобы начать ее решать, а не вести неконструктивные циклические разговоры ни о чем.

– Лори… в чем дело?

Я не могу объяснить. Если бы могла – это решило бы многие проблемы. Но я сейчас чувствую себя мухой в паутине, которая старается выбраться, но только еще сильнее вязнет в полупрозрачных липких нитях, пеленающих по рукам и ногам.

– Я никогда не думал, что ты можешь столько плакать. Мне всегда казалось, что ты хорошо держишь любой удар, а слезы для тебя – непозволительная роскошь.

Ну вот что это? Похвала, осуждение? Если осуждение – то меня какой? Той, что плачет, или той, что держит удар? Почему я совсем его не понимаю? Или просто не даю себе труда это сделать?

– Джер… я не могу объяснить. Понимаешь, все как-то не вовремя, что ли… Ты, Костя, муж… Мне очень трудно…

Я всхлипываю, уткнувшись в его плечо. Тонкая трикотажная водолазка пахнет каким-то травяным запахом – так в детстве пах мой отец. Это почему-то успокаивает, как будто я приникла к надежной стене, за которой мне ничего уже не угрожает.

– Лори, не плачь! Все образуется. Я не тороплю тебя, не настаиваю. Ты сама реши, как тебе лучше, с кем, а я просто буду рядом.

Господи! Ну почему, почему он такой святой?! Разве можно быть святым рядом со мной? Я прошла через такое, о чем очень хочу забыть, и теперь сама себе кажусь недостойной такого отношения. Костя сделал все, чтобы я считала себя грязной. Парадокс: он меня такой и любил. Ему всегда нравилось чувствовать себя праведником, спасающим грешницу. Но не он ли меня впутал во все это? Не с его ли подачи я теперь такая, как есть? Не он ли заставил меня заниматься этим? Я так хотела, чтобы ему было хорошо… Черт, я опять о нем, опять! Ну сколько же можно?! Почему, за что? Разве любовь – такая?

Джер, кажется, понял, о ком я думаю. Его руки крепко сжали меня за плечи, слегка встряхнули:

– Ну что? Так и цитируешь свою любимую «Агату»? Про «никакой любви»? – усмехается он. – Может, пора попробовать стать счастливой, а, Лори? Хочешь, я помогу тебе?

Я не умею быть счастливой. Мне постоянно нужна какая-то драма в жизни, чтобы ощущать себя в порядке. Вот и с мужем – постоянные недосказанность и недомолвки, и от этого мне тоже плохо. Но разорвать эти отношения просто не хватает смелости. Сашка – мой якорь, и если я его потеряю, то вполне могу унестись в свободное плавание, а это ничем хорошим не закончится. Джер – не в счет. Несмотря на все его слова, он так и не предложил мне быть вместе. Я не претендую, нет, но в глубине души все-таки обидно. То есть спать со мной он с удовольствием согласен, а что-то серьезное предложить – нет. «Может, пора стать счастливой?» Может, и пора – но вот не с кем.

– Ты не понимаешь…

– Так ты объясни – я постараюсь, – невозмутимо говорит он. – Как ты думаешь, я стал бы затевать такие сложные комбинации с переездом, если бы ничего к тебе не чувствовал? Ты просто себя отпусти, прости себя сама – и все пойдет так, как нужно. Зачем ты постоянно возвращаешься к прошлому? Вот помнишь, в детстве, когда колено разобьешь об асфальт, и потом корочки образуются? – Я киваю. – Ну, вот. А потом ты сидишь в уголке и эти корочки отрываешь, хотя знаешь, что кровь пойдет, и снова будет болеть, и заживет не скоро. Ведь так? Ну вот и с прошлым – то же самое. Ты в нем копаешься, отрываешь то, что уже поджило, и снова кровь, боль, слезы. Хватит, Лори! Все зарубцуется рано или поздно. Ты просто не мешай.

Ну, вот как так получается? Почему, будучи старше всего на три года, он оказывается умнее меня на целую жизнь?

– Ну все? – Он вытирает слезы с моих глаз. – Собирайся тогда.

– Куда?

– Много вопросов, Лори.

И я вдруг понимаю: устала сопротивляться, спорить. Хочу просто подчиниться и пойти, куда поведут.

Мы спускаемся к машине, я закуриваю, но потом вспоминаю, что собиралась делать это пореже, и выбрасываю сигарету.

– Поедем, Лори, покатаемся, – предлагает Джер, помогая мне сесть в машину.

– Ну, поедем.

Едем за город, в сторону аэропорта. Там грязно, три дня шли дожди, и все расквашено. Джер останавливается около какой-то уже открывшейся придорожной кафешки, выходит и покупает большую бутылку зеленого чая.

– Люблю такой, – поясняет он, садясь обратно.

– Надо же… я тоже такой люблю. И вообще пью только зеленый.

– Видишь, как у нас много общего, – улыбается Джер и берет меня за руку. – Ты представляешь, Лори, а ведь я всю ночь думал о нас. О том, как у нас сложится с тобой. И, знаешь, я почему-то уверен, что все будет хорошо, – он чуть тянет меня к себе, и я оказываюсь в его руках.

Странное дело, но мне совершенно не хочется сопротивляться. Вообще не хочется, скорее, наоборот… мне вдруг понравилось целоваться с ним, понравилось то, как он держит меня, как чуть поглаживает сквозь трикотажную блузку.

– Ты не хочешь перевезти ко мне свои вещички? – спрашивает он, накручивая на палец прядь моих волос.

– А не рано? – Я открываю глаза и смотрю на него снизу вверх.

– Боишься?

– Нет. Просто не хочу торопить события. Ты сам сказал: пока я сама не захочу к тебе.

– А ты не хочешь?

Я хочу. Но демонстрировать свое желание не очень стремлюсь, даже не могу объяснить почему.

Джер машет рукой, давая понять, что я могу делать все, что захочу.

– Слушай… раз уж у нас такое общение… – решаюсь я задать давно мучающий меня вопрос. – Если я не вторгаюсь туда, где мне не место…

– Длинное предисловие, Лори, я такие не люблю. Спрашивай.

– Расскажи мне, из-за чего у вас с Костей постоянно какое-то соперничество, а?

– Наблюдательная девочка, подметила, – усмехается он. – Бабы, детка, во всем и всегда виноваты бабы. Ты ведь его жену знаешь? – Я киваю. – Ну, вот… а должна была она быть моей женой. Вот так-то, Лори. Буквально за месяц до свадьбы он у меня ее увел. И она ушла, сучка. Теперь вот плачет – мол, дура была, может, простишь…

– А ты? – Я уже слышала одну версию этой истории, вытрясла из Кости, когда пыталась выяснить причину того, почему он так легко спускает мне все, что связано с Джером. Разумеется, он рассказывал чуть-чуть по-другому…

– А что я? – На лице его появляется какое-то странное выражение – не то сожаления, не то досады. – Ты знаешь, я с ней замутил пару лет назад, когда приезжал… Но вот честно, Лори, ощущение, как будто тряпку грязную пожевал… такой осадок остался… Я думал, что смогу простить, а оказывается – нет, не могу. Двенадцать лет… И видеть ее не хочу больше!

Я никогда раньше не считала Костю сволочью, как бы больно он мне ни делал, но вот почему-то именно сейчас приходит ощущение, что он такой и есть, и что я тоже виновна в том, что все получилось так, как получилось. Хотя… если бы она сама не захотела – вряд ли кто-то заставил бы ее насильно. Получается, что они и поженились в тот день, на который была назначена свадьба с Джером… Да-а…

– Я долго терпел, Лори, почти двенадцать лет. Я общался с ним, правда, с ней не виделся, но с ним-то постоянно. И все ждал случая ударить его побольнее. А сейчас вот перегорел. Или просто стал старше? Не хочу, не нужны мне его мучения, пусть живет. Это я к тому говорю, чтобы ты себя не чувствовала сейчас чем-то вроде моего способа наказать Костю, поняла? – Джер притягивает меня к себе и заглядывает в глаза. – Ты слышишь, Лори? Ты тут вообще ни при чем.

– Мне все равно.

– Неправда! Я же просил тебя не врать мне. Ты сидишь сейчас и думаешь, как выпутаться, потому что противно тебе все это. Так вот, повторяю: не заморачивайся. Ты – это ты, и все, что у меня с тобой, не имеет никакого касательства к Косте, понятно? – Он неожиданно перетаскивает меня с сиденья на колени и начинает торопливо целовать. Словно думает, что я вырвусь и уйду. – Лори… я тебя прошу…

– Не надо, Джер… я никуда не уйду, обещаю…

– Ты умница, девочка… такая умница…

Да уж… умница… почему мне сейчас не противно, не стыдно, хотя по идее должно бы? Какая жизнь паскудная…

– Джер, поедем домой, а? Мне вечером на работу.

– Тебя встретить?

– Нет, не нужно.

– Ну, как скажешь. А позвонить тебе можно будет вечерком попозже?

– Да, конечно. Звони.

* * *

Звоню я ему сама этим же вечером. Друзья пригласили на шашлыки, и я сразу решила, что поеду только с Джером. Был еще и тайный умысел. Это – наши общие с Костей друзья, и он тоже непременно туда приедет, а мне совершенно не хотелось с ним встречаться, да еще и одной. Я решила честно предупредить Джера о том, что будет Костя, чтобы потом он не обвинял меня.

Джер согласился сразу, но предупредил, что поедет на машине и пить за рулем не будет.

– Что ты… Они – серьезные люди, с уважением относятся к чужому выбору, так что силой никто в горло заливать не станет, – успокоила я.

– А насчет Кости не переживай. Я не позволю ему приближаться.

Вечеринку испортил начавшийся дождь. Хозяева очень просили не разъезжаться сразу, все надеялись, что распогодится хоть немного и можно будет продолжать, однако небо полностью затянуло сизыми тучами, и не было похоже, что дождь прекратится. Мы с Джером сидели в его машине, и он уже планировал вечер дома – с заездом в ресторан, с пиццей и вкуснейшими копчеными колбасками. Я так заслушалась, что не заметила, как к машине подошел Костя и постучал в стекло. Джер поморщился, но вышел. Они удалились под ближайшее дерево и начинали о чем-то разговаривать. Мне не было слышно, а любопытство обуревало. Осторожно приоткрыв окно, я сразу услышала, как Костя возбужденно говорит:

– …не понимаешь! Я тебе совершенно серьезно говорю: она очень больна, и неизвестно, как долго она сможет еще… чисто физически это ей будет не по силам.

– Это не твое дело уже, – отрезал зло Джер. – Неужели ты думаешь, что все дело в сексе, как у тебя? Нет. Мне просто с ней интересно. Тебе никогда не приходило в голову просто поговорить с ней? Сесть – и поговорить? Она бы тебе много нового открыла. Ты же ничего не видишь, кроме ее тела. А зря!

– А ты, значит, видишь что-то другое?

– Я – да, другое.

– Ты только учти: она не станет гарем терпеть, она может быть только единственной – и никак по-другому.

– Мне гарем не нужен. Если она захочет – все будет так, как она скажет.

– Да иди, играй в благородство! – не выдерживает Костя. – Помоги ей скоротать оставшиеся годы так, как она захочет! Создай райские условия! Тебе это по силам и даже по средствам!

Мне стало так невыносимо, словно меня окунули головой в дерьмо. Как он может?! Как он может, он права не имеет так говорить обо мне!

Я выскочила из машины и встала между ними, потому что увидела, как налились кровью глаза Джера. Я стояла лицом к нему, шел дождь, да еще и с дерева капало… Сплошные слезы…

– Джер… я прошу тебя, пожалуйста… Поедем отсюда.

– Погоди, Лори…

Но я вцепилась в его руки:

– Я прошу… пожалуйста! Ну, пожалуйста!

И он сдался, обнял меня за плечи и повел к машине, успев, однако, сделать какой-то только им двоим понятный жест в сторону оставшегося под деревом Кости.

В машине я вдруг начала рыдать. Не плакать, а именно рыдать в голос, чего вообще никогда раньше не делала. Джер свернул с дороги на обочину и, заглушив двигатель, взял меня за руку:

– Лори… я тебя очень прошу, прекрати это. Я видел, что ты открыла окно, и понял, что все слышала. Не бери в голову! Мне на самом деле интересна ты сама, а не твое тело распрекрасное. И даже если мы не сможем с тобой быть вместе в постели, это ничего не изменит.

– Это… неправда… – выдохнула я сквозь рыдания, с которыми никак не могла справиться. – И мне… мне не надо… я не хочу благотворительности… это унизительно.

– Лариса, – он впервые назвал меня по имени, впервые за три года знакомства, я всегда была для него только Лори. – Лариса, не вынуждай меня говорить банальности, я не люблю этого. Сейчас успокойся, а дома поговорим.

Но я уже передумала ехать к нему. Хочу домой, в свою постель, под одеяло. Хочу одиночества, темноты и негромкой музыки. Джер не очень доволен, но не возражает.

* * *

Звонит домашний телефон, я лениво сползаю с дивана и беру трубку.

– Алло…

– Прости меня, заинька, я очень тебя прошу… – Голос у Кости тихий и виноватый. Я уже давно не покупаюсь на эти его театральные штучки – прекрасно знаю, что если потянуть время в разговоре и не отреагировать так, как он того ждет, Костя снова станет собой и начнет орать.

– Зачем тебе мое прощение? Разве ты не решил все сам?

– Лор… ну не обостряй, а? Я признаю, что вчера повел себя как скотина, я не должен был говорить такое о тебе, но я не знал, что ты слышишь.

– А если бы знал? Не говорил бы? Костя, словами можно ранить больнее, чем действиями.

– Лора…

– Костя, я тебя прошу: оставь меня в покое хоть на какое-то время.

– А потом? Что будет потом, скажи? Ты вернешься?

– Я не уходила. И поэтому вряд ли вернусь. Ты сам все угробил.

Он молчит. Молчит долго, мне уже надоело слушать его дыхание в трубке…

– Тебе с ним хорошо?

– Ты задаешь вопрос, на который заведомо знаешь ответ. Не делай себе больно.

– Мне не больно – мне противно.

– Давай я скажу за тебя все, что ты хотел, и на этом расстанемся. Я предала тебя, я позволила себе усомниться в твоих возможностях, я просто сука и шлюха, раз предпочла тебе Джера. Все? Или что-то еще добавишь?

Он не добавляет – швыряет трубку.

Как я устала… Ну почему он никак не хочет оставить меня в покое? Живи в своем драгоценном сообществе, а я буду жить там, где мне уютнее. И где никто не будет пытаться подогнать меня под какую-то классификацию. Не все могут или хотят жить по строго ограниченным правилам, называть все именно теми терминами, что приняты (кем? зачем?). Я хочу жить так, как мне подсказывает моя собственная голова, так, как я сама чувствую. И если за столько лет Костя этого не понял, то что же… Значит, на самом деле я просто созрела остаться без него.

* * *

Муж стал появляться дома все реже, и я начала думать о том, что у него появилась женщина. Даже не знаю, удивило меня это или задело. Но однажды Сашка, проверяя почту, не вышел из своего почтового ящика, и я, сев за компьютер, оказалась в его входящих письмах. У меня нет привычки рыться в чужой корреспонденции – мама воспитала во мне чувство собственного достоинства, не позволявшее мне падать так низко. И я не читала бы ничего, если бы… Если бы не начало первого письма, появившееся в строке. Мой взгляд упал на него, и я увидела фразу «особые приметы». За это я и зацепилась. Оказалось, что мой муж пропадает вовсе не у любовницы… Он все-таки взялся за частное расследование дела о маньяке. То-то я смотрю, что он стал хмурым, нервным и постоянно уставшим… Бедный Сашка, зачем ему снова это все?

В тот же вечер я вызвала мужа на откровенный разговор, разумеется, ни словом не обмолвившись о письмах. И Саша признался, что согласился заняться этим делом.

– Я не мог отказать, Лорка… Он так просил, что я не смог сказать «нет».

– Кто? – не поняла я, и Сашка со вздохом проговорил:

– Максим Головин.

– Не поняла… – протянула я, услышав имя Сашкиного одноклассника, с которым муж до сих пор поддерживал хорошие отношения и иногда встречался по пятницам за традиционной кружкой пива.

– Его жену изнасиловал этот самый маньяк.

Меня передернуло. Жену Максима, худую высокую брюнетку, работавшую на одном из местных каналов ведущей прогноза погоды, я отлично помнила – мы как-то однажды вместе ездили отдыхать в Грецию. Залина – так ее звали – была очень милой, приветливой женщиной, мы славно провели отпуск и потом еще несколько раз пересекались уже дома.

– Я просто не представляю, что он сейчас чувствует, – вцепившись в волосы, проговорил Саша, глядя в тарелку с остатками жаркого. – Как теперь ему жить, глядя на нее и зная, что… ведь это же мерзость… как она могла…

Я онемела, думая, что ослышалась. Сашка осуждал не маньяка, а Залину! Залину, которая ни в чем не была виновата!

– Саша… как ты можешь…

– А что тут непонятного? Женщина, которая позволила сделать с собой такое… она же сама виновата, неужели ты не понимаешь? Он же с ней обошелся как с какой-то проституткой! Сигаретные ожоги, порезы, следы, как будто ее ремнем пороли! Какая женщина согласится на такое добровольно?

– Ты что – идиот?! – заорала я, не в силах больше сдерживаться. – Это же маньяк, насильник – какое согласие?! А если бы он убил ее?! Ведь ты сам говорил: оказывать сопротивление очень опасно! И теперь… теперь! Как ты вообще можешь такое говорить?! А если бы я?.. Если бы я – на месте Залины?!

Он поднял голову, смерил меня с ног до головы тяжелым взглядом и спокойно сказал:

– Я бы от тебя ушел.

Меня словно молнией ударило в макушку. Слова мужа оказались такими страшными и такими уничтожающими, что я даже не нашлась, что ответить. Да и стоило ли отвечать…

Я тихо ушла в спальню, заперлась там и набрала эсэмэску Джеру: «Если со мной что-то случится, ты будешь меня презирать?» И через минуту получила ответ: «Лори, не будь ребенком. Ты нужна мне любая».

Не знаю, зачем я написала ему, почему задала такой вопрос. Хотела, видимо, убедиться, что хоть он не бросит меня, если… А что – если?

* * *

Джер удивлял меня с каждым днем все сильнее. Я, абсолютно не доверяющая чужим, за короткий срок ухитрилась открыться ему настолько, что даже сама не могла поверить. Он ничего специально для этого не делал, но я чувствовала в его словах такой интерес ко мне, который сложно сыграть. Казалось, что ему важна каждая мелочь, связанная со мной, – будь то расписание занятий в моем клубе или книги, которые лежат стопкой на моей прикроватной тумбочке. Муж снова уехал куда-то в командировку, и я, если честно, вздохнула с облегчением: со времени нашего разговора о Залине мне стало тяжело общаться с Сашей. Его слова о том, что жертва изнасилования сама в нем виновата, стали неприятным открытием, как будто муж показал мне какую-то неприглядную сторону своей натуры. Поэтому его отъезд меня даже обрадовал, и я все свободное время проводила с Джером.

Мне кажется, что я влюбилась… Это пугающе и совершенно не нужно – ни ему, ни мне. Может, мне просто реже видеть его? Нет, не могу, мне необходимо хоть на несколько минут ловить его взгляд, иначе все теряет смысл. Господи, вот я влипла… Но разве у меня нет права жить так, как я этого хочу? Прежде мне никогда не приходило в голову, что я смогу быть еще с кем-то, кроме Кости, – мне казалось, что это просто невозможно, что нет человека, который бы понимал меня. Оказалось, что это как раз Косте не дано было понять и принять… Бывает же… Вот, даже сейчас, когда я просто думаю о Джере, по моему телу бегут мурашки. Я представляю его лицо, его руки, и у меня все замирает внутри. А что самое поразительное – именно в этот момент приходит эсэмэска от него: «Не спится? Вот и я тоже не сплю. Спокойной ночи, Лори».

Так не бывает… Ну, не может быть, чтобы человек настолько сильно чувствовал…

Сразу в голове всплывают воспоминания: только вчера я была у него, только вчера моя голова лежала на его плече, и он, прижимая меня к себе, тяжело дышал, как после забега на длинную дистанцию.

– Ты когда-нибудь сможешь не торопиться никуда? – спрашивает он, когда мы лежим после всего на диване и оба смотрим в потолок.

– Нет, не смогу. Я всегда буду торопиться… и всегда буду от тебя уходить, ничего не поделаешь. Я тебя прошу – не заговаривай больше ни о чем, ладно? – Я поворачиваюсь на бок и кладу ладонь ему на губы. – Я не хочу, чтобы нам обоим было больно.

– А тебе больно? – спрашивает он, перемещая мою руку к себе на грудь.

– Да. Мне больно. Мне так больно, как никогда не было. Ты слишком быстро стал частью меня, причем очень большой частью… И я теперь боюсь, что когда придет время, я не смогу тебя сразу оторвать и буду делать это по кускам, медленно и с кровью…

– Ты всегда думаешь о плохом, Лори? Даже тогда, когда на самом деле тебе хорошо?

– Всегда. Я так устроена.

– Тебе тяжело жить с этим?

– Очень.

– Давай так. Пока ты со мной, ты не будешь думать о плохом, потому что я этого не хочу. Я хочу, чтобы ты вообще ни о чем, кроме меня, не думала. Посмотри на меня! – Он чуть повышает голос, и я поднимаю глаза. – Вот так. Ну, что надо сказать? – Что я могу сказать ему? Что он своим появлением изменил весь уклад моей жизни? Что я ему за это благодарна? Я знаю, что ни в какой благодарности Джер не нуждается – он делает то, чего хочет сам. Я думала, что тяжело привыкать к новому человеку, но выяснилось, что это куда проще, чем казалось. Наверное, просто он оказался моим человеком…

И все бы так и завершилось на мягкой домашней ноте, если бы не приезд Кости. Это неожиданно и неприятно – и мне, и Джеру, я вижу.

– Зачем он приехал? – шиплю я, когда Джер вешает трубку домофона.

Меня всю трясет – встреча с Костей не обещает быть теплой и дружеской, вряд ли он обрадуется, застав меня в первом часу ночи в квартире Джера. Хотя это его уже не касается совершенно. Джер пожимает печами и обнимает меня:

– Ты что так дрожишь-то? Боишься кого-то?

– Нет, но…

– Лори, если ты про Костю – выброси все из головы. Никогда больше с ним ничего не будет, я просто не позволю. Иди в спальню пока, полежи, телевизор посмотри.

– Не хочу.

– Лори, я же не попросил, правда? – В голосе не вопрос, а приказ, и я быстренько ретируюсь с ноутом в спальню на кровать.

Любопытство просто раздирает меня на части. Ну зачем, зачем он приехал?! Пытаюсь отвлечься на разговор в аське, но все равно прислушиваюсь к происходящему в кухне. Костя пьян, это явственно слышится по громкому голосу и по тому, как он неуклюже пытается объясниться заплетающимся языком. А в пьяном виде он совершенно неуправляем и неконтролируем. Это плохо… Я прекрасно знаю, что когда рядом Джер, мне совершенно нечего бояться, но все-таки ощущение какое-то противное. Еще утром я жалела Костю, прочитав пост в его ЖЖ, и вот теперь понимаю, кого жалела. Отдельные фразы долетают до меня, и мне становится противно: как же низко может опуститься человек, напившись… «Ты все отнял у меня… все, что мне было нужно в жизни, забрал…» Господи, ну какой же он все-таки дурак… Я не слышу, что говорит Джер в ответ на эту чушь, – голос у него всегда ровный и тихий, он очень редко его повышает.

Проходит около часа, когда Джер приходит ко мне в спальню. Он садится на край кровати и тянет меня за руку к себе, усаживает на колени:

– Скучаешь, солнце? Вот такой вечер вышел, извини. Нам так редко удается побыть вместе всю ночь – и тут Костя. У него опять проблемы с женой. Поехал в лагерь за сыном, а ему не отдали – она запретила. Ну, Костя и набрался. Он ночевать останется, в большой комнате ляжет.

– Зачем? – недовольно морщусь я, но Джер целует меня и спокойно повторяет:

– Он останется здесь. Я не могу отпустить его, пьяного, ночью. Завтра утром он соберется и уедет, ты его даже не увидишь. Все, Лори, хватит обсуждать. Идем, поедим.

– Джер! Три часа почти – какое «поедим»?

– Я что-то проголодался. Выжала из меня все, теперь пока восстановлю, – улыбается он.

В кухне – Костя. Пьян просто до неприличия, расхристанный, всклокоченный.

– Привет… – Я сажусь на табурет с другой стороны стойки.

Костя поднимает на меня красные злые глаза:

– Что, уже здесь ночуешь?

– Ты обещал, – спокойно напоминает о каком-то уговоре Джер, и Костя сникает.

– Спать пойду…

Он уходит, пошатываясь, и мне почему-то становится легче. Даже его присутствие в квартире нервирует меня, это необъяснимо, но это так. Мне хочется уцепиться за руку Джера и не выпускать ее. А он, оказывается, тоже думает об этом. Смотрит в глаза и спрашивает вроде небрежно, но я чувствую напряжение в голосе:

– Тебя на ночь наручником пристегнуть?

– Зачем? – сначала не понимаю я, а потом вдруг догадываюсь. – Это ты, что же, боишься, что я ночью к нему пойду, что ли?

– Что значит – «боюсь»? Хочешь – иди, не держу. Для твоего же блага предложил, потом ведь жалеть будешь, – невозмутимо произносит Джер.

– Прекрати это! – Я прижимаюсь лицом к руке и слышу, как он осторожно переводит дыхание. – Идем спать, а?

– Да, конечно, идем.

Я не могла уснуть еще долго, близость его тела никак не дает мне отключиться, и я то и дело прикасаюсь к нему тихонько то губами, то просто кончиками пальцев.

Утром в кухне сталкиваюсь с похмельным Костей. Ему и так несладко, а тут еще и я в огромном халате Джера, доходящем на мне как раз до пола. Но он изо всех сил старается держать себя в рамках. Джер невозмутим, как изваяние, спокойно наливает мне кофе с гвоздикой, предлагает мундштук кальяна, но я отказываюсь – с утра вообще курить не могу. Пью кофе, скромно закутав колени в полы халата, чтобы не раздражать сидящего напротив Костю.

– Тебя отвезти? – спрашивает у него Джер, и Костя трясет головой:

– Не хочу тебя напрягать.

– Я все равно потом повезу домой Лори.

Костя хмыкает и косится неприязненно в мою сторону. Делаю вид, что не вижу этого. Он идет в ванную, а мы с Джером допиваем кофе, и одной рукой он поглаживает меня по затылку под волосами, заставляя чуть ли не мурлыкать, как кошка.

– Еще немного, и ты уже не сможешь меня остановить, – бормочу, закрыв глаза, и Джер хохочет:

– Еще утро, а ты уже на волне?

– С тобой просто невозможно по-другому…

Откуда-то появилось чувство опасности. Ощущение чужих шагов за спиной, чужого дыхания, пристального взгляда. Он поймал себя на том, что все чаще вздрагивает, замирает, прислушиваясь к чему-то. Но это только обострило азарт охоты, только усилило наслаждение. Он все равно хитрее, умнее, изворотливее. Он все просчитал, его никогда не поймают, не остановят.

* * *

Отношения с мужем стали совсем никакими. Мы существовали, как сожители, которым просто некуда разъехаться. Я по-прежнему готовила обеды и ужины, по-прежнему встречала Сашу из командировок накрытым столом и свежей постелью, сидела с ним в кухне, пока он ел и рассказывал что-то неважное. Но во всем этом сквозила какая-то фальшь, неискренность, как будто мы оба играем в плохой пьесе под названием «Супружество». Не знаю, почему никому из нас не приходило в голову первым предложить расстаться. Мы изо всех сил цеплялись за брак, как будто от штампа в паспорте зависело что-то в жизни. Может, и зависело…

Я не была окончательно уверена в том, что хочу и могу остаться с Джером, даже принимая во внимание все его слова и поступки. Наверное, это нечестно – вот так держать при себе человека и не отвечать ни «да», ни «нет». Хотя он и не спрашивал, стоит заметить. Но мы столько времени проводили вместе, что я уже начинала путаться, где и с кем я живу. Когда Сашки не было в городе, я перебиралась в квартиру Джера, чувствуя себя там вполне как дома. Джер в такие дни старался как можно больше времени проводить со мной, и это было приятно. Разговоры с ним заставили меня очень на многие вещи в жизни взглянуть иначе. Я даже перестала испытывать постоянное чувство вины за прошлое – ну, разве что совсем чуть-чуть, иногда. Хотя в душе я не была согласна с Джером, считавшим, что моей вины в том, что мы делали с Костей, практически нет. Как ее могло не быть, если я сама – сама, добровольно! – соглашалась на съемки? Но Джер был непреклонен.

– Мужчина ответственен за то, что происходит с его женщиной. Мужчина ведет и направляет, понимаешь?

– Ты идеалист, Джер. – Я лежала головой на его плече и жмурилась от мягкого света бра.

– Почему? Мне кажется, что так и должно быть. Во всяком случае, свою семью я вижу именно такой.

– Настоящий домостроевец. – Мне вдруг очень захотелось его позлить, попротиворечить, посмотреть на реакцию.

– Ты считаешь, что это плохо? Я не беру крайности, когда мужчина подавляет женщину – это дикость, но в целом разве ты не считаешь, что я прав? – Он повернул меня лицом к себе и заглянул в глаза. – Вот скажи: неужели ты считаешь нормальным, когда женщина тащит на себе семью при наличии в ней мужчины?

– Нет, но…

– Лори, а не нужно вот этих оговорок, – мягко остановил он меня. – Понимаешь, не надо условностей. Есть четкая роль, предусмотренная природой, и не нужно пытаться ее переписать. Я думаю, что в случае с Костей ты как раз и пыталась сделать это. Ты хотела доминировать над ним, понимая, что он слабее тебя. Ты давила, уничтожала его. Это была не любовь, а страсть, понимаешь? Страсть – и не более.

– Мне кажется, что страсть – это всего лишь кокон для любви, у которой никогда не вырастут крылья. Понимаешь, как у неполноценной бабочки… И этот кокон до поры до времени маскирует увечье. Но потом… Потом просто невозможно становится скрывать то, что внутри, кокон рвется – и все. Увечная бабочка не способна летать, она умирает без кокона и без крыльев.

Джер посмотрел чуть удивленно, и мне показалось, что он разделяет мое мнение, и от этого внутри стало тепло.

– Ты любишь образы, Лори, даже в разговоре без них не можешь обойтись.

– Это плохо?

– Нет. Просто не очень характерно для современной жизни. Сейчас все ожесточились, стали прагматичнее, что ли. Не до сантиментов людям. А ты…

– Ты хочешь сказать, что мой образ жизни не вяжется с тем, что у меня внутри?

Он тяжело вздохнул и крепко прижал меня к себе, так, что слегка сбилось дыхание.

– Ты всегда ищешь в моих словах подвох, Лори. Зачем? Если бы я хотел сказать что-то, так и сказал бы, к чему все эти расшаркивания? Ты ведь умная женщина, можешь уловить фальшь. И мы договорились, кажется, что не будем водить друг друга за нос, ведь так?

Возразить нечего. Он прав. Ну почему, почему он так безоговорочно прав в любых ситуациях? Я никак не могу привыкнуть к этому, чувствую себя маленькой и глупой. Но, надо признать, мне нравится это ощущение сильного мужского плеча рядом, какой-то правильной жизненной позиции, что ли. Для Джера не существует слова «невозможно», он не говорит – «нет, так не бывает». Он всегда разбирается, спокойно приводя аргументы, и убеждает меня в том, что женщине нет нужды быть в отношениях «мужиком». Это так приятно…

Иногда мне приходила в голову довольно простая, но, как мне казалось, занятная мысль. Вот некоторые мужчины любят повторять – «я для тебя на все готов». Если задуматься: а ведь не всегда тот мужчина, который ради тебя готов на любой поступок, является ТЕМ САМЫМ мужчиной. Ведь может оказаться так, что он просто идиот…

Костя часто это повторял, о готовности. Пока мы были моложе, это казалось таким лестным, приятным, тешащим самолюбие. Еще бы: красивый, умный, уверенный в себе Костя из всех волочившихся за ним женщин выбрал меня. Но со временем я стала видеть в нем какие-то черточки, от которых идеальный образ начал слегка видоизменяться, как поблекшие осыпающиеся старые фрески, подернутые патиной. Вот здесь кусочек откололся, там краска стерлась… Костя перестал казаться таким уж безупречным. Кроме того, я вдруг начала замечать, какое удовольствие он получает от чужой боли. Именно удовольствие, и это меня насторожило. Странно, будучи врачом, он каждый день сталкивался с человеческим страданием, казалось бы, должен привыкнуть и просто перестать реагировать. Но нет – я видела, с каким удовольствием он читает все эти книжки а-ля Захер-Мазох и маркиз да Сад, с каким торжеством в голосе говорит о новом заказе с применением каких-то атрибутов вроде веревок, наручников и прочего. Я гнала от себя эти мысли… Но Костя сам, собственноручно убедил меня в моей правоте. В тот вечер, когда изнасиловал в салоне машины во дворе. От его тела исходила такая бешеная энергия, а в лице потом было столько удовлетворения и умиротворения, что я поняла – все. Если я не уйду – мне конец. Как же вовремя появился Джер, как же вовремя…

Я никогда не говорила ему об этом, но мне казалось, что и без слов он понимает все, о чем я думаю. Не знаю, чего было больше в наших отношениях – страсти, любви или просто дружбы, но они принесли мне долгожданный внутренний покой, о котором я так долго мечтала.

* * *

– Ну, пожалуйста! Ведь ты знаешь – у меня день рождения… Сама ведь в ЖЖ поздравляла, неужели боишься уделить полчаса?

Не боюсь. Но и желания особого не испытываю. Мне не хочется сидеть и слушать по сто тридцать пятому кругу одно и то же. Не знаю зачем, но я соглашаюсь.

Сидим в кафе недалеко от больницы, Костя крутит в пальцах ложечку и смотрит на меня так, как будто успел забыть, как я выгляжу.

Я вижу, как дрожат его руки, как темнеют глаза – всегда так было, когда он злился и старался себя сдержать. И еще – когда он долгое время не имел возможности поставить меня перед камерой и заставить воплощать какие-то его фантазии. Но с моделью у него сейчас вроде как порядок, говорят. И Костя как будто ловит мою мысль, сам заговаривает об этом:

– Ты знаешь, я ведь нашел себе модель… так – на время… – Он как будто оправдаться хочет, что ли? Мне совершенно нет дела до этого, напротив – я только рада буду, если все сложится.

– Ну, прекрасно.

– Прекрасно? Это все, что ты скажешь?

– А что ты хотел услышать?

– Неужели тебе все равно?

– Не все равно. Я за тебя рада. Ты пойми, Костя, рано или поздно мы бы все равно расстались с тобой, и что? Ты завязал бы? Нет. Ну так вот тебе шанс – используй.

Он долго смотрит на ложку в своих пальцах, потом вздыхает:

– Я прочитал у тебя в ЖЖ про шампанское. Давай по бокальчику – все-таки день рождения!

Да, было. Я не люблю шампанское, но как раз дня три назад почему-то вдруг так захотелось выпить бокал ледяного напитка, что я не нашла ничего лучше, чем расписать это состояние в своем интернет-дневнике. Совсем забыла, что Костя с завидной регулярностью там бывает и жадно читает все, о чем я пишу.

Вздыхаю:

– Заказывай.

Официантка приносит два высоких бокала с холодным шампанским. Мы пьем, даже не чокаясь, как на похоронах… Собственно, это они и есть.

– Ты знаешь, мне кажется, что больше никогда не будет у меня такой, как ты. Ты, оказывается, была идеальная…

Зачем он портит все словами? Неужели не понимает, что мы расстались? Навсегда расстались, окончательно. Больше ничего уже не будет. Я не хочу и не желаю ему зла – мы слишком много (в который уже раз я повторяю эту фразу!) пережили вместе.

– Мне пора, Костя… – Я встаю из-за столика, и Костя тоже вскакивает:

– Я тебя провожу.

– Не нужно. Здесь совсем недалеко.

– Ты даже не поцелуешь меня? Неужели не хочешь? – Он берет меня за руку и мешает выйти.

– Отпусти меня, Костя…

– Ну, как знаешь! Ты, кстати, ему скажешь про сегодня? – Как он про Джера… в третьем лице, не называя по имени.

– Конечно, скажу. Я ничего от него не скрываю.

Я аккуратно освобождаюсь от его руки и выхожу из кафе. Главное, чтобы он теперь не вышел за мной, чтобы не догнал, не заговорил. Я не выдержу.

Оказывается, собственная боль не доставляет удовольствия. От нее все внутри скручивается в тугую пружину, и кажется, что она вот-вот развернется во всю длину и порвет мышцы, кожу. Так больно… И эту боль можно вытравить из себя только чужим страданием. Чужим страхом, полными ужаса глазами, с мольбой обращенными к нему.

Он снова садится в машину. Снова начинается охота…

* * *

Стоит только решить, что наконец все в жизни устаканилось, как тут же получаешь по морде кулаком. Я беременна. Просто ужас! Две полоски на тесте не оставляют сомнений.

Наскоро приняв душ, я несусь в больницу. Прямо с утра, ровно в семь, я уже в приемном, чтобы не мучиться и не изводить себя. Никто не в курсе…

Димка-гинеколог качает головой:

– Ну ты, мать, вообще…

– Не воспитывай, назначай время.

– Да хоть сегодня через пару часов – анализы экспрессом сделаем, и пошли, – Димка моет руки и смотрит сочувственно – он прекрасно знает мой диагноз и знает, что мне одинаково противопоказаны и аборт, и роды. Последнее – опаснее.

Ну, что же – через два часа так через два. Сдаю анализы, отключаю телефон. Сижу в курилке, курю одну за другой и плачу.

Не хочу никого слышать, видеть. Но, выйдя в коридор, вижу Костю, направляющегося в ординаторскую, быстро разворачиваюсь и шмыгаю обратно, устраиваюсь на подоконнике и вытаскиваю новую сигарету. Меня так и наркоз не возьмет!

…Потом ничего не помню. Даже то, как шла домой. Это вообще странно – перешла ведь как-то оживленную проезжую часть, открыла две двери, разделась и легла на диване в большой комнате, а не помню. Сплю почти до пяти.

Когда решаюсь включить телефон, обнаруживаю семь звонков от Джера. Ненавижу себя за то, что не могу позвонить и сказать. И понимаю, что скажу обязательно, и потом никто не сможет предположить, как что будет. Наверное, все-таки надо было как-то и его в известность поставить… Черт…

Он как чувствует – звонит сам.

– Да…

– Лори, зачем?

Это вместо «здравствуйте»… Знает. Разумеется, Костя сказал. В том, что Димка ему доложит, я не сомневалась – никто не в курсе, что мы расстались.

– Прости…

– При чем тут это? Почему не сказала?

– Не успела.

– Не ври! – он повышает голос. – Ты решила за двоих.

– Ну, убей меня!

– Прекрати это. Я сейчас приеду.

Я не успеваю сказать – «не надо». Приходится вставать и хоть как-то приводить себя в порядок. Слабость такая, что меня шатает от стены к стене. Дома полный бардак – ремонт в спальне закончен, но в большой комнате на полу все еще лежат вещи из шкафа, я так и не успела разложить их по местам – просто не хватило времени и сил. Пахнет свежепокрашенным потолком – меня тошнит от запаха.

Джер приезжает не очень быстро, я открываю дверь и сразу оказываюсь в его руках. Он осторожно поднимает меня и несет на диван:

– Зачем ты встала? Как чувствуешь себя?

Я плачу. Ненавижу идиотский вопрос о самочувствии, особенно в такой вот ситуации. Как я должна себя чувствовать?! Как баба, сделавшая аборт! Это очевидно!

– Почему ты не сказала мне?

– Что это изменило бы? – зло спрашиваю я, вытирая глаза рукавом халата.

– Ничего. Но я бы знал.

– Джер, теперь ты знаешь – полегчало?

– Не кричи! Нет, не полегчало. А тебе полегчало оттого, что ты промолчала, а? Пойми простую вещь – я должен разделять ответственность с тобой, даже не разделять – брать ее на себя. А ты не даешь мне возможности это делать.

– У тебя два выхода: смириться или уйти. Сломать меня ты не сможешь, – я сажусь спиной к нему и вытираю слезы. Ненавижу плакать при нем, ненавижу быть слабой.

– И пробовать не стану. Но не уйду, не проси. И больше не смей от меня скрывать что-то. – Он разворачивает меня к себе. – Поняла? Я знаю, что не могу влиять на твое решение, но знать я имею право. Я тоже имею отношение к этому.

– Зачем тебе? Все равно ничего не изменилось бы. Потому что рожать мне нельзя.

Он молча сгребает меня в охапку, прижимает так, что больно. Я слышу, как тяжело он дышит, и понимаю, что переживает. Странно…

– Прости меня, Лори… это я виноват.

– Не надо. Никто не виноват, просто так вышло. Не переживайте, сэнсэй, все наладится.

– Не заигрывайся.

– Я не играю, как никогда. Серьезно, Джер, – хватит. Уже все. Поцелуй меня.

– Не могу.

– Ты меня ненавидишь?

– Что за детсад? За что? Ты не могла по-другому. Я это знаю не хуже твоего.

И вот это меня почему-то особенно злит, то, что он знает не хуже моего и от Кости. Я сказала бы сама, я все всегда говорю – просто всему свое время, и незачем было влезать. Но теперь уже что об этом говорить…

– Деточка… – извиняющимся тоном начинает Джер, поглаживая меня по голове, как маленькую. – Мне нужно на работу… Но вечером, если хочешь, я приеду, заберу тебя, и мы поедем ко мне – хочешь?

– Мне нужно полежать сегодня, да и муж…

– Ну, хорошо, я тогда позвоню вечерком? – Он целует меня в губы, в щеки – куда удастся дотянуться, потому что я прячусь. – Ты обиделась?

– Нет, ты что… Я понимаю, тебе нужно.

На самом деле мне так хочется, чтобы он остался и побыл со мной, просто посидел рядом, а я бы поспала – мне так легче. Но у него работа, я понимаю.

Кое-как оторвавшись от меня, Джер идет в коридор и просит, чтобы я не провожала. Я и не собираюсь – не могу, мне почему-то вдруг очень больно видеть, как он уходит.

Только к вечеру меня отпускает. Ощущение даже не физическое – моральное скорее. Как будто что-то оборвалось…

Я порой себя просто ненавижу. Вот так взяла бы – и об стенку. Что за человек… Когда все в жизни хорошо, мне непременно нужно перчику, непременно нужно, чтобы земля под ногами горела.

Джер просто каменный, через пару часов звонит, снова выслушивая в ответ мои истеричные выкрики на тему «нам пора расставаться, чтобы не было еще хуже». Думаете, мне не стыдно или я не понимаю, что делаю? Прекрасно понимаю и ужасно стыдно. Но… это не поддается контролю.

И на этой волне, словно чувствуя ссору, просто как стервятник, возникает Костя с предложением.

– Фотосессию хочу замутить, – сообщает он буднично, так, как будто мы расстались друзьями пару часов назад. – Ты и мои девки.

Это «мои девки» меня слегка коробит. Как, собственно, и смысл предложения.

– Обалдел совсем?

– А что? Я не предлагаю тебе никакого криминала, даже пальцем к тебе не прикоснусь. Просто у тебя опыт есть, да и внешне ты меня куда больше устраиваешь. А девки – типа гарнира будут.

– А я, значит, основным блюдом? Просто превосходно, вот ты молодец! – Меня прямо распирает от злости.

– Лорка, ну что ты так реагируешь-то? Я ведь на самом деле не собираюсь ничего, кроме фотосессии… И у Джера могу сам попросить, чтобы он разрешил.

– Ты не знаешь, что тебе Джер скажет? Или ты упорно хочешь, чтобы он не сказал, а сделал?

– Ой, да прекрати ты! Неужели ты всерьез думаешь, что Джер сможет со мной как-то разобраться? Если бы хотел, то давно разобрался бы, еще когда я невесту у него увел. И там было за что, а тут ты… Не бери на себя много.

Я бросаю трубку. Вот придурок, когда же он меня оставит в покое-то? Я уже поменяла номер сотового в третий раз, и все равно…

Неожиданно для себя набираю номер Джера. Он отвечает буквально на втором гудке:

– Да!

– Прости меня, я сволочь…

– Ты только не плачь, ладно? – говорит он тихо и абсолютно спокойно. – Я ведь все понимаю. Ты просто устала, Лори, столько всего навалилось за короткий срок, не каждый выдержит. Тебе нужно бы уехать, обстановку сменить. Просто побыть там, где не будет ни меня, ни Кости.

– Ты сердишься?

– Нет. Я знаю, что в душе ты так не думаешь и не чувствуешь, а это главное. У тебя было тяжелое время, Лори.

Я хочу плакать. Нельзя быть таким святым, от этого можно свихнуться. Меня переполняет чувство благодарности, если бы сейчас он был рядом, я бы… ничего не идет в голову, но, думаю, я нашла бы что сделать.

– Не расстраивайся, Лори, ладно? Хочешь, увидимся завтра?

– Хочу…

– Тогда позвони, как проснешься и будешь готова, – я приеду.

– Да…

– Ну, тогда – до завтра?

– До завтра, Джер…

Настроение не улучшилось… Но он хотя бы не сердится на меня, понимает, оправдывает…

Всю ночь я ворочаюсь: во-первых, жарко, во-вторых, в голову лезет всякая чушь. Ненавижу это состояние, кажется, я читала, что японцы это называют «нападением демонов». Вот же, а… Картинки в мозгу меняются, как в калейдоскопе. Я думаю о том, как же странно устроена жизнь. Если судить о человеке по одной встрече, ну, пусть по двум, то можно пройти мимо того, кто тебе по-настоящему нужен и дорог. Если бы два с лишним года назад мне кто-то сказал, что я останусь с Джером, – я бы убила. Тот, кто читал мои истеричные вопли в ЖЖ в апреле, тоже вряд ли мог предположить, что я с ним буду. А вот поди ж ты…

Джер оказался совершенно не тем, кем выглядел. Тогда, два года назад, я ни за что не заподозрила бы его в возможности проявления таких чувств в отношении меня, и в голову не пришло бы подумать о том, что этот человек сможет стать для меня больше чем просто любовником. Что ему удастся настолько глубоко влезть мне в душу и так прочувствовать и понять ее.

Решение, подсказанное Джером, приходит мгновенно. Я звоню приятельнице, работающей в одном из местных санаториев, и назавтра, невнятно объяснив мужу причину, уезжаю на неделю отдыхать и лечить нервы.

* * *

Я уже почти пять дней дома, а все никак не могу прийти в себя и осмыслить то, что произошло. Насколько низко может пасть человек в своем желании добиться цели…

Джер не позвонил мне в первый день, не ответил на мои звонки. Это было странно и так на него не похоже. На второй день я все-таки дозвонилась…

– Я не готов пока общаться с тобой, – это было сказано спокойным ровным тоном, как будто мы совершенно чужие люди.

– Что происходит? – но мой вопрос звучит уже в пустоту.

Ни объяснений, ни ответов – ничего, только противные гудки отбоя…

Я не нахожу себе места, мечусь по квартире и не могу понять, что произошло, что случилось, в чем я провинилась перед ним… Поддавшись порыву, звоню Славику и прошу завтра приехать пораньше с утра.

Падаю спать и даже не слышу, как возвращается с работы муж.

Утром я подскакиваю в такую рань, что сама удивляюсь. Но чувствую, что не могу сидеть дома – сойду с ума. Сашка сонно ворочается в постели, бурчит что-то насчет завтрака и снова засыпает.

Я беру сумку с ноутом и свою «типа дамскую», сую ноги в сабо и выхожу из квартиры. Нормальная семейная жизнь у меня, однако… Муж пришел – я сплю, муж спит – я ушла… Идиллия…

В клубе еще никого нет, я переодеваюсь в тренировочную форму, застегиваю туфли и иду вниз, вставляю в плеер диск с румбой и начинаю разминаться. Славик является только через полчаса, я уже на нервах – ненавижу опоздания.

– Извини – проспал, – честно винится он. – Я быстро, только туфли сменю.

Возвращается буквально через пять минут:

– Ты покурить не хочешь?

– Нет. Давай работать.

– Ты чего за румбу схватилась? Настроение поганое?

– Ты замолчишь или нет? – Я уже зла не на шутку, и Славик прекращает дергать кошку за усы:

– Да все-все, румба так румба, как скажешь.

Танцуем около часа, я даже усталости не чувствую. Но на душе как-то полегче…

– Ты такая прикольная, когда думаешь о чем-то, – замечает партнер, пропуская меня под рукой в поворот и прижимая затем к себе. – Прямо искры от тебя летят.

– Не сгори смотри, – фыркаю я, поднимаясь на высокий полупалец и открывая руки в стороны. Этот элемент я не люблю – партнер держит меня за талию, а я, упираясь только в его чуть разведенные в стороны стопы, выгибаюсь вперед, как будто лечу. Обычно у него начинают дрожать руки, и я частенько падаю на пол, потому что он не в состоянии удержать меня.

Сегодня, правда, все хорошо.

Я чувствую себя уставшей еще сильнее, чем до поездки. Мне всегда тяжело переживать ссоры и недомолвки, я обвиняю себя, даже если не виновата. А особенно мне тяжело, когда я не понимаю причины конфликта. Ничего не произошло, а Джер ведет себя совершенно необъяснимо.

Он звонит и просит меня спуститься к нему в машину. Это тоже какая-то глупость – и тон его, и ситуация вся вообще. Я предложила зайти в клуб, Славик уже убежал, но Джер отказывается.

Спускаюсь вниз, сажусь в машину и жду, что он хоть как-то отреагирует на мое присутствие. И он реагирует – протягивает мне несколько фотографий и спрашивает, глядя в окно:

– Почему ты не сказала, что встречаешься еще с кем-то, кроме меня? Ведь мы договаривались насчет гаремов, разве нет?

– Каких гаремов, о чем ты вообще? – Я перебираю снимки и вместо того, чтобы ужасаться, чувствую желание заржать.

На фотографиях чистой воды монтаж – я и Эдик. В страшном сне не приснится такое – я и этот ублюдок. Да если бы я встретилась с ним хоть раз, разве сидела бы сейчас в этой машине и разговаривала бы с Джером? Ага, а как же – я в реанимации лежала бы в лучшем случае! С неземной-то любовью Эдика ко мне… Я даже знаю, кто сделал эти фотографии, да тут никто не ошибется, пожалуй. Странно только, что Джер поверил и отреагировал, как малолетний ребенок.

– Что ты молчишь, Лори?

– Мне смешно.

– Смешно? Над чем ты собираешься смеяться?

– Над твоей очевидной слепотой и над тем, что ты совершенно не тот, кем мне показался. Как ты можешь не доверять мне?

– А как я могу доверять, если Эдик описал даже те места, где у тебя родинки? Их под одеждой не видно! – Джер зол и раздражен, он нервничает, курит беспрестанно, и мне его жаль. Как он мог…

– Ну, тогда мне просто не о чем с тобой говорить.

Я возвращаю фотографии и выхожу из машины, но Джер тут же выскакивает и преграждает мне путь в здание:

– Не уходи так.

– А как?

– Лори…

– Да все, хватит! И так понятно – тебе тоже чьи-то слова дороже моих. – Я пытаюсь обойти его, но Джер ловит меня за руки.

– Я же попросил – не уходи. У меня тоже были сомнения по поводу всего, но я хотел услышать тебя.

– Услышал?

– Да. Я знаю, что ты не могла меня так подставить.

– Тогда зачем ты проверял меня, Джер?

Он не отвечает, просто держит меня за руки и молчит. Я вижу, как ему сейчас отвратительно – значительно хуже, чем мне. Я не люблю, когда из-за меня людям больно, даже Косте зла не желаю… А уж тем более я не желаю этого Джеру, я слишком уже привязалась к нему, он слишком вошел в мою жизнь, он уже просто слишком мой.

– Позвони мне завтра, хорошо? А сейчас я пойду…

Я осторожно высвобождаю руки, глажу его по щеке, поворачиваюсь и ухожу так быстро, как только могу, чтобы он не увидел, что я вот-вот заплачу.

В клубе я сижу на стуле в курилке, давлюсь слезами и табачным дымом от завалявшейся здесь чудом «Гаваны» и думаю о том, что Костя все-таки сволочь – даже расстаться по-человечески он не может…

* * *

Это, конечно, маразм. Я сижу в кухне Джера в его темно-синем халате и пью коньяк вместе с Костей. Один на один, глаза в глаза – он и я.

– Ну что ж ты молчишь-то? – Костя поигрывает рюмкой и старается поймать мой взгляд, но я еще слишком трезва, чтобы начать смотреть на него прямо.

– У тебя поразительная манера портить мне жизнь, ты не находишь? – Я делаю глоток и морщусь от жгучего вкуса.

– Ну, ты тоже в этом преуспела, так что не вали все на меня-то, – парирует он, протягивая мне тарелку с лимоном и оливками. – Закуси, свалишься.

– Я думаю, что в этом твой план и состоит – напоить меня, чтоб свалилась, а потом… – бормочу я, отправляя ломтик лимона в рот.

Он смеется, но я-то чувствую, какой это напряженный смех, как Костя старается не выдать того, что ему досадно, – я угадала. Ну, мог бы так в лоб уж и не идти!

– Ты все такая же, что думаешь, то и лепишь.

– А ты думал, что я изменюсь за эти четыре месяца? С чего бы? И зачем, если Джера я устраиваю такой, какая есть? Он меня не ломает. В отличие от тебя, – не удерживаюсь я, и глаза Кости вспыхивают от гнева. Но он давит в себе желание заорать на меня.

– Ну не надо, Лор… Так сидим хорошо, а ты начинаешь.

Его миролюбивый тон раздражает еще сильнее.

– Да ты правде в глаза-то посмотри! – ору я, не сдерживаясь уже и забывая, что мы одни, и если что, заступиться будет некому. – Ты же маньяк, у тебя только одно на уме! Оставь уже меня в покое!

Он нехорошо улыбается, наливает коньяк и залпом выпивает.

– Заговорила, да? – насмешливо тянет он. – А раньше, помню, не возражала! Даже руки мне целовала – типа, спасибо, мне с тобой было хорошо! Скажешь – не было?

– Не было! Ты больной! Ты только свои прихоти видел, только свои заморочки ненормальные любил! А как было мне – тебе было наплевать! – Я хватаю сигарету и затягиваюсь, чувствуя, как сразу зашумело в голове.

Костя молчит, только кусает губу и как-то странно на меня смотрит. Знай я его чуть меньше – боялась бы. Но я прекрасно знаю, что ему нужно гораздо больше времени или гораздо более сильное оскорбление, чтобы как-то попробовать повлиять на меня физически. Он молчит, и в этом молчании я прекрасно вижу, что сделала ему больно. Сделала – потому что он привык считать себя хорошим любовником.

– Тогда как ты была-то со мной столько лет? – выдавливает он сквозь зубы. – Что ж не встала и не ушла, ты, такая вся из себя нереальная, а?

– Да жалела я тебя, идиота, – ты без меня загнулся бы от нереализованных фантазий!

Интересно, вот сейчас он меня ударит или нет? О, конечно нет – Джер стоит в дверях, мы и не слышали, как он вошел. Зато вот он прекрасно слышал мою последнюю фразу… И недоволен тем, что я уже пьяна…

– Лори, иди в комнату, хорошо? – Голос спокойный, но я чувствую напряжение, чувствую…

Встаю, запахиваю плотнее халат и удаляюсь в спальню, падаю на кровать. Эх, как потолок-то вертится… карусель-карусель… черт, вот нажралась…

В кухне ругаются Костя и Джер, я слышу, как последний недовольно выговаривает, что люди нормальные так себя не ведут и чужих женщин не спаивают втихаря. Костя защищается тем, что никто силком в меня коньяк не заливал, я совершеннолетняя, и незачем обвинять его в том, чего он не делал. Ну, прав, тут не поспоришь…

Джер приходит ко мне, садится на кровать и молчит. Я подбираюсь к нему, кладу голову на колени и пытаюсь заглянуть в глаза, но он не дает, отворачивается. Тогда я сажусь и произношу твердо:

– Если тебе будет легче, можешь меня ударить.

– Лариса, ну не говори ты ерунды, – вздыхает он. – Ударить я тебя могу, не вопрос. Но к чему это приведет?

– Джер… поверь – я не собиралась вообще с ним никаких дел иметь, если ты об этом. Я… я… я тебя люблю… – последнее выдыхаю так тихо, что даже сама не верю, что это было сказано. Но Джер слышит, разворачивается и берет меня на руки. И теперь уже я слышу, как он шепчет мне то же самое, а сам все целует и целует, крепко сжимая руками.

– Лори… ты моя девочка… люблю тебя, так люблю…

О, мать твою – зачем это все?! Ну зачем – теперь будет только хуже! Еще хуже… Плачу…

Наверное, внутри все сгорело, остались только угли, которые едва тлеют. Но стоит только чуть пошевелить их, как они вдруг дают хоть маленький, но все-таки огонек, который больно жжет и мешает дышать. За что, почему? Разве он этого хотел? Ведь нет же… неужели наказание за все будет именно таким? Неужели он будет остаток жизни вспоминать не тех, чьи жизни исковеркал своим появлением, а только одну? Только ту, из-за которой – все? Это же несправедливо…

* * *

Осень…

Я никогда особо не любила это время года, а с тех пор, как заболела, предпочла бы, чтобы оно вообще не наступало. Мне очень тяжело в сырую, пасмурную погоду – низкое давление и постоянная слабость, заставляющие меня проводить большую часть времени в постели. И еще – непременная госпитализация. Я не вижу в этой процедуре особого смысла: очередь на пересадку не сдвинулась, а таблетки горстями можно и дома глотать. И даже капельницы ставить за деньги любая медсестра согласится на дом ходить, благо через дорогу. Но мой лечащий врач настаивает, и мне приходится подчиняться, хотя я ненавижу оказываться в этом заведении. Слава богу, что хоть на выходные отпускают домой. В пятницу вечером за мной приезжает Джер – муж снова в какой-то командировке, поэтому дома никто не ждет.

Отвратительный промозглый вечер, мелкий дождь, наполовину опавшие листья превращаются в бурую кашу под ногами. Мы идем через заброшенный больничный сквер к парковке, и вся эта слякоть чавкает под ногами, вызывая у меня приступы тошноты. Интересно, почему никому из поэтов не пришло в голову отразить в стихах именно это, а? Такая вселенская тоска…

У Джера дома тепло, пахнет какой-то едой, и меня мгновенно несет в ванную – тошнота ужасная.

Смочив лицо водой, возвращаюсь в кухню.

– Ну, как ты, малыш? – Джер садится напротив меня на высокий табурет и берет за руки. – Похудела совсем…

– Не надо, а? – Я морщусь – упоминание о моей уже просто неприличной худобе не слишком настраивает на романтику. А хочется как раз этого.

– Ну, не сердись. Я не хотел тебя обидеть, ты же знаешь. – Он целует мои руки, поглаживает запястья и добирается до исколотых уже напрочь вен на локтевых сгибах. – Господи, ужас какой, – качает он головой, увидев синяки. – Больно?

– Нормально.

Внезапно Джер срывается с табуретки, хватает меня на руки, прижимает к себе и начинает ходить по кухне от двери к окну, что-то бормоча мне в шею. Я не могу понять, что именно, но когда все-таки ухитряюсь заглянуть ему в глаза, вижу, что он плачет…

– Ну, пожалуйста… ну, не надо, Джер…

– Почему ты? Ну почему ты?!

– А почему – нет? – равнодушно интересуюсь я.

Он смотрит на меня влажными глазами и молчит. Я его понимаю в принципе, когда-то давно сама задавалась подобным вопросом. А потом поняла: а почему действительно не я? Почему молодые девочки, не успевшие даже пожить? Почему маленькие дети – им за что? Кто-то может ответить на это? Нет. Ну вот и нечего дурацкие вопросы Богу задавать!

– Ты не бойся, я еще не скоро умру. Да я вообще не умру, мне пока нельзя. Я еще так много должна успеть, что мне просто нельзя, понимаешь? – Я беру его лицо в ладони, вытираю пальцами глаза. – И не смей больше… я не хочу видеть, какой ты бываешь слабый, Джер. Очень тебя прошу!

– Да, Лори, конечно… Это я что-то… не сдержался… Конечно, ты не умрешь, как ты можешь умереть? Все будет хорошо, я знаю.

После ужина мы ложимся в постель, и я чувствую, как что-то изменилось. Такое впечатление, что Джер начал за меня бояться, как будто я стеклянная. Это открытие не радует, понятное дело. Чертова жизнь, чертова болезнь…

Сейчас он дремлет, а я сижу за его компом и плачу. Я вдруг поняла, как сильно хочу жить – у меня еще столько планов… Я только-только начала реализовывать самое главное, к чему шла несколько лет.

Всю ночь воскресенья мы почти не спим, постоянно вцепляемся друг в друга, целуемся то и дело, словно перед расставанием. Я бы ушла, но не могу. Привычка все усложнять отравляет жизнь не только мне, но и всем вокруг меня. Гелла говорит – уходи. Рассуждать легко. Куда я уйду – со своими проблемами? Я знаю, Джер не бросит меня, но я-то могу ли ему на шею повеситься, да еще с болезнью? Нет… это не вариант. А все почему? Потому что – правильно – надо было «никакой любви, Боже сохрани», а я сломалась. Или Джер сделал все, чтобы это случилось? Теперь уже не поймешь, да и нужно ли? Какая разница… Потянуло на высокие материи, любовь-морковь…

– Ну что ты не спишь? – оторвавшись от меня в очередной раз, спрашивает Джер шепотом.

– Не могу.

Он опять набрасывается на меня с поцелуями, гладит по спине, прижимает так сильно, как будто собирается впечатать то, что от меня осталось, в себя.

– Господи, Лори… ты что холодная такая? Мерзнешь?

Мерзну. Осень – самое отвратительное время года, мне даже зимой не бывает так паршиво. Джер выбирается из постели и приносит мне свой махровый халат, заворачивает в него и укутывает еще и одеялом. Садится и берет меня на руки, обнимает и утыкается лицом куда-то в шею, дышит горячо.

Почему мне всегда так спокойно с ним, так надежно? Не знаю даже…

Утром он везет меня в больницу. В тюрягу, на зону, черт… Я ненавижу это место, просто не-на-ви-жу! И нет выбора…

Мы сидим в машине и никак не можем расстаться. Странно выглядит со стороны, наверное, но окна тонированные, и не видно, как резко мы контрастируем – здоровый мужик с легкой щетиной на изуродованном шрамом лице и женщина с зеленым лицом и огромными синяками вокруг глаз. На нем – строгий серый костюм и галстук, на мне – спортивный бело-голубой костюм. Красота неописуемая… Но он так обнимает меня и так смотрит, что мне совершенно безразлично, кто и что подумает. Я плачу. Все время плачу, уже сама себя ненавижу за это, я никогда в жизни столько не рыдала.

– Не надо, Лори… – просит он, вытирая мне глаза пальцами. – Прошу тебя, не плачь, не расстраивайся. Я приеду вечером, хочешь?

– Хочу…

– Ну отлично. Я приеду, а ты выйдешь, и мы погуляем, если не будет дождя. А если будет – посидим в машине, да?

Он уговаривает меня, как ребенка, я киваю и соглашаюсь – ну просто папа и дочка… Все, надо идти, надо – скоро врачи придут, а меня нет, и заведующий опять орать будет, он не приветствует этих отлучек домой.

Ухожу, не оглядываясь.

* * *

Все, выписалась я. А толку лежать здесь, когда лекарство не помогает, сдвигов нет, а нервная система совсем расстроилась? Нет, домой, домой…

Звоню мужу, вернувшемуся, кстати, из командировки неделю назад и за это время так и не соизволившему приехать и навестить меня. Он… сожалеет, что забрать меня не сможет – уезжает на рыбалку, надо еще собраться, то-се… Сволочь! Вот теперь у меня есть реальный повод задуматься: а какого, собственно, черта я продолжаю готовить ему ужины и выслушивать вечерние монологи на тему «я устал, жизнь дерьмо, хочу жить в Европе»? Хочешь – вали и живи! Наверное, развод неизбежен…

Последняя попытка:

– Саша, я не доберусь через весь город на автобусе, у меня ведь сумка тяжелая, да и чувствую я себя не очень…

– Ну, у тебя же есть деньги, вызови тачку.

Да, вызову, спасибо, что надоумил. Но теперь не жди от меня ничего хорошего. Бросаю трубку. Звоню Джеру. Он моментально командует:

– Сиди в палате, как подъеду – наберу.

Это к вопросу о святости. Он – не просто святой, он… даже нет слова такого, чтобы обозначить. Это человек, перед которым я лично легко могу на колени рухнуть и даже не подумать о какой-то там гордости и еще о чем-то. Он – весь для меня, все для меня. Все, сейчас опять разревусь, что ж такое-то…

Приезжает, звонит, забирает. Сажусь в машину и падаю лицом в его колени.

– Ты чего, Лори?

– Я не знаю… даже не знаю, как мне сказать тебе то, что я чувствую… блин, не хватает лексикона…

– Ну, ты артистка, Лори, – смеется он. – Ко мне?

– Нет, домой. Мне хочется побыть одной, прости.

Он разочарован, я чувствую, но молчит, кивает только. Возле дома говорит:

– А завтра? Я ведь соскучился, Лори… хоть просто так, пообщаться.

– Я позвоню.

Быстро целую его, забираю сумки и скрываюсь в подъезде.

Вечер коротаю в компании стакана коньяка. Читаю почему-то Франсуазу Саган – ну надо же так нажраться-то… Отвлекаюсь несколько раз на «записать, а то забуду». Надо было ехать к Джеру, вот что…

* * *

Ну вот… поругались, по традиции. Причина… даже не знаю. Наверное, Джер слишком вошел в роль мужа, и меня это бесит. Причем мужа заботливого, к чему я вовсе не приучена, и это новое ощущение меня отпугнуло и разозлило. Разумеется, стесняться в выражениях я не привыкла, поэтому высказала ему все, что думаю по этому поводу. Словом, Джер имел все основания разозлиться. Но ведь и меня можно понять: я постоянно нервничаю, у меня проходит период реабилитации после больницы, можно бы и на это скидку сделать.

Он приехал мириться на ночь глядя с букетом цветов. Я открыла и ушла в спальню, а он так и остался в гостиной. Прошло минут сорок, прежде чем я решилась выйти к нему. Джер сидел в кресле, на коленях букет, лицо какое-то сосредоточенное, словно он принял для себя решение и сейчас его озвучит. Он молча берет меня за руку, тянет к себе и, сбросив цветы на пол, усаживает на колени. Я вдруг чувствую острое желание извиниться, хотя, по сути, ни в чем не виновата. Просто меня раздирает на части, я ничего не могу поделать с этим…

Как хорошо, что Джеру, в отличие от многих, совершенно не нужны слова, он все понимает и так, просто прикоснувшись ко мне!

– Не изводи себя, – шепчет он мне на ухо. – Я ведь все вижу, ты забываешь, что я не мальчик. Не выдумывай проблему там, где ее нет. Я не настаиваю на том, чтобы ты делала какой-то выбор, я останусь с тобой в любом случае. Ты просто отпусти себя и живи, не думай про то, что и как о тебе скажут или подумают. Ведь никто не знает, сколько нам вообще осталось. Возможно, завтра я попаду в аварию, и что?

– Прекрати! И так все плохо, а ты еще со своими прогнозами!

– Ну, Лори, это жизнь такая. Ты хочешь, чтобы я уехал?

– Сдурел, да? Куда это ты поедешь среди ночи?

Занавес…

* * *

Вечер, клуб, я одна. Все ушли, я же разбираю оставшиеся после тренировок на тумбе диски, чтобы завтра парням не пришлось перерывать все коробки на стойках. Приучила на свою голову…

Очень хочу пить, наклоняюсь за минералкой к маленькому холодильнику под кулером и мгновенно распрямляюсь, услышав знакомый голос:

– Ты припозднилась, не побоишься потом одна-то?

Костя опирается спиной о станок у дальней стены и смотрит на меня. Я чувствую, как по телу бегут мурашки…

– Ты меня боишься, что ли? – с удовольствием в голосе интересуется он, пересекая зал и приближаясь ко мне.

– Еще не хватало…

Я делаю пару глотков минералки, она холодная, горло сразу перехватывает, кашляю.

– Аккуратнее, тебе нельзя холодное.

– С чего такая забота?

– А вот нравишься ты мне.

– Ну, еще бы!

– Знаешь, а ведь я понял – тебе с ним хорошо. Со мной так не было, – вдруг с тоской произносит Костя, забирая у меня бутылку, чтобы сделать пару жадных глотков. – Я смотрел на вас тогда, у него, и видел, насколько тебе в кайф с ним. Ты никогда не была такая со мной. Ты до меня снисходила, а ему отдаешься, вся отдаешься, и внутри, и снаружи.

– Видимо, дело в нем, да? – Я пожимаю плечами, хотя в душе удивилась наблюдательности. – Почему мне не было так с тобой?

– Я тебя давил. А он тебя чувствует, это видно.

– Почему Бог не дает понять очевидные вещи тогда, когда надо, правда? А всегда только в тот момент, когда уже поздно? – Я отпиваю еще глоток и смотрю в мрачное лицо Кости.

Я не чувствую к нему уже ни злости, ни обиды – вообще ничего. Я просто констатирую как бы со стороны: красивый мужик, такой красивый, что даже внутри становится больно. И все. Больше – ничего, как будто вот эти руки никогда не прикасались ко мне, эти губы никогда не целовали меня всю, как будто я никогда с ним не была. Надо же…

– Поздно? Зачем ты так говоришь?

– Ну, неужели ты не понимаешь, Костя, что я никогда не вернусь к тебе? Я никогда не уйду от него, если только он сам не прогонит.

– Дура ты.

– Возможно…

Я понимаю, что надо развернуться и уйти, не делать ему хуже и больнее, чтобы он, защищаясь, не сделал больно мне. Пора научиться ограждать себя от негатива, да…

Я ухожу молча, даже не оборачиваюсь, просто тихо сбегаю в кабинет и трусливо жду, когда Костя уйдет. Потом понимаю, что он не выпустит меня отсюда без продолжения, будет скандалить и вынимать душу. К счастью, есть запасной выход, им-то я и воспользуюсь, а с улицы позвоню вахтеру и попрошу запереть зал. Все просто.

Все-таки есть грань, за которую перешагивать нельзя. Даже не так – не нельзя, а невозможно. На это нет сил – ни физических, ни моральных. Он никогда не смог бы убить кого-то. Никогда, и, наверное, это к лучшему. Нежно целуя запекшиеся от крови губы очередной девушки, он про себя подумал – «живи, милая. Я ведь не Бог, чтобы лишать тебя жизни. У меня нет на это полномочий».

И это словно должно было служить ему своеобразным оправданием…

* * *

Воскресенье не задалось сразу, с самого утра. Мы тихо-мирно проснулись около десяти, прямо как примерные супруги, попили кофе и поехали покупать мне ноутбук поменьше и полегче. И что же обнаружилось прямо у подъезда? Да, все верно – припакованный «Фольксваген» Кости и он сам, спящий на разложенном сиденье. Маразм…

Джер помрачнел, скривился и что-то пробормотал, я, правда, не расслышала. Но до магазина мы ехали в гробовой тишине, и у меня было ощущение, что я должна чувствовать себя виноватой за то, что вытворяет этот придурок Костя. Джер, правда, ничего не сказал, но мне жутко не понравилось выражение его лица – оно делается таким мертвым, когда он сильно зол.

После получасового вояжа по магазину выходим с покупкой. Я даже забываю о том, что Джер сердит, так приятно делать себе именно такие подарки, как сама захочешь. Однако в машине Джер садится со мной на заднее сиденье, забирает коробку и, бросив ее вперед, сжимает мои запястья так, что становится больно:

– Что?

– О чем все-таки ты разговаривала с ним в клубе?

– Я рассказала тебе все до последнего слова. Отпусти, мне больно!

– Так же, как мне? Так же, как мне – когда я его вижу? – Джер смотрит мне в глаза, и я вообще не понимаю уже, что и кому должна.

– Джер… не надо… я клянусь, что не обманула тебя! Подумай сам: если я не могу даже слышать его голос по телефону, так стала бы вообще какие-то дела с ним иметь?

У Джера как будто пелена с глаз падает – он смотрит на свои ручищи, сжимающие мои запястья так, что уже проступают пятна, на меня, готовую заплакать, трясет головой и прижимает меня к себе.

– Прости, Лори, я что-то… больно? – Он гладит покрасневшие руки, целует их. – Я просто спятил, деточка. В самом деле, разве ты, если бы хотела, не нашла повода? Прости меня.

Он начинает как-то лихорадочно обнимать меня, целовать, бормоча извинения, и я понимаю, как сильно он переживает, как ему плохо оттого, что Костя снова возник в нашей устаканившейся было жизни. Я вцепляюсь в него, обнимаю и прижимаю к себе, глажу по лицу и шепчу на ухо:

– Джер… Джер, не надо… я не сержусь, я все понимаю. Ты только не обижай меня вот этим недоверием, ладно? Я тебе не вру – ты единственный человек, которому я не вру, понимаешь? Я все сделаю, что ты скажешь, все, что захочешь – ты только скажи… А хочешь, я его убью, а?

Джер пугается так, как будто я пообещала организовать покушение… ну, на президента Америки, скажем. Он трясет меня за плечи и шипит в самое лицо:

– Да ты что?! Спятила совсем?! А я?! Как ты можешь даже думать такое, не то что говорить?!

– Ну, все-все, я пошутила! Успокойся…

– Чтобы я больше не слышал от тебя таких глупостей!

– Да… я больше не скажу, не бойся… я просто не подумала, Джер…

– Ох, Лори… – выдыхает он, поглаживая меня по плечам. – С тобой не соскучишься…

…И только поздно ночью, лежа в руках уснувшего Джера, я позволяю себе подумать о том, что сегодня Костя весь вечер отсвечивал в клубе. Сбивал меня с настроя и мешал работать уже одним своим присутствием на балконе второго этажа, когда мы со Славиком работали с группой. Я путала шаги, Славик злился и орал, я огрызалась, он тоже… короче, урок мы сорвали.

– Сдурела, да? – поинтересовался мой нахальный молодой партнер, когда мы с ним поднимались в кабинет. – Ты что творишь-то? Как будто первый раз в пару встала!

– Так, все! Хватит! – не выдержав, взорвалась я. – Ты где взял моду повышать на меня голос? Кто ты такой, чтобы орать на меня?!

И Славик, смутившись, отступил назад, отстал…

Потом меня вывел Джер, приехавший за мной к дому около одиннадцати. Мы поехали к нему, как и договаривались, а там оказалось, что ужин Джер решил не готовить, забыв, что я в последний раз ела около часа дня, а потом работала. В итоге он на ночь глядя поехал в супермаркет, а я осталась сидеть в аське и трепаться с Геллой.

Джер вернулся поздно, почти в два часа – ближайший супермаркет оказался закрыт, и мой неуемный любовник рванул в центр. Я уже перехотела есть, но чтобы не обижать его, мужественно умяла салат и отбивную. Ну да, в два часа ночи – самое оно… Диета!

Ночью Джер как-то уж очень нехарактерно для себя обнимает меня. И я сквозь сон слышу:

– Если с ней что-то произойдет, я не прощу… никогда не прощу, не успокоюсь… не допусти этого, прошу… больше ничего не нужно, только не допусти этого – с ней…

Эта торговля с Богом мне непонятна – что может случиться со мной, когда Джер рядом? Глупости…

* * *

…Открываю глаза и не могу понять, где я. Страшно болит затылок, я пытаюсь поднять руку и не могу. Когда глаза открываются окончательно, я понимаю, что прикована за обе руки к чему-то, чего не вижу, потому что не могу повернуть голову. Темно… Страшно хочу пить. Пробую произнести хоть слово – и не могу.

С каждой секундой мне все страшнее и хуже. Хорошо, что глаза не завязаны, иначе вообще бы… Оглядываю помещение, и ужас сковывает меня по рукам и ногам, потому что я – в студии мерзкого Эдика, на той самой кровати, где в апреле лежала с Джером. И тут я вспоминаю…

Костя следил за мной в понедельник. Ехал на машине за автобусом, в котором я возвращалась с работы, и только присутствие соседки, которую я случайно встретила прямо на остановке, спасло меня – он не посмел… А во вторник я сильно задержалась в клубе… Когда вышла и завернула за угол, то получила удар по голове. Потом не помню ничего, кроме вот этого поганого подвала. В душе шумит вода… Господи, как мне страшно, ну, пусть это тогда будет все-таки Костя, а не Эдик, иначе мне точно грозит реанимация… Сколько времени, интересно? Если я не вернусь домой, то мать поднимет панику, я обещала, что позвоню, когда приеду… Правда, я предупредила ее, что это будет поздно. Господи, меня так не хватятся раньше завтрашнего обеда… Я понимаю, что паниковать нельзя – иначе рехнешься, но не могу справиться…

Мне немного легчает, когда я вижу Костю, выходящего из душа в полотенце вокруг бедер.

– Ну что, заинька? Видишь, как вышло? На уголовщину меня толкаешь…

– Дай воды.

– Да, сейчас… – Он приносит минералку, льет мне прямо в рот, я захлебываюсь, кашляю. – Зачем ты меня вынудила, а? Я ведь не хотел так по-скотски.

– Отпусти меня, Костя… будет только хуже…

– Да? Хуже? Кому?

– Тебе. Мне. Всем.

Он усмехается, начинает расстегивать мои джинсы, стягивает их, преодолевая сопротивление.

– Нет, родная, мне уже не может быть хуже. Ты ведь понимаешь, что то, что я сделал, – это статья, и не одна? Так уж я на всю катушку… чего ж зря-то…

– Костя… отпусти меня, пожалуйста… – Но он перебивает, зажав мне рот рукой:

– Как ты понимаешь, никакой Джер сюда не приедет. И ты моя, вот так!

Его руки двигаются по телу вверх-вниз, задирают трикотажную тунику, расстегивают лифчик. Господи, как я ненавижу его и как боюсь… Неужели у Джера не возникнет никаких предчувствий?

Все, одежды нет, мне страшно и плохо. А Костя спокойно рассуждает о том, как сильно любит меня, как ждал момента, когда сможет прикоснуться ко мне снова. Я уже абсолютно невменяема от ужаса, не понимаю ни слова, вижу и слышу только вот эти руки, двигающиеся по мне.

– Заинька… моя заинька, как же долго я тебя не видел… – Он касается губами груди, и я ору от ужаса. – Ну, что ты так реагируешь-то? – морщится Костя. – Заткну ведь рот, неужели не понимаешь? Давай по-доброму, а?

– Я не хочу! Я не могу, понимаешь?! Не могу!

– А, Джер, да? Ничего, мы ему не скажем.

– Костя… я не вынесу, ты обещал, что никогда больше – помнишь? – Я плачу, хотя и понимаю, что мои слезы для него сейчас самое высшее наслаждение. – Костя, пожалуйста…

– Не дави на меня. Я хочу, чтобы все было добровольно.

– Как?! Как – добровольно, если я лежу тут в наручниках?! Это – добровольно?!

– А ты по-другому не понимаешь. Ты не бойся – я помню все, чего ты не любишь, – кривится Костя, поглаживая меня по бедрам растянутых веревками в стороны ног. – Ты меня не хочешь совсем… совсем не хочешь… – И он вдруг резко наваливается сверху. Я задыхаюсь от боли и от собственного крика, и он морщится: – Ну, давай уже не будем переигрывать. Ты просто забыла, какой я, но ничего, это поправимо, Лор.

– Не надо… – выдавливаю я, но Костя не слышит. Или делает вид.

– Ну ты бы уже совсем расслабилась, заинька. Забыла меня, да?

Неужели это я так ору, даже уши закладывает… Господи, только бы больше никого, потому что Костя в таком состоянии что угодно может вытворить, в том числе и пригласить кого-нибудь поучаствовать – а что, запросто… Да что ж так больно-то, кажется, что внутри что-то лопнуло, как будто стекло разбилось и осколки впиваются всюду…

– Ну, все-все, нет меня уже, успокойся. – Он отваливается в сторону, ложится рядом со мной на кровать. – Вот скажи – зачем ты меня вынуждаешь все время? Разве нельзя по-человечески?

– Отпусти меня.

– Да что ты заладила-то одно и то же? Отпущу. Что у тебя за выражение лица, а? Ты меня боишься? – Он проводит пальцами по моей щеке, по губам, берет за подбородок и разворачивает так, чтобы видеть глаза. – А-а, я понял… Как же сразу-то до меня не доперло… Ты ж влюбилась, Лариска! Офигеть – в Джера! Это же надо…

Мне что-то совсем не весело… Болит все тело, сука, Костя, разве ж так можно?

– Да… ори, хорошо… – бормочет Костя, – наконец-то я настоящие эмоции вижу, а не твое ледяное лицо… супер, все супер, детка. Ну, ладно, отдохни, я покурю.

Берет ноутбук, заваливается напротив меня в ногах и начинает щелкать клавишами, одновременно прикурив сигарету. Я стараюсь не шевелиться, до того мне больно. Костя краем глаза следит за мной:

– Ух, как ты мне такая нравишься! Так и съел бы… Ну, где там твоя подружка, чего в аську не идет?

Вот урод – он еще и Гелле собрался рассказывать! Я плачу, уже даже не понимая, от чего – от того, что он делает со мной, или от того, что приятельница узнает об этом в онлайн-трансляции…

Видимо, Геллы нет, потому что Костя убирает ноутбук с недовольным выражением лица и тянется к наручникам:

– Сейчас… нет, ноги сперва, а то ты, сука, непредсказуемая…

Отвязывает-отцепляет, рывком ставит на ноги и волоком за наручники тащит к стене, в которую ввинчен крюк. Зафиксировав меня в рекордное время, он берет в руки ремень:

– Собираюсь наказать кое за что, наказать, поэтому буду бить, пока не отрубишься.

И я вдруг вижу, как на перемотке, чужой свитер с пятнами крови в его тумбочке с аппаратурой, опасный блеск в глазах, приступы немотивированной агрессии, неожиданные отлучки… Да ведь это же – он! Это же он – тот самый маньяк, которого столько времени ищут органы и даже мой собственный муж! Вот кто это!!! Но я не успеваю сказать ни слова – град ударов обрушивается на меня, и сознание довольно быстро мутится от боли.

Как он и обещал, я отключаюсь на какое-то время и прихожу в себя, когда на голову выливается неслабое количество воды. Спина болит так, словно с меня содрали кожу. Видимо, так и есть… Костя отставляет кружку и снова берет ремень. Я не могу даже попросить – рот по-прежнему заткнут кляпом. По свежим рубцам прилетает так, что перед глазами расплываются круги кроваво-красного цвета. Опять теряю сознание. Это повторяется еще раза три, может, больше – я сбиваюсь… Костя снимает меня, выдергивает кляп, толкает так, что я валюсь на пол:

– Даже не пробуй дернуться – точно насмерть запорю.

Я давлюсь слезами, болью… неужели это никогда не прекратится, господи? Прекращается – но на пять минут, волочет за собой, толкает на пол у кровати:

– Здесь лежать будешь. Я в душ.

Он уходит, а я роняю голову в коврик и плачу. Встать не могу – предусмотрительный Костя пристегнул наручник к ножке кровати. Сколько еще это будет продолжаться? Когда ему уже надоест, когда он устанет? Я боюсь не вынести… как страшно умереть вот так… Смотрю на ноги – на бедрах засохшая кровь, елки, это еще откуда? Пытаюсь рассмотреть, но не вижу, боль не дает повернуть голову, наклонить ее как-то. Пока не шевелюсь, ничего не болит, но, стоит только чуть сдвинуться с места, как где-то внутри что-то как будто рвется. Теперь я уже не сомневаюсь, что эти несчастные девушки – жертвы Кости. Я понимаю, что он вряд ли убьет меня, но это только хуже, наверное. Как жить после этого? Как?!

Он возвращается, снова свежий и готовый к продолжению. Я не вынесу больше…

– Скажи… – хрипло выдавливаю я. – Скажи… это ведь… это ведь ты… всех этих девушек, да?

Костя дергается, как от удара током:

– Что? Как ты… откуда?!

– Ты болен, Костя… – Мне трудно говорить, больно шевелиться, но одновременно я чувствую острую, щемящую жалость к нему, потому что хорошо понимаю, кто сделал его таким.

– Да, – вдруг спокойно говорит он, садясь рядом со мной на корточки, – да, ты права. Я болен. Ты знаешь, Лорка, сколько их? Я сбился со счета. И только ты – причина всего. Только ты, понимаешь? Ты не давала мне настоящей любви и нежности, ты не хотела быть покорной и мягкой. Я постоянно бился лбом в твое бетонное сердце. Лоб вдребезги, а ты даже этого не видела.

– Хорошо, пусть… пусть ты прав… но за что – они? За что – эти девушки?

– Мне нужен был кто-то, с кем я получу то, чего мне не давала ты. Я не убивал их, заметь!

Нашел, чем гордиться… Меня охватывает ужас и брезгливость.

– Лучше бы ты их убивал, Костя. И меня лучше убей тоже. Я не смогу жить с этим.

– Сможешь, – отрезает он, – сможешь и будешь. И спать со своим драгоценным Джером снова начнешь, и все пойдет, как шло. Я разрешу, не волнуйся. Но только уже на моих условиях, Лора. На моих! Ты слишком много знаешь.

– Убей меня. И все закончится.

Я прошу о смерти совершенно серьезно – понимаю, что не справлюсь, не смогу. Смотрю ему прямо в глаза и вдруг вижу минутное колебание, как будто Костя взвешивает мои слова. Я перевожу взгляд на ноги – по бедру течет кровь, снова течет, значит, все-таки что-то происходит, ведь не со спины же… Костя тоже видит кровь:

– О, елки! Это что еще? Ну-ка… – Он пробует поставить меня на ноги, но я охаю и сгибаюсь пополам, потому что в низ живота как будто ножом ударили, такая боль. – Ох ты… Поехали в больницу.

Он укладывает меня на кровать, кое-как стирает кровь, одевает меня и на руках несет в машину, не забыв прихватить мои вещи.

Дорога пустая, Костя несется, как на пожар… Я совершенно ничего не замечаю, вообще ни на что не реагирую. Не слышу, что он говорит мне, не помню, как заносит меня в приемное отделение, не понимаю, что говорит подошедшей медсестре. Отключаюсь на кушетке в пропускнике и открываю глаза, когда в кармане начинает вибрировать телефон. Я не соображаю ничего, да еще и гинеколог орет благим матом – мои джинсы из стальных превратились в грязно-кирпичные. Я успеваю ответить Джеру – а это он звонит – и попросить срочно приехать. Кто-то что-то говорит про спецсообщение, про полицию – я не понимаю, не могу осознать.

Джер приезжает как раз тогда, когда меня везут в кабинет. Там у гинеколога глаза делаются по пять рублей, это даже я вижу.

– Ты где была-то? – интересуется он, стараясь не сильно давить на живот, хотя от каждого надавливания – и я это чувствую – из меня не льется, а хлещет… – Лариска, да это ужас, там два здоровенных разрыва по задней и по боковой стенке! Ты чем занималась, а?!

Я бы сказала – чем, и даже – с кем, но не могу, все плывет. Я слышу, как он звонит в оперблок, как вызывает анестезиолога.

– Можно… там в коридоре человек…

Гинеколог оборачивается и нетерпеливо кивает:

– Сейчас позову. Согласие на операцию подписывай. И на переливание заодно.

– Я не могу остаться…

– Да я тебе сейчас по роже врежу, дура! – орет он. – Порвали до ушей, а она – не останусь! И так детей не будет уже, овца!

На крик появляется Джер. Я задираю голову и вижу, какое у него лицо…

– Доктор, а вы всегда так орете? – интересуется он, и гинеколог, оценив собеседника, умолкает, а потом говорит на три тона ниже:

– Ее в операционную возьмут сейчас, там два глубоких разрыва и кровопотеря.

– Я понял. Можно, мы три минуты переговорим?

Доктор уходит, а Джер, взяв меня за руку, спрашивает:

– Только одно слово – да или нет?

Я молчу… я не могу объяснить себе, что мне делать. Я знаю, что если скажу «да» – он поедет и убьет Костю. Если скажу «нет»… то, значит, я сама – сама! – этого хотела…

– Лори, я все равно узнаю. Да я и так знаю. Но хочу услышать от тебя.

– Джер… я не могу… – Я начинаю плакать. Я прекрасно понимаю, что опять не будет никакой полиции, потому что я не смогу проходить все эти экспертизы, не смогу давать показания, не смогу говорить с кем-то на эту тему. Просто не смогу. Я слишком хорошо помню девочку, которая после подобных следственных процедур выбросилась из окна – не вынесла унижений, которым подверг ее не насильник, а судмедэксперт и следователь. Она выжила, но осталась инвалидом. Она моя соседка…

Джер держит мою руку, гладит меня по волосам:

– Лори… я обещаю тебе, что полиции не будет.

Я знаю – он не врет мне…

– Да…

Он целует меня, вытирает пальцем слезы:

– Ты хочешь что-нибудь?

– Нет…

– Я тебя буду ждать. Здесь.

– Не надо…

– Лори – нет!

Спорить бесполезно… Он провожает каталку до лифта и машет мне…

Первое, что я вижу, когда открываю глаза среди ночи в темной палате, – это Джер, привалившийся к стене. Он сидит на стуле, опирается плечом о стену и дремлет. Страшно пересохло во рту, это от наркоза, но пить нельзя, можно только губы смочить. Я не могу дотянуться до тумбочки, на которой вижу минералку. На животе лежит пузырь со льдом, в левой руке, привязанной за запястье к раме кровати, торчит игла, от которой тянется трубка системы для переливания. На стойке – пакет с остатками крови, рядом – такой же, но пустой. Мозг, все еще кайфующий от наркоза, все-таки прикидывает: перелили около восьмисот граммов, прилично. Зачем мне эти подсчеты только, вот что интересно… Надо позвонить домой, соврать что-то матери и обеспечить алиби… сколько времени, кто бы сказал…

Джер открывает глаза и сразу вскакивает, заметив, что я уже не сплю:

– Лори! Господи, детка, ну, ты как?

– Сам видишь… дай мне попить.

– Нельзя. Сейчас, погоди… – Он берет марлевую салфетку, смачивает минералкой и кладет мне на губы. – Вот так… – Осторожно взяв мою руку, он подносит ее к своему лицу, прижимает к щеке. – У тебя температура, что ли? Горячая вся…

– Бывает… после переливания… – бормочу я. – Джер…

– Не надо, а? – перебивает он, сразу поняв, что я хочу сказать. – Я не желаю обсуждать это. Если ты собираешься оправдываться, так не будь дурой – я прекрасно знаю, на что может пойти охреневший мужик и что может противопоставить ему женщина. Так что успокойся, я ни на секунду не подумал, что ты оказалась у него сама, по своей воле. Иначе не лежала бы сейчас тут. Меня другое поразило… Он не побоялся сам тебя в больницу привезти – знал, что ты его не сдашь. Слишком хорошо он тебя изучил, Лори. Ты ведь ничего не скажешь дознавателям, ведь так?

Я плачу. Джер присаживается на корточки около кровати, прячет лицо у меня на плече и бормочет что-то на ухо. Я не понимаю слов, но чувствую, что он меня уговаривает, как ребенка. Проваливаюсь в сон так же неожиданно, как и проснулась.

Утренний обход застает нас в обнимку, и Джер, увидев толпу врачей, моментально встает и выходит из палаты. Заведующая отделением выслушивает отчет оперировавшего меня врача, качает головой и, когда все выходят, задерживается и спрашивает:

– Похоже на изнасилование, ведь так?

– Я не хочу это обсуждать.

– Ну, дело твое. Имей в виду: после таких травм не рожают. И даже не то что не рожают – выносить не могут.

– Мне все равно нельзя.

– Да, я помню – почка, опухоль. Ладно, лежи, отдыхай. К обеду посмотрю, что там у тебя, если нормально – отпущу завтра домой, но на строгий постельный, поняла?

– Да…

Она выходит из палаты, невысокая, со старомодной прической, прямая и такая уверенная в себе и в своем профессионализме, что даже мне уже кажется, что я зря не сказала…

Возвращается Джер, садится на стул и снова берет меня за руку.

– Ты на работу не поехал?

– Не сдохнут без меня. Ты бы позвонила своим, Лори.

– Да, сейчас… Только сначала я Славику позвоню, мне ведь нужно алиби…

Звоню и без всяких выкрутасов говорю, что вчера на работе у меня якобы началось кровотечение, и он меня увез в больницу. Славик не спорит – мы с ним прикрываем друг друга довольно часто, в основном – я его. Потом звоню маме. Она сразу ударяется в панику, но я успокаиваю, говорю, что меня отпустят завтра и приходить ко мне не надо, я в порядке. Сомневаюсь, что ее это удержит…

Убираю телефон, и Джер недовольно произносит:

– Не торопилась бы ты домой, дорогая. Полежи пару дней, ничего не случится. Все-таки это не насморк, Лори.

– Там будет видно, – уклоняюсь я. – Ты не представляешь, как мне больно на спине лежать…

– Помочь повернуться?

– Да, помоги.

Он осторожно поворачивает меня на бок, заходит за спину, задирает больничную рубашку и матерится:

– Да… мать-мать! Там ведь живого места нет… Чем он тебя?!

У меня непроизвольно кривится лицо:

– Сначала ремнем вроде, потом не помню. Я отключалась несколько раз, даже не знаю…

Джер аж стонет от злости, и, когда он возвращается на стул, я вижу в его глазах что-то нехорошее, даже страшное. Мне нельзя отпускать его, я это понимаю, иначе он наломает таких дров, что я буду чувствовать себя виноватой всю оставшуюся жизнь. Но самое страшное даже не это, а то, что открывается дверь палаты и появляется Костя… Я ору от неожиданности, а Джер, вскочив, хватает его за борта халата и втаскивает внутрь, замыкая дверь.

– Не надо! – прошу я, пытаясь сесть, но не могу – сразу больно и внизу, и на спине. – Джер, не надо!

– Лори, не лезь, хватит! Это уже не твое дело!

Костя молчит, только мотается в руках Джера, как тряпичный клоун-марионетка… у меня есть такой…

– Может, мы не будем тут, при ней?.. – выдавливает он наконец. – Поедем, поговорим вдвоем.

– Поговорим?! О чем? О чем я должен разговаривать с тобой – когда вот, – Джер кивает в мою сторону, – когда она тут – такая, а? Сука, молись, что вчера успел свалить!

– Поедем, Джер, пожалуйста… мне надо поговорить, иначе…

– Что?! Что – иначе?! Иначе опять съедешь с катушек и еще кого-нибудь уделаешь?! Может, хватит уже, пора сдаваться, а?!

– Я никогда… ты же знаешь, с ней я держал себя в руках… просто… просто она – моя, Джер, – бормочет Костя, и я вижу, как по его щекам текут слезы. – Я не могу ни с кем, понимаешь?

Джер трясет его так, что мне кажется, еще секунда – и Костя распадется на запчасти – руки-ноги-голова-туловище…

– Тварь, сука, еще только раз я тебя увижу в пределах километра от нее – и ты труп, Костя! Я не шучу. Поехали, пороемся в твоей башке. Выйди, я сейчас… – Он выпускает халат Кости, и тот бредет к двери, оттуда оборачивается, смотрит на меня. Я закрываю глаза, чтобы не видеть…

– Да, Джер… ты даже за Светку не разбирался со мной…

– За Светку – не разбирался. А за Лори порву, понял? Выйди.

Когда дверь хлопает, я осторожно открываю глаза – Джер сидит на краю кровати. Наклонившись, целует меня в губы:

– Ты полежишь пару часиков одна? Просто поспи – или ноутбук тебе дать?

– Джер, не надо, не трогай его…

– Лори, я сказал уже, не лезь! Я сам решу, кого мне трогать, а кого нет.

– Я боюсь за тебя.

– За меня? – удивленно тянет Джер, который, кажется, ожидал услышать совершенно не такой ответ…

– Да, за тебя! Ты натворишь глупостей, и я буду мучиться, зная, что это я тебя не остановила.

– Лори, деточка, да ты что?! – смеется он, осторожно обнимая меня. – Даже не забивай голову. Я приеду к тебе через пару часов, обещаю. Хорошо? Ты меня будешь ждать?

– Я тебя всегда жду…

– Ну, вот и отлично. На тебе твою игрушку, почитай что-нибудь. Или с кем-нибудь поболтай. Все, я скоро.

Он снова целует меня и уходит. На душе у меня неспокойно и тревожно…

Срываюсь я после визита дознавателя. Разумеется, спецсообщение ушло сразу же, и вот рядом со мной на стуле сидит молодой человек в белом больничном халате на плечах. Как же мерзко, господи… И почему на его лице такая едкая ухмылка, какое-то почти нездоровое любопытство? Почему я должна выкладывать какие-то подробности, о которых мне хочется забыть как можно скорее?

– Я ничего не помню, – говорю твердо, но он, кажется, не верит.

К счастью, в палату заглядывает оперировавший меня Димка и, заметив выражение моего лица, вмешивается:

– Оставили бы девушку в покое, она без сознания провела довольно много времени, не все может помнить, это бывает.

Я на самом деле не помню каких-то моментов – сознание теряла несколько раз. Дознаватель уходит, а следом за ним ухожу и я – нет сил выносить сочувствующие взгляды персонала.

Дома я валюсь на диван, не имея даже сил стянуть грязные джинсы, и почти тут же звонит Джер, вернувшийся в больницу и не обнаруживший меня в палате.

– Я дома… – кажется, я сказала это таким тоном, что у него случилась паника.

Он буквально прилетел, а не приехал. Я уже переоделась в халат и снова улеглась на диван, но пришлось доковылять и открыть дверь. Джер на пороге схватил меня за плечи и заорал:

– Да что ж ты делаешь-то со мной?! У меня руки-ноги отнялись, когда я тебя в палате не нашел!

– От этого не умирают, Джер…

– Очень смешно! Прямо Клара Новикова! Ну-ка, марш в постель!

– Пожалуйста, не ори – у меня соседи…

– Вот на кого мне положить совсем – так на твоих соседей! – сообщает он, вешая куртку в шкаф. Я вдруг вижу сбитые костяшки на пальцах…

– Джер, – начинаю я подозрительно, но он резко поворачивается и прикладывает палец к моим губам:

– Т-с-с! Молчи. Когда я сочту нужным, я расскажу тебе сам. Не раньше. Иди в комнату и ложись в постель.

Я ухожу, подчинившись. И он на самом деле рассказывает мне – ночью, когда мы лежим в постели, и он обнимает меня двумя руками, прижав к себе.

– Он ведь болен, Лори, ты разве никогда не замечала этого? Болен достаточно серьезно. Я давно знаю про эти его наклонности, он с детства таким был – если ввязывался в драку, то лупил до тех пор, пока кровь не начинала хлестать. Когда постарше стали, все продолжилось. Идею с фотографией я ему подал, чтобы как-то отвлечь. Но потом появилась ты – и все. Я понял, что непременно произойдет что-то. Боялся, что Костя не справится с собой. И видишь, когда прорвалось все – в тот момент, когда он потерял тебя. Я только не пойму: ты-то как не видела, что он временами просто опасен?

– Я была к нему очень привязана, Джер… очень. В юности я его любила сильно, а он не замечал, что ли.

– Нет, Лори. Он замечал. И боялся, что не справится с тобой, с собой. Не мог ответить тебе тем же, боялся ответственности, это он мне сам сказал. А потом ты вышла замуж. И Костя понял, что потерял тебя как женщину. И решил, что должен сохранить хотя бы как модель.

– Что за бред? Я все время была с ним, с маленьким перерывом года в три…

– Ты принадлежала уже не только ему. И даже не столько ему.

– Джер… что ты с ним сделал, а?

– Не бойся, детка, я его не убил.

– Джер!!!

– Ну, что ты орешь-то сразу? – смеется он, чмокнув меня в нос. – Подобное лечится подобным – знаешь, кто сказал?

– Древние греки говорили…

– Ну вот.

– Ты что – порол его?! – Я от удивления даже забываю, что у меня болит живот, сажусь и сразу кривлю лицо. – Ох, черт, как больно…

– Ну что ты дергаешься? Ложись. – Джер мягко укладывает меня обратно, кладет руку на живот. Я замираю, и через пару минут мне становится легче. – Да, деточка, порол кнутом, аж кожа летела. Но это, поверь, самый лучший способ. Это всегда ему помогало, ты не знала?

У меня сносит голову… Я даже подумать не могла, что Костя… что он… и тут меня осенило: а ведь вот откуда появились рубцы на спине, о которых я как-то спросила! И Костя отсутствовал дома неделю… А Джер продолжает:

– Он всегда ездил ко мне в Иркутск за этим. А тебе врал небось, что квалификацию повышает? – хохочет он. – Ну да, и это было – учил я его кое-каким штучкам. И в один из приездов он мне рассказал про тебя и показал фотографии. Лори, я, прости за подробность, прифигел. Никогда не думал, что смогу возбудиться от картинки. Пока он мне снимки не показал, я не особенно верил его рассказам, думал, так – фантазирует. Но все оказалось еще круче.

– Так ты, что же, знал, что будет так, как вышло?

– Нет. Но я мучительно хотел этого, так сильно хотел, что даже решился на переезд сюда, поближе к тебе. Я чувствовал свою вину и обязан был тебя вытащить из этого так или иначе.

– Да-а… – еле выговариваю я после паузы. – Вот это номер… А с рукой-то что? – Я вожу пальцем по сбитому кулаку, и Джер снова усмехается:

– А это у меня нервы сдали, ударил в стену как раз на уровне его лица. Знаешь, он ведь даже глаза не закрыл, хотя кулак-то ровно в морду летел, если бы ударил – сломал бы и нос, и челюсть.

– Это странно… он обычно очень аккуратен в отношении себя. И все равно у меня в голове не укладывается, Джер… Как так, а?

Он гладит меня по голове, осторожно перемещает руку по животу, жарко дышит в волосы. Я слышу, как вздрагивают пальцы, как колотится сердце. Джер волнуется? Это новость…

– Вот так, Лори, вот так… Человек выбивает свои проблемы.

– Но почему с тобой? Почему ты?

– Ты ревнуешь?

– Еще не хватало!

– Ну, все-все, не обижайся, моя девочка! Ты у меня самая лучшая, никто не заменит, а уж тем более – какой-то там Костя, – смеется Джер и вдруг становится серьезным: – Я хотел поговорить с тобой вот о чем. Меня пугает в тебе то, что ты – классическая жертва. Просто хрестоматийная. Это очень страшно, Лори, ты постоянно вызываешь желание причинить тебе если не боль, то хотя бы просто моральный дискомфорт.

– Это глупости… – Но он перебивает, закрыв мой рот огромной ладонью:

– Нет. Я говорю, что вижу. И Костя слетает с катушек как раз поэтому. При всей твоей внешней стервозности и жести внутри ты очень мягкая и ранимая. И хочется разбить этот твой панцирь и добраться до розовой сердцевинки.

– Джер…

– Лори, ты можешь помолчать? Я тоже это увидел, сразу же, в первую нашу встречу. И потом, во второй приезд – ты помнишь, что я сделал с тобой? Мне до сих пор жутко и стыдно. Но, наверное, именно тогда я и понял, что только я смогу тебя уберечь, потому что ты настолько мне тогда доверилась. Ну, ты понимаешь теперь, что я ни разу тебя не обманул? Что я сделал все, чтобы быть с тобой? И только вчера вот облажался, ослабил контроль – и Костя сорвался. За это мне вообще прощенья нет.

– Перестань! Невозможно контролировать больного…

– Да, кто бы знал… Он мне так и сказал: мне было нужно, чтобы меня остановили, чтобы кто-то сказал: Костя, ты идиот, прекрати. – Джер обнимает меня еще крепче. – Люблю тебя, Лори. Ты знаешь, как я тебя люблю?

– Знаю…

И я даже не интересуюсь, что случилось с Костей дальше. Мне кажется, что все произошедшее – просто дурной сон с кошмаром, который закончился с приходом утра.

Но оказывается, что не так просто выкинуть все из головы… Я глодаю себя два дня, обсасываю каждую косточку, как маньяк-людоед. Я пытаюсь понять, почему именно со мной, что такого во мне, что я так попадаю. Джер наблюдает за этим процессом и не выдерживает. Вечером усаживает меня в кресло, сам садится напротив и начинает:

– Смотри в глаза. И отвечай, не задумываясь. У тебя болит что-то?

– Да.

– Ты думаешь об этом?

– Нет.

– Ты думаешь о том, что сама виновата?

– Да, но…

– Так, без «но». Ты думаешь, что могла бы сопротивляться?

– Нет.

– Ты считаешь себя грязной?

– Я бы сказала еще грубее…

– Не надо. Так да или нет?

– Да…

– Тебе кажется, что я стал относиться к тебе иначе?

– …

– Лори, ну? Что ты, как ребенок, отвечай, я же не из любопытства спрашиваю.

– Да…

– Ты сама понимаешь, насколько не права?

И я не выдерживаю, вскакиваю, забыв о боли в животе, начинаю истерично орать:

– Что ты тут устроил мне?! Я на допросе, что ли?! Так расслабься – я уже прошла через это! Какого хрена еще и тебе-то надо?! Да – я думаю, что ты теперь относишься ко мне по-другому, да, я считаю, что во всем виновата сама, да, насилуют тех, кто сам подставляется, да, я кажусь себе использованной, бэушной – какой хочешь! Все?! Я ответила на твои вопросы?!

Джер все это выслушивает молча, ни один мускул на лице не шевелится. Потом встает, подходит ко мне вплотную и неожиданно берет на руки, вжимает лицом в синюю майку:

– Господи, Лори, какая ты дурочка! Ты же вот-вот совсем сломаешься, неужели не чувствуешь? Ты живешь одними нервами, так ведь невозможно. Ну расслабься ты хоть со мной! Мне все равно, понимаешь? Мне безразлично, что произошло, – в том смысле, что на мое отношение к тебе это никак не влияет. Я тебя люблю совершенно так же. Я готов ждать, пока ты хоть чуть-чуть придешь в себя, но хочу, чтобы этот процесс не затягивался, понимаешь? Чем сильнее ты погружаешься в свою боль, тем дольше потом будешь возвращаться обратно, – это ведь так очевидно! Я не могу видеть, как ты убиваешь себя, Лори…

Я всхлипываю и киваю. Да, мне очевидно, очевидно, что он снова прав, что он намного умнее и сильнее меня, а я выгляжу истеричной дурой… Но я так устала быть сильной и умной, так устала решать все самостоятельно, тащить на себе, что уже не могу не уцепиться за возможность не делать этого хотя бы сейчас, с ним, в такой ситуации. Потому что окружающие уже привыкли – Лариса сильная, она вывезет, и другую Ларису они уже не хотят, не принимают. И только Джеру я нужна вот такая – похожая на растекшуюся лужу… Господи, как же мне плохо… И я вижу, что Джеру не лучше, чем мне. Я не знаю, что мне сделать, чтобы ему стало хоть немного легче, потому что мне невыносимо видеть, как он мучается из-за того, что не оказался рядом в нужный момент.

* * *

Сашка вернулся из командировки и, разумеется, сразу заметил, что со мной не все в порядке. Я, как могла, маскировалась, носила дома спортивный костюм и старалась больше времени проводить в постели, объясняя это последствиями недавнего лечения. Но по лицу мужа видела – не верит. Рассказать же ему все сил не было. Как не было и мужества… Я прекрасно знала, что Саша не поймет, не станет разбираться. Я учла все, кроме одного…

Через несколько дней после возвращения он приехал домой раньше обычного, долго плескался в душе, а когда вышел, огорошил меня известием.

– Помнишь, я тебе про маньяка рассказывал?

Внутри у меня что-то гулко ухнуло.

– Повесился он.

– Что?!

Саша как-то странно на меня посмотрел, потом сел рядом на кровать, взял за руку и будничным тоном заявил:

– А ведь я тебе давал шанс самой признаться, помнишь?

– Ты о чем?

– Может, хватит?

– Я не понимаю…

– Не понимаешь, значит? Ну-ну…

Он вышел из комнаты и вернулся с кейсом, в котором обычно хранил бумаги, раскрыл его и вывалил содержимое прямо мне на колени:

– Ну, тогда смотри внимательно. Может, поймешь!

Это оказались фотографии, вернее, их ксерокопии, черно-белые листы, на которых была я. Я настолько растерялась, что даже не могла заставить себя взять одну из них в руки, так и сидела среди собственных изображений, не шевелясь и не говоря ни слова. Сашка меж тем выхватил один из листов и сунул прямо мне в лицо:

– Что, дорогая, славы хотелось? Мировой известности? Чиччолина нашлась!

– Какое отношение это имеет к маньяку? – только и смогла выдавить я, и Сашка взорвался:

– Хватит! Хватит врать! Это ведь факты! Как и вот это! – Он нервными движениями расшвырял по кровати листы и нашел что-то вроде письма, сунул мне: – Читай!

Я пробежала глазами первые строки и все поняла. Это было прощальное письмо Кости, вернее, его копия. В нем он перечислял все случаи нападения на девушек и последний, тот, главной героиней которого была я. Мое имя и фамилия, выписанные плохим врачебным почерком.

– Ну?! Это освежило твою память, дорогая? – зло спросил Саша, поняв, что я увидела то, что он хотел.

– Да.

– И что? Что ты теперь скажешь?

– Ничего не скажу. Это все правда. Но я не знала, что это – он.

– Не знала?! Ты – не знала?! Ты, тварь, спала с ним столько лет, снималась у него в этих порноисториях – и не знала?! – Голос мужа сорвался почти на визг, и я вместо стыда или раскаяния вдруг ощутила такое отвращение к Сашке, что стало трудно дышать. – Тварь! – Он изо всей силы ударил меня по щеке, разбил губу. – Повезло твоему подонку, что сам в петлю залез, иначе его даже до суда не дотянули бы! Я собираю вещи и ухожу. Больше не смей впутывать меня в свои игрища! Живи, если сможешь – после всего этого. Хотя на твоем месте я бы из окна вышел.

Ровно через полчаса за ним закрылась входная дверь. Все. Даже мертвый, Костя ухитрился отомстить мне.

Я просидела в кровати среди кучи черно-белых изображений больше часа, даже не заметив, что по-прежнему сжимаю в руке прощальное признание Кости. В какой-то момент меня охватило абсолютное равнодушие ко всему, что произойдет дальше. Я понимала, что теперь мне уже не удастся избежать общения со следователями, мне нужно будет давать показания, что-то говорить, рассказывать… Но сил на это у меня не осталось.

Сбросив все на пол, я ушла в кухню, достала из аптечки все имевшиеся там снотворные таблетки, выдавила их в блюдце. Зачем-то пересчитала – оказалось двадцать семь штук. Я налила воду в стакан, села за стол, закурила сигару и уставилась в блюдце. Да-да, сейчас докурю – и…

Он почувствовал странную боль в области сердца – давящую, мешающую дышать. Машинально расстегнул воротник рубашки, и референт обеспокоенно спросил:

– Евгений Васильевич, с вами все в порядке?

– Со мной… да, со мной в порядке…

Внезапно он сорвался из-за стола и побежал к выходу, сорвав по пути с вешалки пальто.

Пробка… огромная пробка в том месте, где их в принципе никогда не бывает, ну надо же! В висках от напряжения стучали молотки, он никак не мог сосредоточиться, только чувствовал: надо что-то предпринять. Рванул прямо по тротуару, отчаянно сигналя редким прохожим.

Вот и знакомый двор, и подъезд. Он не стал дожидаться лифта, побежал вверх по лестнице, изо всех сил ударил плечом в дверь – она оказалась открыта. Он метнулся в спальню – кровать была пуста, и только на полу валялись какие-то листы. Он поднял один…

– Лариса!!! Лори, где ты?!

– Что ты кричишь? – раздался спокойный холодный голос из кухни. – Я здесь.

Он побежал на голос – она сидела за столом, курила сигару и улыбалась отстраненной, чужой улыбкой. Он увидел перед ней блюдце с таблетками, смахнул его на пол и растоптал осколки и белые «пуговки»:

– Ты что?! Как ты могла?! Как посмела?!

Она смотрела на него насмешливо, выпуская струйки дыма ноздрями:

– Совсем сдурел? Да, я хотела. Но потом поняла – а нет уж! Получится, что он добился того, чего хотел, – чтобы я осталась с ним. А я не останусь. И жить буду. Просто потому, что я сильнее. И у меня хватит мужества признать свои ошибки и начать жить заново.

Он сгреб ее в охапку и прижал к себе:

– Лори, выходи за меня замуж.

– Нет.

Ответ прозвучал для него слишком неожиданно и резко, и она поняла ошибку, обняла за шею и прошептала на ухо:

– Не сердись. Я просто не могу – сейчас. Все так сложно… Костя повесился, Сашка ушел… Мне нужно время. А потом, если ты не передумаешь…

Он медленно кивнул и поцеловал ее.

Я отказалась выйти за Джера замуж. Пока – отказалась. Мне еще предстоит столько всего пройти, и я должна сделать это сама, без чьей-то помощи. Я должна пережить и прожить этот отрезок жизни самостоятельно. И когда пойму, что смогла, непременно приму его предложение. Думаю, что у нас все получится…

Примечания

1

Ольга Пряникова.

Content

Марина Крамер
Все оттенки желаний

Примечания