Елена Логунова

12 невест миллионера

Я уснула в четыре, а она позвонила без четверти шесть.

– Здравствуйте, Татьяна Ивановна! Извините, что звоню вам так поздно…

– Рано, – поправила я, проглотив ругательства.

– Зря проглотила: с ругательствами было бы доходчивее, – пробурчал мой внутренний голос.

Вообще-то голосов этих у меня два, я называю их обладательниц Тяпа и Нюня. Первая – воплощение отваги и не всегда здорового авантюризма, а вторая – похвально добронравная тихоня и рохля. Они мне заменяют воображаемых друзей – примерно как Карлсон у Малыша.

Не подумайте, я не сумасшедшая! Просто в детстве родители и бабушки с дедушками так активно меня опекали, что у меня не было никакой возможности проявить себя особой самостоятельной и дерзкой. Вот тогда я придумала себе Тяпу. А Нюнечка… Нюнечка была идеалом моих заботливых родственников и осталась во мне с тех самых детских лет.

На сей раз Тяпа была права: без ругательств телефонная собеседница не поняла ни моих слов, ни моего настроения. Вибрирующим голосом, с нарастающей нервозностью, она продолжила:

– Случилось ЧП! Пропал мой товарищ, московский журналист!

– Простите, уважаемая! – перебила я, все еще сдерживаясь. – А я-то тут при чем?!

– Так ведь в справочнике для участников конференции написано, что вы отвечаете за работу со СМИ!

– Но не в таком же широком диапазоне!

Мы с Тяпой возмущенно фыркнули. Нюнечка страдальчески вздохнула.

В мои обязанности действительно входила организация работы акул пера. Однако та конференция, ход которой освещала почти тысяча журналистов, торжественно закрылась вечером, и я уже была вправе перейти от узкопрофессионального трудового подвига к широкомасштабным нетрудовым.

– Сколько лет этому вашему, пропащему?

– Тридцать, а что? Да это неважно! Важно, что в два часа ночи он ушел из ночного клуба «Снежинка» и до сих пор не вернулся в отель!

Я глубоко вздохнула. Потом медленно, с шипением, выдохнула сквозь зубы и плюнула в собеседницу ядом:

– Значит, тридцатилетний мужик, находясь в командировке в Сочи, после общего банкета ушел в одиночное плавание, и это, по-вашему, повод бить тревогу?

– Так ведь у нас с ним в десять утра самолет! Вот я вам и сигнализирую!

– Девушка, милая! Зачем мне сигнализировать? Я же не полиция! – проникновенно сказала я.

– В полиции со мной даже разговаривать не стали! Там бросили трубку! – слезливо пожаловалась милая, но несносная девушка.

Мое отражение в сумеречном зазеркалье покачнулось и мучительно зевнуло. В этот момент я, как никогда прежде, хорошо понимала нашу полицию. Телефонную трубку хотелось не просто бросить, а зашвырнуть с балкона восьмого этажа в пучину моря. И чтобы поглубже!

– Поэтому, пожалуйста, позвоните им вы! – попросила плаксивая приставала.

Я вздохнула, всколыхнув тяжким вздохом занавеску:

– Девушка, да вы представляете, что мне там скажут?

– Тогда позвоните в ФСБ!

– Девушка! Вы НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ, что мне скажут в ФСБ!

– А к кому же тогда надо обратиться?! – Голос в трубке превратился в визг и ушел в ультразвук.

Я поморщилась, потерла ухо и посмотрела в потолок.

Он был белый, как снег. Это подарило мне подсказку:

– Девушка, а вы попросите Деда Мороза! Пусть он вручит вам вашего потерявшегося друга в качестве досрочного новогоднего подарка!

– Вы с ума сошли? – тяжкое подозрение увело голос в трубке в глубокие басы.

– Да нет, наоборот! – хмыкнула я.

В мозгу у меня просветлело.

Делегация от одной северной российской территории в качестве рекламной приманки для журналистов приволокла с собой на конференцию в Сочи Деда Мороза. Идея оказалась весьма неплохой – я отметила это с особым удовольствием, так как организаторы флешмоба предварительно спросили у меня совета. А я сказала, что будет классно, и вот, пожалуйста, – не ошиблась.

Подсмыкивая подол облегченного летнего «форменного» одеяния, белобородый Дед с посохом в руках полдня таскался по пляжу, позируя перед камерами, фотографируясь с народом и терпеливо мотая на седой ус детские и взрослые просьбы и пожелания.

Я, кстати, тоже не удержалась и с подачи безнравственной Тяпы попросила доброго Дедушку подарить мне разовую порцию счастья в личной жизни. Небольшую такую. Легкоусвояемую.

Хм…

Я извлекла заострившийся взор из туманных глубин мутного гостиничного зеркала и перевела его на кровать.

Относительно небольшая и легкоусвояемая порция счастья в личной жизни тихо сопела в подушку.

Я аккуратно выключила отчаянно взрыдывающий мобильник и сосредоточенно потрясла мускулистое плечо:

– Эй, как там тебя…

– М-м-м-му, – невнятно отозвалось «счастье».

– Му-Му так Му-Му, – сговорчиво согласилась я. – Слышь, Му-Му? Ты не помнишь название того ночного клуба, где мы с тобой познакомились? Это, часом, не «Снежинка» была?

– Угум, – эта интонация-модуляция определенно была положительной.

– А ты – журналист из Москвы, да?

– М-м-м-да-м-м…

Так.

Я секунду подумала и включила лампу. Сонное счастье протестующе застонало, но мне необходим был свет, чтобы найти записную книжку, а в ней – нужный телефон.

– Алле, девушка? – я позвонила на последний входящий номер. – Запишите телефончик. Плюс семь…

– А там… кто ответит? – плакса перестала реветь: обнадежилась.

– Да Дед Мороз, кто же еще! Объясните ему ситуацию, попросите к девяти утра вернуть вашего мужика в отель, и добрый Дедушка все устроит. Скажете – от моего имени, мол, просите!

Я не зря уже много лет курирую СМИ – непререкаемые командные нотки в голосе выработались.

– Хорошо, – растерянно пролепетала плакса, и ее голосок уступил место длинным гудкам.

Не теряя времени, я быстро настучала на кнопочках нужный номер из записной книжки и, дождавшись, когда в трубке прорежется сонный голос пресс-секретаря делегации северорусской территории, четко и внятно сказала:

– Здравствуй, Дедушка Мороз, борода из ваты!

– Это хто?! – хрипло изумились в трубке.

– Это я, ваш добрый ангел!

– Это ты-то – ангел?! – хрипы в трубке окрепли: меня узнали.

– Ну, ангел, не ангел…

Я коротко оглянулась на разворошенную кровать и вернула голосу чудодейственные командные нотки.

– Ты не ори, ты сначала послушай! Я вам с Дедом Морозом шикарный пиар организую! Сейчас тебе позвонит одна московская журналистка, у нее к Дедушке будет деликатная просьба. Выслушай, не перебивая, и обещай, что непременно исполнишь! А с журналистки за это потребуй хвалебную публикацию в федеральном СМИ!

– Публикация – это здорово, но ведь мы чудес не делаем, – засомневался мой собеседник.

Я вздохнула:

– Это ВЫ чудес не делаете, а МЫ – запросто! И днем, и ночью… Короче, твое дело – поговорить с милой девушкой, а потом ложись спать, не тревожься, утро вечера мудренее.

Я выключила мобильник и обменялась понимающим взглядом со своим отражением в зеркале.

– Не слишком ли много ты работаешь? – сочувственно спросило оно меня голосом Нюни.

– Нормально, – мужественно ответила я. – Мы ж рождены, чтоб сказку сделать былью!

И вернулась в постель.

На часах было только шесть с минутами, и до девяти утра «переходящий подарок» от Деда Мороза по праву считался моим.

Звуки были душераздирающими.

Спросонья Афанасий подумал, что старушка соседка окончательно спятила и безжалостно терзает виолончель.

Воображение крупным планом нарисовало ему скрюченные артритом пальцы с желтыми ногтями, и в немелодичном завывании отчетливо прорезался скрежет. Потом к нему добавился мягкий стук, и тогда он вспомнил про кота, которого с вечера запер в ванной.

Кот рвался наружу, царапал дверь и орал, точно эстрадный певец Сергей Пенкин, занесенный в Книгу рекордов Гиннесса как обладатель голоса с неповторимым по своей широте диапазоном.

Афанасий вспомнил, что Пенкин берет более четырех октав, но голодный кот «развернулся» куда шире. Имело смысл и его занести в Книгу рекордов Гиннесса. Или в какое-нибудь другое, очень отдаленное место, откуда шедеврально голосистый кот не смог бы вернуться домой. Хорошо бы в глухую лесную чащу!

Афанасий дико устал быть хозяином этого талантливого и невыносимого, как все звезды, животного.

Кот был угольно-черным, и назвали его, естественно, Пиаром.

Тощего брюнетистого зверя с глазами бессовестного пройдохи и шрамом через всю морду три дня тому назад притащила ему Эмма. Откуда взялось это сокровище, Афанасий еще не выяснил, но подозревал, что не одна секретарша, а все его креативные работнички в полном составе потрудились с проведением расширенного кастинга на помойках.

Сотрудники прекрасно знали о пугающей манере шефа погружаться в работу над сложным и важным проектом «а-ля подводная лодка», и все равно беспокоились, когда Афанасий полностью изымал себя из обращения на неделю-другую.

Девушки в бюро всякий раз волновались, что их нечеловечески талантливый босс, обуянный очередным трудовым порывом, не ест, не пьет, не бреется и не дышит свежим воздухом, в одиночестве запершись в четырех стенах своей холостяцкой квартиры. Сотрудники мужского пола опасались, что Афоня, наоборот, безудержно пьет и вовсе не ночует дома, попутно подстегивая свое воображение разного рода весьма эффективными, но отнюдь не безвредными допингами.

Поскольку телефонные звонки и подбрасываемые ему кастрюльки с борщиками запойный трудоголик Журавлев игнорировал, заботливые подчиненные время от времени предпринимали более активные попытки прорвать его глухую оборону. Штурмовую группу обычно возглавляла его секретарша Эмма, а планы по спасению Афони генерировал весь дружный коллектив.

В идеях недостатка не было: в рекламном агентстве «Фигня Продакшн» работали только светлые головы. И наиболее светлой, бесспорно, была головушка самого Афанасия Гонсалеса Журавлева. Художник, дизайнер, компьютерный гений, создатель и директор знаменитого рекламного агентства – Афоня – успешно совмещал самые разные амплуа и был удивительно талантлив во всех своих проявлениях.

Вот только жениться ему почему-то никак не удавалось. Девушки через берлогу гения проходили «транзитом», и в период очередного творческого запоя он бывал трагически одинок.

– Шеф, вам нужно хоть о ком-нибудь заботиться, – недавно сказала Эмма, разгружая принесенные ею сумки.

В одной были продукты, в другой – Черный Пиар. Кот моментально слился в экстазе с сосисками, и Афоня понял, что теперь ему действительно будет о ком заботиться.

О самом себе!

Присутствие в доме этого кота всерьез грозило человеку смертью от голода, бессонницы и полного истощения нервной системы.

Если ребята думали, что кот Пиар самозабвенного труженика Афоню развлечет и взбодрит, то они не ошиблись. Сильнее, чем этот кот, его бодрил бы разве что регулярный электрошок.

– Да иду уже, иду, заткнись ты! – с безнадежностью в голосе крикнул Афанасий, топая босиком по полу в поисках тапочек.

Под ногами что-то мерзко хрустнуло. С грохотом покатилось под диван нечто стеклянное, цилиндрическое.

Кот (из ванной комнаты) издал низкий трубный звук, затем убедительно изобразил виртуозный гитарный «запил», на зубодробительной скорости проскочил четыре с половиной октавы и с ходу взял верхнее «си».

– Сумасшедший дом! – простонал Афоня, воздвигаясь во весь рост… как говорится, навстречу новому дню.

На рассвете он закончил работу, из-за которой в очередной раз подверг себя продолжительному затворничеству, и после этого – впервые за всю прошедшую неделю – безмятежно уснул. Голосистый кот не позволил ему выспаться всласть.

Афанасий вообразил себе красивый коврик из черного кошачьего меха и несколько секунд наслаждался этой мысленной картиной.

Кот снова подал голос, напоминая, что он живее всех живых.

Осмотрительно держась сбоку от двери, Афанасий выпустил из ванной взбешенного Пиара, уступил ему магистральную дорогу в кухню и по мере сил заторопился следом.

После чашки черного, как тот же пиар, крепкого кофе жить Афоне стало немного легче. Накормленный кот наконец-то милостиво заткнулся и ушел спать.

Афоня посмотрел в окно.

На давно немытое стекло игриво шлепались кленовые листья. Они были нежно-желтыми, как ладошки китайчат. Близилась осень, а с нею и новый рекламный сезон.

Афанасий ностальгически вздохнул.

Уединяясь дома для работы над каким-либо проектом, он уходил от всех прочих дел. Вдохновение накрывало его, как обострение хронической хвори: с лихорадкой, маниакальным блеском в глазах и горячечным бредом, как правило, выливавшимся в гениальные проекты. Возвращение к реальности давалось Афоне тяжело, но его было не избежать. Администратор в душе Журавлева уже теснил художника.

– Слышь, Пи? А не съездить ли нам в офис? – позвал кота встревожившийся Афанасий.

Кот, хитрым кренделем свернувшийся на теплой еще подушке, даже не шевельнулся и дал тем самым понять, что ему абсолютно безразличны ближайшие планы хозяина. До ужина – имелся в виду кошачий ужин – Афоня мог быть совершенно свободен.

– А и съездим! – тускло, но – все-таки! – загорелся Афанасий Гонсалес.

Кот дернул кончиком хвоста, отметая множественное число.

– Ладно, я сам.

Шустрым Гонсалесом – как мышонка из мультфильма – Афоню прозвали за то, что он никогда не откладывал на завтра то, что можно было сделать еще вчера.

Тем временем обезглавленное рекламное агентство пребывало в состоянии затянувшегося ступора.

– По-моему, это тупо, – сказала копирайтер Даша Климова и забарабанила пальчиками по столу, приговаривая в такт ударам: – Тупо-тупо, тупо-тупо, туп, туп, туп!

– Это кто, по-твоему, туп? – высокомерно спросил креатор Викентий, нервно дернув породистым носом. – По-твоему, это я туп?! А рекламную кампанию безалкогольного газированного напитка «Одуванчик» кто продвинул, – не я?

Даша Климова лишь печально вздохнула.

Вот уже вторую неделю в списке героических подвигов рекламного агентства «Фигня Продакшн» не было ничего более яркого, чем продвижение безалкогольной газировки. Отсутствие неподражаемого Афанасия Гонсалеса подкосило всю творческую деятельность агентства.

Копирайтер, креатор, дизайнер и не удостоенная столь же красивого и загадочного наименования ее должности секретарша безрадостно разглядывали незатейливый пейзанский натюрморт из капустного кочана, окруженного баклажанами, томатами, морковками и картофелинами.

Превосходные крепкие овощи и корнеплоды при содействии специалистов агрофирмы «Копылов и др.» родила щедрая русская земля. А вот родить слоган для продвижения своей замечательной продукции Копылов и его «др.», кем бы они ни были, заказали команде прославленного Александра Журавлева.

«Прославленный» пребывал в затянувшемся отпуске. Команда надрывно тужилась, но ничего путного пока что не родила.

– А если сделать так, как в песне поется, – секретарша Эмма заерзала на стуле. – Морковь крепка, и… И не знаю… И репки наши быстры!

– Тупо, – повторила Даша.

– Почему – тупо? Что-то в этом есть, – опять заспорил с ней Викентий. – Афоня сказал бы, что «морковь крепка» – это эротично. А реклама должна быть секси!

Даша Климова в большом сомнении посмотрела на ближайший к ней баклажан.

Баклажан был синим, скрюченным и откровенно несексуальным. Даже в анатомически правильной комбинации с двумя небольшими круглыми томатами он смотрелся бы не слишком эротично, не говоря уж о соседстве с капустой, в бледно-зеленых лохмах которой увидеть что-то сексуальное сумел бы только извращенец.

– Я сдаюсь, – мрачно сказала Даша.

– Нет, Данька, стоп!

В низком кресле заворочался дизайнер Оскар Пуммер, которого рекламные девушки в зависимости от настроения и ситуации звали то Пумой, то Пумбой.

– Меня, может, эта махровая ботва тоже ни граммульки не возбуждает, но я же сижу! Смотрю! Думаю!

– Всем привет! О, а что это у нас тут? Коллективный сеанс вегетарианства и сыроедения? – не без ехидства вопросил от дверей знакомый голос. – Неужто дела нашего агентства так плохи, что персонал переходит на подножный корм?

– Афоня! Ур-р-р-ра! Афоня вернулся! – после секундной паузы разноголосо завопил персонал.

Четверть часа спустя Оскар Пуммер под диктовку перебивавших друг друга копирайтера и креатора вдохновенно рисовал черновую раскадровку рекламного ролика под девизом «Мне кризис не страшен – я ем овощи!». Секретарша Эмма с улыбкой от уха до уха а-ля Чеширский кот висела на телефоне, обзванивая клиентов и оповещая их, что «сам» наконец-то вернулся к жизни в искусстве.

«Сам» Афанасий Гонсалес Журавлев задумчиво гулял по своему кабинету вдоль протяженного стола для совещаний.

Туда – обратно, туда – обратно…

Челночное движение его успокаивало.

Против обыкновения, возвращение в лоно трудового коллектива не подарило Афанасию полномасштабной радости. Афоня хмурился.

Всей своей битой и штопанной шкурой он чувствовал усиливающийся ветер перемен и еще не понял, чего он хочет в связи с надвигающимся штормом – отважно поднять парус или же вновь укрыться в своей тихой бухте наедине с шумным котом?

Если бы Афанасий выглянул в окно, он увидел бы, как по проспекту буревестником пролетел кортеж автомобилей, для пущего удобства следования которого многочисленные гаишники в парадной форме перекрыли движение на всех перпендикулярных и двух параллельных улицах.

Роковой звонок раздался в берлоге Афанасия Гонсалеса Журавлева поздно вечером.

Хозяин квартиры полулежа раскинулся на диване, с умеренным удовольствием вспоминая свой первый после долгого перерыва рабочий день и рассеянно глядя в телевизор, где показывали главную новость дня.

Главной новостью в родных широтах Афони был визит Очень Важного Лица с непростой биографией и головокружительными перспективами.

Вышло это Лицо из стройных армейских рядов, какое-то время кочевало по разного рода ключевым постам в регионе, а потом вдруг стремительно вознеслось в Москву и теперь буревестником кружило в столичном небе, острым взором хищной птицы присматриваясь к самой что ни на есть ответственной должности в стране. Ходили упорные слухи, что на следующих президентских выборах Лицо предпримет попытку стать не просто Важным, но Первым, и диктор на экране как раз рассказывал, что успех этой акции будет зависеть от телезрителей, которых по такому случаю снова временно повысят в звании до избирателей.

– Ну да, ну да! – дурашливо покивал экрану Афанасий и потянулся к зазвонившему телефону.

– Господин Журавлев, Афанасий Андреевич?

Голос в трубке был теплым и крепким, как бицепс хорошо размявшегося боксера.

– Ну да! – по инерции брякнул Афоня и, почувствовав неладное, выжидательно затих.

– С вами хотят поговорить. Это важно. Вы готовы?

– Всегда готов!

Встревоженный Афанасий приглушил звук телевизора.

– Как, как? Журавлев? – с грозным весельем произнес в трубке голос, знакомый всем-всем в крае и уже очень многим в стране. – Ну, молодец, Журавлев! Умыл международный олимпийский комитет! А они думали, их драконовские порядки по всему свету работать будут? Ан нет, наш русский Левша на выдумку горазд!

В трубке ружейной дробью рассыпался сухой отрывистый смех, после которого одинаково уместны были бы и монаршее одобрение, и суровый приговор.

Афоня похолодел и автоматическим движением потянул на себя плед, который поехал по дивану рывками с подскоками, потому что на нем с большим удобством расположился кот.

– Мя! – недовольно вякнул черный Пиар.

– Цыц! – сусликом свистнул Афанасий и вовсе обмер, испугавшись, что Очень Важное Лицо примет его хамскую реплику на свой счет.

Но голос в трубке вновь стал неузнаваемым и обманчиво мягким, как боксерская перчатка.

– Слышали, Афанасий Андреевич? Нам с вами нужно поговорить. Откройте дверь.

– Какую дверь?

– Ну, какую? Металлическую, с усиленным косяком и стальными упорами, на двух замках, внутренних, обыкновенных, с телескопическим глазком и, я так думаю, с запорными механизмами типа «засов» и «цепочка» с внутренней стороны, – с поразительной добросовестностью ответил на риторический вопрос сногсшибательный голос в трубке.

– Все, Пиар, суши сухари, – пробормотал Афанасий и побрел на выход с вещами: в виде пледа в одной руке и телефонной трубки – в другой.

Обладателем впечатляющего голоса оказался невысокий немолодой мужчина незапоминающейся внешности, представившийся Иваном Ивановичем.

Рослый Афоня поверх его макушки стрельнул взглядом сначала вверх, а потом и вниз по лестнице. Он ожидал, что на перилах гроздьями будут висеть добры молодцы с автоматами, в оконном проеме скукожится пулеметчик, и еще кто-нибудь, столь же хорошо вооруженный, эдакой кукушечкой высунется из люка мусоропровода. Армейское прошлое Важного Лица наложило на стиль его мирной жизни неизгладимый отпечаток танковых траков. Мало у кого из политиков была такая грозная репутация.

Однако невзрачный джентльмен высился на придверном коврике в одиночестве, как цапля посреди болота.

– Вы ко мне? – в тему квакнул Афоня.

– Здравствуйте, Афанасий Андреевич! – приятно улыбнулся Иван Иванович и тоже заквакал: – К вам, к вам, к кому же еще! Позволите?

В отсутствие автоматчиков и пулеметчиков, по идее, можно было бы попробовать и не позволить… Но Журавлев не рискнул так поступить.

Он пропустил незваного гостя в прихожую, жестом пригласил его не останавливаться на полпути, «приземлил» в мягкое кресло и уж тут не выдержал и спросил:

– А где же Он?

Как будто действительно ждал к себе с визитом Важное Лицо.

– Он у меня тут, – ответил Иван Иванович, опуская руку в брючный карман.

Афоня поднял брови. Журавлев знал, что Он невелик ростом, но не настолько же!

– Ну, Афанасий Андреевич! – Невзрачный тип бархатисто хохотнул и разжал кулак с миниатюрным диктофоном: – Вы же не думали, что Сам прибудет к вам лично? Вы слышали запись его голоса – фрагмент приватной встречи с представителем МОК в кулуарах хорошо известного вам сочинского клуба с названием на букву «О».

– Неужели?! Вы имеете в виду? – Афанасий порозовел от волнения и удовольствия. – О!

– Есть такая буква, – пошутил гость и свободно откинулся на спинку кресла.

Сочинский клуб на вышеупомянутую букву трудами самого Афанасия Гонсалеса Журавлева был известен очень и очень многим.

Вначале он получил печальную известность в оргкомитете предстоящих зимних Олимпийских игр, куда владельцы нового развлекательного комплекса раз за разом безрезультатно обращались с просьбами разрешить их перспективному детищу называться как-нибудь так, знаете ли… По-олимпийски!

Являясь начинающими акулами шоу-бизнеса, в некоторых вещах эти самые клубовладельцы были людьми поразительно простодушными, и тот факт, что олимпийский комитет законодательно закрепил за собою единоличное право использовать слова «олимпиада», «олимпийский», «Сочи-2014» и тому подобное в любых сочетаниях, поначалу не показался им заслуживающим внимания. Однако компромисс с названием найти не удавалось, переговоры зашли в тупик, и тогда наступил звездный час рекламного агентства «Фигня Продакшн» и лично Афанасия Гонсалеса Журавлева.

Афоня разрулил ситуацию на раз.

Название, предложенное им, было неприличным и великолепным: ночной клуб – прости, Господи! – «Олимписьки»!

Шоу-бизнес аплодировал стоя. Оргкомитет скрежетал зубами, но был бессилен. Никакая символика игр в новом заведении не использовалась, в оформлении интерьеров присутствовали только полуобнаженные красавицы из пантеона древнегреческих богов, а географическое название «Олимп» в свое время не сумел запатентовать даже МОК.

При этом на слух неприличное название звучало безупречно респектабельно, и еще не было случая, чтобы от появления в сочинском клубе «Олимписьки» отказалась хоть одна ВИП-персона!

Афанасий представил себе Важное Лицо в разноцветных отсветах вывески, периодически пикантно разбивающейся на две части, где начало слова игриво горело голубым, а конец – розовым. Срединная буква «П» присутствовала там сразу в обоих вариантах.

– Вы Его впечатлили, – словно подслушав мысли Афони, сказал незваный гость. – Он хочет, чтобы вы работали с нами.

– Кем?! – испугался Афанасий.

Воображение живенько набросало ему собственный автопортрет в бронежилете.

Потом воображение секундочку повозило по изображению ластиком и скупо выдало могилку с кривым крестиком.

Журавлев нервно сглотнул.

– Ну, кем!

Иван Иванович пожал плечами и тактично отмолчался, хоть и знал несколько достаточно неприличных слов, которыми мог бы исчерпывающе определить текущее состояние жизни и творчества Афанасия Гонсалеса Журавлева.

– Неужели Он хочет, чтобы я Его рекламировал?! – Афоня все еще сомневался.

– Да, – просто ответил гость. – Сейчас я вам все объясню.

Утро нового дня великий рекламщик встретил в нервно-приподнятом настроении.

Светящееся табло на входе в офисную башню любезно проинформировало Афанасия, что он опаздывает всего на семь минут, и это был его личный рекорд скорости. Подчиненные явились вовремя и ждали шефа в его кабинете, пребывая в напряженной тишине и утопая с головами в могучих клубах сигаретного дыма.

– Афоня! Что это было?!

Оскар Пуммер первым среагировал на распахнувшуюся дверь и, не глядя на ворвавшегося в помещение шефа, со зловещим выражением лица прочитал с экрана мобильника полуночную эсэмэску:

– Общий сбор ровно в девять ноль-ноль, и вспомни все, что ты знаешь про…

– Про… про… Прошу не называть имен! – задыхаясь от бега, перебил его Афанасий. – Нас нанимают в частном порядке, официально мы работаем на господина помощника.

– Господина помощника – кого? – уточнила Даша.

– Кого, кого… Всем известного героя с фамилией, которая не произносится!

– На Бога, что ли?! – изумился обалдевший от недосыпа и внезапно распахнувшейся перспективы Викентий.

Он работал всю ночь, уснул под утро и еще не ознакомился с мобилизующей и направляющей СМС.

– Почему – на Бога? – Афоня тоже слегка обалдел.

– Потому что это у него есть имя, которое не произносят, – объяснил Викентий. – Оно так и называется: Непроизносимое Имя Господа!

– Нет!

Афанасий шепотком на ушко озвучил Викентию небожественное имя, добежал до своего места во главе стола, плюхнулся на стул и вытер вспотевший лоб платочком:

– Ф-у-у-у…

– Поосторожнее в выражениях! – сухо сказал Викентий. – «Фу» про такого господина говорить опасно для жизни!

– Вот как раз с этим все в полном порядке, – поспешил заверить его Афанасий. – Господин помощник нашего общего господина, имя которого мы, на всякий случай, лишний раз не будем озвучивать, заверил меня, что безопасность нам гарантирована. Обеспечивать безопасность – это они очень хорошо умеют.

– А что они умеют плохо? – спросила дотошная Даша.

– То, что хорошо умеем мы!

Афанасий гордо оглядел своих бойцов.

– Навыки коррекции маникюра – не в счет! – тут же съязвил вредный Пумба.

Секретарша насупилась.

– Ребята! – проникновенно сказал Журавлев. – Не собачьтесь, пожалуйста! Нам предложили участвовать в уникальном проекте!

– Это выборы, что ли, уникальный проект? – фыркнул вредный и аполитичный Пумба. – Да плевал я на них с высокой горки!

– Ну, это как посмотреть! – возразил Афоня.

А воображение все же успело нарисовать ему лирический пейзажик: «Плевок на выборы с высокой горки».

– Собственно, к организации выборов мы прямого отношения не имеем, – сказал Афанасий и тряхнул головой, чтобы выбросить из нее воображаемые урны для голосования, сгрудившиеся на цветочной полянке, как пчелиные ульи. – Наша задача – придумывать необыкновенные и удивительные проекты, мероприятия и ситуации, в которых будут проявляться лучшие качества того… чье имя мы сейчас не называем.

– А у него все качества – самые лучшие! – запальчиво сказала секретарша Эмма. – Да, я так думаю! Что это вы на меня так смотрите? Да, он мне нравится!

– Как мы смотрим? – слегка пристыженно пробормотал Журавлев.

– Вы просто не понимаете! – вскричала тем временем простодушная секретарша. – Он такой… Такой… Та-а-акой!

Она сложила наманикюренные ручки перед пышной грудью и закатила глаза к потолку.

– Какой? – ревниво спросил Пумба.

– Великий! – выдохнула Эмма.

– Да он маленький! Он коротышка, ниже Ван Дамма! Он мне по плечо!

– Наполеон тоже был маленький, но при этом Великий!

– Так то Наполеон, а это…

– А это не Наполеон! – рявкнул Афоня, конспиративно перекрывая голоса спорящих. – Ну и что? Мы открыты для сотрудничества! Мы и Наполеона готовы пиарить, и Ван Дамма, и вообще всех коротышек!

– С Незнайкой во главе, – зачем-то добавила Даша.

– Господа и дамы! – брюзгливо дергая носом, воззвал к присутствующим Викентий. – Теперь, когда вы все засветили своих тайных кумиров, не можем ли мы поговорить о деле? Скажи-ка, Афоня, а почему большая честь пиарить великого коротышку выпала именно нам?

– Потому, что мы – креативные, независимые и местные, то есть хорошо знаем наш прекрасный южный регион со всеми его уникальными особенностями, – без запинки отбарабанил Афанасий. – К примеру, в Заполярье нашего клиента совсем другие люди пиарят. Те, которые на «ты» с белыми медведями, китами и дохлыми мамонтами, теоретически поддающимися клонированию.

– Клонированные дохлые мамонты – это круто, – сказал впечатлительный Пумба.

Неугомонное воображение Санчо нарисовало стадо лохматых зомби с хоботами.

– А мы с кем на «ты»? – спросила въедливая Даша.

Она любила конкретно поставленные задачи.

– Ну, я не знаю! – разозлился ее начальник. – Надо подумать, с кем мы на «ты»! Кто тут вообще был, есть и будет, в нашем прекрасном южном регионе? Вик, ты покопайся в истории. Даша, на тебе – флора и фауна! Эмма, ты сделаешь мониторинг сообщений о нашем клиенте в региональных СМИ. А ты, Оскар…

Санчо посмотрел на Пумбу и покачал головой:

– А ты пока свободен, – сказал он, перебив шефа.

– Почему это я свободен? – неожиданно обиделся тот. – Я, может, лучше всех сегодня подготовился! У меня, знаете, что есть? – Он вытащил из-под стола книгу в ярком переплете: – Вот!

– Вау! – искренне восхитилась Эмма.

Хотя книжка называлась вовсе не «Вау».

Книжка называлась просто и без претензий: «Супермужик».

Непосредственно под названием разместились выразительный императив: «Вали их безжалостно!» и художественное изображение человека, пиарить которого уже не было нужды, потому что его знал весь мир.

Супермужик в плаще, как у Бэтмена, стоял на покатой крыше с красивым видом на башни Кремля, но смотрел не на рубиновые звезды, а на потенциального читателя, как бы давая ему понять, что вот эту самую книжку, хоть кровь из носу, но надо купить, обязательно!

По блестящей ламинированной обложке широко расползлись красно-черные разводы на редкость зловещего заката – не иначе «пейзаж» Судного дня. Но как-то сразу чувствовалось, что Супермужик всех, кого надо, спасет и своих в беде не бросит. В связи с чем решительно не хотелось оказаться в лагере чужих, которых, видимо, и велено было безжалостно валить. Пяткой в глаз и всеми другими способами.

Проняло даже аполитичного Викентия.

– Дай почитать! – попросил он, окончательно определившись с лагерем: в «свои», конечно же, только в «свои»!

Но воодушевленный Санчо поднял книжку, как икону:

– Видите? Вот как люди работают! Вот чего ждут и от нас с вами! Все все поняли? Берем за образец. Вперед! За дело! За Родину, за нашего собственного Супермужика!

– Наш-то пока еще не супер, – справедливости ради уточнила Даша. – Наш пока просто большой Босс.

– Мегабосс! – предложил Пумба.

– А Мегабосс – это разве не круче, чем Супермужик? – спросила въедливая Даша.

– Нет, Супермужик круче, – подумав, ответил Викентий. – Супермужик – это сильная личность, а Мегабосс – пока просто сила.

Сотрудники, в меру присущего каждому таланта изображая острый приступ вдохновения, удалились.

Отнюдь не обманутый этой демонстрацией трудового энтузиазма, Афоня отшвырнул в сторону эту книжку и потянулся за другой – записной.

Ему было ясно, что гвардию бойцов рекламного фронта в связи с новыми боевыми задачами не помешает усилить и пополнить ее состав.

К сожалению, полного счастья в жизни не бывает.

Полными бывают идиоты, карманы, ведра, бедра и еще задница – не как часть тела, а как событие. А полная задница – это жизнь, чрезмерно богатая событиями.

Моя, например!

Скандал разразился на следующий день после закрытия конференции, за работу на которой я получила от начальства письменную благодарность. А вот за благородный поступок – предоставление бесплатного ночлега заплутавшему московскому журналисту – я схлопотала устный выговор в непечатной форме.

На мое несчастье, столичный гость оказался, во-первых, супругом родной дочери генерального директора популярного телеканала, а во-вторых – полным идиотом.

Или наоборот – сначала идиотом, а потом супругом?

Так или иначе, он не сумел утаить от законной половинки свои сочинские приключения, за что по полной программе огребли все их участники: и сам гуляка, и его проштрафившаяся коллега-дуэнья, и я, несчастная.

– Я, конечно, все понимаю! – ероша редкую поросль вокруг блестящей лысины, сказал мне мой начальник. – Море, Сочи, темные ночи… Знаем, плавали! Но ты же думай, с кем связываешься! Связаться с таким мужем такой дочери такого отца – это значит послать свою карьеру прямиком к такой-то матери!

– Да ладно? – усомнилась я.

Серьезность ситуации доходила до меня как-то замедленно.

– Короче, пиши заявление, – вздохнув, велел начальник. – На твое усмотрение: либо сразу на увольнение по собственному, либо – для начала – на продолжительный отдых. У тебя за пять лет на полгода неизрасходованных отпусков накопилось.

– Как вариант, могу уйти в декретный, – сердито предложила я, шеф схватился за сердце и вновь взволнованно залопотал про таких мужей, таких детей и такую-то мать. – Да шучу я, шучу!

И я написала заявление на отпуск.

– Сиди тихо и не высовывайся! – собственноручно отслюнявив мне положенные отпускные, сказал начальник. – Через полгода об этой скверной истории все забудут, потому что непременно произойдет что-нибудь еще более скверное.

– Что такое оптимизм, каждый понимает по-своему, – сказала на это я и ушла в свой внезапный отпуск, как Му-Му на дно.

Это случилось в тяжелый день – понедельник.

Утро вторника я провела на диване, слушая краем уха телевизор, пораженчески бубнивший про грядущий конец света, и составляя список потенциально подходящих мне мест работы. В отредактированной версии он оказался огорчительно коротким, так как было ясно: ни одно СМИ, дорожащее добрыми отношениями с властями, не возьмет на работу такой подрывной элемент, каким только что проявила себя я. Я все-таки отправила свое блестящее резюме в ряд изданий, но на моментальный заинтересованный отклик отнюдь не рассчитывала.

Пожалуй, придется мне посидеть без работы какое-то время!

– Сдохнуть можно! – прокомментировала эту перспективу моя энергичная Тяпа.

Этим она всего лишь хотела сказать, что безделье несовместимо с моей активной натурой, но пугливая Нюня поняла ее по-своему и тут же заговорила об угрозе голодной смерти. Я послушно вообразила себе ужасы затяжной безработицы и конец света для меня лично и с целью экономии решила заранее перейти на дешевые подножные корма.

Продолжая валяться на диване, я попеременно грызла ногти и морковку…

И тут мне позвонил сам Афанасий Журавлев!

Было время, когда его звонки вовсе не представлялись мне чем-то исключительным. Тесное общение с Афоней, который еще не стал рекламной мегазвездой, было для меня нормой жизни. Мы постоянно встречались, перезванивались, да что там – мы регулярно спали в одной постели! Потом я поняла, что Афанасий Журавлев, при всех его достоинствах, герой не моего романа, и наша связь оборвалась.

Встречались мы редко и только по делу, молчаливый уговор не ворошить прошлое соблюдали неукоснительно. У меня имелось подозрение, что Афанасий все еще склонен считать меня идеалом любимой женщины, но я ничего не предпринимала для того, чтобы окончательно развеять это заблуждение, поскольку Афоня и так уже оставил меня в покое.

И вот – пожалуйста, звоночек из прошлого!

Я насторожилась, но Афанасий вел себя похвально корректно и исключительно деловито. Он вежливо поинтересовался моими делами и, узнав, насколько они безрадостны, тут же предложил мне для разнообразия поработать немножко не с кретинами всякими, а с нормальным руководителем.

– А где он, нормальный? – грустно спросила я.

– Где, где… – неопределенно отозвался мой друг и благородно удержался от рифмы.

Затем он горделиво объяснил, что приглашает меня в свою собственную команду.

– Ха! – сказала я, выразив таким образом свое отношение к предполагаемой нормальности его руководства.

– Что – ха? – Друг и возможный работодатель слегка обиделся. – Разве мы с тобой плохо трудились вместе? Вспомни, как адски весело было делать ролик для «Пилигрима»!

– Я не забыла то адское веселье, – призналась я и потерла веко.

После работы над рекламным роликом для турбюро «Пилигрима» у меня долго дергался глаз.

Да что глаз – я вся тогда дергалась, как припадочная!

По задумке заказчика, в рекламе надо было снять такую же дружную зоотусовку, как в знаменитом детском стихотворении: «Тра-та, та, тра-та-та, мы везем с собой кота, чижика, собаку, Петьку-забияку, обезьянку, попугая – вот компания какая!»

Поначалу клиент категорически настаивал на обязательном присутствии в кадре всех упомянутых персонажей, и это было полное тра-та-та, поскольку каждой твари полагалась роль со словами.

Разговорчивого попугая мы нашли без труда, чижик тоже чирикал, как заведенный, но единственный в мире говорящий кот был описан лично Пушкиным А.С. и, очевидно, сдох еще во времена махрового царизма.

С большим трудом убедив в этом нашего заказчика, мы уговорили его максимально сократить монолог кота до нескольких мявов, которые впоследствии путем виртуозной переозвучки должны были превратиться в бодрое скандирование текста песенки.

Потом была фотосессия с дюжиной нервных котов и собак, после которой в студии пришлось срочно заменить ковровое покрытие.

Потом клиент в принципе одобрил на собачью роль второго плана дога-далматинца, попросив от нас лишь самую малость: изменить конфигурацию и расположение черных пятен на белой шкуре.

Новый рисунок согласовали за неделю и нанесли на шкуру пса по трафарету за полдня.

Укушенный песичкой стилист потребовал двойной оплаты.

Новое ковровое покрытие пришлось подвергнуть срочной химической чистке.

На доске для дартса в курилке впервые появилось фотографическое изображение нашего заказчика. С этого момента на подоконнике рядом с набором дротиков всегда лежала стопка его фотографий, и они расходовались быстрее, чем туалетная бумага.

Потом наш дорогой клиент выбрал действительно роскошного перса, который оказался на редкость упертой скотиной, убежденной, будто краткость – это единственно возможная сестра таланта. Или же у него было гипертрофированное чувство собственного достоинства?

Кот наотрез отказывался издавать больше трех мявов подряд, а из трех слогов у озверевшего к тому времени сценариста получалось сложить только емкий императив: «И-ди-нах!» Клиенту же хотелось чего-то другого, поскольку указанный маршрут в списке предложений турбюро не фигурировал.

– Что, вообще-то говоря, очень странно, – сказал тогда Афанасий, – это ведь такое популярное направление!

А сценарист доверительно признался, что очень хочет уволиться. Или хотя бы повеситься.

Это навело нас на мысль, оказавшуюся почти гениальной.

С петельками из рыболовной лески на нижних зубах важный перс клацал челюстями, как железнодорожный компостер!

К сожалению, выражение кошачьей морды при этом было далеко не самым добродушным. Забракованное «И-ди-нах!» подошло бы ему гораздо больше, чем согласованная с клиентом фраза о прелестях отдыха на Мальдивах.

Увы нам, заказчик это заметил – не потому, что отличался повышенной зоркостью или особой тонкостью восприятия. Просто кошачью морду пришлось снимать самым крупным планом, иначе видны были исцарапанные руки осветителя, временно назначенного кукловодом.

Заметив это досадное несоответствие, капризный заказчик потребовал заменить и осветителя, и кота.

Мы бы предпочли заменить заказчика, но он уже успел купить себе статус священной коровы, перечислив нам пятидесятипроцентную предоплату.

Лично мне из этих денег причиталась тысяча долларов.

– Думай о них, – посоветовал мне Афоня, пока я запивала все невысказанное коньяком. – Не о нем, а о них!

С этого момента, глядя на ненавистного заказчика, я воображала себе простенький веер из стодолларовых купюр и, поддакивая клиенту, мысленно разворачивала каждое вырванное у меня согласие в длинный постулат: «Да, моя штука баксов, конечно, моя штука баксов, будет исполнено, моя дорогая штука американских баксов!»

Этот прием удержал меня в относительно здравом уме даже в тот безусловно критический момент, когда заказчик заартачился и не пожелал принять уже готовый ролик из-за того, что артикуляция идеально покрашенной собаки не вполне совпала с человеческим голосом за кадром.

Мы не стали вновь мучать собаку, но истерзали дублями диктора, который тоже захотел получить двойную оплату или хотя бы повеситься.

К этому моменту суицид – как альтернативу общению с нашим заказчиком – всерьез рассматривали почти все участники процесса, за исключением дрессированной обезьяны, которую в цирке приучили работать в одной команде с крокодилом, тигром и скунсом. По-моему, наш заказчик воплощал их всех в одном лице.

Знаете, что всего труднее выдержать профессиональному творцу рекламы?

Не заскоки клиентов, нет. Их глубокую и непоколебимую уверенность в том, что они лучше вас знают, как надо делать ролики!

И что удивительно: это те же самые люди, которые не рискуют давать советы своим дантистам!

Я не была уверена, что хочу вернуться в многотрудный рекламный бизнес.

– Это будет временная работа, только до выборов, – оборвал мои горькие мысли Афанасий. – И я могу платить тебе по две тысячи в месяц. Ну, ты согласна? Две тысячи евро!

Мои мысли стали заметно слаще.

– Да, мои две штуки евро! – стремительно добрея, ответила я. – Конечно, мои две штуки евро! А что за работа-то?

– Язва, – беззлобно обругал меня друг и начальник. – Лети к нам в офис, это не телефонный разговор.

– Слушаю и повинуюсь, мои две штуки евро!

«Как вы яхту назовете, так она и поплывет!» – вполне резонно утверждал мультяшный капитан Врунгель.

Две тысячи евро в месяц меня устраивали. Ненадолго, конечно, не до самого выхода на пенсию по инвалидности! Я прекрасно понимала, что нервная работа в рекламном агентстве очень скоро вновь доведет меня до суицидального настроения, и не собиралась задерживаться у Журавлева дольше, чем на пару месяцев. Опять же не хотелось обнадеживать Афоню, который мог расценить мое согласие поработать с ним плечом к плечу как готовность к более тесным телесным контактам.

Широким жестом отбросив в сторону недоеденную морковку, я покинула диван и переключила внимание на платяной шкаф.

Строгие офисные костюмчики и платьица на сей раз не удостоились моего внимания. В рекламном бизнесе свой дресс-код! В дальнем углу нижней полки я отыскала старые джинсы с прорехами и дополнила их кумачовым шелковым топом из новой коллекции вечерних нарядов. Зеленые парусиновые тапочки, нефритовый кулон на медной цепи, способной согнуть шею матерого бульдога, браслеты с кораллами и бирюзой и художественно небрежная прическа в виде узла, скрепленного двумя китайскими палочками для еды, завершили мой новый образ.

Теперь каждому за версту было видно, что я – на редкость яркая креативная личность! И на себя позавчерашнюю – чопорную бизнес-леди – я сегодняшняя не походила нисколько.

Тем более удивительным показалось мне заявление Журавлева.

– Мы с тобой очень похожи, Танюха, почти близнецы! – с чувством сказал он, разливая по рюмкам коньяк.

Я покосилась на зеркальное стекло дверцы бара и заломила бровь.

Синеокий брюнет Афанасий выше меня на голову, которая у него украшена пружинистыми кудрями, тогда как у меня глаза цвета хаки и гладкие русые волосы длиной чуть ниже плеч. Я уже не говорю о наших фигурах, каждая из которых по-своему замечательна, но при этом у меня «90-70-90», а у Журавлева примерно «120-80-80»!

Так что назвать нас близнецами мог бы только человек с огромной фантазией и крайне слабым зрением.

Например, слепой Гомер.

Однако Афоня, как выяснилось, имел в виду вовсе не внешность.

– И ты, и я – мы оба дико талантливы, импульсивны и независимы, – щедро похвалил он нас обоих. – Но я, став начальником преуспевающего агентства, сделался немного опасливым и теперь боюсь, что похвальная, в общем-то, осторожность не позволит мне раскинуть крылья фантазии максимально широко.

– Ага, – я одновременно приняла коньяк и уловила мысль. – Значит, ты хочешь немного полетать на крыльях моей фантазии?

– Точно, – Афоня поднял рюмку. – Ты будешь нашими крыльями, а я – нашим парашютом!

Я представила себе крылатого коня Пегаса, навьюченного запасками, и услышала, как моя Тяпа с подозрением интересуется:

– А не будет ли при этом кто-нибудь огорчительно приземленный лупить по нам из зениток?

– Не волнуйся, нас прикроют! – ответил Афанасий и вкратце пересказал мне свою беседу с Иваном Ивановичем.

– Однако! – уважительно сказала я.

– А то! – горделиво сказал Афоня.

Я побарабанила ногтями по подлокотнику кресла:

– Наша только идея, или и воплощение тоже?

Я ведь, если дать мне волю, могу придумать такое, что затруднится исполнить сам Господь Бог с его неограниченными возможностями!

– С нас сначала идея, потом, если понравится, детальная концепция, а вот воплощать ее будут специально обученные и проверенные люди, – порадовал меня Афоня.

Тогда я кивнула и сказала:

– Ладно, договорились!

– Согласна? Надо же! Наконец-то ты сказала мне «да»! – восхитился Афоня.

– Я приняла твое предложение о взаимовыгодном сотрудничестве, – уточнила я, чтобы бывший возлюбленный не подумал чего другого.

– Я целиком и полностью за взаимность! – заявил Афоня и глубоко запустил руку в брючный карман.

Мне не понравился этот жест – я бы предпочла, чтобы наши отношения не опускались ниже пояса, но Афанасий всего лишь извлек из кармана флешку.

– Вот! – торжественно сказал он, вручив ее мне. – Прими этот скромный знак внимания и искреннего расположения.

Я подняла брови.

С одной стороны, принимать от Журавлева какие бы то ни было знаки, кроме денежных, я не планировала. С другой – мне случалось получать гораздо более нескромные и неуместные подарки, чем вполне себе симпатичная флешка на тридцать два гигабайта!

– В самом деле, это же не кольцо с бриллиантом, а полезный гаджет, – успокоил меня Афоня. – Можешь считать, что заботливый работодатель просто вооружил тебя еще одним орудием производства.

– Ну, спасибо, – я пожала плечами и сунула миниатюрное орудие в сумку.

Афанасий загадочно улыбнулся.

Вид у него был чрезвычайно довольный.

Я подумала, что если он не рассчитывает, что я буду делать ему что-либо приятное в более широком диапазоне, то пусть себе радуется. В конце концов, флешка мне всегда пригодится.

Я поставила на стол пустую рюмку, поднялась и попрощалась.

– До завтра! – все еще улыбаясь, кивнул Афанасий.

Мы оба понимали, что нам, рожденным летать, целые сутки – вполне достаточный срок для полномасштабного разворота крыльев фантазии.

Афоня-Мои-Две-Тыщи-Евро был вовсе не скуп. Тому, кто первым выдаст на-гора стоящую идею, он обещал большую премию, но люди старались не ради денег.

«Фигню Продакшн» распирал энтузиазм.

Всем хотелось вновь испытать восхитительное чувство профессиональной гордости, подзахиревшее на безалкогольной водице и вегетарианских кормах Копылова и его «др.».

– Кто первый? Заходи! – весело крикнул Афоня в сторону своей приемной.

– Кто хотит на Колыму? Заходи по одному! – процитировала моя начитанная Нюня.

– Тьфу на тебя! Сглазишь еще! – отмахнулась от нее Тяпа.

За приоткрытой дверью мажорно гудели голоса, в щелочке поблескивал чей-то глаз.

– Я! Я первый!

В кабинет, где за длинным столом на манер маленькой, но суровой экзаменационной комиссии устроились я и Афоня, ворвался раскрасневшийся Оскар Пуммер.

Он, не оборачиваясь назад, брыкнул ногой – в приемной охнули – и шумно захлопнул за собой дверь.

– Рассказывай, – велел Афанасий, жестом пригласив сопевшего Пумбу присесть. – Что у тебя?

– Конец света!

– Персональный? – заинтересовался Афоня.

– Почему персональный? Всеобщий! Это же информационный повод планетарного масштаба, разве нет?

– Разве да, – согласился Афоня. – Вот только на планетарный уровень замахиваться нас не просили. Ты не понял вводную? Только региональные мероприятия, только юг России!

– Ага, – Оскар потер лоб, очевидно, прикидывая, нельзя ли организовать конец света в отдельно взятом регионе и будет ли это хорошим информационным поводом?

– Вот такие горе-деятели и потопили Атлантиду! – тихо сказала я Афоне.

– Тогда предлагаю устроить осенний праздник: закрытие купального сезона на курортах Черноморского побережья Краснодарского края! – сказал Пумба.

Афоня без энтузиазма шевельнул бровями.

Я тоскливо зевнула в ладошку.

– Да вы только представьте!.. – Пумба сам заволновался, как осеннее море. – Бархатный сезон, длинная белая набережная, большое красное солнце медленно тонет в воде. Счастливые нарядные люди фотографируются на фоне заката…

– Закат – редкое природное явление в наших широтах, – вежливо согласился Афоня и потянулся за кофе.

– Это пр-р-ролог! – рыкнул Пумба и взъерошил головную шерсть. – «Блям, блям!» – мелодично бьют склянки в порту. Это сигнал! Со стороны моря доносится дивная музыка…

– Это вступает хор русалок? – предположила я.

– Нет! Это всплывает из морских глубин роскошный рояль!

Афоня слабо поперхнулся. Глаза его поверх края кофейной чашки прищурились.

– Рояль большой, блестящий, белый! – с воодушевлением продолжил Оскар. – На нем в эффектной позе полулежит роскошная красавица в красном платье!

– Утопленница? – сдержанно поинтересовался Афанасий, отставляя чашку.

– Зачем сразу утопленница? Живая! И вот с таким декольте!

Оскар размашисто начертал на своем торсе равнобедренный треугольник с вершиной в районе пряжки брючного ремня.

– Она обольстительно улыбается и волшебно поет.

– Анну Нетребко пригласим. – Афанасий придвинул к себе блокнот.

– А за роялем – Он! – не сбился с мысли Пумба. – Наш клиент!

– Наш клиент может играть на рояле? – удивилась я.

– Наш клиент может все, – уверенно сказал Афанасий, черкая в блокноте. – Во всяком случае, я предлагаю исходить именно из этого соображения. Так будет лучше для всех.

– Кроме девушки в красном, пожалуй, – заметила я. – Скажите, а как долго предполагается держать ее под водой до момента эффектного всплытия белого рояля?

– Хм… Понадобятся акваланги, – деловитый Афоня снова черкнул ручкой.

– Лучше аквалангист, – я невольно поддалась порыву энтузиазма. – Он будет держать кислородную маску на лице главного героя, пока рояль не всплывет.

– Нетребко мы тоже дадим аквалангиста с маской? – Афоня застрочил в блокноте.

– Да, если бюджет позволит, – сказал Пумба. – А если не позволит, она и сама справится. У оперной певицы легкие ого-го какие, что ей стоит задержать дыхание на несколько минут?

– Рояль на понтоне установим, – понесся дальше вдохновленный Афанасий. – С якоря снимем – он и всплывет. Дальше давайте! К берегу его как волочь?

– К берегу его доставит квадрига дельфинов! – азартно предложил Пумба. – Дрессированных, из дельфинария! Они помчат понтон, рояль, певицу и нашего клиента в вихре радужных брызг, под музыку и восторженные крики толпы!

– Музыка и восторженные крики в записи пойдут, а брызги подкрасим, надо на светотехнику бюджет заложить, – кивнул Афоня.

– Можно еще добавить фонтаны по обе стороны дельфиньей трассы и салют в небе, – предложила я.

– Салют чуть позже! – возразил Пумба. – У меня салют запланирован на финал, когда наш клиент и девица-певица ступят на берег!

– О да! – согласился Афоня.

Он прижмурился и затих, воображая себе финал.

– М-да, – промолвила я, тоже мысленно поглазев на это шоу. – А что будет дальше?

– Да какая разница? – отмахнулся Пумба. – Тут главное – незабываемый выход суперзвезды, а дальше пусть кто попроще работает, это уже не наша забота.

– ОК, твоя идея ясна, молодец! – Афанасий очнулся, хлопнул Пумбу по плечу и громко позвал: – Следующий!

И творческий процесс пошел-поехал.

К концу рабочей недели мы общими усилиями сформировали список эффектных мероприятий, которые можно было бы организовать в нашем южном регионе. Все они в полной мере соответствовали основному требованию – Афоня лаконично его сформулировал и озвучил с характерным кубанским прононсом, с мягким «гэ»:

– Щоб по-богатому!

Мы сочиняли акции – одна чудесатее другой. Громкие, чтобы пресса могла пошуметь, а вольные хлебопашцы в соцсетях – и повизжать; яркие до китча, до откровенного дурновкусия: хвалебно-сладкие, приторные до тошноты.

– Это же просто ужас что такое! – с откровенным удовольствием комментировал промежуточные результаты наших трудов Афанасий.

Нам вовсе не было стыдно, поскольку мы не просто так валяли дурака. Мы сохраняли в незамутненной чистоте оригинальный стиль, заданный нам шефом!

Помимо шоу с роялем, придуманного Оскаром, в список лучших, по мнению Афанасия, идей вошел торжественный выпуск на волю пары кобр, чьи родичи когда-то обитали на Кавказе, но со временем были полностью истреблены. Превосходному экземпляру пресмыкающегося надлежало вернуться на землю предков непосредственно из рук нашего ВИП-клиента.

– Кобры чертовски телегеничны, – сказал Афоня. – И вообще, это логично продолжает благородную и героическую историю с восстановлением популяции кавказских леопардов!

Акцию с телегеничными кобрами придумал он сам, а я предложила организовать пробег на верблюдах по причерноморскому отрезку Великого Шелкового пути. В ходе верблюдопробега наш клиент мог бы показать, что у него имеются незаурядные способности по управлению как суперсовременными, так и весьма далекими от совершенства транспортными средствами!

Оформив весь наш бурный креатив в довольно стройную концепцию, Афанасий отбыл на конспиративную встречу с Иваном Ивановичем.

Был вечер пятницы.

Удрав из офиса через час после отъезда шефа, я предвкушала тихие радости наступающих выходных. Корзинка малины, бутылка вина и телятина, приготовленная на гриле, составили мой скромный ужин, а из нескромных развлечений я планировала одинокий поход в ночной клуб. Дальнейшая программа должна была сформироваться спонтанно, я не собиралась как-либо ограничивать фантазию судьбы и отвергать ее подарки.

Увы нам: Фортуна в этот день была сильно не в духе и раздавала исключительно разящие удары и мобилизующие пинки.

Предзакатное солнце било в спину, а ветер дул в лицо – жизнь была гармонична и прекрасна!

Афанасий Журавлев иронично покосился на барышню, которая тоже была вполне хороша.

Четкий профиль, как будто вырезанный из белоснежной, плотной и мягкой бумаги для акварели. Длинные ресницы опущены, грудь приподнята, пухлые губы сложены в загадочную полуулыбку. Кудрявые волосы спрятаны под шарфик с длинным, как у кометы, газовым хвостом… Кем, интересно, она себя воображает? Звездой немого кино?

Звезда в авто была только одна – Афанасий Гонсалес Журавлев!

Афоня усмехнулся и бросил машину в открывшийся проем на соседней полосе.

Роскошный, сверкающий лаком кабриолет скользил по многорядному шоссе, как дождевая капля по оконному стеклу. Стремительно и волнообразно, почти по идеальной синусоиде. У Афанасия была божественная машина, и он вел ее, как бог. Да он и чувствовал себя богом! И богом, и звездой, и гением… И даже в полном наборе все эти слова немного не дотягивали до уровня его самооценки.

– И кто же она тебе? – не открывая глаз, спросила вдруг барышня.

Тон у нее был недовольный, губы капризно скривились.

– Она-то?

Афанасий подарил улыбку счастливого собственника девушке на экране навигатора, оригинально работавшего в режиме фоторамки.

Девичье лицо на экране таяло и плавилось: фас, три четверти, профиль, снова три четверти… В этом была вполне убедительная иллюзия жизни.

Девушка на фото была не столько красива, сколько мила. Смотреть на нее было очень приятно. Правильные черты и спокойное выражение лица радовали глаз, но не вызывали той мучительной жажды обладания, которая возникает при созерцании красоток на разворотах «Плейбоя».

– Знакомое лицо. Так кто она? Твоя подружка? – насупившаяся барышня продолжала настаивать на ответе.

– Подружка? Нет!

Афанасий смешливо фыркнул и энергично помотал головой, разметав по плечам блестящие антрацитовые кудри. Встречный ветер тут же снова собрал их в охапку и аккуратно уложил параллельно летевшим по небу перьям облаков.

Этим прекрасным летним вечером Афанасий Журавлев выглядел поистине божественно. Ибо только настоящий бог, великолепно безразличный к мнению смертных, мог позволить себе раскатывать на красном кабриолете в драных джинсах и поплиновой рубахе в зеленый горох! В низко расстегнутом вороте сверкала золотая цепь, среди кожаных и бисерных браслетов на запястье затерялись платиновые часы.

Афанасий Гонсалес Журавлев никогда не боялся смешивать стили и амплуа.

– Можно сказать, что она моя родственница, – смеясь над глупой барышней и радуясь своему могуществу, ответил Афанасий. – Скажем, прабабушка или вроде того.

– Понятно, – откровенно-недоверчиво сказала барышня и вновь замерла, как изображение кинозвезды в стоп-кадре.

Афанасий посмотрел в зеркальце заднего вида и пришпорил машину. Какой-то заводной дурачок на «Тойоте» уже несколько минут тщился обойти великолепный автомобиль великолепного Гонсалеса Журавлева.

– Очередной ревнивый мачо, – насмешливо пробормотал Афанасий и потянулся за мобильником, который как раз разразился призывными звуками африканского тамтама.

Богоравный Афанасий Журавлев одним своим видом вызывал сладкое томление и мазохистские позывы к немедленной капитуляции у женщин и завистливую ревность у мужчин. Даже те, кто еще не знал, что Афанасий – бог, звезда и гений, безошибочно понимали, что он – альфа-самец. Наиболее самолюбивых представителей мужеска пола это понимание немедленно провоцировало на единоборство, в диапазоне от банального мордобоя до бескровной битвы интеллектов.

– Афанасий?

Знакомый голос в трубке, как обычно, выговорил его русское имя аккуратно и опасливо, словно предполагая, что это трудное слово может оказаться грязным ругательством.

– Да, это я, привет, – улыбчиво согласился Журавлев, сразу же перейдя на английский.

– Здравствуйте, это я.

– Капитан Немо, он же Мистер Икс! – радостно подхватил довольный жизнью Афанасий.

Незатейливая попытка заказчика сохранить инкогнито его искренне забавляла. При желании гениальный Афоня мог выяснить личность собеседника без особого труда, но зачем? Он принял предложенные правила, потому что игра была интересной, а приз – достойным. И ему уже заплатили очень приличный аванс.

– Мы получили ваши файлы, – сообщил Мистер Икс. – Спасибо и поздравляю, это прекрасная работа. Но вы уверены? Это она?

– Я уверен! – крикнул Афанасий.

Он еще раз улыбнулся девушке на фото, а затем комично скривился, адресовав гримасу водителю той самой японской машины.

«Очередной ревнивый мачо» на потрепанной «Тойоте» ухитрился поравняться с Афанасием на его шикарном кабриолете.

– Хотя гарантии, как говорится, дает только Господь Бог! – добавил Афоня в трубочку.

В контексте сложившейся ситуации это была остроумная шутка.

– Секундочку, простите, у меня параллельный звонок, – извинился очень вежливый и столь же скучный Мистер Икс.

– Да нет проблем, – пробормотал добродушный бог, звезда и гений, с насмешливым интересом посмотрев на ревнивого мачо в «Тойоте».

Забавно, но этот парень тоже говорил по мобильному, так что списать его успех автогонщика на то, что Афанасий отвлекся на телефонную беседу, было невозможно.

– Ладно, ладно, парень, ты тоже крут! – проорал ему слегка – самую-самую малость – уязвленный альфа-самец.

Продолжать соревнование на дороге он не собирался. Афанасию Журавлеву давно уже не нужно было доказывать свою крутизну.

– Большое спасибо, Афанасий, было очень приятно с вами работать, – сказал вернувшийся к разговору Мистер Икс. – Мы немедленно переводим на ваш счет оставшийся гонорар.

– Отлично! – одобрил его Афанасий и чуть притормозил, пропуская вперед опасно настойчивую «Тойоту».

Да пусть его едет, амбициозный придурок!

Тут придурок обернулся и адресовал Афоне зверскую гримасу.

– Прощайте, Афанасий. Мир вам! – с комической торжественностью изрек Мистер Икс.

Богоравный Афанасий Журавлев и так знал, что весь мир принадлежит ему, и принял пафосное пожелание как должное. Он только не понял, отчего это идущая впереди «Тойота» внезапно вздыбилась и на секунду зависла над дорогой, как не до конца опущенная печная заслонка, и при этом стала заметно короче, сделавшись похожей на корыто, и еще – как будто размазалась?

Роскошный красный кабриолет со всей своей хваленой мощью ударил в крышу японской машины – горящей, разваливающейся, с развороченной взрывом мордой. Еще секунду спустя автомобиль Афанасия настиг сильный удар сзади, и шоссе завыло, застонало, загремело от ударов по нему кусков мятой жести; зазвенело бьющееся стекло…

Афанасий Гонсалес Журавлев не увидел, как правый борт его кабриолета напрочь снес с визгом затормозивший грузовик. Левый бок одним длинным плотным касанием до сверкающей фольги стесал бетонный отбойник.

В тускнеющих глазах гения отразилось голубое джинсовое небо в разновеликих горошинах разлетающихся обломков и белесых, полосатых, как дизайнерские прорехи, пятнах перистых облаков.

Солнце толкало в спину, ветер бил в грудь.

Жизнь была прекрасна.

Жизнь – была…

– Татьяна! Все, кирдык! – отчаянно завопил в телефонную трубку голос, который я не сразу узнала.

Впервые на моей памяти вальяжный Викентий визжал, как стыдливая девица на нудистском пляже.

– Кому кирдык, зачем кирдык, почему кирдык? – заволновалась я, пробиваясь к выходу сквозь толпу бесновавшихся в пляске посетителей ночного клуба.

Первое, что пришло мне в голову: Иван Иванович не принял наше предложение.

Ну и что? Подумаешь! Придумаем что-то другое!

– Афоня погиб! – проорал мне в ухо Викентий, одним этим сообщением вытолкнув из головы все мысли.

– Как – погиб?!

Коротко, емко и с большим количеством ругательств обычно спокойный и ироничный Викентий сообщил мне, как именно погиб наш общий коллега и мой бывший любовник. Шокированная, я улавливала ключевые слова: автомобиль, катастрофа, взрыв…

Что? Какой еще взрыв?!

– Такой-разэтакий! Машину, которая шла перед Афониной, трахтибидохнуло вдребезги! В ней охрененная бомба была! – надрывался матерным криком Викентий.

– Ты думаешь, это случайность? – Я резко остановилась и закачалась на крылечке клуба, стоя на одной ноге.

– Ты что, совсем дура?! – Викентий понизил голос. – Не понимаешь разве, с кем мы связались? Вот же идиоты, нашу мать! Над кем шутить надумали!

– Ты полагаешь, ВИП-клиенту не понравилось наше предложение? – осторожно подбирая слова, спросила я.

– Конечно, ему сильно не понравилось! И он выдвинул встречное: ухайдокать нашу команду дебильных затейников к чертовой бабушке! – Викентий истерично взвизгнул и отключился.

– Не может быть, – пробормотала я, машинально продолжая вслушиваться в гудки. – Мы же сделали именно то, о чем нас просили!

– Может! – сурово сказала моя Тяпа.

И тут – с очень большим запозданием – я задумалась:

– А кто нас о пиаре просил? Кто такой этот Иван Иванович? Может, он никакой не Его помощник, а, наоборот, злодей и враг?! И нас подставили!!!

Напуганная Нюня уже билась в конвульсиях.

Тоже слегка вибрируя, я позвонила Оскару, потом Даше, потом Эмме.

Мобильный Пуммера оказался недоступен, а его домашний телефон откликался нервной скороговоркой: «К сожалению, дома меня нет и не будет в ближайшие триста-четыреста лет, сообщений не оставляйте, считайте, что я умер!»

Даша трубку взяла, но разговаривать со мной не стала, объяснив, что у подъезда ее ждет такси.

Эмма горько плакала и одновременно чем-то шуршала и стучала.

– Ты собираешь вещи? – догадалась я. – Постой! Что за паника? Ребята, да вы что? Вы в самом деле решили, что нам объявили войну?!

– Войну?! – Эмма нервно засмеялась. – Танечка, это не война, это зачистка!

– Но гибель Афони могла быть случайной!

Мне очень хотелось верить, что это именно так.

– Ладно, я тебе еще кое-что скажу… – Моя собеседница решительно засопела.

Одновременно трубка передала мне мягкий стук, размеренные скрипы и, наконец, – победное клацанье. Даже не видя, что происходит, я поняла, что Эмма сплясала пару па энергичной румбы на крышке туго набитого чемодана и в результате сумела его закрыть.

– Так вот что я хочу тебе сказать, – покончив с упаковкой вещичек, паникерша заговорила чуточку спокойнее. – Полчаса назад я была у Афони дома. Хотела забрать к себе беднягу Пиара, раз уж он остался без хозяина, а мы ведь в ответе за тех, кого подобрали на помойке… Короче говоря, полицаи подъехали одновременно со мной, так что получилось удачно, я дала им ключи, и они сами открыли квартиру. Вот только Пиара там уже не было!

– И что?

Я не сумела понять, почему бегство кота должно побудить дезертировать сотрудников фирмы.

– И ноутбука Афониного тоже не было! – сказала Эмма. – Сложи один и один, это же элементарно: кто-то еще раньше успел побывать в квартире шефа, унес его комп и выпустил кота. Последнее, я полагаю, было непреднамеренным действием, Пиар все время рвался гулять, именно поэтому Афоня не только двери, но и окна закрывал. Все-таки тринадцатый этаж.

– То есть, судя по проникновению в квартиру и исчезновению ноутбука («И кота!» – подсказала Тяпа), ты думаешь, что кто-то охотился за информацией, которой располагал Афанасий?

– Или кот, – с нажимом добавила Тяпа.

– Может, и не так, – тут же заспорила Нюня. – Возможно, кто-то стремился не просто получить информацию, но и воспрепятствовать ее дальнейшему распространению! Тогда вполне логично, что сначала Иван Иванович встретился с Афоней и получил от него файлы с нашей концепцией, а потом Афоню взорвали и из его квартиры забрали комп.

Эмма Тяпиных рассуждений не слышала и не стала держать паузу – отключилась.

Я продолжала напряженно размышлять.

Да, если все так, то мало убить одного Афоню: нужно погасить искру коллективного разума «Фигни Продакшн», ибо мы все вместе работали над проектом, а это значит – нам всем оторвут головы. Чтобы, значит, не осталось никаких следов наших крамольных затей…

– Извините, – отчетливо стуча зубами, спросила вдруг Нюня. – Но разве в офисных компьютерах не остались резервные копии?

– Черт!

Я тут же поняла, каким, по логике моего последнего рассуждения, должно быть дальнейшее развитие событий.

Я перерыла всю сумку, пока нашла записную книжку, а в ней – телефончик охранника у входа в офисное здание, где помещалось агентство.

И – опоздала.

– Девушка, не до вас сейчас, не мешайте, у нас на пятом этаже пожар! – рявкнул в трубку охранник, которому я дозвонилась с шестой попытки.

Агентство Журавлева располагалось именно на пятом.

Я уронила трубку и погрузилась в глубины отчаяния.

– Так! Слушаем меня! – первой вынырнула моя решительная Тяпа. – Объявляется срочная эвакуация! Думать и переживать будем после, а сейчас надо делать ноги!

– Может, не надо? – заколебалась я.

Тяпа и Нюня на редкость слаженным дуэтом заорали, что надо, надо, и поскорее!

Трясясь от страха и мало что соображая, я на такси примчалась домой, переоделась попроще, побросала в сумку вещи, которые в тот момент сочла предметами первой необходимости, и без задержки рванула в аэропорт.

У стойки номер один заканчивалась регистрация на рейс «Турецких авиалиний» Краснодар – Стамбул.

– Прекрасный вариант! – обрадовалась моя Тяпа. – Вроде недалеко, лететь меньше часа, а уже другая страна, притом не очень дорогая. И русских там полно! Затеряешься среди туристов, отсидишься, а заодно и отдохнешь. Отпуск так отпуск!

– Летим, летим! – заблажила Нюня.

Ей было все равно, в каком направлени стартовать, лишь бы поскорее.

Уже на борту, перед тем как отключить телефон, я проверила свою электронную почту и обнаружила в ящике письмо от журнала «Респект».

Оценив мое резюме, редактор предлагал мне сделать пробный материал на выбор: либо рассказ о работе брачного агентства, написанный от имени клиентки, в режиме максимального погружения в материал; либо путевые заметки по мотивам поездки в одну из популярных европейских столиц.

Шенгенская виза у меня была, весной я оформила себе годовую «мульти». А первым, что я увидела в стамбульском аэропорту Сабиха Гекчен, оказался рекламный баннер «В Берлин за 29.99 евро!». Беспрецедентная дешевизна авиабилета моментально решила вопрос с выбором европейской столицы.

– Что ни делается, все к лучшему! – поддержала меня Тяпа. – Авось из этого поспешного бегства еще получится результативная деловая командировка.

В попытке убить двух зайцев за остававшиеся до вылета из Стамбула два часа я разместила свое наскоро состряпанное брачное объявление на восьми специализированных сайтах – про запас, для первого варианта задания, – и упорхнула в Берлин на крыльях «Боинга» и воспрянувшей надежды.

Нельзя сказать, что я не очень люблю Берлин.

Я его просто ненавижу!

Мальчик из Германии, с которым я переписывалась в детстве, сначала присылал мне открытки, заколки и жвачки, а потом променял меня на какую-то москвичку. Таким образом, в Берлине мне в первый раз разбили сердце, и с тех пор, как я считаю, Берлин мне крупно задолжал.

Я без симпатии посмотрела сквозь стекло на неживой символ города – здоровенного скульптурного медведя с лапами, воздетыми над головой таким манером, что в них сама собой просилась штанга. Штанги не было. И мужчины, которого я ждала, тоже не было.

Берлин опять обманул мои ожидания.

Я в очередной раз пригубила давно остывший кофе и вернула чашку на блюдце, предварительно сдернув с него бумажную салфетку. Хоть чем-то себя занять в ожидании исторической встречи.

Ручка у меня, разумеется, была – я журналист или кто?

– Или кто, разумеется! – съехидничал мой внутренний голос.

Я поморщилась: Тяпино замечание было бестактным, но справедливым. Тяпа, она такая: режет правду в глаза.

Называться журналистом я пока не могла. Главный редактор журнала «Респект», с которым я, уже оказавшись в Берлине, пообщалась по телефону, пообещал, что возьмет меня в штат, если я справлюсь с тестовым заданием – напишу содержательную обзорную статью о виртуальных «брачных агентствах». На основании моих изысканий предполагалось составить рейтинг такого рода контор. Главред был уверен, что эта тема весьма актуальна и будет интересна не только робким барышням на выданье, но и взрослым современным людям с нормальными инстинктами и ненормальным режимом работы. Мне самой, например!

Я вновь поморщилась. За два дня я посидела в десятке берлинских интернет-кафе и основательно подковалась в вопросах виртуального сватовства. Однако моя скромница Нюня находила редакционный заказ сомнительным, на самой грани приличия.

Нет, врать не буду, интернет-знакомства – вещь по-своему захватывающая, но мне-то хотелось писать серьезные аналитические материалы – о тенденциях развития мировой экономики, например… А пришлось сочинять «легенды» и заполнять анкеты, чтобы встать в ряды потенциальных невест.

Я несколькими штрихами нарисовала на салфетке изящную женскую головку с наивно распахнутыми глазами и выжидательно приоткрытыми устами.

– Но ведь ты имеешь успех! – с удовольствием напомнила мне Тяпа.

Я кивнула и ловко пририсовала к изящной головке пышную, как растрепанный капустный кочан, кружевную вуаль.

Вообще-то, в Стамбуле у меня был выбор – куда лететь за женским счастьем: в Берлин, в Нью-Йорк или в Анталью. Эти рейсы стартовали почти одновременно. Я предпочла столицу Германии, потому что билеты в Америку обошлись бы мне в копеечку, а искать большой и чистой любви на турецких пляжах показалось глупым делом.

Впрочем, битый час сидеть в берлинском кафе в ожидании незнакомца – тоже далеко не самое разумное занятие на свете!

А может, он уже здесь? Тихо вошел, сел в уголочке и из-под прикрытия раскидистого фикуса рассматривает меня, прикидывая, достаточно ли я для него хороша?

Я подняла голову, цепким взглядом с прищуром просканировала помещение от того самого укромного угла с фикусом до входной двери и насчитала с полдюжины подозрительных субъектов.

Одинокие, без спутниц, мужчины более или менее брачного возраста – приблизительно от двадцати до семидесяти лет – рассредоточились по просторному залу, как будто нарочно, чтобы затруднить мое наблюдение за ними. Я противопоставила этому хаосу системный подход и в своей обычной манере нарисовала на салфетке шесть портретиков.

Кстати говоря, привычка черкать на салфетках имелась и у знаменитого композитора Штрауса – и я предпочитаю думать, что это верный признак гениальности.

– Ля-ля-ля-ля-ля! Ля-ля! Ля-ля! – вспомнив о Штраусе, напела мне мелодию венского вальса интеллигентная Нюня.

Я покрутила в пальцах ручку, еще раз осмотрела мужчин и приписала под каждым портретиком цифры: предполагаемый возраст.

М-да… Выбор-то у меня небогатый!

Пожилой седовласый дядюшка в щеголеватом костюме из неотбеленного льна – это раз. Очки в золотой оправе, какой-то желтенький значок на лацкане пиджака. Похож на состоятельного бизнесмена, очень неплохой вариант для бедной невесты из России! Но сидит неподвижно, прикрыв глаза, как будто демонстрируя равнодушие ко всему на свете, включая и меня, такую нарядную и симпатичную… Нет, это точно не мой жених!

Номер два: лысый толстяк с пивным животом и пивной же кружкой в руке. Всецело занят утолением жажды и голода, вынимает физиономию из кружки только для того, чтобы загрузить в рот кусок мяса. Непохоже, чтобы он страдал от отсутствия у него любящей женушки. Значит, не он.

Третий: мужчина лет тридцати пяти – сорока, с приятным открытым лицом, как будто даже знакомым… Нет, я его не знаю. Просто это четкий тип голливудского «хорошего парня»: красиво вылепленное лицо, ясные глаза…

Эй, эй, ты зачем очки надел?!

Все, теперь глаз за темными стеклами не видно…

И вообще, он уже уходит, какая жалость!

Ладно, перейдем к номеру четвертому.

Совсем молодой парнишка, бледнолицый и унылый, как Пьеро, разлученный с Мальвиной. Не думаю, что в этой роли он вообще видит меня, я гожусь ему в очень старшие сестры.

Стало быть, вычеркиваем печального Пьеро из списка подозреваемых.

И пятого тоже вычеркиваем! Просто потому, что он мне не нравится.

Огромный, как медведь, забритый под машинку дядька, с челюстью, похожей на выдвижной ящик комода, и глазами, как у дохлой сельди. Такому никак нельзя жениться, тем более на мне, это может закончится очень плохо!

А вот шестой…

Да, шестой вполне может оказаться тем самым человеком!

Я присмотрелась повнимательнее.

Возраст – под пятьдесят. Ясно: лично знакомиться с милыми дамами уже разучился, Интернет ему в помощь. Одет как-то… никак, безлико одет, в толпе и не заметишь его. Но вещи все новые, из-под рукава ветровки поблескивают золотые часы, и очки на носу модные и стильные. Определенно, этот господин – не последний бедняк. А вот взгляд у него при этом неуверенный, ищущий и одновременно растерянный, как будто он чего-то ждет и боится. Да уж не меня ли?

Вежливая Нюня сказала, что такую женщину, как я, определенно стоит ждать.

– Да и бояться не помешает! – добавила Тяпа.

Польщенная, я распрямила спину и расправила плечи.

Мимо, выгибаясь в талии, проскользнул официант – симпатичный смуглый брюнет моих лет или чуть моложе. Когда он принимал мой заказ, я прочитала на бейджике, приколотом к лямке малинового фартука, его имя: Селим. Турок, наверное. В Германии очень много потомков турецкоподданных.

Кажется, я этому Селиму понравилась. Всякий раз, пробегая мимо моего столика, он одарял меня улыбкой, а однажды еще и прищелкнул языком. Я не собиралась кокетничать с обслуживающим персоналом, но внимание красивого юноши мне было приятно. Не вышла еще в тираж Татьяна, есть еще перец в перечнице!

На этот раз игривый официант осмелился мне подмигнуть, но не притормозил, умчался вдаль с подносом, на котором макетом летающей тарелки серебрилась сверкающая металлическая конструкция на растопыренных ножках.

– Это жаровня, – насмешливо сказала Тяпа. – Похоже, ты ошиблась. Твой Шестой не женихаться сюда пришел, он просто ждал свой ужин – смотри, жаровню притащили именно ему.

– Вот черт, – огорченно пробормотала я и нервно скомкала салфетку.

В следующий момент официант, стоявший у столика пресловутого Шестого, потянулся, чтобы приподнять сверкающую металлическую крышку.

Грохнул оглушительный взрыв, в мгновенно наступившей ватной тишине меня снесло со стула и тут же накрыло упавшим столом.

– В-в-в-во-о-о-о-от че-о-о-о-орт! – в наступившей темноте пугающе медленно и с мучительным заиканием протянул мой внутренний голос – Тяпа или Нюня, я не смогла разобрать.

Затем мрак стал кромешным, черным, как смола, – и я в ней утонула.

Потом была тишина.

А еще потом-потом неспешно, словно метановый пузырь из недр болота, из подсознания всплыла и звучно лопнула моя первая мысль:

– Меня зовут Таня!

Дальше пошло быстрее и веселее – мысли запузырились густо-густо, как воздушные пузырьки в джакузи.

Я – Татьяна.

Татьяна Иванова!

Имя у меня заурядное, а фамилия и вовсе анекдотическая. Мне двадцать восемь лет, я не замужем и бездетна…

О господи!

Я как-то разом вспомнила все: и редакционное задание, и свой дебют на рынке виртуальных невест, и затянувшиеся посиделки со взрывом в берлинском кафе.

Надеюсь, я не умерла?!

Ужаснувшись этой мысли, я моментально распахнула глаза, и расплывчатое розовое пятно – чья-то физиономия – качнулось надо мной, как тронутый сквозняком воздушный шарик на ниточке.

– Боже милосердный, да она живая! – вскричал кто-то взволнованным сопрано.

Милосердный Боже на это сообщение ничего не ответил, а я вежливо прошептала:

– Вот спасибо…

Так сказать, одним разом поблагодарила и Господа Бога – за чудесное спасение, и обладателя взволнованного сопрано – за своевременный ответ на актуальный для меня вопрос.

– Врача, врача! Скорее, сюда! – голосило сопрано, мешая мне прислушаться к себе.

Боли я не чувствовала, и страха тоже, а вот неистребимое журналистское любопытство буквально толкало меня изнутри, вынуждая подняться. Из положения лежа открывался прекрасный вид на закопченный потолок с покосившейся люстрой, но это зрелище меня не увлекло. Информации было слишком мало!

Я попыталась сесть, но специально обученные люди в медицинской форме не позволили мне этого сделать.

И вскоре я уже выплывала из разгромленного заведения на покачивающихся носилках, вертя головой, как припадочная, чтобы успеть увидеть хоть что-то, пока не поздно.

Нетрудно было догадаться, что вернуться на место ЧП мне не позволят специально обученные люди в полицейском обмундировании.

Или еще более специальные – в скромных серых костюмах.

Они уже были там – и в помещении, и на засыпанном битым стеклом тротуаре. Меня пронесли совсем близко от одного такого «серого». Он царапнул меня острым взглядом – я обморочно закатила глаза – и сосредоточенно забормотал что-то в лацкан своего пиджака. А потом скосил глаза на кончик собственного носа, как собака, которой на морду села пчела – не иначе, прислушался к ответу невидимого собеседника.

Отзывчивый пиджак ответил ему по витому шнурку из-под воротника.

Я тихо порадовалась тому, что добрые доктора успели прикрыть мое лицо кислородной маской. Не хотелось, чтобы специально обученные люди меня запомнили. Я не собиралась залеживаться в больнице и не планировала выступать в роли свидетеля трагедии.

Я – девушка с амбициями, и из всех возможных ролей меня интересуют только главные.

Я при первой же возможности сбегу от медиков и постараюсь самолично разобраться в случившемся!

– Еще бы! Такая горячая тема! – с энтузиазмом поддержала меня Тяпа.

Она тоже окрепла и перестала заикаться.

Я почувствовала воодушевление.

К черту розовые сопли о свадебных букетах! Я сделаю такой репортаж, с которым меня возьмут не только в «Респект» – да хоть в «Таймс», хоть на «Би-би-си»!

– Вот и настал твой звездный час, Таня Иванова! – сказала Тяпа.

– Лишь бы не последний! – оробела Нюня.

И тут я увидела Его. Того самого парня – с приятным и одновременно незапоминающимся лицом положительного героя второго плана, типичного голливудского «хорошего парня». Из тех, знаете, симпатичных добродушных бестолочей, которым их бессовестные жены наставляют рога с героями-любовниками.

Он стоял в первом ряду зевак, за линией полицейского оцепления, и внимательно рассматривал суету у разгромленного кафе. Не смотрел, а именно рассматривал: я поймала на себе такой пронзительный взгляд – куда там скальпелю!

– Да уж, это зоркий сокол! Такой запросто разглядит и лицо под кислородной маской, и бельишко под платьем! – нарочито бодрясь, сказала моя Тяпа.

Она был встревожена, и я тоже заволновалась.

Голливудский типчик вышел из кафе незадолго до взрыва. Это могло быть случайностью, а могло и не быть.

Я подумала, что имеет смысл проследить за этим парнем.

– Врача, скорее! Сюда! – заголосили в отдалении.

Вторая неотложка еще маневрировала, протискиваясь поближе к месту происшествия. Медики, сопровождавшие меня, переглянулись и опустили носилки.

– Идите, идите туда, я в порядке, я подожду! – сдернув маску, по возможности твердым голосом сказала я.

И, разумеется, улизнула прочь от «Скорой», едва лишь эскулапы повернулись ко мне спиной.

Какое счастье, что для первого свидания с незнакомцем в кафе я экипировалась не очень пафосно!

Выбирая между безупречно элегантным белым платьем в стиле «Завтрак у Тиффани» и демократичными шортиками с маечкой, я благоразумно остановилась на втором варианте. Как будто предвидела, что мне понадобится одежда не столько эффектная, сколько удобная!

Впрочем, короткие джинсовые шорты не скрывали красоты моих длинных загорелых ног, а эластичная футболка подчеркивала стройность фигуры. Но самое главное – в качестве сумки со мной был не дегенеративный клатч, способный вместить только плоский мобильник, пару купюр и пластиковую карту-ключ от номера в отеле, а моя любимая большая торба, набитая разнообразным полезным барахлом. И ради пущего соответствия спортивно-сексуальному стилю одежды я не повесила ее на плечо, а надела через грудь, так что длинный ремешок протянулся с правого плеча к левому боку, как пулеметная лента у запасливого бойца из кино про Вторую мировую войну.

Вот и получилось, что к неожиданным и внезапным военным действиям я оказалась более или менее готова: и сумку при взрыве не потеряла, и из толпы зевак не выделяюсь, и обута в удобные балетки, так что смогу без устали следовать за объектом наблюдения бесшумным индейским шагом.

Объект мой тем временем уже начал выбираться из толпы. Я отошла в сторонку, повернулась к нему спиной и поглядела в зеркальце пудреницы. Заодно узнала, что лицо у меня все в бурых разводах и, не позволив себе испугаться увиденного, стерла их влажной салфеткой. Ничего страшного с моей физиономией не случилось – кровь сочилась из разбитой брови.

– До свадьбы заживет, – успокоила меня Тяпа. – Тем более что свадьба теперь откладывается на неопределенное время.

На черной ткани майки пятна крови были почти незаметны, а испачканные коленки я протерла той же салфеткой. Солнечные очки лежали в сумке, в твердом футляре, и не разбились. Я спрятала глаза за темными стеклами, сунула пудреницу в карман, позволила объекту отдалиться метров на десять и неспешно пошла за ним следом.

Как это делается, я сто раз видела в кино.

Вроде ничего сложного: шагаешь себе вслед за объектом с невозмутимым видом, подбираясь поближе к нему на улицах с оживленным пешеходным движением и отставая на пустынных участках. Если объект останавливается – ты тоже притормаживаешь и заинтересованно разглядываешь витрины, афиши – да что угодно, хоть писающую под ближайшим деревом собачонку!

Если он, например, присаживается на лавочку – ты зависаешь неподалеку, под любым благовидным предлогом: просишь у случайного прохожего прикурить и меланхолично смолишь сигареткой, заговариваешь с уличным продавцом, прицениваясь к сочным грушам, или подбадриваешь возгласами «У-тю-тю» писающую собачку.

Делаешь каменное лицо, если преследуемый внезапно разворачивается и идет прямо на тебя, как айсберг на «Титаник». Смотришь в сторону, чтобы ни в коем случае не встретиться с объектом взглядом. Отворачиваешься и пропускаешь его мимо, одновременно отслеживая его отражение в зеркальной витрине.

Упустив объект, ты не бросаешься следом за ним, как спринтер, а переходишь на другую сторону улицы, ускоряешь шаг и без суеты и ауканья ищешь свою пропажу за поворотом. И если там потерянный объект не обнаруживается, ты внимательно осматриваешься и мысленно – а не руками! – чешешь в затылке, соображая, куда же это он, гад такой, мог подеваться?! В магазин, в подъезд, в проходной двор, в открытый канализационный люк?!

Ничего такого за поворотом с одной нешумной улицы на другую просто не было. Впереди на полквартала тянулся красивый забор, огораживающий что-то еще более красивое.

Я рассудила, что в заборе этом наверняка имеется дверца, и заспешила. И впопыхах даже не заметила, как настоящие кирпичи и чугунные завитушки сменились убедительно нарисованными, вернее, напечатанными на баннерном полотне.

С чего это я, дура, взяла, что умею вести наружное наблюдение?!

Самонадеянность наказуема.

Прямоугольный лоскут баннерной ткани качнулся, словно в порыве ветра, и меня стремительно затянуло в расширившийся клин глубокой тени.

А дальше я ничего не помню.

В Лондоне стояла жара – мокрая, липкая, давящая.

Кривясь и морщась, Алекс свинтил с безымянного пальца тугое кольцо, уронил его в пепельницу и подумал, что это глубоко символично: обручальное кольцо – в пепельнице!

Алекс Чейни был директором брачного агентства и лучше многих знал, что так называемые «вечные» семейные ценности – суть прах и тлен.

Ничему нельзя верить. Ничему и никому.

Алекс тычком пальца включил компьютер, бухнулся в кресло, издавшее протестующий скрип, и энергично потряс над животом рубашку, ухватив ее двумя пальцами за среднюю пуговку.

Надо худеть. Толстяки переносят жару много хуже, чем тощие, а тут, говорят, глобальное потепление грядет.

– Хотел бы я быть таким, как ты! – ворчливо сказал толстый Алекс своему компьютерному двойнику.

Тот Алекс Чейни, который встречал клиентов на сайте агентства, выглядел идеально. Его облик смоделировали по результатам специально проведенного исследования на тему: «Внешность, располагающая к доверию».

У того Алекса не было лишнего веса, одышки, потливости и брюзгливого выражения лица.

У того Алекса были четко очерченный подбородок, понимающая улыбка, теплый «шоколадный» взгляд и вдумчивая вертикальная морщинка между бровями, не нуждающимися в прореживании.

Глядя на себя – идеального, реальный Алекс Чейни испытывал противоречивые чувства – гордость и зависть. Впрочем, их перекрывало чувство глубокого морального удовлетворения от работы того русского гения, который создал виртуального Алекса.

Русского гения нашел Иван – тоже русский. Он уже несколько лет жил в Лондоне, но не терял контактов с Москвой и на каждое упоминание российской столицы обязательно говорил, что всех там знает.

– Все одиннадцать миллионов пятьсот четырнадцать человек, проживающих в столице твоей Родины? – непременно уточнял Алекс Чейни.

Он не поленился и специально узнал итоги последней переписи российского населения.

Иван в ответ пожимал плечами и многозначительно улыбался. Он любил нагнать таинственности, потому что тщательно культивировал популярный имидж «этот загадочный русский».

Фамилия у Ивана была замечательная – Медведев, и на закономерный вопрос, а не приходится ли он родственником российскому президенту, Иван Медведев все с той же многозначительной улыбкой сообщал, что в России Медведевых – сотни тысяч.

Это звучало как ответственное заявление о принадлежности к очень большому и могучему мафиозному клану.

Что и говорить, Иван умел добавить себе весу в обществе!

«Этот загадочный русский» говорил по-английски почти без акцента, одевался, как настоящий лондонский денди, и очень любил разные присказки с зачином «мы, русские»: «Мы, русские, раненых не бросаем!», «Мы, русские, без боя не сдаемся!», «Мы, русские, добра не забываем!», «Мы, русские, зла не помним!».

Почему-то все его программные заявления от имени собирательного образа русских людей представляли жизнь как нескончаемый бой между добром и злом.

– Вы, русские, привыкли жить в биполярном мире, – умничал по этому поводу Алекс. – Вы видите действительность исключительно в черно-белом цвете, без полутонов.

– А ты Маяковского читал? Нашего знаменитого поэта? – с великолепным апломбом парировал Иван Медведев, и пристыженный Алекс тут же понимал, что никакой он не умник. – Владимир Маяковский написал стихотворение «Что такое хорошо и что такое плохо», очень поучительное, его маленьким детям читают. И ты тоже почитай, тебе полезно будет, там все плюсы и минусы жизни в социуме по отдельным полочкам разложены!

Иван Медведев пугающе шумно – как-то очень по-русски – хохотал, затем с размаху бил Алекса по плечу и добавлял примирительно:

– Ну, или «Звездные войны» еще разок посмотри, представителям западного менталитета кино понятнее, чем поэзия. А там тоже на ринге вечный бой добра и зла: в красном углу – Светлая сторона Силы, в синем углу – Темная!

Никаких преимуществ за пресловутым «западным менталитетом» Иван не признавал, зато не упускал случая продемонстрировать хваленую русскую смекалку.

– Алекс! Русский медведь в моем лице придумал роскошный пиаровский ход! – сказал он сегодня утром, смакуя классический английский чай – с молоком и без сахара. – Затраты, считай, нулевые, а результат может быть колоссальным. Твое брачное агентство разом захватит российский рынок невест!

– Это было бы хорошо, – осторожно согласился Алекс.

Они, русские, еще не поняли, что их рынок невест при грамотной разработке может быть прибыльным, как нефтяные прииски.

– Ведущее бизнес-издание страны – журнал «Респект» – в одном из ближайших номеров сделает обзор рынка виртуальных знакомств и опубликует рейтинг лучших брачных контор в Интернете, – прищурился Иван. – Ты понимаешь, к чему это я?

– К тому, что ты всех там знаешь? – догадался Алекс.

– Конечно, у меня есть добрые знакомые в журнале. – Иван кивнул и потянулся к пиджаку. – Я выяснил, что обзор по заданию редакции готовит вот эта милая девушка. Она считает себя очень умной и собирает достоверную информацию о разных агентствах «под прикрытием», коварно представляясь клиенткой.

Алекс принял сложенный вдвое лист бумаги, развернул его и посмотрел на фото. Судя по чопорному виду «милой умной девушки», она снималась на официальный документ, с которого и сканировали фотографию.

Определенно, Иван Медведев знал в России всех, кого нужно!

– Ты угадываешь ход моих мыслей? – с фирменной загадочной улыбкой поинтересовался все еще русский Иван.

– Конечно! – Западный менталитет тоже не подкачал. – Мы сделаем ей предложение, от которого она не сможет отказаться, получим великолепный отзыв и возглавим топ-список лучших агентств!

– Браво, Алекс! – Русский Медведев хлопнул Чейни по плечу. – Давай-ка найдем этой крошке прекрасного принца!

С учетом важности «роскошного пиаровского хода» прекрасного принца для коварной умницы искали всей конторой.

Три штатные сотрудницы, забросив все другие дела, вели поиск по основной базе данных, а Алекс Чейни самолично копался в анкетах ВИП-клиентов. Он с радостью отдал бы милой коварной журналистке хоть последнего неженатого английского принца, хоть молодого холостого миллионера, но таких привлекательных лотов на аукционе вечных семейных ценностей в данный момент не имелось.

Задачку вновь решил бесценный Иван Медведев.

– Иди-ка сюда! – позвал он Алекса. – Взгляни, похожа эта девочка на нашу?

Чейни послушно подошел к компьютеру Ивана и посмотрел на экран.

Девушка на фото была не столько красива, сколько мила. Смотреть на нее было очень приятно. Правильные черты и спокойное выражение лица радовали глаз, но не вызывали той мучительной жажды обладания, которая возникает при созерцании красоток на разворотах «Плейбоя».

Что и говорить, нетипичное фото для соискательницы брачного венца.

– Вообще-то, похожа, – Алекс сверился с распечаткой. – Только у нашей милочки глазки с зеленцой, а у этой – карие. И волосы у этой более темные, длинные и вьющиеся.

– Ерунда, эти несущественные различия легко устранят цветные линзы и хороший парикмахер! – отмахнулся Иван. – А ты посмотри, какое интересное предложение!

– Весьма интересное, – согласился Алекс, быстро пробежав глазами по строчкам удивительно четко сформулированного заказа.

Клиент абсолютно точно знал, чего он хочет – редкий случай!

«Одинокий состоятельный мужчина желает жениться на девушке, максимально похожей на представленное изображение. Возраст невесты двадцать – двадцать пять лет, рост 168–170 см, национальность, вероисповедание, образование и профессия значения не имеют. Первая встреча – в курортном местечке, все расходы за счет клиента, интим до брака не предполагается. В случае, если при личном знакомстве претендентка будет признана неподходящей, ей гарантирована выплата денежной суммы, как компенсация за потерянное время».

Алекс Чейни принял решение моментально.

– Как мы свяжемся с этой девушкой? Ее же нет в нашей базе невест?

– Зато она есть в базах наших конкурентов – и в открытом доступе!

Всезнающий Иван легко пробежался пальцами по клавишам и победно тюкнул в кнопку «enter», открывая чужой список более или менее прекрасных дам, претендующих на вакантные места у семейных очагов.

– Вот тебе и имя ее – Татьяна Иванова, и тут же мейл для контактов. Я же сказал тебе, что продумал этот пиаровский ход. А мы, русские, слов на ветер не бросаем!

– Девушка с твоей замечательной внешностью не может жить скучно! – часто говорит мне любящая мама.

Слава богу, она не знает, насколько нескучно живется девушке с моим замечательным характером!

Маму я берегу, о своих приключениях ей не рассказываю.

Мама была бы в шоке, узнав, что злые люди лишили меня сознания дважды за один-единственный вечер.

И он, кстати говоря, еще не закончился.

Или все-таки закончился? Что-то уж очень темно.

Я открыла глаза и замедленными рывками поднесла к глазам левое запястье. Это простое движение далось мне нелегко, но принесло двойную пользу: я узнала, который час – начало восьмого, – и выяснила, что меня не ограбили. Часы были при мне, и сумка, с виду неповрежденная, мягко бугрилась под боком.

Кроме сумки, ничего мягкого и вообще приятного подо мною не имелось. Я лежала на грязном асфальте, уткнувшись лицом в глухой забор из гофрированного металла, укрытая, точно косой стеной палатки, плотным баннером.

Стало ясно, что меня не только не ограбили, но и не похитили, оставив лежать точно там же, где отключили.

Толком вспомнить, как это произошло, я не смогла. Тело сохранило лишь ощущение теплого плотного прикосновения к шее и нарастающего звона в ушах. Кажется, меня банально придушили. Или не банально, а, наоборот, виртуозно.

Вот ведь мерзавец – этот голливудский типчик!

Сумка завибрировала, толкая меня в бедро.

– Самое время поболтать по телефону, – язвительно пробормотала я и кое-как достала мобильник. – Да?

– Надо говорить «алле», – вразумил меня незнакомый мужской голос. – Отвечая «да», ты как будто заранее соглашаешься со всем, что от тебя могут потребовать. Проснулась? Вот и молодец. Давай вставай и иди, пока с тобой ничего плохого не случилось.

– Вы кто? – хрипло выдохнула я.

Вообще-то я хотела спросить не так. «Вы кто – идиот?!» – хотела спросить я, но захлебнулась возмущением, вызванным предположением, будто ничего плохого со мной сегодня еще не случилось.

– Никто, Таня. Никто! Не будь такой любопытной, акула пера!

Голос в трубке противно хмыкнул и исчез.

– Ах, ты, гад! – прошептала я, чуть не плача от обиды и унижения.

Значит, он не просто придушил меня и уложил поспать под забором, словно бездомную пьянчужку. Он еще пошарил в моей сумке и нашел наспех сооруженное удостоверение внештатного корреспондента – не солидную красно-золотую книжицу, а совершенно несерьезную бумажку, состряпанную мною на компьютере в холле отеля, отпечатанную там же на принтере и для пущей сохранности линяющих чернил закатанную в мутный пластик.

Я пошарила в сумке, но упомянутого удостоверения не нашла.

Вот же мерзавец этот голливудский типчик! Свистнул у меня документ!

– И пакет телефонного оператора, – подсказала внимательная Нюнечка.

Плотный картонный конверт, полученный при покупке сим-карты, я до сих пор не выбросила, потому что там была книжечка с разными полезными советами.

Вот, значит, как этот голливудский мерзавец узнал мой телефонный номер!

Рука моя задрожала, и я не сразу поняла, что это вновь затрясся зажатый в кулаке телефон.

– Да! – бешено рявкнула я в трубку. – Алле!

И тут же разозлилась еще сильнее, сообразив, что уже следую ценным советам мерзавца.

– Э-э-э… Госпожа Иванова? Извините, я не вовремя? – На собеседника мой дикий рык явно произвел впечатление.

– Да! Нет! Алле! Ч-черт, вашу мать… Кто это?!

– Это Алекс Чейни, директор агентства «Гименей», я звоню вам из офиса в Лондоне…

– А я слушаю вас в Берлине, – пробурчала я, с трудом удержавшись, чтобы не добавить с тихой горечью: «Лежа под забором».

– Госпожа Иванова, поздравляю, мы нашли для вас превосходную партию. Вам это интересно, я могу продолжать?

– Очень интересно.

Я взяла себя в руки, то есть встала на ноги и похлопала себя по бокам и бедрам свободной от мобильника ладошкой, стряхивая с одежды пыль и мелкий мусор.

– Продолжайте.

С подготовкой специального репортажа о взрыве в берлинском кафе я уже опозорилась, но еще могла, оказывается, выполнить редакционный заказ на предмет обзора брачных игр.

Предложение господина Чейни я выслушала на ходу, а обдумывала, уже сидя за колченогим столиком итальянского ресторанчика, удивительно захудалого для главной торговой улицы столицы Германии.

Заглянув в отчаянно распахнутые двери этого заведения с тротуара, я оценила обстановку как кладбищенски спокойную: в сумрачном зале со скудным интерьером не было других посетителей, кроме мух. Меня это устраивало. От насекомых можно было не ждать терактов со взрывами, а вот от людей… нынче никому нельзя верить!

Даже симпатичным на первый взгляд мужчинам с внешностью положительных киногероев.

Особенно – им.

Я устроилась за столиком, без претензий накрытым красно-белой клетчатой клеенкой, сделала заказ, подперла подбородок кулачком и задумалась.

Профессиональный лондонский интернет-сводник Алекс Чейни предложил устроить мне счастливую встречу с мужчиной всеобщей девичьей мечты – состоятельным, порядочным и одиноким джентльменом с хорошим вкусом и серьезными намерениями.

Если верить этому Алексу, немолодой, но вполне еще прекрасный принц жаждал лицезреть меня на теплом греческом острове и даже готов был оплатить мне дорогу в курортный рай.

Приключение? Еще какое! Романтическое, увлекательное!

– Так чего же ты раздумываешь? – подпихнула меня Тяпа.

Я раздумывала потому, что именно в этот момент мне хотелось сделать хотя бы небольшую паузу в увлекательных приключениях. Например, завалиться в гамак под старой яблоней на родительской дачке, под Кореновском, и спать, спать, спать, слыша, как поскрипывают ветки, шуршит листва, зевает пес в конуре и гудят деловитые пчелы.

Над несвежей клеенкой с вертолетным гулом прошла большая муха, неторопливо-тяжелая и грозная, как бомбардировщик. Я проводила ее опасливым взглядом – надеюсь, террористы еще не додумались привязывать миниатюрные динамитные шашки на брюхо мухам?

– Муха, муха, Цокотуха, гексогеновое брюхо! – продекламировала Нюня, крайне раздерганная чередой опасных приключений.

Я помотала головой и сама себя пожалела: надо же, похоже, я получила психологическую травму! Теперь буду бояться всех и вся.

Прибежал официант или хозяин заведения – пожилой усатый дядечка с носом, похожим на баклажан, принес мой немудреный заказ – эскалоп и кьянти. Встревожился при виде моего печального лица, вскричал по-итальянски «ола-ла!» и еще что-то по-немецки, вынул из кармана большого фартука пульт и включил телевизор на стене.

Развлечь меня попытался, добрая душа, а получилось только хуже.

По телику показывали новости, да не репортажик о каком-нибудь тухлом сексуальном скандале с олигархом, соблазнившим поломойку, а о сегодняшнем взрыве в берлинском кафе.

Я с унылым интересом прослушала лопотание дикторши, которая, конечно же, знала о случившемся гораздо меньше, чем я. И тут же дикторша сама честно признала этот факт, проинформировав телезрителей о том, что полиция разыскивает молодую женщину, которая присутствовала при ЧП и скрылась с места происшествия.

И в уголке экрана нарисовалась моя собственная физиономия!

На высокохудожественный портрет это фото не тянуло. Меня явно щелкнули наспех, а может, случайно зацепили при съемке места происшествия. Или даже сняли картинку с какой-то камеры наблюдения. Поглядев на эту фотографию, даже родная мама не назвала бы мою внешность замечательной.

Допускаю даже, что родная мама меня и не узнала бы.

Тут мне захотелось, чтобы меня вообще никто не узнал.

Я быстренько сбегала в туалет и там по мере сил и возможностей замаскировалась.

Переодеться мне было не во что, но я намочила и собрала в «конский хвост» волосы, которые из русых и волнистых сразу же стали темными и гладкими. Это ненадолго, конечно, но я могу периодически освежать прическу, поплевав на ладошки.

Затем я смыла с лица косметику, напрочь истребив все любимые визажистами «акценты», и сплошь запудрила свою физиономию так, что она стала похожа на сырой колобок с невыразительными глазками.

Потом я вернулась в зал, сосредоточенно съела свой ужин, расплатилась по счету и вышла из уединения непопулярной кормушки на шумно дышавшую вечерним оживлением Фридрихштрассе совсем другим человеком. А именно – бледной брюнетистой мымрой, исполненной решимости как можно скорее переместиться из Германии в какую-нибудь другую страну.

Например, в Грецию, где, как уверял Чехов, есть все.

Даже, как уверяет Чейни, богатые женихи!

Хм…

Вековечный русский вопрос «Что делать?» решился.

Стоя напротив знаменитого чек-пойнта Чарли, я конспиративным образом позвонила в Лондон Алексу Чейни и, не вдаваясь в объяснения, попросила срочно приобрести для меня электронный билет на ближайший рейс до Афин. Душка Алекс заверил, что непременно все сделает и билет будет ждать меня в аэропорту.

Через полчаса я выехала из отеля, через час была в Шонефельде, через два – благополучно прошла проверку в терминале вылета.

Взрывчатки и спор сибирской язвы при мне не нашлось, лицо мое никому не запомнилось.

Погода была летная.

Прощай, Берлин!

С тем, кто меня встречал, я разминулась. Если, конечно, меня действительно кто-то встречал.

Допускаю, что я просто не увидела табличку со своим именем. Я вообще мало что видела, потому что зрение у меня не очень-то, а линзы я с утра надеть не успела – просто не представилась такая возможность. К тому же после бессонной ночи у меня слипались глаза.

Добрый человек Алекс Чейни из лондонского брачного агентства выполнил свое обещание с лихвой: мне организовали не один перелет, а два подряд! В берлинском аэропорту меня ждал первый билет, а в афинском – второй. Услышав, как мое имя выкликают по радио, я подошла к стойке регистрации и получила билет на остров Санторини.

Ночь я скоротала в жестком и скользком, как мыльница, пластмассовом кресле за чтением модного журнала. Из него я узнала, что главные тренды нынешней осени – «жизнерадостная шотландка, блистательный металлик, сексуальный питон, звонкая бронза и чувственное сочетание красного и черного».

Это было сугубо абстрактное знание, потому что в Афинах, куда я неожиданно для самой себя попала в конце августа, даже ночью было так жарко, что наилучшим нарядом казалась классическая древнегреческая туника из ветхой белой простынки.

Я сообразила, что у меня нет никакой летней одежды и даже – о ужас! – купальника, и это здорово испортило мне настроение. Убегая из дома, я взяла минимум вещей, а пополнить гардероб в Берлине не успела – ждала распродажи.

На синее море под крылом самолетика, домчавшего меня на знаменитый своими видами остров за тридцать предрассветных минут, я взирала в тоскливой задумчивости. Денег у меня было мало, а Санторини прославился как любимый курорт миллионеров. Я подозревала, что вынуждена буду щеголять на прекрасных пляжах в чувственном сочетании наготы и обширных солнечных ожогов, пятнистая, как тот сексуальный питон! Защитного крема у меня, естественно, не было тоже.

Именно поэтому в национальном аэропорту Санторини я первым делом кинулась в туалет – ополаскиваться, мыть руки и вставлять в глаза линзы; а вторым – уже прозревшая – ринулась в магазинчик курортных товаров рассматривать ценники.

В корзине тряпок со скидкой нашлось вполне приличное бикини за двадцать евро. Настроение мое резко улучшилось. Я решила, что выкроить короткий топик из длинной футболки – пара пустяков, три взмаха ножницами, и с воодушевлением позавтракала в кафетерии кофе с булочкой.

Когда я наконец пошла посмотреть, где там обещанный мне встречающий с табличкой, в зале прилетов было пусто.

– Зато у тебя есть бикини, – напомнила мне Тяпа, заботясь о том, чтобы я не утратила бодрости.

– А ума нет, – с укором прошелестела Нюня.

– Это называется – гармония! – пробормотала я и отправилась разбираться с общественным транспортом.

Бесплатный туристический путеводитель горделиво сообщал, что из столичного города Фиры до каждой из четырнадцати деревушек острова ходят автобусы. Мне нужно было только в одну из четырнадцати – в Ойю.

По непростому маршруту, в преодолении которого были последовательно задействованы машина такси, рейсовый автобус, мотоцикл с коляской и кроткий ослик, я добралась на место к полудню.

Жара стояла адская.

Цикады тарахтели, как старый советский холодильник «Орск». Бирюзовое небо давило на голову каменной плитой. Белоснежные стены сложного архитектурного сооружения, состоявшего из множества слепленных вместе домиков, террас, лестниц и арок, нещадно слепили глаза.

Я решительно сдвинула набок треуголку, которую собственноручно свернула из бесплатной газеты еще в Фире, и прилепила к потному уху мобильный телефон, чтобы сообщить Алексу Чейни все, что я думаю о нем как об организаторе спонтанных заграничных путешествий. К сожалению, мой брачный агент не взял трубку.

Я села в «лужицу» жидкой тени от кипариса и стала ждать.

Через двадцать минут по белоснежной лестнице, словно с небес, ко мне сошел юный греческий бог в белых шортах. Тело у него было сплошь рельефное, бронзовое и блестящее. Шорты на нем казались лишними, и мне захотелось их с него стянуть. Чтобы не портили красоту!

– Татьяна? – звучно вопросил он, почти не исковеркав моего имени акцентом.

Я тут же вспомнила, что по-гречески мое имя значит «учредительница».

Вдруг захотелось учредить конкурс красоты «Мистер Санторини» и, не сходя с места, присудить победу в нем этому дивному юноше.

И выдать ему ценный приз – в моем лице!

– Если это он – жених, соглашайся, не раздумывая! – страстно выдохнула моя Тяпа.

– Да! – томно сказала я, соглашаясь со всем сказанным одновременно.

– Мы ждали только вас.

Красавец ослепительно улыбнулся, увлек меня вверх по ступенькам, и наш интересный разговор пресекся в самом начале, хотя мне и хотелось выяснить, кто это – мы?

Вполне резонное предположение, что мой жених – не этот божественный юноша, а кто-то другой, меня расстроило. Я как-то забыла, что не собиралась выходить замуж по-настоящему. Мне же только статью требуется подготовить!

Но даже на отдаленных подступах путь к брачному венцу оказался многотруден.

Топать пришлось в гору, шагая по ступенькам, которые непрестанно меняли высоту, ширину и направление движения, сохраняя лишь один постоянный признак: слепящую белизну. Я чувствовала себя муравьем, карабкающимся по сахарной голове. Что интересно, других муравьев вокруг не наблюдалось. Очевидно, в полуденный час население острова пряталось от солнца в тени своих жилищ.

Скопище белых домиков тоже наводило на мысль о муравейнике. Я задумалась: как, интересно, они тут разграничивают частную собственность, если крыша одного дома является террасой другого, а стены громоздятся уступами, превращаясь то в арки, то в лестницы?!

К тому моменту, когда мы поднялись на вершину горы, я уже полностью выдохлась и ввалилась в спасительную тень за открывшейся дверью неустойчивым тряпичным кулем.

Пожилая женщина в темной одежде при виде меня громко ахнула и даже, как мне показалось, потянулась перекреститься, но я слишком устала, чтобы вникать в детали происходящего.

Меня провели в прохладную комнату с широкой кроватью, и я не замедлила на ней растянуться и уснуть.

Уж не знаю, почему я решила, будто проснулась в старенькой бабушкиной хате, где в детстве часто проводила лето.

За окном, закрытым чем-то вроде ставней, дышала разнообразными ароматами южная ночь. От неровных белых стен ощутимо тянуло теплом, а голый пол оказался прохладным. Спросонья я не заметила разницы между глинобитным полом и плиточным, прошлепала по привычному маршруту к дверному проему, занавешенному у бабушки одной плотной шторкой в цветочек, и чувствительно ткнулась лбом в стенку.

– А, ч-ч-черт!

Я была не у своей бабушки, в кубанской станице, а у чужого дедушки, на греческом острове!

– Вот дура! – сказала я сама себе голосом грубиянки Тяпы и пошла вдоль стены, разыскивая выключатель.

Надо хоть осмотреться – где я, с кем я?

В постели рядом со мной вроде никто не лежал.

– И все же надо быть редкостной дурочкой, чтобы так неосторожно и доверчиво уснуть в незнакомом месте, – отчитала меня рассудительная Нюня.

Дверь я нашла скорее, чем выключатель. Нащупала защелку обыкновенного английского замка, открыла его и выглянула наружу.

На синей, в частых блестках, скатерти неба аппетитно лежала луна – круглая, желтая и дырчатая, как сыр. Она была так близко, что казалось – можно без всякого телескопа заглянуть в кратеры. Нижний край небесной скатерти сложным узором затянули черные силуэты высоких кустов и низких деревьев. Моря я не увидела, но было слышно, как оно размеренно сопит и ворочается где-то внизу.

Я приперла дверь, чтобы она не захлопнулась, собственными балетками – они очень кстати нашлись у порога, и вышла в сад босиком.

Сад – это было громко сказано. Скорее, двор, даже дворик. В центре небольшой площадки, выложенной терракотовой плиткой, поблескивала глянцевыми листьями и призрачно белела плотными цветами магнолия. Вокруг ствола темнел круг тщательно взрыхленной земли – ни травы, ни цветов. Справа, слитая с домиком, тянулась стена, кое-где затянутая толстыми и жилистыми, точно грубые веревки, коричневыми побегами с крупными сиреневыми вьюнками – цветы были плотно свернуты и напоминали собою скрученные «газовые» платочки.

Почему-то мне представился молодой греческий бог с подобным украшением в нагрудном кармане смокинга. Я мечтательно улыбнулась.

– Вот только, чур, не надо влюбляться! – ворчливо, как дуэнья, сказала мне Тяпа.

– Не буду, – шепотом пообещала я, обходя магнолию, чтобы посмотреть, что там дальше, за ней.

Дальше было еще одно знакомое мне дерево – инжир (то есть самая настоящая греческая смоковница!), а потом каменная лестница, ограниченная с одной стороны стеной с вьюнками, а с другой – зарослями низкорослых деревьев с узкими листьями и густо налипшими на ветки горошинами. В них я, немного поколебавшись, опознала оливки.

За поворотом лестницы ступеньки терялись в густой темноте, и туда я не пошла.

А в кущах настоящих греческих олив что-то интригующе шуршало!

Почему-то я решила, что это кошка – этой ночью я то и дело ошибалась, а посмотреть на настоящую греческую кошку мне было интересно. Осторожно, чтобы не наступить босыми ногами на какую-нибудь настоящую греческую колючку, я в низком присяде пробралась под завесу ветвей и… замерла на корточках, страстно желая сделаться как можно меньше, а еще лучше – сей же час превратиться в невидимку.

Потому что это, разумеется, была не кошка. И даже не две кошки, а пара молодых людей – юноша и девушка. И заняты они были таким делом, в котором – это сразу чувствовалось – им не требовались ни помощники, ни зрители.

Под сенью кущ они тоже не могли распрямиться в полный рост, но, в отличие от меня, им это не мешало. Две блестящие от пота фигуры сложились, как скобки – одна из светлого металла, другая из темного. Юноша был загорелым, а девушка – белокожей. В нем я узнала своего вчерашнего провожатого – молодого греческого бога, а ее лица не увидела, потому что оно было завешено длинными рыжими волосами.

Не отрывая глаз от этой выразительной скульптурной группы, я на четвереньках дала задний ход, как говорят моряки, «самый малый», и тихо-тихо выползла на лестничную площадку.

Уффф…

А интересно тут у них!

С легкостью настоящей греческой сильфиды я взлетела по ступенькам, обогнула смоковницу с магнолией, впорхнула в дом и закрыла за собой дверь, порадовавшись тому, что она не скрипучая.

Мобильный телефон услужливо высветил на экране цифры «02.15», но я затруднилась с определением – это еще берлинское время или уже местное?

– Завтра разберешься, – пробормотал внутренний голос (Тяпа) и шумно зевнул.

Я вернулась в постель и через некоторое время приступила к просмотру сладких снов с активным участием младого греческого бога.

А его богиней, ясное дело, во сне была я сама.

Замечательный сон настроил меня на продолжение чудесного приключения наяву. Этим утром я ждала от жизни только хорошего и потому не стала залеживаться в кровати, где пока что некому было составить мне приятную компанию.

Еще не разлепив ресницы, я спустила ноги на пол и ощутила бодрящий контраст между прохладой глиняного пола и теплом солнечного света: пока я спала, кто-то открыл ставни, и в комнату натекла горячая лужица расплавленного золота.

За окном виднелось что-то синее – то ли небо, то ли море? Проем окна, не очерченный рамой, от контуров правильной геометрической фигуры был весьма далек, и синий кусочек в нем походил на детскую аппликацию, сделанную без помощи ножниц, одними неловкими пальчиками: такой кривоватый прямоугольник с неровными краями. Пародия на почтовую марку.

– Я пришел к тебе с приветом! – проассоциировав белую стену с чистой почтовой открыткой, воодушевленно завела моя начитанная Нюня. – Рассказать, что солнце встало!

– И случилось это часа четыре тому назад, никак не меньше, – оборвала ее деловитая Тяпа. – Как насчет завтрака?

Я искательно огляделась.

Руки, распахнувшие окошко, были не настолько добры, чтобы поместить у изголовья моей кровати подносик с какими-нибудь съедобными дарами греческой земли. Я вспомнила, что во дворе растут фруктовые деревья, возможно, уже вступившие в пору сбора урожая. Надеюсь, в кущах не прячется сторож с берданкой, и меня не привлекут к ответственности, если я обнесу местный сад-огород…

– Спасение голодающих – дело рук самих голодающих! – поддержала меня беспринципная Тяпа.

Я оделась, обулась, незатейливо причесалась пятерней, широко распахнула дверь навстречу новому дню… и едва не смела с порога вожделенный подносик с завтраком.

На коричневой тарелочке округлым холмиком высилось нечто белое, вроде творожка со сметанкой, щедро политое медом и окруженное крупными вялеными финиками. Рядом с тарелочкой стоял стакан с апельсиновым соком – даже по запаху чувствовалось, что он натуральный.

Я подхватила подносик, села на ступеньку и со вкусом позавтракала, рассматривая глянцевые листья и тугие кремовые бутоны магнолии. Больше во дворике, который оказался еще меньше, чем я думала, смотреть было просто не на что.

С двух сторон обзор мне закрывали стены, соединенные наверху изысканным кружевом навесного виноградника. Эта пасторальная конструкция тянулась от фасада моего жилища подобием портика, так что я сидела в узорчатой тени. Местами плети винограда стекали вниз, образуя редкий занавес, за которым высилась та самая цветущая магнолия. Флора была богатая и живописная, но я уже немного соскучилась по фауне, желательно с человеческим лицом.

Покончив с завтраком, я пошла к лестнице.

Она была такой крутой и узкой, что я поежилась, удивившись тому, что в ночной темноте не загремела с нее кувырком. Теперь я спускалась осторожно, придерживаясь за стену. Если начну падать – уцеплюсь за опутавшие ее плотные побеги вьюнка!

Уцепиться действительно пришлось, но не потому, что я оступилась – просто ноги мои внезапно ослабели от открывшейся мне красоты.

Пройдя за поворот, я неожиданно для себя выступила меж двух плотных, как темные колонны, кипарисов на залитую светом площадку и ослепленно зажмурилась. Море было такое большое, такое синее, гладкое, шелковое! А прямо передо мной протянулся вполне приличной длины бассейн. Казалось, он вливается прямо в море!

Что-то мокрое, прохладное и гладкое мягко ударило меня в плечо. Я открыла глаза и увидела ярко-желтый надувной мяч. Отскочив от моего плеча, он сказочным колобком катился в самшитовые кустики, а за ним торопились не зайчик, волк и медведь, а персонажи вполне человеческого вида. Но не совсем та фауна, по которой я соскучилась – не симпатичные юноши, а красивые девушки.

Должно быть, я нахмурилась.

– О, извини!

– Простите!

– Привет!

Две реплики были на английском, одна на французском. А почему не на греческом, интересно?

С внезапно проснувшимся интересом я проводила глазами три стройные фигурки, поспешившие вдогонку за мячом. Одновременно с интересом в моей душе проснулось и подозрение: кажется, я тут не единственная гостья?

Вообще-то, я девушка компанейская и бегу от общества главным образом лишь тогда, когда очень сильно злюсь на отдельных его представителей – как правило, мужского пола. А если я в духе, то способна украсить своим присутствием любое сборище – от байкерской тусовки до чинных посиделок бабулиных подружек.

С утра пораньше хорошее настроение у меня имелось, но оно как-то быстро испарилось. И не потому, что солнышко уже припекало.

– Солнце, воздух и вода – наши лучшие друзья! – провозгласила моя Тяпа.

– А кроме них, тут лишь подруги, – вздохнула Нюня.

Высказанное неуверенным тоном, это замечание тем не менее било не в бровь, а в глаз. У бассейна расположились исключительно дамы. Десять девушек и ни одного юноши!

– К сожаленью, на десять девчонок нету в Греции вовсе ребят! – с откровенным сожалением напела мне Тяпа. – Если считать с тобой, Тань, то на одиннадцать.

Я приспустила на нос темные очки и поверх них просканировала взором бассейн и примыкавшие к нему территории острым взором многократной чемпионки двора по игре в прятки.

Теоретически, мужчины могли удалиться на перекур по сень олив и магнолий либо сгруппироваться у стойки бара. Я воодушевилась было, высмотрев торчавшее из-за кипарисового ствола гладкое мускулистое колено, но при внимательном рассмотрении оно оказалось частью статуи дискобола.

– Не нравится мне это, – пробормотала Нюня.

Тяпа тут же сказала, что ей тоже гораздо больше нравятся атлеты из плоти и крови.

Я покачала головой.

Нам с Нюней не нравился сам факт абсолютного отсутствия кавалеров при наличии немалого количества дам. Это было слишком похоже на гарем! Я вновь подумала, что моя роль тут, похоже, отнюдь не исключительна. Кажется, я угодила на ярмарку невест?

Это меня огорчило.

Каюсь, я не люблю конкуренции в амурных делах. Я не такая красавица, чтобы с гарантированным результатом претендовать на руку, сердце и (или) прочие части тела интересного мне мужчины.

– Ты это о ком? – насторожилась Нюня.

Дурочка дурочкой, а почуяла неладное!

– Об Аполлоне Санторинском, конечно! – хмыкнула моя циничная умница Тяпа.

Я вспомнила мускулистую шоколадную фигуру в белых шортах. А потом ее же – без них…

– Но он же не свободен! – заволновалась моя добропорядочная половинка. – У него уже есть подруга, рыженькая такая, ты же сама видела ночью!

– Ночью видела, – согласилась я и последовательно оглядела девиц у бассейна.

Среди них не было ни одной рыжей. Днем ночная подруга Аполлона блистала своим отсутствием.

– Значит, конкуренция еще выше: как минимум двенадцать на одного, – подсчитала дотошная Тяпа.

Это отнюдь не добавило мне хорошего настроения.

Я беззвучно выругалась, нахмурилась и неожиданно услышала:

– Что, живот болит?

Спросили по-русски.

Я с удивлением воззрилась на мулатку в огромной соломенной шляпе.

В школьные годы я охотно верила учителям, утверждавшим, что русский – главный язык межнационального общения, но впоследствии убедилась, что не только негры преклонных годов, но и представители иных возрастных групп и рас почему-то предпочитают английский.

– У меня тоже от их еды несварение было, – доверительно призналась мулатка и поправила шляпу, открыв скуластое курносое лицо, на котором только что не написано было: «Сделано в Рязани». – Лучше не ешь козий сыр с помидорами, пока не привыкнешь. И на оливковое масло не слишком нажимай.

– Как ты догадалась, что я русская?!

Мне было интересно и немного досадно.

Я-то думала, что немалый опыт личного знакомства с разными странами уже стер с моего собственного лица выразительную печать «Made in Russia». Не то чтобы я стыдилась своего происхождения – ничуть, просто мне нравилось думать, что я обтесалась настолько, что могу сойти за свою хотя бы в Европе. Пока не открою рот, конечно, чисто внешне.

Девица хмыкнула и выразительно оглядела меня с ног до головы:

– Во-первых, ты с утра пораньше накрасилась.

Я кивнула, соглашаясь. Вообще-то я просто не умылась, так что макияж на мне был вчерашний, но и по нему мое российское гражданство определялось с высокой степенью уверенности. В европах практичные девушки наносят полноценную боевую раскраску преимущественно по праздникам.

– А во-вторых, и это главное, ты прошептала русское матерное слово! – хихикнула девица. – У меня есть глухонемая родня, так что я умею читать по губам.

– Понятно. – Я смущенно улыбнулась и представилась: – Таня Иванова, из Краснодара.

– А я – Катя, – назвалась наблюдательная дева. – Катерина Максимова, из Рязани. Скажи, а мы с тобой раньше не встречались? Мне кажется, где-то мы уже виделись?

Я в свою очередь внимательно оглядела новую знакомую. Понятливая Катя широким жестом сдернула с головы шляпу, позволив мне беспрепятственно рассмотреть свое лицо.

Я нервно хихикнула.

Удивительное дело: лицом Катя Максимова здорово смахивала… на меня! С той разницей, что скулы у нее были чуть шире, нос задран немного круче, глаза заметно светлее, а брови и волосы – совсем белые. Но общее сходство было очевидным.

– Сдается мне, мы с тобой виделись в зеркале!

– Ой, точно! – Не по-рязански темпераментная Катя спрыгнула с шезлонга и встала рядом со мной плечом к плечу: – Так, посмотрим… Ты немного выше, а я чуть-чуть полнее, у тебя ноги более длинные, но зато грудь у меня больше, пожалуй, аж на два номера!

– Увы, – с прискорбием признала я очевидное.

Сложены мы были не как близнецы, а жаль: я бы не отказалась от бюста четвертого размера.

– Только лица похожи, – успокоившись, Катя вернулась на свой шезлонг и похлопала ладонью по соседнему: – Устраивайся! А у тебя, случайно, нет родни в Рязани?

Ясно было, что Катя пытается как-то объяснить наше сходство.

– Вроде нет. – Я присела на край пластмассового лежака, размышляя, не сгонять ли мне наверх за купальником? Глупо упускать возможность позолотить себе ручки и ножки греческим загаром. – Но с моей фамилией, ты же понимаешь, свободно можно быть в родстве с половиной России!

Катя кивнула:

– Да и с моей тоже.

– Я тебе больше скажу, – гиперобщительная Тяпа потянула меня за язык. – Как-то летом в пионерском лагере я оказалась в одном отряде со своей полной тезкой. Девочку тоже звали Таней Ивановой, только была она низкорослой, черноволосой и узкоглазой дочерью чукотского оленевода. Тогда-то я и поняла, как велика страна моя родная: много в ней лесов, полей, рек – и Татьян Ивановых!

Катя откинула голову и захохотала.

– У нее есть чувство юмора, это тоже вас роднит, – с удовлетворением заметила моя Тяпа.

– Все мы кузены по Адаму и Еве, – процитировала О'Генри моя начитанная Нюня.

Голосок у нее был встревоженный. С чего бы это?

Я присмотрелась к прочим «кузинам», присутствующим у бассейна, и тоже ощутила беспокойство. Поначалу оно было смутным, но очень быстро прояснилось.

ВСЕ девицы были похожи друг на друга, как родственницы!

– Однако широко распространились по планете Татьяны Ивановы! – пробормотала моя Тяпа.

– Кать, а ты с другими девочками знакома? – понизив голос, спросила я соседку.

– Нет еще, – беззаботно ответила мне кузина Кузнецова. – Я только вчера вечером прилетела, еще не успела установить международные контакты. Тут, кроме нас с тобой, по-русски никто не говорит, а у меня английский не очень…

– А зрение у тебя хорошее?

– Нет, я близорука, как крот! А как ты догадалась? Я неровно нанесла автозагар?

Катя заинтересованно похлопала белесыми ресницами.

– Вставай, – я потянула ее с шезлонга. – Хочу тебе кое-что показать.

Мы прогулялись вокруг бассейна, попутно знакомясь с другими барышнями.

Софи, Камилла, Клара, Роуз – какие-то имена мне запомнились, какие-то нет, но назревающую проблему я видела не в этом. В конце концов, между нами, не закомплексованными европейскими девочками, принято обходиться без китайских церемоний, так что я всегда могу обратиться к той, чье имя не запомнила, универсально – «милочка» или «дорогуша».

Серьезная проблема крылась в том, что все девицы оказались на одно лицо, так что привязать конкретное имя к конкретной персоне не представлялось возможным в принципе.

Я пустила в ход обезличенное «милочка» и осталась вполне довольна результатом: на это обращение охотно откликались все девушки.

На то, чтобы с остановками для разговоров обойти бассейн по периметру, у нас с Катей ушло с полчаса. В исходную точку к своим шезлонгам мы пришли утомленными, но не физически, а морально. Катерина явно была огорчена полученной нами информацией, да и я не видела особых поводов для радости.

Ушлый джентльмен из лондонского брачного агентства бессовестно умолчал о том, что я – не единственная невеста прекрасного греческого принца. Своеобразно проявив широту благородной души, принц не стал мелочиться и собрал на своем острове всех претенденток на его корону оптом!

– Дюжинами нас считает, – обиженно проворчала моя Тяпа.

Мне показалось неприличным с места в карьер расспрашивать всех наших новых знакомых, прибыли ли они на остров в надежде на замужество, но Катерина без всяких просьб с моей стороны рассказала мне свою собственную историю, и я предположила, что она вполне типична.

Катя Максимова отправилась в Грецию с подачи двенадцатилетней сестры, которая, по причине юного возраста и соответствующих ему минусов – в виде патологической застенчивости, отсутствия бюста и наличия скобок на зубах, – не вела пока что активной личной жизни, зато как рыба в воде чувствовала себя в Интернете.

Развлекаясь и оттачивая мастерство бесконтактного флирта, предприимчивая Лиза Максимова разместила на сайтах брачных агентств фотографию старшей сестры и дополнила ее своим собственным электронным адресом.

Катино парадное фото имело успех, виртуальная жизнь младшей девицы Максимовой заметно обогатилась, и ее светлую радость по этому поводу омрачали только легкие угрызения совести. Лиза любила сестру и не могла безмятежно развлекаться за ее счет. Как только маленькая мошенница получила предложение, показавшееся ей интересным и серьезным, она повинилась перед Катей и предоставила ей полное право самой сыграть главную роль. Катя не возражала – предложение и ей показалось чрезвычайно заманчивым.

– Кто меня в Рязани-то замуж возьмет? – рассуждала она, сидя рядом со мной на бортике бассейна и болтая ногами в лазурной воде. – Либо неимущий студент, либо трижды разведенный потаскун пенсионного возраста. Нормальные мужики при деньгах – они ведь уже и при женах, и при детях. Была бы я писаная красавица, могла бы в Москву податься, олигарха поискать, да только там и без меня невест как грязи. А этот греческий дядечка, видать, небедный, а красоты неземной уже по горло наелся, вот и ищет девушку вроде меня.

– Или вроде меня, или вроде них, – я кивнула на девиц, «откисавших» в бассейне.

Наше сходство меня смущало.

Может, греческий дядя – никакой не жених, а, скажем, импрессарио, собирающий с миру по нитке выдающийся кордебалет? Из дюжины девиц, похожих, как сестры, получился бы роскошный ансамбль мажореток!

Я представила себя в короткой плиссированной юбочке, гусарском кивере с позументом и ментике с плюмажем. В высоких белых сапогах! С барабаном на груди!

– Ать-два, ать-два! – с энтузиазмом затарахтела моя Тяпа.

Я мысленно дополнила воображаемую картину еще одиннадцатью моими копиями в аналогичном облачении и уважительно кивнула.

Несомненно, наша группа дрессированных клонов могла иметь большой успех.

Хотя на обед мы шагали вразнобой, но при этом уже имели вид формирующегося коллектива. Не только благодаря физическому сходству, но и потому, что на узкой дорожке мы вынужденно разбились на пары, так что получилась колонна по два.

На белой террасе, огороженной невысоким глиняным парапетом, нашу группу в полосатых купальниках ждали столики. Их было только три, так что как раз хватило на всех.

И, скажу я вам, очень странно это было – обедать в окружении собственных более или менее точных копий! Меня не оставляло ощущение, будто я трапезничаю у трехстворчатого зеркала.

Это помешало мне получить удовольствие от обеда. Впрочем, я не так давно позавтракала и еще не успела проголодаться.

Мне также нисколько не хотелось спать, поэтому я нарушила режим, по умолчанию, как нам с Катей рассказали, принятый в нашем девичьем лагере, и не пошла подремать после обеда.

На тихий час у меня были совсем другие планы.

Я решила обследовать территорию и заодно найти телевизор, а в программе какой-нибудь новостной канал.

Греческое солнце еще не растопило в моей душе леденящую тревогу, вызванную ЧП со взрывом в берлинском кафе. Более того, немного поразмыслив на досуге, я обеспокоилась случившимся сильнее, чем прежде.

Вчера, во всех смыслах оглушенная взрывом, я была озабочена лишь тем, чтобы поскорее и подальше убраться с места трагедии. Сегодня мне пришло в голову, что взрыв в Берлине мог быть продолжением трагедии в моем родном городе.

Журавлева ведь тоже взорвали! Что, если в Берлине покушались на меня?!

– У Мегабосса длинные руки, – мрачно согласилась реалистичная Тяпа и выразительно замолчала, позволяя нам с Нюней в полной мере прочувствовать ситуацию.

Я представила себе эти зловещие руки, вырастающие из подкрашенной алым закатом вечерней мглы на востоке. Они слепо пошарили в Берлине, замерли, задумчиво побарабанили пальцами по северо-западной Германии и с пугающей неторопливостью потянулись к Пиренеям.

Я машинально оглядела горизонт. Пока что небо было чистым, но расслабляться не стоило.

– Надо бы выяснить, как продвигается официальное расследование, – подсказала мне Тяпа.

Я сомневалась в том, что отголоски берлинского взрыва докатятся до уединенного греческого острова, но в Интернете наверняка уже можно было найти массу сообщений на интересующую меня горячую тему.

Большой проблемой оказалось отсутствие Интернета, во-первых, и сотовой связи – во-вторых!

Как это так?!

– А говорили, в Греции все есть! – съязвила Тяпа.

Я тоже не могла поверить в то, что на острове, где отдыхают миллионеры, нет жизненно важных для деловых людей коммуникаций.

Или у меня неправильное представление об идеальном отдыхе миллионеров? Может, максимальная изоляция от Большой земли – это для них высший кайф?

Я-то никакой радости от отсутствия связи не испытывала. Правда, я не миллионерша, к сожалению.

С недоверчивым изумлением я рассмотрела свой дорогой навороченный мобильник, превратившийся в громоздкий аналог простейших электронных часов. Время он продолжал показывать, это да. Вот только какое именно время? Московское, стамбульское, берлинское, афинское, местное? Я изрядно запуталась.

– А GPS работает? – неожиданно подала голос умничка Нюня. – Спутниковая система навигации должна работать вне зависимости от наличия или отсутствия сотовой связи и Интернета.

– Вроде работает, – я пожала плечами. – И что с того? Мне не нужно определять свое местоположение, я и так знаю, что нахожусь на острове Санторини.

– Вот и прекрасно! – бодро воскликнула неунывающая Тяпа. – Считай, отправная точка географического экспедиции у тебя есть! Можно приступать к детальному исследованию островной территории.

Протикал третий час пополудни. Солнце пекло так, что звенело в ушах, да еще цикады стрекотали, как заведенные. Была у меня в раннем детстве такая игрушка – заводная курочка из танкового железа, точно так же тарахтела…

Несмотря на то, что во всех каморках, мимо которых я проходила, двери и окна были распахнуты настежь, я была уверена, что моих тихих шагов никто не услышит. И вряд ли кто-то меня увидит – наверняка все живое на острове (кроме меня, ящериц и заводных цикад, чтоб им лопнуть!) погрузилось в тягучий сон.

Я осмелела настолько, что стала заглядывать в помещения, и вскоре нашла то, что искала: превосходный большой телевизор.

Современная плазменная панель весьма своеобразно гармонировала с неровной стеной в волнистых разводах густой побелки. Напротив экрана стоял диван, на нем с удобством расположились две девицы-сестрицы из нашего кордебалета очаровательных клонов. Имена их я, конечно, не вспомнила, но это было неважно.

Я сказала:

– Привет, дорогуши!

Получила в ответ рассеянное «Хай!» – и мягко уронила себя на свободный угол дивана.

Барышни смотрели англоязычную программу из тех, которые призваны убедить телезрительниц, что быть неуклюжей коровой со складками на животе и редкими сальными волосами – совсем не плохо. Совсем плохо не иметь при этом знакомого волшебника-стилиста, который в любой момент на «раз-два-три» преобразит кошмарную корову в прелестную газель, всего лишь поменяв ей наряд, прическу и настроение. По умолчанию предполагалось, что карма при этом тоже радикально изменится.

– Может, расскажешь этим модным девчатам про главные тренды нынешней осени? – предложила мне общительная Тяпа. – Вот кто наверняка по достоинству оценит твои актуальные знания о жизнерадостной шотландке, блистательном металлике и сексуальном питоне!

Приоткрыв ротики, девчонки завороженно наблюдали за тем, как очередная стокилограммовая Золушка волшебным образом превращается в Принцессу. Метаморфоза, на мое счастье, подходила к концу: две ассистентки стилиста в четыре руки затягивали на героине корсет вечернего платья, а третья стояла наготове с накладным шиньоном и короной королевы бала.

Я терпеливо дождалась, пока накладные локоны счастливой героини увенчает диадема с бриллиантами, и спросила растроганных девочек:

– А можно новости посмотреть?

– Новости? – рассеянно повторила ближайшая ко мне девица-сестрица.

В ее карих глазах бензиновыми пятнами плавали радужные отблески чужих бриллиантов.

– Какие новости?

– Хоть какие-нибудь, – мягко попросила я, аккуратно высвобождая из кулачка сестрицы пульт дистанционного управления.

Но странное дело: ничего, кроме модной программы про Золушку, прекрасный современный телевизор показывать не хотел!

Я заподозрила неладное:

– Это спутниковое ТВ или эфирное?

И тут мне вспомнилось, что в своем недолгом странствии по террасам я нигде не видела ни одной антенны!

– Кабельное, – ответила очнувшаяся сестрица и забрала у меня пульт. – И еще DVD с фильмами есть, целая коллекция. Ну, что мы посмотрим?

– Лично я – сладкий сон.

Я зевнула, подарила сестрицам смущенную улыбку и удалилась.

– Обманывать нехорошо, – попеняла мне Нюнечка.

Она знала, что я не собираюсь на боковую.

– Это кого еще тут обманывают! – возмутилась Тяпа. – Коварными посулами выгодного брака заманили бедную девушку в средиземноморскую глушь и лишили всякой связи с внешним миром! Что это, если не гнусный обман и бессовестный произвол?

– Ну, ну, не надо драматизировать, – пробормотала я и шустро, как ящерка, шмыгнула в тень парусинового навеса.

В моем родном городе сорокаградусная летняя жара – норма жизни, и, как большинство краснодарцев, я приобрела стойкую привычку перемещаться из пункта А в пункт Б не по прямой, а короткими зигзагообразными перебежками с одного островка спасительной тени на другой. Приезжие, которые поступают иначе, рискуют попасть из пункта А прямиком в травмпункт – с тепловым ударом и солнечными ожогами.

Навес над моей головой был ярко-синим и, подобно воздушному шарику, отбрасывал цветную тень. С головой погрузившись в голубое озерцо относительной прохлады, я цепким взглядом окинула окрестности: лабиринт искрящихся стен, ступеней, арок и крыш. Крыши меня особенно интересовали. Мне представлялось логичным высматривать антенны именно на них.

Хотя высматривать что бы то ни было в этом царстве ослепительной белизны было крайне вредно для глаз. Даже дорогие солнцезащитные очки не спасали!

Я сощурилась так, что наверняка приобрела фамильное сходство с моей чукотской тезкой из пионерлагеря. Глазам сделалось не так больно, но видимость заметно ухудшилась.

Окружающий мир в моих глазах сделался черно-белым, с легким флером влажной радуги на ресницах. Я повертела головой и почувствовала головокружение.

– А я говорила, надо было шапочку надеть, чтобы голову не напекло! – голосом заботливой бабушки попрекнула меня Нюня.

Никакой шапочки у меня не было. Та бумажная треуголка, которую я давеча соорудила из газетки, уже почила в бозе. Кажется, я поспешила с захоронением ее в мусорной урне.

Белый свет перед моими глазами дрогнул и поплыл.

– Стоять! – гаркнула моя Тяпа и миру, и мне, стремительными темпами созревавшей для обморока.

И тут же все замерло.

Что за чертовщина?!

Презрев мучительную резь в глазах, я приспустила очки и поверх них уставилась на белую стену метрах в десяти от меня.

Вот хоть убейте – она двигалась!

– У кого-то едет крыша, а у кого-то – стены! Оригиналка ты, милая! – уязвила меня Тяпа.

– Но она действительно едет! – поддержала меня Нюня. – Может быть, это мираж?

Я вернула на место темные очки и решительно зашагала к предполагаемому миражу.

В разношенных замшевых балетках у меня была такая мягкая походка, что ей позавидовала бы сама королева миражей – Фата-Моргана.

Без шума и пыли я подобралась к подозрительной стене, по мере приближения к ней все более ясно и отчетливо видя волнение на ее белой поверхности. В конце концов, мне стало очевидно, что довольно большой белый квадрат медленно, но верно продвигается в сторону дубовой двери. Он ехал по стене, как окошко по логарифмической линейке, с той разницей, что в данном случае окошко это было не прозрачным. Наоборот, накатив на дверь, белый квадрат закрыл ее так, словно стена вдруг стала цельной.

– Белеет парус одинокий! – продекламировала моя романтичная Нюня.

Я приблизилась вплотную, бесцеремонно заглянула за белый переносной экран и присвистнула.

Нюня не ошиблась, проассоциировав сие видение с парусом: это действительно был квадратный кусок белого полотна, закрепленный на горизонтальной рейке. Рейка же, в свою очередь, крепилась к швабре, образуя прелюбопытный гибрид ширмы, хоругви и белого флага.

– Таня?! Тьфу, напугала меня! – выдохнула прятавшаяся за конструкцией знаменосица.

– Привет! Тебе тоже не спится?

Я одобрительно улыбнулась своей рязанской сестренке и выразительно пощупала полотнище:

– Ты нашла очень необычное применение для простыни!

– Ты меня выдашь! – Катерина втащила меня за свой ширменный флаг. – Стой тут и не дергайся, а лучше подержи палку, мне одной рукой шурудить неудобно.

Я без возражений приняла хоругвь и с интересом посмотрела, что это она делает одной рукой. Оказалось – нечто неожиданное: ковыряется отверткой в дверном замке!

– Давно ль, усталый раб, замыслил я побег? – спросили мы с Нюней, слегка переиначив Пушкина.

– Чего?!

Катя сдула упавший на лоб локон и покосилась на меня с подозрением.

Я упростила вопрос:

– Ты хочешь дать деру из этого райского уголка?

– Удрать? Да нет, зачем? – Катя повернула отвертку и потрясла дверь. – Я просто хочу на море сходить, в бассейнах-то я и дома могу купаться сколько влезет!

– А от моря нас отрезали так же, как от Интернета, да? – сообразила я. – Дверь закрыта, стены высокие… Но ведь не неприступные! Может, проще через стенку перелезть?

В роли взломщика Катерина успеха явно не имела.

– Альпинистка моя! Стенолазка моя! – напела моя Тяпа.

– Через стену я уже пробовала, – призналась Катя. – Дважды! В разных местах.

– И что?

– И то! Всякий раз, откуда ни возьмись, прибегает какой-то черт нерусский и стягивает меня вниз за пятку.

– Интересно…

Я отдала Кате простынный парус, взяла у нее отвертку и тоже попробовала себя в качестве медвежатника.

С тем же успехом.

Замок отозвался издевательским скрежетом.

– А как этот черт узнает о твоих попытках прорыва блокады? Он за тобой следит? – спросила я, смекнув, что простыня на швабре – это вовсе не рукотворный вариант солнечного зонта, а защита от взоров нерусского черта.

А непростая девица эта Катерина Максимова! Изобретательная и предприимчивая. Может быть, и впрямь мы с ней какая-то родня? По Тяпиной линии?

– Не знаю я, как он узнает! – Катерина злобно пнула неотзывчивую дверь ногой. – Как из-под земли вырастает, зараза! Видно, где-то прячется и наблюдает.

– Вряд ли тут найдется точка, с которой можно увидеть всю территорию сразу, – возразила я, потому как сама битый час безрезультатно искала эту самую точку в надежде углядеть с нее антенну. – Погоди-ка… – Я шлепнула себя по лбу: – Камеры наблюдения!

– Ну да, я так и подумала: черт сидит где-то в домике и смотрит на экран, – кивнула Катя. – Я ведь почему за простынкой спряталась? Может, эта камера не такая зоркая, как человеческий глаз, и на расстоянии не покажет разницу между стеной и тряпкой. Тогда, может статься, на этот раз не заметит меня шустрый черт!

– Надо, чтобы заметил, – немного подумав, решила я.

Камеры в моем представлении естественно дополнялись мониторами и компьютерами.

Вполне возможно, что там, где прячется Катин черт, есть все то, чего мне так сильно не хватает: спутниковое телевидение и Интернет!

– Катька, давай объединим усилия, и ты поможешь мне, а я помогу тебе! – предложила я. – Обещаю, позже мы непременно прорвемся к морю, но сначала узнаем, где логово сторожевого черта!

– Давай. А как мы это узнаем?

Она не колебалась ни секунды!

– Наш человек! – уважительно сказала моя Тяпа.

Определенно, Катерина Максимова из Рязани и Татьяна Иванова из Краснодара были сестрами – если не по крови, то уж точно – по разуму.

– Педи му, – что по-гречески означает «дитя мое», с утра сказала Косте мама. – Педи му, у меня очень дурное предчувствие!

– Ай, мана! Налей мне лучше еще кофе! – отмахнулся от встревоженной родительницы взрослый сын.

Тридцатисемилетний Коста нисколько не расстроился из-за обращения «мое дитя», ибо чадолюбивые греки называют так своих отпрысков вплоть до глубокой старости последних. А вот мамины дурные предчувствия его угнетали. Как нормальный грек, Коста предпочитал сложным переживаниям простые радости.

Заканчивая завтрак, он выпил вторую чашку кофе и поспешил самостоятельно ее вымыть, чтобы озабоченная мама не принялась разглядывать разводы гущи на дне. Разговоров о предчувствиях, да еще дурных, Косте ничуть не хотелось.

Он предвкушал приятный долгий день в прохладной затемненной комнате. Удобно расположившись в кресле у монитора, он будет с детским интересом рассматривать картинки в шестнадцати окошках, время от времени увеличивая то или иное изображение, чтобы изучить его получше.

Обычно самые интересные картинки приходили с камеры у бассейна, но иногда также радовали его балконы и террасы, куда сонные девицы, бывало, выскакивали нагишом. А не далее как вчера Косту неожиданно побаловала камера, направленная на глухую ограду. Обычно там вовсе не на что было посмотреть, но чудеса случаются и на пустом месте. Одна из девушек потеряла сережку, а потом долго искала ее, следуя вдоль стены в глубоком поклоне и настойчиво демонстрируя камере свою плавно покачивавшуюся пятую точку в микроскопических стрингах.

Нормальные греки – не трудоголики, и прежде Коста воспринимал необходимость регулярно работать как разновидность божьей кары. К тому же раньше, когда в имении не было девушек, сидеть за монитором было откровенно скучно. Теперь – совсем другое дело!

Теперь Коста свою работу почти любил.

Но человек предполагает, а боги располагают. Новый день превратил беднягу Косту в игрушку всей команды древнегреческих небожителей, и, должно быть, олимпийцы здорово повеселились, наблюдая за ним.

Русскую поговорку «Где тонко, там и рвется» Коста никогда не слышал, но по опыту знал, что неприятности, уж если они случаются, происходят в самый неподходящий момент.

Сиеста, с точки зрения нормального грека, совершенно точно являлась неподходящим временем для всплеска бурной деятельности. К сожалению, заполонившие имение девицы коренными жительницами Эллады не были, а потому и не имели уважения к свято почитаемой древнегреческой традиции послеполуденного отдыха.

Симпатичная, как все они, особа с серебристыми, словно ветви оливы, волосами начала свое первое восхождение на трехметровую стену сразу после обеда.

Изображение карабкающейся на ограду девицы передала на монитор охранника камера номер три.

Сначала Коста не поверил своим глазам.

Он бы еще понял, если бы стену имения штурмовали с внешней стороны – в конце концов, захват чужих угодий, городов и даже целых островов был вполне в духе другой древнегреческой традиции, давно пресекшейся, но незабытой. Однако девица лезла не в имение, а из него, и вот это было очень странно! Ни одна нормальная греческая девушка не стала бы рваться на скудные вольные хлеба, имея неограниченную возможность кататься, как овечий сыр в оливковом масле.

– Иностранка! – закатив глаза, пожаловался Коста вентилятору на потолке.

Вентилятор зарубежного производства ответил ему неопределенным гудением.

Коста выбрался из кресла, сердито натянул поглубже кепку с длинным козырьком, глубоко вздохнул – и вынырнул из прохладного затемненного помещения в белый ад.

Белыми были раскаленные камни, стены, солнце в небе, сами небеса и холщовые штаны свободолюбивой иностранки.

Вовремя подоспевший Коста ухватил ее за лодыжку и сдернул вниз, при этом урезонивающе рокоча «Спокойно, спокойно!» – на греческом, которого девица явно не знала.

В свою очередь, Коста не понял длинной энергичной фразы на русском.

И слава богу, что не понял! Мог бы обидеться за маму.

– Я к морю хочу! Море! Плавать!

Непонятливый Коста покачал головой.

Языковой барьер казался непреодолимым, но девушка с оливоподобными волосами штурмовала его так же решительно, как и стену. Она перешла на язык жестов: сначала сделала волнообразное движение рукой, затем сложила вместе ладони, немного подержала их перед грудью, потом широко развела руки в стороны и одновременно шумно выдохнула.

Любому, кто плавает брассом, эта пантомима была бы однозначно понятна.

Однако Коста не разбирался в спортивных стилях, практикуя исключительно доморощенные саженки. Продемонстрированные ему молитвенно склеенные ладошки и тяжкий вздох он проассоциировал с религиозной экзальтацией, а волнообразные движения руки – с многократными поклонами.

Очевидно, зарубежная гостья испытывала мощный позыв к отправлению некоего религиозного обряда, но при этом не знала, что на территории имения есть небольшая, но очень симпатичная часовня.

– Пойдемте, я провожу вас! – сказал он похвально набожной иностранке и крепко взял ее за запястье.

– Да иди ты сам куда подальше! – сказала на это неробкая дева.

Она ловко вывернулась, а затем и убежала под сень серебристых олив, где прекрасно замаскировалась – благодаря цвету волос и штанов.

– Больная какая-то, – поправив кепку, подумал вслух Коста.

– Больной какой-то! – бурчала девица, сотрясая кусты.

Сориентировавшись по солнцу, охранник понял, что набожная иностранная гражданка лезла через стену не куда-нибудь, а точно на восток. Это наводило на мысль о мусульманстве. Может, именно поэтому девицу не устроила христианская часовня?

Размышляя на богоугодные темы, Коста вернулся на свой пост и успел к монитору как раз вовремя. Шустрая иностранка пересекла просторный многоуровневый двор и теперь штурмовала трехметровую стену на западной стороне.

С учетом того очевидного Косте и неизвестного иностранке факта, что именно с запада ограда отделяла имение от крутого обрыва, энергичные физкультурно-религиозные движения в указанном направлении категорически не приветствовались!

Коста скверно выругался и полетел на перехват, уже понимая, что может не успеть. Еще чуть-чуть – и сумасшедшая девица доберется до гребня стены, перевалит через нее – и бухнется в пропасть!

И воздаст хвалу Господу своему уже при личной встрече на том свете…

– Девушка! Девушка! – закричал Коста.

По-гречески – «Корицы! Корицы!».

Для русского слуха это звучало оскорбительно.

– Ты кого курицей обозвал, черт нерусский?!

Девица обиделась, передумала убегать, спрыгнула со стены во двор и уперла кулачки в бока.

– Спиты! – что по-гречески означало «дом», попросил раздерганный Коста и потыкал пальцем в направлении гостевых домиков.

– Сам спи! Я к морю хочу! – огрызнулась девица и ушла, часто оглядываясь на хмурого охранника и невнятно бормоча.

– Педи му! – отчетливо произнес Костин внутренний голос. – У меня очень дурное предчувствие!

Наш с Тяпой новорожденный план был изящен и прост.

Оставив Катерину с ее простынно-шваберной конструкцией куковать под забором, я юркой змейкой шмыгнула в роскошный жасминовый куст.

Роскошным его делали не цветочки – они давным-давно осыпались, а длина и пышность гибких ветвей. Спускаясь до земли, они образовали плотную круговую завесу. Укрывшись за ней и под ней, я оказалась в непроглядном зеленом шатре. Даже если где-то поблизости имелась камера наблюдения (а я на это очень надеялась и даже твердо рассчитывала), в жасминовой юрте она меня высмотреть не могла.

На всякий случай, я проверила, нет ли специальной камеры непосредственно под кустом. Ее там не было. Очевидно, происходящее под сенью кущ наблюдателей не волновало.

Не случайно, значит, Аполлон Санторинский и его рыжекудрая Афродита сливались в экстазе в зеленях, а не на простынях.

Устроившись поудобнее и дождавшись, пока жасминовые ветви перестанут волноваться, я подала голос:

– Катя, давай! Я готова.

– Занавес! – по-своему скомандовала моя Нюня.

Она у меня натура артистичная и тонко чувствует художественный момент.

Катерина широким жестом отбросила в сторону закрывавшую ее простыню, и присобаченная к тряпке швабра забилась в конвульсиях на неровностях вымощенной камнем дорожки с сухим стуком, похожим на нервную барабанную дробь.

Это добавило художественному моменту нотки драматизма.

Я посмотрела на дисплей мобильника, разжалованного в хронометры, и засекла время.

Охранник появился через три минуты четырнадцать секунд.

Катькин «нерусский черт» оказался невысоким коренастым мужиком, кудрявым, смуглым и с бакенбардами, как у Пушкина, в длинных шортах и свободной рубахе в белых, серых и бежевых пятнах.

Этот летний средиземноморский вариант маскировочной окраски а-ля остромодный «сексуальный питон» был бы хорош для игры в прятки под деревьями и на мозаичной плитке у бассейна. А вот на фоне непорочно белых стен «нерусский черт» бросался в глаза, как таракан в операционной.

Отлично! Следить за ним будет легко.

– Опять следить?! – заволновалась Нюня.

Она вспомнила мое берлинское фиаско в роли «мышки-наружки».

Мы с Тяпой не удостоили трусиху ответом.

Мы с наслаждением созерцали представление, устроенное Катериной.

Зубы у охранника были превосходные, но страдальческий оскал не позволял по достоинству оценить его улыбку. Скривившись так, словно он только что единолично употребил в пищу половину всего греческого урожая лимонов, мужик прижал руку к сердцу и произнес короткую пламенную речь. Незнание языка Гомера не позволило мне ее понять.

– Одно из двух: или он жалуется, что Катерина разбила ему сердце, или, наоборот, очень просит не доводить его до инфаркта, – предположила знатная физиономистка Нюня.

– Второе, – уверенно сказала знатная нервомотка Тяпа.

Катя Максимова в роли кающейся грешницы была хороша!

Она ковыряла носком каменный пол, часто кивала низко опущенной головой, трясла серебристыми волосами и вздыхала с таким великим прискорбием, что растрогала бы даже Карабаса Барабаса.

Охранник посмотрел на нее, на валявшуюся под забором простынную хоругвь, на небо…

– Я больше не буду! – проникновенно сказала Катя и похлопала ресницами.

Языковой барьер они перепрыгнули, как пара скаковых лошадей.

Сделав из пальцев убедительное подобие мохнатого паука, охранник изобразил подъем вверх по стене, а потом сложил руки перед грудью косым крестом и пытливо посмотрел на Катьку.

– Не буду, не буду! Честное пионерское! – пообещала она и помотала головой, а потом еще осенила себя идейно чуждым пионерам крестом.

Охранник вздохнул.

– Все, все, я спать!

Катерина бочком отступила к лестнице, повернулась и звонко зашлепала подошвами по ступенькам.

Проводив ее взглядом, охранник сокрушенно покачал головой и направился в другую сторону.

Я дала ему пятнадцать секунд форы, а потом вылезла из зарослей на животе, как крокодил из болота, только гораздо быстрее. Подхватила с пола забытую всеми простынную хоругвь, одним рывком я отделила белое полотнище от несущей конструкции и мягко порысила вслед за охранником, на бегу изящно закутываясь в помятое изделие постельно-бельевой группы.

Мои голубые шорты и красная майка за маскировочный наряд сошли бы только на маковом поле, так что простыня в качестве верхней одежды оказалась полезна вдвойне: она прятала меня и от взглядов, и от солнца.

– Гюльчатай, закрой личико! – хохотнула бесшабашная Тяпа.

Не приближаясь к серо-бежевому пятну, но и не теряя его из виду, я неслышными стопами трусила вслед за охранником.

На террасах и во двориках по-прежнему было пусто и тихо, как на кладбище, так что в образе не то привидения, не то расхристанной мумии я прекрасно вписывалась в окружающую среду.

– Вообще-то, сегодня вторник, – зачем-то напомнила дотошная Нюня.

В окружающий вторник я тоже вписывалась, но не вовремя сказанное слово нарушило гармонию мироздания: из домика, с которым я как раз поравнялась, выглянули кошка и бабка.

Кошка была худой и черной, а бабка, одетая во все темное, – гладкой и кругленькой.

– Иисус Христос! – увидев плывущее по пейзажу простынное привидение в моем лице, воскликнула она на чистом греческом, прозвучавшем как чистый русский.

– Не, мы не он! – машинально откликнулась безбожница Тяпа. – Гюльчатай, закрой личико!

Ее не беспокоило, что моя физиономия в обрамлении простынных складок будет являться напуганной бабке ночами. Она просто не хотела, чтобы старушка меня запомнила.

– Зачем? Тут у нас все Гюльчатай на одно личико! – напомнила Нюня.

Это было вполне резонное замечание. Поэтому я не стала прятаться, наоборот, приветливо улыбнулась бабуле и сказала:

– Калимера!

Это по-гречески – «здравствуйте».

– Калимера… – несколько ошарашенно отозвалась она.

А кошка мяукнула и увязалась за мной следом.

И очень помогла, когда преследуемый мной «нерусский черт» неожиданно оглянулся!

Я тут же прикинулась ветошью, тряпичным кулем завалившись в изгиб стены, а славная кошка благородно выступила вперед – мол, вот кто тут шуршал и бегал: я, ваша родная греческая киса!

– Ф-у-у-у… Пронесло! – выдохнула моя Тяпа, когда охранник потопал себе дальше. – Интересно, чем ты ему показалась? Мешком с чечевицей?

– Почему сразу мешком с чечевицей? – обиделась за меня нежная Нюня. – Может, нежным растением, которое укутали в парусину ради спасения его от жары?

– Ха! – только и сказала на это Тяпа.

Самым нежным растением из тех, с которыми у меня имелось реальное сходство, была верблюжья колючка.

Следуя за охранником, мы с кисой поднимались все выше и выше.

Наконец, узкую извилистую лесенку перегородила решетка. Сразу за ней начиналась узкая ровная площадка, справа ее ограничивала стена, а что было слева – увидеть не удалось. Дверь-решетка была заперта, и ни в одну из образованных переплетением прутьев ячейку моя голова не пролезла бы. Я примерилась к пяти отверстиям, но на погружение не осмелилась. Застряну еще, вот будет номер! Представление «Закрепощенная женщина Востока неистово бьется в стальных оковах империализма!».

А вот моя четвероногая спутница прошла сквозь решетку, даже не притормозив.

– Видно, знает, куда идет, – проводив завистливым взглядом исчезавший за поворотом черный хвост, сказала я вслух. – Там что-то есть!

– Разумеется! Места, где ничего нет, решетками не закрывают, – поддакнула Тяпа.

Я немного подумала и задрала простыню. Пошарила в кармане, вытащила мобильник. Его экран при необходимости не раз уже заменял мне зеркальце – не волшебное, конечно, но и не кривое, вполне позволяющее наскоро причесаться или губы накрасить.

Я просунула руку с мобильником в ячейку решетки, протянула ее подальше и направила чудо-зеркальце влево. Получилось что-то вроде перископа.

Я напрягла глаза и разглядела еще одну лесенку в пять ступеней, а за ней – подобие балкона.

Ага, значит, высоченная стена, которая отсюда кажется глухой, на самом деле закрывает еще один этаж. И вот там-то и располагается заветное помещение с мониторами и прочими техническими чудесами!

– Так-так…

Я потерла подбородок, соображая.

Никакого тротилового эквивалента у меня нет (да и слава богу, хватит уже разрушительных взрывов), и ключа от решетки тоже нет…

Так как же мне подобраться к чудо-комнатке?

И тут мобильник, который я продолжала держать в руке, однозначно дал мне понять, что я уже попала туда, куда мне было нужно, дальше можно и не рваться: на дисплее появился значок, сообщающий о наличии беспроводного Интернета.

Не отрывая взгляда от экрана и при этом то приседая, то поднимаясь на цыпочки и еще плавно помахивая рукой, я в подобии плясовой прогулялась туда-сюда вдоль стены и вскоре опытным путем нашла точку, где сигнал был вполне приличный. Хотела тут же попробовать залезть в Интернет, но Тяпа меня спросила:

– А ты про камеры не забыла? Охранник, наверное, уже вернулся на свой наблюдательный пост. Вот-вот засечет тебя!

– Ой! – пискнули мы с Нюней.

И, подобрав для пущей скорости простынные полы, заторопились в обратном направлении.

Ничего, мы сюда ночью придем!

Ночи на юге те-о-о-омные!

– А какой отсюда вид! – походя восхитилась романтичная Нюня.

Мы с Тяпой погнали ее дальше, хотя вид и впрямь был очень хорош: безмятежное море незаметно сливалось с безоблачным небом, а по гладкой сияющей голубизне к острову белой стрелкой скользил кораблик.

Откуда мне было знать, что это означает начало нового действия?

Маэстро Жюль Ля Бин стоял на палубе яхты «Медуза», благожелательно взирая на приближавшийся остров.

Вообще-то, он видал острова и получше, но считал необходимым изобразить симпатию к данному клочку суши, потому что за кратковременную работу на нем маэстро пообещали гонорар, ради которого можно было не только на какой-то там вшивый остров сплавать, но даже на Луну слетать. Кроме того, именно в этот момент Жюля Ля Бина снимал фотограф, приступивший к работе, не дожидаясь прибытия на место.

У нетерпеливого фотографа были крепкие стройные ноги, поджарый живот в «шашечку», широкие плечи, приятное лицо и незатейливое имя – Мик. Жюль Ля Бин еще не успел выяснить, какова сексуальная ориентация симпатяги Мика и – в надежде на лучшее – старался ему понравиться.

Ассистентка Жюля, Мария, курила у борта, шикарным жестом стряхивая пепел прямо в море и взирая на происходящее с ироничной улыбкой.

– Жулик, надень солнечные очки, иначе морщинки у глаз загорят и станут казаться глубже, – вполголоса посоветовала она боссу, про себя оценив попытку маэстро завлечь фотографа как смехотворную.

Мария уже успела прояснить ориентацию Мика и знала, что на сей раз маэстро ничего не обломится. Вот и хорошо, не будет отвлекаться от работы!

– Пшла вон, Машка, – беззлобно огрызнулся Жюль, мягко постучав подушечками пальцев по нижним векам.

Помощница не обиделась.

Они с маэстро были старыми знакомыми, еще с тех времен, когда высокооплачиваемый стилист-визажист талантливо притворялся гетеросексуалом, откликался на родное имя Миша Жулябин и работал мастером-универсалом в саратовской парикмахерской ««Магнолия».

Симпатяга Мик сверкнул улыбкой и фотовспышкой.

Жюль тряхнул тонированными кудрями.

– Жулик, хорош форсить, – хмыкнула Мария. – Надень панамку, пока голову не напекло. Нам еще работать сегодня!

– Да, придется поработать.

Маэстро послал фотографу улыбку – одновременно и виноватую, и зазывную, – отклеил от борта обтянутое розовыми льняными шортами бедро и, посуровев, кивнул помощнице.

– Посмотришь еще раз? – поняла она.

– Давай.

Жюль переместился к столу, подождал, пока Мария поставит перед ним ноутбук, и открыл его жестом пианиста, готового слиться в экстазе с инструментом.

Основными инструментами маэстро Ля Бина были ножницы, щипцы, кисти, краски и прочие средства наведения красоты. Компьютер обычно использовался для хранения фотографий, запечатлевших результаты работы мастера.

На этот раз все было наоборот.

Пробежавшись пальцами по клавиатуре, маэстро вызвал на экран портрет, который ему предстояло воплотить в двенадцати максимально точных копиях.

– Странно, – сказал Ля Бин. – Ведь заурядное лицо, ничего особенного, правда? Ни глаз, как у Софи Лорен, ни губ, как у Мэрилин Монро, ни скул, как у Анджелины Джоли…

– Ни ушей, как у эльфийской принцессы, ни клыков, как у вампира, ни трупных пятен, как у зомби, – согласилась Мария, вспомнив лишь некоторые шедевральные работы маэстро Ля Бина.

Девичье лицо на экране словно таяло и плавилось: фас, три четверти, профиль, снова три четверти… В этом была вполне убедительная иллюзия жизни.

Девушка на фото была не столько красива, сколько мила. Смотреть на нее было очень приятно. Правильные черты и спокойное выражение лица радовали глаз, но не вызывали той мучительной жажды обладания, которая возникает при созерцании красоток на разворотах «Плейбоя».

– Зачем кому-то понадобилась целая дюжина таких простушек? – озвучил свои мысли Ля Бин, привыкший к гораздо более сложным заказам.

В том, чтобы подогнать двенадцать моделей под один образец, имелся некий вызов, однако маэстро находил его не вполне достойным своей квалификации и профессиональной репутации.

Достойным был только гонорар.

Может, все-таки сделать им хотя бы эльфийские ушки? Уши «образцовой девушки» были закрыты распущенными волосами, что оставляло простор для фантазии.

– Тебе же сказали – готовится приватный показ авторской коллекции, нужны модели на одно лицо, – пожала плечами Мария.

Ля Бин вздохнул.

А симпатяга-фотограф из-за спин маэстро и его помощницы взирал на экран, явив белоснежные зубы не в приятной улыбке, а в пугающем оскале отвисшей челюсти.

За ужином мы удостоились программного заявления.

Его сделал невысокий худощавый господин, представившийся как «Боб, просто Боб».

На глаз Просто Бобу было лет сорок пять, а на ощупь запросто могло оказаться под шестьдесят: его слишком белые зубы показались мне вставными, ровный каштановый цвет волос наверняка был сомнительной заслугой парикмахера, а под густым загаром на руках просматривались еще более темные старческие пятна.

Тем не менее держался этот почтенный представитель семейства бобовых эдаким бодрячком и манерой поведения здорово смахивал на менеджера преуспевающей компании, какими их показывают в голливудских фильмах. С той разницей, что одет он был не в костюмчик с галстуком, а в колониальном стиле – в длинные шорты и рубашку песочного цвета. Не хватало пробкового шлема на голове, стека в руке и на заднем плане – работящего индийского слона в цветастой попонке с бубенчиками и с пальмовым бревном в хоботе. В таком контексте группа закрепощенных женщин Востока выглядела бы вполне уместно.

– Милые дамы! – с улыбкой, которая хорошо смотрелась бы на морде индийского крокодильчика, воззвал к нам Просто Боб. – Настало время рассказать вам об уникальном проекте, участницами которого все вы стали.

– Что он говорит? Переведи! – попросила меня Катя.

– Как же ты без языка будешь объясняться с женихом? – не удержались от вопроса мы с Тяпой.

– Подумаешь, английский! А язык тела на что? – подмигнула нам Катерина. – Это гораздо круче, чем эсперанто, можно объясниться с кем угодно!

– Кроме педиков и импотентов, – брякнули мы с Тяпой.

Слишком громко брякнули: Просто Боб посмотрел на меня с укором.

– Надеюсь, он не принял сказанное на свой счет? – заволновалась деликатная Нюня.

– Сорри! – сказала я вслух и изобразила полнейшее внимание.

Послушать действительно стоило: Просто Боб рассказывал удивительные вещи! Впрочем, Катька не дала мне возможности посидеть с раскрытым ртом. Она то и дело дергала меня за руку, требуя синхронного перевода. Боюсь, из-за этого я упустила отдельные детали.

– Мы с вами, милые дамы, гости уважаемого господина, которого я назову пока просто мистер Смит, чтобы не раскрывать раньше времени его настоящее имя. Вы же понимаете, дело деликатное, и наш гостеприимный хозяин всячески стремится сохранить его в максимальной секретности. Вы ведь тоже не хотите стать объектом внимания бесцеремонных журналистов всего мира?

Просто Боб сделал паузу, чтобы обвести внимательным взглядом лица присутствующих.

Девушки согласно покивали, однако без особой уверенности. Некоторые и вовсе выглядели разочарованными. Бесцеремонное внимание широкой мировой общественности казалось крайне нежелательным далеко не всем.

– Ой! – пискнула внутри меня излишне совестливая Нюня. – Так тут, оказывается, совсем не рады журналистам? Быть может, нужно, пока не поздно, взять самоотвод?

– С ума сошла? – окоротила ее моя внутренняя авантюристка.

Я скороговоркой перевела для Кати:

– Просто Боб говорит, что мы в гостях у Просто Смита, и это держится в секрете от прессы.

– Мистер Смит – человек весьма состоятельный, но, увы, глубоко несчастный, – задушевно повествовал Просто Боб. – Много лет тому назад он потерял единственную любовь, свою дражайшую супругу. В результате трагического несчастного случая она погибла в возрасте двадцати двух лет, оставив мистера Смита безутешным вдовцом.

По рядам прошел шепоток. Благодарные слушательницы завозились, расправляя плечи и выпячивая груди в самоотверженной готовности немедленно утешить состоятельного пожилого вдовца.

– Показывают, что их нисколько не тяготит эта благородная миссия, – ехидно прокомментировала Тяпа.

– И ты, Танюша, тоже не сутулься! – Нюня не упустила возможности поучить меня манерам.

Я выпрямилась.

Хотя огорчать мужчин мне привычнее, чем утешать, это еще не повод отбиваться от стаи.

– Но человек так устроен, что он неудержимо стремится к счастью и порою находит для этого весьма необычные пути, – сообщил Просто Боб.

– Что такое счастье, каждый понимает по-своему, – настороженно прошептала моя чуткая Нюня – и оказалась права.

Из дальнейших объяснений Просто Боба стало ясно, что простых путей к счастью в личной жизни Просто Смит не ищет. Потеряв с полвека тому назад любимую жену, он на старости лет вознамерился найти себе новую подругу жизни.

Условно новую. Потому что вторая миссис Смит должна быть максимально точной копией первой!

Вот, значит, почему мы все так похожи друг на друга…

А оркестра мажореток, стало быть, не будет? Эх… Я ведь уже успела размечтаться о хорошенькой плиссированной юбочке и белых ботфортах.

– Повтори, пожалуйста, я не уверена, что правильно поняла, – выслушав мой немного сумбурный перевод, округлила глаза Катерина. – Старый дурак решил, что девушка, в точности похожая на его бывшую, вызовет у него такие же чувства?! Блин, да ведь нужно еще что-то, кроме внешности!

– В том-то и дело, – ответила я, прислушиваясь к возобновившемуся лопотанию Просто Боба. – Дедуля не совсем дурак. Мы прошли предварительный отбор, а финальный кастинг еще впереди. Вдовец намерен лично познакомиться с каждой из нас и в процессе общения выбрать ту, которая придется ему наиболее по сердцу. На ней-то несчастный миллионер и женится.

– А что будет с остальными?

Кто-то уже успел задать этот резонный вопрос Просто Бобу. Я пересказала его ответ Катерине:

– Остальных сердечно поблагодарят, выплатят им небольшую премию в качестве компенсации за потерянное время и отправят восвояси. Ну, может, позволят еще на миллионерской свадьбе погулять. Пожалуй, это было бы красиво – такая поразительно гармоничная компания подружек невесты!

– Ага, и платья для этих подружек можно было бы оптом купить, на один фасон, чтобы всем к лицу… Ясно! – Катя потерла вздернутый носик: – Интересно, кто же тут больше всего похож на незабвенную усопшую?

Я тоже об этом подумала.

С одной стороны, у изобретательного вдовца неплохой выбор – двенадцать потенциальных невест. С другой стороны, мы не близняшки. А если наибольшее внутреннее сходство с покойной миссис Смит продемонстрирует девушка, наименее похожая на нее лицом и фигурой? Что тогда выберет жених – душу или тело? Вот дилемма!

При мысли о предстоящих затейнику муках выбора я ухмыльнулась, но радость моя была недолгой.

Оказывается, хитроумный и состоятельный жених прекрасно все продумал и замечательно устроил.

– Милые дамы, позвольте представить вам прославленного стилиста-визажиста, который употребит все свое мастерство, чтобы уравнять ваши шансы! – провозгласил Просто Боб, поворачиваясь к открытой двери на веранду. – Прошу любить и жаловать – мсье Жюль Ля Бин!

– Да, да, благодарю вас! – сминая в гармошку дрожащий от жары воздух, в дверном проеме нарисовалась часто кивающая голова. – Но это я вас попрошу… Пожалуйста, девушки, выходите сюда по очереди. Начнем работать!

– В колонну по одному, стройсь! – насмешливо скомандовала моя Тяпа.

Сбылась, сбылась мечта идиотки о параде мажореток: одиннадцать девиц-сестриц с удивительным проворством выстроились в шеренгу!

– Танька! А ты чего сидишь? – прикрикнула на меня Катька, переминавшаяся в хвосте очереди. – Давай, дуй сюда!

И я дунула.

Не отрываться же от коллектива? Не ровен час, Просто Боб смекнет, что я не строю марьяжных планов, и распознает во мне представителя столь ненавистного миллионеру журналистского племени.

Небось в два счета попрут меня с острова!

Я не спешила возвращаться на родину.

Пусть там сначала уляжется буря гнева Мегабосса.

Очередь затянулась надолго.

Мсье Ля Бин с помощницей работали быстро, в четыре руки, но на макияж каждой девушки уходило не меньше десяти минут, а нас было двенадцать.

К исходу второго часа ожидания в обеденном зале остались только мы с Катериной. Остальные одна за другой удалились на террасу и исчезли из поля нашего зрения.

Время от времени мимо открытого дверного проема – то с полотенцем, то с саквояжем, с большой кистью или с маленькой миской в руках – пробегала деловитая дама в голубом халате – помощница маэстро, Мария, но основное действо творилось за углом. Мы с Катькой изнывали от любопытства и скуки.

Наконец и Катерина меня покинула.

– Совсем как в чудесные школьные годы, да? – явно пытаясь меня подбодрить, ностальгически вздохнула Нюня. – Когда весь наш первый класс снимали с урока, чтобы сделать прививку от какой-нибудь детской болезни…

– Точно! Наша трусиха и тогда была последней в очереди на укол! – вспомнила Тяпа.

– Я не трус, но я боюсь! – угрюмо проворчала я.

Чего мне сейчас бояться, было непонятно. Наверное, перемен? Модификация внешности, даже небольшая, – это всегда серьезный шаг для женщины!

– Следующая! – сладким голосом позвал с террасы Просто Боб, выполнявший функции распорядителя.

Я одернула маечку, коротко выдохнула и решительно переступила порог.

– Боженьки мои! – ахнула моя Нюня.

Правильнее было бы сказать «божки».

Аккуратным полукругом в дырчатой тени ароматной цветущей глицинии высились некие подобия бронзовых бюстов, увенчанных тюрбанами и задрапированных простынками. Я, конечно, поняла, что это просто девушки, сидящие на стульях, но все равно впечатлилась.

Поскольку фигуры и волосы были закрыты, взгляд притягивали лица. Точнее сказать – лицо.

Одно на всех!

Маэстро потрудился на славу, девочки выглядели так, словно их не персональные мамочки на свет божий породили, а тиражировали по единой форме на литейном заводе.

– Дорогие мои Тяпочка и Нюнечка! – прошептала я. – Спасибо за то, что вы подготовили меня к этой минуте!

Впервые я искренне порадовалась тому, что обладаю триединой личностью. Кто-нибудь, менее склонный к шизофрении, мог бы попросту скончаться от инфаркта при виде одиннадцати клонов себя самого!

Самым поразительным оказалось даже не то, что физиономии передо мной были абсолютно одинаковыми. Потрясало то, что они стали еще больше похожи на меня!

Раньше очевидное сходство наших черт размывали небольшие различия в цвете волос, кожи и глаз, длине ресниц, разлете бровей, рисунке губ.

Искусный гример все эти отличительные черты устранил.

– Точнее сказать, он привел их к общему знаменателю, – поправила меня Нюня. – Теперь у всех девочек черные ресницы и брови, карие глаза и золотистая кожа без веснушек. Только с одной родинкой…

– Так это же твоя родинка!

Тяпа так возмутилась, словно черная мушка на щеке была моим личным изобретением, запатентованным и защищенным авторским правом.

– Сюда, пожалуйста.

Я позволила усадить себя на стул. Мои плечи окутала белая пелерина, а волосы – полотенце.

– Держите голову прямо, – попросила Мария.

– Конечно, – согласилась я, продолжая краем глаза рассматривать лицо девицы на другом конце амфитеатра.

Хлопочущие Ля Бин и его помощница то и дело закрывали мне обзор, но я не закрывала глаз, пока меня не попросили об этом особо.

Но и тогда я продолжала ясно видеть лицо, успевшее отпечататься в моей памяти.

Собственно, оно очень мало отличалось от того, что я привыкла видеть в зеркале.

Хотя в краткие периоды случавшихся со мною умопомрачений мне случалось опасно экспериментировать с макияжем и прической (из-за чего порою я выглядела то как дакота на тропе войны, то как индийский дервиш), бо́льшую часть своей взрослой жизни я провела в том неброском, но приятном виде, который был зафиксирован на моем фото в паспорте. На языке полицейского протокола, у меня там «лицо овальное бледное, волосы прямые темно-русые, нос короткий прямой, брови дугообразные, глаза карие, рот средний, губы пухлые. Особая примета – родинка на правой щеке».

Наличие у меня именно такой, как ему хотелось, родинки особенно порадовало мсье Ля Бина.

Маэстро вообще недолго со мной возился, фактически только лицо темным тоном покрыл да ресницы подкрасил. Мне повезло: кое-кому из девочек основательно выщипали брови, а это больно!

– Вуаля! – Маэстро отступил в сторону: – Господа, прошу вас!

Просто Боб с готовностью вышел на середину террасы и завертел головой, с откровенным восхищением рассматривая представленную ему коллекцию бронзовых болванчиков. А из-за апельсинового дерева в кадке выступил ранее незамеченный мною молодой человек с фотокамерой.

– Ух, ты! А он симпатичный! – моментально оценила новый объект неугомонная Тяпа.

– Вау! – моя соседка тоже хищно обрадовалась.

Я покосилась на нее. Она мне подмигнула.

– Катя, это ты, что ли? – неуверенно шепнула я.

– Я, я!

В отличие от меня, Катерина голос не понизила. Ее короткая реплика прозвучала громко и ввела в заблуждение симпатичного молодого человека с фотоаппаратом.

– О! Шпрехен зи дойч? – улыбчиво поинтересовался он в паузе между щелчками камеры.

– Ой! – тревожно пискнуло в моей голове.

Я с подозрением воззрилась на блондина-фотографа.

Хм…

Однако…

Я бы непременно запомнила эти мускулистые руки, прямую крепкую шею и эффектное сочетание загорелой кожи и выгоревших до белизны волос, разве нет? У меня всегда была хорошая память на приятные мужские лица и совершенно замечательная – на крепкие атлетические фигуры!

– Дойч, найн? – настойчиво повторил общительный фотограф.

– Чего?

Катерина нахмурила свежевыкрашенные брови. Очевидно, немецкий язык моя рязанская сестрица знала не лучше, чем английский.

В надежде получить перевод она привычно повернулась ко мне, но я лишь помотала головой.

Разумеется, я поняла, что фотограф интересовался, говорит ли Катька по-немецки, но решила отмолчаться. И даже Нюня, обычно активно побуждающая меня к вежливости, с этим моим решением беззвучно согласилась.

Я прикинулась глухонемой для того, чтобы фотограф не услышал моего голоса.

Он загорел, перекрасил волосы и переоделся в шорты и майку, не скрывавшие развитой мускулатуры, но я все равно узнала его – по голосу, который слышала лишь однажды, и по лицу.

По приятному, открытому лицу голливудского «хорошего парня».

– Вот козел-собака! – нервно выругалась Тяпа. – Да это же тот самый негодяй из взорванного берлинского кафе, разве нет?!

– Да-да-да, – тихо протарахтела Нюня.

Разумеется, никто, кроме меня, их не услышал. А я постаралась ничем не выдать своего смятения.

У меня было преимущество: я-то «голливудского парня» узнала, а он меня – нет. Спасибо мсье Ля Бину, он очень надежно спрятал меня среди клонов!

Тяпа моя злорадно захохотала, а Нюнечка напомнила, что в детстве я была чемпионкой двора по игре в прятки.

Так что мы еще посмотрим, кто кого!

После того как голливудский типчик с фотоаппаратом отщелкал всех нас оптом и в розницу, во всех возможных ракурсах и позах, за исключением парных по Камасутре, Просто Боб объявил, что теперь грим можно снять. Когда понадобится, мсье Ля Бин его восстановит. Поскольку встречаться с женихом нам предстоит не всем колхозом, а поштучно, входить в образ надо будет непосредственно перед свиданием.

– И это очень хорошо, потому что с нашлепкой на носу я чувствую себя клоуном, – пожаловалась мне Катя.

С полномочной представительницей Рязани у маэстро возникла непредвиденная сложность.

Фотография, которую без спросу разместила в Интернете Катина младшая сестра, была с пристрастием обработана в фотошопе и в результате мастерски скрывала тот факт, что у эффектной платиновой блондинки имеется простецкий курносый нос.

Чтобы сделать его прямым, мсье Ля Бину пришлось заняться не только рисованием, но и лепкой. Одними светотеневыми приемами с помощью красок тут было не обойтись: без специальной налепки носик-курносик все равно выдал бы себя в позиции «в профиль».

Теперь, возвращая себе прежний облик, Катька яростно соскребала с носа липкую мастику.

Я подала ей влажные салфетки.

– А ты так и будешь ходить затемненной в цвет рубероида, как стекла в окнах пижонской машины? – сердито спросила она меня, завершив демакияж.

Я не спешила избавиться от грима, чтобы не подарить прежде времени радость встречи и счастье узнавания голливудскому типчику. Как и маэстро с помощницей, он остался на острове, так что мы могли столкнуться нос к носу в любой момент.

Но объяснять свои резоны Катерине я не стала.

Сказала только:

– Мне этот грим не особо мешает.

– Конечно, у тебя на лице всего лишь ложка гуталина, – фыркнула Катька. – Везучая! Ты больше всех похожа на желанную мадам.

– С чего ты это взяла?

– С того, что маэстро обработал тебя за три минуты! А надо мной он трудился в пять раз дольше!

– Может, мастер просто устал, – я пожала плечами. – Полностью выложился, добросовестно гримируя одиннадцать девушек, и на двенадцатой немного схалтурил. И вообще, не забывай, что до сих пор речь шла только о лице, а у мадам еще какая-никакая фигура имелась.

– Да, фигура – это аргумент!

Катерина сначала расплылась в улыбке, потом вновь нахмурилась.

– Ну, что еще не так? – досадливо спросила я.

Катькины переживания мешали мне отдыхать.

Свои собственные тревоги я на время отодвинула, как шкаф, сделав это в четыре руки, на пару с волевой Тяпой. Теперь именно она напрягалась в дальнем закоулке подсознания, героически, как одинокая кариатида, удерживая от фатального падения мое настроение. Нежная Нюня, забыв обо всем, наслаждалась прекрасным видом.

Мы с Катей сидели в тени олив, у слегка замшелых мраморных ног дискобола, и любовались закатом.

Круглое красное солнце, похожее на помидор, уже выпуталось из бахромы серебристой листвы и почти соприкоснулось с гладкой золотой водой, похожей на разлитое масло. Эта картинка была настолько в духе средиземноморской кухни, что сошла бы за иллюстрацию к поваренной книге.

Я подумала, что не удивлюсь, если закат сопроводят шкворчанье, обжигающие брызги и вкусный запах жареного томата.

Но Катерину собственные прелести волновали гораздо больше, чем красоты природы.

– Фигуры у нас слишком разные! – с сожалением, которое я отчасти разделяла, напомнила она мне. – Хорошо, если у покойной мадам был четвертый размер груди, как у меня. Тогда кое-кому придется затолкать в бюстгальтер полпуда ваты. А если у нее был всего лишь первый номер?

– Тогда мировые запасы ваты не пострадают, – ухмыльнулась я.

– К черту вашу вату! Я-то как смогу замаскировать свою грудь?!

– Да, это проблема, – с легкостью согласилась я и снова уставилась на закатывающееся солнышко.

Катерина поерзала и решительно объявила:

– На операцию по уменьшению бюста я не соглашусь – за все их миллионы!

– И это правильно.

Катька никак не могла успокоиться.

– А волосы? – встревоженно спросила она. – Как ты думаешь, что они будут делать с нашими волосами?

– Я слышала, как Ля Бин объяснял Просто Бобу, что с прической он поработает позже, потому как это дело гораздо более долгое, чем макияж.

– Вот! – Катька взволновалась пуще прежнего. – Значит, будут красить! А может, еще и завивать или даже стричь! Кто ее знает, ту мадам, вдруг она была брюнеткой со стрижкой полубокс? Или вообще – плешивой? А я – натуральная блондинка! И оттенок волос у меня такой редкий, что парикмахеры не рекомендуют перекрашиваться, потому что вернуть свой родной цвет мне уже никогда не удастся! И стричься я не хочу, я семь лет косу растила!

– Значит, пошлешь капризного миллионера к чертовой бабушке и вернешься со своей косой в родную Рязань! – потеряв терпение, рявкнула я. – Давай помолчим немного, а? Смотри, какая красота!

– Да, крепкие булки! – восхитилась моя собеседница.

В мою концепцию гастрономического заката булки не вписывались. Мимолетно удивившись тому, какие разные у нас с Катькой ассоциации, я отвернулась от нее и тут же поняла, что мы восторгались разной натурой.

У Катерины слюноотделение вызвал не помидорно-масляный закат, а темнеющая на его фоне аппетитная мужская фигура. А «булками» она назвала действительно крепкие, гладкие, бронзовые ягодицы, которыми мы могли любоваться беспрепятственно, потому что их счастливый обладатель безмятежно прогуливался у бассейна голышом.

Хотя нет, он не вольно прогуливался, он с томящей медлительностью погружал в воду сачок на длинной палке – чистил бассейн.

– Так это же наш Аполлон! – по-детски обрадовалась знакомой обнаженной натуре Тяпа.

Бронзовый красавец обернулся.

– Т-с-с-с… Давай-ка и впрямь посидим тихонечко! – прошептала Катерина, удобно устанавливая подбородок на кулачках. – Полюбуемся молча, чтобы не спугнуть красоту!

– А где же его рыжекудрая Афродита? – задумалась Нюня.

В понимании моей правильной девочки, для полной гармонии Аполлону не хватало постоянной партнерши.

Тяпа невинным голосом поинтересовалась: нет ли у меня, случайно, с собой рыжего парика? Я легко угадала, к чему она клонит, и невольно задумалась: вот интересно, сейчас, когда стараниями маэстро Ля Бина у нас с Аполлоновой подружкой одной лицо, перепутал бы он нас или нет? В сумерках, в парике и – хотелось бы – в экстазе?

Мысль была увлекательная, я затихла, и в нашем с Катькой и Дискоболом шалаше установилась тишина.

Маэстро было скучно.

Конвейерно-поточная работа утомила его морально, но не физически, и обессиленно упасть в одинокую постель Ля Бин был не готов. Ему хотелось рассеяться и развеяться, но принимающая сторона не проявила понимания душевных и физических особенностей творческой личности. В качестве единственного вечернего развлечения Жюлю был предоставлен закат. Он был прекрасен, но Ля Бин и сам хотел бы куда-нибудь закатиться.

И не в одиночку, как красно солнышко, а в приятной компании.

С компанией тоже не сложилось. Улыбчивый симпатяга Мик сразу после фотосессии куда-то исчез, и маэстро почувствовал себя обманутым.

– Что, Жулик? Некуда податься, некому отдаться? – насмешливо хохотнула Мария, уютно устроившаяся в шезлонге с бокалом в руке. – А ты поменяй ориентацию. Видал, сколько тут девок!

– Глаза бы мои их не видели! – с чувством огрызнулся Ля Бин.

Мария демонически захохотала.

Обиженный Жюль повернулся к ней спиной, ушел в угол террасы и перегнулся через бортик так далеко, что со стороны сделался похож на скульптурную фигуру на носу корабля.

Дивное зрелище вознаградило его за это физкультурное упражнение.

Несколькими ярусами ниже, на просторной площадке у бассейна, в героической позе Аполлона, отринувшего стыд, нагишом купался в лучах заходящего солнца великолепно сложенный молодой человек.

По роду деятельности и из любви к искусству маэстро Ля Бин прекрасно знал анатомию. В косых лучах, подчеркивающих рельеф тела, он с неподдельным интересом и удовольствием рассмотрел безупречные очертания самого большого мускула человеческого организма – большой ягодичной мышцы – и почувствовал быстро растущее желание продолжить осмотр. Не упуская ни единой детали, вплоть до самой мелкой в человеческом теле стременной мышцы, достигающей длины всего в 0,127 сантиметра и контролирующей слуховую косточку среднего уха.

Разумеется, разглядеть эту и другие интересующие Жюля подробности возможно было только в самом тесном контакте с объектом.

Маэстро не глядя отставил в сторону свой бокал, промахнувшись мимо парапета сантиметров на двадцать.

Полупустой стеклянный сосуд со свистом ухнул с трехметровой высоты и звонко разбился о терракотовую плитку этажом ниже.

– Посуда бьется – жди удачи! – прокомментировала непочтительная помощница маэстро.

Воодушевленный Ля Бин одной рукой взлохматил кудри, другой пощипал себя за щеки и устремился к бассейну.

В расстегнутой до пояса черной шелковой рубахе и черных же брюках, о которых маэстро точно знал, что они его стройнят, он, как ему хотелось думать, выглядел красивым и порочным.

Это был запланированный им отклик на такой облик.

К сожалению, спустившись с балкона, Жюль потерял из виду вожделенного красавца, хотя и не утратил желания поближе с ним познакомиться.

В комплекте эти обстоятельства обеспечили маэстро одинокую прогулку, затянувшуюся надолго.

Говорят, можно бесконечно смотреть на огонь, на воду и на то, как работают другие люди. Чистка бассейна в отблесках закатного пламени сочетала все три компонента, и мы с Катериной наблюдали за этим процессом, не замечая, как летит время.

Солнечный помидор расплылся в томат, красное сделалось черным. Небо удивительно быстро потемнело и накрыло наш остров, как дуршлаг, только звезды светлели на нем частыми дырочками.

Закончив свою работу, Аполлон застыл на бортике бассейна, точно мужской вариант садово-парковой скульптуры «Девушка с веслом» – «Юноша с сачком». Точнее даже, с сачком и ручным фонариком: он включил свой осветительный прибор, когда тьма сгустилась настолько, что у меня возникло странное ощущение, будто я зависла в невесомости в центре мыльного пузыря.

Надо сказать, ощущению этому очень поспособствовала отсиженная задница.

– Пойдем, пожалуй, – Катерина, кряхтя, поднялась с постамента и энергично потерла ладонью свою собственную пятую точку.

– Т-с-с! – я приложила к губам указательный палец левой руки и потыкала в сторону Юноши-с-сачком-и-фонариком перстом правой.

По дорожке света к Аполлону летела рыжеволосая нимфа.

– Свидание у воды, как романтично! – растрогалась моя Нюня.

Смутно различимые фигуры Аполлона и его подруги слились в одну разлапистую тень. Она пьяным крабом проследовала в кусты и с постепенным снижением звукового уровня прошуршала в восточном направлении.

– Свидание в кустах, как прагматично! – съязвила моя Тяпа.

– Ну, а мы что же? – требовательно спросила Катерина, в полупоклоне выбравшись из-под сени олив и нетерпеливо отделив свои растрепанные косы от ее ветвей.

– В смысле? – Я немного напряглась, потому что это прозвучало как приглашение к нетрадиционному сексу. – Кать, ты мне нравишься, но я люблю мужчин!

– Я тоже. Но их тут нет, и нам придется занять себя чем-то другим. Как насчет вылазки к морю? Ты обещала мне помочь.

– Ах, да!

Я почесала в затылке.

Кое-какие разрозненные соображения по поводу того, как бы нам с подружкой вырваться на волю, у меня уже имелись, но их требовалось привести в систему. Кроме того, я понимала, что операцию следует провести попозже, когда обитатели нашей островной крепости отойдут ко сну.

Официальный отбой в нашем герл-скаутском лагере был назначен на двадцать три ноль-ноль.

– Человеческий сон состоит из разных фаз, из которых первые четыре – это различные ступени медленного или глубокого сна, с пониженной активностью организма, – голосом лектора оживленно сообщила мне Нюня, довольная представившейся возможностью немного меня просветить. – После засыпания они сменяют одна другую в течение двух-трех часов, и именно в это время человек спит крепче всего.

Я быстренько подсчитала: двадцать три плюс еще три – это два часа ночи. К этому моменту нашу ночную вылазку надо завершить, потому что в фазе быстрого сна люди пробуждаются от малейшего шума.

– Значит, так, Катерина. Встретимся у Дискобола в двадцать три тридцать, – решила я. – Обуйся поудобнее и возьми с собой полотенце, желательно темной расцветки.

– Понятно, понятно, белое не носить, обтягивающее не надевать, – кивнула Катька. – Нет проблем!

Действительно, проблема с экипировкой возникла не у нее, а у меня.

Из относительно темной одежды у меня были только солнечные очки, и я еще не настолько загорела, чтобы слиться с тонами южной ночи, расхаживая нагишом. Но в закутке просторной террасы, где мы обедали и ужинали, я видела натянутые веревки, и наличие на них прищепок говорило само за себя: определенно, эту площадку использовали и для сушки белья.

– Но исключительно в отсутствие охочей до кормежки публики, – уточнила моя Тяпа. – То есть, вероятнее всего, по ночам!

– Погоди, что это ты задумала? – почуяла недоброе праведница Тяпа.

Я коварно улыбнулась.

Очевидно, штат обслуживающего персонала в имении был невелик, лично я за двое суток видела только Аполлона, охранника, тетушку-кухарку и бабушку с котом. Причем последние трое, включая кота, белое и обтягивающее точно не носили!

И тетушка, и бабушка, несмотря на жару, ходили в мешковатых черных одеяниях, но не казались грязнулями, наоборот, от них приятно пахло какими-то травками.

На этом основании я крепко надеялась найти на бельевых веревках подходящую амуницию идеального для маскировки на ночном пейзаже черного цвета.

В начале двенадцатого я прокралась на террасу у столовой, на случай непредвиденной встречи с другими гостями или аборигенами имея наготове легенду о муках голода, одолевшего меня под покровом ночи.

– Пусть бросит в тебя камень тот, кто сам никогда не совершал ночной налет на холодильник! – поддержала меня Тяпа.

Но голодающих, кроме меня, в имении не нашлось, и лунатиков тут тоже не оказалось. Поэтому грабить кухню я не стала, а применила свои криминальные таланты в другом месте.

Как и ожидалось, веревки на террасе провисли под тяжестью развешенного для просушки белья. В одном месте их даже пришлось подпереть деревянной рогатиной, которая выглядела в точности как экспонат из музея жизни и быта пещерного человека и прямо-таки сама просилась в руку. Я не свистнула ее лишь потому, что этой ночью не собиралась охотиться на мамонтов. Сегодня я пришла всего лишь за шкурами, и они тут были.

– Логика – это сила! – обрадованно заметила Тяпа.

Я полезла под веревку и тут же выяснила, что мокрые тряпки – это тоже сила, точнее, тяжесть.

В жизни бы не подумала, что кто-то станет носить в такую жару шерстяные вещи, но ошибиться было невозможно: сырые кофты и юбки натурально попахивали мелким рогатым скотом.

– Ну и бог с ними, с юбками, – постановила моя верная подельница Тяпа (законопослушная Нюня взирала на наши безобразия молча, стиснув зубы). – Все равно в этой мокрой хламиде ты не сможешь скакать по уступам, как горная козочка. Бери платки, они легкие!

Больших квадратных платков, которым возрастные греческие дамы укрывали головы, нашлось всего два.

Какому-нибудь Гуччи этого было бы недостаточно, чтобы сочинить наряд, способный окутать меня газовым облаком с ног до головы. Но я не Гуччи, я Иванова, а это подразумевает наличие бесценного жизненного опыта.

Я вспомнила свои ранние белошвейные экзерсисы эпохи дефицита и более позднюю, времен медового месяца, практику изготовления карнавально-эротических нарядов из бантов и занавесок. Фантазия и навык сотворили чудо, и я показала высочайший класс скоростного моделирования одежды в экстремальных условиях.

Я просто соединила два платка таким образом, что они прикрыли меня с фасада и с тыла до самых щиколоток. По бокам остались разрезы, на плечах образовались узлы. Волосы я распустила, надеясь, что сзади они сливаются с темным газом. А на тот случай, если понадобится спрятать лицо, я придумала – надо перебросить тыльный платок вперед, на манер глухой вуали!

Таким образом у меня получился эффектный наряд в стиле «трансформер», одновременно актуальный и сексуальный. И на его сооружение я потратила считаные минуты.

До назначенной встречи с Катериной оставалось меньше получаса, а я еще хотела произвести кавалерийский налет на Интернет.

Легкой тенью, клубом дыма, грозовым облачком на бреющем полете я просквозила через двор и осела наземь в темном углу, у знакомой решетки.

Белое лицо и светящийся экран коммуникатора я закрыла платком с переменной функцией паранджи. При этом тыл мой предательски оголился, но я поглубже втиснула его в темный угол и была уверена, что меня не увидит не только камера, но и сам Князь Ночи, если, конечно, его внимание не привлечет потустороннее голубое свечение.

Я подтянула колени повыше и спрятала коммуникатор между ними и грудью, мимолетно пожалев, что она не так велика, как у Катьки. Катерининым бюстом свободно можно было бы наглухо закрыть пару прожекторов!

Времени у меня было мало, поэтому я заранее определилась с приоритетами.

В первую очередь нужно было разузнать подробности взрыва в немецком кафе. Нас с Нюней очень встревожило появление на острове голливудского типчика. Ведь этот берлинский хвост вполне мог оказаться рукой Москвы!

Поэтому вторым делом я собиралась выяснить, что происходит на моей исторической родине: как дела у Оскара, Дашки и Эммы, что происходит в их жизни, да просто – живы ли они?!

Проверить свою электронную почту я не рискнула.

Как уже говорилось, я выдающийся технический бездарь и крайне смутно представляю себе процессы жизнедеятельности киберсистем. Но память у меня хорошая, и однажды полученные важные знания я усваиваю так крепко, что колом их не выбьешь, взрывом не выметешь!

Некоторое время назад я обнаружила, что в настройках моей почты есть интересная кнопочка, позволяющая легким движением руки открыть список IP-адресов устройств, с которых заглядывали в ящик, с указанием точного времени и страны, где это любопытное устройство находилось. Значит, если я полезу в почту, то выдам, где я есть сейчас.

Нужна ли кому-то эта информация – другой вопрос, но рисковать мне не хотелось. В гениальность спецов, состоящих на службе у Супермужика, я верю безоговорочно и не сомневаюсь, что взломать мой почтовый ящик для них – пустяковое дело.

Таким образом, пришлось ограничиться общедоступными источниками информации.

Я погуглила «взрыв в берлинском кафе» и получила с десяток ссылок – намного меньше, чем я ожидала. ЧП оказалось не столь значительным, чтобы надолго удержать внимание прессы.

Здание не превратилось в живописные руины, несущие конструкции не пострадали, произведенные взрывом разрушения свелись главным образом к непоправимой порче интерьера и витринных стекол. Раненых оказалось много, но погибли только двое – официант, подавший на стол взрывное устройство, и получивший этот неожиданный и неприятный подарок от заведения клиент.

Личность последнего выяснили очень быстро: господин оказался важной персоной – потомственным аристократом, сэром, пэром, владельцем заводов, домов, пароходов, членом кучи закрытых обществ и клубов, включая даже Олимпийский комитет.

Что такая важная птица делала в третьеразрядном заведении, было непонятно. Какая-то желтая газета с прямым намеком напомнила, что взорванное кафе расположено в самом центре гей-района, рядом с отелем «только для мужчин», но нигде более эта тема не муссировалась. Полиция, наверное, тоже решила, что у смазливого брюнета-официанта к сэру и пэру было что-то личное, и некрасивую историю спустили на тормозах. Во всяком случае, меня и других свидетелей взрыва уже не искали, и я бы этому порадовалась, если бы не два «но».

Во-первых, мне трудно было поверить, что неожиданное появление на Санторини голливудского типчика – чистейшая случайность. Вероятность того, что два человека, присутствовавшие при взрыве в берлинском кафе, независимо друг от друга и от этого самого взрыва изменили свою внешность и уже в новом имидже отправились на один и тот же греческий остров, представлялась весьма сомнительной.

И второе: я же видела того официанта в кафе, он совсем не был похож на человека, готового на убийство и самоубийство! Он улыбался и шутил, он даже подмигнул мне!

Кстати, а ведь это ставит под сомнение и версию о смертельной гей-разборке…

В общем, добытая в Интернете информация по берлинскому взрыву успокоила меня лишь в незначительной степени.

– Но пока хватит, хорошего понемножку, – постановила Тяпа. – Вылезай из Сети и двигай к Дискоболу, Катька, наверное, уже ждет.

И хорошая девочка Нюня с ней неожиданно согласилась, встрепенувшись и напомнив мне о пользе морских купаний, укрепляющих физическое здоровье и моральный дух.

– Старик, ты снова влип! – без улыбки сказал себе симпатичный блондин, похожий на второстепенного героя голливудского фильма.

Вне зависимости от того, что было написано в очередном его паспорте, он называл себя именно так: Старик. Это уменьшало риск ошибиться с именем и чем дальше, тем больше становилось похоже на правду.

Хотя сейчас Старику было только тридцать восемь, он уже чувствовал, как давит на плечи жизненный багаж. Понимая, что с этим нужно что-то делать, Старик все серьезнее «качался», укреплял плечевой пояс. Ни избавиться от старого груза, ни уклониться от приобретения нового он не мог. Хотя это давно перестало его развлекать, да и влипать то в одно, то в другое уже надоело.

По сути, все разнообразие его приключений сводилось к незначительным различиям в сорте того, во что он регулярно влипал.

Старик потянул носом.

За день воздух впитал в себя запахи моря, кухни, цветущих магнолий, нагревшихся на солнце фруктов, сосновой смолы, и его можно было есть ложкой, как кислородный коктейль. Это было замечательно, но у Старика пропал аппетит. Он явственно чувствовал, что сложившаяся ситуация отчетливо попахивает, но – отнюдь не магнолиями.

Он уже понял (спасибо телефону с GPRS!), что оказался не в том месте, но, как выяснилось, еще и не в той компании. И вот это уже невозможно было объяснить идиотским недоразумением или ошибкой в навигации!

Старик осознал, что происходит нечто очень странное, когда увидел в компьютере стилиста изображение знакомой девушки. Сначала он просто опешил, потом с облегчением убедился в отсутствии фотографического сходства. Это была не та самая девица из кафе.

– Не Татьяна, – он вспомнил ее имя.

Но успокаивать себя расхожим мнением о том, что у каждого человека на земле может быть близнец или двойник, ему удавалось недолго. Двенадцать девушек-близнецов – для случайной встречи это было уже слишком!

Девчонок нарочно собрали с бору по сосенке и теперь подгоняли под один стандарт: он видел работу Ля Бина своими глазами.

Старик напоминал себе, что это не его дело, но был чертовски обеспокоен.

Он многое повидал и по опыту знал, что невероятные совпадения случаются, но крайне редко к ним приводят хитрые выверты мироздания. Гораздо чаще так называемые «совпадения тонких вероятностных структур» являются результатом кропотливой работы специально обученных людей.

Таких, как он сам!

Старик хорошо знал, что делает, когда нарочито бесцельно слонялся по имению. Прогуливаясь, нюхая цветочки, любуясь видами, птичками и бабочками, он – между прочим – составил довольно точное представление о планировке территории и о схеме расположения на ней видеокамер.

А наиболее подходящее место для того, чтобы незаметно покинуть имение, ему подсказал тощий черный кот.

У кота-черныша на морде было написано: «повеса и гуляка». Других кошек в имении не было, и развлекаться хвостатый ловелас ходил за стену, по одному и тому же привычному пути.

Кошки – животные умные, осторожные и ленивые. Для своих челночных рейсов Черныш нашел замечательное местечко на нижней террасе, в углу, где на стыке двух стен штукатурка местами осыпалась, обнажив удобные для подъема неровности камня. А сразу за стеной, всего лишь метром ниже ее края, имелся кривой, как колено, сосновый ствол, вполне способный заменить собою лестницу не только коту, но и кому-то покрупнее.

Правда, почти прямо на эту лазейку была направлена одна из видеокамер, но Старика это не озаботило. Он знал немало способов сделать так, чтобы камера ненадолго ослепла, не вызвав подозрений у наблюдателя.

Он даже мог обойтись одними подручными средствами – например, крупной ночной бабочкой и капелькой липкого сока росянки.

Прилепленная на пластмассовый ободок объектива бабочка шевелила крылышками, и было вполне вероятно, что через некоторое время ей удастся освободиться.

Отлично, десяти минут ему хватит.

– Только после вас! – Старик галантно пропустил вперед кота и, выждав немного, отправился на рекогносцировку за стену.

Тем временем хорошая девочка Катя вовсе не сидела, как мы условились, на мраморной коленке Дискобола. Прибыв на назначенное место с опозданием в пару минуток, я не нашла ее в шалаше из ветвей. Зато олеандровые заросли у бассейна вновь шуршали и тряслись, активно стимулируя воображение.

– Надеюсь, они не соображают там на троих? – встревожилась моя Тяпа, отнюдь не забывшая, в каком направлении удалились давеча Аполлон и его подруга.

Не то чтобы ее волновало чье-то там моральное падение в лопухи… Тяпе просто не нравится, когда развлекаются без нее.

Тихонько аукая, я вошла в олеандровый лесок. Разумеется, не для того, чтобы примкнуть к воображающему разврату, а чтобы найти Катерину!

И нашла. Катька как раз перестала расшатывать устои олеандров и в глубокой задумчивости рассматривала подобие свежей грядки у их корней.

В темно-синем махровом полотенце, наброшенном на голову на манер косматой шали, у нее был вид наладившейся по грибы Бабы-яги. Я моментально почувствовала себя сестрицей Аленушкой и прекратила аукать, пока меня не сожрали. Видно было, что Баба Катя-яга разочарована и сердита.

– Я-то думала, эта парочка тут сексом занималась, а они, похоже, садовничали! – возмутилась она. – Ботаники, блин!

Я посмотрела под ноги. Небольшой участок земли под кустом выглядел как утоптанная кротовья нора. В самом деле, похоже, что на этот раз Аполлон и Афродита не мяли своими разгоряченными телами дикорастущие травы, а, напротив, сажали цветочки. Компенсировали вред, нанесенный ими живой природе несколько ранее?

Но нам-то какое дело?

– Мы же не знаем, какие должностные обязанности у Аполлона, – напомнила я Катьке, выводя ее из-под куста. – Может, он тут и уборщик, и садовник, и мальчик на побегушках – такая мужская «прислуга за все». А Афродита ему иногда помогает, чтобы поскорее освободить любимого от рутинных дел ради особо творческих работ в кроватке.

– Заботливая какая, – пробурчала Катерина, и я поняла, что она просто завидует.

Мы выбрались на открытое пространство у бассейна и остановились, соображая, куда двигаться дальше.

– Шикарный балахончик, – заметила Катька, оглядев мой наряд.

Собственный прикид в сравнении с моим, очевидно, показался ей недостаточно эротичным. Она сняла свое полотенце с головы и обмотала его вокруг туловища. Я не стала говорить, что это сделало ее похожей на гигантский малярный валик.

Я вообще ни слова не сказала, потому что как раз в эту секунду услышала чьи-то тихие шаги.

Спустя секунду мы уже лежали на опушке олеандровой рощицы, и я давилась неуместным смехом, потому что в горизонтальной позиции Катька в полотенце стала похожа не на малярный валик без ручки, а на огромную мохнатую гусеницу с нехваткой ножек. Я представила, как шокировало бы появление такого крупного, но инвалидного садового вредителя Аполлона Ботаника, и беззвучно затряслась.

– Смотри, смотри! – вдруг зашептала Катерина. – Кто это?!

Я посмотрела и увидела удаляющуюся фигуру, о которой могла сказать только одно: одета она была в том же мрачном готическом стиле, что и мы с Катькой. Это наводило на мысль, что и цель ночной прогулки у нас может быть общая.

Пропустив загадочную фигуру мимо и немного подождав, мы тихо, но шустро, как букашки-таракашки, двинулись в том же направлении.

Потом Катерина сказала:

– Давай не будем скапливаться! – и остановилась. – Или вперед. Я буду замыкающей, а ты – группой отрыва.

– Я кто, по-твоему, оторва? – притворно обиделась я.

И оставила Катьку замыкать, а сама пошла отрываться.

Метрах в двадцати впереди топал, периодически скрываясь из виду за деревьями и домами, некто в черном. Позади шагала Катька. Вместе мы выглядели как модный показ: коллекция одежды для безутешных вдов, меланхоличных готов и гламурных сатанистов.

Оказавшись на нижнем ярусе, некто в черном без заминки и со скоростью, выдающей либо немалую практику, либо большой энтузиазм, полез на ограду.

На секунду на гребне стены нарисовалась корявая клякса, некрасиво замаравшая звездное небо, а затем шустрый беглец перебрался на другую сторону стены и исчез из виду.

– Нам туда! – смекнула я, обрадовавшись подсказке.

И пошла на штурм стены в том же самом месте.

Ночной охранник Симеон, сменивший на посту Косту, не ожидал от очередного дежурства ничего необычного, а потому приготовился провести свою вахту, как всегда: с бутербродами, безалкогольным пивом и одним из множества любимых кинофильмов.

Сегодня он собирался в десятый или в двадцатый раз посмотреть «Матрицу». На маленьком экране, разумеется, потому что большой днем и ночью показывал значительно менее интересные картинки с шестнадцати камер наблюдения.

«Матрица» относилась к числу фильмов, которые Симеон мог смотреть не только вполглаза, но и в четверть оного, и даже в одну шестнадцатую. Предполагалось, что при таком раскладе несанкционированное развлечение не заедает основную работу.

Действительно, Симеон засматривался на меньший экран лишь изредка, в давно известные ему пиковые моменты сюжета, а затем вновь дисциплинированно устремлял взгляд на главный монитор.

При этом слушать он продолжал кинофильм, и по знакомым фразам ориентировался в происходящем в «Матрице» безошибочно.

– О… Дежа вю, – сказал на экране Нео.

– Что ты видел? – встревожилась Тринити.

Симеон прекрасно помнил, о чем речь, но Нео все-таки объяснил:

– Прошла черная кошка, за ней – другая, такая же.

Симеон в очередной раз стрельнул глазами в маленький экран – точно вовремя, чтобы увидеть упомянутую черную кошку, знаменующую собой сбой в системе.

Хвостатый вестник беды появился и пропал, Нео с Тринити сорвались с места в галоп, а Симеон спокойно вернулся к экрану номер один…

И поперхнулся пивом, потому что в правой нижней клетке большого экрана, на картинке с шестнадцатой камеры, тоже появилась черная кошка!

Разумеется, это было не виртуальное животное, а вполне реальный четвероногий любимец местной кухарки Лидии. Тем не менее совпадение было забавным, и Симеон с интересом проследил за котом.

Он неторопливо проследовал от края до края картинки номер шестнадцать, ненадолго исчез и вновь появился в пятнадцатом квадрате, продолжая шествовать в выбранном направлении в прежнем темпе.

Симеон отвел взгляд от пятнадцатой клетки, потянулся вправо… и зацепился за другую угольно-черную фигуру, возникшую в шестнадцатой секции.

Это был уже не кот, а человек, но мужчина или женщина, разобрать было трудно из-за широкополой шляпы и просторного пончо, закрывавшего фигуру до бедер.

– Зорро! – нервно хмыкнул охранник, пересмотревший соответствующее кино не далее как на прошлой неделе.

Зорро в черном пересек картинку номер шестнадцать и, сохраняя прежнюю дистанцию с котом, вслед за ним втянулся в пятнадцатую, как прицеп на веревочке.

Кот в этот момент уже переместился в четырнадцатый сектор.

Озадаченный Симеон метнул взгляд в правый угол и увидел, что в опустевший было шестнадцатый квадрат вошла новая темная личность!

Кажется, мужик в обтягивающих шортах и майке, но, может, и в трико. Либо вообще – чернокожий нудист?!

Равномерно затемненная фигура была вооружена длинной палкой вроде копья, из-за чего Симеон сильно забеспокоился о коте и немножко – о Зорро: не на них ли, часом, охотится дикий голодный африканец?!

Голый негр осторожно, но решительно прокрался из шестнадцатого сектора в пятнадцатый вслед за Зорро и призывно помахал кому-то позади себя.

Симеон почти не удивился тому, что в шестнадцатый квадрат, отчетливо волнуясь, вплыла очередная черная фигура.

Стопроцентно, это был не кот, но мужчина ли, женщина ли, и двуногое ли вообще – понять было сложно. Длинная глухая хламида закрывала неведомое создание с головы до пят (или что у него там, на нижних конечностях, – не поддающегося подсчету количества?), и больше всего этот персонаж походил на крупный, но нечетко очерченный треугольник.

Примерно так выглядел бы Нео из «Матрицы», дополни он свой длинный кожаный плащ чугунным шлемом с густой вуалью, или роковая Дама Пик в глухой, в пол, парандже.

Заинтригованный Симеон испытал сильнейший позыв увеличить изображение с шестнадцатой камеры, но в этом случае с экрана пропали бы остальные пятнадцать картинок.

Симеон чертыхнулся и остро прищурился на квадрат номер двенадцать, предвидя, что будет дальше.

Возглавляющий процессию кот вышел из тринадцатой клетки и, сделав за пределами видимого пространства ход конем, возник во втором ряду справа – в двенадцатом секторе.

Зорро дисциплинированно переместился в тринадцатую клетку, негр в четырнадцатую, самоходный треугольник – в пятнадцатую.

Симеон напрягся.

Шестнадцатая камера добросовестно передала изображение возникшего в правом нижнем квадрате вертлявого бесхвостого беса в черном наряде с блестками!

Плавной походкой от бедра чертик шел за треугольником, треугольник – за негром, негр – за Зорро, а Зорро – за котом, который, единственный из всех, гулял сам по себе. Все вместе они здорово смахивали на похоронную процессию, «паровозиком» поднимающуюся по горному серпантину.

У Симеона возникло подозрение, что хоронят его здравый рассудок.

Он уже почувствовал, что будет дальше.

Симеон затаил дыхание, и…

Не теряя сходства с организованным траурным кортежем, цепочка дополнительно удлинилась за счет возникшего в шестнадцатой клетке полупрозрачного привидения нехарактерного чернильного окраса!

Искрящийся Бес, Пиковое Нечто, Дядя Том, Зорро и кухаркин кот, выглядевший в общей бредовой компании уж вовсе незатейливо и просто, передвинулись еще на одну клетку.

Черный Призрак освободил шестнадцатый сектор, и в него тут же вошла блондинка, тоже в черном: в солнечных очках и подобии косматого коврика. В него она была завернута от коленок до плеч, и в этом виде походила на приготовленную для показательного распила ассистентку фокусника.

Симеон понял, что предел его терпения закончился, застонал и с трудом поднялся.

Ноги у него сделались ватными, и мозги тоже.

Вываливаясь из дежурки, он зачем-то напялил на себя темно-синий полиэтиленовый плащ, висевший на гвоздике рядом с фонариком, на случай дождя.

И черно-белая камера номер шестнадцать, привычно пренебрегая оттенками цвета, передала на экран изображение темной, с антрацитовым блеском, фигуры, исторгающей из собственного тела острый белый луч и вполне достойно замкнувшей собою процессию демонических личностей.

Забраться на стену оказалось сложнее, чем я думала. Обдирая носки балеток, я кое-как подобралась повыше, уцепилась за верхний край и повисла, совсем как сырое греческое белье на веревках.

– Ну и что дальше? – досадливо спросила Тяпа. – Ты бы уже определилась, вверх или вниз!

Вверх мне хотелось, но не моглось. Вниз моглось очень даже запросто, но совсем не хотелось: я не привыкла пасовать перед препятствиями.

Правда, обычно препятствия, которые я штурмую, не имеют внушительной материальной формы трехметровой стены.

– Которые тут временные, слазь! – со вздохом процитировала Нюня. – Кончилось ваше время.

Маяковского я уважаю, поэтому подчинилась без возражений: разжала руки и канула вниз, при приземлении чувствительно ударившись подошвами о землю.

Застояться на месте мне не дали.

– Скорее!

С тыла на меня, слегка дезориентированную падением, налетела Катюха.

– Скорее что? – недовольно уточнила я.

– Скорее небо рухнет на землю, чем ты одолеешь эту стену! – упрекнула меня Тяпа.

Ей хотелось продолжения банкета, то есть пиршества свободолюбивого духа.

– Скорее бежим! – Катерина потащила меня в сторону.

Бежать я могла. Бег, особенно на короткие дистанции, всегда удавался мне лучше, чем прыжки в высоту.

В сцепке с Катей, крепко ухватившей меня за платочный узел на плече, я послушно прогалопировала под дерево и, уже оказавшись там, поинтересовалась:

– Зачем бежим, почему бежим?

– От кого бежим, – поправила Катерина, прячась за могучий ствол ленкоранской акации.

Ее раскидистая крона, густо усыпанная благоуханными помпонами соцветий, спрятала нас, как зонтик. Я представила, как мы смотримся со стороны – как два жучка радикально черного цвета под ярким мухомором – и захихикала, сквозь смех объяснив подружке:

– Это у меня нервное.

– То ли еще будет, – зловеще пообещала Катюха. – За нами какой-то держиморда бежит! Размахивает фонариком и угрожает: «Стой, стрелять буду!» или что-то в этом роде.

– Снимите очки, Киса, сейчас нас будут бить! – выдала строго по поводу и в тему моя Нюнечка.

Катя не узнала цитату и поспешно сдернула свои окуляры. Я мельком пожалела о том, что не оснастила свои глазки контактными линзами и вижу не так хорошо, как мне того хотелось бы.

Катя была права: держиморда выглядел пугающе. Темный пластиковый дождевик с поднятым капюшоном придавал ему откровенно нездоровый вид: в голливудских фильмах подобным образом экипируют кровавых маньяков, совершающих увеселительные ночные прогулки с мясницкими ножами и бензопилами в нежных мускулистых ручонках.

Этот маньяк размахивал всего лишь фонариком, но ведь и мирный осветительный прибор можно использовать как оружие ближнего боя! Я это точно знаю: я однажды собственноручно убила таракана ударом торшера.

Намерения предполагаемого маньяка могли бы прояснить его возгласы, но я по-прежнему не знала греческого.

Зато мне была знакома расцветка штанов, которые мясницкий плащик закрыл лишь частично: сочетание белых, серых и бежевых пятен – ба, да это же летний средиземноморский вариант маскировочной окраски а-ля остромодный «сексуальный питон»!

– Катя, это охранник! – дедуцировала я.

– А-а-а, тогда понятно, чего он орет, – обрадовалась обретенному знанию Катерина. – Требует не нарушать границу.

– Или немедленно вернуться на охраняемую территорию, – добавила я, потому что в эту самую секунду на гребне стены возникло темное пятно.

В следующий момент оно расплылось, заколыхалось и ляпнулось вниз, упав на охранника с той снайперской точностью, которую очень часто демонстрируют кляксы птичьего помета.

– Ой! А это кто? – заинтересовалась Катюха.

– Кто-кто, дед Пихто, – машинально срифмовала я.

Двое под стеной кряхтели и возились, как пара старых ревматиков, уронивших костыли.

Потом от куча-мала отпочковался и понесся прочь небольшой искрящийся протуберанец.

То, что осталось, хаотично пластало ночь узким лезвием света.

– Ну, чисто «Звездные войны»! – восхитилась я.

– И мы на темной стороне силы, да? – забеспокоилась добропорядочная Нюня.

– Кстати, о темном! – встрепенулась Тяпа. – В связи с шухером надо бы нам избавиться от краденого!

Я торопливо выпуталась из черного газа, поискала глазами и, не придумав ничего получше, сноровисто обмотала платками ветку дерева. Их там было практически не видно. Правда, теперь было видно меня, вернее, мое предательски белеющее во мраке нижнее белье.

– Чего ради вдруг стриптиз? – покосилась на меня Катерина.

– Да мало ли какие случаи бывают, – уклончиво ответила я, не желая признаваться в постыдной краже чужих головных уборов. – Вдруг вот сейчас появится прекрасный сексуальный принц, а я не буду готова!

– О-о-о-о! – низким голосом простонала моя собеседница. – Тань, ты провидица?!

Прекрасный, в высшей степени сексуальный Черный Принц нарисовался на фоне звездного неба, как фигурная прорезь в двери служебного входа в стрип-клуб: мне всегда представлялось, что роскошных парней в ночные заведения подбирают по специальной мерке, предусматривающей героические выпуклости в нужных местах.

– Вот бы с таким… – на долгом выдохе протянула Катерина. – А, ч-черт! Похоже, ему нравятся мужики!

– Нравятся – не то слово, – пробормотала я, впечатленная тем, как решительно роскошный Черный Принц прыгнул на не успевшего разогнуться охранника.

Послышался короткий возмущенный вопль.

– Как, и это все? – пробормотала Катя.

Лаково блистающий героическими выпуклостями Принц стремглав унесся в рододендроны.

Распростертый на земле охранник, сердито бормоча и постанывая, ворочался под стеной. Фонарик из его руки выпал, откатился в сторону и теперь светил в пустой угол, где не происходило ничего интересного.

Интересное снова происходило наверху!

– О! Черт с рогами! – близорукая Катя опешила. – Да толстый какой!

– Это не рога, это шляпа с круто загнутыми полями, типа сомбреро, – разглядела я. – И он не толстый, это его пончо полнит.

– Пончо? – недоверчиво повторила Катя. – Блин, это кто?!

Очень хотелось ответить: «Кто-кто, конь в пальто!», но этот зверь был помельче лошади и в пончо, поэтому мы с Тяпой сказали:

– Ну, кто, кто… Мексиканский тушкан!

А тушкан с похвальной ловкостью перебрался через стену и шустро спустился вниз, умудрившись не наступить на охранника, изображавшего из себя слабо волнующийся коврик для ног.

– Уйдет! – с сожалением вздохнула Катя.

– Конечно, уйдет, – согласилась я. – Все уходят! И нам с тобой тоже надо драпать, пока охранник не очухался. Все, двигаем в джунгли и огородами, огородами пробираемся к себе домой.

Не отрывая взглядов от стены, мы попятились и в качестве бонуса напоследок еще увидели взлетевшего на каменный гребень черного кота.

Он отважно пополз по отвесному склону вниз головой, но примерно на середине пути оттолкнулся, распростерся в воздухе, как белка-летяга, и настиг уползавшего охранника, опустившись ему на спину.

– Кошки всегда встают на четыре лапы, – с удовольствием прокомментировала Катерина.

– Охранники иногда тоже, – пробормотала я.

Человечная и благородная Нюня потребовала, чтобы я пошла и оказала пострадавшему от кота, тушкана, принца и кого-то еще первую медицинскую помощь, но Тяпа категорически заявила, что с этим типом мы, скорее всего, по разные стороны баррикад.

Поколебавшись, я с ней согласилась и поспешила убраться с места событий, чтобы не попасть в тот список действующих лиц и исполнителей, который пострадавший черт знает от кого охранник наверняка составит в уме очень скоро.

До Катиной комнаты мы добрались без приключений, а дальше я пошла одна и уже под родной магнолией запнулась о неожиданное препятствие.

Я бы подумала, что это древесный корень, но он не был твердым. Поэтому я подумала, что это здоровенная змея, вроде удава, и перепугалась так, что у меня подкосились ноги. То-то было бы радости воображаемому удаву!

К счастью, это был просто тяжелый тряпичный жгут. Подрагивающими с перепугу ручками я расправила его и опознала темно-синее махровое полотенце, какие имелись в каждой комнате, включая и мою. Только мои полотенца все были целыми, а в этом посередине зияла прорезь.

– Мексиканский тушкан, говоришь? – задумчиво пробормотала я.

– Ну, шляпу-то он себе не из газетки соорудил, – безошибочно угадав, о чем я думаю, заметила Тяпа. – От сомбреро избавиться сложнее, чем от пончо. Так что мы его найдем.

Я почти наверняка знала, кто таков мускулистый Черный Принц (зря, что ли, так долго таращилась на обнаженную натуру у бассейна!), а вот с личностями Мелкого Беса и Мексиканца еще предстояло определиться.

– Мы ведь этого так не оставим! – объявила за меня Тяпа.

– Мы докопаемся до сути! – поддержала ее Нюня.

– Только, чур, на раскопки пойдем после завтрака, договорились? – сказала я и зевнула.

Определенно, миллионеры знают, где развлекаться. Этот остров – на редкость нескучное место!

– Что за бред? – поморщился Просто Боб.

Симеон разбудил его телефонным звонком в половине второго. На пост он вернулся слегка за полночь, но потревожить начальство решился лишь после долгих раздумий и подсчетов.

– Туда ушли кот, Зорро, негр, треугольник, мелкий бес, привидение и блондинка, – бормотал Симеон, загибая пальцы. – Оттуда пришли бес, африканец, мексиканец и кот…

Баланс не сходился.

– Шеф, я боюсь, мы потеряли троих! – виновато сопя, доложил в телефонную трубку проштрафившийся охранник.

– В каком смысле – потеряли? – сонным голосом уточнил Просто Боб. – И вдруг проснулся: – Что это значит – кто-то умер?!

– Я, – признался Симеон. – Я чуть не умер! А остальные, наверное, живы. Если, конечно, они еще не были покойниками. Некоторые выглядели очень странно, и вообще, вы понимаете, все такие черные…

Вот тут-то начальник, который и так ничего не понимал, и сказал:

– Что за бред?! – Выпуклый лоб Просто Боба покраснел и покрылся частыми морщинками, как распаренная пятка. – Кто был черный?

– Все, – повторил Симеон. – Все, даже кот!

Просто Боб вспомнил, что действительно видел на территории черного кота. Эта деталь придала бредням охранника малую толику правдоподобия.

Поэтому Просто Боб заставил себя успокоиться и попросил:

– Давайте-ка по порядку. Что, где и когда произошло?

– Кот, – повторил Симеон, у которого приключилось что-то вроде мозгового заикания. – Первым произошел кот. То есть не произошел, а пошел. И вышел. А потом вошел, то есть запрыгнул и спрыгнул. Поэтому кота я не считаю.

– Хорошо, – согласился Просто Боб, усилием воли подавив горловой звук, похожий на рычание. – Кота исключаем. Кто еще там был? И где – там? И когда?

Мозговое заиканье оказалось заразным.

– Вторым шел Зорро, – сообщил Симеон. – На нем были пончо и шляпа, как у ковбоя в вестерне. И тоже все черное! Но Зорро вернулся.

В голове у Просто Боба моментально развернулся широкий экран с изображением гарцующего на лихом коне всадника и надписью курсивом: «Возвращение Зорро».

– Минуточку! – одновременно с видением у Просто Боба родилось подозрение. – Вы что – киноман? Голливудских фильмов насмотрелись? «Люди в черном», «Зорро» и все такое?

– Да, но нет! – согласился и возразил охранник, продолжая сводить руководство с ума. – Это было по-настоящему! Говорю вам, сначала за стену сбежал кот, потом Зорро в черном. Потом темнокожий мужик с копьем…

– Тарзан, наверное? – язвительно подсказал Просто Боб.

– Может, и Тарзан…

Симеон явно задумался.

– А потом? – поторопил его Просто Боб, которому не терпелось вернуться от дикого разговора о популярных фильмах к мирному просмотру персональных сновидений.

– Кто-то непонятный, вроде черного треугольника, – вспомнил Симеон. – Он шел третьим.

– Все ясно: это был Чужой-Три! – съязвил Просто Боб.

– А потом кто-то хлипкий, на ножках…

– Табуретка из черного дерева?

Обиженный Симеон едва удержался, чтобы не сказать недоверчивому начальнику: «Сами вы табуретка!»

– Может, это была Чита? – предположил он.

– Какая Чита?!

– Которая любимая шимпанзе Тарзана.

Просто Боб не нашелся с ответом.

Сэм заторопился:

– Ну, а потом было привидение. Легонькое такое, просвечивающее. Естественно, черное.

– Естественно! – Одинокое слово упало с шипением, как капля яда.

– А еще потом девушка, – закончил Симеон, проявив терпение и упорство.

– Девушка? – Просто Боб подобрался. – Какая девушка?

– С длинными белыми волосами, в коротком черном платье с открытыми плечами, – уточнил Симеон вполне охотно, потому что эта блондинка в мини была его единственным приятным воспоминанием.

– И что с ней случилось?

– Не знаю, – честно сказал Симеон. – Я видел, как она шла за остальными.

– За остальными – кем?! – Просто Боб почувствовал головокружение. – За остальными девушками?

– При чем тут девушки?

В трубке повисла тишина.

– Действительно, при чем тут девушки? – после долгой паузы сдавленным голосом пробормотал Просто Боб. – И взорвался: – Да идите вы к черту! Проветрите мозги, проспитесь и утром ко мне с объяснениями, идиот!

– Сам идиот! – ответил охранник, осмотрительно дождавшись гудков отбоя. – И сам иди к черту! Могу даже маршрут показать.

– Шегодня што-то не так, – пробормотала раздражающе энергичная Катюха, жуя лепешку и при этом вертя головой во все стороны.

– А? – секунд через десять откликнулась я, замедленно вращая ложечкой в чашке с колумбийским кофе.

Он был крепкий, как характер Тяпы. Это она велела мне выпить тройной эспрессо без сахара, по вкусу и консистенции похожий на горячий битум.

Я заставила кофеварку работать в режиме машины для варки асфальта для того, чтобы прогнать сон, но, очевидно, кофе получился недостаточно страшным. Я все равно клевала носом и тупила.

– Я поняла: тут четвертый столик поставили! – раздражающе бойкая Катерина откинулась на спинку стула и улыбнулась мне, всем довольная. – Значит, к завтраку ждут не только девушек! Наверное, еще эти придут.

– Кто – эти? – я зажмурилась и отважно допила свой адский кофе.

– Я думаю, Ля Бин с помощницей и симпатяга фотограф.

Я открыла глаза и огляделась. Дополнительный столик и впрямь был накрыт на троих, но едоки за ним пока что отсутствовали. Пустовало и одно штатное место. Я пересчитала присутствующих и подтвердила некомплект:

– Одной девушки нет.

– Я заметила, нет Афродиты, – кивнула Катерина. – Загуляла наша рыжая бестия!

– Ай-ай-ай, нехорошо завидовать, – ласково попеняли ей мы с Нюнечкой.

– Я не завидую, – Катюха потянулась за второй лепешкой. – Я даже рада за нее и за нас. Девушка предпочла старому затейнику-миллионеру молодого красавца-садовника? Прекрасно! Конкуренция на койко-место в номере для молодоженов снижает уровень.

– А вот некоторые беспокоятся, – заметила я.

С частым топотом по ступенькам на террасу взбежал Просто Боб. Он влетел под навес, поозирался по сторонам, как затравленный, потом бестактно пересчитал присутствующих по головам и снова выскочил на террасу.

– Что это он на скальпы наши пялился? Не пропавшие ли платочки высматривал, я надеюсь? – с подозрением спросила Тяпа.

– Пожалуй, я еще капучино возьму, – сказала я Кате и пошла к кофеварке.

Стратегически выгодное расположение в углу рядом с дверью делало сей агрегат идеальным прикрытием для желающих подсмотреть и подслушать, что происходит на открытой площадке.

То есть для нас с Тяпой. Нюня-то до бытового шпионажа не опускается, она соглашается исключительно на разведдействия в военное время, да и то скрепя сердце.

А на площадке происходило что-то интересное.

Вчерашнее белье с веревок еще не сняли, и за пестрым лоскутным занавесом из полотенец, простынок и наволочек туда-сюда метался, волнуя вещички, Просто Боб: его легко было узнать по тощим, бледным, пупырчатым и редковолосым, как у скороспелого бройлера, голеням.

Должно быть, голенастый шеф бегал вдоль строя своих подчиненных – за тряпичной занавеской я их не видела, но слышала голоса.

Судя по интонациям, имел место быть не штатный начальственный нагоняй, а сеанс одновременного перекрестного допроса с пристрастием – всех и каждого.

Просто Боб с пулеметной скоростью тарахтел по-гречески, задавая вопросы, а его подчиненные коротко, вразнобой отвечали. На разные голоса повторялось одно и то же звучное, но непонятное выражение: «Панургос малья». Я заподозрила, что это популярное греческое ругательство. Вероятно, неинформативный мат Просто Боба не устраивал, он продолжал шуметь и был явно зол. Подчиненные пугались и тосковали.

Я тоже опечалилась, не понимая ни слова.

– Может, пропало его любимое столовое серебро? – предположила Нюня. – Или, напротив, в тарелке с салатом нашелся слизняк?

– Надо бы вернуть на место те платки, которые кое-кто стащил, – посоветовала Тяпа. – Не дай бог, тут сейчас начнется тотальная инвентаризация имущества!

– Кто последний за кофе? – вкрадчиво вопросил у меня над ухом знакомый голос.

– Я!

Я обернулась, увидела голливудского типчика и растерялась, сообразив, что ответила ему на своем родном языке.

– Вот дура-то, теперь он точно проассоциирует русское слово с журналисткой из России! – обругала меня Тяпа.

– Может, он не такой умный? – промямлила Нюня.

Но он был именно такой, и даже еще умнее, потому что приветствовал меня бессмертной пушкинской строкой:

– Татьяна, милая Татьяна!

– Мы разве знакомы? – угрюмо буркнула я.

– Кажется, мы встречались. Однажды… Нет, даже дважды!

Типчик торжествующе улыбался, а я разозлилась и сказала:

– Я не запоминаю случайных знакомых.

– Особенно если это уличное знакомство, – с достоинством добавила моя Нюня.

– И даже, можно сказать, подзаборное! – припечатала Тяпа.

Блондин засмеялся, и мне захотелось треснуть его по голове подносом, но тут кофемашинка дипломатично зажурчала, наполняя мою чашку свежим колумбийским битумом.

– Приятно вам подавиться! – по-детски нахамила я и вернулась к своему столику, клокоча от злобы, как эта кофеварка.

Рязанская дева Катерина Максимова неторопливо и основательно намазывала медом третью лепешку.

– Что-то у меня сегодня вовсе нет аппетита, – пробормотала я и отодвинула подальше чашку с двойным асфальтом без сахара. – Пойду погуляю. Подышу свежим воздухом.

Мне хотелось пробежаться по маршруту нашей ночной прогулки, пока по территории не разбрелись остальные гости. Как вернуть на веревку бессовестно украденные платочки, я придумаю позже, сначала надо их забрать!

Дерево, которому доверено было стеречь чужие головные уборы, я помнила смутно. До сих пор мне не доводилось брать в соратники, союзники и подельники растения, вот и не выработалась привычка запоминать их особые приметы.

– Это была роскошно цветущая ленкоранская акация, – подсказала Нюня – ботаничка во всех смыслах.

Роскошных ленкоранских акаций в том углу двора было несколько. Я обошла их все и только на последней – закон подлости работал исправно – нашла свои, то есть чужие платочки. Они слегка размотались и трепетали на ветке, как траурные флажки.

Я аккуратно, чтобы шершавая кора не оставила на нежной ткани затяжек, избавила цветущее дерево от стилистически чуждого ему печального убранства. Но ни свернуть платки, ни рассовать их по карманам не успела, потому что вновь услышала за спиной:

– Татьяна, милая Татьяна!

Ну что мне было делать?!

Я страстно обняла древесный ствол, пряча за ним свои руки с платками.

– Тоска по родине? – с притворным сочувствием спросил знакомый голос. – Я думал, русские скучают по березкам.

– То березка, то рябина! Куст ракиты над рекой! – жалостливо напели мы с Нюней.

– Ленкоранский край любимый! – тут же предложила нам продолжение ехидная Тяпа. – Где найдешь еще такой!

Я поперхнулась этой восторженной фразой.

– А это разве березка? – продолжал допытываться голливудский приставала.

Пальчиками, в свое время натренированными играть гаммы, я под прикрытием древесного ствола в бешеном темпе prestissimo комкала платки, сворачивая их в клубочки.

Не успела!

Поглазев с дорожки, как я страстно обнимаю родную акацию, приставала приблизился к нам с ней и пошел, любуясь удивительной эротической сценой, в обход дерева.

– Это не березка! – гаркнула я, начиная двигаться в том же направлении без отрыва от материнской груди акации.

Это сложное па призвано было спрятать от постороннего взгляда мои шаловливые ручки.

– Это Альбиция ленкоранская, она же Акация шелковая, она же просто Ленкоранская акация…

– Или еще проще – Шелковая альбиция, – сам догадался блондин.

– Говорю же, он умный! – невольно восхитилась Нюня.

– Ленкорань – это разве не в Азии? – спросил приставала.

– Слишком умный, – пробурчала Тяпа.

– Да! – сердито сказала я, молниеносным движением выдернув руки из-за дерева и стремительно погрузив их в карманы на максимальную глубину, отчего мои шорты неприлично низко сползли. – Это не русское дерево, но у меня дедушка как раз из Азии! И прадедушка тоже, и прабабушка!

– Я понял, вы тоскуете по родине предков.

Приставала с интересом осмотрел мой обнажившийся живот и не остановился на этом: опустил взгляд еще ниже.

– А этими черными платочками вы вытираете ручьи горючих слез.

Я поспешно затолкала поглубже предательские газовые язычки.

Развивать тему платочков у меня желания не было.

– Лучшая защита – нападение! – шепнула мне Тяпа.

И я напала:

– Слушайте, чего вы за мной ходите?! Мы не знакомы, я даже имени вашего не знаю!

– Зовите меня Мик.

– Да не хочу я вас никуда звать! Отстаньте, пожалуйста!

– Пожалуйста!

Блондин отвесил шутовской поклон и отступил на дорожку.

Я почему-то ощутила легкое сожаление.

– Еще увидимся! – Он помахал мне рукой и козликом запрыгал вверх по ступенькам.

Я выждала немного и двинулась в сторону густо населенных территорий огородами, то есть кустами.

Контингент шумно и весело плескался в бассейне. Женский смех и притворно испуганные визги сегодня органично дополнились мужскими возгласами и басовитыми смешками.

Я раздвинула веточки и посмотрела: ну, так и есть! Голливудский приставала развернулся вовсю, единолично восполняя дефицит мужского внимания как девушкам, так и примкнувшему к живописной группе дам маэстро.

Мсье Ля Бин в ярко-алых купальных трусах, похожих на укороченные шаровары Тараса Бульбы, притягивал к себе взгляды, пчел и бабочек. Я засмотрелась на его резиновую шапочку: белая, с красным сердечком на лбу, она очень гармонировала с купальными шароварами и в то же время придавала облику маэстро что-то японское.

– Самурай, самурай, кого хочешь – выбирай! – фыркнула Тяпа.

– По-моему, он уже выбрал, – заметила я.

Ля Бин старался держаться поближе к Мику. Не решаясь залезть в прохладную поутру воду, он слонялся вокруг бассейна, пока блондин с откровенным удовольствием купался в голубых волнах и общем внимании.

– Тьфу, смотреть противно!

Я плюнула, попятилась под сень кущ и едва не упала, споткнувшись о неуместный в зарослях инвентарь – сачок для чистки воды в бассейне.

– У тебя хронический запотык! – прокомментировала Тяпа, намекая на вчерашнюю историю с подкосившим меня полотенцем. – Какой дурак здесь это бросил?

Вопрос был риторический: я не забыла, что сачок – орудие труда Аполлона Санторинского.

К сожалению, младого греческого бога поблизости не было, а жаль: я бы с удовольствием посмотрела на его победу над голливудским типчиком в борьбе за всенародную любовь!

Потирая ушибленную щиколотку, я присела на травку, чтобы спокойно обдумать план возвращения законным владелицам вдовьих платочков. Сейчас, наверное, белье с веревок уже сняли, и неожиданное появление ниоткуда пары просторных головных уборов будет очень заметно. Пожалуй, лучше я попробую проделать этот фокус ночью, когда на площадке развесят на просушку новую партию белья.

Я кивнула своим мыслям и увидела прямо перед собой небольшой участок взрыхленной земли. Я уже видела его раньше, когда искала в олеандрах Катерину, но тогда он меня не заинтересовал. Теперь же под руку мне с намеком подвернулась сухая палочка, вот я и ковырнула ею эту свежую грядку – раз, другой… Машинально. Без всякой цели, просто так.

Было в этом что-то медитативное, расслабляющее, удовлетворяющее подсознательное стремление бывшей маленькой девочки спрятаться от проблем в песочнице. Будь у меня совочек и ведерко, я бы непременно слепила из удобренной вулканическим пеплом землицы пару куличиков!

Неожиданно палка-копалка за что-то зацепилась и вырвалась из моей руки, как живая.

– Козел-собака! – безадресно выругалась Тяпа.

Я даже в раннем детстве никому не позволяла безнаказанно грабить меня в песочнице, так что блудной палке пришлось вернуться и поработать энергичнее, чем прежде.

И тут же выяснилось, что запуталась она в какой-то пакле.

Это еще что такое?

– О, это типичная мочковатая корневая система! – авторитетно сообщила ботаничка Нюня.

Я поддела палкой-ковырялкой предполагаемый корень, подняла его повыше, охнула – и выронила свой первобытный инструмент вместе с находкой.

Потому что это была не корневатая мочевая система!

Тьфу, не корневая мочевая!

Т-то есть н-не мочеватая корневатая!

– Хорош заикаться! – рявкнула Тяпа, вынудив меня зажать трясущуюся челюсть перепачканными землицей руками. – Это вообще не система! Это волосы! Просто длинные рыжие волосы, и хватит трястись!

– О боже! – страшным шепотом выдохнула моя Нюнечка и, кажется, упала в обморок.

Подсознание – без всякого запроса с моей стороны – выдало на-гора бородатый анекдот про директора кладбища, который с целью сокращения площадей, времени работы землекопов и расходов на гробы и оградки предложил хоронить усопших стоя, по пояс и взявшись за руки.

Воображение моментально нарисовало одиночное вертикальное захоронение.

– Думаешь, если копнуть глубже, то под волосами обнаружится тело целиком? – усомнилась бестрепетная Тяпа.

– Уж лучше целиком, чем частями! – рассудила я, и впечатлительная Нюня, едва очнувшись, снова ушла в бессознанку.

Я сцепила зубы и заставила себя продолжить раскопки, использовав вместо короткой палочки длинную ручку бассейнового сачка.

Мне удалось отрыть небольшой аккуратный окопчик, но никакого тела там не было, одни только волосы. Клубок грязных рыжих кудрей – не парик, не шиньон, просто узел спутанных локонов.

Рыжих!

Я почесала грязными пальцами в затылке.

Думай, Татьяна, думай…

Чьи это волосы, догадаться было нетрудно: Афродиты, подруги Аполлона.

Афродиты, которая поутру не вышла к завтраку, что – в свете только что совершенного мною археологического открытия – не могло не встревожить.

Я потихоньку вернулась на опушку олеандровых зарослей и из-под прикрытия лаковых кожистых листьев рассмотрела толпу у бассейна.

Рыжей там не было.

За обедом отсутствие Афродиты объяснилось. Просто Боб объявил нам, что процесс пошел: первая девушка отправилась на личную встречу с женихом.

Мне хватило ума посмотреть в этот момент на Ля Бина, и по его удивленному лицу я поняла: маэстро был не в курсе.

– Давайте рассуждать логически, – предложила Тяпа.

Логика – это ее сильная сторона. Тяпа что угодно обоснует логически – хоть необходимость сплясать канкан на столе, хоть угрозу мучительной смерти от голода в случае невыезда на пикник.

– Одно из двух: либо Афродита действительно отправилась к миллионеру, не воспользовавшись предварительно услугами гримера, и тогда это может означать только одно: именно она похожа на вожделенную мадам больше всех… Либо Просто Боб нас обманывает.

– Врет он, точно, – уверенно согласилась Нюня. – Может, Афродита и обошлась без Ля Бина, но ведь она исчезла, а ее волосы – остались!

Я отметила это замечание как смутное по форме, но дельное по существу. Действительно, если Афродита была похожа на женщину-мечту даже без грима, то ей незачем было избавляться от роскошной шевелюры. А если буйные рыжие кудри не вписывались в идеальный образ, то разумно было бы доверить изменение прически мастеру.

Может быть, Ля Бин успел подстричь девушку, но не знал, что она уже отправляется на смотрины, и его недавнее удивление относилось только к этому факту?

Но я решительно не могла поверить, что парикмахерский бог и законодатель стиля закапывает отстриженные локоны клиентки под олеандровым кусточком!

– Как коровьи косточки в сказке «Крошечка Хаврошечка»! – оживилась Нюня. – Из них еще волшебное деревце выросло.

– Не верю, – ответила на это Тяпа, то ли от себя, то ли цитатой из Станиславского. – Маэстро, конечно, паренек нездоровый, но не настолько. Он голубой, но не чокнутый.

Толерантность толерантностью, но я бы не рискнула поставить знак равенства между гомосексуализмом и душевным здоровьем. Однако Нюня сей сомнительный пассаж пропустила и пошла дальше:

– Тогда возникает другой закономерный вопрос: почему Просто Боб нас обманывает?

– Опять же я вижу два варианта: либо он сам не знает, что случилось с Афродитой, либо скрывает от нас что-то очень неприятное, – рассудила наша мисс Логика. – В любом случае, никаких иных объяснений мы от него не получим. Просто Боб просто постарается все замять.

Вот с этим выводом я была абсолютно согласна. Сама работала в структуре власти, помню, знаю: и свою некомпетентность, и собственные ошибки руководящие лица скрывают до последнего. Буквально до последнего патрона! До тех пор, пока дела не станут так плохи, что хоть стреляйся. Хотя и тогда последняя пуля, как правило, достается кому-то другому.

– Что ж, значит, мне остается только наблюдать и ждать, что будет дальше, – подытожила я.

Поскольку наблюдать в мертвый час сиесты было не за чем и не за кем, я отправилась ожидать дальнейшего развития событий в свою келью.

Чтобы организовать приятный полумрак, я закрыла щелистые ставни на окнах, а чтобы при этом обеспечить бодрящий сквознячок, не стала запирать дверь. Оставила ее приоткрытой, но по настоянию трусишки Нюни соорудила примитивную сигнальную систему: пристроила над дверью металлический поднос. А потом легла и не заметила, как уснула.

И приснилось мне тревожное, смутное: что-то про Берлин, про войну и последний патрон…

Будто сижу я в чисто выбеленном аккуратном блиндажике с видом на берлинскую стену, а над ней, как над волейбольной сеткой, вырастают две лопатообразные ладони с татуировками: на одной – «Не забуду», на другой – «ВДВ». И понимаю я, что это Руки Мегабосса, и что и впрямь не забудут, найдут они меня, из уютного блиндажика выковыряют и голову оторвут, а потом закопают ее в олеандрах!

Тут левая Рука Мегабосса щелкнула пальцами, а правая сложилась пистолетиком и дулом ткнула в мой блиндаж. И сразу же откуда ни возьмись появился танк! И пошел, страшно лязгнув траками, прямо на меня!

Я проснулась как раз вовремя, чтобы увидеть на фоне светлого дверного проема темную фигуру, застывшую в фантазийной позе «Дрессированный слон в посудной лавке»: одна нижняя конечность на пороге, вторая зависла в воздухе, а две верхних, сложенные выразительной буквой «Х», прикрывают голову.

Сигнальный поднос с затихающим гудением вибрировал на полу.

– Стой, кто идет! – я отважно замахнулась подушкой.

– Свои!

Голос был знакомый и не сказать, что неприятный, но уже изрядно поднадоевший.

– Спасибо, что не нагрузила поднос ведерком с краской! – сказал он обиженно. – Но и от подноса у меня на голове будет шишка!

– Елки-палки! – в прямой и непосредственной связи с шишками воскликнула я и спустила ноги с кровати. – Тебе чего тут нужно?!

– Поговорить.

Голливудский типчик выглянул наружу и, убедившись, что от грохота упавшего противотанкового подноса никто, кроме меня, не восстал ото сна, плотно прикрыл дверь.

– Не хочу я с тобой говорить!

Я хотела встать, но блондин в одну секунду переместился к кровати и не позволил мне подняться.

– Лежи и помалкивай!

– А как же мы тогда поговорим? – ехидно осведомилась я.

– Не морочь мне голову! – Мик с шипением потер ушибленное темечко. – Расскажи, как ты здесь оказалась?

– А ты?

Я совершенно не спешила с ним откровенничать.

– Я-то?

– Если хочешь у меня что-то узнать – придется согласиться на информационный бартер, – предупредила я.

– О'кей, – голливудский тип непринужденно присел на кровать. – Лично я тут оказался по ошибке. Мне сказали, что работа будет на Кипре, а у меня там есть личный интерес. Но наниматель оказался не силен в географии, и вот я тут, на Санторини. Досадно, зато судьба опять свела меня с тобой! А ты-то здесь какими судьбами?

Он замолчал, склонил голову к плечу и уставился на меня, простодушно помаргивая.

Ни в простодушие, ни в чистосердечие этого типа я не верила нисколько. Располагающая внешность – верный признак мошенника! Фотограф он, как же! Вольнонаемный армии большого и чистого искусства!

– Скорее, шпион! – нашептала мне Тяпа. – А что? И с фотокамерой умеет управляться, и наружное наблюдение отсекает мастерски! И с такой легкостью перемещается по миру!

– Совсем как ты, – справедливо добавила Нюня.

Я немного устыдилась и от смущения ляпнула:

– Ну, я-то не шпионка!

Светлые брови голливудского типа выгнулись, как арки над заведением «Макдоналдса».

– Я корреспондент журнала «Респект», – поспешила добавить я. – И не надо скептически хмыкать! Да, это мое первое редакционное задание – материал о брачных конторах в Интернете.

Брови Мика еще немножко поднялись, потянув вверх и уголки губ.

– И ухмыляться тоже не надо, это вовсе не смешно! – строго сказала я. – Между прочим, это даже небезопасно – иметь дело с виртуальными свахами. Вот я пошла на свидание в Берлине – и что?

– Да, что? – мой собеседник изобразил тревожный интерес.

– Ты сам видел, – мне расхотелось повествовать дальше.

– Я знаю, что я видел. Ты, пожалуйста, расскажи, что видела ты! – он уже не усмехался.

– Зачем? – Я внимательно посмотрела на собеседника и вдруг поняла: – Должно быть, ты попал под подозрение в причастности к организации этого взрыва?! Ага! Ну, конечно, ты же вышел из кафе за несколько секунд до того, как там громыхнуло! Ну-ну!

Я хлопнула в ладоши.

– Чего веселимся? – сухо поинтересовался Мик.

– Приятно, что не только я пустилась в бега, точно вспугнутый заяц! – призналась я, улыбаясь. – Мое фото показывали по телевидению, полиция искала меня как свидетеля, но я предпочла дистанцироваться. И вот я здесь, на кастинге невест! Лежу, так сказать, на дне и попутно собираю материал для заказанной мне статьи.

– Значит, мы друзья по несчастью.

Голливудский тип обаятельно улыбнулся и протянул мне ладонь. Помедлив немного, я хлопнула по ней и тоже улыбнулась.

– Ты что делаешь, идиотка?! – зашипела мне в ухо Тяпа. – Он же тебя охмуряет!

Но Нюня в то же самое время воодушевленно забормотала про дух товарищества и братства и своим восторженным оптимизмом напрочь нейтрализовала Тяпин скепсис.

Потом я в подробностях – скрывать мне было нечего – рассказала Мику, как сидела в берлинском кафе, разглядывая присутствующих мужчин, гадая, с кем из них у меня назначена встреча, и рисуя их портреты на салфетке. Я даже нашла эту салфетку в своей сумке, чем изрядно удивила Мика!

Я не стала объяснять, что сохранила сей манускрипт не из уважения к его художественной и исторической ценности, а просто потому, что я – неряха, набивающая свою сумку всякой ерундой.

Периодические ревизии содержимого моей ручной клади всегда сопровождаются удивительными находками. К примеру, однажды я обнаружила за подкладкой сумки проросшую картофелину! Согласитесь, это очень необычный аксессуар для женщины, не занятой растениеводством.

– А я похож! – расправив скомканную бумагу, обрадовался Мик.

Вдоволь полюбовавшись своим изображением, он бережно сложил салфетку и спрятал ее в карман.

– Дать автограф? – спросила я.

– Позже распишешься – в ведомости на зарплату, – ответил Мик. – Скажи, журналу, на который ты работаешь, не понадобятся фотографии для иллюстрации твоей статьи?

– Отличная идея!

Я воодушевилась, и мы перешли к обсуждению перспектив и возможностей совместной работы.

Потом мой новый друг и соратник откланялся и ушел, а я легла поудобнее и приготовилась уснуть.

И уже сквозь сон услышала тихий голос Тяпы, которая раздраженно, но не без уважения пробормотала:

– Штирлиц, блин! «Всегда запоминается последняя фраза…»

Что она этим хотела сказать, я уточнить не успела – уснула.

В Лондоне лил холодный дождь.

Алекс Чейни был в претензии к своему организму, потому что тот не поспевал за переменами погоды. Еще недавно он расплывался в кисель от жары, а теперь трясся, как студень, в ознобе.

Организм требовал от Алекса принять срочные меры к выравниванию внешней и внутренней температур, но посланная за глинтвейном секретарша вернулась из бара с сообщением, что горячий алкогольный напиток можно будет заказать только ближе к Рождеству.

Алекс и его организм находили этот гастрономический консерватизм возмутительным.

– «Падение сиюминутных желаний под гнетом вековых традиций», картина маслом! – непочтительно захохотал Иван Медведев, заглянув в кабинет начальника, который с нескрываемым отвращением прихлебывал классический английский чай.

Колени и плечи Алекса укрывал плед в клетку Burberry, благодаря чему он был похож на респектабельную черепаху.

– А вот мы, русские, своего никогда не упустим! – заявил Иван и ввинтился в кабинет с подносиком, на котором курилась ароматным паром гигантская бульонная чашка.

По запаху чувствовалось, что в ней вовсе не бульон.

Алекс обнадеженно потянул носом:

– Что это у тебя?

– У тебя, – поправил бесценный Иван, водружая поднос поверх бумаг на столе. – Тут кипяток, мед, зверобой, шалфей, лавровый лист, имбирь и стручковый перец. У нас это называется «сбитень». При простуде – самое то!

Алекс пригубил русское народное лекарство, в качестве дополнительного ингредиента явно содержащее добрую порцию виски, и заметил:

– Тут еще шотландское народное.

– А как же! Мы, русские, по натуре интернационалисты.

– Прекрасно, – одобрил Алекс и основательно приложился к русско-шотландскому пойлу. – Кстати, как там наша русская протеже? Та журналистка, которую мы отправили к прекрасному принцу?

– Пропала, – неохотно сообщил Иван Медведев. – До Афин по нашему билету она долетела, я проверил, а там исчезла. Как в воду канула!

Алекс заглянул в чашку, куда тоже много чего кануло, и строго сказал:

– Ты, Иван, это все заварил, тебе и расхлебывать.

– И расхлебаю, – пообещал великолепный русский.

Однако сказать это оказалось легче, чем сделать.

Объявление жениха-миллионера с того сайта, где выловил его Иван, уже исчезло. Алекс не поленился и забил в строку поиска текст по памяти, но Гугл с Яндексом молчали, как пара партизан. Изображение девушки, с которой русская журналистка имела немалое сходство, тоже пропало из Сети без следа.

Это было удивительно!

Алексу всегда казалось, что каждая соринка, запутавшаяся во Всемирной паутине, остается там навеки, пополняя коллекцию космического мусора. Найти в ней конкретную малость не всегда легко, но однозначно реально. И тут – такой сюрприз!

Пытливый ум Алекса Чейни родил вопрос: а бывают ли такие файлы, которые через определенное время самоуничтожаются? Повисел, сколько нужно было, в Сети, а потом р-р-раз – и растаял так, что даже мокрого места от него не осталось?

Среди многочисленных знакомых Ивана Медведева имелись и такие, кто мог ответить на этот вопрос. Иван обещал навести справки.

Что же до русской девушки Татьяны, то оставалось надеяться, что она сама даст о себе знать.

Даже разделив случайно обретенный секрет на троих с Тяпой и Нюней, я чувствовала, что груз персональной ответственности слишком велик, и потому за ужином рассказала о напугавшем меня волосяном захоронении своей рязанской сестрице. И не напрасно: тут же выяснилось, что Катерина тоже терзается сомнениями и подозрениями.

Оказывается, пропавшая Афродита жила совсем рядом с Катей, в соседней комнате.

Я видела их общий дом, и он показался мне похожим на колхозный коровник: протяженное одноэтажное строение на несколько однотипных жилых помещений. Стыд-позор для архитектора и сущее наказание для топографических идиотов, неспособных среди полудюжины одинаковых синих дверей найти одну нужную – свою.

– Я сразу подумала, что рано или поздно это случится – я непременно ошибусь дверью, – призналась Катя.

Осоловевшая после сытного обеда и прогулки по жаре, она перепутала помещения и возымела предосудительное в цивилизованных странах намерение попасть в чужое жилище.

Дверь была заперта, но Катерину это не смутило, поскольку свою собственную комнату перед уходом она тоже закрыла на ключ.

Также не насторожило, а лишь разозлило ее упорное нежелание ключика проворачиваться в замке.

Торопясь воссоединиться с кроватью, предприимчивая девушка отжала язычок замка стальным рожком для обуви, вошла в дом и даже не сразу поняла, что он – чужой.

– Эта соседняя комната точно такая же, как моя, – объяснила мне рязанская двойняшка. – И коврик там на полу в полосочку, и покрывало на кровати в цветочек!

Катя легла в постель и, уже притирая щеку к подушке, обратила внимание на вопиющий факт – с прикроватной тумбочки исчезла горячо любимая тремя поколениями женщин семьи Максимовых пухлая косметичка производства Тверской фабрики кожизделий, фасона «Ридикюль старухи Шапокляк»!

Вместо нее там лежал очаровательный парчовый чемоданчик, содержащий – Катерина не постеснялась полюбопытствовать – дорожный набор косметики прославленной французской фирмы и элегантный черный кожаный футляр с украшениями.

Завидущим глазом Катерина поймала острый синий блик и поняла, что перед ней лучшие друзья другой девушки – бриллианты!

– Вот ты бы отправилась на самое важное в своей жизни свидание без брюликов?! – спросила она меня таким тоном, который подразумевал лишь один ответ.

Тем не менее я честно задумалась.

Самым важным свиданием в моей жизни до сих пор был, пожалуй, тот визит к гинекологу, когда я отчаянно надеялась услышать от доктора: «Чепуха, милочка, вы вовсе не беременны!» Точно помню, в минуты этой встречи на мне не то что бриллиантов – даже бельишка не было…

– А еще она не взяла зубную щетку и контейнер с контактными линзами, – добавила Катя.

Вот это уже было серьезно!

– А был ли мальчик? – пробормотала я. – В смысле, а уехала ли девочка?

– Что ты говоришь?

– Не хочется мне это говорить и еще больше не хочется этого делать, но, кажется, надо продолжить раскопки, – неохотно подытожила я.

Богатое воображение с понятным намеком нарисовало мне безголовую и безрукую статую Афродиты.

– Тьфу ты, пропади они все пропадом со своими древнегреческими традициями! – выругалась моя Тяпа.

А Катерина деловито сказала:

– Ты тоже возьми что-нибудь, чем можно землю копать! – и ловко спрятала в рукав стальную ложку.

Поскольку в экспедицию мы отправились прямиком из-за стола, экипировка наша – за исключением прекрасных крепких ложек – оставляла желать лучшего. Я была в балетках, шортах и майке, а Катя – в ультракоротком балахоне, недостаточную длину которого нисколько не компенсировали длинные рукава. А на ногах у нее и вовсе были сабо на деревянной платформе.

– Твои башмаки – мечта Красной Шапочки! – прокомментировала я. – Такими копытами злого Волка можно насмерть затоптать.

– Ну! – ничуть не обидевшись, согласилась приятельница. – Две лошадиные силы, по одной на каждой ноге!

И вот вечером, пока другие девушки безмятежно созерцали закат, мы с Катериной ползали в зарослях со столовыми приборами, в отсутствие фонариков подсвечивая себе мобильниками.

Первой нашей находкой стал все тот же сачок для чистки бассейна: на сей раз я обратила внимание на то, что его ручка в нижней части испачкана чем-то темным.

– Земля! – вскричала Катя торжествующе, как матрос на мачте заблудившегося судна. – Все понятно, этой палкой копали!

– Понять бы еще – закапывали или раскапывали? – задумалась я. – Кстати, ты сегодня видела садовника? Я – нет. Хотя…

Я вспомнила, что утром слышала баритон Аполлона в общем хоре голосов прислуги, допрашиваемой Просто Бобом.

– Да тут он, – сказала Катерина.

Она проворно поползла задним ходом поглубже в чащу, и до меня дошло, что это ее: «Да тут он» означает: «Он здесь и сейчас!»

И тут же кусты затрещали со стереоэффектом: кто-то двигался мне навстречу.

Я последовала примеру Катерины и включила пятую скорость как раз вовремя, чтобы освободить сцену для нового персонажа.

Вернее, для его загорелой мускулистой руки.

Она цапнула сачок и потащила его в кусты, но я не растерялась и в последний момент схватилась за сеточку. Не отдавать же невесть кому единственную улику?!

Невесть кто сильно дернул, и игра в перетягивание сачка закончилась моим поражением.

– Ты что, с ума сошла?! – зашипела Катерина. – Ты же выдаешь наше присутствие!

– Да ладно, сачок мог зацепиться за корешок, – виновато шепнула я и замерла, прислушиваясь.

Невесть Кто, должно быть, тоже обратился в слух.

В зарослях установилась минута молчания.

Потом вновь затрещали ветки, зашуршали шаги.

Выждав некоторое время, мы с Катериной осторожно поползли к опушке.

Аполлон сидел на корточках у бассейна, погрузив в его воду сачок, только не сеточкой, как обычно, а другим концом: он мыл испачканную землей рукоять!

– Специалист по мокрым делам! – не смешно, а прямо-таки зловеще пошутила Тяпа.

Потом Аполлон почистил бассейн и только после этого ушел.

Мы с Катериной не собирались его преследовать, нам просто было по пути. Мы тоже потянулись вверх по лестнице, но вынуждены были опять спрятаться за углом, услышав приближающийся топот.

Вниз по ступенькам прогалопировал Просто Боб, поспешавший к выходу из имения. Он широко развел руки для приветственных объятий и в этом виде был похож не то на мальчика, изображавшего идущий на посадку самолет, не то на пикирующего птеродактиля. Сходство с рептилией усиливала его крокодилья улыбка.

– Вдруг навстречу мой хороший, мой любимый крокодил, – прокомментировала Нюня. – Он с Тотошей и Кокошей по аллейке проходил!

С Тотошей и Кокошей у нее проассоциировались охранники в маскировочных нарядах расцветки «сексуальный питон». Они тоже полнозубо улыбались в открытый дверной проем.

Кому?

Ах, вот кому!

Во двор не вошел, даже не вплыл – дирижаблем вдвинулся темнокожий толстяк.

– Вдруг навстречу мой хороший, мой любимый… бегемот! – пробормотала я.

– Он с Тотошей и Кокошей по аллейке не пойдет! – моментально срифмовала Тяпа.

Катерина сдавленно хихикнула.

За толстяком следовал невысокий господин с крысиной мордой.

– Вдруг навстречу мой хороший, мой любимый бультерьер! – подтолкнув меня локтем, предложила зачин очередного куплета Катерина.

– Он Тотоше и Кокоше вмиг попортит экстерьер! – уверенно напророчила я.

Катька хрюкнула, и я тоже толкнула ее локтем.

Просто Боб повел гостей наверх. Крысиная Морда шагал след в след за Толстым, охранники шли замыкающими. Закрыть дверь никто из них не потрудился.

Мы с Катей переглянулись. Я отчетливо увидела, как у нее в глазах заплясали джигу бесенята, и была уверена: в моих собственных очах в этот момент творилась аналогичная хореография.

– Ты как насчет ночных купаний? – коварно улыбаясь, осведомилась Катерина.

Я энергично кивнула. Ночные купания – это мой фирменный способ показать себя во всей красе!

В этот момент что-то щелкнуло, и дверь сама по себе стала закрываться.

– Она автоматическая! – сообразила я. – А мы-то, дурочки, пытались взломать ее пилкой! Черт, не успеем!

– Успеем! – пообещала Катерина и великолепным броском снизу метнула в сужающийся проем свой башмак.

– Го-о-ол! – обрадовалась я.

Деревянное копыто остановило стальную дверь.

– Экология – сила! – с законной гордостью сказала Катерина.

– Лошадиная сила! – припомнила я.

Катька на бегу подхватила свое копыто, и за калитку мы вырвались с ликующим жеребячьим ржанием.

Но доскакать до моря нам не позволили.

На повороте лестницы, без ярко выраженных эмоций наблюдая наш гандикап, стоял еще один незнакомец.

– Вдруг навстречу мой хороший, мой любимый… – все еще веселясь, затянула Катерина.

– Катя, б…ь! – непечатно закончила я строку, разглядев направленное на нас вороненое дуло. – У него на пузе «узи», он сейчас начнет стрелять!

Рифма получилось безупречная, и по воздействию на аудиторию сей неприличный стихотворный экспромт превзошел абсолютно все, что я описывала ранее.

Катерина затормозила, едва не стесав босые пятки о камни, и вздернула руки с сабо так резко, что они заплясали в воздухе у ее головы с риском заехать хозяйке в ухо.

– Стоять, не двигаться! – пролаял стрелок по-английски с американским акцентом.

И вот насколько бодряще это звучало в полицейских боевиках, настолько же пугающиме оказалось в натуре!

– Не стреляйте, мы свои! – как было велено – стоя и не двигаясь, взмолилась я.

Какие свои, кому свои?!

Клянусь, в этот момент мне было все равно. Я бы к какой угодно партии примкнула, хоть к Раскрепощенным Женщинам Востока, хоть к Лиге Освобождения Марса!

Стрелок без слов, одними скупыми жестами, которым огнестрельное оружие в его руках придавало удивительную убедительность, велел нам повернуться и топать в обратном направлении. Дверь уже закрылась, но наш конвоир зловеще покаркал в воротничок своего одеяния, и Сим-Сим опять распахнулся.

Стрелок погнал нас наверх, и вскоре нас встретил запыхавшийся охранник и уже в формате два-на-два проследовали до той решетки, с которой у меня были связаны приятные воспоминания о халявном вай-фае.

За решеткой мы подождали, пока охранник привел начальство. Я воспользовалась короткой паузой, чтобы привести в порядок прическу. Должно быть, это выглядело как проявление редкого мужества и достохвальной силы духа, потому что стрелок посмотрел на меня с уважением, а Катерина пробормотала:

– Ты прям как партизанка Зоя Космодемьянская!

– Нет, я как физичка Лариса Назаренко! – поправила я ее и не стала объяснять почему.

Моя школьная учительница физики Лариса Петровна Назаренко выделялась в педагогическом коллективе своей прической. Другие учительницы периодически являлись на уроки в косынках и шапочках, стыдливо скрывающих головы, бронированные трубочками бигуди. А на затылке Ларисы Петровны всегда красовался плотный узел безупречных очертаний. Знаниям физики твердых тел мадам Назаренко нашла практические применение: в элегантную прическу для крепости и объема она подкладывала пустую банку из-под пива.

Повторить этот опыт с жестянкой я никогда не пыталась, но в критический момент додумалась до новации: спрятать в узел мобильник!

Что-то подсказывало мне, что в противном случае я его очень скоро лишусь.

Я не Рапунцель, но волосы у меня достаточно густые и длинные. В меру пышная шевелюра, ловкость рук и крепкая заколка позволили мне реализовать гениальную идею в считаные секунды. Никто ничего не заметил!

Правда, из опасения, что моя сотовая птичка вывалится из волосяного гнездышка, я неестественно высоко задрала подбородок и старалась держать шею прямо, как будто у меня ее заклинило. Но получилось даже очень хорошо: сошло за проявление гордости и достоинства.

Предчувствия меня не обманули: нас обыскали, конфисковав все содержимое карманов, даже испачканные сероземом ложки, при виде которых на лице темнокожего Толстого отразилось неподдельное удивление.

Я ожидала расспросов, но их не последовало. Нас просто провели еще немного в гору и заперли в комнате, похожей на темную, даже без окошка, кладовку. Мы бессмысленно побродили по ней, то и дело наступая на бумажки и обрывки полиэтилена, натыкаясь на мешки и ящики, а затем мужественно признали свое временное поражение и решили ковать победу во сне.

Туго набитый мешок с мукой перестал быть неприятно твердым после того, как я прогрызла в нем дырочку и высыпала на пол часть содержимого. Получился коротковатый, но вполне удобный матрасик.

Приятельнице моей повезло меньше: ее мешок был наполнен крупой, которая раздражающе шуршала и трещала при каждом движении ворочавшейся Катерины. Из-за этого мы обе долго не могли уснуть.

В надежде, что повторно обыскивать нас не станут, я переложила мобильник в задний карман и, уже задремывая, наказала себе: не спать на спине, чтобы не раздавить аппарат. У меня были на него планы: я собиралась попозже, когда Катерина уснет, бросить клич о помощи в Интернете.

Кладовочка-то наша была хоть и без окна, зато с вай-фаем – я успела это выяснить, когда перепрятывала телефон!

Интригующее словосочетание всплыло из глубин моего подсознания величественно и грозно, как гигантский скат.

– Панургос малья! – пророкотал громовой голос.

А потом электрический скат щелкнул хвостом, и ослепительная вспышка не просто разбудила – буквально подбросила меня на спальном мешке с мукой, как высоковольтный разряд.

Я села, и тут же сработало мое собственное волшебное заклинание: вспомнив, что я рискую раздавить драгоценный мобильник, я вскочила с мешка и закачалась, растопырив руки, как это делал Птеродактиль Боб. В кромешной темноте наладить координацию движений было трудно, а сохранить душевное равновесие – еще труднее.

– Где я? – прошелестела Нюня.

– Ты в дерьме! – с большим чувством ответила ей Тяпа. – Ты по уши в дерьме!

В принципе это объясняло и кромешную тьму, и мое затрудненное дыхание, и общий морально-физический дискомфорт.

Я вытянула из кармана телефон и опять опустилась на мешок.

Грозное «Панургос малья!» еще гремело в ушах раскатистым эхом, поэтому я первым делом открыла онлайн-переводчик, выбрала опцию «с греческого на русский» и наконец узнала, что такое «панургос малья»: «рыжие волосы»!

– Та-а-а-а-ак! – зловеще протянула Тяпа.

– Так-так-так! – зачастила Нюня.

А я подумала, что недооценивала глубину народной мудрости, когда не воспринимала расхожее выражение «на пару слов» буквально.

Мне казалось, что ситуации, которые можно прояснить всего двумя словами, сводятся к обобщенным базовым запросам и посылам вроде «дай поесть», «хочу спать», «поцелуй меня» и «пошел ты». А любая детализация типа «поцелуй меня в…» и «пошел ты на…» требует увеличения вербальных средств.

И вот, пожалуйста: действительно, всего два слова – а какое просветление в уме!

Если Просто Боб и его подчиненные на все лады склоняли рыжие волосы, значит, темой их утреннего эмоционального разговора было исчезновение Афродиты. Стало быть, ее внезапный отъезд на свидание – вранье, призванное успокоить других девочек: она просто пропала. И Боб не имеет отношения к ее исчезновению.

Так кто же тут злодей?

Я задумалась и машинально адресовала этот вопрос Гуглу.

Поисковик не затруднился выдать длинный список ссылок, среди которых лидировала цитата: «Но тут Белый Ангел подошел сзади и отвесил ему такого пинка, что Злодей влетел в дверь и целый еще час катился вниз по какой-то лестнице». Я потрясла головой, выбрасывая из нее эту галиматью, и сосредоточилась на более важном в данный момент вопросе: кому бы послать призыв о помощи?

МЧС, пожарные, милиция-полиция и «Скорая помощь» исключались: сообщать о своем положении («Я нахожусь на Санторини и в дерьме!») специально обученным людям из госструктур я не хотела. С учетом боевого прошлого Мегабосса, его связей в армии и спецслужбах, а также разного перекрестного опыления в соответствующих структурах нельзя было исключать вероятность того, что мой сигнал получат не те люди. И если у Мегабосса на меня зуб, то из дерьма на греческом острове меня извлекут лишь для того, чтобы переместить в такую же субстанцию в Магаданской области. Если вообще не закопают в родную землю на отдаленном полигоне.

Стало быть, российские службы спасения вычеркиваем. И иностранные тоже вычеркиваем, потому как я им не родная.

Родная я только бабушке и дедушке, но их беспокоить нельзя, они старенькие, их беречь нужно…

Кто же остается? Бывшие любимые живут своей жизнью и вряд ли опрометью бросятся на помощь экс-подруге, оказавшейся в трудном положении. Кое-кто, дай я ему мои точные координаты, напротив, еще бомбардировщик сюда пошлет, чтобы зачистить проблему по имени Таня Иванова раз и навсегда…

Друзья и знакомые? Их у меня много, общаемся мы часто и с удовольствием, но никогда еще поводом для встречи не была спасательная операция за границами родной страны. Брюс Уиллис, Арнольд Шварценеггер и Сильвестр Сталлоне в число моих приятелей, увы, не входят.

Некоторое время я перебирала в уме звучные имена героев, не имеющих ко мне отношения, и даже настучала в строке поиска запрос: «спаситель мира». Гугл, разумеется, вывалил мне кипу религиозных текстов разной степени замшелости и более современную, но тоже бестолковую информацию от разнообразнейших общин и сект.

Особенно активно тему частичного спасения мира разрабатывали какие-то «Дети Евы». Я так поняла, что эти ребята очень серьезно восприняли пророчества о грядущем конце света, записали дату Апокалипсиса в свой ежедневник и теперь формировали приятную компанию для корпоратива в час Икс. Подразумевалось, что Дети Евы каким-то чудесным образом останутся в стороне от вселенской катастрофы. Я, правда, не поняла, где будет та безопасная сторонка, но усвоила, что попасть туда можно путем вступления в стройные ряды сектантов. Членский билет, разумеется, стоил денег.

И вдруг я вспомнила имя: Алекс Чейни! Не знаю, герой он или нет, но именно этот парень впарил мне брачную корзину с сюрпризом.

Кто меня отправил на Санторини? Алекс Чейни.

Кому меня отсюда вытаскивать? Алексу Чейни!

– Вдруг навстречу мой любимый, мой хороший Алекс Че! – шизоидно забормотала я, прокручивая список входящих звонков в поисках телефона Чейни. – Пусть висят мои проблемы на его крутом плече!

Крутизна бицепсов и разные прочие объемы Алекса Чейни были мне неизвестны, но в сложившейся ситуации имело смысл ухватиться даже за соломинку.

Сотовой связи в каморке не было, поэтому я попыталась позвонить Чейни по скайпу, но оказалось, что для звонка на стационарный телефон у меня слишком мало денег на счету. Грошиков хватило только на СМС.

К сожалению, установленное программой ограничение в семьдесят символов требовало лаконичного изложения. Экономя знаки, но не скупясь на эмоции, я настрочила Алексу письмецо, перекрестила его на экране мобильника, отправила и снова легла спать, сознавая, что сделала все, что могла.

Телефон я выключила, завернула его в обрывок полиэтилена и засунула поглубже в свой спальный мешок, прямо в муку. Тут его точно никто искать не станет!

Не зря спортсмены говорят, что главное – не победа, а участие. Я еще ничего не выиграла, но все-таки проявила волю к победе, и потому уснула, довольная собой.

А когда проснулась, увидела, что потеряла Катерину.

Лондон затенили легкие облака, дул приятный ветерок, столбик термометра замер на отметке «плюс двадцать». Господь услышал молитвы Алекса Чейни и ниспослал столице Англии прекрасную погоду! К сожалению, одновременно он делегировал непосредственно к офису Алекса группу придурков, которые вели себя так шумно, что работать с открытыми окнами стало невозможно.

– Закрыть окна, включить кондиционер и простудиться – или закрыть окна, не включать кондиционер и перегреться? – с шекспировским драматизмом вопросил измученный разнообразными хворями Алекс, сражаясь с тугой оконной рамой.

– Не закрывать окно и не работать! – посоветовал всезнающий русский Иван.

Алекс посмотрел на него с интересом.

Иван Медведев вольготно раскинулся в кресле и всем своим видом давал понять, что лично он свой выбор уже сделал и никаких сомнений в правильности принятого решения не испытывает.

Алекс оставил в покое раму, вернулся за стол и тоже развалился в кресле. Он сполз пониже, повозил затылком по подголовнику и прислушался к своим ощущениям.

Определенно, Иван был прав. В расслабленном состоянии «забортные» крики воспринимались как несущественная составляющая уличного шума. Если не прислушиваться к отдельным выкрикам, конечно. Потому что тему для уличной дискуссии придурки выбрали неприятную.

Они то ли призывали конец света, то ли, напротив, ратовали за его отмену – Алекс не вник, потому что сама мысль об Апокалипсисе под Рождество была ему глубоко противна. В конце декабря Алекс Чейни распускал сотрудников на каникулы и сам улетал на заслуженный отдых в теплые страны. Перспектива улететь всем составом аж на тот свет его ничуть не прельщала!

– Спаси детей своих, праматерь! – донеслось с улицы.

Иван Медведев поморщился и тоже помянул какую-то мать.

– Вот скажи мне, Алекс, – капризно вопросил он, не открывая глаз. – Чего ради эти англосаксы так орут?

Вопрос был риторический, и Алекс промолчал.

– Они хотят кого-то спасти, это я понял, – лениво рассуждал Иван. – Но вот мы, русские, говорим, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих. А эти граждане орут под нашими окнами. Мы-то чем можем им помочь?

– Ой, Иван! – Алекс распахнул глаза и сел прямо. – Я забыл рассказать тебе – ночью я получил шокирующее сообщение от русской девушки!

– Русские девушки – они такие, – все еще расслабленно кивнул Иван. – Русские девушки и шок – явления одной природы…

– Иван, она тоже просит ее спасти!

– Какое совпадение.

Медведев неохотно открыл глаза и принял из рук в руки мобильник с воистину шокирующим сообщением: «Я в плену на Санторини, одна девушка уже пропала, у них оружие, спасите!»

– Ну, Санторини – это остров, это понятно, – встревоженно глядя на безмолвствующего Ивана, поторопился сказать Алекс. – Греческий остров, что логически связано с Афинами, куда улетела наша Таня.

– Наша Таня громко плачет, – задумчиво продекламировал русский Иван.

– «Одна девушка уже пропала» – этого я не понимаю, но можно предположить, что изначально девушек было больше, чем две, и это тоже логично, – продолжил Алекс.

– Больше девушек, хороших и разных, – задумчиво обронил Иван.

– Меня очень тревожат слова «у них оружие»! – признался Алекс. – Какое оружие?!

– Пуля дура, штык молодец, – пробормотал Иван и резко встал на ноги. – Короче, Алекс! Ты же не будешь возражать, если сегодня я уйду пораньше?

– Как уйдешь? Куда уйдешь?!

– Вот так, – Иван показал, как он уйдет, на пальцах, а потом помахал руками, как чайка. – И вот так! Все, шеф: я полетел на Санторини!

Когда я проснулась, натуральный стопроцентный мрак сменила жидкая полутьма. В роли единственного источника освещения выступала сияющая щель под дверью.

Катерины в кладовке не было, но не было и следов борьбы, если не считать таковыми пятна муки из безжалостно прокушенного мною мешка. На полу осталось множество белых следов, но все – от разного размера и фасона обуви. Признаков падения человеческого тела и волочения оного к двери не наблюдалось. Стало быть, Катерина покинула помещение без сопротивления и на своих двоих.

– Или же враги подкрались к ней спящей, окончательно отключили ее хлороформом и тихо вынесли вперед ногами, – возразила пессимистка Тяпа.

Я принюхалась.

В комнате пованивало – может, и не хлороформом, но определенно какой-то гадостью.

Брезгливо морщась, я обошла помещение по периметру и нашла источник дурного запаха на деревянном бочонке у двери. Это была тарелка с немалым ломтем сыра и лепешкой. Сыр был козий и отчаянно вонял. Лепешка была не козьей и пахла вполне ничего. Тут же стояла бутылка минералки.

– Еда и вода – это хорошо. Плохо, что тюремщики не додумались оставить ночную вазу, – проворчала моя Тяпа.

– Что ж, на этом основании предлагаю надеяться, что заключение не затянется надолго, – сказала оптимистка Нюня.

Я взяла лепешку, и, методично обкусывая ее по кругу, приступила к повторному, более обстоятельному осмотру своей тюрьмы.

Использовать как фонарик телефон я не решилась, потому что не хотела его разрядить. Но мне повезло найти целую коробку обыкновенных стеариновых свечей. Сначала я им обрадовалась, потом представила себя добывающей огонь трением и загрустила, потом снова обрадовалась, потому что обнаружила спички, тоже целую упаковку.

Тяпа язвительно посоветовала мне отыскать еще и ночной горшок и тогда уже начинать обживаться в тюрьме складского типа на долгие годы.

Горшка я не нашла, но обнаружила батарею прозрачных канистр с оливковым маслом.

– Ну вот, жизнь налаживается! – сказала по этому поводу Нюнечка.

– И не только жизнь, – зловеще усмехнулась Тяпа.

Я прислушалась к ее мыслям и содрогнулась.

Нет, не напрасно тюремщики стремятся максимально упростить жизнь и быт заключенных, оставляя им только самое необходимое! Это свободным людям вещизм подрезает крылья, все глубже затягивая их в болото мещанства. В тюрьме все наоборот: обретение какой-то вещи дает толчок фантазии, и простейший предмет может быть использован наихитрейшим образом.

Тяпа, к примеру, уже прикидывала, что будет, если дверь кладовки как следует промаслить и поджечь? Может быть, она сгорит раньше, чем я сама обуглюсь и задохнусь? Особенно если для защиты от дыма и жара я укроюсь мокрой тряпочкой? Вода у меня есть, и тряпочка тоже будет, надо только муку из мешка высыпать.

Я вообразила свой хладный… Нет, не хладный, а хорошо прожаренный, прикопченный, с хрустящей мучной корочкой труп, заранее упакованный в мешок, и вновь содрогнулась.

Тогда хладнокровная Тяпа предложила: поджечь не дверь, а промасленную тряпку. Запалить ее – и тут же вытолкнуть сквозь щель под дверью наружу! Если тряпка будет достаточно большой (то есть муку из мешка все-таки придется высыпать) и разгорится как следует, то кто-нибудь сверху увидит этот сигнал о помощи.

– Летят самолеты – привет Мальчишу! – с тихим ехидством прокомментировала этот план книгочейка Нюня.

Я представила себе наилучший вариант развития событий – как на мой пионерский костер слетаются все, кто есть наверху: туристы-парашютисты, пилоты, космонавты и божьи ангелы, а я встречаю их – по локоть в масле, по колено в муке и чечевице… Дева-истребительница припасов, гроза складов, страшный сон провиантмейстера…

Это было смешно, и я немножко похихикала, что со стороны наверняка смотрелось довольно-таки странно, но сие нисколько меня не заботило.

Я запалила свечку и двинулась вдоль стен, осматривая их и ощупывая.

Стена с дверью показалась мне теплее других.

– Это потому, что тут солнечная сторона, – авторитетно сказала всезнайка Нюня.

– Да брось, – возразила ей бунтарка Тяпа. – Она стала солнечной не так давно, только после рассвета. Думаешь, утреннее солнышко успело прогреть камень?

– Значит, это не камень, – уперлась Нюня.

Я самоотверженно поскребла стену ногтем.

Нюня ошибалась, это действительно был камень. А вот три другие стены отличались от фронтальной даже визуально: они были гладкими, без явственных клеточек стыков.

Я повторила смелый опыт с ногтем на другой стене и была приятно удивлена, обнаружив в греческой манере строительства подсобных помещений немало общего с кубанской сельской практикой. Под слоем побелки обнаружилась штукатурка из глины, а под ней – косая решетка из тонких деревянных реек, набитых прямо на плотный земляной откос. То есть моя тюрьма-кладовка врезалась в земляной холм! Это объясняло, почему три стены из четырех – холодные.

– Хорошее решение, экологичное и эффективное, – похвалила строителей Нюня. – Почти как погреб, только вырытый не вниз, а вбок.

– Ты поняла, Танюха? Найдешь саперную лопатку – пророешь себе путь на волю! – «замотивировала» меня практичная Тяпа.

Я представила себя в героической роли первобытного метростроевца, прорывающего тоннель сквозь толщу горы подручными средствами, и опасливо заметила:

– Боюсь, копать придется долго.

– Но-но, выше голову! – сказала Нюня.

– А и правда, посмотри на потолок! – неожиданно поддержала ее Тяпа.

Я запрокинула голову, подняла повыше свечу и увидела идущие параллельно деревянные балки. Они начинались над дверью и исчезали примерно на середине комнаты, существенно не дотягиваясь до противоположной стены.

– Иди туда и копай строго вверх! – первой сориентировалась Тяпа. – Раз дальние концы балок полностью утоплены, можно надеяться, что другой крыши, кроме слоя земли, над этой частью кладовки нет!

– Да, конечно, это же холм! – поддакнула Нюня.

Я подумала – почему бы не попробовать? И принялась стаскивать к дальней стене кладовки мешки, укладывая их штабелем.

На мое счастье, потолок в греческой кладовке был даже ниже, чем в советской хрущовке, а я отнюдь не карликового роста дамочка. Не прошло и получаса, как я приступила к землеройным работам.

Между землей и балками проложили еще и слой рубероида, но я справилась с ним с помощью узкой полоски металла, которую отодрала от короба, где лежали бруски простого мыла.

Деревянный ящик был – на манер праздничного подарка – перевязан стальной лентой, на мое счастье, уже разрезанной: короб успели вскрыть. Я крутила и крутила «хвостик» металлической полоски в месте ее изгиба до тех пор, пока она не отломилась. Так я получила в свое распоряжение подобие ножа.

По моим ощущениям (время я, конечно, не засекала), рубероид сдался минут через двадцать, а плотную землю я ковыряла еще с полчаса. К этому моменту лицо мое взмокло от пота, глаза для защиты от пыли сузились в щелочки, а шея крепко-накрепко задубела в изящном, как ручка древнегреческой амфоры, но крайне некомфортном изгибе.

Я уже стала думать, что моя игра в Монте-Кристо затянется на годы, и вдруг преуспела – докопалась!

Когда на меня колючим дождем и крупным градом обрушилась сухая земля, я сдержала радостный вопль и поторопилась отодвинуться, пропуская основную массу обвала мимо себя.

Земляные комья и мелкие камни с веселым стуком посыпались на пол. Я торжествующе чихнула, потерла глаза и сквозь кисейную завесу из смеси темной земляной и белой мучной пыли потянулась взглядом к сияющей звездообразной дыре в потолке.

Неожиданно ее частично заслонило нечто темное.

Я озадаченно моргнула.

– Волшебно выглядишь, Татьяна! – произнес знакомый голос, а потом в дыру опустилась рука. – Хватайся, я тебя вытащу.

Женское стремление к красоте – рефлекс такой же могучий, как инстинкт самосохранения!

Вместо того чтобы без раздумий и сомнений ухватиться за протянутую мне руку помощи, я среагировала только на первую часть фразы, то есть на издевательский комплимент моему волшебному виду.

– О ужас, ужас! Стыд и позор! – запричитала в моей душе гиперчувствительная Нюня.

Мысленным взором я без всякого зеркала увидела эту поистине сказочную красоту: и распаренную физиономию, панированную мукой и декорированную трухой, и лохматый веник припудренных пылью волос, и покрасневшие глазки-щелочки в комочках земляной туши, и руки-крюки с черными ногтями, и испачканную одежду.

Прячась от взгляда насмешника, я скатилась с пирамиды мешков и ящиков, забилась в самый темный угол и принялась энергично отряхиваться, отчего столб пыли только уплотнился и даже начал вихриться, как зарождающийся смерч.

– Все, хватит! – прикрикнула на меня Тяпа. – Хорош процедуриваться, тут тебе не салон красоты! И вообще, с лица воды не пить, пусть полюбит тебя черненькой, беленькой ты каждому понравишься!

Строго говоря, я была не черненькой, а черно-беленькой – такой гибрид полосатой зебры и полоумной макаки, но спорить с Тяпой, когда она говорит командным голосом, бессмысленно, и я подчинилась.

Я выбралась из угла и вновь полезла на баррикаду, предварительно сунув в правый карман шортиков завернутый в полиэтилен мобильник, а в левый – брусок твердого, без всякой обертки, мыла. Последнее было уступкой Нюне, которая ничего не желала так сильно, как обратного превращения из зебромакаки в человеческую особь.

Я пообещала ей, что умоюсь, почищусь и всяко иначе приведу себя в порядок при первой же возможности, и крепко ухватилась за руку Мика:

– Тащи!

И он меня вытащил.

Наверху было тепло, светло и прекрасно во всех отношениях.

Часиков девять, наверное, чудесное летнее утро в классическом стиле «В Греции все есть»: фарфорово-голубое небо, шелково-синее море, прямоугольники и кубики домиков нежных пастельных тонов, кое-где заштрихованные темной зеленью. Даже пугающего вида яма, из которой я вылезла, чернела под волшебно цветущим кустиком.

В легком приступе раскаяния оттого, что я своим потусторонним внешним видом оскверняю эту чистую красоту, я смущенно пошутила:

– Получилось, как в «Восстании зомби»!

– Ты не очень-то восставай, – ответил на это мой голливудский приятель, бесцеремонно придавив ладонью мою многострадальную шею. – Пригнись и двигаем отсюда, у меня очень мало времени!

– Куда-то спешишь? – чуть обиженно осведомилась я, поторапливаясь вслед за Миком на полусогнутых ногах.

Руками при этом я опиралась на землю, что наверняка до крайности усилило мое сходство с полосатой макакой.

– Уезжаю я отсюда, Танечка, – не останавливаясь и явно не сокрушаясь, ответил Мик.

Он поднялся на поросший очаровательным бурьяном прелестный пригорок и оглянулся на меня:

– Ты не боишься высоты?

– Смотря какой, – осторожно ответила я и зашуршала по бурьяну на всех четырех. – О! Вот это да!

Пригорок как-то очень неожиданно обрывался вниз почти отвесной кручей с такими мощными вертикальными бороздами в склоне, которые могла бы оставить гигантская лопата. В хороший дождь по такой канавке, наверное, можно было лихо скатиться на попе, но в сухую погоду рисковать пятой точкой не стоило. Сотрется напрочь, вместе с целлюлитом!

Я вытянула шею, озираясь в поисках более безопасного спуска.

– Туда нельзя, ты что? Тебя там сразу заметут, – проследив направление моего взгляда, поспешил заметить Мик.

– Такая ровная площадка, – с сожалением сказала я.

– Потому что она не простая, а вертолетная, – объяснил он. – Ползи сюда.

Я поползла.

Получалось это у меня гораздо менее быстро и изящно, чем у моего спутника. Мик полз, как ящерица, а я – как обезноженный крокодил.

– Тише едешь, дальше будешь! – назидательно изрекла мне в ответ на эту мысль Нюнечка.

– Все там будем, – по-своему высказалась Тяпа.

Я раздвинула руками премилые сухие стебельки на краю обрыва и посмотрела вниз. Тут было не так уж высоко, метра три, но внизу – только несимпатичные ноздреватые камни. Хотя если повиснуть на руках, а потом упасть на что-нибудь помягче…

– Прыгай, я тебя поймаю! – пообещал Мик, добровольно принимая на себя ответственную роль чего-то мягкого.

Он действительно оказался довольно-таки удобным посадочным местом, и я себе ничего не отбила. Это меня очень обрадовало. Я наконец поверила, что жизнь налаживается! Черная полоса, похоже, сменилась белой.

– Кстати, о полосах! – железным голосом пролязгала Нюня. – Я требую скорейшего перехода к водным процедурам!

Я передала ее настоятельное пожелание Мику, и он неожиданно легко согласился:

– Сейчас к морю спустимся, там и отмоешься.

К морю!

Я обрадовалась пуще прежнего, размечтавшись о лазурных волнах и золотом песочке.

Действительность оказалась намного суровее.

Вызвав небольшой камнепад, мы спустились к морю по узкой расщелине, которая в средней своей части густо курчавилась зеленью, а ближе к воде совершенно полысела. В складке меж двух до блеска отполированных черных скал зловеще плескалась и утробно булькала темная вода.

– Мне тут мыться? – опасливо спросила я.

– Вода чистейшая, – ответил Мик. – Это дно темное, да еще тень сверху падает.

Он с наслаждением умылся, фыркнул и посмотрел на наручные часы:

– На банно-прачечные процедуры даю тебе двадцать минут. Смотри, чтобы к моему возвращению ты была готова.

– К чему? – само сабою вырвалось у меня (попутал бес Тяпа).

Голливудский товарищ ухмыльнулся. Я покраснела.

Фу, дурак! Я же не имела в виду ничего такого!

У трусоватой Нюни тоже наметился вопрос:

– Ты что, оставишь меня здесь одну?!

Местность вокруг казалась дикой, безлюдной и пугающей, как инопланетный пейзаж.

– Сразу за тем мысом – причал, – Мик показал пальцем. – Так что цивилизация близко, хотя тебе пока что не стоит с ней воссоединяться. Не трусь, я скоро вернусь.

– Я и не трушу, с чего ты взял! – сердито ответила я, пробуя воду большим пальцем ноги.

Она была теплой и вовсе не черной, так что переменчивое мое настроение снова улучшилось и внешний вид – тоже.

Наплевав на скромность, я искупалась в каменной ванне нагишом, а шорты и майку выстирала и разложила на камнях сушиться.

Нюня заикнулась было, что за двадцать минут в густой тени мои вещички все равно не высохнут, так что лучше было бы постирать их прямо на себе, не рискуя предстать перед малознакомым молодым человеком в смелом образе выходящей из пены морской Афродиты, но Тяпа цыкнула на нее, и я расслабилась в теплой водичке.

Афродита так Афродита, почему бы, собственно, и нет? Насколько я понимаю, эта роль вакантна.

Краденое мыло никак не пенилось, так что пришлось мне обойтись без него, но сухой пучок коричневых водорослей кое-как сошел за мочалку, а как следует промыть в морской воде волосы я и не мечтала. Даже если воспользоваться шампунем, они все равно будут жесткими, как эти водоросли.

Зато я нашла прекрасный кусочек пемзы и с его помощью сумела привести в порядок обломанные ногти. Салонного маникюра, конечно, не получилось, но и от черных когтей зомби, пробивавшего себе дорогу в люди сквозь вулканические почвы, результат был уже далек.

Мик вернулся с сюрпризом: принес мне долгополое балахонистое платье с длинными рукавами, платок и очки. Все черное, как мысли Тяпы, которая при виде столь мрачного и несексуального наряда немедленно захотела щедрого дарителя убить и закопать.

– Стоило так стараться, отмывать белое тело, чтобы снова спрятать его под этим жутким черным тряпьем! – не сдержавшись, возмутилась она вслух.

– А дорога ли тебе твоя белая шкурка, красавица? – преспокойно поинтересовался Мик.

Я заткнулась.

Несмотря на ночную прогулку под дулом автомата, мне почему-то казалось, что таким крутым ребром вопрос не стоит! Однако нельзя было не признать, что мой товарищ гораздо лучше ориентируется в обстановке и не медлит с действиями. Вон, и топографию острова он разведал, и секонд-хенд ограбить успел!

– Пройдет минут сорок, если повезет – час, и тебя хватятся, – объяснил он, раскладывая тряпки на камне. – Признаюсь честно, я пока не понимаю, что тут происходит, но чутье мне подсказывает, что нужно делать отсюда ноги. И поскорее.

– Ты поэтому уезжаешь?

– Сегодня утром мне сообщили, что моя работа закончена, я уже получил свой гонорар и через полчаса отплываю с этого благодатного острова на яхте «Медуза», – Мик повернулся ко мне спиной. – Все, я не смотрю, вылезай и одевайся!

– «Я не смотрю!» Тьфу! – неслышно передразнила его Тяпа, разочарованная тем, что не удалось непринужденно и заманчиво посверкать белым телом. – Зато я смотрю!

Я действительно не отрывала взгляда от мужской спины, так как робкая Нюнечка боялась, что Мик вот-вот коварно обернется, увидит мою обнаженную натуру и заржет, как жеребец.

И хорошо, если радостно заржет, вполне довольный увиденным! А если разочаруется? Тогда моя самооценка, и без того уже пошатнувшаяся, упадет ниже уровня Средиземного моря.

Мужская спина пришла в движение.

– Ой! – Я испуганно пискнула и тут же зажала себе рот ладонью.

Он не повернулся, он просто резко наклонился в сторону и что-то поднял с валуна, на котором я развесила свои сырые одежки.

Я одним прыжком перелетела на камень со сменкой и прикрылась балахоном как раз вовремя: Мик все-таки обернулся.

– Что это? – странным голосом, артикулируя каждую букву, как заглавную, спросил он.

– А сам не видишь? Это мыло, – сердясь на себя за свой девчачий испуг, неласково ответила я. – Просто мыло, дешевое и скверное.

– Я-то вижу, какое это мыло!

Мой голливудский приятель недоверчиво покрутил головой и слепил из помятого кубика кривой колобок. Мне показалось, что в следующий момент он запустит его мне в голову, как снежок, но Мик ограничился тем, что перебросил мячик из одной ладони в другую и голосом доброго и терпеливого взрослого, разговаривающего с умственно отсталой девочкой, спросил:

– И откуда оно у тебя?

– Взяла в кладовке, где меня заперли, – я вызывающе вздернула подбородок. – А что, нельзя было? Там этого мыла целый ящик.

– Целый ящик мыла, говоришь? Здорово, – Мик снова отвернулся. – Да не стой ты столбом, одевайся!

Я напялила балахон, обула балетки, нерешительно взяла и покрутила в руках платок.

Ненавижу головные уборы! Как ни старалась моя интеллигентная бабушка привить мне любовь к дамским шляпкам, ничего у нее не вышло. Но шляпы я хотя бы носить умею, а вот платки и кокошники – это точно не мой стиль.

– Пока завяжи, как сумеешь, а потом я сделаю, как надо, – угадав мои сомнения, сказал Мик. – Стоп! Чуть не забыл: сначала еще один штрих! Дай руку.

– И сердце? – съязвила я.

– Пока только руку.

«Пока» – это обнадеживало. Я протянула ему руку, как для поцелуя, но он перевернул ее ладонью вверх и щедро наполнил густой бежевой массой.

– Откуда это у тебя? – спросила я, проводив взглядом маленький тюбик, полетевший в расщелину по крутой дуге.

– Взял у маэстро, у него такого добра полный чемодан. Намажь им погуще лицо и шею.

– Это профессиональный максировочный тон, – понюхав курганчик крема в ладони, уважительно заметила я. – Его не нужно так много, и наносят его влажным спонжем…

– Намазывайся, я сказал!

Я нормальная женщина (мы с Тяпой и Нюней все – нормальные женщины), и непререкаемые командные нотки в мужском голосе побуждают меня к подчинению на генетическом уровне.

Вздохнув, я размазала тон по лицу, но потом ворчливо предупредила:

– На жаре он скоро высохнет, потрескается, и мое лицо будет выглядеть, как живописное полотно старых голландских мастеров!

– Вот и прекрасно! Все, шагом марш!

Мик пошел прочь.

– Тоже мне, стилист-визажист! С кем поведешься, от того и наберешься! – язвительно прошептала я ему в спину.

Мокрые шорты и майку я выкрутила, отжимая воду, и прямо так, тяжелыми сырыми колбасками, затолкала в глубокие карманы на боках балахона. Платок повязала в русском народном стиле – островерхим «домиком», с узлом под подбородком. Надела дурацкие круглые очки с непроглядными стеклами и, сразу же наполовину ослепнув, заковыляла по камням вдогонку за голливудским товарищем.

Думать о том, как я выгляжу со стороны, мне просто не хотелось. Нюня застонала и спряталась.

– Если кто забыл, то я напомню, что мы тут не по подиуму гуляем, мы уносим ноги от опасности, суть которой пока что не ясна, но жить от этого хочется ничуть не меньше, чем прежде! – многословно, но убедительно отчеканила командирша Тяпа.

Я ускорила шаг и догнала Мика уже за мысом.

Город сползал с кручи к воде языками узких улиц, превращающихся в пирсы. Мы повернулись к морю задом, к горе передом, и в первом же переулке Мик меня оставил, вскричав:

– Вот! Вот кто мне нужен!

Судя по резвости, с которой он удалился, встреча была долгожданной.

Надувшись (а я ему, стало быть, не нужна?!) я с недобрым интересом уперлась взором в тесный туннель, образованный двумя сплошными линиями домов, переброшенными через улицу бельевыми веревками с разноцветным тряпьем и горбатой мостовой.

По камню звонко процокали копыта. Укоризненно мотая ушастой головой, улочку с ускорением пересек черно-буро-серебристый ослик, а сразу за ним с протянутыми руками пробежал мой голливудский друг.

– Он променял тебя на осла? – недоверчиво вопросила Тяпа.

– Какой хорошенький ослик, – дипломатичная Нюня попыталась смягчить удар.

Ослик действительно был славный, чистенький и трогательный. Он запросто победил бы в диснеевском кастинге на роль четвероногого друга Винни-Пуха, но все-таки плохо соответствовал моему представлению о лучшей паре для голливудского парня.

Потом я услышала протестующий ослиный вопль и сдавленное ругательство. Стало понятно, что отношения у странной парочки складываются отнюдь не простые.

Мик вывернул из-за угла, потирая бедро.

– Травма? – спросила я, постаравшись, чтобы это прозвучало без намека и осуждения.

– Трофей! – ответил мой приятель и сунул мне в руку непонятный мягкий ком. – Подержи, только аккуратно, не рассыпь.

Я посмотрела на трофей, ради которого он гонялся за ослом, и увидела неровную прядь очень грубых и жестких волос неопрятного серо-буро-черного цвета.

Страшное подозрение превратилось в истерический смех:

– Это что – хвост Иа-Иа?! Дружище, да ты фетишист!

– Для тебя же стараюсь! – обиделся Мик. – Дай сюда свой платок!

Завладев моим головным убором, он с треском выдернул из него длинную суровую нить. Потом с таким выражением лица, которое яснее ясного говорило, что отныне я буду считаться косной личностью без чувства прекрасного, Мик забрал у меня ослиный локон и соорудил из него кособокую кисточку. Полюбовался этим странным произведением парикмахерского искусства, встал на цыпочки и сдернул с веревки, висевшей над нашими головами, бельевую прищепку.

Я следила за этим представлением с благожелательным интересом и отшатнулась лишь тогда, когда приятель мазнул трофейным хвостом Иа по моему лицу:

– Но, но! На сегодня мне уже хватит местных сувениров!

– Это вовсе не сувенир, это замечательный элемент маскировки. Стой спокойно.

Скосив глаза, я уже без удовольствия наблюдала, как он прищепочкой закрепляет ослиный хвост на моей стильной косой челке.

– Теперь платок… Вот так…

Мик собственноручно повязал мне платок – по-монашески, туго обтянув лоб, но при этом выпустив наружу клок ослиных волос.

– Отлично! Посмотри сама.

Он развернул меня лицом к двери, обрамленной своеобразной мозаикой из маленьких цветных плиток и осколков зеркального стекла. Я не сразу нашла свое отражение, а когда нашла, не сразу себя признала:

– Это – я?!

Зеркальце отразило коричневое и морщинистое, как иссохшая земля, лицо, черные очки слепого кота Базилио и выбившуюся из-под траурного платка прядь грубых, неровно остриженных волос – когда-то, вероятно, смоляных, а ныне отчасти черных, отчасти тусклого цвета «перец с солью» с большой примесью проволочной седины.

– Вот! В таком виде тебя даже родная мама не узнает! – заключил Мик, гордясь своей работой. – Только руки и ноги выдают. Какие-то они у тебя неправильные…

– Тебе не нравятся мои ноги?! – не поверила я.

Ну, все! Приплыли! Теперь он заклеймил позором мою гордость и во всех смыслах – опору!

– Твои-то ноги мне нравятся, но у столетней бабушки они должны быть не такими. Не ровными и гладкими, а узловатыми и волосатыми!

– И как же мы это устроим? – я напряглась.

Мик оглянулся.

Должно быть, он тоже подумал про осла, у того как раз были идеальные – в этом смысле – ноги. Но организовать пересадку конечностей на скорую руку не представлялось возможным, и мой предприимчивый приятель это тоже понимал.

– Ладно, ноги оставим свои, – разрешил он. – Но ты натри их пылью, пожалуйста. И руки тоже! А я – на причал и обратно, жди тут.

Он убежал, а я обессиленно присела на камушек и от нечего делать принялась рассматривать окружающую действительность. Сквозь очки для слепых она казалась особенно мрачной, но я заставила себя сосредоточиться на позитивных моментах.

Вот опять же мой донорский осел. Он лишился метелки хвоста, но сохранил естественную и непринужденную небритость ног. И, надеюсь, вскоре он оправится от моральной травмы, нанесенной ему человеком.

Или взять, к примеру, кладовку, которую я в своем стремлении к свободе безжалостно разгромила. Провиант испорчен, зато теперь в помещении есть окно. Верхний свет – это так изысканно…

– Хорош трепаться, а? – грубо оборвала мои прекраснодушные мысли прямолинейная Тяпа. – Нам тут что, больше не о чем подумать, кроме как об окне и об осле? Мы тут что, попали под власть гипноза? С какой стати надо проделывать все эти глупости, которые придумывает Мик?

– Он спас Танюшу из узилища, – с пафосом напомнила Нюня.

– И гран-мерси ему за это! – отбрила Тяпа. – Но тип он, напомню, весьма подозрительный. Симпатичный, не спорю, но подозрительный! Может, не стоит надолго задерживаться в его компании?

– Кто бы говорил! – язвительно обронила Нюня.

Я вздохнула. В словах моей внутренней авантюристки на сей раз заключалась большая доля сермяжной правды.

Куда я бегу? От кого и с кем?

– Так, порядок, я обо всем договорился! – вернулся Мик.

– Что у тебя с лицом? – спросила я.

– Поменял его овал с помощью подручных средств.

Он выплюнул в ладонь пару крупных маслин. Секунду подумал, вновь загрузил одну из них в рот и с аппетитом съел.

– Слушай внимательно, у меня всего пара минут на инструктаж. С этой минуты ты – моя любимая и любящая мать.

– Кто-о?!

– Мать. Мама ты моя! Родная мамочка! – Он вкусно скушал вторую маслину. – Старушка дряхлая моя! Вдовица скорбная. А я – твой единственный сын.

– Да, одного такого вполне достаточно, – угрюмо пробурчала я.

– Не перебивай, пожалуйста. Итак, запоминай: ты – безутешная вдова, но нежная мать. После смерти моего папы у тебя стресс, и ты не в силах расстаться с единственным сыном. Ты повсюду следуешь за мной, а я, как на грех, вынужден активно перемещаться по миру.

– Кажется, я понимаю, – кивнула я. – Я тоже отплываю на «Медузе»?

– Боже сохрани! – Мик даже замахал руками, выронив обглоданные косточки маслин. – Это было бы слишком рискованно! Нет, ты ведь очень деликатная старушка и не хочешь, чтобы твой траур омрачал радость путешествия по островам мне и моим друзьям. Поэтому ты поплывешь вслед за нами.

– Своим ходом?

– А ты можешь?!

Я покачала головой:

– У меня, конечно, есть странные родственники – вот ты, например, но я-то не дочь Ихтиандра.

– Нет проблем. Я уже договорился, ты поплывешь на баркасе «Афина» с добрым человеком Николаем. Он очень тронут нашей историей. Он тоже любит маму.

– Надеюсь, ему не захочется узнать подробности нашей семейной идиллии? – спросила я. – Я ведь не говорю по-гречески.

– Ты вообще не говоришь! Я объяснил Николаю, что ты замкнулась в своем горе и практически не общаешься с чужими людьми.

– Прекрасно. Стало быть, у меня немая роль полоумной нелюдимой старушки?

– Привыкай заранее, вдруг ты из породы долгожителей! – Мик посмотрел на часы. – Теперь я возвращаюсь в имение, а ты иди к баркасу. Добрый Николай в ожидании отплытия «Медузы» устроил для тебя на причале прекрасное кресло из канатной бухты.

– Ты идешь в имение?! – я вскочила. – Пожалуйста, забери мою сумку! В ней паспорт, деньги, кредитные карточки – как же я без них?

– Я попытаюсь, но не обещаю, это уж как получится, – Мик полез в карман. – Держи деньги. Держи телефон. Держи паспорт.

Я посмотрела на непривычно тяжелый мобильник и бордовую книжицу с чужим гербом.

– Это не мой телефон и не мой паспорт!

– Конечно, это все мое, – кивнул Мик. – Видишь, я доверяю тебе самое дорогое. Верь мне.

Я растерянно моргнула и открыла чужой паспорт.

Микаэль Хоффер, гражданин Германии.

– Забыл предупредить тебя, мамулечка, – герр Хоффер щелкнул пальцами. – Мы с тобой живем в Берлине, хотя, вообще-то, мы – турки. В Германии много турок, понимаешь?

Я почувствовала головокружение.

Итак, я – глухонемая депрессивная турецкая бабушка-мамушка из Берлина, без малейшего удовольствия и каких бы то ни было документов путешествующая по Средиземноморью – в нагрузку к взрослому сыну, типичному белокурому янычару… чего ж тут непонятного?

– Слушай, иди отсюда, – слабым голосом попросила я его, всерьез опасаясь, что еще одна дополнительная подробность – и я действительно свихнусь. – Я подожду тебя на причале.

Моряк Николай оказался действительно добрым человеком. Он вполне удобно устроил меня на свернутом канате и даже дал попить водички, но ни о чем не спрашивал. Только сочувственно улыбался и периодически сокрушенно цокал языком.

Я старательно изображала из себя восковую фигуру, хотя мне ужасно хотелось чесаться: от соленой воды невыносимо зудела спина. Спрашивается: зачем я помылась в море?

Пассажиры «Медузы» явились в порт небольшой эффектной процессией. Возглавлял ее Ля Бин, облаченный в густо усыпанную стразами борцовскую майку цвета фуксии и белоснежные штаны из парашютного шелка с рюшами. Глубокие проймы майки обнажали его развернутые, как у балерины, плечи. Свои длинные узкие ступни маэстро на ходу выворачивал по принципу «пятки вместе, носки врозь», а руки держал на отлете, изящно выгнув кисти. Горделивая посадка головы и узелок волнистых волос на затылке дополняли выразительный образ. Казалось, еще миг – и маэстро поплывет в классическом танце, увлекая в па-де-де Маленьких Лебедей – следовавших за ним спутников и спутниц.

Хотя нагруженная вещами Мария больше походила на небольшое вьючное животное, нежели на лебедя. Бедняжка волокла на себе все снаряжение маэстро: сумку с ноутбуком, чемоданчик с прибамбасами для визажа и премилый, но явно увесистый кофр цвета расплавленного золота, усеянный значками знаменитой фирмы. Ля Бин явно был не из тех, кто путешествует без багажа.

Третья персона шествовала с одной дамской сумкой. Узнав ее, я искренне обрадовалась: то была Катерина! Вид у нее был вполне довольный, за руку ее никто не тянул, в спину не подталкивал. Катька шла сама, с интересом вертела головой во все стороны и улыбалась.

А я-то, дурочка, напридумывала себе разных страхов и ужасов!

Соображая, не отказаться ли от навязанного мне Миком спонтанного путешествия, я приподнялась было с каната, но тут шедший за Катериной голливудский тип посмотрел прямо на меня и покачал головой.

Я села.

Замыкавший процессию неприятный дядька, похожий на бультерьера, мазнул по мне цепким взгладом, но не признал.

Еще бы, у меня же такой грим! Один ослиный чубчик чего стоит!

– Что делать, что делать?! – заволновалась тем временем Нюня. – Может, лучше остаться?

Я представила, как возвращаюсь с повинной в имение, а меня, не приведи бог, опять встречают с автоматом в руках и запирают в кладовке.

О нет, без посторонней помощи мне вторично оттуда не выбраться!

– Вот и решение вопроса, – заключила Тяпа. – Никаких союзников в имении у тебя не осталось, а на «Медузе» их сразу двое: Ник и Катя. Поплывем!

Тут с соответствующим приглашением подоспел и улыбчивый бородач Николай.

Я позволила препроводить меня на баркас, устроилась на скамеечке у борта и покойно, как подобает чинной бабушке, сложила руки на коленях, преодолев возникший было порыв прощально помахать легендарному острову.

До свидания, Санторини! Как говорят в Греции – херэтэ, что для русского слуха звучит неприлично, но ситуативно подходяще.

– Полное херэтэ! – припечатала Тяпа.

Это было и окончательное прощание с островом, и исчерпывающее определение положения, в котором я оказалась.

Загримированная эдаким чучелом, я плыла на утлом суденышке по волнам чужого моря с незнакомым человеком и в неизвестном направлении, не имея ни вещей, ни денег, ни паспорта, ни даже возможности спросить о тысяче волновавших меня вещей!

Нюня жалостливо всхлипнула.

– Вот только не надо драматизировать! Денег Мик тебе оставил и рот не зашил – если будет очень нужно, задашь свои вопросы по-английски, – разозлилась Тяпа.

Я сразу же приободрилась, потому что злость у нас с Тяпой – эмоция активная. Как говорил Шварценеггер в роли Терминатора (удавшейся ему гораздо лучше, чем роль губернатора): «Ярость полезнее, чем отчаяние!»

– Не хнычь – действуй! – агитировала меня Тяпа.

Что, собственно, делать, как именно действовать, ей тоже было непонятно, но я нашла, чем себя занять. Деловито вытащила из карманов изрядно оттянувшие их мокрые тряпки и разложила их сушиться на лавочке.

Николай при виде моей постирушки удивленно заморгал, но ничего не сказал. Может, потерял дар речи? Тугая маечка на тоненьких бретельках и ультракороткие шортики с бахромой очень неожиданно сочетались с образом скорбящей столетней вдовы.

Потом я проверила мобильники. В открытом море связи не было, но я и не стала бы никуда звонить, потому что мой аппарат уже был на грани смерти, а Мик, коварный тип, снабдил свой телефон паролем.

С особенным сожалением я вспомнила оставленную на острове сумку – в ней было и зарядное устройство для телефона… Спросить, что ли, у Николая зарядку для «Самсунга»? Или не травмировать доброго человека таким стремительным подъемом бабули из бездн отчаяния?

Солнце поднималось все выше. Я перебралась в тень. После полудня добрый человек накормил меня нехитрым обедом, потом принес удобный шезлонг, и я продремала в нем до ужина.

Сам Николай не спал и время от времени, проходя мимо меня, с вопросительной интонацией ронял названия островов и городов. Очевидно, прикидывал, куда направляется «Медуза».

Уже в сумерках Николай обрел уверенность в том, что пункт назначения яхты – Салоники. Он повторил называние крупнейшего греческого порта несколько раз, при этом то убежденно кивая, то пожимая плечами. Я расшифровала эту пантомиму примерно так: «Медуза» идет в Салоники, но какого черта?» Я плохо помнила карту, но мне тоже было ясно, что это долгий путь, который затянется на весь день и добрую половину ночи.

Недоумение Николая можно было понять. Если те, за кем мы следуем, хотят попасть на материк, они могли это сделать быстрее и проще: совершив полуторачасовой переход морем на Крит, а оттуда продолжив путешествие на самолете. Я бы, признаться, поступила именно так. Романтика романтикой, но комфорт и скорость для меня в приоритете!

Вечером Николай предложил мне спуститься в каюту, но я решительно покачала головой: нет, мол, мы – добросовестно скорбящие старушки – люди не мягкотелые, чуждые сибаритства и стремящиеся к гордому одиночеству. Тогда мне дали теплый плед и оставили в покое.

– А почему я? Почему, чуть что, сразу я?! – заволновался Бак. – Пусть его Зак убивает!

– Опять Зак, все Зак! – заворчал коренастый кривоногий парень, похожий на рыжую гориллу.

У него были небольшие, глубоко посаженные глазки, приплюснутый нос с вывернутыми ноздрями и толстые губы. На низкий лоб в ступеньках ранних морщин изящным мысом спускались короткие густые волосы. Ближе к затылку они превращались в курчавую шерсть, которая густыми потоками стекала на плечи, грудь и спину и далее широко и свободно разливалась по всему телу.

– Нам платят одинаково! – напомнил Бак.

Он выглядел как брат-близнец гориллообразного Зака, только был не рыжим, а черным. Капитана «Медузы» это страшно забавляло. Он даже иногда называл свое судно плавучим цирком.

– А я не нанимался кого-то убивать! – заявил Зак.

– Ах, вот в чем дело!

Человек с физиономией и характером бультерьера, с неоправданной претензией названный любящими родителями красивым именем Лайонел, брезгливо поморщился и вытащил из кармана бумажник.

Бак и Зак застыли в одинаковых позах у двери кают-компании, как два декоративных чучела.

– Теперь вы наняты. – Лайонел припечатал к столешнице несколько крупных купюр и встал. – Мне безразлично, кто из вас это сделает, но предупреждаю: если ночью милый юноша не упадет случайно за борт, на рассвете к рыбам отправитесь вы оба. Дискуссия закрыта, и я прощаюсь с вами до утра.

Он холодно улыбнулся и вышел из каюты.

Бак и Зак переглянулись.

С порога не видно было, сколько денег лежит на столе, и они одновременно отклеились от стены.

– Бросим жребий? – спросил рыжий Зак, поглазев на купюры.

– Или в картишки? – предложил черный Бак.

Идея поделить и работу, и деньги по-братски, на двоих, ни одного из них не посетила.

В примыкавшем к кают-компании санузле молодой человек голливудской внешности отклеил от переборки пустой стакан для виски, слез с толчка, спустил воду в незадействованном по прямому назначению унитазе, вымыл руки под краном, до половины наполнил стакан водой и вывалился из клозета, талантливо изображая вдребезги пьяного типа.

Пассажиры вразнобой гуляли на палубе.

– Что ты пьешь, Мик, милый? – кокетливо надул подкрашенные губы маэстро Ля Бин.

Стилист потягивал розовый, в тон майке, коктейль из треугольной рюмки с засахаренным краем. Кристаллы сахара красиво гармонировали со стразами на его трикотажной груди.

– Водку, к-конечно! – браво козырнул милый Мик и одним глотком опустошил свой стакан.

– Осторожнее с крепкими напитками, юноша! – отеческим тоном посоветовал ему Лайонел. – Вас уже качает, и это может быть опасно.

– Я всегда очень, очень, ОЧЕНЬ осторожен! – с пьяной самоуверенностью изрек пошатывавшийся Мик. – И тоже могу быть чертовски опасен!

Он горделиво икнул, и в то, что все, сказанное им, – чистейшая правда, никто не поверил.

Ближе к полуночи народное гулянье затихло, пассажиры разбрелись по каютам и легли спать. Только маэстро Ля Бин, растревоженный видом нетрезвого веселого фотографа, маялся бессонницей.

Пошатывавшийся Мик в расстегнутой рубашке выглядел соблазнительно и доступно. Впечатлительный маэстро так разволновался, что стащил у уснувшей помощницы сигаретку с ментолом и нервно выкурил ее в укромном темном закутке между бортом и палубным тентом.

Место, выбранное случайно, оказалось идеальным укрытием. Самого Жюля полотняная стена скрывала полностью, зато он не только слышал, но и видел, что происходит на палубе, так как белая стена тента в сочетании с яркой лампой уподобилась экрану.

Ля Бина, который был большим ценителем искусства во всех его проявлениях, случайное представление в театре теней захватило настолько, что он оставался в своей ложе и тогда, когда выкуренная сигаретка превратилась в смутное воспоминание.

Режиссировала шоу сама судьба, так что разрозненные поначалу акты постепенно выстроились в интригующий сюжет.

В первом действии на экране возникла картинка в стиле детской развивающей задачки: «Найди три отличия».

Две длиннорукие сутулые фигуры, симметрично расположенные относительно воображаемой вертикальной оси, некоторое время пребывали в неподвижности. При этом до зрителя доносились приглушенные голоса, горячо обсуждавшие сравнительные достоинства настольных игр. «В карты!», «Нет, в кости!», «В домино!» и «Давай жребий тянуть!» – услышал Ля Бин.

После непродолжительной дискуссии – как разрешить неведомый спор? – постановили сделать это на пальцах, после чего, собственно, и началась игра в «Найди отличия»: фигуры трясли руками и складывали из пальцев символические фигуры. Наконец, с торжествующим возгласом «Ага! Нож бумагу режет, деньги мои!» одна из фигур грубо вытолкнула другую из кадра, вскинула руку в победном жесте и удалилась в противоположную сторону.

Экран очистился.

Ля Бин устроился поудобнее.

Прошло несколько минут, и по экрану справа налево прокралась сутулая тень, сжимая в руке клиновидный предмет. Жюль подумал, что это, наверное, и есть упоминавшийся ранее нож. Хотя он никогда прежде не наблюдал, чтобы кто-кто направлялся резать бумагу с таким зловещим видом.

Некоторое время маэстро размышлял о том, сколь драматична, оказывается, бывает судьба канцелярских принадлежностей.

Затем за пределами зоны видимости послышались приветливое: «Добрый вечер! Гуляете?», глухой удар и мягкий звук замедленного падения.

Очевидно, кто-то гулял не просто так, а с размахом.

Спустя считаные секунды по экрану, шурша и шаркая, проследовала трудно опознаваемая фигура, похожая на мелко семенившего кенгуру с тяжело волочившимся хвостом. «Не судно, а плавучий цирк!» – по случаю вспомнил озадаченный маэстро любимое присловье капитана «Медузы».

Дрессированный кенгуру затих где-то в отдалении.

В образовавшемся антракте маэстро вручную опустил подскочившие к корням волос брови и помассировал лицо, предупреждая появление ранних мимических морщин.

В следующем действии справа налево почти бесшумно скользнула стремительная тень человеческой фигуры. Несмотря на то, что пронеслась она по экрану очень быстро и без задержки, маэстро успел заметить не сглаженный верхней одеждой крутой рельеф плечевого пояса. Это было воистину увлекательное зрелище!

Забыв про профилактику морщин, Ля Бин разинул рот.

Приятный голос сказал: «Привет!» – и тут же снова что-то бумкнуло, шмякнуло и зашуршало.

По экрану прошаркал второй кенгуру с неподъемным хвостом.

«Всякой твари по паре!» – вспомнилось Жюлю библейское. Очевидно, в плавучем цирке «Медуза» выступали целые артистические семьи.

Наконец вновь появился одинокий царь зверей – человек с рельефным торсом. Запредельно радуя Ля Бина, он снял с себя брюки и продемонстрировал прекрасных очертаний фигуру в полный рост. Затем наклонился, подобрал сброшенную одежду и вышел из кадра.

За кормой дважды плеснуло тихо, а в третий раз – громко.

Вдохновленный маэстро в красках и подробностях вообразил себе ночное купание нагишом. Он с четверть часа терпеливо ждал возвращения купальщика, однако тот не появился.

Вместо него по экрану проковыляла сначала одна, а спустя минуту и вторая сутулая фигура. Обе в одинаковой манере держались за головы и тихо ругались.

Ля Бин еще немного подождал.

– А, вот ты где, Жулик! – неожиданно заглянула в его закуток позевывающая Мария. – Не спится, да? Сидишь тут, скучаешь…

– Что ты, милая, какая скука! Тут та-а-ак интересно! – совершенно искренне возразил Жюль.

На рассвете «Медуза» прибыла в Салоники. Спустя четверть часа капитан яхты разбудил Лайонела сообщением о том, что один из пассажиров покинул судно сразу по прибытии в порт.

– Кто? – зевнув, осведомился Лайонел.

– Светловолосый парень по имени Мик. Вы знали о его планах?

Спрашивая об этом, капитан чувствовал себя неуютно. Он транспортировал группу и не имел инструкций на случай внезапной самоволки одного из пассажиров.

Лайонел пожал плечами:

– Скатертью дорога… А вы уверены, он действительно ушел? Кто-то его видел?

– Мои гориллы, Бак и Зак.

– О, это зоркие соколы!

Лайонел усмехнулся и вновь опустил голову на подушку. Капитан понял, что босс не сердится, и вздохнул с облегчением.

Хотя сам он не назвал бы своих горилл зоркими соколами. Нынче утром Бак и Зак оба красовались с фингалами на лицах и имели всего пару зрячих глаз на двоих. Капитан предположил, что эти тупые животные подрались между собой.

На самом деле синяками и провалами в памяти Бака и Зака наградил пресловутый светловолосый Мик, отчего ни тот, ни другой не испытывали сожаления в связи с предполагающейся трагической гибелью обидчика в морских волнах.

Особая прелесть ситуации заключалась в том, что Бак считал убийцей Мика Зака, а Зак полагал, что дело сделал Бак. И каждый думал, что плата за воистину мокрое дело досталось товарищу.

Из-за того, что звезд на небе было слишком много, я чувствовала себя неуютно и дремала вполглаза. А когда просыпалась, первым делом глядела – где там прямо по курсу огни «Медузы»?

Днем наш баркас держался вдалеке от яхты, но ночью подобрался поближе. Я время от времени напоминала себе, что от Кати и Мика меня отделяют какие-то триста-пятьсот метров – ерундовое расстояние, минута спринтерской пробежки для Бегущей По Волнам!

В какой-то момент сон и явь в моем представлении спутались, так что я почти не удивилась тому, что куча наваленных на палубу мешков вдруг зашевелилась. Чего только не привидится во сне! Самоходные мешки – это еще не самый худший вариант.

– А что ты скажешь, если эти мешки явились, чтобы отомстить тебе за своих невинно загубленных собратьев из кладовки? – припугнула меня фантазерка Нюнечка.

– Она скажет: «Валите отсюда, полотняные страшилы, пока я и вас не порвала в лоскуты!» – ответила за меня бравая Тяпа.

Тем не менее им удалось пробудить если не меня целиком, то хотя бы мой интерес к теме явления холщовых и джутовых мстителей. Я открыла оба глаза и сфокусировала взгляд на мешках.

Они действительно шевелились! Не все, но один или два – точно.

Вообще-то я девушка любознательная, но Нюнина дурацкая шуточка про страшил сделала свое черное юмористическое дело: я не побежала выяснять, что происходит. Наоборот, отодвинулась вместе с шезлонгом подальше и даже поджала ноги.

Шевелящиеся мешки были похожи на особо крупные личинки. Было любопытно, но и страшновато: кто из них вылупится?

Внезапно из темноты донесся потусторонний голос:

– Эй, на баркасе!

– Кто это?! – Я дернулась, а мешки, наоборот, замерли.

– На баркасе, внимание, помогите, человек за бортом!

Тут уж я вскочила, перегнулась через борт и вперила взгляд во тьму.

– Эй, на баркасе! Николай! Спасите!

Слова были тревожные, а голос – неподобающе веселый.

Мало того, это был очень знакомый голос!

– Мик? – недоверчиво произнесла я.

– Мама!

– Мик!

– Я твой сын!

Я вспомнила нашу легенду и вскричала:

– Сын мой!

Это было похоже на пошлую сцену из индийского кино. В ней были задействованы безутешная старушка-мать (Татьяна Иванова), потерянный и обретенный при самых драматических обстоятельствах возлюбленный сын (Мик Хоффер), а также растроганные свидетели счастливой встречи (моряк Николай и живые мешки, которые, впрочем, никак себя не проявили, ибо они замерли в полной неподвижности – не иначе, от полноты чувств). Зато добрый человек Николай хлопотал и суетился за троих. Он выбросил за борт спасательный круг на веревке и вскоре уже подтягивал на борт моего блудного «сына».

Тот был одет в одни трусы, что тоже соответствовало классическому голливудскому сценарию, поскольку облегчало старушке-матери поиски на теле потерянного и обретенного отпрыска фамильной родинки, традиционно заменяющей в индийском фильме метрику, паспорт и прочие верительные грамоты в ассортименте. И я бы, может, что-нибудь такое и поразглядывала, но замерзший Мик испортил все индийское кино, целомудренно замотавшись в конфискованный у меня плед.

Вся эта возня затянулась минут на тридцать, за это время «Медуза» успела уйти далеко, и мы догнали ее уже на подходе к порту.

Николай плотно занялся своими капитанскими делами, а мы с Миком пошли на камбуз, разжились там большими кружками горячего крепкого чая, и уже с ними и с парой дополнительных пледов вновь переместились на палубу.

Баркас с грубоватой игривостью притирался к причалу.

Пришел какой-то полуголый тип (еще один потерянный индийский сынишка?) и намотал брошенный ему канат на металлическую штуковину вроде катушки. Николай установил сходни, помахал нам с Миком ручкой и, всем своим видом показывая, что «мавр сделал свое дело, мавр может уйти», удалился в недра баркаса.

Проявляя деликатность и полагающуюся мне по роли материнскую заботу, я не накинулась на Мика с расспросами, едва он вылез из воды, а терпеливо дождалась, пока он сделает первый глоток чая. Но более медлить не стала и светски спросила:

– Так что же сподвигло тебя на одиночный заплыв в ночном море?

– Ничего особенного. – Мик шумно отхлебнул из чашки и сладко прижмурился. – Я узнал, что меня хотят убить.

Мы с Тяпой посмотрели на него с новым интересом. Мужчина, расценивающий смертельную опасность как «ничего особенного», заслуживал повышенного внимания!

Тем временем моя Нюня одна за всех ужаснулась и шумно ахнула:

– Как это – убить?!

– То есть каким конкретно способом? – отважный герр Хоффер сделал еще глоток. – Простым и надежным: оглушив и сбросив меня за борт. Так что я немножко опередил события и принял морскую ванну добровольно и в более комфортном режиме. То есть в сознании и без одежды, которая могла бы сковать мои движения.

– Я так понимаю, ты ждал чего-то подобного, не так ли? И именно поэтому не взял с собой паспорт, телефон и деньги, а отдал их мне, – сообразила я.

– Вот, кстати! У меня еще кое-что есть!

Мик поставил чашку, бесстыже спустил на бедра плед и сунул руку в плавки.

Развратница Тяпа уже размечталась, что он немедленно вручит мне еще одну материальную ценность – фактически, главное мужское сокровище, но этого не случилось. Из плавок коварный мужчина извлек всего лишь плотную стопку банкнот. Тяпе осталось утешаться лишь тем, что и после этого его плавки сохранили весьма интересную форму.

– То есть есть еще что-то в пороховнице, – пробормотала она.

– В какой пороховнице, ты о чем? – переспросил Мик. – Ты это про взрывчатку?

Я тут же выбросила из головы все игривые мысли.

В самом деле, была же взрывчатка, принятая мною за обычное мыло! Само по себе это не так уж пугало, ведь взрывчаткой пользуются не только террористы, но и строители при сносе зданий, и браконьеры при ловле рыбы, да мало ли, кто еще (придумать, кто именно, я, впрочем, затруднилась). Но в сочетании с конкретным порывом кого-то (да вот хотя бы Мика) немалый запас пластида компанию Просто Боб и К° серьезно компрометировал! А у них же еще и автомат имеется, и стрелок к нему!

– У-у-у, – протянула я. – Чует моя душа, марьяжные планы тут не главное. Тут что-то посерьезнее будет, вроде аферы международного масштаба. Девчонок-то со всего света собрали! – Тут я вспомнила еще кое-что настораживающее: – А что с Катериной будет? Куда ее повезли?

– Официальная версия все та же: встреча с женихом.

– Подозрительно быстро они определились с кандидатурой невесты, – заметила я. – Нам казалось, что у Катерины с ее курносым носом шансов меньше, чем у других девочек, и вдруг она отправляется к жениху одной из первых! Почему?

– Может, потому, что сунула свой курносый нос куда не надо? – Мик не перестал улыбаться, но посмотрел на меня неожиданно цепко.

– Я боюсь за нее, – призналась я.

– Я тоже, – Мик посмотрел в сторону. – Но ты же понимаешь, я не мог забрать ее с яхты.

– А предупредить?

– О чем? Что именно мы знаем?

Я вздохнула и вынужденно признала:

– Практически ничего.

Мы допили чай и дождались, пока сойдут на берег пассажиры «Медузы». Без контактных линз я плохо видела в утренних сумерках и на расстоянии, но Мик пересчитал фигуры и сказал, что их четыре.

– Должно быть, это Ля Бин, Мария, Катя и тип с крысиной мордой, – предположила я.

– Лайонел, – сказал Мик. – Типа с мордой зовут Лайонел. И лично мне он показался похожим на бультерьера. Ну что, идем?

И мы тоже ступили на землю материковой Греции.

Проходя по палубе, я запнулась о пустой мешок, но в тот момент не придала этому факту никакого значения.

– А вообще, какие у нас планы? – спохватилась я уже в порту.

В том, что какие-то планы имеются, сомнений не было: Мик куда-то зашагал на редкость целеустремленно.

– Идем за ними, – коротко ответил он и спрятался за фонарным столбом, потому что Лайонел, садясь в машину, оглянулся.

Я осталась стоять, как причальная банка. Подумаешь, увидят они меня, и что? Все равно не узнают.

Пассажиры «Медузы» долго усаживались в такси. Всех задерживал Ля Бин, который никак не мог определиться с местом. На заднем сиденье ему было тесно, на переднем пассажирском – страшно. Он подозревал, что все водители-южане склонны к опасному лихачеству, и сетовал на отсутствие в машине подушек безопасности. Лайонел пригрозил, что оставит его одного в порту, где полно грубых и злых докеров, и лишь тогда маэстро забрался на заднее сиденье между Катей и Марией.

Пока они пререкались, Мик успел найти такси для нас двоих, и мы с комфортом доехали до железнодорожного вокзала, куда чуть раньше прибыл первый экипаж.

А на вокзале мы их потеряли, потому что у Лайонела, оказывается, уже были на руках билеты для группы, и они всем табором без задержки проследовали через турникет на перрон.

– Стой здесь, смотри, в какой они сядут поезд! – взглянув на табло, проинструктировал меня Мик и убежал в кассу.

Я тоже посмотрела на табло и узнала, что почти одновременно, с интервалом в минуты, заявлено отправление трех разных составов. Информация об их маршрутах была представлена только на греческом, так что я даже названия населенных пунктов не смогла разобрать. Я видела только, что до отправления первого поезда осталось всего ничего.

Я на секунду обернулась, высматривая в районе касс запропастившегося Мика, и в этот момент радио вдохновенно зачирикало по-гречески, и через турникеты хлынула толпа пассажиров. Четверка, за которой я приглядывала, моментально потерялась в общей массе.

Я опять провалила наружное наблюдение!

– Упустила? – подоспевший Мик все понял по моему лицу. – Раззява! Ладно, побежали!

– Куда? – я слабо трепыхнулась, не понимая, в чем смысл пробежки, раз мы не знаем, какой нам нужен поезд.

– Вперед!

Мик потащил меня к ближайшему составу.

Уже в вагоне объяснил:

– Эти три состава разойдутся по своим направлениям только после следующей станции. Я взял билеты до нее, и теперь наш план таков: я остаюсь в последнем вагоне, а ты идешь по составу и ищешь Катю и других. Если находишь – быстро возвращаешься ко мне, на ближайшей остановке я покупаю билеты до конечной, и мы едем дальше, поглядывая на наших товарищей. А если ты их не находишь – выходишь из первого вагона на перрон. Я увижу тебя и тоже выйду.

– И что дальше?

– А дальше – пан или пропал!

– В смысле? – Мне не понравилась эта слишком вольная формулировка. – Что значит – «пан или пропал»? Мы что-то сделаем с риском для жизни?

Воображение подкинуло картинку: мы с Миком в позах Анны Карениной лежим на рельсах, я – на пути одного состава, он – перед вторым.

– Нет, жизнью мы рисковать не будем: рискнем окончательно потерять нашу четверку, – объяснил Мик. – Если мы не найдем их в первом составе, у нас останется последний шанс найти их во втором. Осмотреть третий поезд мы никак не успеваем, так что тут уж как повезет.

Не повезло нам никак. Ни в первом, ни во втором составе Катерины со спутниками не было!

– Ну, что ж, мы сделали, что могли! – развел руками Мик, провожая взглядом хвост уходившего состава номер два.

– Ты что, сдаешься?! – дружно изумились Тяпа и Нюня.

Этого я вынести не могла.

В детстве, играя в шахматы, я сражалась за победу до последнего, а если проигрывала – переходила в рукопашную и дралась по-настоящему, уже не за доской, но зачастую с использованием ее в качестве оружия ближнего боя.

– Мы сделали не все, что могли!

Мик посмотрел на меня с интересом.

– Методом исключения мы уже вычислили поезд, в котором едет Катя, – напомнила я. – Теперь мы вернемся на одну станцию назад и двинемся по тому же маршруту до конечной. Катин поезд – дальнего следования, значит, в пути он делает немногочисленные, но довольно-таки продолжительные остановки. Мы будем выходить из вагона на каждой станции и расспрашивать людей: кто их видел, кто что знает?

– А как мы объясним, кого мы ищем? У нас нет фотографий, а описание на словах займет слишком много времени.

– Умный, умный, а дурак! – с превосходством заметила моя Тяпа.

– Нам не нужны фотографии, у нас есть кое-что получше, – торжествующе улыбнулась я. – Ну? Не догадываешься? Подумай!

Пальцем я начертила в воздухе круг у своей головы.

– Это нимб? Ты – святая ясновидящая, и твой редкий дар поможет нам в поисках? – явно досадуя, съязвил Мик.

– Я имею в виду мое лицо! Вернее, наше сходство с Катериной! Мы будем искать девушку, точь-в-точь похожую на меня! Только купи мне какой-нибудь крем или влажные салфетки, потому что одним лишь мылом и водой из-под крана мой грим старушки-матери не снять.

– Татьяна, ты умница! – воскликнул Мик.

Я горделиво задрала нос, и с него тут же шлепнулся на землю кусочек засохшей штукатурки.

Мы вернулись на предыдущую станцию, и там, пока Мик разбирался с железнодорожным расписанием, я заскочила в магазинчик за мелкими покупками и наконец вернула себе нормальный облик.

Боюсь, раковина умывальника в станционном клозете засорилась – оказывается, профессиональный тон в неумеренных количествах забивает не только поры, но и трубы! Зато я избавилась от маски Бабы-яги, а заодно и от траурного наряда.

На выходе из дамской уборной меня остановил гортанный окрик. Я уже платила за пользование удобствами, но делала это в облике бабушки, а не девушки, поэтому молча достала из нового кошелька еще два евро и вложила монету в требовательно протянутую ладонь. Последовавший за этим радостный возглас меня удивил, и я наконец посмотрела, кто передо мной.

Это была цыганка. Самая настоящая цыганка – из тех, какие нередко встречаются на улицах моего родного города: невысокая пышная тетка в цветастой юбке с оборками и ситцевой кофточке с закатанными рукавами. На шее – бусы в три ряда, на голове – косынка с люрексовой нитью, на губах – улыбка Джоконды. Над губой – усы.

– Ой, нет, не надо мне гадать! – упреждая более чем вероятное предложение, вскричала я по-русски.

– Моска? – обрадовалась цыганка. – Лола разумея моска!

– Видимо, она хочет сказать, что ее зовут Лола и она знает русский, – добросовестно перевела мне Нюня.

– Думает, что знает, – хмыкнула Тяпа.

– Опять ты, девка! – сказала тем временем цыганка Лола.

– Оп-па! – Тяпа заставила мне остановиться. – Что значит «опять»? Она думает, что вы уже встречались?

– Мы уже виделись? – озвучила я вслух.

– Видели, видели! – Цыганка кивнула и растопырила пальцы буквой «V».

То ли показывала, что это наша вторая встреча, то ли изображала знак победы.

Не знаю, над кем. Возможно, над судьбой, которая нас разлучила и снова свела, как счастливую индийскую семью.

– Кстати, цыгане – выходцы с Индийского полуострова, – зачем-то сообщила мне Нюня.

Я оставила эту ценную историко-географическую справку без внимания.

– Когда вы меня видели? Когда я в поезд садилась?

– Поезд, поезд!

– А в какой именно поезд?

– Поезд, поезд!

– Спроси по-другому, попроще, она тебя плохо понимает, – посоветовала Нюня.

– Куда ушел поезд? – спросила я, как мне казалось, проще некуда. – В какой город?

Цыганка сделала красивое плавное движение кистью руки, и «двушка», которую я ей дала, растаяла в воздухе. Передо мной снова была пустая ладонь. Я засмотрелась на нее. Фокусница Лола пощелкала пальцами.

Я очнулась:

– Позолотить Лоле ручку, и Лола мне всю правду скажет? Ладно!

Я дала цыганке вторую монету.

– Поезд! – многозначительным тоном изрекла она, войдя в роль. – Город! С… С… С…

– Это она заикается или борется с провалом в памяти? – осведомилась Тяпа.

– Город так называется? – догадалась я. – На «С», да?

– На эс, на эс!

Вторая монета исчезла так же, как и первая.

Я с неудовольствием посмотрела на требовательно защелкавшие перед моим носом коричневые пальцы.

– Совсем совести нет у Лолы! – возмутилась во мне Тяпа. – Мы так и будем название города по два евро за каждую букву разгадывать? Это дороговато выйдет!

– Если окажется, что это Сан-Сальвадор-да-Баия-ди-Тодус-дус-Сантус, мы разоримся, – нисколько не ропща, лишь констатируя огорчительный факт, сказала Нюня.

– Сан – что?! – восторженно ахнула Тяпа.

– Город в Бразилии, столица штата Баия, – скромно пояснила Нюня.

– Я думаю, это просто София, – сказала я, напоминая им обеим, что тоже не лыком шита.

И спросила цыганку:

– Город на «С» – София?

– Ай, София, ай, София!

Улыбка Джоконды дополнилась тихим грудным смехом.

– За обыкновенную Софию, я думаю, четырех евро вполне достаточно, – сказала мне Тяпа.

– Спасибо, всего вам доброго!

Я вежливо поклонилась жадной Лоле и обошла ее по широкой дуге.

– Мик, наши тут точно были, цыганка приняла меня за нее! – поспешила сообщить я товарищу.

Чистая, помолодевшая на сто лет, я вернулась на перрон в модных шортах и майке, но со старорежимным узелком в руках: выбросить платье-балахон я не рискнула. Хоть какая-то сменная одежда!

Вообще-то мне нравится путешествовать налегке, но не с пустыми же руками. Теперь у меня вновь было кой-какое имущество: помимо балахона, происхождением которого я даже не поинтересовалась, я располагала зубной щеткой, дородным набором косметики, расческой, влажными салфетками, темными очками и новым кошельком.

– Для начала неплохо, – приободрила меня Нюня. – Минимальная материальная база есть, можно строить жизнь дальше.

– Тем более что инвестиции в строительство получены, – с удовлетворением добавила Тяпа.

Мик дал мне денег, так что я чувствовала себя не только молодой и привлекательной, но и достаточно состоятельной особой.

Однако улыбка, которой встретил меня, красивую, Мик, была отчетливо кривоватой.

Сначала я решила, что его смутила моя вновь обретенная красота, но оказалось, что причина не в этом.

– Боюсь, мне придется тебя оставить, – признался мой голливудский приятель.

– Уже? Так рано? У нас же еще ничего не было! – неприятно удивилась моя Тяпа.

– Но почему, почему?! – заломила руки Нюня.

Она всегда очень переживает, когда нас бросают.

– Потому что поезд, в котором едут Катя и все прочие, следует в Софию. София – столица Болгарии, которая не входит в Шенгенскую зону. А Греция – в Евросоюзе. Ты понимаешь, что это значит?

Я понимала:

– Что на границе будет паспортный контроль, а у меня нет документов. И что теперь?

– Теперь так: до границы мы едем вместе и действуем по твоему гениальному плану. Если выяснится, что Катерина и остальные не сошли с поезда на этой стороне, то я оставлю тебя на последней греческой станции и поеду в Софию один.

Я нахмурилась.

– Я не брошу тебя, – пообещал Мик и неожиданно ласково приобнял меня. – Между Салониками и Софией всего триста пятьдесят километров, и поезда курсируют два раза в сутки. Если все будет хорошо, я смогу вернуться уже к вечеру.

– А если что-то будет плохо, то можешь и не вернуться, – заметила я. – Все-таки небезопасно преследовать компанию, в которой кто-то хотел тебя убить.

– Небезопасно оставлять такие дела нерешенными, – возразил он.

И далее Мик высказался в том духе, что человек он не злопамятный, но любопытный, и потому непременно должен узнать, кто и за что его хочет пристукнуть.

Не согласиться с этим утверждением было трудно.

Чтобы иметь при себе наглядное изображение искомого лица, и в том случае, если ему придется ехать в Болгарию без меня, Мик сфотографировал меня камерой своего мобильника.

Фотки, на наш с Нюней вкус, получились просто отвратительные!

На одной у меня было два подбородка, на другой из-под волос вылезло ухо, на третьей я моргнула, а на четвертой на лицо неудачно легла тень, образовав буратинистый нос. Но Мик сказал, что снимки замечательные, я на них как живая.

Я невольно задумалась: значит, в образе уродины я выгляжу как живая? А в виде красавицы – как мертвая? То есть при жизни красота мне не свойственна, я могу обрести ее лишь посмертно?!

Сразу мне захотелось сделать мертвым кого-то еще, но он увернулся.

На пригородной электричке мы доехали до станции Стримон, где у поезда Салоники – София по расписанию была получасовая остановка.

Этого времени нам хватило, чтобы опросить официанта в буфете, продавщицу в магазинчике и трех одетых в разную форму мужиков, из которых один оказался кондуктором, другой – пожарным, а третий и вовсе офицером бундесвера, не имеющим никакого, даже самого опосредованного отношения к железнодорожному сообщению между Грецией и Болгарией.

Он тростинкой покачивался на перроне в тщетной надежде дождаться трамвая номер одиннадцать, идущего из Ольсдорфа в Поппенбюттель, и категорически не желал принимать к сведению шокирующую информацию о том, что находится не в Гамбурге, как нужный ему трамвай, а в глубокой греческой провинции. Само название «Стримон» вызывало у него брезгливую гримасу.

Тем не менее именно этот невменяемый герр подтвердил, что уже видел меня на сей трамвайной остановке. Он даже предлагал мне прокатиться вместе с ним до Поппенбюттеля, каковое любезное предложение я, гадкий мальчик, со смехом отвергла.

Выяснить, почему я – мальчик, мне не удалось. Почему гадкий – я даже не спрашивала («Просто потому, что хорошая девочка!» – щадя мои чувства, рассудила Нюня).

Сделать окончательный вывод на основании показаний столь же шатких, как сам свидетель, мы не рискнули, но все же обнадежились.

– Подумаешь, перепутал человек трамвай с поездом, а девочку – с мальчиком! – сказала Тяпа. – Нет дыма без огня!

Мы поехали дальше и нашли второго свидетеля на последней греческой станции с обманчивым названием Промахон.

– А вот мы не промахнулись! – обрадовалась я.

Мое лицо показалось знакомым бородатому дядьке с собакой и пластиковым стаканом для мелочи.

Удивительно жизнерадостный для безработного и бездомного человека, этот бородач единолично оккупировал лавочку на перроне и наблюдал с нее за течением жизни с добродушным интересом ребенка, созерцающего разворошенный муравейник. Говорил он только по-гречески, поэтому общался с ним Мик, а я выступала как живая картинка и добросовестно демонстрировала лицо в хаотичной последовательности всех возможных ракурсов и гримас до тех пор, пока сердобольные пассажиры не начали бросать свои монетки к моим ногам.

После этого бородач предложил мне остаться с ним и работать в паре. Мик имел наглость вступить в обсуждение данного возмутительного предложения и по результатам переговоров сообщил мне:

– Все в порядке, Адриан поможет тебе с ночлегом.

– То есть?!

Я страшно возмутилась, вообразив, будто меня пустили по протянутым рукам побирушек.

– Мы здесь расстаемся, ты помнишь? Следующая станция – Кулата – уже на болгарской стороне, тебе туда нельзя, – перестав смеяться, напомнил мне Мик. – И в гостиницу без документов тебе не устроиться, а Адриан в хороших отношениях с одной местной домовладелицей. Он говорит, она охотно сдаст тебе мансардную комнату. Или ты можешь придумать что-то получше?

Я поразмыслила и неохотно признала, что других вариантов не вижу.

– Мансарда так мансарда!

Проводив Мика, отправившегося догонять Катерину и всех-всех-всех в Болгарии, я пошла с Адрианом и его собакой Буси, которая немного подняла мне настроение тем, что сама вызвалась понести мой узелок.

Городок Промахон отнюдь не производил впечатления процветающего.

Сразу за станцией вдоль путей тянулся покосившийся пограничный забор, нелепо торчали пустые, еще во время холодной войны покинутые сторожевые вышки.

Я уже начала опасаться, что в качестве обещанной мансарды получу в свое распоряжение площадку на таком вот насесте и вместо серенад и колыбельных буду всю ночь слушать мужественные окрики: «Стой, стрелять буду!» и лай верных Джульбарсов. Но Буси, бежавшая впереди, свернула в сторону от пограничной территории.

Минут двадцать мы странствовали по оврагам и перелескам, и местность вокруг становилась все более дикой, пока я не пожалела о том, что мне не постелили в пентхаусе на сторожевой вышке.

Потом деревья расступились, и я увидела старый фермерский дом, большой амбар с глухими стенами и окнами в крыше, цистерну на четырех ногах трехметровых столбов, проржавевший трактор без колес и деревянную беседку, ребра которой прогнулись под тяжестью бронзовых, в голубой патине, кистей винограда.

Собака Буси ускорилась, а Адриан указал мне на подходящий для «приземления» стожок и скрылся в доме. Потом он вышел из дома и направился в амбар. Потом вышел из амбара и двинулся в беседку. Потом вышел из беседки, постоял, озираясь, под брюхом четвероногой цистерны, зачем-то заглянул под днище стоявшего на пеньках трактора и потрусил в поля.

– Он не идиот? – задумалась моя грубая Тяпа.

– Ну, почему же сразу идиот? Есть ведь и другие диагнозы: дебил, кретин, олигофрен, имбецил, – своеобразно вступилась за бородача моя добрая Нюня.

Собака Буси произвела на нас впечатление гораздо более интеллектуальной личности, потому что не примкнула к метаниям хозяина, а направилась прямиком к своей будке и миске.

Некоторое время я наслаждалась пасторальными видами под размеренное собачье чавканье, вскоре сменившееся ровным посапыванием.

Потом явился бородач, а с ним – старушка с секатором и охапкой какой-то ботвы. Я ей понравилась – она даже показала Адриану большой палец. Обмениваясь взглядами, кивками и улыбками по взаимовыгодному курсу, мы прошли в амбар, и там я наконец получила обещанное: крышу над головой и подушку под голову.

Уснула я, кажется, еще до того, как хозяйка меня оставила.

Вчерашний день был насыщенным и нервным – один побег из кладовки чего стоил! – а ночевка на палубе не позволила мне как следует отдохнуть. Поэтому теперь, добравшись до удобной постели, я просто отключилась.

Мобильник мой, бедолага, совсем разрядился, а других средств связи с внешним миром у меня не имелось, хотя где-то совсем рядом курлыкали птички, и сквозь сон я подумала: если задержусь на этой верхотуре надолго, можно будет попробовать натаскать голубей как почтовых.

Снизу меня пару раз окликали по имени – возможно, звали к обеду и ужину, но я не смогла встать с постели.

Греческий бог сновидений Морфей выпустил меня из своих могучих объятий лишь затемно.

По крутой лесенке я спустилась на первый этаж. Нежилой, он не был освещен, только над дверью тускло светилась одна лампочка. В глубине просторного помещения до самого потолка громоздились какие-то округлые горы.

– Опять мешки! – припугнула меня Тяпа.

Я вышла наружу, в лиловую теплую ночь. Невидимая Буси приветственно тявкнула. Брякнула миска. Я поняла, что голодна, и с надеждой посмотрела на светящиеся окна дома.

Не будет ли с моей стороны слишком большой наглостью попросить немножечко еды? Деньги у меня есть, но вряд ли поблизости имеется общепит. Если хозяйка меня не накормит, придется нелегально питаться от щедрот виноградной беседки и морковных полей.

Обходя островки каких-то ароматных цветов, я подошла к окну и заглянула в комнату, оказавшуюся просторной кухней. Взгляд моментально выхватил из общей идиллической картины толстостенную кастрюлю с запотевшей стеклянной крышкой и керамическое блюдо с горой зеленых яблок и сиреневых слив. Я сглотнула слюнки.

Бабуля-домовладелица и бородач-постоялец сидели за столом спиной к окну, лицом к телевизору. Старушка покойно сложила руки на столе, Адриан застелил колени куском брезента и, энергично вращая кистью, ввинчивал сапожную иглу в подошву расклеившегося башмака. Мягко светил торшер под кружевным с бахромой абажуром – любимого цвета маэстро Ля Бина, бодро рокотал телевизионный диктор.

Сцена была такая уютная, словно ее выстроили в Голливуде специально для съемок внезапного нападения на мирных землян «чужих», вампиров, зомби и прочей нечисти.

Я поежилась и оглянулась: по железной логике классического ужастика, чудовища должны были вломиться в окно – в водопаде битого стекла, в мантиях оборванных занавесок, с плетями вьюнков на когтях… Мне не хотелось случайно оказаться на пути вражеского нашествия.

Опасных монстров во мраке за своей спиной я не увидела, но интуитивное ожидание внезапной катастрофы оправдалось.

Внезапно на телеэкране произошла пугающая перемена. Вальяжного диктора смыло заставкой экстренных новостей, и в студии появилась напряженная девушка со строгой прической.

Глаза у строгой девушки были суженные, а губы кривились, словно она только что проглотила живую жабу и теперь нечеловеческим напряжением всех лицевых мускулов не позволяет ей выбраться обратно. Тревожно блямкнула музыкальная отбивка, и дикторшу прорвало.

Пугающе тараща глаза, она длинной очередью выпалила новость, и на экране пошли кадры, снятые явно не профессиональным оператором: бегущие врассыпную люди, обломки каких-то конструкций, крупным планом – чье-то перекошенное ужасом лицо, и вид на город, особенно эффектный благодаря круто заваленной линии горизонта.

В левом нижнем углу тревожно заморгали красные буквы: Istanbul.

– Теракт в Стамбуле? – предположила моя Тяпа.

Снова показалась дикторша, распираемая жабой рвущейся на простор эфира шокирующей информации. Протарахтела еще пару фраз и растаяла в зыбкой мути черно-белого видео, снятого с одной точки – не иначе камерой наблюдения.

Изображение немного приблизилось и застыло, показав смотровую площадку, подобием балкона нависавшую над пропастью, и людей на ней. Границы кадра съехались в окошко, отмечая на картинке фигуру в балахонистом этническом платье. Затем изображение ожило, платье вспорхнуло вверх и комом полетело за ограждение. У парапета осталась голая женщина с распущенными волосами.

Люди, находившиеся на площадке, отпрянули, вокруг обнаженной дамы моментально образовалась пустота.

– Еще бы! Турция хоть и позиционирует себя как светское государство, но это все же мусульманская страна с достаточно строгими нравами! – прокомментировала моя образованная Нюня. – Это вам не Европа, где никого уже не удивляют социальные протесты с голой грудью, в Турции за такой эксгибиционизм можно ого-го как загреметь!

И тут одинокая эксгибиционистка на площадке реально загремела!

Взрывом снесло кусок ограждения, площадка накренилась, люди побежали, закрыв собой вид на то место, где секунду назад стояла голая женщина.

Высунулась дикторша. Что-то сказала и потеснилась, уступая половину экрана сильно увеличенной фотографии, на которой та же женщина была представлена по пояс. Поперек ее груди из цензурных соображений была наложена черная полоса, ниже можно было видеть руки, державшие что-то круглое, размером с детский мяч. А выше…

Я взглянула, зажмурилась, потрясла головой, снова посмотрела, охнула и почувствовала, что сердце мое заледенело, рассыпалось и снежной пылью просыпалось в пятки, которые тут же зачесались.

В обрамлении подхваченных ветром длинных волнистых прядей на экране золотилось приятным загаром мое собственное лицо!

Очевидно, сходство заметила не только я: Адриан и его хозяйка переглянулись.

Я тихо попятилась и, уже не щадя душистые цветочки, опрометью бросилась к амбару.

Взбежала по лестнице, схватила свой узелок, который, к счастью, даже не развернула, и пулей слетела вниз. На выходе заставила себя затормозить, выглянула наружу – вокруг было тихо – и быстрым шагом пошла прочь, от души надеясь, что погони за мной не будет.

Я ведь не сделала ничего плохого, не так ли?

Я просто имела несчастье быть похожей на стамбульскую террористку, как родная сестра. А с родственниками людей такого сорта специально обученные службы не церемонятся!

– Отлично! – с сарказмом сказала Тяпа, подводя промежуточный итог. – Просто великолепно! Теперь тебя ищут не только в России, Германии и Греции, но и в Турции!

– И во всех цивилизованных странах, где показывает спутниковое телевидение, – добавила Нюня.

– Масштабно! – признала я и ускорила шаг.

Дороги к станции я не помнила, но в состоянии стресса у человека просыпаются сверхспособности, вот и у меня пробудился тот инстинкт, который приводит на порог городской квартиры домашнюю кошку, забытую на даче. Меньше чем через полчаса я увидела прямо по курсу черневший на фоне звездного неба остов пограничной вышки.

– Теперь направо, а потом все прямо, прямо – и будет станция! – подсказала мне зубрилка Нюня.

Я заподозрила, что она все-таки запоминала дорогу, когда мы шли за Буси.

На станции я сразу же проскользнула в уборную, оккупировала зеркало в дальнем углу и с помощью косметики из скудного дорожного набора нарисовала себе новое лицо.

Во-первых, я замазала тоном родинку, которая особо акцентировала мое подозрительное сходство со стамбульской террористкой.

Во-вторых, с помощью теней и карандаша визуально изменила форму глаз, которые в результате сделались миндалевидными.

Зачернила брови, подчеркнула тоном скулы.

Немного поэкспериментировав, я смешала бежевую пудру и лимонные тени в чудо-порошок, который превратил меня в представительницу желтой расы. Правда, на все белое тело этой присыпки не хватило, только на лицо и шею, поэтому я вновь переоделась в балахон, для разнообразия перетянув его ремешком от шортиков.

Для пущего сходства с китаянкой (к сожалению, немного излишне рослой) нужны были темные волосы, но полноценно перекрасить их я пока что не могла. Ограничилась тем, что густо зачернила карандашом и тенями линию роста волос, растушевав краску под корнями. А недостаточно темные глаза закрыла солнечными очками.

Придирчиво осмотрев себя в зеркале, я решила, что результат совсем не плох. За родную сестру Брюса Ли я не сойду, но и на террористку из Стамбула уже не слишком похожа.

Потом мне пришло в голову, что российское телевидение тоже могло рассказать своим зрителям о взрыве в Стамбуле. Если мои бабушка и дедушка увидят этот сюжет и решат, что страшная беда приключилась с их непутевой внученькой, я окончательно осиротею! Старики мои канут в Лету дружно, как в синхронном плаванье.

Мой мобильный по-прежнему был мертв, но я нашла в закутке за билетными кассами телефон-автомат. За монетки, вкладываемые непосредственно в его медный клювик, с него можно было позвонить и в другую страну.

Я набрала домашний номер стариков.

Они спали – в моем родном городе уже наступила полночь, и это было к лучшему. Если бы дед не зевал, как бегемот, он непременно расслышал бы в моем голосе нотки истерики. Я искусственно бодрой скороговоркой сообщила, что звоню просто так, потому что очень-очень соскучилась, но у меня все хорошо, я отдыхаю на море – не уточнив, на каком именно.

Сонный дед пробормотал какое-то доброе морское пожелание типа «семь футов под килем» и передал трубку бабушке, но я притворилась, будто не услышала ее пытливого: «Алле, Нюнечка?», и положила трубку.

Моя бабушка даже спросонья обыграет на чемпионате мира по скоростному допросу с пристрастием самого Мюллера. У нее еще до начала предметного разговора со мной голос был проникновенный, как скальпель. Я предпочла не рисковать, потому что бабуля вытянула бы из меня все подробности «морского отдыха» вместе с жилами.

Но не выплеснутые на благодарного слушателя слова, мысли и чувства распирали меня, как телевизионную девушку – информационная жаба. Поделиться хоть с кем-нибудь хотелось просто нестерпимо!

– Позвони в Лондон, – подсказала Тяпа.

Она большая мастерица придумывать разнообразные поводы для действий.

– Ты же сообщила Алексу Чейни о том, что томишься в застенках на Санторини. Надо бы рассказать ему – что произошло дальше.

– Да, да! Алексу надо рассказать, обязательно! Вдруг он уже снаряжает спасательную экспедицию на остров? Необходимо сообщить ему твои новые координаты! – подхватила наивная Нюня.

И тогда я с чистой совестью позвонила в Лондон.

Трубочку никто не снял, что с учетом позднего времени было неудивительно, но я прекрасно пообщалась и с автоответчиком. Он меня не перебивал, не задавал неуместных вопросов, просто слушал и мотал на ус, точнее, на магнитофонную ленту. Я рассказала ему все и почувствовала себя намного, намного лучше! Это было как сеанс самозабвенного плача в жилетку психоаналитика.

Облегчив душу и карманы (прожорливый телефон съел всю мелочь из кошелька), я купила в другом полезном автомате шоколадку и пошла искать зал ожидания.

Его тут не было. Порадовавшись тому, что мне так удачно случилось выспаться днем, я внимательно изучила указатели и пошла на остановку общественного транспорта.

Автобусы еще ходили. Я села в первый попавшийся и минут через десять вышла из него на улице, показавшейся мне достаточно оживленной.

Вывеска с изображением телевизора, транслировавшего футбольный матч и позировавшей на его фоне пузатой бутылки, подсказала мне, что делать дальше. Я рассудила, что цвет моих ног в полутьме спортивного бара будет не столь очевиден, и перепоясалась, вздернув повыше подол балахона, чтобы он не был похож на монашеское одеяние.

Сокрушительного впечатления на контингент зрителей матча мое появление не произвело, и это, против обыкновения, меня только порадовало.

Я устроилась у края барной стойки, поближе к пульту от телевизора, заказала пиццу с пивом и стала ждать, когда передо мной появится еда, а на экране – выпуск новостей.

Пицца и пиво подоспели раньше, чем новости. Обратная последовательность могла бы лишить меня аппетита.

Мне ничего не померещилось, на что я втайне надеялась. Стамбульская голышка действительно выглядела точь-в-точь, как я, побывавшая в руках гримера. Тогда Ля Бин вылепил одно лицо всем двенадцати девочкам, и это было именно то лицо, которое теперь показывали по всем каналам.

– Другими словами, стамбульской голышкой могла быть любая из них! – Тяпа сказала то, о чем я не хотела думать.

Пользуясь тем, что немногочисленные посетители бара смотрели больше в свои стаканы, чем на экран, я щелкала пультом, перескакивая с одного канала на другой вслед за новостью о стамбульском взрыве.

Кроме греческого телевидения, были доступны болгарское, плюс англоязычный канал «Евроньюс». У греков я только картинку смотрела, на других каналах добирала информацию.

Трагическая история постепенно обрастала подробностями.

Неизвестная особа погибла в результате взрыва на смотровой площадке знаменитого стамбульского кафе. Никаких программных заявлений она не делала, вообще ни слова не сказала, просто разделась донага и – ба-бах! В момент взрыва женщина стояла у парапета ограждения, вблизи никого не было, и другие люди не пострадали.

Это больше походило на самоубийство сумасшедшей, чем на продуманный теракт, если бы не одно «но»: в момент взрыва в кафе с прекрасным видом на террасу проходил банкет международной организации женщин-журналистов, и все они поторопились проинформировать о случившемся свои СМИ. Таким образом, о событии узнало все более или менее прогрессивное человечество, не исключая даже читательниц гламурных журналов, редко освещающих трагедии иного рода, нежели чей-то сломанный каблук или лопнувшая бельевая резинка.

Ближе к полуночи я покончила с пивом и перешла на более крепкие напитки, а в эфире начали возникать все более качественные фотографии, сделанные очевидцами-туристами. Появилась возможность разглядеть, что округлый предмет в руках погибшей – не мячик, а крупное яблоко, и тут началось!

На англоязычном канале выскочили какие-то деятели из так называемой общины «Дети Евы». Они развернули, как пыльный флаг, древнюю библейскую историю о прародительнице всего живого, и давай доказывать, что к суициду стамбульскую голышку привел тот самый материнский инстинкт, ибо она и есть Праматерь Ева, принявшая смерть ради вечной жизни потомков! Потому что на дворе у нас – что? Конец лета. А через четыре месяца будет – что? Конец света! И тем, кто хочет его пережить, одна дорога – в общину «Дети Евы», потому что именно им – и только им – была обещана жизнь вечная.

В подтверждение сказанного горластые Евины детки сыпали цитатами из Священного Писания и более поздних текстов столпов церкви.

– Что за бред?! – прямо высказалась моя Тяпа. – Что ж, если голая баба – с яблоком, так она сразу Ева? Мы в колхозе на летней практике яблоки ведрами собирали, и тоже были в одних бикини, но мы же не рвемся на этом основании в героини Ветхого Завета! И вообще, за грехи человеческие вовсе не Ева умерла, насколько я знаю! С чего это «Дети» ей поклоняются?

– Кхгм, видите ли, в чем дело, – деликатно кашлянула Нюня. – Лет этак восемьсот тому назад, в двенадцатом-тринадцатом веках, существовал культ Девы Марии, которую воспринимали именно как вторую Еву. Этот поворот в христианской спиритуальности подчеркивал искупление Марией, новой Евой, греха всех женщин. Так что преступница Ева, можно сказать, давно реабилитирована. А главное: ей действительно с самого начала было обещано, что через нее станет человек богом. Будете, мол, как боги! Так что при желании под культ Евы вполне можно подвести солидную базу.

– И огрести солидный куш! – фыркнула Тяпа. – Эти сектанты небось уже приготовились задорого билеты продавать! Надеюсь, в мире не слишком много идиотов, способных поверить в такую чушь.

– Да почему же чушь? Вы посмотрите, как это символично! – завелась Нюня. – Похоже, что взрывное устройство у нее было в яблоке, где же еще, правда? И получается, что Еву снова погубило яблоко!

Чувствовалась, что она уже загорелась и скоро разовьет тезисы Евиных отпрысков в стройную систему.

– Хорош, а? – грозно попросила Тяпа. – Этого опиума для народа и без нас сварят полные бочки! Давайте подумаем о другом. Кто, вы думаете, взорвался на террасе – Афродита?

Вопрос хороший.

Вопрос не в бровь, а в глаз ребром!

Я пощелкала пультом и нашла в очередной новостной программе фото погибшей.

Так… Волосы у нее скорее каштановые, чем рыжие, и не кудрявые, а лишь немного волнистые. Но прическу легко изменить, особенно если натянуть на коротко подстриженную голову подходящий паричок.

Афродита?

Больше всего я боялась, что погибшая – Катерина! Бюст стамбульской голышки, даже приплюснутый цензурной нашлепкой, выглядел на редкость аппетитным. Грудь Афродиты я в свое время не рассмотрела, о чем теперь очень жалела. Может быть, у подруги Аполлона тоже четвертый номер? Тогда, возможно, в Стамбуле была именно она.

– Не волнуйся за Катю, – попыталась успокоить меня добрая Нюня. – Мы ведь уже выяснили, что Катерина с компанией уехали в Софию, то есть совсем в другую сторону.

– Не буду волноваться, – согласилась я.

Но в глубине души все-таки волновалась.

– Ты не волнуешься, тебя штормит! – съязвила Тяпа. – Одно пиво и два виски на половинку пиццы – многообещающее сочетание. Впрочем, не вижу ничего страшного в этом. Кое-кому необходимо было расслабиться.

Расслабилась я вся, включая и мозги, и это осложнило мне решение последней на этот затянувшийся вечер задачи. На такси я вернулась на станцию и долго стояла у расписания, разбираясь, когда ждать следующего поезда из Софии. Мелкие буквы малопонятного греческого алфавита прыгали перед глазами, как блохи, строчки расползались, как червяки.

– Какие аппетитные сравнения, – саркастически заметила Тяпа. – По-моему, кому-то срочно нужен отдых.

На пальцах, которые тоже прыгали и расплывались, я подсчитала, что первый завтрашний поезд из Софии в Салоники прибудет на станцию Промахон через шесть часов с минутами. Я надеялась, что Мик вернется с этим поездом, иначе мне придется ждать еще шесть часов, а за это время я от тревожных мыслей и вынужденного безделья озверею так, что собака Буси рядом со мной покажется Эйнштейном.

Вспомнив Буси и ее хозяина, я поняла, куда мне двигаться дальше, и скоротала остаток ночи на их любимой лавочке.

Я не могла уйти со станции. Встать на перроне во время прибытия софийского поезда – это была единственная возможность снова встретиться с Миком.

– Старик, ты утратил навык! – сказал себе тот, кого сейчас звали Миком.

Он привык во всем добиваться успеха, как Джеймс Бонд, как герой фильма «Миссия невыполнима». Не в том смысле, что любой ценой, – наоборот, он был нацелен на максимальный успех по минимальной стоимости. Обычно так и выходило, и нынешний пятидесятипроцентный результат на фоне полных побед воспринимался как неудача.

В группе, которую он преследовал, было четыре человека, а нашлись только двое, мужчина и женщина. Причем какое-то время он думал, что это два парня, и недоумевал, чего ради четверка разделилась по анекдотическому принципу «девочки налево, мальчики направо».

Куда делись девочки, было непонятно, а на мальчиков его вывела продавщица мороженого, сама еще юная, но уже озабоченная сексуально. Пару «мальчик и еще мальчик» она запомнила, потому что оба парня ей понравились. И Мик ей тоже понравился, что помогло ему наладить контакт с девушкой.

От четырех порций пломбира, съеденного прямо у тележки-холодильника с архиважной целью – дать кокетливой продавщице повод подольше задержаться на перроне для важной беседы – у Мика заболело горло. Это была небольшая цена за информацию о том, что смуглый накачанный мачо и грациозный юноша, похожий на фото в телефоне, сойдя с поезда Салоники – София, сели в автобус до курортного местечка Банско.

Слушая восторженное описание загорелого качка, Мик мысленно навешивал эффектные бицепсы и трицепсы сначала на нежное тело Ля Бина, потом на коренастую фигуру Лайонела.

С эстерьером «бультерьера» мужественные выпуклости более или менее сочетались, Мик не сомневался, что под просторными курортными одежками Лайонера прячется тело, не избалованное отдыхом, но закаленное тренировками. Внезапно появившийся густой загар наверняка проистекал из тюбика с темным тоном. Странным казалось лишь то, что немолодой мужик с холодным цепким взглядом и челюстями, способными перекусывать проволоку, понравился юной особе. Мик считал себя неплохим психологом и знал, что юным девочкам больше нравятся смазливые мальчики, нежели опасного вида мужики.

А грациозный парнишка, похожий на Таню, наверняка откликался на имя Катя и надел бейсболку только для того, чтобы спрятать длинные волосы.

Интересно, что же она надела, чтобы спрятать свой выдающийся бюст?!

В Банско Мик первым делом наведался в квартирную службу и поинтересовался предложениями по части аренды недорогого жилья. К удивлению служащей, информацию о том, что наиболее выгодный вариант совсем недавно увели у него из-под носа два друга-студента, Мик воспринял с улыбкой.

К скромному домику на окраине – временному приюту друзей-студентов – он подошел уже затемно.

Единственное окно беленой хаты было плотно зашторено, дверь закрыта, калитка замотана проволокой. Мик с легкостью преодолел символическую ограду в виде метровой высоты штакетника, бесшумно прошел по мягким кочкам запущенной клумбы и прижался спиной к стене справа от крылечка.

Распахнувшаяся дверь его не ударила, потому что ее остановил кирпич, который предусмотрительно оставил у порога кто-то сообразительный и хозяйственный.

Удар ему нанес бугристый темный кулак, стенобитным орудием вылетевший из темноты сразу, как только дверь поехала обратно.

«Старик, ты точно утратил навык!» – подумал Мик, принимая бой.

Я проснулась в семь утра. По мере возможности приняла водные процедуры в станционном туалете и обновила свой китийский макияж.

На восьмичасовом поезде Мик не приехал.

В девять открылся кафетерий, я позавтракала и осталась сидеть за столиком, притворяясь, будто читаю газету.

На самом деле я смотрела телевизор.

Буфетчик, получивший от меня щедрые чаевые, не пытался сплавить засидевшуюся посетительницу, наоборот, постарался угодить заморской гостье и нашел на спутнике отчетливо азиатский канал. При ближайшем рассмотрении он оказался казахским, с вещанием на языке Абая Кунанбаева и Шакарима Кудайбердыева, но почему-то с русскими субтитрами. Это было очень кстати, так как казахский я понимаю еще хуже, чем греческий, хотя и знаю – спасибо моему филологическому образованию! – имена тамошних классиков.

Братья-казахи тоже не обошли вниманием взрывное и искрометное выступление предполагаемой Евы.

В аналитической программе после выпуска новостей показали фрагмент заокеанского шоу, в котором полномочный представитель секты «Дети Евы», приличный с виду мужчина, профессор-искусствовед, очень интересно доказывал, что стамбульской публике явилась не какая-нибудь психованная нудистка, а именно воплощенная Праматерь Человеческая.

В подтверждение этой версии он показывал репродукции произведений Дюрера, Гольциуса, Кранаха, Микеланджело, братьев Ван Эйков, Босха и других великих мастеров, которые изображали библейскую Еву. Профессор утверждал, что зримый образ подруги Адама художники живописали не просто так, а по детским воспоминаниям рода человеческого. Мол, представления о том, какой была наша общая Праматерь, передаются из поколения в поколение как генетическая память, и настоящий гений силой мысли пробивается к этим истокам.

Это утверждение показалось мне весьма сомнительным, но меня живо заинтересовало предположение о возможности создать на основе произведений гениальных живописцев изображение, которое объединит все типические черты и явит миру настоящее лицо Евы. Как правильно заметил ведущий шоу, при современном уровне компьютерной техники такая задача не может быть сложной. Даже я знала людей, которые смогли бы с ней справиться.

Профессор тут же сообщил, что соответствующая работа уже ведется, и пообещал непременно познакомить широкую общественность с ее результатами в самом ближайшем будущем. На этом ведущий и гость программы расстались, а казахское ТВ перешло к обсуждению темы уменьшения объема запасов воды в Токтогульском водохранилище.

Я перевела взгляд с экрана на витринное стекло – в него тоже можно было смотреть, как в телевизор, и с куда меньшим ущербом для психики.

Я увидела, как пришли и устроились на своем обычном месте мои сменщики по лавочке – Адриан и Буси. Поглядела на греческую девушку, которая рыдала, как русская Несмеяна, провожая уезжавшего любимого. Понаблюдала за малышом, который с интересом естествоиспытателя ел мороженое в вафельном рожке, откусывая снизу, и заглядывал в расширявшееся отверстие до тех пор, пока шарик пломбира не ляпнулся ему на мордашку. То-то было радости!

Персонажи в «шоу за стеклом» менялись быстро: одни уезжали, другие приезжали и покидали станцию.

В какой-то момент я заметила симпатичного мужчину, который не был отягощен багажом и с легкостью перемещался с места на место, держа в одной руке цветной пакет, а в другой – сложенную вдвое бумажку.

Сначала я подумала, что это карта или схема, по которой пассажир пытается сориентироваться на местности. Но так долго разбираться с маршрутом мог только полный топографический кретин, каковым мужчина вовсе не выглядел! Повторяю, он был симпатичным. А потом этот симпатяга подошел со своей бумажкой к Адриану, и тот вдруг так оживился, что даже поднялся с лавочки, на которой обычно лежал, как приклеенный.

Некоторое время бородач и симпатяга с бумажкой беседовали, и при этом обычно невозмутимый Адриан жестикулировал и крутил головой.

У меня зародилось нехорошее подозрение.

– Сдается мне, это у него не просто бумажка, а чья-то фотография, – разделила мое беспокойство смышленая Тяпа.

– А не пойти ли нам подальше отсюда? – заволновалась и Нюня.

Я слезла с табурета и пошла, прикрываясь раскрытой газеткой, к двери, а в это самое время тип с бумажкой, закончив разговор с Адрианом, направился к кафетерию.

Правильно, надо опрашивать не проезжающих, а тех, кто находится на станции постоянно, в том числе и буфетчиков, мы с Миком тоже так делали!

Мы столкнулись в дверях.

Бумажный лист, который он держал перед собой, ткнулся мне в грудь и смялся.

Искушение узнать, верна ли моя догадка, оказалось сильнее, чем порыв убежать и спрятаться. Я уронила газету, аккуратно вытянула из пальцев мужчины интригующую бумажку, перевернула ее, расправила и посмотрела.

Это был распечатанный на принтере портрет той самой особы, сходство с которой маэстро Ля Бин постарался придать сразу дюжине девушек, считая и меня.

– Здравствуйте, Таня! – сказал незнакомец, показав, что знаком как минимум с одной из двенадцати.

– Ну, здрасьте, а вы кто? – спросила я грубо.

– А я Иван Медведев из лондонского агентства Алекса Чейни.

Тут он забрал у меня бумажку, порвал ее в конфетти и выбросил клочки в ближайшую урну. Я восприняла это как символический жест: Иван показал, что ему нет нужды продолжать поиски.

Значит, он и вправду искал меня.

– А как вы здесь оказались? – я заглянула ему за спину.

Помнится, Нюня ожидала прибытия спасательной экспедиции из Лондона, так что я не удивилась бы, обнаружив за спиной посланца Чейни боевой вертолет или хотя бы армейский джип.

– Приехал на такси из Салоник, а туда прилетел на самолете с Санторини, спасибо, что сообщили о своем переезде в Промахон, и, кстати, у меня для вас сувенирчик с острова! – симпатяга Иван Медведев проговорил все это на одном дыханье.

А в следующий миг я и сама задохнулась от радости, потому что в пакете, который он мне вручил, была моя сумка! Моя любимая торбочка, позабытая-позаброшеная на Санторини, целая, невредимая и с полным комплектом разнообразного барахла!

– Дайте я вас расцелую! – завопила я и полезла к нему обниматься.

Иван, к которому я моментально прониклась самыми теплыми чувствами, выдержал это стоически.

– А вы не голодны? Может, кофе? – спохватилась я и оглянулась на буфетчика, наблюдавшего за нами с растроганной улыбкой.

Однако поднаторела я изображать счастливую встречу случайно обретенных родственников!

– Не надо кофе, спасибо, не сейчас. Едем?

Иван посторонился, открывая мне выход.

– Куда?

Я замялась. Вызывая спасателей, я думала о том, где нахожусь сейчас, но не о том, где хотела бы оказаться.

– Для начала, я думаю, в ближайший приличный отель, где вы сможете вернуть себе свой обычный облик.

– А надо ли? – Я уже шла с ним рядом, но все еще сомневалась.

Иван Медведев был весьма галантен.

– Вообще-то, мне нравятся азиатки, – покосившись на мой желтый профиль, сказал он. – Но в этом виде вы не похожи на свою фотографию в паспорте.

– Да, у меня же теперь снова есть паспорт! – я обрадовалась и с нежностью погладила сначала сумку, а потом, просто по инерции, – Ивана.

Счастливое обретение документов позволяло мне покинуть пограничный Промахон и поехать, например, в Софию.

Хотя зачем мне ехать в Софию?

– За Миком? – подсказала романтичная Нюнечка.

– Зачем вообще куда-то ехать? Зарядник в сумке, – напомнила Тяпа. – Зарядим телефон, и Мик сам позвонит. Он знает номер, он уже звонил на него в Берлине, под забор.

Так мы и решили.

Мы покинули станцию. Иван на минуту оставил меня и вернулся уже в автомобиле. Он сам сидел за рулем, но не поленился выйти, чтобы усадить меня в машину.

В самом деле, какой галантный человек!

– Вы, кажется, говорили, что приехали в такси? – вспомнила я, забираясь на заднее сиденье. – Ой, здрасьте!

Там уже был пассажир, которого я не сразу увидела, потому что на улице было солнечно, а в машине с затемненными стеклами – сумрачно.

А еще потому, что пассажир и сам был черный. Крупный чернокожий мужчина, даже очень крупный и…

Где-то я уже его видела?

– Позвольте, я вам помогу!

Вместо того чтобы просто закрыть за мной дверцу, галантный Иван зачем-то тоже сунулся в машину.

Зачем – я поняла слишком поздно, когда к моему лицу плотно прижался пропитанный какой-то вонючей дрянью платок. Свободной от компресса рукой галантный Иван поддержал меня за спину и бережно опустил, когда я отключилась.

Муха была очень красивая. Потрясающая. Изумительная. Обалденная. Офигенная. Суперпуперклевая. Шикарная. Дивная. И неземная!

Крылышки у нее были прозрачные, в тоненьких прожилочках, похожие на мозаичное стекло. Льдистое. Волнистое. Гладкое. Скользкое. И она летела. Плыла. Жужжала. Гудела. Пела.

– Что у нее с глазами? – произнес нервный голос. Знакомый, но не узнаваемый. Приятный. – Почему она делает ими так?

– Как? – досадливо переспросил другой голос. Тоже знакомый. Тоже неузнаваемый. Неприятный. – Ах, вот так? Вам не нравится?

– Нравится, нравится, не ссорьтесь, – третий голос. Усталый. Утомленный. – Жулик, ради бога, не капризничай!

– Нравится? – второй голос. Злой. Злой. Плохой. – Хотите, и вам такие уколы сделаем?

– Маша, не лезь! – первый голос. Нервный. Испуганный. Дрожащий. Вибрирующий. Сотрясающийся.

Все содрогается. Это землетрясение?

– Она все время дергает глазами, а теперь еще дрожит! Я не могу так работать! – снова первый.

– Тихо, детка, ти-хо! – мягкие теплые руки крепко держат меня за плечи.

Бережно.

Заботливый. Внимательный. Галантный. Плохой. Злой.

Укол в плечо.

Муха укусила меня. Красивая злая муха. Землетрясение закончилось. Воздух красивый. Переливчатый. Радужный. Хрустальный.

Медленно приблизилось, нависло нечто темное, круглое:

– Таня, ты меня слышишь? Моргни, если слышишь.

Я слышу. Я моргаю. Закрываю глаза. Смыкаю веки. Склеиваю ресницы.

«Ласты ты склеишь, дура!» – дико орет кто-то далеко-далеко, у меня в голове.

– Таня, ты помнишь, что делать? Моргни, если помнишь.

– Не надо моргать! Я тени растушевываю!

– Жюль, заткнись!

– Таня, ты помнишь? Моргни.

Я моргаю. Я помню.

Дойти до края. До конца. До предела. До обрыва.

Остановиться. Прекратить движение. Стоп. Пауза.

Снять платье. Сбросить. Скинуть. Сорвать. Раздеться. Разоблачиться.

«Я не хочу умирать голо-о-о-ой!» – рыдает кто-то далеко-далеко, у меня в голове. «А я вообще не хочу умирать!» – орет еще кто-то.

– Она готова, – произносит нервный голос.

Он боится. Трусит. Дрейфит.

– Таня, вставай!

Я встаю. Поднимаюсь на ноги.

– Идем!

Я иду. Переставляю ноги. Шагаю.

– Садись. Закрой глаза. Жди.

Я жду. Жду. Жду. Жду. Жду. Жду.

Опять землетрясение. Меня потряхивает. Качает. Штормит.

– Держи ровнее, придурок!

– Сам придурок! Пристегни ее, она же зомби!

Зомби. Живой мертвец. Восставший покойник. Ходячий труп.

«Не хочу, не хочу, не хочу!» – это опять далеко, в голове. Это меня не касается.

– Таня, осторожно. Поставь ногу. Вторую. Пригни голову. Вставай. Держи. Иди.

У меня в руках что-то круглое. Красное. Нравится.

Под ногами колкое. Серое. Царапает ступни. Не нравится.

«Вот сволочи, хоть бы обувь оставили!» – негодует кто-то, чье возмущение меня не касается. «Танечка, очнись! Таня! Таня, очнись сейчас же, потом будет поздно!» – и это тоже не касается.

Колючее серое под ногами сменяется жестким рыжим. Рыжее – это трава. Зелень.

Стоп. Рыжее не может быть зеленым. Стоп. Где я?

Я одна. Я стою одна. Я стою на краю. У предела. У обрыва.

Я помню: надо снять платье. Но я держу круглое. Красное.

«Давай, давай, милая! Брось это яблоко и давай деру!» – голос в голове мне мешает.

Мне надо снять платье и надо держать красное.

Я не знаю, как снять платье, если руки заняты красным.

Голоса, которые не в голове, мне не подсказывают. Молчат. Соблюдают тишину.

«Слушай меня! – командует голос в голове. – Раздеваться не надо. Не надо! Не нужно! Нет необходимости! Стриптиза не будет, отменяется, на фиг, к чертовой бабушке! Надо бежать! Бежать, быстро перемещаться на двух ногах, бежать, драпать, чесать, улепетывать! Ну же, вперед!»

Я смотрю вперед. Впереди обрыв. Край. Конец.

«Нюнька, сделай что-нибудь, она опять в Матрице!» – орут в голове.

«Таня, перед тобой Колизей! Это же Рим! Ты мечтала его увидеть! Неужели ты допустишь, чтобы эти фашисты взорвали тебя у Колизея?! Голой, на виду у сотен туристов?!»

Колизей. Колизей.

Я не могу подобрать синоним. Колизей – это нечто особенное. Неповторимое. Уникальное. Единственное в своем роде.

Я опускаю на край обрыва яблоко. Оно красное.

Я снимаю платье. Оно белое.

Я беру в руки яблоко. Оно круглое.

Я стою на краю и вижу Колизей и сотни туристов. Они видят меня.

«Все, девочки, пора прощаться!» – всхлипывает голос в голове.

«Брось яблоко, сейчас оно рванет, дура!»

Дура. Идиотка. Кретинка. Олигофренка.

Сбоку огромной мухой налетает темное, злое. Гудит, ругается, валит меня с ног.

Грохочет. Опять землетрясение.

Я закрываю глаза. Смыкаю веки. Склеиваю ресницы.

«Госссподи, как же я люблю этого парня!» – «Да ты всех парней любишь!» – «Дура!» – «Сама дура!» – смеются и плачут голоса в голове.

Темнота, мрак, полное отсутствие видимости.

Несколько раз я пыталась вынырнуть из темного беспамятства, но что-то удерживало меня на дне. Что-то красное, круглое, как пушечное ядро, как старинная бомба… Наконец эта штука растаяла, и я всплыла на поверхность. Тяпа и Нюня дуэтом скандировали:

– Раз, два, взяли!

– Эх, раз, еще раз, еще много, много раз!

– Чего взяли-то? – поинтересовалась я, с трудом ворочая языком.

– Вес! Вес взяли! – завопили мои голоса. – Вытянули тебя, теперь жить будешь! Ну, и тяжелая же ты, Танька! Как слон!

– Я не слон! – я обиделась и заговорила громче.

Тут же третий голос, мужской и не внутренний, зашептал успокаивающе:

– Ты не слон, конечно, ты не слон, ты хорошая девочка, тебя зовут Таня, сестра, позовите доктора, ты не слон…

Я открыла глаза.

– Ну? Давай: «Где я!» – азартно подсказала мне первую реплику Тяпа.

– Кто здесь? – по-своему спросила я.

– Это я, Красная Шапочка, принесла пирожки своей бабушке! – засюсюкали рядом.

– Сэр, вы сами сводите ее с ума! – строго сказал еще кто-то.

Я с трудом повернула голову.

Сюсюкала не Красная Шапочка, сюсюкал Мик Хоффер в кумачовой бейсболке. Пирожок у него, правда, имелся, но он явно предназначался не бабушке, потому что уже был надкусан.

– Я тебе не бабушка, – сказала я просто потому, что мне не хотелось доедать за ним пирожок.

Мне вообще не хотелось ни есть, ни пить.

Я подумала и добавила:

– Я тебе даже не мать.

Красная Бейсболка посмотрел на даму в медицинском костюме и спросил:

– Скажите, доктор, а обнимать ее уже можно?

– Вы уже ее пообнимали, – проворчала медицинская дама и зачем-то подняла мне веко. – Можно. Только не надо снова бить ее головой об асфальт.

– Тут мягкий пол, линолеумный, – сказал на это Мик и быстро доел пирожок, а потом действительно полез ко мне обниматься.

– Ты бил меня головой об асфальт? – недоверчиво спросила я, когда докторша вышла.

– Это вышло случайно, я просто сбил тебя с ног и повалил на землю, – и он крикнул в закрывающуюся дверь: – На землю, а не на асфальт! И я не хотел!

– Чего ты не хотел?

– Я не хотел, чтобы ты пострадала, – он посмотрел мне в глаза. – Я не мог допустить, чтобы тебя убили!

Я смутилась и, не придумав других слов, спросила:

– Как же ты меня нашел?

– Элементарно: в твоем мобильнике был маячок. Я поставил его еще на острове, до твоего отплытия на баркасе и моего – на яхте.

– Зачем?

При других обстоятельствах моя свободолюбивая Тяпа не преминула бы возмутиться таким бесцеремонным нарушением моих прав, но сейчас она затаила дыхание, надеясь услышать что-то вроде: «Затем, что я не мог допустить и мысли о том, чтобы потерять тебя, дорогая!»

– У тебя же остались мои деньги, паспорт и коммуникатор! Я не хотел их потерять! – ответил Мик.

Я расстроилась, но постаралась этого не показать.

– Правда, уже в Риме мне пришлось за тобой побегать, – продолжил Мик, не заметив моей кислой мины. – На лобное место тебя повезли без вещей, мобильник остался на съемной квартире, где вы жили. Я двое суток следил за этой хатой. Когда увидел, что появился гример – понял, что приближается развязка, и с этого момента не спускал глаз с двери. Но эти гады все время были рядом с тобой и отошли только в самый последний момент.

– Меня высадили из машины, и я шла босиком по асфальту, а потом по траве, – вспомнила я.

– Где это место, помнишь?

– У Колизея.

– Надо же, помнишь! – Мик недоверчиво покрутил головой. – Обычно человек в таком состоянии, в которое тебя ввели, превращается в беспамятную и бездумную марионетку.

Я не стала хвастать, что благодаря наличию Тяпы и Нюни ум и память у меня тройной крепости, как коктейль Триплсек.

– Через дорогу от Колизея, на расстоянии метров пятнадцати, не больше, есть тихий скверик. Он расположен на возвышенности, уступами, на нижнем находится заброшенная волейбольная площадка. Там мало кто бывает, хотя оттуда открывается роскошный вид на Колизей, – задушевно поведал Мик.

– А людям у Колизея, соответственно, прекрасно видна была голая дура на краю площадки! – краснея, сердито сказала я. – Мне все понятно. Мои конвоиры остались далеко, я была одна, ты подбежал, выхватил у меня яблоко и отбросил его в сторону.

– И оно здорово грохнуло! – с удовольствием вспомнил Мик.

– Спасибо, что спас меня.

– Пожалуйста.

Получилось у него это как-то сухо.

Я почувствовала, что тему надо менять.

– Отличная красная шапочка! – сказала я и потянулась снять с Мика кумачовую бейсболку.

– Тебе нравится? Оставь себе, это мой сувенир из Болгарии, – он положил свой головной убор на мою подушку.

– Кажется, это не единственный сувенир из поездки? – я осторожно потрогала желто-зеленое пятно у него под глазом.

– Не сыпь мне соль на раны! – Мик поймал и поцеловал мою ладошку. – Знаешь, кто это сделал? Тот здоровяк, которого ты называла Аполлоном. Оказывается, мы ошиблись, в Софию из Салоник ехали не Катерина с компанией, а Аполлон с подругой. Она была переодета юношей.

– Так вот почему пьяный герр на перроне называл меня плохим мальчиком! – сообразила я и сделала попытку сесть в постели. – Постой… Если в Софию уехала Афродита, то куда же делась Катерина?

– Слушай, а ты не хочешь есть или пить? Давай я тебе что-нибудь принесу? – засуетился Мик, и я все поняла.

Все-все.

– Ты все поняла, еще когда читала расписание в Промахоне, просто не хотела в это верить, – сочувственно сказала мне Тяпа.

– Бедная Катенька! – всхлипнула Нюня.

Я зажмурилась, удерживая слезы, но они все-таки пробились сквозь ресницы.

Еще в Салониках, начиная погоню за четверкой, мы с Миком определили для себя как объекты, которые нужно проверить, три поезда: два пригородных и один дальнего следования – в Болгарию. Три – потому что на перроне было три табло. Но маршрутов-то в расписании было гораздо больше! И сразу за составом на Софию стартовал «скорый» в Стамбул!

– Ай, София! – вскрикнула вдруг Нюня.

Я прислушалась.

– Помните, цыганка Лола сказала, что название города, куда идет Катин поезд, начинается на «эс»? И мы решили, что это София? А она усмехалась и приговаривала: «Ай, София! Ай, София!»? – горячилась Нюня.

– И что? – спросила Тяпа.

– А то, что Ай-София или Ая-София – это Собор Святой Софии в Константинополе, ныне Стамбуле! Самая знаменитая достопримечательность этого города!

– Вот же зараза эта Лола! – выругалась Тяпа. – Пустила нас по ложному следу из-за того, что ей пару евро недодали!

– Зачем они это сделали? Зачем взорвали Катю? – спросила я Мика.

Он тяжело вздохнул и вновь опустился на край моей кровати.

– Чтобы привлечь внимание к своей секте, конечно. Чтобы люди к ним пошли, чтобы получить известность, влияние и кучу денег. Ты представь, как это было бы эффектно: Праматерь, которая не просто умирает ради жизни своих детей, а еще и возрождается, тем самым показывая, что она действительно знает секрет вечной жизни!

– Это же афера! И она не эффектная, а жуткая.

– Жуткая, но эффектная и результативная. Ты не знаешь, но сразу после стамбульского взрыва в «Дети Евы» записались сотни людей – и это только в Штатах! А у них и в Европе представители есть.

– Иван Медведев, например, – подсказала я.

– И он тоже, – кивнул Мик. – А теперь представь, что Ева, погибшая в Стамбуле, спустя пару дней является народу в Риме! И снова взрывается. А через неделю оживает, например, в Париже. И взрывается! И все уже ждут продолжения! И вот она снова живая – в Лондоне! Взрывается! В Москве! Взрывается! У них было двенадцать девушек, хватило бы на всю Европу!

Мы помолчали, осмысливая масштабы трагедии, участия в которой мне удалось избежать.

– Тот толстый чернокожий дядька, он, наверное, из главных «Детей»? – спросила я.

Мик кивнул.

– Надеюсь, он не на свободе?

– Да, и многие другие тоже не на свободе.

– А Жюль с Марией?

– С маэстро и его помощницей разбираются. Похоже, до Стамбула они не знали, как именно их используют. Их ведь даже на Санторини обманом привезли – нанимали-то для работы на Кипре!

– А что с Афродитой и Аполлоном?

Он пожал плечами:

– Они в порядке. К Афродите вообще нет никаких претензий, а к Аполлону есть вопросы, и он на них отвечает.

– Он понял, что затевается что-то скверное, и постарался спасти свою девушку, – сказала я. – Теперь я понимаю, зачем она остригла волосы: изменила внешность, чтобы легче было скрыться.

– Между прочим, а ведь они уплыли с Санторини на том же баркасе, что и ты! – оживился Мик.

– Спрятались в мешках на палубе, да? – я показала, что я в курсе дела.

– Все-то ты знаешь.

Я подумала и покачала головой:

– Не все. Я не знаю, могу ли я вернуться домой!

– Ты это насчет воображаемых претензий к тебе Мегабосса? – Мик улыбнулся, нагнулся, вытянул из-под кровати и поставил себе на колени ноутбук: – Посмотри. Я кое-что записал вчера специально для тебя.

На рабочем столе компа лежали аккуратные папочки, под номерами, но без названий. Мик открыл одну и запустил видеофайл.

– Опять по-гречески! – застонала я, услышав чужую речь.

– А тут не надо слушать, ты просто посмотри, и все поймешь, – успокоил меня Мик.

На экране верблюжьей шкурой раскинулась степь, лохматая и бурая, с дрожащим от жары маревом тусклого неба до горизонта.

Летящая камера показала далекий караван, общий план сменился крупным, и я отчетливо увидела логотип российской компании – оператора сотовой связи, мастерски выстриженный прямо на верблюжьем горбу! Камера проехала по упряжи в цветах российского флага, многозначительно показала руки, уверенно и крепко держащие поводья, поднялась выше – и я снова потеряла способность говорить и думать!

Это был Он, ВИП-клиент рекламного агентства «Фигня Продакшн», будущий участник предвыборной гонки – Мегабосс!

– Пробег на верблюдах по причерноморскому этапу Великого шелкового пути, – прокомментировал Мик и толкнул меня локтем в бок. – Ну? Ты что молчишь?

– О-бал-деть! – с чувством выдохнула я. – Это же мой проект! Это я придумала Ему пробег на верблюдах!

– Как видишь, твой проект Ему понравился, – сказал Мик и закрыл файл. – Так что все в порядке, и я лично думаю, что на родине тебя ждет новая интересная работа. Возвращайся, не бойся.

– А ты? – тихо спросила я.

– А что я? Я закончу работу, от которой меня отвлекла русская красавица Татьяна Иванова, и… И там видно будет.

– Не смей вырывать из него признания и обещания! – зашипела мне в ухо Тяпа. – Не дави на мужика!

– Они этого очень не любят, – грустно добавила Нюнечка, которая сама обожает и обещания, и признания, и нерушимые клятвы на разных священных предметах.

Тогда я вновь дипломатично сменила тему и спросила:

– И от какой же работы я тебя отвлекла? Расскажешь?

Мик нахлобучил бейсболку.

– От тебя разве что-то утаишь? Расскажу в общих чертах, но обещай, что не станешь писать об этом в «Респекте» и других журналах, которые непременно предложат тебе кучу денег за интервью. Ты ж у нас теперь героиня!

– Клянусь своей треуголкой! – торжественно сказала я и пересадила его кумачовый убор на собственную голову. – Ты не отделаешься от меня комплиментами, рассказывай.

– Помнишь взрыв в Берлине?

– Почти забыла, – с удивлением призналась я. – С той поры уже немало тротила утекло…

– Есть основания полагать, что сэра и пэра в кафе убили из-за того, что он отказался отдать свой голос в пользу одного из городов, претендовавших на проведение следующей Олимпиады. В проведении Игр на этой территории очень заинтересована турецкая строительная компания, и есть информация, что кое-кто в комитете не отказался от взятки, – рассказал мне Мик. – Официальное расследование буксует, значит, нужно провести неофициальное. Дело деликатное, компания влиятельная, подобраться к ней нужно издали, не в лоб…

– Например, перебравшись с греческой стороны острова на турецкую? – подсказала я. – Помню, помню, ты говорил, что на «Медузе» плыл не на Санторини, а на Кипр. А он относится частично к Греции, частично – к Турции. Значит, ты планировал попасть на Северный Кипр?

– Умная, – тихо сказал он.

– Умная, умная, а дура! – еще тише, так, что услышала только я, проворчала Тяпа.

– В общем, дело у тебя важное, дело у тебя срочное, – я подвела итог.

– Кстати, об историях с географией! – я вспомнила, о чем давно хотела спросить. – Ты же на самом деле не немецкий турок, правда? Ты русский, да? Так на кого же ты работаешь?

– На нерусских, – Мик усмехнулся краем губ, которые неожиданно сурово сжались, и я поняла, что развернутого ответа не получу. – Я давно уже не гражданин России, милая.

Он замолчал. Я, не дождавшись продолжения, дипломатично сказала:

– Интересная у тебя, должно быть, биография. Если как-нибудь напишешь мемуары, дай почитать.

– Многие захотят почитать, – Мик снова усмехнулся.

– В общем, теперь тебе надо на Кипр, и дело у тебя важное, дело у тебя срочное, – я подвела итог.

Пауза затягивалась.

– Неужели вы так и расстанетесь?! – отчаянно взвыли мои внутренние голоса.

И тогда я аккуратно спихнула с колен Мика компьютер и взгромоздилась на его место сама.

– А разве можно? – шепотом спросил он, весьма охотно меня обнимая.

– Если не на асфальте, то можно. Ты же слышал, тетя доктор разрешила, – ответила я и закрыла ему рот поцелуем.

Кот с нажимом вытер мохнатым боком мою левую лодыжку, развернулся и повторил процедуру с правой.

– Сейчас, сейчас, – пробормотала я, не отрывая взгляд от экрана, а руки от клавиатуры.

– Ма! – сказал кот скандальным голосом. – Ма, ма!

– Тамбовский волк тебе мама, – пробормотала я и с треском поставила точку в конце длинного сложноподчиненного предложения. – Идем! Я накормлю тебя своей сайрой, и не говори потом, что я плохая хозяйка.

Кот потрусил в кухню и сел над миской.

Он ничего не говорил, но «Таня Иванова – плохая кошачья хозяйка» было написано у него на лбу черным по белому. То есть, наоборот, потому что кота зовут Черный Пиар, и масти он соответствующей.

Эмма принесла мне его на следующий день после моего возвращения со словами: «Таня, тебе надо кого-то кормить, чтобы самой не помереть от голода!» – и я согласилась приютить четвероногого сироту в память об Афанасии Журавлеве. Кот подал мне хороший пример, Эмма нашла его через несколько дней после гибели Афони, на коврике, под дверью его квартиры.

Верность – прекрасное качество. Я всегда очень ценю его, хотя нечасто проявляю.

Впрочем, верность своим обещаниям я храню, Нюня следит за этим.

Так, обещанную статью для журнала «Респект» я сдала точно в срок и получила предложение продолжить сотрудничество, но еще не ответила на него. У меня было много интересных предложений: к примеру, Оскар, который подхватил кормило «Фигни Продакшн» после смерти Афони, очень настойчиво звал меня в штат.

Работы в агентстве прибавилось – косяком пошли ВИП-клиенты. Очевидно, кто-то в ближайшем окружении Супермужика сделал «ФП» хорошую рекламу. Я, однако, попросила творческий отпуск. Мне нужно было закончить роман, который я начала сочинять еще в самолете, по дороге домой, и выгодно продала приличному издательству на стадии очень сырого наброска.

Тема «Детей Евы» все еще была горяча и интересовала многих. Только вчера в новостях прозвучало сообщение, что группа британских ученых отцифровала исходные изображения, обработала их, просчитала и составила вероятный портрет Евы. Сегодня он уже появился в Интернете.

Я его посмотрела и нашла, что я похожа на Еву британских ученых, даже очень похожа! Разница между этим портретом и тем, который использовал как образец маэстро Ля Бин, была незначительной. Существенное отличие имелось одно: родинка на щеке. Британские ученые по поводу данной родинки высказались однозначно, заявив, что это чья-то отсебятина. Старые мастера никакую родинку библейской героине нарисовать не могли в принципе, потому что в непросвещенные времена этот косметический дефект считался чуть ли не меткой дьявола.

А современным мужчинам моя родинка нравилась! Совсем недавно кое-кто говорил мне, что ее хочется целовать.

– Моу? – позвал с кухни кот, намекая, что хочет добавки.

– Дзиииинь! – нервно взвизгнул телефон.

– А мне что, разорваться? – огрызнулась я и сняла трубку.

– Танечка, мы перевели вам денежки, – сказала бухгалтер издательства.

– Много? – нахально осведомилась я по наущению жадной Тяпы.

– Тысячу, но это только аванс. Вы же сдадите рукопись к концу недели?

– Да, моя тысяча долларов! Слушаюсь, моя тысяча долларов! – просуфлировала мне довольная Тяпа.

Я закончила разговор с щедрой бухгалтершей, прочитала нотацию проглоту-коту и просмотрела готовый кусок романа.

– А сделать резервную копию? – напомнила мне предусмотрительная Нюня.

Новая флешка – прощальный подарок Афони – давно уже пылилась на столе. Я открыла ее и с удивлением обнаружила, что она не пуста. На диске уже хранился довольно-таки увесистый файл.

– Похоже, компьютерная графика, – предположила я, оценив его вес и формат.

И открыла файл.

Девичье лицо на экране таяло и плавилось: фас, три четверти, профиль, снова три четверти… В этом была вполне убедительная иллюзия жизни.

Девушка на фото была не столько красива, сколько мила. Смотреть на нее было очень приятно. Правильные черты и спокойное выражение лица радовали глаз, но не вызывали той мучительной жажды обладания, которая возникает при созерцании красоток на разворотах «Плейбоя».

Девушка на фото была похожа на Еву с полотен Дюрера, Гольциуса, Кранаха, Микеланджело, Ван Эйков и Босха, на Катерину Максимову из Рязани, на ту рыжую, которую мы окрестили Афродитой, но больше всех – на меня. И у нее была такая же родинка на щеке.

– Журавлев, – глядя на экран сквозь горючие слезы, прошептала я. – Афоня, дурак ты романтичный, так это была твоя работа?! Теперь понятно, кто и зачем тебя убил. Чертовы «Дети»! Они получили от тебя образцово-показательный портрет Новой Евы, а потом убили, чтобы ты не рассказал об этом заказе, когда начнется череда смертей и воскрешений.

– И откуда у Евы эта чертова родинка, теперь тоже понятно, – тихо подсказала Тяпа.

Я кивнула, соглашаясь. Теперь понятно: Афанасий Журавлев создал свою Еву из снов великих живописцев и собственных фантазий.

Он имел на это право – он тоже был гениален.

Нюня растроганно всхлипывала. Я терзалась раскаянием.

Значит, Афоня и вправду любил меня! Видел во мне воплощение женственности, живую Еву! А я-то, я… Не любила, не ценила, проворонила свое женское счастье, дуреха…

А Мик мне даже не звонит… Молчит!

– Да ладно! – не выдержала моих страданий циничная Тяпа. – Посмотри на это с другой стороны. Если один влюбленный мужчина годами молчал о своих чувствах к тебе, значит, то же самое могут делать и другие. Любить и молчать. Молчать, но любить!

– Ты хочешь сказать, что…

Я не успела закончить фразу – опять завизжал телефон.

Звонил дед. С недавних пор они с бабушкой попытались вернуться к устаревшей модели отношений с любимой внучкой, начав чрезмерно меня опекать. Я пока терпела, но уже созревала для бунта.

– Нюнечка, как ты себя чувствуешь? Ты хорошо спала? Что покушала?

– Самочувствие в норме, спала хорошо, на обед была сайра, – последовательно ответила я, не уточнив, что рыбу съел кот, самочувствием которого старики интересуются только тогда, когда слышат в трубке особенно громкий кошачий ор. – Дед, я работаю! Поговорим при встрече, ладно?

– Нюня, ты слишком много работаешь! – сказала переходящая трубка голосом бабушки.

– Ба, я закончу книжку и поеду отдыхать, – пообещала я.

– Правда? – обрадовались Тяпа и Нюня.

– Правда, – сказала я, внезапно осознав, что это воистину прекрасная идея.

Ведь всего через несколько дней я буду не только свободна, но еще и при деньгах!

– Куда же ты поедешь? – разумеется, спросила бабушка.

Она бы предпочла, чтобы я поехала к ним и провела отпуск на кухонном балконе, где много свежего воздуха, совсем рядом запасы еды и нет никаких опасностей, кроме риска быть укушенной шальным комаром. Хотя и от этой напасти старики постараются меня спасти, вооружившись мухобойками.

– Я поеду на море, – твердо сказала я.

– На какое еще море?!

– Ты спрашиваешь, на какое именно? – схитрила я. – Не могу тебе сейчас сказать, еще не знаю. Пока, бабуль!

Я положила трубку.

– Мо-о-о! – гневно проорал ненасытный кот.

– Подожди, а? – попросила я, торопливо открывая в Интернете карту Европы.

Мне нужно было вспомнить, какое именно море омывает северное побережье острова Кипр.

Content

Елена Логунова
12 невест миллионера