Анна Ольховская

Принц на черной кляче

Пролог

НЕНАВИЖУ!!!!

Мерзкие твари, убогие черви!!!

Вы снова помешали мне!!!

В последнее мгновение, когда Врата уже дрожали под напором Силы, атакуемые с двух сторон!

Именно с двух, полностью подчинив себе носителя, Раал ощутил забытый за тысячелетия контакт с соплеменниками, ответный отклик Гипербореи.

Жрецы знали о нем, они ждали, они надеялись! Откуда, как, почему – в тот момент Раалу некогда было задумываться над этим, бешеная радость и предвкушение победы буквально захлестнули Верховного Жреца Великой Гипербореи, столько веков находившегося в невольной ссылке в этом измерении.

Много тысячелетий назад жители Гипербореи могли свободно проникать в это измерение, населенное слабыми и тупыми дикарями, чтобы поразвлечься от души.

А поскольку души у гиперборейцев были по сути своей темными и жестокими, то и развлечения оказывались под стать им. Душам.

В совершенстве овладевшие ментальными способностями, достигшие в своем измерении высшей ступени развития цивилизации, высокие, все как на подбор – безупречно красивые, идеальные до безликости, – приходившие ниоткуда гиперборейцы казались людям богами.

Да, злыми, да, жестокими, но – богами. И долгие века жестокой власти Гипербореи людям и в голову не приходило сопротивляться.

И гиперборейцы расслабились. И пропустили тот момент, когда на Земле стали появляться те, кто обладал ментальной силой. Вернее, научившиеся управлять ею.

Шаманы, жрецы, колдуны, ведьмаки, волхвы – в разных местах планеты их называли по-своему, но суть была одна: они владели СИЛОЙ.

Но умение свое до поры до времени скрывали от богов.

До той поры, пока не смогли объединиться, договориться и, тщательно подготовившись, ударить одновременно, в одночасье захлопнув все Врата, открывавшие путь из Гипербореи на Землю. И запечатав их навсегда.

«Гостившие» в тот момент на Земле гиперборейцы, почувствовав неладное, бросились к Вратам, но пути домой больше не было. А те, кто еще вчера беспрекословно подчинялся богам, угодливо заглядывая в их глаза, теперь открыли охоту на господ.

И со временем перебили всех до одного.

Но полностью истребить не смогли. Древняя кровь, смешавшись с дикарской – а боги очень любили местных женщин, – смогла сохранить потомков Гипербореи, возрождая их снова и снова.

Чем и воспользовался оставшийся на Земле Верховный Жрец Гипербореи, Раал. Он один почувствовал в свое время неладное, заметив непонятную возню дикарей, строивших совершенно одинаковые каменные лабиринты на месте Врат.

Раал пытался обратить на это внимание остальных Верховных Жрецов, но к его словам никто не прислушался: подумаешь, лабиринты! Это дикари очередные алтари для богов строят. Что? Почему эти алтари такие одинаковые по всей планете? Да какая разница!

И Жрецы, в чьи обязанности входило оставлять часть своей души в специальных каменных святилищах возле каждых Врат – на случай форс-мажорной ситуации, – вот уже пару веков манкировали своими обязанностями. И сейчас так и не вспомнили о них.

Об обязанностях.

И охранно-защитные камни-сейды остались пустыми.

Кроме одного – в районе современного Сейд-озера. Того, за который отвечал Раал.

Не достучавшись до остальных Верховных Жрецов, Раал решил действовать самостоятельно. И отделил для дежурства в сейде не малую часть души, а основную.

Но местные шаманы, похоже, почувствовали, что возле их Врат затаился кто-то сильный, и соорудили дополнительный запирающий лабиринт, открыть который сам Раал не смог.

Находясь в камне, не смог. И с бессильной яростью наблюдал, как гибнут от рук дикарей устремившиеся к его Вратам соплеменники. Если бы хоть один смог добраться до сейда, в котором была заключена душа Жреца! Раал показал бы ему, где находится Ключ от Врат – кинжал, сделанный из небесного металла. С помощью этого Ключа и обрядового жертвоприношения они вместе смогли бы открыть Врата, впустив сюда карающие орды Гипербореи.

И мерзкие людишки прокляли бы тот день, когда задумали противостоять богам!

Но – не дошел никто.

А открыть Врата мог только носитель Древней крови, максимально чистой.

Казалось, что выхода нет.

Но Раал не сдался. У него теперь было много времени, даже слишком много.

Правда, чем больше времени проходило, тем сложнее было открыть Врата. Но, все равно реально!

Тем более что там, в Гиперборее, все еще ждали этого. И жаждали с каждым веком все острее.

Потому что свое измерение они изгадили так, что жить там становилось все сложнее. Вода, воздух, земля – все было отравлено. И вовсе не отходами цивилизации, как здесь, на Земле, – гораздо хуже.

Когда умением управлять погодой и стихиями обладают существа, скудные душой, ничего хорошего ожидать не следует.

Так случилось и в Гиперборее. Откуда ж ему взяться, хорошему, если войны ведутся с помощью землетрясений, наводнений, цунами, извержений вулканов, торнадо и ураганов?

Вот и исковеркали в результате свое измерение так, что восстановить уже не могли. И для выживания цивилизации оставался один путь.

На Землю.

И все силы были брошены на открытие Врат. Но, увы! – шаманы и волхвы дикарей оказались сильнее и хитрее своих богов. Разрушить их запоры можно было только здесь, на Земле. С той стороны Врата просто исчезли.

Все это Раал узнал от той части души, что осталась в теле. В момент перед открытием Врат. Которое так и не состоялось…

Само собой, его собственное тело давно уже истлело и рассыпалось в прах – даже жившие очень долго по меркам дикарей гиперборейцы не могли протянуть несколько тысячелетий. Но душе Раала в связи с особой важностью миссии Верховного Жреца предоставляли новые тела, причем обладателей этих тел никто особо не спрашивал. Подходит по нужным параметрам – добро пожаловать на пьедестал обмена душ.

В общем, его ждали. На него надеялись, веками накапливая ненависть к мерзким дикарям, поставившим Великую Гиперборею на грань катастрофы!

То, что Великая Гиперборея сама притопала к этой грани, в расчет не бралось. Ну притопали, ну и что? У них ведь под боком есть это измерение, пока еще относительно чистое, с водой и воздухом. А эгоистичные аборигены их не пускают!

Твари.

И вот тысячелетиями подготавливаемый момент открытия Врат, над которым так терпеливо и старательно трудился Раал, в последнее мгновение сорвался!!

Столько сил, столько терпения, столько веков – и все прахом!

Снова!!

Он с таким трудом сводил вместе носителей Древней крови, дожидаясь максимально чистокровного потомка гиперборейцев с соответствующей душой. Темной и жестокой. И ведь свел! И получилось! Причем целых два потомка, наделенных Силой! Правда, обе – девушки, и одна из них обладала отвратительно чистой и светлой душой, но и Силы, к счастью, у нее было поменьше.

Зато вторая – просто шедевр! Хрупкая девушка с внешностью эльфа и черной душой садиста. Дина Квятковская.

Раал вел девушку с самого рождения. С его помощью Дина смогла собрать вместе потомков тех шаманов, что закрыли в свое время Врата Раала, убедить их отправиться в поход по загадочным местам русского Севера, привести к сейду, в котором маялась тысячелетия душа Раала, найти Ключ и совершить первое жертвоприношение, выпустив этим Раала из камня и впустив его душу в себя[1]. Затем умница Дина продолжила череду жертвоприношений, но ей помешали мерзкие людишки – Лана Красич и Кирилл Витке.

И Дину упекли в закрытую психиатрическую клинику, в которой содержались особо опасные психи. Выбраться оттуда было практически невозможно, тем более что за пребыванием Квятковской в клинике постоянно следил Матвей Кравцов, начальник службы безопасности строительного холдинга отца Ланы, Мирослава Красича.

Опасную пациентку, едва не сбежавшую еще во время транспортировки, сразу же посадили на тяжелые транквилизаторы, постепенно превратив ее в овощ.

И Раалу, снова запертому в тюрьме – пусть и не в каменной, но разум овоща ничем не лучше камня, – пришлось очень и очень поднапрячься, вытаскивая носителя из психушки.

Но он справился[2]. И вновь привел носителя к Вратам, прихватив заодно в качестве жертвы ту самую Лану Красич, что помешала когда-то завершению ритуала. Теперь сама Лана должна была лечь в центр лабиринта, а вонзить Ключ в ее сердце предназначалось ее брату, Яромиру Красичу. Жертвенную кровь должен был пролить близкий родственник.

Ставший ментальным рабом Квятковской, Яромир почти справился.

Почти…

Раал уже видел, как в дрожащем над центром лабиринта мареве проступили силуэты собравшихся с той стороны Врат Верховных Жрецов, как просияли мстительной радостью их глаза, но в этот момент пуля просверлила во лбу Дины Квятковской третий глаз, лишая Раала носителя. А Ключ так и не вонзился в тело жертвы…

Все произошло так быстро, что Раал не успел среагировать. А потом его буквально накрыло волной ослепляющей ненависти и злобы.

И он не сделал того, что мог сделать. Единственно правильного шага в этой ситуации.

Он упустил момент. И второй потомок гиперборейцев, волею Провидения оказавшийся, вернее, оказавшаяся на месте жертвоприношения, исчезла прежде, чем Раал вынырнул из черной бездны яростного безумия.

Да, у Лены Осеневой была отвратительно светлая и чистая душа, но Раал мог вселиться только в носителя Древней крови. Разум и душа дикарей были закрыты для него.

Как и все предметы и растения Земли – вселиться в них без специального обряда Раал тоже не мог.

К счастью, на месте жертвоприношения остался Ключ – единственный предмет из Гипербореи. Яромир, сообразив, ЧТО он едва не совершил, в ужасе отшвырнул клинок слишком далеко. А потом в суматохе о нем банально забыли.

Так что пристанище для души Верховного Жреца нашлось.

А значит, ничего еще не закончилось…

Часть 1

Глава 1

– Ой, ну что ты делаешь, перестань! – Пухленькая светловолосая девушка, на щеках которой от улыбки счастливо жмурились симпатичные ямочки, шутливо хлопнула по потянувшейся в неправильном направлении руке.

Но поскольку девушка родилась и все свои семнадцать лет прожила в деревне, она по определению не могла оказаться хилой городской барышней, за свою жизнь не поднимавшей ничего тяжелее зонтика. Нет, эти крепкие ладошки и вилы держали довольно ухватисто, и с дойкой коров справлялись не хуже матери, и свиньям тяжеленные ведра с похлебкой таскали, – в общем, сильные они были, ладошки-то. И увесистые.

Поэтому шутливый хлопок показался управлявшему своими конечностями парню пинком взбрыкнувшей лошади. Ну, хорошо, не полноценной лошади, но зловредного пони – точно. Во всяком случае, на мгновение ему привиделось, что вместо кистей рук у его спутницы копытца.

– Ауч! – Он отдернул расхныкавшуюся руку и успокаивающе потер ушибленное место. – Клава, ты чего лягаешься?

– Я тебе что, лошадь, что ли, чтобы лягаться?! – возмутилась девушка.

Едва удержавшись от подтверждающего кивка, парень пробурчал:

– Нет, внешне ты похожа на хорошенькую девушку. Пока не начинаешь драться.

– И ничего я не дралась, я так, по руке хлопнула, чтобы не охальничал. – На круглых щечках Клавы снова захихикали ямочки. – Сережа, а я правда хорошенькая? Или ты всем девушкам так говоришь?

– И ничего и не всем! – Опытное женское ухо моментально уловило бы в искреннем негодовании парня излишнюю нарочитость, но у Клавы Севрюковой, младшей дочери Ивана Севрюкова, фермера из деревни Поморье, маленькие розовые ушки были совсем неопытными. И с готовностью подставили аккуратные краешки под внушительные связки отборнейшей лапши, навешиваемой столичным красавчиком. – Я, когда тебя в первый раз увидел, сразу понял: она! Та самая, которая снилась мне по ночам, которую я искал долгие годы и никак не мог найти! Если бы ты знала, Клавочка, как я тосковал, как страдал! Да, у меня были девушки и женщины – я ведь все-таки мужчина, но среди них я не нашел той хрустальной чистоты, которая просто звенит в тебе! – Блин, чуть не ляпнул – фиалка на горном склоне! Хотя вряд ли эта простушка вспомнит фразу из фильма, если вообще его смотрела. – Ты – словно горный источник живой воды, к которому стремится усталый путник! Нет, не воды – вина, молодого и хмельного, от которого просто сносит крышу! И ничего удивительного нет в том, что и мне снесло! Клавочка, милая моя, – голос парня снизился на полтона и стал бархатно-воркующим, – я с ума схожу рядом с тобой! Не вини меня в этом, вини себя! Я ведь не смогу теперь без тебя, солнышко мое! Я хочу, чтобы мы всегда были вместе! Всегда-всегда, – и в горе, и в радости!

– Ты… – Клава почувствовала, как немеют ноги, как сладко замирает бьющееся пойманной птичкой сердце, как от вкрадчивых прикосновений умелых рук незнакомо ноет внизу живота, как все бастионы, вроде бы основательно выстроенные под строгим надзором отца – «Ни-ни до свадьбы, Клавка! Узнаю что – изувечу и тебя, и хахаля твоего!» – начинают осыпаться, словно были выстроены из песка. – Ты что, меня замуж зовешь?

– Да, веточка моя яблоневая, да! – хрипло выдохнул Сергей, добравшись наконец, до пышной груди, такой настоящей, такой нежной и в то же время упругой, живой, не то что силикон его прежних подружек.

Да и вся эта пухляшка была такой крепенькой, такой наливной, такой настоящей! От нее даже пахло совсем по-другому – не эксклюзивными духами и дезодорантом, а свежескошенной травой и солнцем.

А ее наивность, ее нетронутость, ее неопытность буквально сводили Сергея Тарского, молодого московского плейбоя, с ума. А он еще не хотел ехать в эту командировку!

Да и кому захочется тащиться летом не к теплому побережью Средиземного моря или хотя бы Черного, а в холодрыгу Белого! Из Москвы в Мурманск ради какой-то скучнейшей конференции! Ну, хорошо, не конференции, а саммита – любят у нас нынче именовать посиделки словами иноземными, – но суть от названия не изменилась. Куча нудных докладов, среди которых едва ли найдется парочка по-настоящему интересных и полезных, а в остальном – тоска смертная!

Но аспиранта кафедры языковедения Сергея Тарского никто не спрашивал. Надо лететь – полетишь. И доклад прочитаешь, ведь саммит посвящен именно твоей теме, языкам финно-угорской группы.

Но сначала подготовишь сам доклад, подписав его именем своего научного руководителя, профессора Исидора Полуэктовича Шляпко. Так уж заведено в научном и не только мире – салабоны пашут на дедушек.

Обычно на такие конференции-саммиты летал сам Изя, чему Сергей был только рад – он не любил эти сборища престарелых фанатов от науки, с которыми и не потусишь нормально. А вот шанс сдохнуть от скуки имелся, и весьма реальный. Но Исидор Полуэктович предпочел побережью Белого моря теплые пляжи Испании, и сомнительная честь выступить с докладом лично досталась его аспиранту.

Если честно, Сергей и на кафедре дохнул от скуки, тема его кандидатской диссертации интересовала парня не больше, чем устройство швейной машинки, но маменьке с папенькой так захотелось. Они оба – люди бизнеса, старший из сыновей, Андрей, серьезный и толковый парень, успешно отучившийся в экономическом университете, уже уверенно рулит их семейным делом наравне с родителями, женился, двое детей у него, в общем, надежда и опора семьи.

Чего не скажешь о младшеньком – красавчике Сергее. Если старший, Андрей, внешность имел вполне заурядную: плотный, рано начавший лысеть, нос картошкой, глаза небольшие, короткие светлые ресницы, на щеках оставшиеся после юношеских угрей оспины, то Сергей, родившийся на десять лет позже, получился совсем другим.

Очаровательный большеглазый кудрявый малыш вырос в роскошного самца, эдакого мачо. Высокий, стройный, густые темно-русые волосы, идеально лежавшие в стрижке благодаря легкой волне, светло-голубые глаза красивого миндалевидного разреза, твердые губы, ровная гладкая кожа, изящные узкие ладони с длинными пальцами, гибкое тело – в общем, лакомый кусочек для противоположного пола. И не только противоположного.

Но – балбес. Редкостный.

Нет, Сергей вовсе не был тупым идиотом, он учился легко и непринужденно, схватывая все на лету. И, если бы захотел, смог бы рулить бизнесом наравне с братом.

Но он не хотел. Совсем. Бизнес парня не интересовал, потому что требовал полной самоотдачи, сосредоточенности, внимательности, умения постоянно держать все под контролем.

А именно это раздолбаю и лентяю Сергею Тарскому было чуждо. Парень с рождения был лишен такого качества личности, как ответственность. Для него всегда существовала только одна причина для действий – я хочу. А что будет потом? Да какая, на фиг, разница, отец с братом все разрулят.

Сергей вовсе не был подлым, или злым, или жестоким.

Он был РАЗДОЛБАЕМ. Во всем. И всегда. А если этим своим раздолбайством портил кому-то жизнь или подставлял случайно – так ведь не со зла, правда?

В общем, к моменту окончания младшеньким школы родители поняли – рассчитывать на него, как на продолжателя их дела, не стоит. Иначе уверенно плывущий вперед по волнам корабль семейного бизнеса налетит на первую попавшуюся на пути мель и затонет с рекордной скоростью.

К счастью, у них уже есть один помощник капитана – Андрей, так что пусть он и станет капитаном со временем. А Сергея надо занять делом, в котором его раздолбайство не причинит большого вреда людям и планете в целом. Но и чтобы перед знакомыми стыдно не было.

И младшенький без особых проблем был устроен на филологический факультет МГУ.

Сергей, поначалу отчаянно сопротивлявшийся выбору «родаков», после первого дня учебы сопротивляться перестал. И даже был искренне благодарен матери с отцом за такой потрясающий подарок – филфак МГУ!

Факультет невест.

Пустили козла в огород, в общем.

Глава 2

Учеба, конечно, оказалась нудной и скучной, но студент Тарский лекции почти не пропускал. Чем он занимался на этих лекциях – другой вопрос, зато картина посещаемости у него была благополучной.

А вот успеваемости – не очень. Однако и плохой ее назвать было нельзя, голова у Сергея все же была достаточно светлая. И перед экзаменом он умудрялся впихнуть туда небольшой клочок знаний, достаточный для троечки.

Все остальное время Тарский увлеченно посвящал вовсе не исследованиям в области языкознания и лингвистики, нет, его интересовала совершенно иная область знаний.

Пик-ап. То есть мгновенный «съем» девушек.

В этой области Сергей Тарский скоро смог и сам стать преподавателем. Это поприще вполне устраивало и его родителей, вот только отец с матерью видели в младшеньком преподавателя курса лингвистики в вузе, а не тренера по пик-апу.

И так же, как пять лет назад, Сергею снова помогли. Теперь – попасть в аспирантуру, под крылышко Исидора Полуэктовича Шляпко, весьма благосклонно относившегося к пухлым конвертам с денежкой.

В принципе, Тарского такое развитие событий вполне устраивало. Еще бы – он навсегда оставался в так полюбившемся ему огороде. Огороде молоденьких и чаще всего доступных девушек.

Глупышки наивно полагали, что смогут женить на себе красавчика-аспиранта, прыгнув к нему в постель.

Ну да, ну да…

В общем, Сергей мог смело сказать, что жизнь, в общем-то, удалась. Да, в аспирантуре приходилось все же заниматься научной работой и какое-то время проводить в душных залах библиотек, выискивая там материал для статей и докладов.

Но ведь вся прелесть в том, что и в библиотеках росли славные такие бутончики, изголодавшиеся по мужскому вниманию!

Правда, когда два года назад одна из таких тихушниц, хрупкая голубоглазая девушка, жестоко расправилась с его двоюродным братом, Антоном Тарским, Сергей на время перестал ходить в библиотеки.

Стоило парню увидеть за регистрационным столом такую вот серую скромную мышку в милой блузочке и строгой юбочке, как перед глазами вновь возникало обезображенное лицо Антона…

Который, кстати, был очень похож на него, Сергея. Или наоборот – Сергей, будучи младше на пять лет, был похож на Антона?

Собственно, не суть важно, главное, что, когда братья Тарские собирались на семейных посиделках вместе, малознакомые с ними люди именно Антона принимали за старшего брата Сергея, а Андрея – за двоюродного.

Да и общался с кузеном Сергей гораздо чаще, чем с родным братом. Потому что с Антоном было гораздо интереснее, – он многому научил младшего Тарского.

Став, по сути, его личным тренером по пик-апу. В чем, в чем, а в этом Антон был настоящим гуру. Ведь вдобавок к убойной внешности у парня имелся еще и чарующий бархатный голос, при первых звуках которого млели все представительницы слабого пола: от школьниц младших классов до старушек у подъезда.

Ну, почти все. Одна из таких представительниц, Лена Осенева, владелица небольшой туристической компании, абсолютно не реагировала на гипнотизирующую свирель голоса Антона Тарского.

И этим привлекла красавчика гораздо больше, чем внешностью, хотя и внешность у девушки была о-фи-гительная: высокая гибкая брюнетка, со стильной короткой стрижкой и большими глазами необыкновенного оттенка – цвета молодой листвы.

В общем, Антон завелся всерьез. Сергей никогда еще не видел своего брата таким влюбленным. Хотя нет, влюбленностью чувства Тарского назвать было нельзя, а вот охотничьим азартом – да.

Добыча ускользала от охотника, не желала покорно идти в его сети, а к такому поведению красавчик не привык.

И Антон начал преследовать Лену и даже потащился вслед за ней в совершенно кретинский поход по шаманским местам Кольского полуострова. Он, метросексуал и сибарит, больше всего на свете ценивший комфорт, чистое белье и ванну с пеной, согласился ночевать в жутких условиях, таскать на себе дурацкий рюкзак, кормить собой злющих комаров и справлять нужду, пардон, под ближайшим кустом!

Сергей отговаривал тогда кузена, убеждая того переключить внимание на другую девицу – вон их сколько, и покрасивее Ленки найдутся!

Но Антошку заклинило.

А в результате – с Севера он вернулся в цинковом гробу…

И на опознание ходили они с Андреем, потому что мать Антона (его отец, дядя Сергея, погиб пять лет назад в автокатастрофе), узнав о жуткой гибели сына, с сердечным приступом попала в реанимацию. Отец Сергея в те дни находился в командировке в Канаде, а посылать в морг мать братьям Тарским и в голову не пришло.

В первый момент они не узнали в том, что лежало на каталке морга, своего кузена. Потому что вместо глаз на искаженном смертной мукой лице трупа зияли кровавые дыры, а шею пересекала жуткая ухмылка разреза…

В общем, кошмар. А когда чуть позже Тарские увидели ту, кто совершил все это, они не поверили. Как, КАК эта тощая блеклая моль смогла справиться с высоким спортивным Антошкой?!

Но – справилась. И не только с ним.

Если бы эту тварь Квятковскую не заперли в психушку, Сергей придушил бы убогую лично.

Но постепенно боль утихла, жизнь завертелась-закружилась своим чередом, и Антона вспоминали все реже и реже.

Пока не зашла речь о международной научной конференции в Мурманске, на которую предстояло лететь Сергею.

– Куда? – Мать, Наталья Сергеевна, узнав о месте проведения конференции, побледнела и обессиленно опустилась на диван. – В Мурманск?! Это… это же недалеко от того места, где… где… убили Антошу!

– Ну и что? – искренне удивился Сергей. – Во-первых, не так уж и недалеко, Кольский полуостров – он большой, мама. А во-вторых, что же, теперь вообще к Северу от Москвы не ездить?

– Плохое это место, сынок, очень плохое, – прошептала Наталья Сергеевна, – я чувствую.

– Мам, ну ты что? – Сергей присел рядом с матерью и приобнял ее за плечи. – Ты же современная женщина, деловая бизнес-леди, умная и серьезная, откуда эти настроения? Ты еще о предчувствиях заговори!

– И заговорю, – всхлипнула мать. – Я во вторую очередь бизнес-леди и современная женщина, а в первую – мама. И от одного только упоминания этого проклятого места у меня сердце заходится! Я чувствую, нет – я знаю: всей нашей семье там грозит опасность! Откажись от поездки, сынок, прошу тебя!

– Мам, да ты что? – В последний раз Сергей видел мать в таком раздрае на похоронах Антона, и сейчас у него самого пробежал вдоль спины холодок от дрожащих губ и плещущегося в глазах матери страха. – Успокойся! Да не поеду я туда, не поеду! Я и сам не особо рвусь в эту холодрыгу тащиться, там сейчас, несмотря на август, всего восемнадцать градусов тепла и дождь. Но Изя настаивал, вот я и согласился. К тому же в Мурманск собирается прилететь профессор из Санкт-Петербурга, Петр Никодимович Шустов, который будет главным рецензентом моей диссертации, и Изя считает, что мне необходимо лично с ним познакомиться и постараться произвести как можно более благоприятное впечатление. Но раз ты так странно реагируешь – я не поеду.

– Вот уж глупости какие! – Газета, которой все это время отгораживался от семьи отец, зашуршала, складываясь, а Игорь Андреевич продолжил: – Сергей, если ты все время будешь идти на поводу у женских капризов, ты ничего в жизни не добьешься! Подумай сам – вряд ли у тебя появится еще один шанс встретиться с профессором до защиты, – где Владивосток, а где Москва. А личные контакты всегда и во всем играют не последнюю роль, так что готовь доклад и постарайся выступить достойно.

– Но как же… – жалобно посмотрела на мужа мать.

– А ты, Наталья, – Игорь Андреевич, сердито нахмурился, – меня неприятно удивила. Ты что, переутомилась на работе? Так возьми отпуск, слетай в Анталию или на Кипр. А хочешь – в Эмираты. Отдохни, развейся и прекрати говорить глупости! Наш сын и так не особо радует нас своими успехами, а ты еще и палки в колеса вставляешь!

– Ничего никуда я не вставляю! – вспыхнула Наталья Сергеевна, поднимаясь с дивана. – Я просто не хочу, чтобы с нашим сыном случилась беда!

– Которая грозит на побережье Белого моря всем, кто носит фамилию Тарский! – саркастически усмехнулся отец. – Ты сама-то себя слышишь? Словно суеверная бабка из глухой деревни! Бред какой-то, честное слово!

Мать задохнулась от возмущения, попыталась что-то сказать, но, увидев одинаково насмешливые лица мужа и сына, махнула рукой и вышла из гостиной.

А Сергей через неделю вылетел в Мурманск.

Глава 3

Настроившись на унылое времяпрепровождение в обществе дряхлого старца, да еще и под осенним дождиком, Сергей затолкал в чемодан плотные джинсы, несколько тонких джемперов, само собой, зонтик, а для поднятия настроения на дне уютно устроилась плоская фляга с вискариком.

Надо же чем-то снимать напряжение после научной нудятины, а найти в гостиничном баре любимый сорт виски Сергей не рассчитывал. Потому что сорт был довольно редким.

Что? Снимать напряжение лучше более приятным способом, в женском обществе?

Нет уж, спасибо. Ночные жужелицы (какие они, на фиг, бабочки, они постельные труженицы-жужелицы) Тарского никогда не привлекали, услугами проституток он брезговал. Зачем ему подержанные размалеванные тетки, ассоциации с цветочком при встрече с которыми могут возникнуть только в виде словосочетания «Букет венерических заболеваний»? Он спокойно может уложить в постель почти любую девушку, ухоженную и чистенькую.

Встретить такую среди участников конференции Сергей не рассчитывал, а вот к организаторам саммита можно присмотреться повнимательнее. Обязательно должны быть стройные девушки, одетые в строгие деловые костюмчики, с бейджиками на груди, облегчающими общение.

И если повезет, то его фляжечка с янтарно-коричневой жидкостью будет еще более кстати. Белые ночи, романтика, трали-вали, тили-тили, все не раз уж проходили.

Главное, чтобы профессор оказался не слишком навязчивым, и не пришлось бы таскать за собой старца везде и всюду. Гололеда пока в Мурманске нет, а значит, сыплющийся из деда песок бесполезен. И даже вреден в больших количествах, юные красотки с бейджиками этого не любят.

Но сюрпризы начались с момента посадки самолета.

Когда самолет вынырнул из плотного облачного слоя, и в иллюминаторы шаловливо заглянуло солнце. А потом стюардесса объявила температуру воздуха за бортом.

Плюс двадцать пять!

Сергей озадаченно почесал затылок, надеясь чесом сменить надетые на нем плотные джинсы и тонкий пуловер с длинными рукавами на легкие брюки и рубашку-поло.

Не получилось. Зато толстый одышливый сосед, весь полет вытекавший из своего кресла на имевших сомнительное удовольствие сидеть рядом, посмотрел на яростно скребущего голову красавчика с опаской. Чегой-то он чешется? Блохастый, что ли?

Заметив реакцию доставшего его толстяка, Сергей мстительно осклабился и очень точно сымитировал собачий чес уха. Потом сделал вид, что поймал кого-то на воротнике, и шустро сунул пойманное в рот, громко щелкнув зубами.

Пузан икнул, побледнел и принялся трясущимися руками теребить застежку ремня безопасности.

А вот не надо было этого делать. Ремень, и так сипевший от дикого натяжения – ну не рассчитан он на такие габариты! – возмущенно хлопнул и натянулся еще сильнее, окончательно заклинив застежку.

А Сергей, ласково прищурившись, «выловил» в недрах своей густой гривы очередную «живность» и молниеносно ткнул рукой в жирный бок соседа.

Тот взвизгнул и забился в ловушке самолетного кресла, причем так сильно, что кресло жалобно скрипнуло.

Сидевший с краю высокий худой мужчина, казавшийся очень умным из-за увеличенного лысиной лба, укоризненно покачал головой, глядя на Сергея. Но в глазах его плясали веселые смешинки – жиртрест притомил и его за время полета.

А толстяк, судорожно хлопая пухлыми ладонями по тому месту, куда этот псих запустил блоху, продолжал тем временем выламывать кресло. И в перспективе вполне мог рвануть на выход в виде гигантской черепахи-мутанта, с привязанным к нему креслом вместо панциря.

Но на шум уже подоспела стюардесса. Сергей к этому моменту смирно сидел на своем месте, с «искренним» сочувствием глядя на страдания незадачливого соседа. Вот ведь бедняга, а? Наверное, очень летать боится, и после удачной посадки нервишки отпустило.

Тарский так сопереживал несчастному, что попытался помочь стюардессе справиться с заклинившим замком, но, стоило ему протянуть руки к пузану, как тот взвыл еще громче и пнул заразного красавчика ногой.

Вернее, намеревался пнуть. И пнул бы, лети они бизнес-классом. Где, кстати, его душные потные телеса не доставляли бы соседям такого дискомфорта.

Но пузан меньше всего беспокоился об удобствах окружающих, он имеет право летать там, где ему хочется, и тратить деньги на билет в бизнес-класс из-за собственных раскормленных габаритов ему и в голову не приходило.

За что и поплатился, впервые в жизни.

Ведь даже пнуть ногой этого наглого типа не получается, поскольку жирные тумбы, заменявшие дядьке конечности, были плотно втиснуты в узенькое межкресловое пространство, и от попытки пнуть заразного негодяя досталось сидевшей впереди холеной дамочке, буквально вылетевшей из кресла от мощного удара тумбой.

И понеслось! Визг, вопли, ругань, скрип кресла, возмущенные крики застрявших в образовавшей в проходе пробке пассажиров – забавно, в общем.

А главное – ничего не делал такого, всего лишь почесался.

Этот инцидент, освещенный ярким солнцем и приправленный хорошим таким погодным плюсом, настроил Сергея на совершенно не рабочий лад. От покорного согласия с бездарным и скучным исчезновением ближайших трех дней в бездне научного безвременья не осталось и следа.

Вот еще! Терять драгоценное время лета! Тем более когда вместо сырости и прохлады Север встречает тебя ласковым солнцем и чисто умытой голубизной неба.

Ладно, на саму конференцию он, конечно, пойдет, но тратить вечера на развлечение дряхлого старца Сергей больше не собирался. Когда еще в его жизни будет так много света – почти весь день! Это ж как романтично, сколько возможностей для пик-апа!

Ничего, господин Шустов, ничего! Я что-нибудь придумаю, чтобы отвязаться от вас вежливо и культурненько.

Но приятные сюрпризы этой командировки еще, как оказалось, не закончились. Они только начинались.

Гостиница, в которой размещались участники конференции, оказалась вполне европейского уровня: новая, светлая, с приветливым персоналом и пусть не очень просторными, но отремонтированными и чистыми номерами. И постельное белье хрустело свежестью, и ванная с душем сверкали белизной – Европа, господа!

И еще сюрприз – Тарскому достался одноместный номер. Да, он просил об этом, но обычно на таких мероприятиях в одноместные селят только самых важных персон, а аспирант Сергей Тарский при всем желании не смог бы пока сойти за такую. Вернее, такого.

Но и уточнять – за что ему подобная честь – Сергей не стал. Поблагодарив милую барышню на ресепшн, он шустро цапнул пластиковый ключ от своего номера и, вытянув длинную ручку чемодана, покатил багаж к лифту.

Возле которого уже стоял, ожидая прибытия подъемника, невысокий крепкий мужчина лет пятидесяти, одетый в прекрасно сидящий на нем летний костюм. Стильная короткая стрижка, черты лица особой красотой не отличались – слишком большой крючковатый нос, узкие губы, странно скошенные книзу глаза, но за счет общей холености облик незнакомца не портили, наоборот – умный цепкий взгляд невольно притягивал к себе внимание.

В целом мужчина был похож на солидного бизнесмена из тех, у кого шестизначный счет в банке, трехэтажный особняк, красотка жена и «Лексус» (как минимум) у порога.

Вот только вел себя мужчина странновато. Ничуть не скрываясь, он с интересом смотрел на приближавшегося Сергея и продолжал в упор разглядывать, когда тот подошел и остановился у лифта.

Который все не ехал. А мужчина все таращился.

К ним присоединились еще трое из только что прибывших участников саммита, летевших с Тарским в одном самолете (среди них оказался и третий сосед по креслам, тот самый высоколобый), а странный тип продолжал разглядывать Сергея.

Он что, гей, что ли? Вот не было печали!

Раздражение сменилось возмущением, и только присутствие посторонних удерживало Тарского от разборок с наглецом.

И в этот момент тощий лысик из самолета, присмотревшись к странному мужчине, приветливо улыбнулся:

– Петр Никодимович, и вы здесь? Здравствуйте! Рад, рад, не ожидал!

– Добрый день, Яков Иосифович, – вернул улыбку тот, прекратив наконец сверлить взглядом Сергея. – Любопытно, чему вы так удивлены? В числе моих научных интересов языковедение занимает не последнее место, вы же знаете.

– Да, конечно, но основная ваша тема, насколько мне известно, загадочные артефакты, верно?

– Не основная, Яков Иосифович, отнюдь! Одна из. И она, между прочим, плотно увязана с изучением древних наречий Севера. Так что мой приезд сюда вполне логичен.

К тому же сюда я прилетел еще и ради знакомства с будущим соискателем, чью диссертацию мне предстоит изучить. Не люблю, знаете ли, тратить время на откровенную ерунду, вот и решил заранее разобраться – стоит мне вообще открывать эту работу или нет. А как вы сами думаете, Сергей?

Глава 4

Челюсть Тарского повела себя самым свинским образом, выставив хозяина полным идиотом. Ну, хорошо, не полным – стройным, но все равно идиотом, у которого от удивления челюсть отпадает с мелодичным звоном.

Правда, через секунду Сергей сообразил, что звякнул приехавший лифт, а не его челюсть, но, судя по усмешке холеного мужчины, на лице парня отразилось вовсе не «сияние чистого разума».

Это и есть профессор Шустов?!

Не суетливый старичок в мятом костюме и с густо усеянными перхотью плечами, как ожидал Сергей, а моложавый подтянутый дядька, больше похожий на олигарха какого-нибудь, а не профессора?!

На обращенный к нему вопрос следовало как-то реагировать, но вот ведь незадача – все силы немедленного реагирования Сергея Тарского были натренированы на общение с женским полом, с коллегами по науке необходимости пускать их (силы) в ход до сих пор не возникало.

И вместо изящного словесного кульбита, который превратил бы неловкость ситуации в забавный эпизод, парень смог выдать только сокрушительное по внятности и наполненности смыслом:

– Э-э-э… А… Мнум…

От последнего Сергея вообще перекосило, но словесный запор продолжался, и неловкость стремительно приближалась к отметке «позор».

К счастью, не долетела. Спасли открывшиеся створки лифта и добавившиеся к этому моменту новые постояльцы, среди которых была и дама – квадратная такая тетя с очень коротко стриженными волосами. Женственности «добавлял» и почти мужской костюм, и тупоносые туфли на низком каблуке, и полное отсутствие маникюра на руках, но все же принадлежность к женскому полу в ней угадывалась, и Тарский с облегчением уступил место в лифте, мило улыбнувшись в ответ на благодарность.

Профессор никому ничего уступать не стал – он ведь первым пришел к лифту – и отбыл по месту назначения. Или пребывания?

Да какая, собственно, разница, главное – исчез. Забрав с собой кретинизм ситуации.

Потому что к моменту следующей встречи Сергей сумеет вернуть себе адекватность и способность поддерживать беседу на должном уровне.

И теперь Тарский уже не пытался избавиться от общества профессора, наоборот – чем больше он размышлял об их необычном знакомстве с Шустовым, тем сильнее хотелось познакомиться с будущим научным рецензентом поближе.

Фу ты, да не в том смысле! Просто Петр Никодимович выглядел именно так, как сам Сергей хотел бы выглядеть в этом возрасте. Не затерханным книжным червем и не рыхлым сибаритом с обленившимися мозгами, как его непосредственный руководитель Исидор Полуэктович, давно уже забывший о науке вообще и о собственных исследованиях в частности и державшийся только за счет пахавших на него аспирантов, а вот таким: стильным, подтянутым, ухоженным, с умным ироничным лицом и цепким взглядом-рентгеном.

До сих пор таких людей Сергей встречал только в среде коллег отца по бизнесу. И вдруг – вуаля! Оказывается, и среди людей науки встречаются подобные экземпляры.

И общение с таким редчайшим экземпляром должно быть очень интересным. Вряд ли Петр Никодимович способен беседовать исключительно на тему науки и собственных исследований, он явно полон сюрпризов.

Да не то слово! Профессор оказался ими переполнен!

Никогда еще участие в научных конференциях, да еще и с такой «увлекательной» темой, как финно-угорская группа языков, не оказывалось настолько захватывающим и интересным.

Нет, сами доклады и их обсуждения были отличным средством от мух – те дохли на лету от скуки. Но вот то, что рассказывал Петр Никодимович, больше походило на приключенческий роман, чем на научные исследования.

Потому что область интересов профессора Шустова оказалась более чем обширной. Изучение наречий древнего Севера, загадочных каменных святилищ-дольменов, разбросанных по всему миру, религиоведение! Большая часть того, чем интересовался Петр Никодимович, до сих пор виделась Сергею выдумкой склонных к мистике психов или фантазиями журналистов, жаждущих найти сенсацию там, где ее нет.

Но оказалось, что мистика древних капищ все же имеет место быть, и загадочных явлений, которые современная наука не в состоянии объяснить, тоже хватает. И профессор Шустов как раз и пытается найти эти самые объяснения. Научные.

В общем, к моменту окончания конференции Сергей и сам поверил в то, что раньше вызывало у него лишь саркастическую усмешку. К примеру, что наши предки действительно владели ментальными силами, получившими название «магия». А потом утратили древние знания, увлекшись технической стороной прогресса.

Но следы этих знаний можно найти в древних артефактах, в зашифрованных рунах, в дольменах, кромлехах – тот же загадочный Стоунхендж, к примеру.

В общем, профессор Шустов показался Сергею отечественной версией Индианы Джонса. И сейчас Тарскому больше всего хотелось, чтобы именно Петр Никодимович стал его научным руководителем. Ради этого парень готов был переехать в Питер, жить в общаге, лишившись привычного комфорта родительского дома. А что, когда-то надо ведь начинать!

Если бы только Шустов позвал! Но он не звал…

А ведь было еще одно обстоятельство, заставившее Сергея всерьез увлечься рассказами профессора.

Та сумасшедшая тварь, жестоко убившая два года назад Антошку, верещала что-то насчет жертвоприношения, да и в поход тогда отправились по шаманским местам русского Севера…

Вспомнив об этом в очередной раз, Сергей помрачнел.

Что не осталось незамеченным его собеседником, увлеченно дегустировавшим отменно приготовленное филе судака.

Они с профессором как раз обедали вместе, отмечая закрытие конференции и интересное для обеих сторон знакомство. Самолет Сергея вылетал поздно вечером, а Петр Никодимович собирался пробыть в этих местах еще с недельку, порыбачить на Белом море. У него здесь, как, впрочем, практически во всех уголках бывшего СССР, имелся хороший знакомый, знающий рыбные, охотничьи и грибные места.

Шустов наслаждался прекрасно приготовленным блюдом, изредка поглядывая на задумавшегося спутника.

Совершенно непонятно, почему ОНИ выбрали в качестве Проводника этого амебообразного красавчика? Самый обычный парень, довольно сообразительный, но не более того. В нем нет ничего того, что должно быть у Проводника – стальной воли, жесткости, да что там – жестокости, без этого в будущей миссии никак, хитрости, изворотливости, умения владеть собой.

А этот – классический раздолбай и бабник. К тому же очень внушаемый бабник, что для Проводника неприемлемо. Проводник на то и Проводник, чтобы вести за собой толпы адептов.

Почему, почему ОНИ не доверили ритуал ему, их преданному и проверенному не единожды слуге? Тому, кто всю свою жизнь посвятил ИМ? За которым и сейчас уже идут сотни учеников?

Ладно, поживем – увидим. Он свою миссию выполнил, с будущим Проводником познакомился, мальчишка только что в рот ему не смотрит, каждое слово с жадностью ловит, так и светится в глазах пацанячье «еще!».

Никаких «еще!», пока не доем рыбу, уж больно она хороша, мм-м, вкуснятина!

Да и Сергей вон что-то замолчал, лицо словно выцвело, в глазах – боль и страх. Странно, с чего бы это? Ну да ладно, пусть погрустит парень, неохота лезть с расспросами, все равно…

Кожу на груди вдруг словно крапивой обожгло, профессор даже подавился от неожиданности и надсадно закашлялся.

Но быстро справился с приступом, ошарашенно поглаживая через рубашку саднящее место ожога.

– Что с вами, Петр Никодимович? – встревожился Сергей. – Сердце прихватило?

– Нет, просто поперхнулся, и теперь от кашля грудь болит, – успокаивающе улыбнулся профессор. – А вот с тобой что?

– В смысле?

– В прямом. Ты уже минут пять сидишь бледный и расстроенный, нет, даже не расстроенный, а словно испуганный.

– Вам показалось, – смутился Сергей. – С чего бы мне пугаться? Или расстраиваться? Впрочем, признаю – есть немного. Расстройства. Жаль, что с вами придется расстаться, вы так много интересного знаете!

– Да вы, батенька, еще и льстец! – рассмеялся Шустов, озадаченно рассматривая собеседника: почему ОНИ напомнили о себе через медальон именно сейчас?

Такими ударами-ожогами ОНИ пользовались крайне редко, прекрасно осознавая, что их взаимоотношения с этим человеком строятся исключительно на доброй воле человека. Ни заставить его, ни наказать ОНИ не могут, человек служит только ради грядущих бонусов. Да и сегодняшних бонусов хватает – собственно, все научные исследования профессора, как и обе диссертации, кандидатская и докторская, базируются на сведениях, полученных от НИХ.

А удары-ожоги через медальон ОНИ обычно применяют в случае форс-мажора, когда надо срочно обратить на что-то внимание профессора, направить его в нужную сторону.

Судя по всему, нужной стороной сейчас является причина грусти этого красавчика. Ну что ж, разберемся.

Глава 5

Никодим Шустов, шахтер из Донецка, знал только один вид отдыха – пьяные посиделки с друзьями, которые плавно, а иногда резко переходили в полежалки. Где накроет «усталость», там полежалки и случались.

И Прасковье, жене Никодима, приходилось в очередной раз идти на поиски загулявшего мужа, оставив дома трех несмышленышей, младший из которых, Петька, был инвалидом.

Правда, весной и летом, когда ночи уже были теплыми, женщина никуда не ходила – проспится Никодим и сам придет, но когда на землю начинали опускаться ночные заморозки, никуда не денешься, надо идти.

Иначе упившийся до состояния бревна супруг в бревно и превратится. Замерзшее такое полено.

С каждым годом Прасковье все труднее и труднее было заставлять себя выходить из теплого, уютного, пахнущего чистотой дома в холод и грязь, заглядывать во все подворотни, под заборы, шарить по кустам в поисках бессознательного тела муженька. Тяжелого, прошу заметить, тела и очень часто обгадившегося «с устатку».

И волочь эту смердящую тушу в дом, и пытаться затащить его в ванную, чтобы хоть немного смыть грязь и вонь. И молить Бога о том, чтобы глава семейства не очнулся.

Потому что Никодим, и по трезвяку не отличавшийся спокойным и мирным нравом, в пьяном виде просто зверел. И, если мог передвигаться самостоятельно, жене и детям приходилось несладко.

Да что там несладко – горько. Тошно. Страшно…

Особенно доставалась Петьке. Собственно, после рождения ребенка-инвалида (у младшенького был ДЦП) Никодим, до этого пивший в меру, и начал нажираться до свинского состояния.

Горевал так, ага. Ну как же – наконец-то сын родился (а первые две получились девчонки), и на тебе – безногий!

Хотя у Пети была не самая тяжелая форма ДЦП, мальчик мог, хоть и с трудом, но передвигаться. И пусть его сведенные судорогой ножки и ручки больше походили на конечности краба (не формой – выгнутостью), ходить и обслуживать себя самостоятельно Петя научился. И, как мог, старался помогать маме.

И до икоты, до истерики боялся отца. Боялся и ненавидел.

Потому что Никодим вымещал на ребенке свой позор.

Какой позор? Ну как же – пацан уродом родился! И после этого – как отрезало! Баба так и не смогла родить другого, нормального.

Хотя насчет урода Никодим лучше бы помолчал. Он сам не отличался ни ростом, ни удалью, ни красотой. Коренастый, обильно заросший густой порослью почти по всему телу, гордый обладатель огромного мясистого носа, маленьких глазок-буравчиков, широкого безгубого рта-щели, Никишка Шустов в юности популярностью среди шахтерских дочек не пользовался. Вообще.

И ладно бы только признанные красавицы обходили неказистого парня стороной, так нет же! Даже стоявшая в конце списка невест Дунька Симакова, коротконогая плоскогрудая деваха с рябым лицом и косыми глазами, отказалась гулять с «абиззяной носатой».

Впрочем, не сразу. Поначалу Дунька согласилась пойти с Никишкой в кино на «Кубанских казаков», ведь до сих пор в кино она ходила только с подругами, – парни обходили Дуняху стороной.

Но первое свидание оказалось и последним. А Дунька растрепала на весь поселок, что у Никишки жутко воняет изо рта, потные руки, и он совсем не умеет ухаживать. Ни словечка ласкового не сказал, лимонаду в буфете не купил, семечками не угостил, всю картину сидел молча, как истукан, только сопел все громче, а когда пошел домой провожать, в ближайших кустах попытался завалить девушку на землю и взять силой.

Но даже этого не смог – Дуняша сумела пнуть охальника в самое больное охальничье место и убежать.

В итоге Никодим стал посмешищем своего околотка. Что не могло не сказаться на и без того поганом характере.

Правда, это принесло и определенные бонусы. Всю свою неудовлетворенность, всю злобу Шустов вымещал в забое, ожесточенно врубаясь отбойным молотком в пласты угля. И выдавая на-гора по две-три дневные нормы.

Передовиком производства стал, в общем. Стахановцем. Что отразилось не только на зарплате – передовику одному из первых выделили отдельную квартиру в двухэтажном деревянном бараке, которые спешно строились на окраинах Донецка как раз для шахтеров. И неважно, что колодец и туалет располагались во дворе, а комнатушки были крохотными, зато свое, отдельное жилье, а не койка в общаге или угол в родительском доме.

В общем, к тридцати годам Никодим Шустов стал завидным женихом – квартира, зарплата, уважение начальства. И на него с интересом поглядывали не только разведенки постарше, но и девушки на выданье. Да, краше Никишка не стал, но посолиднел, и уши вроде не так торчат, и нос на округлившемся лице меньше кажется. Правда, изо рта по-прежнему смердит, но, в конце концов, задержи дыхание и потерпи.

На разведенок Никодим даже и смотреть не стал. Нет, их постельными услугами он пользовался, борщи с пирогами трескал, но замуж не звал.

Девушку хотел, чистую, скромную, послушную. И красивую, а как иначе! Чтобы все, кто над ним в молодости насмехался, от зависти почернели. Та же Дунька, к примеру, так и не сумевшая выйти замуж и прижившая ребятенка невесть от кого.

Баба теперь локти кусает – такого парня упустила! Ухаживаниев захотела, дура! А потерпела бы тогда, ноги послушно раздвинула – сейчас бы барыней в отдельной квартире жила, на курорты с мужем ездила!

Да, на курорты. Для шахтеров в Крыму и на Кавказе отстроили много санаториев и пансионатов, куда передовикам производства выделялись бесплатные путевки.

И куда Никодим съездил уже два раза.

А после третьей поездки привез в Донецк жену. Статную, белокожую, голубоглазую девушку с длинной русой косой. Не писаную красавицу, конечно, но очень симпатичную, а главное – скромную, добрую, верную.

Прасковья, которую в начале их супружеской жизни Никодим ласково звал Пашенькой, родилась и выросла в небольшой деревне возле Геленджика. Отец девушки погиб на войне, мать одна поднимала пятерых детей, и Прасковья, третья по счету, в пятнадцать лет уехала из деревни в Геленджик, поступила там в кулинарное училище, после окончания которого устроилась работать поваром в один из шахтерских пансионатов.

Где ее и приметил Никодим еще в первый свой приезд к морю. И тогда, и через год он не подходил к девушке, присматривался – как себя ведет, скромная или гулящая.

Скромная. Хотя симпатичная молодая повариха вызывала постоянный интерес у отдыхающих шахтеров, и предложения пойти прогуляться вечерком к морю получала ежедневно, причем раза по три-четыре.

Но никуда не ходила, не хотела разменивать себя по мелочам. Потому что практически все предложения подразумевали курортный роман, не более. Жениться на поварихе никто не собирался, зачем? Небось для виду кобенится, отказывается гулять, а сама втихаря с кем-то из начальства или курортников побогаче тискается.

Потому как не может девушка остаться девушкой, когда работает в переполненном мужиками пансионате!

Но Никодим увидел то, что не желали видеть другие, – скромность, доброту, накопившуюся нежность, жажду материнства.

И в третий свой приезд пошел в атаку.

Наученный горьким опытом, Никодим больше не пытался действовать грубо, он просто каждый день приносил поварихе или шоколадку, или скромный букетик цветов, или пакет с черешней. Молча совал в руки и уходил.

А за неделю до окончания срока своей путевки пригласил девушку в кафе, где и сделал предложение.

Паша давно уже приметила этого неказистого мужичка, который никоим образом не подходил под тот придуманный идеал, что грезился девушке ночами. Идеал мало чем отличался от Василия Ланового в образе капитана Грея из фильма «Алые паруса», а этот мужчина больше походил на уродливого носатого обезьяна, которого Паша видела в каком-то научно-популярном фильме – такой же волосатый и нос дулей висит.

Но… Годы идут, ей уже двадцать три, а замуж никто до сих пор не звал. Всем только одного надо…

А этот – позвал. И ухаживал так трогательно – Паше еще никто не носил шоколадок и цветов. К тому же говорит, что у него есть отдельная квартира, зарабатывает хорошо, шубу пообещал купить. И не пьет вроде, во всяком случае, в пансионате среди бухариков замечен не был.

В конце концов, с лица воды не пить, стерпится – слюбится, да мало ли еще поговорок придумали русские женщины…

И Прасковья согласилась.

Глава 6

И первые года три почти не жалела об этом. Ну да, милее и желаннее муж не стал, в постель Паша шла, как на каторгу, но ни разу ни словом, ни жестом не показала супругу, КАК он ей противен. И не отказывала, не ссылалась на усталость или еще на что, когда Никодим изъявлял желание завалить женку в койку.

Может быть, будь Никодим поласковее, понежнее, прислушивайся он к откликам женского тела, старайся доставить удовольствие не только себе, но и жене, он и смог бы разбудить в Паше женщину, а она – полюбить своего страшненького супруга.

Но – не случилось. А позже, когда Никодим всласть натешился откровенной завистью своих друзей и знакомых – «Да-а-а, Никишка, умыл ты нас всех, умыл! Это ж надо, какую женку себе отыскал: и справная, и хозяйка хорошая, и готовит так, что язык проглотишь, и добрая, и спокойная, и не гулящая!» – а особенно после рождения первой дочери, белоголовой симпатичной (в маму, к счастью, пошла) Надюшки, семейная жизнь Прасковьи медленно, но верно начала превращаться в ад.

В обычный такой, среднестатистический ад русской женщины, у которой постылый пьющий муж, на людях – вроде приличный человек, а в семье – бытовой садист.

Уверенный в том, что все равно жена никуда не денется, потому как деваться ей некуда, гы-ы-ы…

А Прасковье действительно некуда было идти. Появись в ее жизни другой мужчина, добрый, тихий, непьющий, который принял бы ее с ребенком – Паша ушла бы, не задумываясь. И внешность, и возраст другого для нее не имели бы значения, главное – человеком чтобы был, а не тварью жестокой.

Но такие все были при семьях, да и выбора в их шахтерском поселке особого не имелось.

Вернуться домой, в Геленджик? Но куда? Во время работы в пансионате Паша и жила при нем, в специальном доме для работников.

В деревню, к матери? Там и так живет младший брат с семьей, в одной небольшой хатке – шесть человек. Нет, ей, Паше, там всегда рады, мама внучечку просит на лето присылать, чтобы ребятенок в море покупался, черешни с жерделой вдоволь наелся, но не стоит и речи заводить о том, чтобы уйти от мужа.

Потому как позор. Вышла замуж – терпи. Пьет, бьет, глумится? Ну так что ж, доля такая бабская. К тому же и не так уж часто пьет, только по праздникам да в день получки. Зато почти все оставшиеся после пьянки деньги в дом несет, квартира своя, ничего, все образуется. Ты ему сына роди, он и угомонится.

Никодим тоже постоянно бубнил о сыне, а когда узнал о второй беременности жены, даже пить перестал. Почти. Зато бить – совсем не бил. И жену снова стал ласково Пашенькой звать.

Но – опять девка! Да к тому же носатая да лопоухая, вся в отца! Такую и замуж спихнуть будет трудно, придется на приданое тратиться!

В общем, Никодим «с горя» снова запил. И пил пять дней, так что Прасковью с малышкой из роддома забирали кумовья.

Девочку назвали Любашей, и со временем Никодим даже привязался к младшей дочке больше, чем к старшей. Наверное, потому, что Любаша на отца походила не только внешне, но и характером пошла – такая же хитрая, наглая, двуличная.

– Эта не пропадет, молодец, девка! – радовался папенька, наблюдая за пока детскими пакостями дочурки, особенно любившей подставить старшую сестру, симпатяшку Надюшку, добрую и милую, как мама.

И снова – редкие, но меткие пьянки, глумливые выходки, постоянное унижение, побои…

Теперь-то вообще деваться некуда – с двумя детьми!

И Пашенька превратилась в Парашу. По-другому муж теперь ее и не звал, даже на людях.

Но самым тошнотным стал интим с этим волосатым вонючим уродом. Чаще всего – по пьяни, в трезвом виде у Никодима начались проблемы в этом деле. Зато когда бахнет пол-литру – всегда готов!

К изнасилованию – по-другому этот кошмар назвать было нельзя…

Больше всего Прасковья боялась теперь забеременеть – разве родишь здоровое дитя от вечно пьяного мужика?

Но чего боишься больше всего, то и случается.

Родив двух детей, Паша почти сразу поняла, что третий уже поселился в ее животе. И побежала к врачу за направлением на аборт.

Но в те годы молодой, здоровой, к тому же замужней женщине аборт был категорически запрещен. Во время войны страна потеряла столько народу, надо восстанавливать численность населения! Что это вы удумали, гражданочка! Что, муж пьет? И что? Сейчас многие пьют, и ничего – рожают крепких здоровых малышей. Так что вот вам учетная карта беременной, идите на анализы.

Узнав о том, что жена снова ждет ребенка, Никодим поначалу разозлился – еще одного нахлебника в дом! – а потом вспомнил, что сына-то у него нет. Так что ладно, Парашка, рожай, а там поглядим. Родишь сына – куплю сапоги новые, снова девка получится – прибью.

Родился сын. Узнав об этом, Никодим действительно помчался в главный универмаг Донецка за теплыми сапожками для жены, последние три года ходившей зимой в разбитых войлочных опорках.

Хорошие сапоги купил, чешские, на пушистом меху, каблучок наборный, подошва толстая такая, устойчивая.

Тяжелая. А каблук – твердый и края у него острые, кожа под ним лопается до крови…

Это Паша узнала в первый же день после выписки из роддома, когда принесла домой скрюченного Петеньку.

Никодим, синий от пьянки и от злобы, избил ее тогда до потери сознания. Бил всем, что под руку попадалось, в том числе и новыми сапогами. И убил бы, не прибеги на крики и плач детей соседи.

Озверевшего от вида крови отца семейства еле оттащили от лежавшей на полу женщины, его от греха подальше забрали на пятнадцать суток в милицию, а Пашу врач «Скорой» хотел отвезти в больницу – у нее оказались сломаны два ребра и нос.

Но Прасковья отказалась – какая больница, когда у нее трое детей на руках, причем один родился совсем недавно!

Надо жить дальше.

Вот только жизнь окончательно докатилась до отметки «ад». Вышедший через пятнадцать суток Никодим стал для жены и детей постоянным кошмаром. Правда, где-то месяца через три он хотя бы перестал пытаться «прибить уродца, все равно он не человек», просто исключив сына из своей жизни. И почти все время, пока был трезвым, Никодим проводил теперь с Любой, так же как и отец, ненавидевшей «плативнава улода».

Если бы не мать и Надюшка, Петр не выжил бы, сестра, науськанная отцом, либо придушила бы его подушкой, либо утопила в ведре. И ничего ей за это не было бы – крохе всего четыре годика, что с нее возьмешь!

Но семилетняя Надя стала отличной нянечкой, она с такой нежностью и заботой возилась с братишкой, что мама могла быть спокойна за сына: Надюшка Петеньку в обиду не даст!

Так и жили.

А когда мальчик подрос, оказалось, что он очень способный, гораздо способнее своих сестер. Читать Петя с помощью уже ходившей в школу Надюшки научился в три года, в четыре – писать, хотя и с трудом – скрюченные руки не могли красиво вырисовывать палочки и крючочки. Буквы получались кривые и косые, но складывались в слова правильно, без ошибок.

В общем, к семи годам, когда дети идут в первый класс, Петя Шустов уже бегло читал, писал, умел складывать и вычитать – по развитию мальчик мог бы пойти сразу в третий (в котором на второй год осталась его сестра Люба).

Но его не взяли даже в первый класс школы. Потому что инвалидам там не место. А о домашнем обучении в их поселке и слыхом не слыхивали.

Органы соцопеки дали Пете Шустову направление в школу-интернат для детей-инвалидов, но там программа обучения была рассчитана на умственно отсталых, и Пете с его светлой головой там делать было нечего.

Хотя Никодим, к этому моменту спившийся окончательно, был готов отправить убогого куда угодно, лишь бы с глаз долой.

Мерзкий крабеныш: его лупишь-лупишь, а он даже на заплачет, только зыркает глазищами исподлобья да юшку кровавую из носа молча утирает. А еще моду взял – за мать и сестру заступаться! Ну и получал за троих!

К счастью – если это можно назвать счастьем – сил на побои у вечно пьяного Никодима почти не осталось. Да и выеживаться особо было опасно – все деньги в дом теперь приносила Прасковья, самого Шустова из шахты давно выгнали. Бухарик в забое – слишком опасное существо. Для окружающих опасное.

И теперь Никодим в промежутке между запоями устраивался то грузчиком, то сторожем, то кочегаром. Но работал недолго, до следующего ухода в хмельной астрал.

И его снова выгоняли.

Зато Прасковья зарабатывала теперь хорошо, она стала шеф-поваром в одном из кафе Донецка, и хоть на работу ездить было далековато – из их окраинного поселка в центр автобусы ходили редко, зато зарплата высокая, да и с продуктами полегче.

В общем, решала теперь в семье она. Да, муженек продолжал распускать руки, но все реже – силы не те, и Паша уже привыкла не обращать на него внимания, воспринимая наличие в доме этой смердящей волосатой особи как досадную обязанность.

Ей детей надо поднимать, а особенно Петеньку. Такой мальчик умненький, способный, развитый, а помощник какой! Его бы в нормальную школу – точно отличником стал бы!

Но в нормальную мальчика не взяли. А в интернат Паша отдавать ребенка не хотела – сгноят там сынишку!

Вот только ее, как оказалось, никто и спрашивать не собирался – мальчику семь лет, а значит, он должен быть куда-то пристроен. Дома болтаться ему не позволят!

И Паша решила обратиться за помощью к своей родне. Может, возьмут мальчонку месяца на два-три, пока тут все не успокоится? Он хлопот особых не доставит: сам ходит, сам ест, еще и по хозяйству поможет.

Брат и мать согласились – а чего, пусть малыш поживет. Может, и окрепнет на свежем воздухе.

Так Петя оказался в деревне под Геленджиком.

Это и стало началом его новой жизни.

Глава 7

Петя еще ни разу не выбирался никуда дальше своего поселка – к бабушке на море его до сих пор одного не отправляли. Чаще всего в деревне гостила Люба, хотя бабушка хотела видеть всех внуков. Но Надюшка отказывалась ехать без младшего братика, а Люба и слышать не хотела о том, чтобы «урод» все лето торчал рядом. Ей стыдно будет перед подружками!

И девчонка закатывала такие истерики, что Петю оставляли дома. А вместе с ним оставалась и Надя.

Хотя и бабушка, и дядя с тетей, и двоюродные братья, если честно, с гораздо большим удовольствием приняли бы у себя добрую и милую Надюшку, так похожую на маму в детстве, а не плохонькую внешне и внутренне Любу, вредную, капризную, ленивую. К тому же жестокую, как отец. Еще во время первого гостевания девочки таинственным образом начали пропадать цыплята. Бабушка Фрося грешила на соседского кота, пока Ванька, один из двоюродных братьев, не увидел, как маленькая Любашенька сворачивает пискле шейку. И личико ее, и без того не блещущее красотой, было при этом такое страшное, что мальчик в слезах кинулся к бабушке.

Любу наказали, цыплята пропадать перестали. Но у соседей то котенок исчезнет, то утят не досчитаются. Любашу больше на месте преступления не заставали, так что родня могла только догадываться, чьих рук это дело.

А Ванька, кстати, в то лето больше месяца пропрыгал с гипсом на ноге – с лестницы упал, когда в построенную вместе с братьями халабуду на старой яблоне лез. Это был их мальчишечий штаб, куда Любаше вход был категорически воспрещен. Правда, когда в свое время у них гостила Надя, ее кузены с удовольствием брали в свои игры.

В общем, где-то дня через три после того, как Любу взгрели за цыплят, Ваня полез в свой штаб, а одна из перекладин под ним возьми и проломись. Мальчик упал и сломал ногу.

Место пролома было подозрительно ровным, словно кто-то подпилил перекладину, но бабушка и мамка с папкой детям не поверили – да ну, глупости какие, Люба слишком мала для подобной пакости, ей всего шесть лет!

Мала – не мала, но играть с ней братья отказались.

И очень просили, чтобы на будущий год приехали все, и больной Петечка тоже. Но снова явилась одна Любка, отвоевавшая ревом и скандалами свое единоличное право гостить у моря.

Так продолжалось четыре года, пока Паша не решилась отправить сына в деревню подальше от органов соцопеки.

Люба снова попыталась пойти проверенным путем – закатить истерику, но на этот раз ничего не вышло. В ответ на злобное:

– Я не поеду с этим крабом! Мне стыдно! Или я, или он!

Мать, с трудом сдерживая возмущение, почти спокойно ответила:

– Хорошо. Выбрала. Поедет Петя. Теперь его очередь, ты достаточно отдыхала у моря.

– А… – Люба, привыкшая, что ее ультиматум обычно срабатывал безотказно, от неожиданности смогла только булькнуть.

– Не лопни от злости, сестричка, – усмехнулся читавший книгу Петя. – Ты сейчас на сдохшую неделю назад крысу похожа – так же раздуло.

Не по годам взрослый, мальчик давно уже разобрался в семейных отношениях. И платил отцу и средней сестре той же монетой – гнутой и потемневшей от ненависти.

Люба мгновенно полыхнула красным, задохнувшись от злости:

– Ах ты… ах ты, сволочь криворукая! Ты как меня назвал?!

– Повторить? Тебе что-то непонятно? Крысой – потому что похожа на крысу своим длинным носом, а сдохшей – потому что раздуло тебя от злости и тупости.

– Ненавижу! Чтоб ты сдох! Правильно папка хотел тебя удавить! – перешла на ультразвук девочка, топая от злости ногами.

– Люба! – ужаснулась мать. – Что ты такое говоришь? Как тебе не стыдно, это же твой брат! Побойся Бога!

– А чего его бояться, – прошипела девочка, сейчас действительно жутко похожая на крысу, – его нет! Нет твоего Бога, поняла! И вообще, я вот поеду к тебе на работу и расскажу там, что ты в Бога веришь! И тебя уволят!

– Ага, и нашей крысе жрать будет нечего, – процедил мальчик, медленно, с трудом поднимаясь из-за стола. – Потому как твой разлюбезный папочка ни фига не зарабатывает, а пьет и жрет за счет мамы. Сдохнете с голоду оба. А если ты еще раз гавкнешь что-то в адрес мамы, я тебе косы повыдергиваю!

– Ой-ой, испугалась! – начала кривляться Люба, но, встретившись с взглядом глубоко сидящих глаз брата, действительно испугалась – ей на мгновение показалось, что это отец смотрит на нее с такой брезгливой ненавистью.

Потому что Петя был удивительно похож на своего отца – такой же носатый, с узкими губами и скошенными книзу глазами. Правда, ростом повыше должен был быть, если бы не болезнь, и волосы у него были материнские – густые и светлые.

Но если присмотреться, сходство с отцом становилось не таким очевидным: нос у Пети не висел дулей, а имел четкий орлиный изгиб. Глаза были побольше, а уши имели вполне нормальный размер и не торчали лопухами. И подбородок волевой намечался.

Однако в целом сразу было ясно, чей он сын.

Чему сам Петя был совсем не рад. Больше всего на свете мальчик хотел, чтобы эти двое – отец и средняя сестра – навсегда ушли из их жизни. Как было бы славно жить вместе с мамой и Надей! И никогда-никогда не видеть рожу вечно пьяного папашки и крысиную мордочку Любки.

Но, каждый раз, когда Петя смотрелся в зеркало, он видел там отражение отца.

Мальчик ненавидел себя – свое лицо, свое немощное тело, свои скрюченные постоянным тонусом руки и ноги. Лицо – ладно, его никуда не денешь, а вот уродство свое, болезнь и немощь…

Если бы он был здоров! Над ним перестали бы насмехаться соседские дети, мальчишки начали бы принимать в свои игры, он смог бы пойти в школу, стать там отличником, потом поступить в институт, выучиться на инженера, переехать в Москву и забрать с собой маму и Надю. А вонючего папашу и мерзкую сестричку оставить гнить здесь, в этом убогом поселке!

Но самое главное – он бы смог защищать маму и Надю, когда эта пьянь начинала скандалить и драться. Пока же единственное, что мог мальчик, – закрыть своих женщин скрюченным тельцем, подставив его под кулаки отца.

В общем, в жизни семилетнего Пети было совсем мало светлого и радостного. И поэтому грядущая поездка к морю стала для мальчика настоящим событием.

Море! Он никогда не видел его своими глазами, только на картинке. Из-за Любки к бабушке его не отправляли, да он и не особо рвался – если не знаешь чего-то, то и не скучаешь.

Бабушку Фросю Петя видел всего один раз в жизни – когда та приезжала навестить внучат. Мальчику тогда было два года, и лица бабули он не запомнил. А вот мягкие теплые руки, ласковый воркующий голос, рассказывающий ему на ночь сказку о репке, сладкий запах пирожков с жерделой (дикими абрикосами) запомнил.

И очень скучал, постоянно спрашивая маму: когда же снова баба Фрося приедет?

Но мама лишь тяжело вздыхала и отводила глаза – вряд ли баба Фрося вообще приедет, пока папа живет с ними. Не смогла пожилая женщина сдержаться, когда Никодим устроил очередной пьяный скандал с побоями, вмешалась, попыталась защитить дочку и внучат.

И получила свою порцию люлей.

А потом зять взашей выгнал ее из дома, проорав вслед, чтобы духу той больше здесь не было!

И не было. Бабушка Фрося зареклась гостить у дочери, а вот к себе в гости… звала. И ждала внучат, и любила, и жалела.

И очень обрадовалась, когда узнала, что к ней наконец приедут Надюша и Петечка. А Люба не приедет (эта новость вызвала радостное ликование кузенов и облегченный вздох старшего поколения).

Хотя хитрая девчонка, сообразив во время скандала, что наговорила лишнего, попыталась исправить ситуацию, подбежав к матери и умильно заглянув в глаза:

– Мамочка, прости, я не хотела! Я больше не буду! Я на самом деле очень-очень люблю Петечку, просто я разозлилась, вот и наговорила лишнего. Я поеду вместе с ним и Надечкой, буду помогать им!

– Тогда я не поеду, – угрюмо процедил Петя, исподлобья глядя на сестру. – Мам, не верь ей. Она все врет.

– И ничего не вру! – недобро зыркнула на него девочка, но тут же нацепила на лицо фальшивую улыбку: – Я тебя действительно люблю, ты же мой братик!

– Мам, я серьезно, – упрямо поджал губы мальчик. – Если Любка поедет к бабушке, я не поеду.

– Ну зачем ты так, Петюшка, – расстроенно покачала головой мать, – не надо отвечать на зло злом, обиду таить, надо…

– Да кто тебя спрашивать-то будет! – вмешалась Люба, решив, что мать на ее стороне. – Ты ж почти как чемодан – куда поставят, там и стоять будешь. И никуда на своих кривых ножках не убежишь, понял!

– Люба, ты никуда не едешь. – Голос матери вдруг стал таким холодным, словно кто-то заморозил ее горло.

– Но как же? – взвизгнула девочка. – Ты же сама сказала…

– Разговор окончен.

– И что мне, все лето торчать в поселке?!

– Я тебя в пионерский лагерь отправлю, на три смены.

– Не хочу!

– Да кто тебя спрашивать-то будет! – насмешливо повторил Петя слова сестры.

– Чтоб ты сдох!

Глава 8

В деревню их с сестрой отвезла мать, она взяла на работе три дня отгула.

Люба, накануне отправленная в пионерский лагерь, от всей души пожелала братику утонуть или шею сломать и отбыла, переполненная злобой и ненавистью.

Отец, пребывая в очередной алкогольной коме, отъезда жены и детей не заметил. Что, собственно, только обрадовало Прасковью – Никодим вряд ли согласился бы с решением жены отправить Любочку в не самый лучший пионерлагерь (куда дали бесплатные путевки, туда и поехала – «Орленков» и «Артеков» на всех не хватит), а Надьку с Петькой – к морю.

Как это так – его любимая дочура будет пыль глотать в степи, а эти двое – наслаждаться свежим чистым морским воздухом?!

Что? На территории пионерского лагеря высажено много деревьев, так что никакой пыли там нет и воздух вполне чистый и свежий? А невкусная еда? А обязательная дисциплина? А все эти мероприятия дурацкие, которые его Любочка и в школе терпеть не могла?

Почему она должна мучиться почти все лето, в то время как эти двое будут жрать бабушкины вкусняшки и бегать там, где захочется, а не где велят?

Все это Никодим высказал жене после того, как на неделю вышел из комы. И подкрепил свое возмущение увесистыми аргументами в виде тумаков. И даже собирался поехать в лагерь и забрать оттуда Любочку, чтобы лично отвезти к морю.

Но, как любила говорить бабушка Фрося: «Кабы на бабу не др… (гм… диарея, в общем), она бы за море ушла».

Так и Никодим. Только у него другая причина несовпадения жизненных целей и возможностей получилась. Та, что вот уже несколько лет как получалась.

Запой.

Ушел Никодим в очередное крутое пике и почти не выходил из него. Печень, судя по всему, у мужика была стальная.

А Петя впервые в жизни почувствовал, что такое нормальная жизнь. Без злобы, без страха, без боли. Когда тебя любят, и никто не смотрит на тебя с отвращением, никто не дразнит, а наоборот – защищают.

Все три кузена, Ванька, Сенька и Сашка, грудью вставали на защиту братишки, когда в первые после приезда дни кто-то из деревенской детворы пытался дразнить скособоченного мальчика. Они сразу приняли Надю и Петю в свою компанию, и брали теперь их во все свои походы и вылазки.

Поначалу Петя боялся, что братья перестанут с ним водиться, как только увидят, как медленно он передвигается. И бегать совсем не умеет. И в войнушку он не игрок…

Но кузены словно не замечали неуклюжих движений мальчика, все трое теперь не носились с гиканьем по деревне, поднимая тучи пыли, а ходили медленно, со скоростью ковыляющего Петьки.

А где-то через неделю дядя Яша, мамин брат, после завтрака – вкуснющие пышные лепешки с медом! – подошел к Пете и, пряча ласковую улыбку под густыми усами пшеничного цвета, прогудел:

– Ну что, племяш, иди, принимай транспорт.

– К-какой транспорт? – От волнения Петя даже начал заикаться.

Он, не привыкший к отцовской ласке, каждое доброе слово дяди Яши воспринимал как подарок. А тут не просто слово – дядька что-то хочет подарить!

– Гужевой! – рассмеялся дядя Петя и кивнул на сыновей: – А лошадками вот эта троица будет.

– Как это?

– Ты не спрашивай, ты сам посмотри.

Торопясь, Петя так неуклюже слез с покрытой домотканой подстилкой лавки, что не удержался на сведенных вечной судорогой ногах и упал, больно ударившись об угол лавки.

– Осторожнее, внучек! – всполошилась баба Фрося, поднимая мальчика и прижимая его тощее тельце к мягкой теплой груди. – Ну-ка, покажи лобик! Ох ты, шишака какая будет! Но ничего, я сейчас полечу, и все пройдет!

И бабушка нежно поцеловала пульсирующий болью лоб. Раз, другой, третий…

Петя, не привыкший к такой ласке – мама очень любила его, но вот на ласку была бедна, вечные заботы и тяготы вытравили из души привычные проявления материнской любви, – вдруг почувствовал, как свитый в груди комок злости, обиды, горькой ненависти вдруг ослаб, выпуская на волю слезы.

Мальчик вздрогнул, изо всех силенок прижался к бабуле, уткнувшись носом в пахнущую молоком и солнцем морщинистую шею, и горько заплакал.

– Что ты, что ты! – Баба Фрося гладила сотрясающуюся от рыданий худенькую спинку внука и, присев на лавку, начала укачивать его, ласково приговаривая: – Так больно, да? Мое ты золотце! У собачки боли, у кошки боли, а у Пети заживи! Ну-ну, не плачь, лапушка! Все пройдет, вот увидишь!

– Н-не н-надо… – судорожно вздыхая, проикал Петя.

– Что не надо? Гладить?

– Н-нет, гладь, бабулечка, гладь. Н-не надо, чтобы у других б-болело. Т-тогда ты их любить и жалеть будешь, а не меня…

Яков тяжело вздохнул и отвернулся, украдкой вытерев некстати появившуюся слезу. Его жена, Мария, всхлипнула и выбежала из летней кухни, где вся семья завтракала. А дети, кузены и Надюшка, притихли, с сочувствием глядя на плачущего братишку.

– От же ирод какой, папка-то твой, – тихо произнесла бабуля, еще сильнее прижимая к себе внука, словно ограждая его от невидимой опасности. – Это как же надо измываться над женой и детями своими, чтобы мальчонка ласки не знал! Глупенький ты мой. – Она снова поцеловала вспотевший лобик мальчика. – Как же я могу тебя не любить, ты мой самый лучший внучек, самый красивый, самый умный!

– Я н-некрасив-вый! Я урод!

– Да пусть язык у того отсохнет, кто такое на тебя скажет! Ты не урод, ты просто болеешь. Но ты поправишься, обязательно поправишься, вот увидишь! И станешь сильным, высоким, красивым мужиком…

– И убью отца, – тихо, но решительно произнес мальчик.

Так решительно, по-взрослому, что Яков вдруг почувствовал, как вдоль спины пробежал холодок.

А бабушка, сочтя эти слова обычной детской обидой, укоризненно покачала головой:

– Нельзя так говорить, Петенька! Грех это! Господь накажет!

– Не накажет.

– Почему это?

– Потому что его нет.

– Есть, Петенька, есть. Бог есть, и он нас любит. Потому что он нас создал.

– Да? Тогда меня он точно не любит!

– С чего ты взял?

– А п-почему тогда он меня создал таким уродом?

– Петенька, золотко мое, – и снова мягкие губы коснулись лба, – ну, перестань глупости говорить, внучек мой сахарный! Не урод ты, а просто болен! Ты молись Боженьке, проси его помочь – и он услышит. И поможет, вот увидишь!

– Да? Ты меня не обманываешь?

– Да Господь с тобой, родненький! Ты попробуй, попроси Боженьку. Я тебя молитве «Отче наш» научу, и ты перед сном каждый день ее читай, а потом проси Боженьку тебя вылечить.

– И что? – Петя почувствовал, как замерло от радостной надежды его сердечко. – Я стану здоровым?

– Это как молиться будешь. И как себя вести. Если в душе твоей злость и обида на весь мир по-прежнему царить станут, а черные мысли и желания верх возьмут, то тогда помощи не жди…

– Это у Любки в душе пакость всякая, – вмешался в разговор старший из кузенов, Сашка. – Вот только она кобыла здоровая, никакая зараза ее не берет.

– Зараза к заразе не пристает, – хихикнул средний, Сенька.

– Так Господь не только болезнями карает, он и по-другому может за черные дела наказать, – тихо произнесла бабушка Фрося. – А Любочка еще маленькая, она может исправиться.

– Хрен она исправится! – хмыкнул Сашка и тут же ойкнул, получив увесистый подзатыльник от отца:

– За языком следи, балбес! Ну что, Петька… – Дядя Яша присел перед прижавшимся к бабуле мальчиком на корточки. – Так мы пойдем сегодня твой гужевой транспорт смотреть или как?

– Да! – Умытые слезами глаза парнишки просияли. – Пойдем!

– Тогда иди ко мне на руки, я тебя к сарайке отнесу.

– Нет! Я сам пойду!

– Ну сам так сам.

Глава 9

Увидев свой гужевой транспорт, Петя не смог удержаться от радостного вопля.

Да и кузены его, и Надюшка – все дети восхищенно загомонили, увидев ладную, точь-в-точь похожую на настоящую, бричку. Только маленькую, как раз под Петькин рост.

А так – все взаправдашнее: пахнущий свежей краской возок с удобным сиденьицем, по бокам возок расписан пусть немного корявыми, но зато с любовью нарисованными цветами и деревьями. Сиденьице покрыто чистеньким половичком, чтобы костлявая попка мальчика не стукалась о доски во время езды. Колеса Яков взял от старой коляски, хорошие еще колеса были, шины только чуть-чуть подклеить пришлось.

– Это… это мне?! – Осторожно погладив нарисованный подсолнух, Петя поднял на дядю сияющие восторгом глаза.

– Тебе, кому ж еще! Мои балбесы и так носятся как угорелые, им не надо. А теперь и ты с ними носиться будешь, а они тебя – везти. Хотят – по одному пусть впрягаются, а нет – так по двое, быстрее будет.

– Здорово ты придумал, батя! – стараясь говорить басом, одобрительно произнес двенадцатилетний Сашка. – Теперь мы Петьке все наши секретные места покажем!

– Что еще за места? – нахмурился отец. – Уж не каменюки ли?

– Нет, батя, ты что! – хором возмутились сыновья.

Яков внимательно всмотрелся в честные-пречестные рожицы мальчишек, затем многозначительно показал на висевшие на стене сарайки вожжи:

– Узнаю, что кто-то из вас к каменюкам ходит – выпорю так, что сидеть не сможет, дня три так точно!

– Батя, они ж далеко, ты думаешь, нам охота по жаре туда таскаться? Мы Петьку в нашу секретную бухточку возить будем, чтобы купаться никто не мешал, не пялился на братишку. А то эти, отдыхающие, ты же знаешь…

– Это да, курортники – особый случай, – тяжело вздохнул Яков, а затем присел на корточки перед замершим от восторга племянником: – Ну чего стоишь, Петр? Залезай в повозку, выбирай коника!

– Меня, меня, меня! – наперебой загомонили братья.

Петя, цепляясь за борта скрюченными конечностями, кое-как заволок ненавистное тело в бричку и смущенно посмотрел на толкающихся мальчишек:

– Мне все равно, вы сами решайте.

С этого дня жизнь стала еще интереснее. Теперь Петька мог путешествовать вместе с остальными, и замедлять ход из-за него не надо было. А его повозка так понравилась деревенской детворе, что выстраивалась очередь из желающих прокатиться в ней.

Обычно ребятня всей гурьбой добиралась до излюбленного места отдыха – маленькой бухточки, спрятанной от курортников на первый взгляд неприступной скалой. Но в этой неприступной скале имелся сквозной проход к бухте, надежно укрытый от посторонних глаз густым колючим кустарником.

Так что курортниками туда и в голову не приходило соваться. Зачем? Ведь есть прекрасные пляжи, совсем близко, карабкаться к которым по горам не надо.

Зато на общие пляжи народу набивалось столько, что побережье в разгар сезона походило на лежбище морских котиков. И вода к вечеру там начинала пованивать туалетом.

А в бухте вода была всегда прозрачной, ветер терялся в скалистом склоне, на берегу был только чистый мягкий песок, а не горы прикопанного мусора, но самое главное – никого постороннего, только свои.

И Петя, поначалу стеснявшийся своего скрюченного тела, совсем скоро забыл о нем. Ну, почти забыл – вбежать в воду, поднимая фонтан брызг, он по-прежнему не мог, зато плавать все-таки научился. А когда научился – из воды почти не вылезал.

Потому что в воде его непослушное тело исчезало, оставляя на поверхности только голову. И мальчик ничем не отличался от остальных купальщиков.

К началу августа Петя уже не походил на того бледного тощенького заморыша, каким он приехал в деревню: бабулина кухня, свежий воздух, обилие фруктов, а самое главное – ежедневные прогулки к морю – все это, собранное в один искрящийся луч счастья, сотворило настоящее чудо.

Вместо хилого огрызка в повозке сидел, радостно сверкая дырками выпавших зубов, загорелый крепкий мальчишка с выгоревшими добела волосами. К тому же теперь часть пути Петька пробегал сам, уступая место в тележке визжащей от восторга малышне.

Да, пробегал. Он научился бегать! Пусть недолго, пусть неуклюже, переваливаясь на кривых ногах, но – бегать!

Однако самого главного его желания, о котором он теперь каждый вечер горячо молился перед сном – баба Фрося научила его словам «Отче наш», – все еще не исполнялось.

Руки и ноги по-прежнему оставались сведенными вечной судорогой…

И в душе мальчика, ничего толком не знавшего о вере, все больше пускала корни обида на Бога.

А чего он! Сначала создал Петьку таким, а теперь, сколько его ни проси, помочь не хочет! И ведь не только сам Петька просит, мальчик слышал, как его любимая бабулечка истово молится перед потемневшей иконой, спрятанной в дальней горнице. Каждый день молит Всевышнего за внучка, желает бедненькому выздороветь, крепко встать на ножки…

И если он, Петька, не может похвастаться только светлыми мыслями – отца и Любку он ненавидел все так же, – то у бабулечки точно ничего черного в душе нет! А Бог не слышит ее!

В общем, обиделся мальчик всерьез, а потом вообще перестал молиться.

После того как в один из чудесных августовских дней дети, вернувшись вечером с моря, увидели во дворе виновато улыбавшуюся им маму.

Но обрадоваться Петя и Надя толком не успели, потому что из дома вышла, со смаком чавкая спелой сливой… Любка?!

– Петенька! – всплеснула руками мать, рассмотрев сына. – Как же ты вырос! А загорел как! Надюша, а ты прямо невеста уже!

– Невеста не с того места, – прокрякала Люба, бесцеремонно разглядывая повозку. – Ишь ты, какую телегу для уродца нашего сделали! И правильно, не на горбу же его таскать! Вон какой коняка за лето вымахал на бабушкиных харчах! А я в это время лагерной кашей вонючей давилась и на всякие линейки-сборы таскалась!

– Ну и дальше бы давилась и таскалась, – угрюмо произнес Сашок. – Сюда тебя никто не звал.

– А тебя забыли спросить! – окрысилась девочка. – Я такая же внучка бабы Фроси, как и ты, и имею право тут быть!

– Ма-а-ам? – вопросительно посмотрела на мать Надя. – Ты же говорила, что она на все лето в лагерь поедет!

– А меня папка оттуда забрал! – мстительно улыбнулась Любка. – Вот приехал в начале смены, написал заявление начальнику лагеря и забрал! И обратно меня уже не возьмут!

– Это еще почему?

– Папка постарался!

Судя по гнусному хихику, «постарался» Никодим вполне определенным образом.

Что и подтвердила тяжело вздохнувшая Прасковья:

– Ой, Надюшка, и вспоминать не хочется! До сих пор стыдно! Я с таким трудом достала эти путевки – бесплатные ведь, а у нас с деньгами ты знаешь как, – и все было хорошо…

– Ничего не хорошо! – топнула ногой Люба. – Тоска зеленая, девки – дуры, пацаны – козлы, одних кретинов туда собрали! И кормили невкусно! А ты, когда приезжала на родительский день, совсем мало конфет привозила! Потому что жадная! А потом папка приехал!

– Да уж, приехал… – поджала губы мать. – Протрезвел впервые за два месяца и решил дочку навестить. Украл у меня из серванта деньги, отложенные за квартиру заплатить…

– Не украл, а взял! Имеет право!

– Любка, заткнись! – процедил Петя, задыхаясь от злости. – Твой папашка никаких прав давно не имеет! Он что, эти деньги заработал?

– И что? Когда-то он пахал как проклятый, а мы с мамкой на его шее сидели, теперь его очередь!

– На шее сидеть? – брезгливо уточнил Петя.

– Брать деньги тогда, когда ему понадобится! А ему понадобилось меня навестить, соскучился! Знаешь, сколько он конфет привез? Цельный мешок! И самых дорогих, шоколадных, а не леденцы, как мамка!

– Вот и навестил, – грустно усмехнулась Прасковья. – Мало того, что теперь придется деньги на квартплату одалживать, так еще и позор-то какой! Приехал ваш отец не в родительский день, в обычный, попал как раз во время обеда, решил, что его принцессу плохо кормят, а тут еще и доча нажаловалась плюс старые, как говорится, дрожжи – Никодим в последнее время если и трезвеет, то не до конца. В общем, закатил там такой скандал с битьем посуды и мебели, что и речи не может идти о том, чтобы вернуть Любу в лагерь.

– Папочка у меня классный, правда? – ехидно улыбнулась девочка. – Так что теперь я тут до конца лета буду. А ты слезай! – Она попыталась столкнуть брата с повозки. – Моя очередь кататься!

– Пошла вон отсюда! – Перед девочкой встали все три кузена, и ничего позитивного в свой адрес она в их лицах не увидела. – Это его повозка, наш папка для Петьки лично смастерил. И в ней разрешено кататься только тем, кому Петя разрешит!

– Ма-а-м! – капризно занудила Люба, поворачиваясь к матери.

Но той рядом уже не было. Прасковья и так чувствовала себя виноватой перед детьми за то, что нарушила обещание. Но куда девать дочку, когда до конца каникул еще целый месяц? Не болтаться же ей одной дома, в городе!

Однако защищать Любу мать не собиралась. Женщина прекрасно видела, что средняя дочь – копия папеньки во всех отношениях, и потакать дурному характеру девочки не хотела.

А в душе надеялась, что остальные дети, объединившись с кузенами, слегка подкорректируют личность Любы. Если взрослые не станут вмешиваться.

Может, хоть тогда поймет что-то девчонка?

Глава 10

Мать уехала на следующий день рано утром, и безмятежное счастье закончилось. Отныне везде, всегда и всюду с детьми таскалась Люба, абсолютно не реагируя на молчаливый бойкот, устроенный ей братьями и Надей.

Па-а-адумаешь, молчат они! Разговаривать с сестрой не хотят! Ну и не надо! Мне есть тут с кем разговаривать!

Вот только дня через три количество желающих дружить с Любкой сократилось до нуля. Собственно, их, друзей, и так с каждым летом становилось все меньше – уж очень противная росла девчонка, хитрая и подленькая. Ей ничего не стоило выболтать тайну, доверенную по большому секрету, подставить подружку, стараясь выгородить себя, устроить пакость чисто из спортивного интереса – смешно ведь! Да и капризная была, чуть что не по ней – вой, сопли, слезы.

Поколотить или за косы оттаскать – себе дороже. Ванька вон первым на себе ощутил, что значит обидеть кузину. Да и остальные обидчики безнаказанными не оставались – или сами загадочным образом травмировались, или оказывались виноваты в том, чего не делали, или лишались своих любимцев.

Два щенка и маленький беленький котенок. За предыдущие три лета – три пушистых малыша, исчезнувшие, а потом найденные придушенными.

В общем, проще было игнорировать мерзкую девчонку, чем пытаться наказать ее за гадости. А бегать и жаловаться взрослым – последнее дело.

К тому же взрослые все равно не поверили бы. Ванька попробовал тогда обвинить двоюродную сестричку в своем увечье и что? Бабушка даже отругала его – ишь ты, чего удумал! Шестилетняя девчонка ему, видите ли, перекладину подпилила! Да у нее умишка на такое не хватит!

А теперь это была десятилетняя девчонка, низкорослая, коренастая, с тощей серой косицей, очень похожей на крысиный хвост, с большими ушами, с крысиным же личиком – длинный нос, маленькие темные глазки, скошенный подбородок – и вечно недовольным выражением этого личика.

Женский клон Никодима, в общем.

Который (клон, а не Никодим) таскался теперь следом за детьми, портя им настроение ехидными и злобными комментариями.

Правда, остальных деревенских детей Люба старалась не цеплять – если всем скопом отметелят, замучаешься по очереди пакостить – вымещала свою зависть и злобу на родственниках.

И через неделю допекла их так, что Сашка, воспользовавшись тем, что бабушка как раз затеяла банный день и в этот момент драила в летнем душе противно верещавшую Любу, собрал всех в верхнем штабе, куда к концу лета мог вскарабкаться уже и Петя.

– Ну что делать будем? – сумрачно произнес он, покусывая длинную травинку. – Любка уже достала – сил нет!

– Так чего, – шмыгнул носом Сенька, – через две недели она уберется, а Петька останется. Делов-то!

– Ага, делов, – грустно прошептала Надя. – Я ведь с ней уеду. Без Петечки мне и так плохо будет, а тут еще и она! Лето для меня всегда было отдыхом от Любы. И пусть даже она была здесь, а мы с Петечкой – дома, но все равно спокойно было, тихо. Папка не в счет… А сейчас этот отдых сократился на месяц. Мне же с ней приходится спать в одной кровати, места ведь нет, а она толкается и щиплется! И все время одеяло стаскивает.

– Ага, и днем от нее не избавишься, от липучки энтой, – солидно покивал Ванька.

– Зачем она вообще живет? – ненавидяще процедил Петя, сжав кулачки. – Утонула бы – и всем только лучше стало!

– Ты че, сдурел? – покрутил пальцем у виска Сашка. – Нельзя никому смерти желать! А тем более – сестре родной!

– Ну и сестра, ну и что? А чего она? Любка меня всю жизнь обижает, уродом называет, и сама мне смерти желает – вот! «Чтоб ты сдох, чтоб ты сдох!» Ей можно, а мне нельзя?!

– Никому нельзя. Любка малая еще, подрастет – поумнеет. И не всерьез она говорит, так, языком чешет.

– Всерьез-всерьез. Мне Надя рассказывала, как Любка меня, маленького, подушкой придушить хотела, да мамка вовремя в комнату вошла.

– Да ты гонишь! – отмахнулся Сашок, но, увидев лицо сестренки, недоверчиво протянул: – Че, правда было?

– Она не понимала ничего. – Губы Нади задрожали, в глазах заблестели слезы. – Ее папка науськал, пьяный был.

– И отца ненавижу, – упрямо поджал губы Петя. – Вырасту – убью.

– Тьфу, дурак какой! – покачал головой Сашка. – Ладно, хватит глупости говорить, лучше слушайте сюда. Я предлагаю сбегать от Любки.

– А толку? – Сенька запулил абрикосовую косточку в стену халабуды. – Она все равно на пляж притащится.

– Она – на пляж, а мы… – Сашка торжествующе улыбнулся. – А нас там нет!

– А где мы? – затаив дыхание, мгновенно включился в игру Петя. – В засаде?

– Да ну, в какой еще засаде! Нам ведь главное че?

– Че?

– Избавиться от ее компании.

– Ну да. А как?

– Да уж точно не топить.

«А жаль».

Петька аж вздрогнул от собственной мысли. Ничего он не хотел утоплять Любку, он и котенка не утопит, он даже жука раздавить не может – жалко, живой ведь.

А вслух спросил:

– Да понятно, что не топить, а че делать-то будем? Любка здесь вроде все места знает, она же четвертый раз у бабушки отдыхает.

– Все да не все, – загадочно улыбнулся Сашка, подмигнув братьям. – Да, пацаны?

– Ты… – Глаза младшего, Ваньки, восхищенно расширились. – Ты хочешь к каменюкам пойти?!

– Ага.

– Да ты че?! Туда же батя запретил ходить! И остальным тоже нельзя! Туда вообще никто не ходит!

– Вот то-то и оно! Поэтому и Любка не знает, где это! А там, за каменюками, между прочим, тоже пляж есть, и еще получше этого!

– А ты откуда знаешь? Ты че… – Теперь уже и Сенька ошарашенно вытаращился на старшего брата. – Ты туда… ходил?!

– Можно подумать, что ты не ходил!

– Не-е-е, не ходил, страшно. Все говорят: там плохое место. Там люди пропадают!

– Бабьи сказки это – негде там пропасть, поверь! Мы с Гришкой там все облазили – никаких ям или провалов, зато такое классное ощущение, когда внутрь залазишь! Словно пузырьки в крови появляются, щекотные!

– Это с каким Гришкой, – нахмурилась Надя, – с бабы Зины внуком?

– Ну да. А откуда ты его знаешь? Он же в этом году не приехал! Мы с ним прошлым летом туда тайком ходили, Гришка подбил. И вот, видишь, я живой и невредимый!

– Ага, а Гришка твой?

– А чего Гришка? Баба Зина сказала, что он в лагере, вот как Любка была.

– Ничего не в лагере, он в санатории!

– В каком еще санатории? Че еще за санаторий? Как санстанция, что ли? – усмехнулся Сашок.

– Нет, не санстанция! Санаторий – это типа больнички, но у моря, или у источника целебной воды, или вот как с Гришкой – лечебные грязи.

– Чего-о-о? – расхохотался Сенька. – Гря-а-а-ази? Лечебные? Так это че, наша Хавронья лечится в хлеву, так?

– Дурак ты, Сенька, – насупилась Надя. – В школе надо учителей слушать и журналы с газетами читать. Есть специальные грязи, с какими-то лекарствами природными внутри, ими обмазывают больное место, чтобы лекарство через кожу внутрь попало. И Гришку в такой отправили, куда-то в Крым.

– А ты откуда знаешь?

– Слышала, как баба Зина с нашей бабулей разговаривала и плакала при этом.

– Плакала? – посерьезнел Сашка. – Почему?

– Потому что Гришка твой обезножел.

– Как это?

– А так это. Баба Зина рассказывала, что после того, как Гришка вернулся отсюда в город, у него начали сохнуть ноги.

– Сохнуть? – хихикнул Ванька. – Как яблоки на солнце?

– Глохни! – Ванька ойкнул и схватился за ушибленный братом затылок, а Сашок нетерпеливо повернулся к Наде: – Что значит – сохнуть? Как ноги могут сохнуть?

– Не знаю, так баба Зина сказала. Короче, к Новому году Гришка уже не вставал с постели, и с той поры – по больницам да по санаториям. Но ничего не помогает, вроде ему инвалидность определять будут.

– Ни фига себе!

– Вот тебе и каменюки!

– А при чем тут каменюки? Со мной-то все в порядке! К тому же Гришка внутрь не лазил, засс…л! Ох ты, – Сашка озадаченно почесал затылок. – Я щас вспомнил. Он ведь обосс…л каменюку-то! Я ему еще говорил – иди вон к дереву, тут нельзя, а он ржет: можно! И все четыре угла обдул!

– Не, ребята, – боязливо поежился Ванька, – я туда не пойду! Ну его! Лучше Любку потерпеть, чем потом без ног остаться! И батя выпорет, если узнает!

– Я тоже не пойду, – твердо произнесла Надя. – И Петю не пущу. Я чувствую – там действительно плохое место.

– Да я и сам че-то расхотел, – криво усмехнулся Сашка. – Я ж не знал про Гришку-то! К тому же к этим каменюкам идти далековато, и через лес все время, а там кусты цеплючие такие.

– Да что за каменюки вообще? – жалобно произнес Петя. – Вы хоть объясните!

– А, здоровые такие халабуды из камня, похожие на собачьи будки каких-то великанов. С дыркой посередине. Там здорово, конечно, но… Раз такое дело, лучше действительно не лезть.

Глава 11

Ну не лезть, так не лезть. Будем и дальше держать Любку за пустое место. Нет, не за голову.

Но ребята все же полезли. С яблони вниз, завтракать. Тем более что и баба Фрося, закончив, видимо, с очисткой внучки от внешней грязи, звала не один раз и грозилась полотенцем по тощим задницам настучать.

В летней кухне уже сидела за столом отмытая до скрипа сестра, и при виде детей действительно начала скрипеть. Гадости всякие.

Взрослые, как обычно, порекомендовали Любе не болтать за едой, она, как обычно, огрызнулась, тут же получила пинок ногой под столом, злобно вперилась глазами в невозмутимые лица братьев – Надя, она знала, пинаться исподтишка не станет – в общем, ничего нового.

Судя по всему, дети и думать забыли о походе к каменюкам. А вот Петя забыть не мог. Зацепил его рассказ брата, всерьез зацепил, а вот чем – мальчик не понимал.

Действительно ведь страшно: вон неизвестный Гришка калекой стал, а он, Петя, и так калека. Он знает, что это такое – непослушное, скрюченное, предательское тело.

Но его тело пусть плохо, но все же двигалось. И мальчик даже представить боялся, как это – лечь камнем и больше не встать.

Но мысли Пети встревоженным пчелиным роем крутились вокруг неведомых каменюк. И так отвлекли мальчика, что он даже пронес ложку с кашей мимо рта, вызвав град насмешек со стороны Любаши.

Этот град был таким тяжелым и болезненным, что вмиг разметал пчелиный рой «каменных» мыслей.

И день покатился дальше, солнечный, яркий, веселый. Правда, Любка изо всех сил капала ядом и пыталась испачкать день грязью, но у нее получалось плохо – трудно, знаете ли, в одиночку противостоять целой толпе загорелых веселых ребятишек, обращающих на тебя внимание не больше, чем на вон тот куст!

Вечером Петя, как обычно, уснул прежде, чем щека коснулась подушки. Но очень быстро проснулся – кто-то осторожно прикоснулся к его руке.

Мальчик сонно потер кулачками глаза, потянулся, собираясь захныкать – зачем разбудили в такую рань! – но тут до него дошло…

Потер кулачками, потянулся…

Самые обычные движения, но он никогда не мог сделать их так, механически, бессознательно! Ведь каждое движение давалось ему с трудом, а иногда – и с болью!

Петя кубарем скатился с кровати и счастливо рассмеялся – ему не почудилось! Он действительно может не только потягиваться, но и прыгать, бегать, скакать, кувыркаться! Тело звенит от переполняющей энергии, руки и ноги ровные, мышцы послушные, никаких судорог, он здоров!!

Петя зажмурился от восторга и завопил:

– Бабуля! Бабулечка! Иди сюда! Посмотри на меня! Ты была права! Бог есть! Он услышал нас! Смотри!

– А при чем тут ваш Бог?

От звука вкрадчивого, какого-то шипящего голоса мальчик аж подпрыгнул, а потом испуганно оглянулся.

И чуть не заорал от страха.

Это не бабулина хата! И он не в летней пристройке, где они с братьями все вместе спали на широченной кровати с металлическими шишечками на спинке.

Это вообще не хата!!

Петя вжал голову в плечи и попятился, инстинктивно пытаясь спрятаться от давящей громады этого странного помещения.

Гулкого, пустого пространства, заключенного в каменные стены. Где-то высоко вверху сходился конусом потолок, подпираемый огромными колоннами, пол был выложен странной мозаикой, от которой начинала кружиться голова.

В центре зала возвышался каменный прямоугольный постамент, а возле него стоял высоченный дядька, одетый в странную, похожую на простыню одежду.

Дядька был абсолютно лысый и очень-очень страшный. Нет, лицо его как раз было даже красивым, очень красивым, страшно красивым…

Потому что не может быть у живого человека такого правильного, совершенного лица! И таких холодных, пронизывающих, казалось, насквозь глаз. Странно больших, темных, сковывающих разум глаз.

– Ну что молчишь? – усмехнулся дядька. – Испугался?

– Н-нет… Д-да…

– Так нет или да?

– К-кто вы? И к-как я сюда попал?

– Я? Для тебя я – бог. Но не тот, которому ты молился, тот тебя не слышит.

– Почему? Я же так просил! И бабуля просила!

– А у него требования завышены слишком, у вашего Бога.

– Это как?

– Это так. Я тебя сюда призвал вовсе не для бесед на религиозную тему…

– Ч-чего?

– Фу ты, все время забываю, что ты еще ребенок, – недовольно поморщился незнакомец. – Парадокс – за столько веков смогли дотянуться только до мальчишки! Но зато из него можно вылепить все, что нам надо, задатки у дикареныша есть.

– Я не понимаю… – жалобно прохныкал Петя, переминаясь с ноги на ногу. – Я домой хочу!

– Домой? Снова стать калекой?

– Нет, калекой не хочу! Не хочу!!!

– Тогда слушай меня внимательно, времени у нас не так много.

– Почему?

– Не перебивай! Как тебя зовут?

– П-петя. Петр.

– Так вот, Петр. Ваш Бог тебе не поможет…

– Почему?

– Я же велел тебе молчать! – прошипел дядька и протянул к мальчику правую руку.

Из кончиков пальцев которой вылетели синие змейки молний и впились в Петины губы, запаяв их наглухо.

– Так, пожалуй, попроще будет, – усмехнулся незнакомец. – Итак, Петр, слушай и запоминай. Я – Эллар, Верховный Жрец Великой Гипербореи. Для тебя – бог. Единственный, который услышал твою мольбу и откликнулся на нее. Тебе понравилось быть здоровым?

Петя робко кивнул.

– Это я поднял тебя на ноги. Но только в моем мире. В твоем ты все еще калека, и ноги твои, и руки по-прежнему скрючены и безобразны. И так останется навсегда…

Навсегда?! Из глаз мальчика брызнули слезы отчаяния, он замотал головой и замычал, умоляюще глядя на Эллара.

– Вижу, что тебе это не нравится.

Не то слово!

– Я смогу тебя вылечить и в твоем мире, Петр, а потом буду помогать тебе и дальше, но взамен потребую от тебя жертву.

Мальчик вздрогнул и ошарашенно приподнял брови. Он не очень понимал, о чем идет речь.

– Для закрепления нашей связи я дам тебе амулет. – Жрец вытащил из складок одежды круглый медальон из непонятного материала, висящий на странной металлической нити. – Надев его, ты станешь здоровым. И пока на шее будет этот амулет, ноги твои и руки будут слушаться тебя. Но как только ты его потеряешь – болезнь вернется. Ты понял?

Петя радостно закивал и протянул руку к амулету.

– Не-ет, – усмехнулся Эллар, пряча медальон обратно в складки, – все не так просто. Амулет ты получишь только после того, как выполнишь мое условие. Запоминай, Петр, я повторять не буду. Ты должен привести к расположенному недалеко от вашей деревни дольмену… ах да, твои родственники называют его каменюкой. Так вот, приведи к каменюке кого-то, в ком течет такая же кровь, как у тебя… Опять вытаращился непонимающе! Плохо иметь дело с глупым ребенком! Короче, приведи сестру, брата, дядю… Хотя нет, с дядей ты не справишься… Тогда сестру или брата, замани его в дольмен и закрой вход в дольмен чем-то тяжелым, чтобы из него нельзя было выбраться. А потом сиди и жди. Как только все закончится, – ты поймешь: снова войди внутрь и найдешь там свой амулет. У тебя всего три дня, пока звезды сошлись правильно, потом придется ждать еще сто тридцать лет. Нам ждать, не тебе. Ты просто-напросто на всю жизнь останешься калекой.

Глава 12

– Нет! Нет!! Не-е-е-ет!!

– Да прекрати ты орать, придурок!

– Не-е-ет! Не хочу!!

Болезненный пинок в плечо, потом – по лодыжке. Петя открыл залитые слезами глаза, чувствуя, как бешено колотится о ребра сердце. Он готов был все что угодно выдержать, пусть дядька снова пинает его, пусть бьет, главное – не забирает у него здоровье, не возвращает в кокон немощи…

Но… Никакого дядьки не было, и странного зала не было, и переполнявшей мышцы энергии не было…

А вот сердитые лица братьев – были. И плечо с лодыжкой ныли. А руки и ноги остались прежними, сведенными вечной судорогой…

Разочарование было таким большим, таким горьким, что мальчик не смог удержать его внутри. Петя всхлипнул раз, другой, на мгновение задохнулся от застрявшего в горле комка обиды, а потом расплакался так жалобно, так сильно, что братья, перепугавшись, помчались за бабушкой.

Расспросы, уговоры, попытки успокоить и снова расспросы…

Но Петя ничего не говорил, он заходился в истерике, синея от рыданий.

– Да что ж такое с мальчонкой? – сама чуть не плакала баба Фрося, пытаясь обнять корчившегося внука, прижать его к себе, убаюкать. – Вы что, побили его, ироды?

– Да ты че, бабуль? – даже обиделся Сашка. – Мы его всего пару раз толкнули, чтобы не орал. Он нас разбудил своими воплями, метался по кровати, Ваньку вон чуть не столкнул! Ну, мы его и разбудили. А он сразу начал реветь.

– Видать, сон плохой приснился, – покачал головой дядя Яша, с сочувствием глядя на бьющегося в припадке племяша. – Это что ж такое привидеться должно было, чтобы так напугать мальца? Он же сейчас задохнется!

– Яша, ты подержи его, а я за освященной водицей сбегаю. – Бабушка подхватилась с кровати и торопливо вышла из пристройки.

Яков тяжело вздохнул, потом присел на краешек кровати и, стараясь не причинить мальчику боль, обхватил его корчившееся в судорогах тельце и прижал к груди.

– Ах ты, бедолага мой! – ласково прогудел он, подув на вспотевшее лицо ребенка. – За что ж так судьба с тобой обошлась, а? Ведь такой мальчонка толковый, тихий, добрый… Слышите меня, охламоны? – Яков сурово посмотрел на прижавшихся друг к дружке сыновей. – Чтобы в обиду никому не давали братишку, поняли?

– Батя, ты чего? – возмутился Сашка. – Мы и так Петьку защищаем всегда, к тому же его никто, кроме Любки, и не обижает! А Любке вы сами запрещаете косы драть.

– Можете драть, – вполголоса пробубнил Яков, оглянувшись на дверь пристройки. – Но так, чтобы бабушка с тетей не видели. Уж очень гадкая девчонка, поучить ее надо бы, да вот некому. На уговоры она плевать хотела, а пороть мне ее запретили. Так что вы уж сами, ребята, объясните ей, что к чему. Особливо ежели она Петьку снова обижать начнет.

– А я все бабушке расскажу! – От резкого девчоночьего голоса все вздрогнули и оглянулись.

На пороге стояла злобно прищурившаяся Люба, но стояла она недолго. В следующее мгновение отлетела в сторону, ударившись локтем о дверь, а в пристройку вбежала перепуганная Надя:

– Что с Петечкой? Бабуля сказала, плохо с ним! Ой, мамочки! – Она бросилась к задыхавшемуся от рыданий братишке. – Петя, Петечка, что с тобой? Ну, скажи, не молчи!

– Да ниче с ним не будет, – брезгливо дернула губой Люба, потирая ушибленный локоть. – Было бы из-за чего пихаться! Небось приснилось что-то, вот этот трусятина и разревелся! Трусятина-колбасятина!

– Пошла вон отсюда! – прошипел Сашка, угрожающе двинувшись к кузине. Следом за ним решительно направились братья. – Еще раз гавкнешь что-то на Петьку – по губам врежу! А щас – чтоб духу твоего тут не было, крыса!

– Ах так… ах ты вот как… – Люба поджала и без того узкие губы, медленно, с прищуром обвела взглядом всех, кто был в пристройке, словно составляя расстрельный список, затем прошипела: – Ну, вы у меня еще попомните!

И, резко развернувшись, с топотом умчалась в глубь двора.

Через пару секунд вернулась бабушка, осторожно неся стакан с водой. Зашептав молитву, она сначала обрызгала внука этой водичкой, а потом с помощью Якова заставила мальчика выпить хотя бы пару глотков.

А потом забрала у сына обмякшее тельце мальчика и еще минут двадцать укачивала постепенно успокаивавшегося ребенка.

До тех пор, пока Петя не перестал судорожно, со всхлипом, вздыхать.

– Так что ж тебе приснилось, родненький, – ласково спросила она, как только мальчик открыл измученные глаза и смущенно посмотрел на бабулю. – Что ты так распереживался?

– Мне приснилось, что я выздоровел, – еле слышно прошептал мальчик. – И мог бегать, и мог прыгать, и был сильным, крепким… А потом мне сказали, что я таким никогда не буду…

– Кто сказал?

– Бог.

– Боженька не мог такого сказать, он никогда не лишает человека надежды!

– Это был не твой бог, а мой.

– Господь у нас один, просто имена у него разные. Лапушка ты мой родненький. – Бабушка еще крепче прижала к груди внука. – Теперь понятно, почему ты так плакал! Но поверь бабушке: кто бы там тебе ни приснился, это был не Бог. И он набрехал тебе – ты обязательно поправишься! Ты ведь уже бегать научился, а подольше у меня погостишь, с братовьями потренируешься – и окончательно на поправку пойдешь!

– Я знаю, – твердо произнес Петя.

– Ну вот и славно. А теперь пора завтракать, там тетя Маня блинков напекла, сметанка свежая – вку-у-усно!

Все действительно было очень вкусным, но Петя есть не мог. Мальчику сейчас больше всего хотелось не есть, а прямо сейчас, сию минуту, отправиться к неведомым каменюкам вместе с Любкой.

Именно с Любкой.

Петя не очень понимал, что такое жертва и куда ее надо нести. Но на уровне ощущений он знал – лысый дядька требует плохое. Очень плохое. Тому, кого Петя заманит в каменюку, может быть, будет даже больно.

А Петя не хотел, чтобы Надюшке было больно. И Сашке… И Сеньке… И Ваньке…

А Любке – пусть! Она гадкая, противная, злая, она сама все время ему смерти желает! А он, Петя, ей такого не желает, Сашок прав – так думать нехорошо.

Но вот против того, чтобы Любке было больно, Петя ничего не имел. А пусть пострадает ради братика, может, добрее станет! Ну а если не станет – что ж, пусть остается такой же гадкой, зато он, Петя, выздоровеет. И тогда Любка побоится его обижать, может и в нос получить!

– Петенька, внучек, ну что ж ты так плохо кушаешь? – Мягкая теплая ладонь бабули ласково провела по отросшим за лето вихрам мальчика. – С одним блином уже минут пять возишься, остыло ведь все!

– Да что-то не хочется, бабуль. Тошнит.

– Ах ты мой бедненький! Это ж надо так расстроиться! Ты сегодня с ребятами на море не ходи, дома побудь. Дядя Яша тебе в тенечке под яблонькой одеяло постелит, ты полежи на нем, отдохни.

– Хорошо, бабуля.

– Ну вот и договорились.

– Петян, а можно мы твой возок возьмем, малышню катать? – просительно посмотрел на брата Ваня.

– Ха, малышню, – не выдержала молчавшая почти весь завтрак Люба. – Сам небось решил вместо Петьки кататься!

– Не твое дело! Тебя так точно катать не будем!

– И не очень-то и хотелось!

– Дура!

– Сам дурак!

Точно, Любку надо заманить.

Вот только как?

Глава 13

Задумавшись над решением этой задачи, Петя совершенно упустил из виду главное. И главное, встряхнув слегка примятые перья, упорхнуло следом за убежавшими к морю братишками.

Собственно, не за всеми, а только за Сашкой. Единственным, кто знал дорогу к каменюкам…

Нет, эту дорогу знали и взрослые, но они ведь ни за что не скажут, да еще и расспрашивать начнут, запрещать – зачем это тебе, не смей туда ходить!

А потом мальчик вспомнил, что каменюки эти далеко, и идти к ним надо через колючие заросли. Именно идти, а не ехать на удобной повозке, которую по очереди тащат братья…

Он никогда, никогда, НИКОГДА не станет здоровым!!

В горле снова заклокотали рыдания, а под опухшими веками непонятно откуда – он же вроде все выплакал! – появились слезы.

Хорошо, что к моменту осознания собственной никчемности он уже был удобно устроен под яблоней, а бабуля и дядя Яша занялись своими делами. А то опять пристали бы с расспросами, а расспросы эти – как корку с поджившей ранки на коленке сдирать, от этого только больнее делается…

Петя уткнулся в сгиб руки и горько расплакался, подсознательно радуясь своему одиночеству.

Рано обрадовался. В спину стукнулось что-то маленькое и твердое, раз, другой, третий… А потом скрипучий голос занудил:

– Плакса-вакса-гуталин, на носу горячий блин! Петька – плакса, ревет и ревет, соплями своими уже все одеяло испачкал! Корявка уродливая!

– Заткнись! – прошипел мальчик, подняв залитое слезами лицо. – Чего приперлась? Вали отсюда!

– А не пойду, – подбоченилась Любка, подбрасывая в руке зеленое яблоко – ими, похоже, она и швыряла в брата. – И ничего ты мне не сделаешь! Защитничков твоих нет, бабка с дядькой тоже ушли, так что я могу делать все, что захочу!

– Не можешь!

– Это еще почему? Вот захочу кидаться в тебя огрызками – буду кидаться, захочу дразниться – буду дразниться, захочу…

– Это понятно, это любая дура сможет, – пренебрежительно хмыкнул Петя, вытирая тыльной стороной ладони мокрые от слез щеки. – Но есть то, чего ты не сможешь сделать никогда. Потому что ты трусиха. А вот Сашка, к примеру, сделал, не побоялся.

– Это что ж такое он сделал, чего я не могу? – Любка старалась говорить небрежно-равнодушным тоном, но завистливый интерес задергался в маленьких темных глазках.

– Не скажу.

– Это еще почему?

– Потому что ты ябеда и предательница.

– Да тебе просто сказать нечего, потому что ты брешешь!

– Ничего я не брешу! Сашка к каменюкам сходил, вот! И лазил там внутри! И ничего с ним не случилось!

– К каменюкам?! – От удивления глаза девочки стали почти нормального размера. – Туда же нельзя ходить!

– Таким, как ты, нельзя! А мы пойдем! Сашка сказал, что внутри каменюк комнатки маленькие, а в них – сундуки, тоже каменные! Он хотел заглянуть внутрь, да не смог – сил одному не хватило. Но возле сундука денежка лежала, золотая! Сашка ее потом в городе на пять кило шоколадных конфет выменял! Так что в следующий раз мы туда все вместе пойдем, чтобы крышку сундука сдвинуть можно было! И все золото будет наше! А тебя с собой не возьмем, потому что ты ябеда! А если сейчас побежишь фискалить, тебе все равно не поверят, вот!

– Золотые монетки? – В глазах сестры вспыхнул и разгорался все сильнее и сильнее жадный огонь. – И этот дурак обменял золото на конфеты?!

– Ну да, а на что же еще? – Петя сам не понимал, как, откуда берутся эти слова, эта убедительность – словно какой-то другой мальчик сейчас говорил за него, а он, Петя, сидел в сторонке и, раскрыв рот от удивления, наблюдал за происходящим. – Сашка сказал, что там еще бусы какие-то сверкающие на земле валялись, но он их брать не стал – зачем ему бусы? А мамке не подаришь – сразу спросит, где взял?

– И когда же это вы договорились туда идти?

– Завтра или послезавтра.

– Петечка, – крысиное личико сестры расплылось в умильной улыбке, а из голоса буквально закапал сироп, – а Сашка рассказал вам, как туда добраться?

– Ну да.

Петя икнул от неожиданности: чего ты врешь, ты не знаешь туда дороги! Но Люба на икоту не обратила внимания, она присела на одеяло рядом с братом и ласково погладила его по скрюченной руке:

– Петечка, а давай мы с тобой вместе туда сходим, без них? Если у нас получится открыть сундук, то все золото мы разделим на двоих. А так вам придется делить на пятерых.

– А если не сможем открыть?

– Тогда я себе бусы возьму, которые Сашка отказался брать.

– Не, Любка, не хочу. Ты все время меня обижала, я не буду с тобой дружить. Лучше мы с ребятами и с Надюшкой пойдем.

– Идите-идите, – мстительно ухмыльнулась Люба. – И золото несите. А как вернетесь – я все старшим расскажу. И они у вас золото отберут, а вам ж…ы надерут!

– А Сашка с остальными тебе косы повыдергивают!

– Ну и ладно, переживу! Зато и вам ничего не достанется!

Наверное, согласись Петя сразу, сестра что-то и заподозрила бы, но чем больше он упирался, тем сильнее Любе хотелось пойти к этим загадочным каменюкам, о которых в деревне старались не говорить, а детишкам строго-настрого запрещалось даже просто ходить в ту сторону.

Пугали, говорили – плохое место! А оно вот значит как! Золотишко прячут! Ничего, она, Люба, любой ценой доберется до их захоронок, заберет оттуда все золото, перепрячет его и будет потом брать понемножку, чтобы никто не заподозрил ее в краже.

А всю вину можно будет на этого крабеныша переложить. Но перед этим приложить его башкой о камни, чтобы все мозги отшибло, и он стал еще и умственным калекой.

Люба слышала, как бешено стучит сердце, предвкушая новую, богатую жизнь. В которой она уедет подальше от своей противной семейки, в Москву, например. Будет жить в большом каменном доме, а лучше – в самом Кремле! У нее будет сто комнат, куча прислуги, но главное – красивый-прекрасивый муж. А другого с такими деньгами и быть не может, она ведь будет не уродка Любка из нищей семьи, а… а… королева, вот!

В общем, девочка усилила давление, перемежая угрозы уговорами, и в итоге крабеныш сдался:

– Ну, хорошо, я могу отвести тебя туда, но это далеко, я просто не дойду сам.

– А я тебя отвезу на этой твоей таратайке.

– Ага, и это будет так незаметно! – фыркнул Петя. – Ты, которая меня все время шпыняет, вдруг куда-то везет меня в тележке! Сама! Да вся деревня позырить сбежится!

– Черт! – Люба стукнула кулачком по одеялу и на какое-то время задумалась, сосредоточенно уставившись на ствол яблони.

– Ну все? – Петя снова улегся, толкнув сестру. – Теперь ты от меня отстанешь?

– Придумала! – радостно захлопала в ладоши Люба. – Мы рано утром уйдем, на рассвете, когда все еще спят! А к тому моменту, как проснутся, мы уже и вернемся!

– Думаешь, успеем?

– А я бегом побегу, ты только из тележки не вывались! Так, – деловито продолжила девочка, поднимаясь, – ты сегодня попросись спать тут же, под яблоней. А чего – ночи жаркие, а тут прохладненько, так что бабуля ничего не заподозрит.

– А ты?

– За меня не боись, я смогу выскользнуть незамеченной. Все, я пошла. И запомни: если проболтаешься, – в глазах сестры сверкнула недетская злоба, – мало тебе не покажется.

– Не проболтаюсь, – угрюмо буркнул Петя, внутренне ликуя – получилось!

Заманить Любку получилось! Эта дурында еще и потащит его на себе!

Осталось только дождаться Сашку и попытаться выведать у него дорогу к каменюкам.

Нет, не попытаться – просто выведать.

Глава 14

Петя был настроен очень решительно. Очень-преочень. Ну а что, вон он какой, оказывается, умный и хитрый, так легко Любку обдурил! Он и сам до сих пор не понимал, откуда что взялось, но если получилось один раз, получится и другой.

Мальчик повеселел, слезы давно высохли, он повалялся под яблоней еще немножко, потом подремал, а ближе к обеду перебрался на лавочку возле калитки, чтобы первым увидеть возвращающихся с моря ребят и успеть расспросить Сашку до того, как он войдет в дом. Тут ведь взрослые поговорить спокойно не дадут!

Петя долго просидел на лавке, напряженно вглядываясь в дрожащее от жары марево над дорогой, но ребята все не шли. А потом с той стороны появилась Любка, старавшаяся держаться в чахлой тени выгоревших на солнце пирамидальных тополей.

Увидев сидевшего на лавочке брата, девочка ускорила шаг и еще издалека прокричала:

– Что, защитничков своих ждешь? Ну жди, жди, а я пока все вкусное съем. Ты, главное, терпеливо жди, – участливо продолжила Люба, проходя мимо лавочки, – не стоит садиться за стол без братьев и любимой сестрички. Думаю, к ужину они появятся.

– К ужину? – растерялся Петя. – Почему к ужину? Что-то случилось?

– Случилось, – злорадно улыбнулась девочка. – Они собирались скрыть это от старших и заняться ремонтом после обеда, но я пригрозила, что все дяде Яше расскажу, если они припрутся домой без тележки. Вот Сашка и остался чинить, а остальные – с ним из солидарности, ха! Прид-дурки!

– Что чинить? Говори ты толком!

– Ой, ну ты совсем тупой! Я же сказала – тележку твою!

– Они… – Петя почувствовал, как его губы предательски задрожали. – Они сломали мою тележку?

– Ну да. Говорю же – придурки! Устроили там гонки с твоей таратайкой, ну и налетели колесом на камень. Колесо кряк – и отвалилось! Вот сидят теперь, кумекают, как его обратно приделать. Пусть только попробуют не починить! – Люба погрозила кулаком в сторону моря. – Именно тогда, когда мы с тобой собрались в поход за кладом, эти козлы сломали повозку! Не тащить же тебя на руках!

– Ну и не тащи, дома останемся. Хоть высплюсь.

– Фигушки! Дома он останется! А завтра не Сашка, так дядька Яшка тележку починят, и вы все своей гоп-компанией к каменюкам за золотом пойдете! И мне ничего не достанется! Так что пусть чинит! Ну чего сидишь, пошли обедать.

– Не хочу, – угрюмо буркнул Петя. – Чего я буду есть, когда ребята голодные?

– Ну и ладно! Все вы придурки!

Само собой, остаться без обеда мальчику не позволили. Минуты через три пришла бабуля и увела внука в летнюю кухню.

А потом пришлось маяться от безделья до вечера. Оказалось, что торчать дома целый день – ужасная скукота. Даже почитать было нечего – за лето Петя прочитал все три с половиной книжки, которые нашел в доме – стихи Пушкина в затертой обложке, детские рассказы Льва Толстого, пособие по кролиководству и вторую половину какой-то нудной повести о трудовых буднях механизаторов. Первую половину скурил в юности дядя Яша.

Оказывается, время не всегда бежит вприпрыжку следом за купанием в море, веселыми играми, катанием в тележке. Оно, время, может еще и тянуться, как резина.

Но все когда-нибудь заканчивается. Вот и этот день устало подкатился к вечеру вслед за солнышком.

И во двор ввалились всей гурьбой уставшие, голодные, но довольные братья с Надюшкой. Младший, Ванька, гордо волок за собой уверенно катившуюся на всех четырех колесах повозку.

Сашка наклонился к торопливо подковылявшему Пете и прошептал:

– Ну как тут? Тихо? Любка не проболталась?

– Нет, – тоже шепотом ответил Петя, – она только мне рассказала. Кривлялась, как всегда.

– Это понятно, без кривляний она не может. Главное – не наябедничала.

– Еще бы она наябедничала, – хмыкнул Сенька. – Точно половину кос не досчиталась бы!

– Слушай, Саш, я вот что хотел у тебя спросить, – начал Петя, потащив за собой брата в сторону. – А как…

Но продолжить не успел – из дома вышел мрачный, как грозовая туча, дядя Яша. Следом семенила злорадно улыбавшаяся Любка. Не дойдя нескольких шагов, она застрекотала:

– Вон, вон, видите – слева одно колесо вкривь и вкось! Это они поломали! А потом целый день чертомуздились, обратно его приделывая! Хотели от вас скрыть! А Петька бы свалился где-нибудь на камни после их ремонта!

– С каких это пор ты так о Пете заботиться начала? – сердито топнула ногой обычно тихая Надя. – Какая же ты все-таки дрянь, Любка! Мальчики голодными остались, полдня провозились, исправляя свою оплошность, и, между прочим, хорошо все починили! Мы проверили – соседскую Зину катали!

– Надо было сразу домой идти, – сердито прогудел дядя Яша, – а не пытаться правду от меня скрыть.

– Никто ничего и не скрывал, батя, – твердо произнес Сашка, глядя отцу в глаза. – Мы накосячили, нам и исправлять. Ты меньше эту ябеду слушай.

– Ладно, везите Петькин транспорт в сарайку, будем вашу работу проверять. – Голос дядьки явно помягчел, да и взгляд тоже.

Мальчишки облегченно выдохнули и пошли вслед за отцом, наперебой рассказывая ему, как они справились с поломкой.

И украдкой грозя предусмотрительно отбежавшей в сторону Любке кулаками.

– Сволочь ты, Любка, – прошипел Петя, едва удерживаясь от желания врезать сестричке по большому носу. – Все испортила, дура!

– Ничего я не испортила, а наоборот! – фыркнула девочка и, развернувшись, убежала в дом, крикнув на ходу: – Зато теперь точно ничего не сломается, дядька Яшка проверит!

Испортила-испортила. Потому что возможности поговорить с Сашкой с глазу на глаз так больше и не представилось. Старший кузен провозился вместе отцом в сарае до самого ужина, а потом, наевшись от пуза, рано завалился спать.

В придачу ко всем сегодняшним неприятностям ближе к ночи пошел дождь. Да что там дождь – целый ливень, правда, недолгий.

Но о том, чтобы спать в саду, и речи быть не могло.

Словно какие-то неизвестные силы старались не пустить детей к дольмену…

Петя даже расплакался перед сном. Тихонько, чтобы не услышали лежавшие рядом братья. Конечно, они все с ходу уснули, набегавшись и наплававшись за день, и сам Петя тоже так засыпал раньше.

А сегодня вот не получалось. Уснуть не получалось. Из глаз текли и текли щипучие слезы обиды и разочарования. Он ведь все уже почти устроил – Любка сама готова тащить его к каменюкам, осталась самая малость – или многость? – узнать дорогу.

А тут еще и дождь этот проклятый!..

Но постепенно сон справился с плачем, ласково придавив веки мальчика пуховой ладошкой.

И там, во сне, Петя совершенно четко увидел дорогу к каменюкам. Лысый дядька с трудным именем провел его самым удобным путем, позволяющим максимальную часть маршрута проехать на тележке. Пешком оставалось пройти не больше ста метров.

Мальчик даже сами каменюки, сложенные громоздким домиком, увидел. Из-за круглого входа посередине это сооружение действительно было похоже на будку. Хотя нет – больше на скворечник.

Лысый подвел мальчика к самому входу и проговорил:

– Вот сюда должна войти твоя сестра. Ты за ней не иди, твоя задача – не позволить ей выйти до тех пор, пока все не закончится.

– А как? Она ведь сильнее меня.

– Вон… – Лысый указал на заросшую травой и корнями плоскую каменную плиту, лежавшую недалеко от входа. – Поднимешь ее и прислонишь к отверстию.

– И что? Любка вытолкнет, плита ведь совсем небольшая.

– Не вытолкнет. Твое дело – поднять плиту. Кстати, большую ты бы и не поднял.

– А как…

– Все, хватит вопросов. Действуй.

И лысый толкнул Петю в плечо. Раз, другой, третий. Потом пребольно дернул за ухо и, зажав потной ладошкой рот, прошептал:

– Вставай, придурок! Идти пора!

Петя вздрогнул и открыл глаза, ошарашенно глядя на склонившуюся над ним Любу. Та состроила угрожающую физиономию и прижала палец к губам. Мальчик быстро-быстро закивал, оглядываясь по сторонам.

Все спали. За окном было еще темно, но за горизонтом уже сонно ворочался, просыпаясь, рассвет.

Петя тихонечко слез с постели, порадовавшись, что накануне лег с краю, и, стараясь не шуметь, стащил со спинки кровати свою одежонку.

Сердце колотилось часто-часто, иногда замирая от радостного предчувствия: неужели все получится? Да, теперь получится! Обязательно получится!

И действительно, получилось.

Земля за ночь просохла, и тележка катилась легко и свободно. Петя уверенно вел сестру к дольмену, указывая, куда свернуть.

Люба ворчала, хныкала, бубнила что-то себе под нос, но желание найти клад и забрать его себе гнало девочку вперед и вперед.

Отшвырнув в сторону, как досадную помеху, ощущение надвигающейся беды…

Глава 15

– А дальше куда? – устало произнесла Люба, остановившись перед сплошной стеной колючего кустарника.

Впрочем, не такой уж и сплошной, если приглядеться, но с тележкой дальше точно не пройти.

– Туда. – Петя махнул рукой чуть левее, где кусты не сплетались в такую мешанину, как везде, разорвав колючие объятия.

– Но там я все равно не смогу протащить тебя с драндулетом!

– А и не надо, дальше я сам пойду.

– Ага, пойдет он! – буркнула девочка, отбрасывая в сторону натершую ладошки веревку. – И будем три часа телепаться с твоими-то скрюченными ногами! Вон рассвело, бабка небось встала уже, корову подоить, часа через два на завтрак всех будить пойдет. Нам к этому времени обязательно вернуться надо! Так что пешком не получится, надо обход искать. Что там Сашка говорил?

– Что надо, то и говорил, – нетерпеливо отмахнулся Петя, неуклюже сползая с тележки. – Никакой обход нам не нужен, тут идти осталось не больше ста метров.

– Точно? – обрадовалась Люба. – Не брешешь?

– Отстань.

– Слушай, – девочка недоверчиво прищурилась, глядя, как уверенно брат направляется в дебри кустарника, – а ты меня правильно ведешь? Если ты задумал посмеяться надо мной, заставив катать с утра пораньше, чтобы потом всем рассказывать, как ловко меня обдурил, я тебя, уродца, прибью!

– Да с чего ты взяла? – Петя невольно поежился, заглянув в злобные глаза сестры – Любка, похоже, не шутила, она действительно готова была убить за обман.

А ведь он и на самом деле ее обманул, там никакого золота нет! Да к тому же девчонку ждут большие неприятности и даже боль. Наверное.

Так что Любка выйдет из каменной будки очень-очень злой. И если он, Петя, к этому моменту все еще останется скрюченным калекой, сестричка стопудово выполнит свою угрозу…

Мальчик постарался как можно увереннее выдержать испытывающий взгляд сестры, недовольно проворчав:

– Ну чего уставилась? Нам идти надо, а она глупости всякие несет! С чего ты вдруг решила, что я тебя обманываю? Шла-шла спокойно, и вдруг уперлась, как тетки Клавкин баран!

– Сам ты тетки Клавкин баран! – огрызнулась Люба. – Слишком уж ты уверенно ведешь, Петечка! Будто ходил тут уже не раз! А говорил, что ни разу не был возле каменюк! Небось кругами меня водил, пока остальные соберутся, чтобы поржать надо мной, да?

– Заткнись – и пойдем! – Петя повернулся и начал продираться сквозь заросли. – Скоро сама все увидишь!

– Ладненько, пойдем. Но если…

– Отстань!

А во сне идти сквозь колючки было гораздо проще – они с лысым проходили через эти кусты так, словно у них не было тел. Не у кустов – у Пети и лысого.

Сейчас же тела были. А на телах – одежда, за которую и цеплялись ветки, словно кто-то из последних сил пытался удержать детей, не пустить их дальше.

Но они прошли. Правда, платье Любы и рубашка Пети превратились в лохмотья, а на руках и ногах кровоточили длинные царапины, и сестра к концу пути злилась и нудила все сильнее, но как только дети буквально выпали из зарослей, гугнеж Любки мгновенно затих.

Потому что посреди совсем маленькой полянки стояло ЭТО.

Странное, непонятно каким образом сложенное из большущих каменных плит сооружение. Нет, ну просто поднять и поставить вертикально эти плиты можно, но они ведь через минуту развалятся, если не скрепить их цементом каким-нибудь, что ли.

А в этой «каменюке» никакого цемента не было. И что удерживало камни вместе – непонятно.

Но дети сейчас меньше всего думали о разгадке инженерного гения неизвестных строителей. Они, если честно, вообще сейчас ни о чем не думали, пытаясь разобраться в своих ощущениях.

Хотя насчет сестры Петя ничего сказать не мог, он просто видел, как та замерла с широко раскрытым ртом, рассматривая гигантский скворечник.

А вот он сам едва не задохнулся от чего-то мощного, давящего, но при этом совершенно невидимого. Воздух словно сгустился, превратившись в желе, и дышать им было очень трудно. К тому же давление было явно отталкивающим, мальчик ощущал себя магнитом, пытающимся приблизиться к другому магниту.

А в голове все громче и громче нарастал сигнал тревоги. Однажды во время аварии на шахте над их поселком выла сирена.

И сейчас внутри выла такая же, причем все пронзительнее, все сильнее. Петя невольно прижал руки к ушам, стремясь защититься от этого воя.

Зато Люба, похоже, ничего подобного не ощущала. Постояв еще с минуту, она радостно заорала:

– Уррррааа!!! Нашли! Ты не сбрехал, молодец, Петька!

И, оттолкнув стоявшего чуть впереди брата, помчалась к «каменюке».

– Постой! – жалобно вскрикнул мальчик. – Не надо туда идти!

– Ага, счас! – отмахнулась Люба. – Что, жаба задушила? Жалко золотишка стало?

– Нет там никакого золота, я соврал!

– Ну, конечно, соврал он! Нет уж, я не такая дурочка, как тебе кажется!

И девочка начала протискиваться в довольно узкое круглое отверстие на передней стенке сооружения.

– Люба, не надо!!!

Плача от страха, Петя торопливо поковылял к ставшему вдруг черным камню – словно ушедшая ночь вернулась и сгустилась вокруг дольмена, – больше всего на свете желая сейчас одного – чтобы его противная вредная сестренка вылезла из этого жуткого места. Пусть лучше вернется, пусть побьет его, пусть он останется калекой и будет всю жизнь терпеть ее насмешки и издевательства, главное – вернуть Любку!

Потому что мальчик, увидев «каменюку» наяву, четко осознал – приближаться к ней действительно НЕЛЬЗЯ!!!

Люба, протиснувшись наполовину, неожиданно застряла и, пока Петя ковылял к ней, ожесточенно дергалась, пытаясь освободиться. И нетерпеливо звала брата:

– Петька, давай быстрее! Я подолом за что-то зацепилась, пролезть не могу! Отцепи платье, скорее! Я вижу сундук, про который ты говорил!

– Да-да, я сейчас! – Петя, добравшись наконец до дольмена, ухватил сестру за исцарапанные ноги и потянул к себе.

– Ты что делаешь, урод?! – заверещала Люба. – Убери лапы! Слышишь? Отпусти, придурок!

И она с такой силой задергала ногами, что мальчик буквально отлетел, упав как раз возле той плиты, на которую указывал во сне лысый дядька.

И пребольно ударившись об эту плиту локтем.

Боль иглой вонзилась в руку, в долю секунды долетев до разума. А в следующее мгновение Люба, сумевшая, видимо, освободиться от дерганья ногами, проскользнула внутрь камня…

И давление исчезло, прихватив с собой сомнения, страх, раскаяние и жалость. Мальчик даже поморщился, вспоминая свои недавние мысли.

Еще чего не хватало – жертвовать своей будущей жизнью здорового и сильного человека ради этой поганки! Ничего такого с ней не случится, ну, побьют ее или еще что – переживет! Главное – он справился, он сделал почти все, как надо! И успел вовремя, не надо ждать сто с чем-то там лет.

Осталось только плиту вот эту поднять и вход заслонить.

– Эй, Петька! – В отверстии появилось возбужденное лицо сестры. – Ну чего застрял там? Лезь сюда скорее! Я нашла сундук! Правда, он странный какой-то, не могу понять, как открывается! Он вроде как сплошной! Что там Сашка насчет этого говорил?

– Не помню, – буркнул мальчик, пытаясь поддеть плиту.

– Перестань там ковыряться, давай ко мне! Кстати, я никаких бус тут не вижу!

– Лучше пока поищи, я сейчас приду, помогу.

– Ага, давай, – кивнула девочка и скрылась внутри дольмена. – Только не копайся, времени совсем мало.

– Без тебя знаю, что мало, – пропыхтел Петя, с трудом поднимая оказавшуюся довольно тонкой плиту.

Тонкая-тонкая, а тяжеленная! К тому же руки мальчика были совсем не приспособлены к перетаскиванию чего бы то ни было. Проклятущая плита все время выскальзывала и падала, один раз – прямо на босые ноги!

От дикой боли Петя взвыл, но рыдать, баюкая мгновенно посиневший большой палец на ноге, не стал.

Потому что уронил он плиту возле самого входа. Осталось только поднять ее снова и прислонить к стене.

Правда, Петя до сих пор не понимал: какой во всем этом толк? Ведь плита, насколько он мог судить, едва-едва закрывала эту дырку, и вытолкнуть ее изнутри не составляло большого труда.

Но лысый сказал, что надо, значит, надо. Остальное Петю не касается, его дело – выполнить свою часть уговора.

– Эй, ты где застрял? – Совсем близко от него снова появилось теперь уже недовольное лицо сестры. Но недовольство быстро сменилось удивлением, а потом – злостью: – Ты что это задумал? Зачем сюда этот камень притащил? Решил меня тут закрыть, чтобы остальных дождаться, а потом сделать меня крайней? Фиг тебе, я эту твою плитку одним мизинцем выпихну! А тебя прибью ею же! Ай!

Это плита, с глухим стуком ставшая вертикально, ударила девочку по потянувшейся наружу руке.

– Вот сволочь! – Голос Любы стал глуше, но слышно было все равно отлично. – Ну, держись, крабеныш вонючий! Сейчас я вылезу и так тебе наподдам! Ой, что это? Как это? Петя, Петечка, что происходит?!

Мальчик, устало прислонившийся к стене, повернулся и в следующее мгновение отшатнулся, с ужасом наблюдая, как небрежно прислоненная им плита на глазах сливается со стеной, запечатывая вход.

А потом Люба снова закричала…

Глава 16

ТАК она никогда еще не кричала.

Отчаянный, захлебывающийся от невыразимого ужаса и боли крик сестры разрывал мальчику сердце, парализовывал волю, сковывал разум.

Всем своим существом, всей душой Петя рвался сейчас туда, внутрь этого жуткого камня, чтобы помочь Любе, спасти ее, исправить ошибку, прогнать ЗЛО…

Но душа не могла ничего сделать без помощи тела. А тело вместе с волей превратилось в трясущееся от ужаса желе…

И разум трусливо шептал на ушко: «Ты все равно ничего не сможешь сделать, входа больше нет! Ну подумай сам, как ты собираешься попасть внутрь?»

Входа действительно больше не было. Вместо круглого отверстия на стене появилась уродливая заплатка, причем никаких швов на заплатке не было, они со стеной были единым целым.

А Люба все кричала… Нет, уже не кричала – выла на одной ноте, и в вое этом не было ничего человеческого…

Ноги мальчика окончательно отказались выполнять свои функции, и Петя сполз по стенке вниз, зажав ладонями уши в отчаянной попытке спастись от страшного воя.

Но что для этого кошмарного звука какие-то мягкие детские ладошки, когда он легко проник даже сквозь толщу древнего камня?

Поэтому Петя все равно слышал. И слушал до тех пор, пока крик сестры вдруг не оборвался, завершившись странным, булькающим звуком.

Тишина, обрушившаяся на мальчика, была еще страшнее крика.

Потому что это была мертвая тишина…

Петя убрал ладошки от ушей и робко позвал:

– Люба!

Нет ответа.

– Любочка, прости меня, пожалуйста! Я не знал, что так будет! Я… я не хотел! Люба!

Тишина презрительно ухмыльнулась, хрустнув где-то вдали веткой.

– Не молчи, пожалуйста, мне страшно! – заплакал Петя, судорожно пытаясь подняться на ноги.

На все те же непослушные, скрученные тонусом мышц ноги…

Лысый дядька его обманул. Все осталось по-прежнему.

А вот Люба…

Сейчас, в эту минуту, противная вредина, всю жизнь только и делавшая, что шпынявшая и обижавшая младшего братишку, была для Пети самой любимой, самой нужной на свете. Он что угодно готов был перенести от нее, любые издевки, пусть даже колотит его с утра до ночи, главное… главное…

Даже для самого себя мальчик не мог озвучить свой основной страх, боясь, что от его слов страх станет явью.

Утирая грязным кулачком слезы, Петя с трудом, но все же поднялся. Ткнул уродливую заплатку на стене раз, другой, третий, а потом забарабанил по камню руками, сдирая нежную кожу до крови.

И отчаянно, безнадежно пытаясь докричаться до сестры:

– Люба-а-а-а!!! Любочка-а-а-а-а!!! Люба-а-а-а!!!

Вместо ладошек давно уже пульсировало болью кровавое месиво, каменная заплатка стала красной, но Петя, не обращая на это никакого внимания, продолжал рваться внутрь, в безумной надежде увидеть там просто мстительно затаившуюся сестру.

А вдруг она кричала просто так, из вредности, чтобы напугать обманувшего ее брата? И сейчас молчит по той же причине?

Пусть это будет так, Боженька, пожалуйста, пусть это будет так! Я…

Петя аж взвизгнул от неожиданности, когда в покрытой его кровью каменной заплатке вдруг появилась тоненькая трещина, побежавшая по контуру все быстрее и быстрее. И становившаяся все шире и шире.

Мальчик едва успел отпрянуть в сторону, когда трещина завершила свой бег, и принявшая свой первоначальный облик плита с грохотом упала на землю.

Открывая круглый вход внутрь камня…

Петя робко приблизился к угрюмому черному глазу дольмена и, не отваживаясь заглянуть внутрь, позвал еще раз:

– Люба! Ну ладно, ладно, ты победила! Ты напугала меня, я на самом деле боюсь! Мне очень-преочень страшно! Я всем расскажу, как перетрусил, если хочешь, только не молчи больше! Слышишь меня? Любочка, ну, прости меня!

Тишина. Все та же тишина.

Только с другим запахом.

Если перед этим тишина была наполнена ароматами утреннего леса – хвои, ягод, травы, то сейчас все эти ароматы перекрыл тяжелый, сладковатый, вызывающий тошноту запах.

Так пахло на соседском дворе, когда закололи свинью для свадебного стола.

Кровью. И смертью…

Петя почувствовал, как его собственная кровь вдруг отхлынула от сердца и устремилась в ноги, сделав их неподъемно тяжелыми.

– Нет… Нет… НЕ-Е-ЕТ!!!

Кто это так кричит? Сорванно, жалобно, отчаянно?

Ветер? Сосны? Камни?

Нет. Это он кричит.

И лезет, упрямо лезет внутрь, срываясь и снова поднимаясь, цепляясь ставшими еще более непослушными руками за края черной дыры.

Разум, трусливо забившись в угол души, верещит оттуда: «Не надо! Не лезь туда! Надо вернуться и позвать старших! Там опасно!»

Но в семь лет Петя впервые в жизни узнал, что такое обезуметь от горя.

Или обезразуметь?

Когда голос разума не доходит до тебя, увязнув в бездонном болоте ужаса и отчаяния…

Он все-таки попал внутрь страшного камня. И поначалу ничего не увидел, заслонив собой единственное отверстие.

Инстинктивно отступил в сторону, пропуская свет.

И замер, недоверчиво рассматривая совершенно пустое помещение внутри «каменюки».

Любы здесь не было!

Нигде. Если только не спряталась вон за тем прямоугольным постаментом, который сестра и приняла, похоже, за сундук.

Мальчик несмело улыбнулся, а потом облегченно рассмеялся во весь голос:

– Ну ты даешь, Любка! Так меня разыграть! Тебе в актерки идти надо, злую ведьму играть!

Молчание. И все тот же запах, источника которого Петя пока не нашел – вроде все внутри было чисто. Темный камень, конечно, но и только.

– Хватит уже! – Все еще улыбаясь, мальчик заковылял к постаменту. – Раз-два-три четыре-пять, я иду тебя искать! Любка, если ты хотела изобразить мертвую, не надо было прятаться! Мертвяки не ходят! А я – хожу! И уже почти пришел! Тук-тук, я тебя нашел!

И мальчик заглянул за постамент, опершись рукой на его край…

За постаментом никого не было.

А рука вляпалась во что-то теплое и липкое.

Петя автоматически поднес ладошку к глазам и тоненько, на одной ноте, завизжал, уставившись на ставшую еще более красной руку. С которой закапала кровь. Не его, его уже подсохла немного. Да и не было на его ссадинах столько.

Сколько ее было на этом постаменте. И темным он был не от природы, а от крови…

Она еще и стекала по краям жертвенника – мальчик не знал, откуда в его голове взялось это слово, но вдруг четко осознал, ЧТО это за постамент, – шлепаясь на пол с противным хлюпающим звуком.

Кап. Кап. Кап…

Но больше ничего и никого на жертвеннике не было!

Хотя…

Петя, сдерживая рвущуюся наружу рвоту, присмотрелся к центру отливающего багровым постамента. Потом наклонился. Потом, словно сомнамбула, протянул руку, взял лежавший там медальон, абсолютно чистый, без следа крови, и надел его на шею.

А в следующее мгновение на него обрушился мрак…

Часть 2

Глава 17

– Давай-давай, рассказывай, – поощрительно улыбнулся профессор, откладывая в сторону вилку. – Я ведь вижу – тебя явно что-то беспокоит.

– Это долгая история, Петр Никодимович. – Было видно, что парень колеблется, что ему очень хочется поделиться с собеседником наболевшим, но он никак не решится. – А мне уже пора собираться.

– Ничего страшного, успеешь собраться. Ты мне вкратце расскажи, в чем проблема.

– Да и проблемы, собственно, никакой нет. Я вообще до знакомства с вами думал, что все это – бред сумасшедшего, но теперь…

Сергей прикусил губу и отвернулся, задумчиво уставившись в окно.

Шустов раздраженно катнул желваки, с трудом удерживаясь от угрожающего начальственного рыка – с этим тямтей-лямтей грубостью можно добиться обратного эффекта: он просто залезет в свою раковину и обиженно захлопнет створки. А Эллар явно хочет совершенно иного.

Поэтому профессор тихо, стараясь говорить как можно мягче, произнес:

– Сережа, обещаю тебе, что со всей серьезностью отнесусь к твоему рассказу. Для меня лично давно уже не существует такого понятия, как бред. Слишком много таинственного и порой мистического пришлось мне узнать и пережить за мою достаточно долгую жизнь. Так что говори, не стесняйся.

– Ну, хорошо. – Сергей набрал полную грудь воздуха, словно перед прыжком в воду, и заговорил: – У меня был брат, Антон. Не родной, двоюродный, но мы с Антошкой были очень дружны. Он меня многому научил, многое объяснил, ближе друга у меня не было…

Голос парня дрогнул, и он снова отвернулся, на этот раз пряча увлажнившиеся глаза.

И ЭТО – Проводник?!!

Ерунда какая-то. Но ИМ виднее – Эллар никогда не задействует медальон по пустякам.

– Ты все время говоришь о кузене в прошедшем времени, – участливо произнес Петр Никодимович. – Я правильно понял – он умер?

– Он не просто умер, его убили. Причем с ужасающей жестокостью – перерезав горло и выколов глаза.

Так-так, становится теплее. Он на правильном пути.

– Кошмар какой-то! И кто это сделал, маньяк какой-нибудь?

– Нет. Хотя ее упекли в психушку, сочтя ее слова бредом.

– Ее?!

– Именно. Антона убила девушка. Вы бы ее видели – воробей ощипанный! Тощенькая, маленькая, в чем только душа держится! Да еще такая душа – черная и жестокая. Я до сих пор понять не могу, как она смогла справиться с моим братом! Антон был высоким, крепким парнем, он в тренажерный зал ходил! Хотя… судя по материалам следствия, Антошка спал, когда все это случилось. И остальные – тоже. А эта тварь… кинжалом… глаза… – Сергей начал задыхаться, выплевывая отдельные фразы: – Жертвоприношение, говорит! Начало ритуала открытия Врат! Какой-то Раал, Гиперборея! Бред, ее с ходу в психушку упекли!

Сердце профессора замерло вместе с разумом, не в силах поверить в происходящее. Так вот оно что! Вот почему ОНИ так настойчиво требовали от него найти способ познакомиться и максимально сблизиться с этим парнем!

Его кровь, кровь семьи Тарских, начала ритуал открытия Врат! Именно поэтому он сможет стать Проводником – провести сюда народ Гипербореи.

Эллар рассказывал о Раале, Верховном Жреце Гипербореи, единственном из жрецов, сумевших остаться в этом мире после того, как захлопнулись все Врата[3]. Он был и остается главным связующим звеном между двумя мирами – Гипербореи и Земли.

А все остальные жрецы могли только заглядывать сюда через древние места жертвоприношений – дольмены, тысячелетия простоявшие без дела.

И только сорок лет назад Эллар, один из сильнейших жрецов, смог дотянуться из своего пространства до разума маленького мальчика-калеки.

Который так хотел стать здоровым, что согласился на главное условие сделки, отдав жрецам родную сестру…

И ни разу не пожалел об этом.

Теперь он не просто здоровый, сильный, уверенный в себе мужчина, пользующийся несомненным успехом у слабого пола, он – профессор, признанный авторитет во многих областях науки, у него шикарная пятикомнатная квартира в Питере, вилла на Капри, несколько дорогих автомобилей, но это все – так, пустяк по сравнению с его тайной жизнью.

В которой он – Учитель, ведущий паству к свету. Учитель, наделенный способностью как исцелять, так и карать болезнью провинившихся. Учитель, дарующий наслаждение. Или – страшные муки. Указывающий путь к успеху. Или полностью уничтожающий все прошлые достижения неугодного.

Многие из последователей считают его богом, и Шустов не пытается разубедить их. Хотят – пусть считают. Главное, чтобы подчинялись беспрекословно и выполняли все, что от них требуется.

Для того чтобы приблизить момент явления жалким людишкам истинных богов. Жителей Великой Гипербореи.

Которые вернут прежнее устройство мироздания, показав ничтожествам, чего на самом деле стоят их убогие попытки заменить ментальные способности на развитие прикладных наук. Самолеты, ракеты, атомные станции – все это, конечно, впечатляет, но любой из Верховных Жрецов силой мысли способен разогнать те же атомы так, что станция в мгновение ока взлетит на воздух.

Так что людишки и рыпнуться не посмеют, подчинившись богам.

И их наместникам на Земле. Тем, кто сейчас идет за Учителем.

Главным наместником, конечно, станет он, Петр Шустов. Его ближайшими помощниками – двоюродные братья, Александр, Семен и Иван, с момента чудесного исцеления кузена относящиеся к младшему с некоторым страхом.

Со временем переросшим в благоговение.

Потому что никто из них (да и остальные тоже, даже взрослые) больше не мог выдержать прямого взгляда глубоко посаженных глаз мальчика.

Все это началось с того страшного дня, когда Люба и Петя исчезли из дома.

Их пропажу обнаружили утром – брат и сестра не пришли на завтрак. Обыскали двор, дом, сараи – детей не было.

А потом обнаружилось, что и тележки Петиной тоже нет…

Получалось, что Люба увезла братишку, а он согласился с ней поехать. Что само по себе было невозможно. Любка? Сама?! Согласилась везти куда-то ненавистного ей уродца?! А Петя добровольно пошел с ней?

О том, чтобы девочка силой заставила брата уйти с ней, и речи быть не могло. Да Петька бы такой крик поднял – вся деревня проснулась бы!

Непонятки, в общем.

Сначала на поиски детей отправили Сашку с братьями – им лучше знать, куда могли подеваться младшие Шустовы. Надя осталась дома – девочка все время плакала, говоря, что чувствует беду, что с братиком и сестрой случилось что-то очень плохое.

Баба Фрося даже рассердилась на внучку: типун тебе на язык, разве можно говорить такое! Не ровен час – действительно беду накличешь!

Тогда Надя убежала со двора, спрятавшись в высокой кукурузе, не в силах удерживать в себе страх…

И совсем не удивилась, услышав крики и плач со двора.

Куда принесли бледного до синевы Петю, не подававшего признаков жизни. Нет, сердечко мальчика билось. Но еле-еле. Сашка, обнаруживший братишку в густом лесу, с перепугу вообще решил, что тот мертвый, и с воплем помчался за отцом.

Яков, увидев распластанного на земле парнишку, одежда которого была вся в крови, а на ладошках не оставалось живого места, тоже поначалу решил, что пацаненка убили. Но, подняв невесомое тельце, все же прислонил ухо к худенькой груди.

И услышал слабое трепыхание сердечка…

Больше недели мальчик пролежал в больнице, куда его отвезла «Скорая», без сознания. А местная милиция тем временем завела уголовное дело по факту похищения детей. А деревенские все это время искали Любу.

Но так и не нашли…

Зато тележку Петину нашли. Валялась неподалеку от того места, где был обнаружен мальчик. И никаких следов того, кто сотворил такое с детьми.

Оставалось только одно – ждать, пока Петя придет в себя и расскажет, что же с ними произошло.

На девятые сутки мальчик действительно открыл глаза и попросил мороженое. Но вот незадача – он ничего не помнил. То есть вообще ничего.

И очень удивился, обнаружив себя в больнице вместо бабушкиного дома.

А потом…

Потом спокойно слез с кровати и пошел в туалет. Ровной, уверенной походкой. Только почему-то при ходьбе первое время прижимал руку к груди, словно нащупывал там что-то.

Хотя ничего там не было.

Петю таскали по врачам, поражаясь чудесному исцелению, потом даже отвезли в Москву, к какому-то известному профессору.

Но даже профессор смог найти только одно объяснение – стресс. Мальчик явно пережил что-то невыносимо страшное, запечатавшее его память и выпрямившее сведенные вечной судорогой мышцы.

Как говорится не было бы счастья, да несчастье помогло.

Но в глаза мальчика больше никто смотреть подолгу не отваживался…

Глава 18

Он очень многому научился с помощью Эллара и остальных жрецов, он действительно мог карать и миловать, управлять и вести, подчинять и исцелять, но…

Без медальона из Гипербореи профессор Петр Никодимович Шустов, любимец женщин, умница и авторитет в мире науки, а еще Учитель и бог для сотен последователей, был, по сути, никто.

Нет, голова у Петра Никодимовича действительно была светлая, он с детства поражал родню способностями к учебе, но какой был бы толк от этих способностей, останься мальчик инвалидом?

Отсиживание в деревне у бабушки не помогло бы, Петю все равно рано или поздно упекли бы в интернат, после окончания которого попасть можно было в лучшем случае в ПТУ. И способность к учебе вряд ли помогла бы перекошенному парню устроиться в жизни так, как сейчас.

Да и управлять людьми тоже не получилось бы…

Петя всего один раз, где-то через месяц после выписки из больницы, попробовал снять медальон – из любопытства… Или самоуверенности?

Они с мамой тогда были в Москве, приехав на консультацию к медицинскому светиле. И как раз после приема довольно тусклого внешне светила, уверенно заявившего, что загадочное выздоровление мальчика вызвано мобилизацией внутренних сил организма, Петя и решил проверить: а вдруг это и на самом деле так?

И зря он тащился в тот день подальше от дольмена, тогда еще – действительно тащился, руки и ноги оставались скрюченными – да и еще и тележку за собой пер, чтобы отвести внимание взрослых от окровавленной «каменюки».

Сами ведь они в жизни туда не полезут, и кровь Любки успеет со временем засохнуть, а потом и осыпаться бурыми хлопьями. И никто не узнает, что там произошло.

Петя с пренебрежением вспоминал свои сопли и слезы в тот день. Надо же, он действительно хотел все остановить! И остаться калекой ради противной и гадкой девчонки, всю жизнь, сколько Петя себя помнил, издевавшейся над братом, да еще и пытавшейся убить его, когда он был маленьким!

И ничуточки не жалко, вот!

К тому же мальчику очень нравилась реакция окружающих на его взгляд. Никто, даже хулиган Вовка из их двора, который на учете в милиции состоял, не мог теперь долго смотреть в глаза Петьке Шустову!

Интересно, и чего они так боятся?

Петя был один в гостиничном номере – мать побежала по московским магазинам, гостинцев прикупить и свечку в церкви поставить за Любку, чтобы та нашлась.

Вот глупая! Нашла о ком переживать! И по ночам до сих пор плакать в подушку! Сама же расстраивалась из-за противной девчонки, так и радовалась бы, что избавилась от обузы!

А она плачет!

Батя, так тот как запил «с горя», так до сих пор и не просыхает. Пусть бы подох скорее, тогда бы они с мамой и Надей так здоровски зажили бы!

Хотя особых хлопот батяня больше не доставлял. Во всяком случае, с тех пор, как сына выписали из больницы.

Тогда, как только они с мамкой вошли в дом, пройдя через небольшую толпу знакомых и соседей, своими глазами желавших зреть, как теперь ходит бывший калека Петька Шустов, первое, что увидел раскрасневшийся от гордости мальчик, была свирепая физиономия отца.

Никодим, покачиваясь, стоял в дверном проеме, ведущем в кухню. Для устойчивости он держался руками за косяки. Опухшая от вечной пьянки мордень, огромные уши, утонувшие в глубине глазки – Петя, больше трех месяцев не видевший отца, подзабыл уже, насколько паршиво тот выглядит. И – вот странное дело – раньше мальчик мгновенно сжимался от ужаса при виде папеньки, ожидая очередной порции тумаков, а сейчас…

Сейчас он исподлобья разглядывал воняющего перегаром мелкого мужичонку, вызывавшего вовсе не страх, а брезгливое отвращение.

И даже сквозь проспиртованный мозг Никодима пробилась неправильность ситуации – маленький поганец его совсем не боялся! Мало того – не уважал!!

Да и сам поганец изменился – вместо худенького скрюченного крабеныша перед Никодимом стоял рослый, крепкий, загорелый мальчишка! Уверенно так стоял, ровно!

И – не уважал!!

– Ты… – проревел отец, мгновенно багровея от ярости, – ты чего вытаращился, уе…ш?! Ты куда Любоньку подевал, а?! Куда мою доченьку любимую… ик… красавицу… ик… дел, я спрашиваю?! Небось убил где-то и закопал, гаденыш! Я тя счас сам прибью, урод!

И он, качаясь, двинулся на сына.

– Никодим, опомнись! – вскрикнула мать, заслоняя собой мальчика. – Что ты несешь такое? Как у тебя только язык не отсохнет гадости поганые на сына родного говорить! Алкаш чертов, все мозги пропил!

– Ах ты, с-сука! – все сильнее заводился Никодим. – Вы небось вместе удумали доченьку мою укантропупить, мешала она вам! Убью-у-у-у!

– Папа, не надо! – Из комнаты выбежала прятавшаяся там Надюшка. – Не тронь Петю, он ведь из больницы только что!

– Убью-у-у-у!

Легко, словно пушинки, Никодим расшвырял пытавшихся остановить его жену и дочь и замахнулся, собираясь одним ударом пришибить этого наглого мальчишку…

И вдруг напоролся на взгляд сына.

Из глубины темных зрачков которого на него смотрел кто-то другой…

И этот кто-то был чужим. То есть совершенно чужим, не из этого мира.

Никодим почувствовал, как вдоль позвоночника промчались мурашки величиной с кулак, а весь хмель куда-то с трусливым визгом убежал, оставив голую, трясущуюся от ужаса душонку один на один с парализующей волю тьмой…

– Сатана… – прохрипел мужчина, судорожно хватая воздух ртом. – Изыди!

Он никогда не был верующим, родившись в разгар «антипоповской» вакханалии. Его не крестили, и молитв Никодим не знал.

Но сейчас откуда-то из глубины сознания всплыли слова молитвы, которую мужчина забормотал, пятясь от насмешливо усмехнувшегося сына.

А Петя медленно шел следом, цедя сквозь зубы:

– Если еще хоть раз пасть свою откроешь – тебе не жить. Если руку на мать или сестру поднимешь – тебе не жить. Если деньги из семьи красть не перестанешь – тебе не жить…

– Петечка, да что ты такое говоришь?! – ошарашенно пролепетала мать, переводя ничего не понимающий взгляд с мужа на сына. – Ты зачем за отцом гадости повторяешь? Так нельзя, сынок!

– Это не мой сын! – заверещал вдруг Никодим, закрыв лицо заскорузлыми ладонями. – Это Сатана! В Петьку Сатана вселился! А-а-а-а!

Продолжая закрываться от парализующего взгляда сына, мужчина сгорбился и попер к выходу тараном, словно кабан сквозь заросли.

Само собой, его никто не задерживал.

С того дня папенька ушел в крутейший запой, и семья с тех пор видела его от случая к случаю, чаще всего – валявшимся под чужим забором. Но домой никто его больше не тащил – сентябрь еще, тепло. Не замерзнет.

Петя и сам не помнил, что он такое говорил тогда отцу, мать его ругала потом, конечно, но мальчик не заморачивался, проверяя действие своего взгляда на остальных.

Работало! И круто работало!

Все же, наверное, он сам теперь такой стал, вон и профессор говорит: скрытые силы организма, мол, наука толком и не знает, на что человек способен, почти все наши силы и умения спят.

И медальона никто не видит, кроме него, Пети. Может, и нет никакого медальона, он его просто выдумал?

Правда, Эллар во сне говорил, что медальон могут видеть только носители Древней крови. Что это означает – мальчик так и не понял.

И вообще, Эллар этот – тоже его выдумка, сон.

Мальчик стал перед гостиничным трюмо и внимательно всмотрелся себе в глаза. Ничего такого, сильный, жесткий, уверенный в себе взгляд. Его взгляд, собственный. Правда, медальон вон он, висит. Идеально круглый, из странного серебристого материала на витом, металлическом же, шнурке, тоненьком, как нить. Но прочном – что бы с Петей ни делали в больнице, каким бы процедурам ни подвергали, шнурок не оборвался. Но его не то что не видели – не нащупали даже, а ведь всякими трубками опутывали, раздевали, когда обследовали.

Ну точно – выдумка все это!

И ничего не было там, возле дольмена, ему все привиделось, пока без сознания валялся, вот.

А Любка… Любка просто сбежала.

Мальчик насмешливо улыбнулся своему отражению и, сняв с шеи медальон, отшвырнул его в сторону.

А в следующее мгновение с жалобным криком рухнул на пол, с ужасом глядя на скрючивающиеся руки и ноги.

Но гораздо страшнее физической боли была боль душевная – он виноват в смерти сестры! Он сам отвел ее на жертвенный стол, отправил на жуткие муки! Как она кричала, как кричала!!!

Петя с трудом подтянул к ушам сведенные еще более сильной, чем раньше, судорогой руки, пытаясь заслониться от зазвучавшего внутри головы предсмертного воя Любы.

Но он становился все громче, разрывая душу и сердце на части.

Задыхаясь от плача, мальчик кое-как дополз до валявшегося на полу медальона и снова надел его на шею.

И больше никогда не снимал…

Глава 19

Петр Никодимович налил в стакан минералки и протянул его побелевшему от волнения Сергею:

– На-ка вот, выпей и успокойся.

– С-спасибо, не надо, – буркнул парень, пряча под стол трясущиеся руки.

Тарскому было стыдно. Так оскандалиться перед человеком, мнение которого для него сейчас стало самым важным на свете! Впал в истерику, как девчонка! Это было бы отчасти оправданно, если бы Антошку убили только что, а не два года назад!

Позорище!

– Надо, я же вижу, – добродушно усмехнулся профессор. – И не смущайся ты так, я все понимаю. Смерть брата, и без того страшный удар, а когда эта смерть еще и такая… Поверь, я не голословен, мне самому пришлось пережить что-то подобное, причем в раннем детстве. У меня похитили и убили сестренку…

Шустов тяжело вздохнул и устремил затуманившийся печалью взгляд в окно. Сергей, слегка ободренный дружеским участием своего новоявленного кумира, рискнул-таки цапнуть трясущимися руками стакан и залпом выпить колючую воду.

Пузырьки которой, разбежавшись по телу, угомонили наконец внутренний и внешний тремор.

И Тарский смог спокойно, без отвлекающих эмоций, рассказать профессору все, что знал о гибели кузена.

Он видел, что Шустов всерьез заинтересовался его историей, что на лице авторитетнейшего ученого нет ни следа иронии или насмешки, профессор даже вытащил стильную записную книжку в причудливом кожаном переплете и что-то записывал туда во время рассказа.

– Вот так все и было. – Сергей, болезненно поморщившись, помассировал себе виски. – Ох ты, черт!

– Что такое? – встревожился Шустов, пряча книжку в карман.

– Да в виски словно гвозди раскаленные загнали!

– Это от волнения, наверное. И немудрено – такое пережить!

– Так что вы думаете по этому поводу?

– Я скажу тебе, что я думаю, – кивнул Петр Никодимович, поднимаясь, – но прежде давай-ка займемся твоей головной болью.

– Да ну, пройдет, – небрежно махнул рукой Тарский и тут же буквально выцвел от нового приступа. – Да что ж это такое-то! У меня раньше никогда подобного не было!

Еще бы! Ты просто никогда раньше не находился так близко от активизировавшегося гиперборейского медальона!

А то, что медальон активизировался, Шустов ощутил на собственной шкуре. Причем в прямом смысле – кожа на груди горела. Не синим пламенем, конечно, но приятного мало. Ничего, сейчас все исправим.

– Так, сиди смирно. – Петр Никодимович встал за спиной Тарского и приблизил ладони к вискам парня.

И Сергей почувствовал, как от рук профессора в его голову полился поток энергии. От неожиданности Тарский дернулся, но тут же был остановлен окриком:

– Сказал же – смирно сиди, не мешай!

Боль действительно постепенно стихала, но одновременно с этим Сергею казалось, что в его мозг проник чей-то холодный, изучающий взгляд, и от этого взгляда невозможно ничего утаить – он рентгеном просветил все скрытые желания, мысли, воспоминания, среди которых были и не самые красивые.

Но ощущение очень быстро исчезло, унеся с собой головную боль. И мало того – внутри теперь все звенело от переполнявшей жизненной энергии, от накопившейся за дни конференции усталости не осталось и следа.

– Ну как? – усмехнулся профессор, снова усаживаясь напротив. – Полегчало?

– Вы не перестаете меня удивлять, Петр Никодимович! – Тарский восхищенно покрутил головой. – Вы еще и целитель, оказывается? Может, и мысли читать умеете?

– Мысли – не умею, а лечить понемножку могу.

– Ничего себе понемножку!

– Сергей, мы отвлеклись. Меня заинтересовала история, которую ты мне рассказал.

– Правда? И чем же? Ведь следствие сочло Квятковскую психически нездоровой и отправило на принудительное лечение.

– Потому что следователи не знали того, что знаю я. И никогда не сталкивались с тем, с чем сталкивался я. Хотя решение, принятое судом, самое правильное в отношении этой девушки. Возможно, только сильные психотропы смогут удержать ее на месте, из колонии она бы сбежала самое позднее через неделю.

– То есть как?

– То есть так. Эта девушка говорила правду – она начала ритуал открытия Врат.

– Вы… – Сергей озадаченно приподнял брови, высматривая на лице профессора намеки на розыгрыш. – Вы сейчас серьезно?!

– Более чем.

– Ой, только не говорите мне, что где-то в параллельном пространстве действительно существует мифическая Гиперборея!

– Существует, – спокойно кивнул Петр Никодимович. – И когда-то между нашими мирами имелось множество переходов, так называемых Врат. А также культовых мест преклонения перед богами с другой стороны, где совершались ритуальные жертвоприношения.

– Но…

– Не надо меня перебивать. – Вроде бы голос профессора остался прежним – ровным и спокойным, но Сергею захотелось испуганно вжать голову в плечи. – Я много лет занимаюсь исследованиями культовых сооружений древности, и поверь, кое-что знаю об этом. Кстати, Сейдозеро, куда привела твоего брата и остальных участников похода Квятковская – одно из таких мест. Там стоят так называемые сейды, в которые жрецы Гипербореи заключали часть своей души.

– З-зачем?

– Чтобы охранять Врата. Но даже богам свойственно расслабляться и терять бдительность, вот и гиперборейские жрецы расслабились. И Врата закрылись, причем с нашей стороны.

– Петр Никодимович, – Сергей встряхнул головой, словно сбрасывая с себя морок наваждения, – ну зачем вы так? Если вы хотели поддержать меня, убедив, что Антона убила вовсе не безумная маньячка, а… как там – жрица Гипербореи? Так вот, мне без разницы, чем руководствовалась эта тварь, и то, что Антошка действительно мог стать жертвенным бараном, меня вовсе не утешает. Скорее наоборот. И – при всем уважении к вашему авторитету – вы сейчас пичкаете меня какими-то сказками!

– Сказками, говоришь? – усмехнулся Шустов. – А своими глазами заглянуть в иное измерение не хочешь?

– То есть?

– То и есть. Возле некоторых Врат местные жители иногда видят совершенно чужие пейзажи. И детишки в школе время от времени рисуют странных животных, уверяя, что видели таких в лесу. В странном и чужом лесу, где красная земля и голубая листва.

– Погодите… – Сергей прищелкнул пальцами, припоминая. – Я что-то подобное уже слышал… А, вспомнил! По телевизору показывали в какой-то программе, то ли «Загадочная земля», то ли «Тайны России» – как-то так.

– Вот-вот, а если не полениться и заглянуть в Интернет – там еще больше информации обо всем этом найти можно. А я, как ты понимаешь, руководствуюсь лишь собственным опытом.

– И что, вы тоже видели другое измерение?

– Видел.

– Может, и побывали там?

– Нет. Но со временем надеюсь побывать. Когда Врата откроются. А пока мы словно через окошко заглядываем в чужой мир.

– А мир заглядывает к нам?

– Верно.

– Знаете, – поежился Сергей, – что-то мне не очень нравится мир, путь в который надо залить кровью.

– Что, и даже посмотреть издалека туда не хочешь?

– Ну да, вот так прямо сейчас встанем из-за стола и сходим на Гиперборею посмотреть!

– Нет, сходить туда не получится, ехать надо. Собственно, я как раз в те места и направляюсь.

– Вы же на рыбалку вроде собирались, к Белому морю?

– Правильно. А неподалеку от мест, где живет мой знакомый, есть крохотный островок, Олешин называется. И там – два каменных лабиринта…

– Точно! Про них в той программе рассказывали!

– Ну как, заинтриговал я тебя?

– Есть немножко, – удрученно почесал затылок Сергей. – Но мне пора в аэропорт. Мой самолет вылетает через полтора часа.

– Сдай билет и поехали со мной. Отдохнешь, порыбачишь, а заодно научными изысканиями займешься. Глядишь – и заинтересуешься, захочешь тему диссертации сменить.

– И вы согласитесь стать моим научным руководителем?

– А почему нет? И с жильем в Питере помогу, и с твоим боссом, с Исидором Полуэктовичем, договорюсь.

– Еду!

Глава 20

Вопрос с дополнительным отпуском решился на удивление быстро – Шустову достаточно было сделать пару звонков своим знакомым в Москве, и аспиранту кафедры языковедения Сергею Тарскому позволили задержаться в северных краях еще на недельку. Тем более что и его непосредственный – да-да, сама непосредственность, особенно когда надо тырить идеи своих аспирантов, – научный руководитель еще не вернулся из Испании.

Проблема, правда, все же пришлепала, сумрачно глядя на возбужденного предстоящими приключениями Тарского, причем со стороны, где в принципе проблемы подобного рода для взрослого парня не водятся.

Неожиданно поездке Сергея на побережье Белого моря воспротивилась мать. Хотя ей Тарский и не звонил, о своих подвернувшихся каникулах он сообщил отцу, поставил, так сказать, в известность.

Само собой, в одиночку там (в известности) Игорь Андреевич стоять не хотел, и минут через десять после звонка сына набрал номер жены.

Сергей как раз сдавал билет на свой рейс, когда его мобильный телефон закурлыкал «Лунную сонату». Парень недовольно поморщился, но, когда ответил на вызов, голос его стал приветливым:

– Привет, мам! Я так понимаю, папа тебе уже сказал, что я решил задержаться здесь на недельку?

– Сказал! – Голос Натальи Сергеевны, вопреки ожиданиям сына, был не возмущенно-скандальным – как это так, позвонить отцу, проигнорировав ее! – а испуганным. – Сереженька, я правильно поняла папу – ты едешь на побережье Белого моря?

– Да. Петр Никодимович любезно пригласил меня с собой на рыбалку. И не только на рыбалку, там, по его словам, чудесные места, чистый воздух, натуральная пища, и грибов с ягодами – тьма!

– Вот именно – тьма! Сынок, прошу тебя, умоляю – возвращайся! Не надо никуда ехать!

– Что за ерунда, мама? Я, если ты не забыла, еще и не отдыхал толком, а лето уже заканчивается, август за окном!

– И что с того, что не отдыхал? Ты ведь собирался в сентябре слетать в Турцию, вот и лети!

– И полечу! А сейчас хочу в северной деревне отдохнуть, молока парного попить, по лесу погулять, рыбку половить!

– Но ты никогда…

– Да-да, я никогда не любил отдых в деревне, но сейчас – совсем другое дело! В конце концов, я не обязан перед тобой отчитываться, мама! Мне, на минуточку, двадцать пять, а не пятнадцать! С кафедрой вопрос решен, деньги у меня на карточке есть, прикуплю сейчас походных вещей и поеду туда, куда захочу!

– Сереженька, не злись, пожалуйста! Ты прав, ты уже взрослый мужчина, и я всегда уважала твое право на собственное мнение, но сейчас послушай меня, умоляю! Я себе места не нахожу с тех пор, как ты улетел, мне по ночам постоянно какая-то жуть снится! Кровь, пожары, истерзанные тела, а посреди всего этого кошмара – ты! Но и не ты – лицо совершенно мертвое, неподвижное! А в руках – окровавленный кинжал! И все время за спиной у тебя виден мужской силуэт, он похож на тень, но не твою! Бред, я сама прекрасно понимаю, но этот сон приходит снова и снова, каждую ночь! И никакое снотворное не помогает! Я так радовалась, что сегодня все закончится, а ты будешь дома, и вдруг… Сынок, я на колени сейчас встала, я тебя заклинаю всем святым, что есть у тебя в душе, – не езди никуда! Возвращайся, молю! Если так уж хочется в деревню – я сама сниму для тебя самый лучший хутор в Подмосковье, и парное молочко там будет, и рыбалка, и ягоды с грибами! Только возвращайся!!!

Сергей, только что злившийся на мать, растерянно слушал бьющийся в телефонной мембране стон. Он ничего не понимал – Наталья Сергеевна, уверенная в себе женщина, всегда собранная, даже немного холодноватая, снова вела себя, как безумная клуша. Точь-в-точь как тогда, когда узнала о его поездке сюда. И сейчас: вместо властного окрика – дрожащий, переполненный слезами голос. Нет, не просто голос – плач!

Он никогда, даже в детстве, не слышал, чтобы мама плакала. Рыдала. Криком кричала…

В висках опять заворочалась пульсирующая боль, причем такая сильная, что даже в глазах потемнело. А к горлу подкатила тошнота. Сознание меркло, Сергей не то что с матерью разговаривать – он стоять уже не мог.

Хорошо, что Петр Никодимович все время находился неподалеку. Он, видимо, обратил внимание на странную реакцию своего спутника и подошел поближе. Вовремя подошел, иначе Сергей точно рухнул бы на пол.

А так – Шустов успел подхватить зашатавшегося парня, взять у него из рук телефон, усадить на ближайшую лавочку, а потом продолжить беседу с Натальей Сергеевной.

Что профессор говорил его матери, Тарский не слышал – в голове бился в истерике колокол, глумливо бамкая в виски. Все силы уходили на то, чтобы сдерживать рвущуюся на волю тошноту, а еще – не упасть в обморок, как анорексичная девица при виде булочки.

А потом в виски снова полился прохладный поток живительной энергии, прогоняя боль и тошноту. Колокол стих, и сквозь обрушившуюся ватную тишину к Сергею пробился участливый голос профессора:

– Да уж, мой юный друг, загнал ты себя! Похоже, нормального отдыха лет пять не было?

– Почему, был, – еле слышно просипел Тарский. – Я каждый год к морю летаю, в Турцию, в Эмираты, на Кипр. В Тунис иногда.

– И везде – дорогие отели, ночные дискотеки, пьянки, девочки?

– Как-то так, – криво усмехнулся парень.

– Вот то-то и оно! А надо высыпаться, свежим воздухом дышать, молодую картошечку прямо с грядки есть…

– Прямо с грядки не хочу, желательно отварить хотя бы.

– Молодец, в себя приходишь, вижу, раз шутишь. В общем, правильно я сделал, что тебя с собой позвал – даже если другое измерение в этот раз нам не покажется…

– А такое возможно?

– Разумеется! Это окно не открыто постоянно, и какого-то четкого графика открытия тоже нет. Ни с фазами луны, ни с еще какими бы то ни было природными явлениями мелькание видов чужого мира не связано. Окно открывается спонтанно, хаотично. Иногда – чуть ли не раз в месяц, а порой и год никто ничего не видит. Так что не факт, что в этот раз нам с тобой повезет. Но факт, что за эту неделю ты окрепнешь, подпитаешься свежим воздухом и натуральной пищей, отдохнешь душой и телом.

– Петр Никодимович, – Сергей смущенно отвел глаза, – я, наверное, все же не поеду.

– С чего это вдруг? Из-за того, что вероятность открытия окна ничтожно мала?

– Нет, ну что вы! Просто мама…

– А, понял-понял. – Шустов добродушно похлопал парня по плечу, но в глазах его мелькнул огонек раздражения. Впрочем, Сергей был так измотан, что различать нюансы настроения своего собеседника был не в состоянии. – Ты же у нас маменькин сынок!

– Зачем вы так… Просто я никогда раньше не видел мать в такой истерике.

– Допустим, ты и сейчас не видел.

– Не придирайтесь к словам, вы поняли, о чем я говорю.

– Извини, я все пытаюсь вернуть тебе хорошее настроение. А что касается Натальи Сергеевны…

– Вы знакомы с моей матерью?

– Имел честь только что познакомиться. Так вот, мне удалось успокоить Наталью Сергеевну, и она тебя отпустила.

– Ну да, – недоверчиво усмехнулся Сергей, – конечно! Я что, не знаю свою мать? Ее и свои-то переубедить редко могут, а уж чтобы совершенно посторонний человек, да еще по телефону, да еще в момент, когда она в истерике…

– Не веришь?

– Простите, но – нет.

– Тогда сам ей позвони. На, возьми. – Петр Никодимович протянул парню его мобильный.

Тарский, искоса поглядывая на усевшегося рядом профессора, набрал номер телефона матери.

– Да, Сережа, слушаю, – спокойный, немного холодноватый – но это как раз обычное дело – голос.

Сергей озадаченно поднял брови, а затем неуверенно проговорил:

– Так я останусь еще на недельку?

– Конечно, хоть отдохнешь немного.

– И ты не против?

– А почему я должна быть против? – Удивление, прозвучавшее в голосе матери, было совершенно искренним.

– Но ты же только что…

– Сергей, мы опаздываем! – Профессор довольно бесцеремонно отобрал мобильный у совершенно обалдевшего парня и нажал кнопку отбоя. – Иван, наверное, нас заждался уже!

– Петр Никодимович, но так же нельзя! Невежливо! Я никогда раньше не обрывал беседу с мамой вот так!

– Слушай, да ты, оказывается, действительно маменькин сынок, – пренебрежительно поморщился Шустов. – Может, и не стоит тебя с собой брать? Подгузников у меня нет и присыпки для опрелостей – тоже.

– Очень смешно! – буркнул Сергей, поднимаясь со скамейки. – Ладно, ведите, где там ваш Иван. И кстати, кто это?

Глава 21

– Иван Севрюков – фермер из деревни Поморье, мой давнишний знакомый. – Шустов первым вышел из здания аэровокзала и оглянулся по сторонам в поисках такси. – Я познакомился с ним совершенно случайно, когда он привез в Питер дочку на обследование в онкологический центр. Клава – та самая дочка, ей на тот момент было десять лет, не привыкшая к большому городу, выбежала на проезжую часть и угодила как раз под мою машину…

– Вы что – задавили девочку, а ее отец теперь с вами дружит?

– Сергей, – профессор насмешливо приподнял бровь, – ты, похоже, еще не совсем в себя пришел, бродишь где-то в стороне от разума. Эй, такси! – Рядом притормозил довольно потрепанный «Форд» с желтым хохолком на макушке. – К автовокзалу нас отвезите, пожалуйста. Так вот. – Удобно устроившись на заднем сиденье, Шустов повернулся к севшему рядом спутнику: – Никого я не давил, я успел вывернуть руль и только слегка задел девочку. Но она была очень слабенькая из-за болезни, поэтому потеряла сознание. Иван, конечно, с ходу полез на меня с кулаками, но разборки устраивать было некогда, я всерьез испугался за жизнь ребенка и сосредоточил все свое внимание на Клавочке.

– А-а-а, наверное, руками лечили, как меня!

– Именно так. И малышке полегчало, она открыла глаза и даже улыбнулась. Но я все же решил отвезти девочку в больницу, не дожидаясь, пока подъедет «Скорая». А потом частенько навещал ее в онкологии, и в итоге мы с Иваном стали приятелями.

– Девочка как, жива?

– Не только жива, но и абсолютно здорова, никаких следов рака в организме больше нет.

– И почему-то мне кажется, – улыбнулся Сергей, – что к полному исцелению дочери фермера приложили руку вы. Вернее, обе руки.

– Это неважно. Важно то, что Клавочка выросла и превратилась в очень симпатичную девушку.

– Симпатичную, говорите?

– Эй-эй, парень! – нарочито нахмурился профессор. – Даже не думай! Заморочишь девчонке голову – с твоей-то внешностью это элементарно – и обратно в Москву укатишь! А я хорошего знакомого, гостеприимно принимающего меня каждый год, потеряю.

– Так вот сразу и потеряете!

– Поверь мне – потеряю. Иван над своей Клавонькой больше всего трясется, хотя у него еще три дочери есть. Наверное, из-за болезни девочки. К тому же ей весной всего семнадцать исполнилось, так что и под статью попасть можешь за совращение несовершеннолетних.

– Все-все, убедили! – рассмеялся Сергей, поднимая руки. – Я в сторону этой вашей Клавы даже не гляну! Я туда с научно-познавательной целью еду!

И он действительно не собирался глядеть ни на Клаву, ни на остальных дочерей Ивана Севрюкова, особенно когда увидел самого Ивана.

Когда они вышли из такси возле автовокзала, профессор указал на стоявший метрах в ста автомобиль:

– Я же говорил, что Иван нас уже ждет – так оно и есть! Надеюсь, не очень долго.

Сергей тем временем восхищенно рассматривал старый, но крепкий «Форд». Он такие автомобили только в кино видел, на них обычно раскатывали жители небольших американских городков: эдакая смесь джипа и грузовичка, с рядом фар над кабиной.

И мужик, при виде приближавшегося профессора со спутником выбравшийся из кабины «Форда», тоже очень походил на тех жителей. Среднего роста, жилистый, ни грамма дряблого жира, продубленное солнцем и ветром лицо, джинсы, майка, клетчатая рубаха сверху. Возраст выдают разве что резкие глубокие морщины вокруг глаз, куда так и не смог пробраться загар, да наполовину седые волосы.

Они предательски подсказывали, что мужчине не меньше пятидесяти, но крепок и здоров он, как тридцатилетний.

Особенно кулаки были крепкими. И здоровыми…

В общем, сразу было видно – во избежание грубого рукоприкладства и серьезного членовредительства желательно не сердить этого человека.

– Ну, здравствуй, Иван свет Архипович, – широко улыбнулся профессор, протягивая руку для рукопожатия. – Рад тебя видеть в добром здравии! А ты не меняешься, чертяка, вот сколько тебя знаю – все такой же!

– Да и ты, Никодимыч, тоже вроде как заспиртовался – огурец огурцом! – Фермер крепко пожал руку, а затем, притянув Шустова к себе, добродушно похлопал по обтянутой льняной тканью дорогущего пиджака спине. – Здравия, как говорится, желаю! Заждался я тебя, уже и волноваться начал – не случилось ли чего?

Говоря это, Иван искоса поглядывал на остановившегося в паре шагов Тарского. Профессор, спохватившись, подхватил под локоть Сергея и подвел к фермеру:

– Вот, Иван, знакомься. Это мой новый ученик, я его к себе в Питер из Москвы забираю. Он совсем себя загнал, видишь, зеленый какой! Вот я и решил его с собой взять, пусть отдохнет нормально, подальше от цивилизации, поближе к природе. Если ты не против, конечно. Извини, что ставлю тебя перед фактом, но так получилось. Я пригласил Сергея буквально в последний момент, он уже домой собирался, в Москву. Можно сказать, что я парня с крыла самолета снял.

– Ну, ежели снял, то куда теперь деваться, – усмехнулся Иван, протягивая руку Тарскому. – Иван Севрюков, фермер.

– Сергей Тарский, аспирант, – ответил на рукопожатие тот и едва удержался от жалобного ойка – ладонь словно в клещи попала. – Очень рад знакомству. Извините, что вот так вам на голову сваливаюсь, что называется, непрошеным гостем. Иван Архипович, вы не думайте, в Москву рейсы еще есть, так что если я совсем вам в тягость буду, я…

– В тя-а-а-агость, – добродушно передразнил его Севрюков. – Ишь, как кучеряво выражаешься, сразу видно – ученый. Никакой такой тягости, места у меня на всех хватит. И давай-ка, парень, без отчества, зови меня просто Иваном.

– Да как-то…

– Без как-то! Вот только… – Иван скептически оглядел дорогие джинсы, светлую рубашку-поло с маленьким крокодильчиком на кармашке и стильные летние туфли парня. – Одет ты, Серега, неправильно.

– В смысле?

– Ну куда ты в таких ботиночках по нашим лесам? На раз-два разобьешь.

– Так ведь и Петр Никодимович похоже одет!

– У Петра Никодимовича сменка есть, – хмыкнул Шустов, кивая на свой объемный чемодан. – Там и сапоги резиновые, и штормовка, и сетка противокомарная, и все остальное, что понадобится на природе. В том числе и старые джинсы с майками.

– И что мне делать?

– А вон, – профессор кивнул на серое двухэтажное здание с гордой надписью «Супермаркет», – туда загляни. Там, думаю, ты сможешь найти более подходящий, выражаясь вашим сленгом, прикид.

– А банкомат там есть?

– Должен быть.

– Тогда я быстренько!

– Давай-давай, мы пока тут с Иваном поговорим, год не виделись все-таки, есть о чем поболтать, да, Ваня?

– Само собой, Никодимыч!

Сергей торопливо направился к местному торговому центру, с трудом удерживаясь от бега – мальчишка он, что ли, бегать?

Но быстренько не получилось. Банкомат в супермаркете был, но не работал.

Пришлось расспрашивать продавцов, где можно найти работающий метатель дензнаков, потом искать его в здании автовокзала, там – стоять в очереди, стараясь не придушить неловко управлявшихся с новомодной техникой провинциалов.

Поэтому ничего примерять Сергей не стал, хватал с вешалок нужные размеры и бегом тащил их к кассе. Две пары довольно убогих джинсов, криво состроченных трудолюбивыми вьетнамцами, пять тишоток черного и серого цвета, комплект рыболова-охотника – штаны и куртка камуфляжной расцветки, кроссовки из кожзама – неделю должны продержаться, а там – на помойку – и высокие резиновые сапоги, каких он уже лет пятнадцать не носил.

Теперь можно и в лес, и в горы, и на любые просторы.

Глава 22

Ехать пришлось довольно долго, и это при том, что Иван выжимал из американского коняшки максимум возможностей, сразу по выезде из города притопив педаль газа.

Сергей ощутил легкий приступ морской болезни, ошарашенно следя за мелькавшими по обочинам деревьями, полями, упитанными синичками с полосатыми жезлами в лапках…

– Э-э-э, Иван Архипович, а…

– Я же сказал – просто Иван.

– Иван, а у вас тут что, ПДД не действительны?

– Какие еще ПДД?

– Ну, правила дорожного движения?

– С чего ты взял? Действуют, куда ж они денутся!

– Но… вы же явно сейчас держите гораздо больше разрешенных девяноста километров, а инспекторы вас словно не видят!

– Так у меня на машине багажник-невидимка! – рассмеялся фермер. – Вот бывает шапка-невидимка, а я по случаю такой багажник приобрел.

– А если серьезно?

– А если серьезно, я тут всех гибэдэдэшников, что на моем направлении стоят, знаю. И они меня. И все до единого любят медок с моей пасеки, мяском не брезгуют, от овощей тоже не отказываются.

– Прикормили, значит?

– Вроде того.

– То-то они все толстые такие, ни одного тощенького по пути не заметил, – улыбнулся Сергей.

Но улыбка очень быстро вылиняла, когда Севрюков пошел на обгон идущего по крайней левой полосе «Мерседеса». По встречке пошел.

Где летел навстречу самосвал…

Сергей судорожно всхлипнул и, закрыв руками голову, упал на заднее сиденье, где он пребывал в гордом одиночестве – Шустов сел рядом с водителем.

Визг покрышек, азартная матерная рулада, возмущенный басовитый окрик автомобильного сигнала за спиной, а потом насмешливый голос Ивана:

– Отбой, аспирант! Ты мне там обивку, случайно, не подмочил? Вместе с репутацией?

– Шутка удалась, – криво улыбнулся Тарский, чувствуя, как полыхнуло огнем стыда лицо. – Изящно, со вкусом, тонко.

– Эй, а он еще и огрызается! – Севрюков через зеркало заднего вида снова глянул на пунцового от стыда и торопливо прибежавшей к месту событий злости парня. – Молодец, держишь марку! Обос…ся, но все равно орел!

– Остановите машину! – заорал Сергей, дергая ручку дверцы. – Остановите, а то выпрыгну!

– Не придуривайся…

– Остановите! Я не шучу!

– Да ладно тебе! Подумаешь, нежный какой! Эй-эй, ты сдурел?! – Но Сергей уже открыл заднюю дверцу. – Мы же на крайней левой, под машину попадешь!

– Тогда остановите!

– Никодимыч, уйми своего пацана! – Похоже, нашла коса на камень – фермер не собирался уступать, продолжая давить педаль газа.

Шустов, с любопытством исследователя наблюдавший за неожиданным столкновением характеров – да-да, оказалось, что у Тарского есть характер, и это радовало, – обернулся и спокойно, словно ничего особенного не происходит, проговорил: – Сережа, закрой дверцу – дует. И пыль летит…

– Остановите!!

Глаза парня побелели от злости, губы тряслись, было видно, что он действительно готов выпрыгнуть из мчавшегося на бешеной скорости «Форда».

Что совсем не укладывалось в планы профессора. Вернее, Учителя.

Шустов резко развернулся и ухватил Сергея за руку. Цепко так, надежно.

Но вовсе не для того, чтобы просто удержать физически.

Сергей, от бешенства уже ничего не соображавший, дернулся раз, другой, его нога зависла над проезжей частью, вызвав истерику едущих рядом машин, и вдруг…

На кипевший от возмущения разум словно ведро воды выплеснули, сознание покрылось паром, несколько мгновений ничего не было видно, а потом пар исчез.

Смыв злость, раздражение, возмущение. И стыд, кстати, тоже – нечего стыдиться, нормальная у него была реакция адекватного человека.

Рядом снова заорал автомобильный сигнал.

Сергей вздрогнул и перевел взгляд в сторону звука – из ехавшего чуть позади «Фольксвагена» ему жестами показывали, что он явно находится в развинченном состоянии рассудка и его, рассудок, не мешало бы подкрутить.

А под продолжавшей висеть вне автомобиля ногой с дикой скоростью проносилось асфальтовое покрытие дороги…

Сглотнув подкативший к горлу комок тошноты, Сергей шустро втянул конечность внутрь салона и захлопнул дверцу.

– Наконец-то! – угрюмо процедил Севрюков. – Устроил тут клоунаду, ас-с-спирантик!

Шустов, сразу, как только Сергей захлопнул дверцу, отпустивший руку парня, приглушенно чертыхнулся и положил ладонь на предплечье фермера.

– И не надо меня… – забубнил было тот, но вдруг резко замолчал. А секунд через тридцать обернулся к Сергею и добродушно улыбнулся: – Ладно, паря, не психуй. Признаю, был неправ. Характер у меня такой: взрывной, чуть что не по мне – сначала ноги вырву, а потом только подумаю. Меня Зинуша, жена моя, за это постоянно ругает. А так вообще я человек добрый. Если меня не злить.

– Это я уже понял, – буркнул Сергей, которому вдруг расхотелось ехать в гости к этому психованному типу.

У которого к тому же еще и три дочки. И к ним парень заранее уже питал искреннюю неприязнь – фиг его знает, что папаше померещится!

– Петр Никодимович, – Тарский смущенно улыбнулся, глядя на профессора через зеркало заднего вида, – вы меня извините, но я совсем забыл – мне надо в Москву!

– Зачем, позволь полюбопытствовать?

– У моей девушки день рождения послезавтра.

– День рождения? У твоей девушки? И ты про него забыл?!

– Да вот, голова дырявая, я вечно даты путаю. Так что вы меня высадите возле какой-нибудь автобусной остановки, я обратно поеду.

– Ты эту байку сейчас придумал? – саркастически усмехнулся Шустов.

– Ничего не…

– А ты не забыл, дружочек, как рассказывал мне на днях, что постоянной подруги у тебя нет, что девушки все одинаковые – только в кошелек смотрят и вообще – ты еще слишком молод для стабильных отношений, не нагулялся!

– Я просто…

– Да ладно тебе, аспирант, – хмыкнул Севрюков, перестраиваясь в крайний правый ряд, – не придумывай! Я же вижу – ты из-за меня решил в Москву ехать!

– Вовсе…

– Ну, извини, говорю же – характер дурной. Поехали – не пожалеешь! Я вам с Никодимычем такую рыбалку устрою – год вспоминать потом будешь и снова приедешь!

– Да я, собственно, не совсем ради рыбалки еду, мне Петр Никодимович про пейзажи другого мира рассказывал, вроде в ваших местах они время от времени появляются.

– Есть такое, а как же! – оживился Иван. – К нам даже телевизионщики из Москвы приезжали, на Кузова плавали…

– Куда, простите?

– Это архипелаг небольших островков, – пояснил профессор, – на одном из которых и находятся те лабиринты, о которых я тебе рассказывал.

– Ага, на Олешином особенно часто мерещится хрень всякая, – покивал фермер, сворачивая с трассы на проселочную дорогу. – А с неделю назад там вообще не пойми что творилось!

– Ну-ка, ну-ка, – подобрался вдруг Шустов, сосредоточенно нахмурившись, – с этого места поподробнее!

– Да я в тот день рыбачил как раз неподалеку, вот только не поймал почти что ничего. Сначала вертолет кружил над головой, потом катер промчался к острову, а потом над самим островом воздух задрожал и словно рваться начал! И силуэты появились, будто в тумане, жуткие такие – вроде люди, а вроде и нет! А потом бах, трах, выстрелы, крики и хлоп!

– Что – хлоп? – хором спросили слушатели.

– Да звук такой, словно огроменная дверь захлопнулась, на пушечный выстрел еще похоже было. И тени те туманные исчезли сразу. Я хотел было поближе подплыть, да там такая чехарда началась, народу понабежало – тьма! И откуда только взялись, я не заметил! Врачи, полиция, какие-то здоровенные мужики в камуфляже! Я и убрался от греха подальше. А на следующее утро, на рассвете, сплавал на Олешин, походил там, в кустах пошарил…

Иван замолчал и торжествующе поглядел на сосредоточенно-серьезного профессора, ожидая нетерпеливых расспросов.

Но не выдержал и закончил сам:

– Штукенцию я там нашел интересную, никогда такого не видел!

– И что ты нашел? – В глазах Шустова полыхнуло темное пламя.

– Нож!

– Что?!

– Нож! Причем из чего сделан, непонятно, на обычный металл непохоже! И ручка заковыристая такая, но самое главное – на ощупь ледяной! Долго в руках не продержишь, стынуть начинают.

Петр Никодимович почувствовал, как сердце бешеным мустангом понеслось вскачь, стуча копытами в грудную клетку так сильно, что болезненное эхо разносилось по всему телу.

Ключ! Он говорит о Ключе!!!

Глава 23

С помощью которого кто-то почти открыл Врата!

Но почему… почему он, самый преданный и верный помощник Эллара, создавший здесь, в своем пространстве, новый культ, посвященный Великой Гиперборее, ничего не знал об этом?!

Он, вместо того чтобы спокойно жить за счет накопленных к этому моменту бонусов, наслаждаясь покоем и комфортом, таскается по диким местам, порой рискуя жизнью, ищет необходимые для открытия Врат артефакты, тратит свою жизненную энергию, по крупицам, по человечку собирая будущих фанатичных последователей культа, спасая их никчемные жизни, посвящая в тайну дольменов!

И все это – исключительно на добровольных началах! Ну, не совсем на добровольных, конечно, медальон держит его на коротком поводке, но ведь и не заставляет особо напрягаться. Мог бы не рисковать, лишь изображая бурную деятельность, а он… а они…

Они, оказывается, уже почти обошлись без его помощи, считая Петра Шустова, судя по всему, полным идиотом!

Грудь под медальоном вдруг словно прожгло насквозь. Боль была такой сильной, что Шустов не удержался от крика и потерял сознание.

Вернее, не потерял, оно, сознание, просто перенеслось в иную реальность.

Где, нервно постукивая пальцами по подлокотнику похожего на трон кресла, Петра Никодимовича ждал ничуть не изменившийся за эти годы Эллар.

Судя по покачивавшимся кандалам, разбросанным на залитом кровью полу клещам и всяким другим некомфортным вещицам, жрец допрашивал очередного преступника. Вернее, присутствовал при допросе, насколько Шустову было известно, Эллар никогда лично не марал руки пытками. Он руководил процессом, был, так сказать, движущей и направляющей силой, изобретательным вдохновителем.

И редко прерывал одно из любимейших занятий вот так, не закончив. Для этого должна была прилететь булыжником очень увесистая причина.

– Что за истерика, Петр? – недовольно процедил жрец. – Ты казался мне более сообразительным и выдержанным человеком! Достойным титула Верховного Наместника Великой Гипербореи!

– Мне тоже много чего казалось! – огрызнулся Шустов. – Казалось, что я играю более серьезную роль в ваших планах, чем сомнительное звание запасного варианта! Но как говорила моя бабушка Фрося: когда кажется, креститься надо!

– Допустим, креститься тебе уже поздновато, не поможет, – криво усмехнулся Эллар. – А насчет запасного варианта… Ты же вроде уже взрослый человек, Петр, а ведешь себя порой, как тот глупый мальчишка, решивший когда-то, что медальон ему ни к чему. Забыл, чем это кончилось для мальчишки?

– Ну вот, пугать меня начали. Сочли необходимым напомнить, что я на коротком поводке, а ошейником вашему цепному псу служит медальон? Так что можно с этим псом особо не церемониться и в планы свои не посвящать! Пусть там суетится, марионетка наша безмозглая, пусть меняет свои планы ради сомнительного удовольствия участвовать во второстепенной по значимости конференции, куда должен прилететь будущий Проводник. А Проводник этот – раздолбай и тряпка, и вообще непонятно, с какого боку он может быть полезен – со всех сторон раздолбай. Если только на алтарь его отправить жертвенный вслед за братом. Впрочем, как оказалось, все это было всего лишь забавной суетой, ведь параллельно шла подготовка к настоящему, реальному открытию Врат!

– Все сказал? – холодно поинтересовался жрец.

– Не все! А… – Шустов махнул рукой и отвернулся. – Что толку с вами разговаривать!

– Действительно, в таком тоне и такой бред нести – лучше вовремя заткнуться. Во избежание, так сказать…

– Опять поводок дергаем?

– Да угомонись ты уже с этим своим поводком! Времени у нас мало, ты скоро очнешься. Так что слушай и не перебивай. То, что произошло десять дней назад в этих местах, и для нас стало неожиданностью. Мы буквально за час до начала ритуала открытия Врат узнали, что он должен состояться…

– Но…

– Я же просил не перебивать! Так вот, о Раале, жреце, переместившем бо́льшую часть своей души сюда, в ваше измерение, ты знаешь. Здесь, в Гиперборее, осталось совсем немного, и за века, прошедшие со дня закрытия пути на Землю, эта часть Раала стала совсем слабой. К тому же нам приходилось не один десяток раз переселять ее в новое тело, когда старое дряхлело. Мы, конечно, живем гораздо дольше вас, но все равно стареем и умираем со временем. Так вот, нынешний Раал почти не обладает ментальной силой, и если прежние его ипостаси могли хоть изредка дотягиваться до оставшейся на Земле части души и видеть, что с ней происходит, то этот ни разу не умел дотянуться. И мы не знали, что Раал смог выбраться из сейда и начать ритуал открытия Врат с помощью носителя, вернее, носительницы Древней крови. И только за полчаса до завершения этого ритуала мы почувствовали эманации ментальной силы в районе Врат Раала. И направили туда всех жрецов, которых смогли собрать. Само собой, и самого Раала, вернее, то, что от него осталось, чтобы уставшей за тысячелетия разлуки душе было куда вернуться. И уже почти получилось, но нам помешали! – Пальцы Эллара, сжимавшие подлокотники, побелели от напряжения, а правильное лицо исказила гримаса смертельной ненависти. – Причем, как мы смогли понять, именно те люди, что уже один раз прервали ритуал открытия! Они сделали это во второй раз! И смерть их будет страшной! Гм… я отвлекся. Так вот, Петр, даже если мы бы и открыли Врата без твоего участия, собранные тобой в культе людишки нам все равны были бы нужны – чтобы управлять стадом рабов, как и договаривались. Просто все произошло бы гораздо быстрее и легче. А теперь придется идти тем путем, для которого и нужен Проводник, долгим, трудным и не дающим никакой гарантии. Потому что почти чистокровных потомков гиперборейцев уже не осталось. Эту, что почти открыла Врата, Раал практически создал сам, сведя две ветви носителей Древней крови. Но ее пристрелили, сам Раал исчез, и вся надежда теперь на тебя и твоих последователей. Правда, во время краткого контакта с Раалом мы узнали, что вроде есть еще один почти чистокровный потомок, причем родившийся в результате естественного, так сказать, хода событий, там никто никого не сводил. Поэтому и процент Древней крови поменьше, но вполне достаточный для открытия Врат.

– Так его надо найти…

– Не уверен.

– Почему?

– Насколько мы успели понять, именно этот потомок был в числе тех, кто помешал открытию Врат… Все, наше время истекает, ты сейчас очнешься. Дальнейшие инструкции получишь позже, сейчас для тебя главное – сделать так, чтобы Ключ попал в руки Проводника.

– Вот проблема – заберу у Ивана и отдам Сергею!

– Нет, так нельзя. Ты к Ключу прикасаться не должен…

– И не буду, просто велю!

– Ты не понял! Сергей САМ должен взять Ключ, он…

Бульк! Шустову показалось, что он провалился сквозь пол гиперборейской допросной в какой-то колодец – стало мокро, а нос и рот заполнились водой.

Причем до краешка – Петр Никодимович едва отфыркался и отплевался. А потом открыл глаза.

Оказалось, что он уже не в машине, а сидит под деревом, прислоненный к стволу спиной. А над ним склонились Иван и Сергей, лица у обоих встревоженные, в руках Севрюкова – пустое ведро.

А вокруг самого профессора растекается лужа.

– Ты что, меня из ведра окатил? – мрачно пробурчал Шустов, рассматривая промокшие насквозь пиджак и брюки.

– А чего делать было? – смущенно пожал плечами фермер. – Ты ж чуть коньки не отбросил у меня в машине! Вскрикнул вдруг, за грудь схватился, побелел весь и кабздык – сомлел! Я – на обочину, по тормозам, аспиранту аптечку кинул, чтобы он нитроглицерин там нашарил. Тебя на свежий воздух вытащили, лекарство в рот сунули, а толку – чуть. Ты уже синеть начал и дышал так часто-часто! И за грудь все хватался! Что же ты не сказал, что у тебя сердце больное! И лекарств с собой почему не носишь?

– Да не больное у меня сердце, я каждый год обследование полное провожу – здоров как бык! – усмехнулся профессор, вытирая лицо.

– Ну да, конечно! Ты в обморок от духоты упал, как городская барышня! Или это тебя мой рассказ так оглоушил?

– Какой рассказ? – озадаченно нахмурился Шустов.

– Дак про остров тот, Олешин, да про находку мою, ножичек ледяной.

– А, ты это имеешь в виду! Ну насмешил! Это если бы я в обморок хлопался от всех рассказов, что за свою жизнь слышал – не говоря уже о том, что лично видел, – я бы полжизни в обмороке провел. Впрочем, судя по всему, некоторые наши сограждане там и пребывают.

– Это ты сейчас о чем, Никодимыч?

– Неважно. Что касается случившегося, сам не пойму, что произошло. Спазм какой-то в легких, наверное, дышать было трудно. Ничего, отдохну у тебя, Ваня, порыбачу, свежим воздухом надышусь – легкие и перестанут капризничать. Только больше не обливай меня водой, договорились?

– Обещать не стану, – облегченно улыбнулся Севрюков, – как вести себя будешь, Никодимыч. Ежели опять кирдыкнешься – снова купаться будем. Действенное средство, сразу очухался!

– Ладно, целитель ты мой доморощенный, притащи мне мой чемодан из багажника, я в сухое переоденусь. И дальше поедем, а то стемнеет скоро.

– Не боись, дотемна дома будем!

Глава 24

Последние километров пять «Форд» бодро подпрыгивал на колдобинах лесной дороги. Настоящей такой, грунтовой, в дождь, скорее всего, превращавшейся в грязевой кисель.

Но сейчас дорога была сухой и твердой, даже слишком твердой, особенно вышеупомянутые колдобины и примкнувшие к ним рытвины. Эти пакостницы встречались настолько часто, что даже несостоявшийся пилот «Формулы-1» (судя по манере вождения) Иван Архипыч Севрюков вынужден был сбросить скорость и сосредоточить внимание на душевном и физическом контакте с рулем. Иначе подвеска обиделась бы всерьез и надолго, а то и вообще покончила жизнь самоубийством.

Зато места вокруг были невероятными! Никакого сравнения с Подмосковьем, а из глубины памяти Сергея вынырнуло и теперь плескалось на поверхности раритетное по нынешним временам словечко «заповедные».

Потом лес внезапно кончился, и Тарский невольно ахнул от неожиданности – показалось, что «Форд» сейчас взлетит. Потому что земля тоже кончилась.

А вода – много воды – началась. И надменно ворочалась сейчас в тесной для нее лоханке Белого моря, поводя плечами волн.

– Видал? – услышав, вероятно, его девчоночье аханье, обернулся Иван. – Красотища, правда?

– Правда, – смущенно кивнул Тарский. – Оно совсем другое, Белое море. Сердитое какое-то, не то что Черное или Средиземное. Те – дурашливо ласковые, веселые. Хотя корабли и людей топят только так, на раз-два.

– Ниче, сходим на рыбалку – подружишься с нашим морем, – улыбнулся Севрюков, уверенно лавируя между огромными валунами. – И с лесом.

В который они через пять минут езды вдоль берега снова нырнули. И больше уже не выныривали до конца пути.

Пока «Форд» не уткнулся разгоряченным лбом в высокие, надежные, по-хозяйски сработанные ворота из плотно подогнанных друг к дружке досок.

– Ну вот мы и дома. – Иван высунулся из бокового окошка и гаркнул: – Эй, кто там ближе – открывай ворота, впускай гостей дорогих!

– Гостей? – Невысокая плотная женщина, ловко управившаяся с довольно тяжелыми – судя по виду – створками, прищурилась, приглядываясь к сидевшим в машине людям. – Ты ж только за Никодимычем ехал? Ой, вас и вправду трое!

– Добрый вечер, – вежливо кивнул хозяйке Сергей, выбираясь из отбившего ему все седалище «Форда». – Нас действительно трое, и я все еще боюсь стать третьим лишним.

– Да хватит тебе уже ерунду-то городить, Серый! – проворчал фермер, выгружая из багажника вещи гостей. – Прям как девку уговаривать надо! Никакой ты не лишний, ты наш гость. Зин, это ученик нашего Никодимыча, профессор решил его на оздоровление к нам свозить, говорит – совсем парень хилый от городской жизни стал. Хотя и сам Никодимыч перепугал нас с Серым в дороге до ус…ки…

– Ты за языком-то следи, медведь лесной! – смущенно хихикнула Зинаида, продолжая с любопытством разглядывать молодого гостя.

– Я вещи своими именами называю! Я реально чуть не обделался, когда профессор вдруг ни с того ни с сего в обморок хлопнулся.

– Батюшки! – всплеснула руками женщина, мгновенно сменив любопытство на тревогу. – Никодимыч, ты что, заболел?

– Да не слушай ты его, Зинуша, – мягко улыбнулся Шустов, целуя хозяйку в тугую щеку. – Ну, здравствуй, Зинаида свет Федоровна, рад тебя видеть! Ты все молодеешь!

– Ой, прям уж и молодею! – отмахнулась та, явив миру славные ямочки на щеках. – Но и стареть при таком муже не собираюсь!

– Вот и молодец. Позволь мне представить моего молодого друга, будущего ученика, а нынче аспиранта из Москвы Сергея Тарского.

– Из Москвы-ы-ы? – удивленно приподняла брови Зинаида. – Дак вы навроде в Питере живете, откуда ж у вас ученик из Москвы?

– А тебе не все равно? – нахмурился Иван. – Чего пристала с расспросами вместо того, чтобы в хату гостей пригласить, напоить-накормить с дороги, спать уложить, а потом уже расспрашивать! Ты прям будто Баба-яга из сказки!

– А ты – Леший, – рассмеялась женщина, разворачиваясь к дому. – Проходите, гости дорогие, давно вас ждем!

– Вот, кстати, насчет ждем: а девки-то где?

– А они помогли мне все приготовить, и подождали даже – недолго, правда, минут двадцать, а потом скучно им стало, они и убежали.

– Куда, позволь узнать?

– Ну куда – на центральную усадьбу, конечно, там сегодня кино в клубе показывать будут. Гриша билеты вроде взял…

– Гришка? Небось на последний ряд?

– Не знаю, на какой там ряд, но вроде три билета купил, и на Клаву тоже. Так что брови-то не топорщи, папаша!

– Ну, ежели все трое рядышком будут сидеть, тогда ладно, пусть! – Иван подхватил чемодан профессора и направился следом за женой, кивнув гостям: – Идемте, я вам комнаты ваши покажу!

– Комнаты? – удивленно приподнял бровь Шустов. – Вроде у тебя одна гостевая была.

– А теперь две свободными стоят.

– Что так?

– Здрасьте-приехали, – укоризненно покачал головой Иван. – Забыл, что ли? Я ж и тебе приглашение на свадьбу посылал, да ты не приехал! Людмилка-то моя замуж вышла! За Андрея, агронома молодого, что в прошлом году после института к нам распределился. Председатель колхоза молодым дом выделил, он для специалистов строит, жильем молодежь заманивает. Так что Людмилка теперь у себя хозяйничает, а светелка ее пустая стоит. Туда мы аспиранта и поселим. Как, Серега? – подмигнул он груженному оставшимся багажом Тарскому. – Спал когда-нить на девичьей постели?

– Было дело, – усмехнулся тот. – Тесновато, правда, вдвоем.

– Я те дам – вдвоем! – мгновенно нахмурился фермер. – Один спать будешь, понял? И даже чтобы мысль дурная в твою голову не залетела!

– Это вы о чем сейчас?

– Не придуривайся, паря! По тебе ж сразу видно – кобелина еще тот, девки на таких красавчиков гроздьями вешаются. И мои могут дрогнуть, особливо Клавка – у Полинки-то Гришаня есть, тетки Серафимы сын. Хороший парень, из армии весной пришел, шофером устроился. Мне в хозяйстве такой зять пригодится. А вот аспирант – прости уж меня – не нужен. Бесполезный ты на моей ферме человек, не обижайся.

– И не подумаю! – хмыкнул Сергей. – Я вообще о женитьбе в ближайшие года три-четыре не думаю, рано еще. Вот закончу аспирантуру, защищу диссертацию, с жильем определюсь – тогда и о семье подумать можно. Так что за честь ваших дочерей можете быть спокойны, Иван Архипович! Даю слово аспиранта!

– Ну-ну, – покивал Севрюков, поднимаясь по крепкой деревянной лестнице с резными перилами на второй этаж, – смотри мне! А то ноги выдерну вместе с тем, что между!

– Иван! – возмутилась из кухни Зина. – Ну что ты мелешь? И не стыдно тебе! Вы уж простите его, Сергей, он мужик простой, ляпнет иногда такое, что уши пухнут.

– Простой, – согласился фермер, ставя чемодан профессора возле первой от лестницы двери, – и ляпну, и вырву. Ежели что. Так что ты, Серега, учти.

– Учел.

– Вот и ладненько. Твои апартаменты во-о-он там. – Иван кивнул головой на расположенную напротив отведенной профессору комнаты дверь. – Кинь там вещички и спускайся вниз. Ужинать будем. Зинуша с девочками расстарались, по запаху чую!

– Я тоже. – Сергей с шумом втянул носом вызывающие обильное слюноотделение ароматы с кухни.

– Давай в темпе. И не забудь, что я тебе сказал, повторять не буду.

И не надо. Сергей в принципе не мог заинтересоваться девушкой из деревни – ему нравились длинноногие стройные красотки с ухоженными ручками, ножками, личиком и всем телом в целом.

Нектаринки, в общем, а не груши.

Глава 25

Но дочери фермера на груши совсем не походили, скорее на крепкие наливные яблочки. Груша, это ведь что? Довольно рыхлый – пусть и сочный – задастый такой фрукт.

А Полина и Клава, которых Сергей увидел только за завтраком, оказались вовсе не рыхлыми. И не задастыми. Но на предпочитаемый Тарским тип девушек тоже не походили. Предпочитаемый тип, если уж продолжать плодово-овощные сравнения, больше ассоциировался со спаржей – длинное и зеленое.

Совсем другое, в общем. Хотя, увидев весело хихикающих за столом девушек, Сергей почувствовал, что спаржи ему сейчас совсем не хочется. А вот яблочка – молоденького, свежего, переполненного жизненными соками так, что тугие щечки, кажется, сейчас лопнут от нескончаемого хихиканья – захотелось. И даже очень.

Уж больно аппетитны были дочери фермера: невысокие, плотненькие, но не толстые, белокожие (это было видно по незагорелым местам в вырезе сарафана), с длинными светло-золотистыми косами, с прозрачно-голубыми глазами и очаровательной россыпью веснушек вокруг аккуратных носиков. А еще девчата могли похвастаться яркими безо всякой помады губами и унаследованными от матери симпатичными ямочками.

И – формами. Упругими, не нуждающимися в поролоновых вкладках в чашечки бюстгальтера. С тонкой белоснежной кожей все в том же злосчастном вырезе…

– Серега! – предупреждающе рявкнул Севрюков, сидевший во главе стола. – Не забывай! И глаза потуши, ишь, разгорелись, чисто у котяры!

– И вам доброе утро, Иван! – улыбнулся Тарский, усаживаясь на свободный стул, предусмотрительно расположенный на противоположном от девушек краю длинного стола. – Не понимаю, если честно, о чем вы говорите.

– Все ты прекрасно понимаешь! Полька, Клавка, прекратите пялиться на нашего гостя! И шептаться тоже! Вы словно парней никогда не видели, честное слово!

– Таких – никогда, – хихикнула одна из сестер, чуть постарше. – Только если по телику. У нас таких красавчиков отродясь не водилось!

– Полька, постыдилась бы! – На спину девушки со звучным хлопком опустилось кухонное полотенце, в руках матери имевшее многофункциональное назначение: и руки вытереть, и горячее из печки вынуть, и дочь вразумить.

– А у вас тут парни что, – усмехнулся Сергей, выбрав себе самый румяный пирожок, – к животному миру приравнены?

– Это с чего ж вы взяли, незнакомец? – манерно приподняла бровь Полина, но долго изображать барышню не получилось – опять зазвенела тоненьким колокольчиком.

– Ну, если они у вас тут водятся. Как волки, к примеру. Или медведи. Или другие какие хищники…

Это было подсознательно. Голос сам по себе опустился до бархатных мурлыкающих нот, Полина снова расхохоталась, а вот Клава…

Младшая дочка фермера была совсем еще девчонкой. Нет, физически она сформировалась весьма по-взрослому, но опыта женского пока не набралась. Да и откуда, с таким-то отцом!

У Полины, похоже, имелась защитная броня по имени Гриша, и девушка просто констатировала увиденное – в гостях у них городской красавчик, будет о чем рассказать подружкам.

А Клава из-за болезни и трепетной любви родителей выросшая слишком романтичной, нежной и чувствительной для деревенской девушки, с первого взгляда на этого высокого, гибкого, по-киношному красивого парня пропала…

Потому что это был именно ОН! Тот, кто был ей обещан, кого она видела во сне! Совсем не похожий на деревенских парней, грубоватых, неласковых, норовящих больно ущипнуть за грудь или с ходу затащить в кусты.

Правда, с ней, с Клавой, как и с ее старшими сестрами, парни баловать опасались. Характер Ивана Севрюкова был им хорошо знаком. Так что к его дочкам – только с серьезными намерениями.

Но и с серьезными намерениями парни ухаживали скучно. Никаких безумных глупостей ради любимой, о которых так красиво писали в обожаемых Клавой женских романах. Ну тех, в мягких обложках, там еще изображены роскошные красавцы типа этого парня. Серии, где об этом пишут, так красиво называются! «Алая роза любви», «В плену безумных страстей», «Дикая орхидея»! Вот там – жизнь, там – любовь, там – страсть!

А тут… Крепкие парни с огрубевшими от работы руками, от них пахнет потом и дешевыми папиросами, матерятся через слово, все у них расписано наперед: найти крепкую девку, желательно с хорошим приданым, жениться, детьми обзавестись, хозяйством…

Ждать от них красивых слов, нежных признаний, трепетных прикосновений?

Даже не смешно…

Больше всего на свете Клаве хотелось вырваться из деревни, уехать учиться в город на… на… все равно, на кого, главное, чтобы это в деревне не пригодилось и отец обратно вернуться не заставил. Да хоть на швею какую-нибудь, а еще лучше – на стилиста! Или женщины-стилистки? В общем, чтобы прически придумывать, и не для женщин – для мужчин!

Вот уж что у них в селе точно не надо! Тут парни стригутся под машинку почти налысо, оставляя только кретинский чубчик, а девушки и женщины волосы отращивают, заплетая их в косы либо стягивая в узел.

Но все это было лишь мечтами, Клава прекрасно понимала, что отец не позволит ей выучиться на бесполезного в хозяйстве стилиста. Не отпустит, денег не даст. Он вообще не планировал отправлять дочек на учебу – особого рвения в школе его девчонки не показывали, получив аттестаты с тройками и четверками, так что об учебе на учительницу или врача и речи не шло. И вообще, ферма у него большая, одних коров пятьдесят голов, и свиньи есть, и пасека – руки нужны рабочие, головы толковые, чтобы управлять вместе с ним, с Иваном, хозяйством-то! Раз уж бог сыновей не дал, главная задача дочерей – привести в дом подходящих зятьев. Старшая, Людмилка, со своей задачей справилась на «отлично» – агронома в семью привела. Средняя вот с шофером закрутила – тоже дело хорошее: Гришка парень нормальный, попивает, правда, но эту дурь из него Иван выбьет.

А Клавке пока рано о шурах-мурах думать, ей еще школу окончить надо, из-за болезни девчонка год пропустила.

Клава все это прекрасно понимала, и от того на душе становилось особенно тоскливо. Маялась она, душа-то сказки просила, любви настоящей, принца…

И вдруг – вот он!

И говорит та-а-а-аким голосом, что сердце вдруг замерло, а щеки – Клава почувствовала это – полыхнули огнем.

Само собой, отец это заметил. И все остальные, в том числе и принц Сергей – тоже. Полька ткнула сестру в бок локтем, а отец нахмурился и погрозил пальцем:

– Клавка, смотри у меня! Не твоего поля ягода!

– Папка, ну ты чего! – Девушка смутилась до слез и уткнулась в кружку с чаем, пряча лицо от окружающих.

– Иван, – решил прийти на выручку профессор, – а ты мне так и не показал свою находку.

– Какую находку? – озадаченно нахмурился Севрюков.

– Да нож тот ледяной.

– А-а-а, это! А я разве вчера не сказал?

– О чем?

– Точно, не успел просто – ты ж отвлек тогда, в обморок хлопнувшись! Дак нет его, ножика-то ледяного!

– В смысле? Неужели потерял?

– А черт его знает! Вроде нет, не водится за мной такой привычки – вещи терять. Особливо такие интересные. Я ножичек припрятал – все равно невозможно его держать, холодом обжигает. И решил тебе его показать, Никодимыч, ты ж ученый, профессор целый, ты уж разобрался бы, что за штуковину я нашел.

– Ну и? – нетерпеливо поторопил смущенно чесавшего затылок Ивана Шустов.

– Ну и сунулся вчера вечером, когда ты спать пошел, в свою захоронку – а там пусто!

– Так, может, кто из домашних взял?

– Ну что ты! Мои девчата по отцовским вещам не шарят, а Зина – и подавно. Да и зачем им ножичек-то!

– Какой еще ножичек? – удивленно подняла брови Зинаида. – О чем вы?

– Да неважно. Нашел тут на днях.

– Так куда он делся тогда?

– Растаял, наверное, – беспечно хмыкнул Иван. – Говорил же – ледяной!

– Очень жаль, – грустно вздохнул Сергей. – Вы меня всерьез заинтересовали этой находкой.

– Ничего, – подмигнул ему фермер, – мы снова туда съездим, авось и еще его найдем!

Они оживленно начали обсуждать поездку на остров, не заметив торжествующе сверкнувшего взгляда Клавы.

Глава 26

А вот профессор заметил. Потому что сейчас больше всего напоминал очень чутко настроенную антенну-приемник – улавливал малейшие колебания ментального пространства, не понимая пока, как выполнить поручение Эллара.

Ключ должен попасть в руки Сергея без его, Шустова, непосредственного участия!

Вот что это значит? Петр Никодимович надеялся, что ответ получит ночью, во время сна – обычно жрец общался со своим помощником именно так, болевыми обмороками до сих пор из реальности не выдергивал.

Но то ли сил на такое форс-мажорное выдергивание понадобилось слишком много и на контакт во сне их у Эллара уже не осталось, то ли жрец решил, что выданной им информации вполне достаточно, но снов в эту ночь Шустов не видел. Вообще. Как провалился с вечера в черную пропасть, так только утром оттуда и выбрался.

Поэтому и был сейчас своеобразным приемником, прислушиваясь и к собственным ощущениям, и к малейшим изменениям в поведении окружающих.

Единственное, что профессор позволил себе, – напомнить о Ключе, сменив поднадоевшую любовную тему.

И едва удержался от лишающего разума ментального удара по этому тупому мужлану, умудрившемуся проворонить свою находку!

Вот где теперь искать Ключ, где?!

И тут Шустов почувствовал легкий эмоциональный толчок со стороны младшей дочери фермера. Мгновенный всплеск радости и торжества.

Петр Никодимович, стараясь не привлекать внимания – он даже участие в общей беседе принял, – настроился только на Клаву, намереваясь собрать о ее чувствах и эмоциях как можно больше информации.

А там особо и настраиваться не надо было – все и так ясно. Влюбилась девчонка. Втрескалась. Вляпалась, как древняя мушка в сосновую смолу. И никуда ей не деться теперь, завязла прочно. Смертельно…

Зато тельце ее сохранится на века, застыв в прозрачном янтаре.

Шустов невольно поежился: что за странные мысли? При чем тут смерть? Максимум, что грозит глупышке – разбитое сердце и ремень отца по филейной части. Ну а если Сергей будет совсем уж неосторожным – в доме Севрюковых затопает ножками прехорошенький малышок. Мальчик или девочка. Правда, в этом случае и ему, Петру Никодимовичу, сюда путь будет заказан, но он как-нибудь это переживет.

Да и вряд ли Верховному Правителю Земли, Главному Наместнику Великой Гипербореи понадобится в качестве места для отдыха этот жалкий домишко! В его распоряжении будут красивейшие места планеты!

Петр Никодимович никогда не задумывался: а зачем, собственно, Великой Гиперборее так хочется открыть проход в это измерение? Ради чего тратится столько сил и средств? Неужели только ради жажды мести? Указать дикарям их место, наказать, подчинить?

Ведь сейчас на Земле живут уже вовсе не те дикари, что во времена первого периода правления Гипербореи. Цивилизация достигла такого уровня развития, что и по зубам захватчикам дать может.

Да, о совершенствовании ментальных способностей было почти забыто, человечество пошло по другому пути развития. И любой из гиперборейских Верховных Жрецов в состоянии подчинить себе целую армию или запустить механизм самоуничтожения той же атомной станции, к примеру…

Но сколько их, этих жрецов? Вряд ли так уж много, чтобы ударить одновременно?

– Никодимы-ы-ыч! – От вопля прямо в ухо профессор вздрогнул и мысленно чертыхнулся – нашел время размышлять о планах и намерениях хозяев! – Ты что, спишь с открытыми глазами? Я к тебе обращаюсь, а ты застыл, словно каменный!

– Прости, Иван, задумался. – Шустов наспех прилепил на лицо смущенную улыбку.

– Об чем же таком задумался наш дорогой профессор, что даже про поездку на Олешин остров забыл?

– Вот именно что забыл! – раздосадованно хлопнул ладонью по колену Петр Никодимович. – Помнишь, ты меня возил к травнику, что недалеко от Мурманска живет?

– Ну да, помню! К деду Степану. Он еще с тобой поначалу и говорить не хотел, даже ружьем тряс перед носом – я аж обалдел тогда, отродясь со стариком такого не было, нормальный такой дед, ну, угрюмый слегка, дак это ничего. А тут как тебя увидел, словно с ума спрыгнул: заблажил, ногами затопал, потом за ружьем кинулся…

– Погоди, – недоверчиво нахмурилась Зинаида. – Это ты сейчас про кого говоришь, про деда Степана из Ведьмина Луга?

– Про него.

– Простите, как называется деревня? – не удержался от улыбки Сергей. – Ведьмин Луг?!

– Ну да.

– Серьезно?

– Нет, шутим мы так!

– Да нет, название просто странное какое-то, книжно-киношное.

– И никакое не книжно-киношное, – проворчал Иван. – Просто в той деревне все время если не травник, то знахарь, не знахарь – так бабка-шептунья, а то и ведьма настоящая живут. Испокон веков, сколько деревня стоит. Вроде в старину и саму деревню шаманы местные основали. Вот и назвали так их село. И сейчас там дед Степан за главного ведьмака-травника.

– И что, дед на профессора напал? – хихикнула Полина.

– Ну, не напал, но осерчал почему-то сильно. Поначалу. А потом угомонился, тихий стал, все рассказывал, о чем бы Никодимыч ни спросил.

– Мы с ним даже подружились, – подмигнул девушке Шустов, внутренне усмехнувшись – полное подчинение это старого дурня, мгновенно почуявшего неладное при знакомстве, трудно назвать дружбой. Зато теперь Степан – один из самых верных и преданных помощников. – И я собирался перед тем, как сюда ехать, заскочить к деду за сборами трав, что он для меня за лето насушил. И забыл, голова дырявая!

– Вот проблему нашел, – пожал плечами Иван. – Когда домой поедешь, заскочим в Ведьмин Луг, заберем у деда Степана твои травки.

– Так в том-то и проблема, что дед собрался к внучке в гости, у него правнук родился. Послезавтра уезжает, на целый месяц.

– А чего так долго?

– Да что-то не так с малышом, Степан подлечить хочет.

– Ты смотри! – покачала головой Зинаида. – У деда Степана, оказывается, внучка есть! Вот не знала! Я думала, он всю жизнь бобылем прожил! У них же, у ведьмаков этих, вроде так положено.

– Тьфу ты, курица глупая! – укоризненно фыркнул Иван. – Ну какие еще ведьмаки? Что положено? Ты меньше бабок наших слушай, они еще и не такого наплетут! Я, конечно, тоже не знал ничего про то, что у Степана семья была, дак мы об этом и не разговаривали никогда. Я к нему за травками для Клавки ездил, а не про семью и жизнь выспрашивать. Че делать-то будем, Никодимыч?

– В смысле? – притворно удивился профессор.

– С травками твоими? Они тебе очень нужны?

– Если честно – да, – смущенно улыбнулся Шустов. – Эти травяные сборы помогают мне людей лечить.

– Как ты Клавочку нашу вылечил? – растроганно шмыгнула носом Зинаида.

– В общем, да.

– Тогда надо, конечно, за травками-то съездить! Иван, отвези профессора!

– Отвезу, конечно, – кивнул Севрюков, – вот только…

– Что – только? Не придумывай мне тут!

– Угомонись, Зинаида! Ничего я не придумываю! Просто мне с утра надо на ферму сгонять, там ветеринар приехать должен. Бык наш, производитель главный – я его из Голландии выписал, совсем крохотным, – приболел что-то.

– Нет, ну конечно-конечно, дела прежде всего! – улыбнулся профессор. – Так мне и надо, безголовому, впредь забывать о важном не буду!

– Да погоди ты, Никодимыч, – поморщился Иван. – Не гони пургу! Все сделаем! Вернусь с фермы, пообедаем и поедем. Правда, до темноты вернуться не успеем, придется у деда заночевать. Ты с нами, аспирант?

– С вашего позволения – нет, – усмехнулся Сергей. – Во-первых, меня не очень интересуют всякие там травники-знахари, а во-вторых – вы уж извините, Иван, снова прокатиться вместе с вами в одной машине мне в ближайшее время как-то не хочется. Отдохнуть надо, в себя прийти.

– Понятно, – хмыкнул фермер. – Ладно, оставайся. Осмотрись тут, по лесу погуляй, к морю сходи. Девчонки мои тебе все покажут.

– С удовольствием! – оживилась Полина, толкнув локтем снова вспыхнувшую алым цветом сестру.

– Я те дам – с удовольствием! – гаркнул отец. – Зина, проследи, чтобы эти трясогузки только вдвоем нашего гостя по лесам-морям водили!

– Прослежу, не волнуйся.

Ну-ну. Петр Никодимович удовлетворенно улыбнулся – дело сделано. Он увезет строгого папашку минимум на одну ночь, а если получится – то и на две.

Этого Сергею Тарскому должно хватить.

Глава 27

– Ну все, мы поехали. – Иван захлопнул крышку капота и вытер тряпкой руки. – Масла я подлил, теперь мой коняшка еще резвее побежит.

– Куда уж резвее, – буркнул себе под нос Сергей, но фермер услышал:

– Эх, кишка у тебя тонка, аспирант! Никакого азарту нет, холодный ты, словно корюшка.

– Ладно тебе, папа, – нахмурилась Клава, вместе с сестрой вышедшая проводить отца. – Все знают, как ты гоняешь по дорогам, с тобой в город мало кто соглашается ехать, говорят – лучше на автобусе телепаться, зато штаны сухие будут. И что, все корюшки?

– Ишь ты, защитница выискалась! – усмехнулся Севрюков. – Никак, влюбилась?

– Па-а-а-апа!

– Смотри у меня!

– Да хватит тебе! – нарочито нахмурилась Зинаида, обняв за плечи покрасневшую до слез дочку. – Ну что ты глупости говоришь, да еще при гостях! Дундук, он и есть дундук! Никакой чуткости, чурбак дубовый!

– Все-все, не ругайся! И ты, Клавдюша, не сердись, я же шучу! – рассмеялся Иван, но, проходя мимо Сергей, еле слышно шепнул: – А с тобой – не шучу.

Вот настырный! Не нужны ему дочки фермерские! Да, сегодня утром он слегка подрасслабился, на автомате сработал, что называется. Увидел молодых, невероятно притягательных своей свежестью и естественностью девушек, вот и включил самца. Но замутить с кем-то из них всерьез?!

Сергей внутренне содрогнулся, представив последствия столь необдуманного поступка. Возможный виновник тоже содрогнулся и опасливо съежился, стремясь занять как можно меньше места и причинить хозяину как можно меньше проблем.

Потому как не хотелось с ним, с хозяином, расставаться.

А уж как хозяину не хотелось расставаться, да еще таким грубым методом, как вырывание!

Впрочем, под наркозом тоже не хотелось. Вдруг вспомнилось – он согласился помочь своей тогдашней подружке отвезти кота на кастрацию (хотя всю дорогу мучился, слушая заунывные, переполненные ужасом вопли хвостатого парня). И вот врач позвал их забрать животинку после операции.

Пошел Сергей – подружка побелела и расхныкалась. Мохнатый бедолага, все еще пребывавший под наркозом, лежал в странном сооружении, похожем на корытце. Все четыре лапы были распяты и привязаны к торчащим из корытца колышкам.

И Сергей на мгновение представил себя вот в таком вот виде. С привязанными лапами, распятым…

С девушкой он тогда расстался практически сразу после экзекуции над котом. Не смог вынести укоризненных – как ему казалось – взглядов животного. Хотя сам кот, судя по округлившимся бокам и веселым прыжкам, чувствовал себя прекрасно.

И сейчас Сергею снова вспомнилась та распятая животина…

Ну их в пень, этих сельских красоток!

– Ну дак че? – В спину стукнулось что-то легкое и маленькое, похожее на шишку. Сергей обернулся – на него смотрела, как всегда хихикая, Полина. Клава пряталась где-то за спиной сестры. – Куда идем? В лес по ягоды или к морю тебя отвести?

– А в море купаться можно?

– В нашем море тока вытрезвляться можно, и то недолго, – рассмеялась девушка. – Ну, если ты тока не этот, как его… ну, что зимой в прорубь ныряет…

– Морж, – пискнула из-за спины Клава.

– Во-во! Так что если морж – бери плавки и пошли. Ты будешь купаться, а мы – смотреть. Думаю, там есть на что посмотреть, да, Клавк?

– Дура ты, Полька! – сердито закричала сестра и, резко развернувшись, убежала в дом.

– Во, психованная, – пожала плечами старшая и кокетливо продолжила, стреляя глазками в парня: – Я и одна показать могу все, что захочешь.

– Все? – многозначительно пошевелил бровями Сергей.

– Все-все. – Полина прекратила хихикать и шумно задышала, придвинувшись к Тарскому вплотную. – Отчего ж не показать такому красавчику!

– А как же жених твой?

– А чего жених? Никакой он не жених, мы с Гришкой дату свадьбы пока не назначали, так, гуляем просто. А ты мне гораздо больше нравишься! Ну что, идем к морю?

– Нет, извини.

– Что, папаши моего испугался?

– Ну почему сразу испугался, – пожал плечами Сергей. – А такое понятие, как «уважение», тебе знакомо, девочка? А еще – честь, достоинство? Девичья скромность, в конце концов?

Господи, что он несет? Прямо как старый дед, вспомнивший партсобрание. А все кот в его корытце!

– Ой-ой-ой! – презрительно сморщилась девушка. – Не придуривайся! Так и скажи – обос…ся!

– Фу, да ты еще и вульгарна! Извините, Полина Ивановна, вы не настолько хороши, чтобы я мог потерять из-за вас разум. Пожалуй, я прогуляюсь по лесу один.

И Сергей, насвистывая, направился к лесной опушке.

– Да пошел ты! – Ух ты, а когда Поленька злится, ее голосок вовсе не напоминает звон колокольчика, а вот скрип пенопласта по стеклу очень даже напоминает. – Тоже мне, прынц! Видали мы таких прынцев! Я вот Гришке скажу, что ты ко мне приставал, он тебе ноги обломает!

– Как вам будет угодно, милая барышня! – рассмеялся Сергей, скрываясь за стволами деревьев.

– Сволочь городская! – прошипела Полина, топнув ногой. – Ну, я тебе покажу, как мною брезговать! Я…

– Ничего ты ему не сделаешь. – Тихий голос сестры заставил девушку подпрыгнуть от неожиданности.

Полина обернулась и сплюнула от досады:

– Тьфу ты, дура! Чего подкрадываешься! Или ты подслушивала? – прищурила глаза она.

– Не твое дело, – упрямо поджала губы Клава. – А Сережу не смей трогать!

– Это в смысле – трогать? – насмешливо подбоченилась старшая сестра. – Ласкать? А почему нет? Захочу – и потрогаю! И не один раз! Тем более что красавчик не против!

– Не ври, я все слышала, – по-прежнему тихо произнесла Клава. – Сережа тебя послал. И правильно сделал – порядочные девушки так себя не ведут. Как тебе не стыдно, Поля? Я и не думала, что ты такая!

– Какая?

– Распущенная! У тебя ведь Гриша есть, он тебя любит, замуж зовет! Вы с ним целовались, я видела!

– Ой, тоже мне, тихоня-скромница нашлась! А сама на городского красавчика так откровенно пялилась, что все заметили! Позорище!

– Ничего позорного в любви я не вижу! – гордо выпятила подбородок Клава.

– В че-е-ем? – насмешливо приподняла бровь Полина. – В любви?

– Да, в любви! Я… я… я люблю его! Вот как увидела, так и пропала! Он мне снился уже много лет, именно такой! Вернее, раньше – просто образ был, силуэт, а в последнюю неделю – он, Сережа! Мне его показали!

– Кто показал? – мгновенно насторожила ушки Поля. – Как это?

– Во сне! Мне странный человек приснился, он почти не человек был – слишком красивый…

– Как это – слишком красивый? Слишком не бывает.

– Бывает. Вроде высокий, стройный и лицо такое… правильное-правильное, и от этого словно неживое. И глаза… огромные, мерцающие… Брр-р, до сих пор мороз по коже…

– Ну, Сергей вовсе не похож на твой сон!

– Да погоди ты! Этот – лысый…

– Он что, еще и лысый?

– Ну да. Только ему это идет, форма черепа у него такая же идеальная, как лицо. И все равно – страшно до жути. Так вот, этот лысый…

Тут Клава запнулась, виновато глянула на замершую от нетерпения сестру и торопливо закончила:

– В общем, мне показали изображение моего суженого, того, кто станет моей судьбой. И это был он. Сергей.

– Как показали, что там было? Ты ж говорила, что неделю видела его во сне?

– Ну да, видела. Он просто появлялся, словно из тумана, а потом в туман и уходил.

– А я всегда говорила, – фыркнула Полина, – меньше надо на ночь всякую ерунду читать про любовь! Это ж надо такой бред придумать!

– Ничего не бред, он мне взаправду приснился!

– Ну и мучайся с этим сама теперь. Я тебе помогать не буду, я на твоего Сергея обиделась!

– Потому что он отказался с тобой гулять?

– Еще и гадостей наговорил!

– Потому что ему нужна я, а не ты! – запальчиво выкрикнула Клава, сжав кулачки. – А просто так Сережа с девушками не гуляет – он порядочный, он только по любви!

– Ну-ну, – покивала Полина, даже не пытаясь скрыть насмешливую улыбку, – удачи тебе с твоим порядочным! Посмотрю я на тебя, когда в подоле принесешь! Так, я на усадьбу пойду, мне в магазин надо. Ты со мной?

– Нет, я дома останусь.

– Небось за Сереженькой своим в лес побежишь?

– Никуда я не побегу, я не такая!

– Такая, сестренка, такая.

Глава 28

– И ничего не такая, – упрямо прошептала Клава, глядя вслед убегающей сестре. – Он не просто городской красавчик, он – моя судьба! Он станет моим первым и единственным мужчиной, именно Сережу я ждала всю жизнь, ради встречи с ним родилась на этот свет!

Девушка шептала и шептала, вспоминая все эти томительно прекрасные фразы из книг. Полинка всегда кривилась и ржала, как кобыла, когда Клава пыталась прочитать сестре самые волнующие, на ее взгляд, места. Где так страстно, так преданно любят, где любой красавец, каким бы он ни был гулякой и ловеласом, рано или поздно встречает тихую и скромную девушку, и вовсе не всегда красавицу. Просто милую, нежную, чистую…

И красавец, пораженный в самое сердце естественной прелестью девушки, забывает этих своих манерных и развратных любовниц. Забывает раз и навсегда, чтобы соединить свою судьбу с наконец-то обретенной половинкой!

Уф… аж жарко стало от таких мыслей…

И сердце ноет сладко-сладко, замирая от предвкушения неизведанного.

Полинка всегда смеялась над ней, Клавой. Называла романтичной дурой, прятала взятые в библиотеке книги, пыталась познакомить с друзьями ее Гришаньки.

Но Клаве от одного взгляда на этих гыгыкающих и не знающих куда девать большие корявые руки парней становилось тошно.

В ее мечтах уже сложился образ ТОГО САМОГО. Он – высокий стройный блондин с большими голубыми глазами и чувственным ртом.

А вокруг толклись коренастые парни, кое-кто уже и с пивным брюшком, а если и попадались высокие, то чаще всего худые и сутулые. И пахло от них вовсе не дезодорантом или туалетной водой, а потом и дешевыми папиросами.

Парень из мечты порой приходил в сны девушки, и сны становились такими… такими… Аж просыпаться было стыдно, так ныло молодое, жаждущее ласки тело.

Но образ принца из сна наутро начисто исчезал из памяти.

А неделю назад все изменилось…

И теперь Клава четко и ясно помнила все свои сны. Особенно первый.

Когда к ней в комнату – а у всех дочерей фермера было по своей собственной светелке – прямо сквозь стену вошел странный человек.

Или не человек вовсе? Она сказала сестре правду – от совершенства ночного гостя позвоночник Клавы словно заледенел, сделав кожу девушки пупырчатой и холодной. Клаве даже хотела ущипнуть себя, чтобы проснуться, но оказалось, что не только позвоночник стал ледяным – она вся замерзла, превратившись в гигантскую сосульку. А где вы видели, чтобы сосульки шевелились?

Вот и Клава не смогла даже пальцем двинуть. И вместо крика лишь какое-то шипение получилось, как из старого радиоприемника.

– Не надо бояться, – тихо произнес незнакомец, – это всего лишь сон.

Хотя… Губы лысого страшилища (да, страшилища, пусть и красивого!) остались неподвижными, а голос его звучал прямо в голове почти сомлевшей от ужаса девушки. Странно, но именно этот факт мгновенно успокоил Клаву – такое ведь действительно возможно только во сне!

Девушка расслабилась и уже не со страхом, а с любопытством уставилась на визитера.

– Вот и умница. А теперь слушай меня внимательно. Ты так страстно мечтала о своем мужчине, что мы не смогли не откликнуться. Кто такие мы – тебе знать не обязательно. Главное для тебя – следующее. Совсем скоро он придет. Тот, кого ты так ждешь, о ком мечтаешь. Твой мужчина, твоя судьба. Вот он.

И воздух рядом со страшилищем сначала задрожал, потом уплотнился, начал темнеть, а потом…

Клава невольно ахнула от восхищения. Господи, какой красивый! Просто голливудский киноактер! И… и он полюбит такую простую, самую обычную девушку, как она?!

– Обязательно полюбит. За чистоту, за скромность девичью, но главное – за тот подарок, что ты ему преподнесешь.

Какой еще подарок? Это на что лысый сейчас намекает?! Что она честь свою девичью должна отдать без свадьбы?!

– Фу ты, ерунда какая! – раздраженно поморщился незнакомец. – Ну о чем ты думаешь, Клавдия? Таких подарков в жизни этого парня было более чем достаточно, ты же видишь, как он хорош собой. Нет, ты его должна удивить, ты должна будешь рискнуть ради него, обмануть отца…

Папку? Она должна будет обмануть папку?! Предать родного отца, который больше всех на свете любит именно ее, свою Клавдинку?!

– Ну при чем тут предать, глупышка? Ты всего-навсего должна будешь взять из отцовского тайника нож, который Иван Севрюков нашел на Олешином острове.

Какой еще нож? Никакого ножа папка не привозил! Про стрельбу на острове рассказывал, ругался еще, что всю рыбалку ему испортили, а про нож – ни словечка.

– Потому и не рассказывал, что нож тот – волшебный. В руках обычного человека он становится невыносимо холодным, настолько холодным, что держать его можно не более пары секунд, а потом руки начинают неметь. Но если нож возьмет тот, кто чист сердцем, душой и телом, нож на ощупь станет обычным. И сможет выполнить самое заветное желание того, в чьих руках потеплел. То есть привести сюда вот этого парня. А потом ты должна будешь подарить ему этот нож, но сделать это там, на Олешином острове. Там, где лабиринты из камней, знаешь?

Ой, нет, только не там! Клава всего один раз была в том месте со старшими сестрами и их одноклассниками – они тогда еще в школе учились. Детям вообще было категорически запрещено без взрослых плавать на этот остров – уж больно много всякой чертовщины там творилось!

Но, как известно, чем больше запрещают, тем сильнее хочется нарушить запрет, это еще с Адама и Евы началось.

И у окрестных старшеклассников считалось особым шиком летом, в самые жаркие для этих мест дни, тайком от взрослых плавать на Олешин остров и проводить там целый день, лазая по лабиринту и камням.

Чаще всего ничего такого особенного ребята не видели и не ощущали, но иногда бывало и по-другому – у всех начинали ныть и вибрировать зубы, а кожа словно изнутри чесалась. И в дрожащем мареве появлялись странные, абсолютно чужие пейзажи. Ненадолго, буквально на несколько секунд, но и этого было достаточно – парни и девчата пугались до икоты.

Правда, потом никому об этом не рассказывали, зато хвастались увиденным, наперебой описывая чужую землю и чужое небо и сравнивая полученные картины.

Вот в такую поездку и увязалась три года назад вслед за сестрами Клава. И хотя им в тот раз не повезло – ничего увидеть не удалось, девочке там было плохо. Физически плохо, особенно когда она вместе с остальными приблизилась к лабиринтам.

В глазах потемнело, стало нечем дышать, а сердце вдруг словно раскаленным прутом пронзили. Клава вскрикнула и потеряла сознание.

Конечно, все перепугались, потащили девочку к берегу, начали плескать ей в лицо водой. Клава очнулась довольно быстро и, до слез смущенная своим, как ей казалось, позором, до конца пикника просидела у берега моря. Ее больше никто не звал с собой в глубь острова, да ей и самой не хотелось – здесь было гораздо комфортнее, ледяная вода и прохладный ветерок окончательно прогнали тошноту и страх.

И теперь она должна тащиться на этот дурацкий остров, чтобы вручить там парню нож? Нет, ну это вообще бред какой-то!

– Как хочешь, – пожал плечами лысый и растаял.

А вслед за ним исчез и красавец, воплотивший в себе все мечты Клавы…

Проснувшись, девушка едва не расплакалась от огорчения.

Но красавец стал появляться каждую ночь. Он ничего не делал, он даже не смотрел на нее, на Клаву. Он просто выходил из тумана и через какое-то время исчезал в нем.

А вот лысый больше не приходил. И не убеждал, и не уговаривал. А зачем ему? Он хотел как лучше, откликнулся на мысленную мольбу этой глупышки о счастье, все рассказал и показал, но она отвергла его помощь.

А ОН все приходил. И молчал… И не смотрел в ее сторону. Вообще. Словно никакой Клавы в его жизни нет.

Так ведь и нет же!

И все сильнее, все невыносимее было желание залезть в тайник отца – а Клава как-то совершенно случайно увидела, куда папка прячет от мамки бутылочку – и посмотреть, есть ли там нож.

Может, и нет никакого ножа, и все это – только сон.

Но так хотелось, чтобы был!

И на шестой день Клава не выдержала. Дождавшись, пока отец и мать уйдут по делам, а Полинка усвистит к своему Гришане, девушка вышла из дома, завернула за угол, прошла через огород к дальней части ограды и присела перед одним из кирпичных столбов этой ограды.

Здесь и был тайник отца – нижний кирпич выдвигался, а за ним было пустое пространство размером с почтовый ящик.

Клава несколько мгновений не решалась вытащить кирпич, боясь…

Она толком не могла разобраться, чего боится больше. Того, что никакого ножа там нет и все, что она видела во сне, в том числе и ОН, всего лишь плод ее фантазий, или того, что нож все-таки есть.

А значит, все возможно. И ОН придет. И станет ее судьбой. И от этого почему-то становилось страшно.

Так, все, хватит тут торчать, уже ноги затекли!

Клава осторожно выдвинула кирпич.

Нож там был. Даже не нож – кинжал. Странный, чужой какой-то, из необычного материала. И – Клава осторожно прикоснулась к нему пальцем – действительно ледяной!

Девушка зажмурилась и схватила находку всей ладошкой. Сначала руку обожгло смертельным холодом, но буквально через секунду нож начал согреваться, и вот он уже на ощупь самый обычный. Даже теплый, теплее, чем рука.

Клава аккуратно вернула кирпич на место и закопала свою находку за оградой, под кустом орешника.

А на следующий день отец поехал за старым профессором и вместе с Петром Никодимовичем, которого Клава, несмотря на то что профессор вылечил ее, интуитивно побаивалась, привез ЕГО.

Глава 29

А значит, все, что говорил лысый в ее сне, – правда. И этот вот роскошный красавец, живое воплощение ее грез, – ее судьба!

Мамочки, но он же такой… такой…

Не может этого быть! Она прекрасно осознавала, что не смотрится рядом с этим парнем, не пара они!

Откуда-то из глубины памяти всплыли строки стихотворения, причем чье оно, – девушка понятия не имела. И откуда она это знает – тоже…

В одну телегу впрячь не можно

Коня и трепетную лань…

Только именно эти слова отражали сейчас ее эмоции. Хотя в их с Сергеем Тарским – у него даже имя с фамилией красивые, не то что у нее! – ситуации конем, вернее, неуклюжей кобылой, была она, Клава. Клава Севрюкова… А Сергей – изящным мускулистым оленем с благородной осанкой.

Но потом этот олень… тьфу ты, парень, конечно же, – этот невероятно красивый парень заговорил. И от звука его завораживающе бархатного голоса все сомнения, все страдания девушки растаяли, словно ледышка под июльским солнцем.

Он будет принадлежать ей! Лысый обещал! А до сих пор все, о чем говорил тот страшилка из ее сна, сбывалось!

И… и вон он как расстроился, что папкин нож исчез! Значит, хотел его заполучить! И это действительно будет для Сережи подарком!

Ну а то, что надо нож на острове вручить… Ну и вручит, а чего! С Сережей ей ничего не страшно!

Вот только… Как это сделать, если папка, заметив ее дурацкое поведение – да Клава сама готова была себя по башке стукнуть поленом каким-нибудь увесистым, чтобы не краснеть и не млеть при виде городского гостя, – строго-настрого запретил гулять вместе с Сереженькой поодиночке. Только вдвоем!

С этой насмешницей Полинкой!

А потом оказалось, что Полинка тоже запала на ее Сереженьку! Да еще так бесстыдно себя предлагала, кошмар! Неужели они с Гришаней не только целовались?! И Полинка не побоялась папкиных угроз?!

Ну и все… Когда это парни отказывались от того, что само в руки идет! Даже не идет – запрыгивает, нагло выставив сиськи! Пока она, Клава, сознание теряет от смущения…

Но ОН отказался! Сережа послал Полинку вместе с ее сиськами! И даже выговор вкатил, про девичью честь напомнил!

Ну что, сестренка, выкусила? Ржала все время над ней, Клавой, называла ее слова о настоящей любви бреднями? Мол, всем мужикам только одного и надо, и никому твоя скромность на фиг не нужна!

Три ха-ха!

И все опять так удачно складывается – отца с профессором до завтрашнего дня не будет, обиженная Полинка убежала искать утешения у своего Гришани, а Сергей ушел в лес ОДИН!

Другого такого случая не представится, давай, Клава, действуй!

– Доча! – От громкого материнского оклика девушка аж подпрыгнула от неожиданности, словно заяц в силках. – Ты чего дергаешься, словно в падучей?

– Ага, в падучей, – проворчала Клава, повернувшись к окну кухни, откуда по пояс высунулась мать. – Ты ж прямо в ухо протрубила, как дикий слон!

– Я те дам – слон! – шутливо возмутилась Зинаида. – Это ты на что сейчас намекаешь? Что мать толстая, как слониха?

– Нет, – хихикнула Клава, – на то, что ты вполне могла бы на центральной усадьбе громкоговорителем работать.

– Свинюшка ты бессовестная!

– Ты ради этого меня напугала?

– Нет, спросить хотела: где Полина?

– Не знаю, – пожала плечами Клава, – тут где-то крутилась.

– А Сергей?

– Вроде в лес пошел.

– Один?!

– Ну да, мы же тут. Хотя… – Девушка задумчиво нахмурилась. – Знаешь, мама, а ведь Полина сразу после того, как Сергей в лес ушел, куда-то пропала. Я ее с тех пор не видела.

– Ах ты ж дрянь такая! – мгновенно рассвирепела Зинаида. – Вертихвостка бесстыжая! У нее же Гришка есть, а она за первым попавшимся красавчиком бежать готова! Ох, чует мое сердце – на беду к нам этот парень пожаловал, ничего хорошего из его гостевания не выйдет! И зачем только Иван его притащил!

– Мам, ну а как он мог отказать, если Петр Никодимович просил?

– И Никодимыч тоже хорош! Давай теперь к нам всех своих учеников таскать, гамузом!

– Мамуль, не вредничай! Ты же на самом деле так не думаешь!

– Ну нет, конечно, – тяжело вздохнула мать. – Просто Сергей этот… Слишком уж он красивый, такого нельзя приглашать в дом, где две девушки незамужние живут! Ты вон все утро с него глаз не сводила, щеками полыхала так, что я думала – дом сейчас загорится!

– Ну, ма-а-ам!

– Да ладно, шучу я! Ты-то здесь, на месте, ты у нас девочка послушная, а вот Полинка, зараза… Так, доча, беги-ка ты в лес, найди там Сергея с Полиной и не отходи от них ни на шаг!

– А если Полина все же не с ним?

– Да, конечно, не с ним она! Хотя если Сергей один по нашим местам бродит – тоже не дело. Заблудится еще, а день-то к вечеру катится! Так что все равно беги, приведешь его домой. Только смотри у меня, Клава! Если парень один – сразу домой! Жаль, что у нас эти, как их… ну, телефоны такие маленькие, что без проводов…

– Мобильные, мама, мобильные телефоны.

– Во-во, они самые! Жаль, что они у нас только на центральной усадьбе работают, а тут – нет связи, нет связи! Ладно, беги, дочушка, пока твоя сестра там глупостей не натворила! И сама…

– Да поняла я, мама! Сколько можно вам с отцом одно и то же талдычить!

– А ты не груби матери, не груби! Мы ж за тебя волнуемся!

– Не надо за меня волноваться, я уже взрослая! Паспорт имею!

– Скажите, пожалуйста, – взрослая она! Паспорт имеет! А мозгов еще маловато…

– Я, между прочим, на пятерки учусь, так что с мозгами у меня все в порядке!

– Это да, – улыбнулась Зинаида, – с этими мозгами у тебя все в порядке, а вот с житейскими, что опытом называются, – слабовато! Зато язык длинный, как я посмотрю!

– И ничего…

– Все, хватит пререкаться! Марш в лес!

– Ну и пожалуйста! – обиженно надула губы Клава. – Ну и пойду! Только потом не говори, что я за Сергеем бегаю, ты сама меня послала!

– Послала, послала, не бухти.

Вот и отличненько! Как она ловко все провернула! Клава и не ожидала от себя такой хитрости и смекалки.

Теперь – как минимум до вечера – мамка беспокоиться не будет. Решит, что девчонки вместе с гостем гуляют. А Полинка в лучшем случае к ужину вернется, а то и вовсе до ночи с Гришкой целоваться будет.

А может, и не только целоваться…

А может, и она с Сергеем тоже… целоваться… и не только…

Странно, томительно заныло внизу живота, снова запылали щеки, вспухли и запульсировали губы.

Клава испуганно оглянулась по сторонам – хорошо, что она уже вышла за ворота, никто не видит, что с ней творится.

Вот ведь стыдобища, а?! Ведь она всегда, когда представляла свое первое свидание, в лучшем случае допускала робкий, нежный поцелуй на прощание. Такой вот, легкое касание губ…

А сейчас ей хочется вовсе не робкого касания губ!

Да что ж за ерунда такая!

Так, надо выкопать быстренько кинжал, спрятать его… а вот куда спрятать? На ней лишь легкий сарафан, правда, свободный и длинный. Так что если взять вон ту упаковочную веревочку, что валяется на траве – похоже, от профессорских подарков – привязать к ней предварительно завернутый в лопух кинжал и подвесить его на талию, под широким сарафаном ничего заметно не будет.

И мысли всякие стыдные уйдут из головы, возней изгнанные.

Но мысли не ушли. Наоборот, как только девушка взяла в руки кинжал, видения, одно другого стыднее, буквально захлестнули Клаву.

Она знала, конечно, откуда берутся дети и чем занимаются деревенские парни с девчатами в укромных местах, но лично никогда ничего подобного не видела. И в книжках не читала, там все заканчивалось на самом интересном месте…

Но сейчас в ее голове творилось такое!

Было ужасно стыдно. Но… ЭТОГО хотелось неудержимо!

Вот ведь беда какая.

Ладно, на то, чтобы найти Сергея, время какое-никакое понадобится. И мысли эти позорные она сможет выгнать из головы поганой метлой. Сможет-сможет.

Потому что так нельзя…

Глава 30

Клава была уверена, что найдет Сергея очень быстро – вряд ли городской красавчик рискнет углубиться в совершенно незнакомый ему лес.

Но девушка обегала все ближайшие опушки и ельники, она почти сорвала голос, пытаясь докричаться до потеряшки, – бесполезно. Тарский словно сквозь землю провалился!

А солнце, между прочим, ждать не собиралось, оно неудержимо скатывалось к горизонту. Нет, до полноценного заката еще было далеко, но тени уже удлинились.

В глазах защипало – кажется, приближался куксивый плач. И в носу свербеть стало – еще один верный признак.

Ну да, самое верное решение сейчас – сесть на вон тот пенек и разреветься громко так, с соплями и подвываниями! Тоже мне, невеста не с того места! Малейшая неудача – и она уже разнюнилась!

Ага, а как не разнюниться, если так удачно складывавшееся поначалу исполнение ее заветного желания вдруг запнулось и топчется на месте вот уже битый час! Или небитый? А, какая разница – время-то уходит! А у нее всего-то этот вечер с ночью и есть для осуществления задуманного. Завтра вернется папка, и остаться с Сережей наедине уже не получится, папка с профессором будут таскать его за собой.

А потом ее суженый просто-напросто уедет. Чтобы больше никогда не вернуться…

Клава сжала кулачки и даже ногой топнула от злости.

Ну уж нет! Не будет она плакать! Если только чуть-чуть, слезы сами текут. Но пусть текут, а она пока делом займется. И плевать, что дело это на психоз похоже, все равно никто ее не видит.

Клава сняла с пояса запеленутый в лопух кинжал и, приблизив к нему губы почти вплотную, прошептала:

– Если ты действительно волшебный, если ты должен выполнить мое главное желание, тогда укажи мне, куда идти? Где искать Сережу? Ай!

Девушка испуганно отбросила завибрировавший в ее руках кинжал. От падения на землю лопух развернулся, и освобожденное лезвие засверкало на солнце.

Но не просто засверкало, оно поймало солнечный луч и, преломив, направило четко светящуюся нить чуть левее того места, на котором стояла Клава.

– Туда? – несмело уточнила девушка. – Сережа там?

Луч промолчал. Кинжал – тоже. Хотя Клава уже ничему не удивилась бы, даже ворчливой ругани клинка.

Он ведь волшебный! Взавправду волшебный!

– Вот спасибочки! – радостно взвизгнула девушка, подхватывая с земли сверкающего помощника. – Я побежала!

Но сразу не получилось, надо было снова завернуть клинок в лопух потолще. Потому что уж очень он острым оказался, этот папкин найденыш. Второпях Клава схватила его не так осторожно, как брала там, возле дома, и большой палец мгновенно «разрыдался кровавыми слезами».

Девушка на какое-то время отвлеклась, разыскивая подорожник, а потом совершенно не обратила внимания на то, что лезвие клинка, довольно сильно перепачкавшееся в ее крови, снова абсолютно чистое.

Словно впитало всю кровь в себя без остатка…

А вот то, что дурманящие голову желания снова накрыли ее волной, Клава не заметить не могла. И чем дальше она шла – вернее, чем ближе подходила к Сергею, – тем неудержимее влекло девушку к этому мужчине.

Последние метров сто Клава не шла – бежала. Она еще не видела Тарского, но чувствовала его всем своим существом, тело словно магнитом тянуло в одном направлении.

И она буквально влетела в стоявшего на берегу парня.

Оказалось, что Сергей не бродил по лесу, он сразу пришел сюда, к морю. И дышал теперь полной грудью, подставив лицо легкому бризу. Он уже прошелся вдоль побережья, наслаждаясь тишиной и умиротворенным плеском волн. Все-таки Шустов был прав – такое вот уединение, такой релакс, такое растворение в природе гораздо лучше бесконечных тусовок на курортах. Грохот даб-степа, пульсирующие огни лазерных рисунков, обкуренная либо пьяная толпа вокруг, готовые на все девушки, секс между делом, снова дискотека, потом просыпаешься часам к двенадцати дня, тянешься с тяжелой головой на пляж, а вечером все повторяется.

Понятно, что после такого «отдыха» домой Сергей возвращался совершенно разбитым. И где-то с месяц приходил, что называется, в норму.

А здесь, в этой глуши, он впервые за последние годы почувствовал, как освобождается от накопившегося негатива душа, как раскрываются легкие, сжавшиеся от тяжелого воздуха мегаполиса, как кружится голова от избытка кислорода, как…

– Черт! – От сильного толчка, которого он совсем не ожидал, Сергей не смог удержаться на ногах и упал. – Клава, ты что, с ума сошла?! Чего ты несешься африканским носорогом!

– П-почему носорогом? – пролепетала лежавшая на нем девушка.

– Потому что только он так ломит сквозь заросли – не разбирая дороги.

– Извини, я нечаянно… Я… я просто не заметила… я тебя искала… я…

– Может, для начала ты слезешь с меня? – усмехнулся парень, хотя на самом деле ему вовсе не хотелось, чтобы Клава выполнила его просьбу.

Потому что от прикосновения ее упругого тела, разгоряченного бегом и не только – Сергей мгновенно почувствовал мощнейшую сексуальную энергию, клокотавшую в совсем еще юном и неопытном (это Тарский тоже почувствовал) теле. И от такого безумного коктейля мгновенно возбудился.

Что не могло остаться незамеченным лежавшей на нем Клавой.

Девушку буквально сдуло с мужчины, она покраснела так, что даже слезы из глаз брызнули, все мучившие ее на протяжении последнего времени постыдные картины исчезли, сгорев в огне смущения.

Она попыталась что-то сказать, но горло перехватило так, что получился лишь заячий писк. В голове шумело, эмоции и чувства бурлили так, что управиться с ними Клава все равно не могла.

Оставалось только одно – молчать, пока хоть немного не придет в себя.

А Сергею сейчас больше всего хотелось, чтобы эта девушка куда-нибудь исчезла. Или просто ушла, лишь бы побыстрее. Чтобы он смог спокойно встать и так же спокойно окунуться в ледяную воду Белого моря. Можно даже в одежде – быстрее подействует.

Но девчонка не исчезла. И не ушла. Она продолжала торчать в паре метров, пылая щеками и хлопая переполненными слезами глазами.

И по-прежнему сводя с ума адским смешением невинности и вызывающей сексуальности.

Такой вызывающей и чувственной, какой Сергей не встречал даже у помешанных на сексе дамочек. У них это была наработанная сексуальность профессионалок, а у этой фермерской дочки, самой обычной с виду деревенской девахи, все было естественным, подаренным природой.

Или все же не природой – ведь еще утром, за завтраком, да и днем Тарский ничего такого не почувствовал, девушка как девушка, аппетитная, конечно, но не настолько, чтобы ради нее забить на предупреждение ее папашки.

А сейчас Сергей с трудом удерживался от совершенно необдуманного, нелогичного поступка – схватить эту глупышку в охапку и завалить прямо тут, на берегу.

– Слушай, – подняться он не решался, поэтому начал разговаривать сидя, положив руки на согнутые колени, – шла бы ты отсюда, а?

– Почему?

– По кочану! Уходи, пожалуйста!

– Но я хотела…

– Не надо!

– Чего не надо!

– Не надо про хотела!

– То есть тот нож, что папка нашел на Олешином острове, тебя не интересует?

– Нет! – раздраженно гаркнул Сергей, но потом до него все же дошел смысл сказанного. – Погоди, какой еще нож? Тот, который пропал?

– Он не пропал, это я его взяла.

– У отца сперла?

– Ничего не сперла! Просто решила вернуть на место.

– На какое еще место?

– На Олешин остров. Он чужой, он не наш, и пусть вернется домой!

Клава опять словно со стороны наблюдала за собой – как ловко и уверенно она врет! Говорит так естественно, что Сергей верит каждому ее слову. И все больше интересуется, забыв о ее дурацкой неуклюжести!

– Что значит – не наш?

– Ну как тебе сказать… Понимаешь, он сделан из такого странного материала… Он не похож ни на что, это и не металл, и не камень, это вообще непонятно что. И такое холодное, что невозможно держать в руках!

– Слу-у-ушай. – Глаза парня разгорелись, он резво вскочил с земли, забыв обо всем на свете (собственно, уже можно было забыть). – А покажи мне этот нож! Где он?

– Уже на месте.

– Что, на острове?

– Да.

– Тогда поплыли!

– Ой, нельзя, ты что!

– В смысле? На остров нельзя?

– Нет. Мне с тобой нельзя оставаться наедине слишком долго, мамка велела тебя просто найти и домой отвести, пока не заблудился. Вот завтра папка вернется, ты его попроси тебя на остров отвезти. А я расскажу, где клинок искать.

– Нет, так неинтересно! Профессор у меня сразу находку отберет, а я хочу сам ею владеть! Это мой шанс! Клавочка, – снова подпустил бархатных ноток в голос Сергей, – ты ведь хочешь мне помочь? Я ведь тебе нравлюсь? Знаешь, ты мне тоже с первого взгляда очень понравилась!

Вот оно! Магическое действие волшебного ножа! Ура-а-а-а-а!

– Хорошо, – еле слышно пролепетала Клава, смущенно отводя взгляд. – Я отвезу тебя на остров. Надо только за лодкой сходить.

– Так пойдем!

Глава 31

Само собой, Клава отвела своего мужчину туда, где хранилась лодка ее отца. Не хватало еще чужие брать! Ей лишние скандалы ни к чему, своего, семейного хватит.

Если Сережа попросит у родителей ее руки, то особого скандала и не будет. Ну да, ученый в папкину схему поставки крепких мужских рук на ферму никак не вписывается, но ему и двух зятьев от старших дочек хватит, а она, Клава, никогда не хотела на всю жизнь заточить себя в деревне! Она будет жить в городе, как и мечтала, в самой Москве! И у нее будет самый красивый муж на свете! Который будет носить ее на руках, говорить нежные и ласковые слова, баловать, покупать всякие там женские штучки-дрючки: шубы, сапожки, украшения.

И сельская девка Клавка превратится в роскошную белокурую красавицу по имени Клаудиа! И Сережа будет гордиться такой женой!

Что? С ее крепенькой фигуркой и натруженными ладошками довольно сложно стать настоящей Клаудией? Ни фига подобного, а салоны красоты на что? И всякие там пластические хирурги? Все можно подправить, были бы деньги!

А деньги будут. Потому что этот кинжал явно стоит очень дорого, потому что редкая вещь! И это будет ее приданым!

Девушка так погрузилась в океан мечты, что едва не прошла мимо спрятанной в кустах отцовской моторной лодки. Но все же не прошла, успела заякориться за глубокий след от волочения на песке.

– Ты на моторке когда-нибудь плавал? – повернулась она к шедшему почему-то метрах в двадцати спутнику.

– Если честно – нет, – смущенно почесал затылок Тарский. – Только на яхте, и то сам ею не управлял, у нас для этого человек есть.

– На яхте? У нас? У тебя что, своя яхта имеется?

– Ну, не у меня, у отца, но есть.

– Ух ты, здорово как! Красивая? Белая?

– Красивая и белая. – Сергей озабоченно посмотрел на неудержимо катившийся к горизонту шарик солнца. – Слушай, а до этого твоего острова далеко?

– И ничего он не мой, – хихикнула девушка, отвязывая лодку от ствола дерева. – Он общий. А до него – с полчаса на моторке.

– Это хорошо, тогда успеем до темноты. Вот только не знаю, смогу ли управлять этой древностью.

– Сам ты древность! – обиделась Клава. – Эту лодку папка всего пять лет назад купил! А с управлением и без тебя справлюсь, я умею. Ты хотя бы ее до воды дотяни, и ладно.

– С удовольствием! – улыбнулся Сергей.

А потом они сели в лодку и поплыли…

И временное затишье чувственной бури закончилось. Ведь здесь невозможно было держаться подальше от этой фантастической девчонки, не убежишь на двадцать метров. А она вон как смотрит, и краснеет, и губы облизывает кончиком розового язычка, и капельки пота на верхней губе выступили…

И разум окончательно капитулировал, вывесив за окно белый флаг.

А Сергей пошел в атаку, собрав все свои чары, весь немалый опыт обольщения. И крепость держалась недолго…

Ведь ОН говорил так красиво, и именно те слова, которые так хотела услышать Клава! И про ее чистоту, и то, что влюбился с первого взгляда, и даже замуж позвал!

И… и… от умелых ласк грудь напряглась, а разум исчез, свернувшись в крохотную точку. Клава совсем забыла о привязанном к поясу кинжале, который она должна была вручить именно на острове, она вообще забыла обо всем на свете…

Пока лодка от порывистых движений Сергея не закачалась и не черпнула бортом ледяной воды.

Вмиг охладившей чересчур разгоряченные тела и мозги.

– Ох ты, – хрипло произнес Сергей, с трудом отодвигаясь от податливого девичьего тела, – едва не перевернулись! Ты меня с ума сводишь, детка!

– Ты меня тоже, – прошептала Клава, даже не пытаясь спрятать обнаженную грудь. – Я себя берегла, я никого к себе не подпускала, я знала, что когда-нибудь ты придешь! И ты пришел! И я… я так хочу тебя, что мне не стыдно в этом признаться, вот!

– Прекрати! – простонал Тарский, страдальчески поморщившись. – Иначе я не смогу больше сдерживаться! И спрячь грудь, чертовка! Ведь утонем же!

– Вот ты и спрячь, – зазывно улыбнулась девушка. – Ты расстегнул, тебе и застегивать. А я не могу, у меня руки заняты, я лодкой управляю, между прочим!

– Что же ты творишь, а? Долго еще плыть до этого дурацкого острова? Лучше бы мы с тобой там, на берегу, остались! И времени зря не теряли!

– Ничего, у нас теперь много времени впереди. Свадьбу вот сыграем, и вся жизнь наша!

– Да-да, конечно, свадьбу, – лихорадочно бормотал Сергей, не в силах оторвать взгляда от молочно-белой, упругой девичьей груди. Лодка подпрыгивала на волнах, а вслед за ней игриво колыхались и два идеальных по форме полушария… Сейчас мужчина был готов обещать все, что угодно. – Разумеется, мы поженимся! Прямо вот вернемся сегодня, и я попрошу твоей руки! И увезу тебя в Москву! Ты – моя судьба! Я уже и не надеялся встретить такое счастье! А-а-а-а! – Он покрепче вцепился руками в борт лодки и окунул голову в проносящуюся мимо воду.

– Ты что делаешь, Сереженька? – переполошилась Клава.

– Ничего, – мрачно пробурчал Тарский, отфыркиваясь. – Стараюсь нас не утопить. Ну, долго еще?

– А все, – кокетливо улыбнулась девушка, кивая за спину мужчины. – Вот он, Олешин остров.

Сергей резко обернулся и разочарованно присвистнул:

– Ну-у-у, он какой-то маленький!

– И ничего и не маленький, нормальный такой. Часа три надо, чтобы весь обойти.

– А мы с тобой не будем его обходить, правда, солнышко? – мурлыкнул Тарский, положив ладонь на круглое белое колено. – Мы вот сейчас лодку вытащим на бережок да найдем полянку с мягкой травкой, и там, наконец, я научу тебя искусству любви!

– Погоди ты, дай место подходящее найти, а то о камни разобьемся, – низким, горловым каким-то голосом откликнулась девушка. – А потом я подарю тебе…

– Себя! – плотоядно улыбнувшись, закончил за нее Сергей.

– И себя тоже. Но сначала… Ага, вот подходящее местечко. – И Клава заглушила мотор, позволив лодке мягко уткнуться в пологий песчаный берег. – Ну вот и приехали.

– Наконец-то! – Мужчина ловко перебрался через борт, затем помог выбраться своей полуобнаженной спутнице, мимолетно погладив ее грудь, торопливо оттащил лодку подальше от воды, а затем, дрожа от нетерпения, повернулся к девушке.

И замер от неожиданности, буквально прикипев взглядом к лежавшему на вытянутых руках Клавы предмету.

Пространство вдруг сузилось до размеров этого действительно странного, магнетического какого-то, словно светящегося изнутри кинжала.

Больше не существовало ничего и никого. В том числе и державшей клинок девушки, и ее обнаженной груди, и ее зовущего страстного взгляда…

– Это… – горло внезапно перехватил спазм, и Сергей закашлялся, пытаясь продавить внутрь сгустившийся воздух.

– Да, это он! – торжественно, как на школьной линейке, посвященной началу учебного года, произнесла Клава. – Именно этот нож и нашел здесь папка. И я хочу преподнести его тебе в качестве моего свадебного подарка!

– Да-да, конечно, – пробормотал Сергей, протянув задрожавшую вдруг руку к клинку. – Спасибо тебе, солнышко, ты не пожалеешь!

Он уже почти прикоснулся к нетерпеливо потянувшемуся навстречу артефакту (да, нож действительно словно дернулся к парню), но вдруг в ушах зазвенел отчаянный крик матери: «Не надо! Сынок, не бери его! Не надо!!».

Сергей вздрогнул и озадаченно посмотрел по сторонам.

– Что с тобой? – Голос Клавы доносился словно издалека.

– Ты ничего не слышала?

– Нет. В смысле – слышала, но только тебя. Ну же, возьми мой подарок, что ты застыл? Не нравится?

– Нравится, – Сергей встряхнул головой и улыбнулся девушке, – очень нравится. Спасибо тебе, родная! Но… и твой отец, и ты говорили, что нож невозможно удержать в руке долго, что он ледяной! А ты держишь его спокойно!

– Он ледяной, да. Для всех остальных. А для нас с тобой – теплый.

– Почему?

– Потому что он волшебный. Он призван исполнить мое заветное желание. И он исполнил – ты теперь мой! А я – твоя, навеки твоя! Бери, не бойся!

И он взял.

И сердце его едва не остановилось от жуткого, смертельного холода, устремившегося в его тело через ладони.

Этот холод убивал все живое на своем пути, все чувства, все эмоции, все то светлое, что стояло на дороге к душе Сергея Тарского, что пыталось защитить ее, уберечь.

Пока не добрался до самой души…

Глава 32

Он действительно был волшебным, этот кинжал!

И он на самом деле призван был соединить ее, Клавину судьбу, с судьбой этого живого воплощения ее девичьих грез в единое целое!

Потому что едва только девушка сняла с пояса и развернула отцовскую находку, как лезвие ножа вспыхнуло, словно внутри у него была встроена лампочка. Клава даже чуть не выронила эту странную штуку, но удержалась. И даже не закричала, вот! А то могла бы своим дурацким воплем весь сюрприз испортить.

И вообще, ничего удивительного – ведь сам по себе нож удивительный! Вот он и удивляет.

А когда Сергей повернулся и замер, буквально прикипев взглядом к кинжалу, Клава почувствовала, как подарок ощутимо завибрировал в ее ладонях, словно дрожал от нетерпения, стремясь побыстрее выполнить свое предназначение.

Соединить этого мужчину и эту женщину!

И, девушку, какая разница. Сути это не меняет.

Видно было, что Сергей потрясен, нет – он забыл обо всем на свете и даже о ней, но это ничего. Скоро вспомнит, ведь иначе и быть не может – лысый сказал правду.

Правда, ее мужчина поначалу повел себя немного странно – вздрогнул, оглядываться начал, но это быстро прошло.

Самое главное – он взял кинжал, осторожно, затаив дыхание…

И вдруг… вскрикнул так жутко, словно перед смертью, с ужасом посмотрел на кинжал, затем на Клаву, сипло выдохнул:

– Что ты на…

Но недоговорил.

По всему телу парня, начинаясь от все еще сжимавших кинжал ладоней, мгновенно растеклась синеватая, мертвенная какая-то бледность. Глаза закатились, и Сергей сломанной куклой упал на землю.

Так и не выпустив из рук клинок…

Показавшийся сейчас Клаве ядовитой змеей. Потому что… нож извивался!

Скорее всего, это был какой-то оптический обман, вызванный вибрацией воздуха вокруг клинка, но девушка отчетливо видела, как из пульсирующего лезвия в тело Сергея Тарского вползает что-то темное, похожее на скрученный в жгут мрак. А клинок сверкает все ярче, вот уже на него невозможно смотреть, и девушка, вскрикнув, закрыла ладошками глаза и присела на корточки, поскуливая от страха и горя.

Он обманул! Лысый черт из сна обманул ее! Он заманил бедного Сережу сюда, на этот проклятый остров, и с помощью своего мерзкого ножа забрал себе его жизнь! Вот почему этот урод настаивал на поездке сюда! Сереженьку выбрали в качестве жертвы, а она… она… ой, мамочки!!

Она убила своего принца, свою мечту, свою любовь!

Горе было таким сильным, таким всеобъемлющим, что сердце девушки сжалось в комочек и замерло. А вслед за этим остановилось и дыхание, и тело, ужаснувшись безумию хозяйки – так и помереть можно! – точным ударом отправило сознание Клавы в нокаут.

Валяться в котором было очень даже неплохо – тихо, темно, ни боли, ни страха, ни раскаяния. Лепота и благолепие, в общем. И разладившийся было механизм жизнеобеспечения в норму постепенно пришел: сердечко застучало, легкие задышали, кровь по венам побежала, возвращая девушку к жизни.

И не только кровь – по щекам еще что-то легонько пошлепывало, и затылок поддерживали нежно и бережно.

А еще голос, далекий-далекий, но такой родной, такой любимый, который уже не должен звучать:

– Клава, девочка моя маленькая, солнышко мое, ну, очнись же! Посмотри – со мной все в порядке, даже больше, чем обычно! Очнись, малышка! Открой глазки!

И век коснулись теплые мягкие губы.

Неужели… Боясь поверить, Клава зажмурилась еще сильнее и робко прошептала:

– Сережа?

– Да-да, моя хорошая, это я!

– Господи, Сереженька. – Девушка распахнула глаза и всем телом устремилась навстречу склонившемуся над ней мужчине. – Ты живой! А я… я подумала… ты лежал как мертвый…

– Птичка моя родная, – нежно улыбнулся Сергей, тыльной стороной ладони вытирая снова покатившиеся по девичьим щекам слезы, – испугалась, да?

– Очень! Я ведь… я ведь так люблю тебя! И мне обещали, что этот нож свяжет нас с тобой навсегда! А ты… ты… ты так кричал! Словно этот нож я тебе в сердце вонзила!

– Он и связал нас навсегда. – Мужчина ласково прижал девушку к груди, слегка баюкая ее. – Так и есть. А кричал я действительно от боли – нож поначалу обжег меня. Но потом я почувствовал, как тает мое сердце, как исчезают из памяти все прошлые привязанности. Все женщины, что были в моей жизни. И в конце концов осталась только ты, моя единственная любовь!

– Правда? – Клава буквально таяла от этих слов, все было точь-в-точь как в ее любимых книгах, и даже лучше!

– Правда, жизнь моя, правда!

– Сереженька, я так тебя люблю!

– И я тебя очень люблю, малышка!

Голос Тарского опустился еще на тон ниже, став завораживающе бархатным, томным, чувственным. Он был переполнен страстью и нежностью.

А вот глаза… Хорошо, что девушка не видела его глаза.

А может, и плохо. Может, заглянув в эти холодные, безжизненные колодцы, она ужаснулась бы, стряхнула с себя парализующую паутину лживых слов и попыталась убежать прочь с этого проклятого острова, подальше от человека…

Впрочем, на сто процентов человеком Сергей Тарский уже не был.

Но Клава не видела выражения глаз своего мужчины, она слышала его нежные слова, чувствовала на своем теле его умелые руки, она снова плавилась в разгорающемся огне желания.

И теперь никто и ничто не могло помешать им стать единым целым!

– Нет, – хрипло выдохнул Сергей, резко отстранившись от уже почти обнаженного девичьего тела, – не здесь!

– Ну что же ты? – Клава призывно выгнулась ему навстречу, обвив руками его талию. – Возьми меня!

– Не здесь!

– Но какая разница?! Я не могу ждать, я хочу тебя!

– Девочка моя родная, я ведь у тебя буду первым, верно?

– Да, любимый мой, я себя берегла для тебя!

– И я пришел. Но меня и тебя соединил вот этот клинок. – Он кивком указал на висевший на груди нож (Клава мимолетно удивилась, откуда взялся тонкий ремешок, на котором висел теперь ее подарок?). – И он же требует соблюдения определенного ритуала.

– Какого еще ритуала? – капризно протянула девушка.

– Я должен познать тебя в первый раз там, в лабиринте.

– Где?!

– В большем из двух лабиринте, в самом его центре.

– Но зачем?

– Именно там твой отец нашел наш с тобой кинжал, и в момент, когда мы станем с тобой единым целым, кинжал вернется в свой мир, выполнив предназначение!

Только такая романтичная, жившая в мире книжных страстей девушка, как Клава Севрюкова, могла поверить в подобную чушь.

Но именно поэтому она и была выбрана…

– Правда? – Голубые глаза девушки засияли от восторга – волшебство продолжалось, она потеряет свою невинность не на сеновале под потным шофером, а в загадочном лабиринте с самым красивым мужчиной в мире!

– А разве все, что происходило до сих пор, не убедило тебя в правдивости наших покровителей?

– Но почему они это делают?

– Потому что ты очень желала любви, так сильно желала, что твое желание прошло сквозь миры и реальности и нашло отклик у высших сил.

– Да! – возбужденно закричала девушка, лихорадочно застегивая на себе одежду. – Идем, скорее!

В самой глубине глаз мужчины мелькнуло выражение брезгливого превосходства… Что за дура! Но очень глубоко, Клава ничего не заметила.

И, вцепившись в руку любимого, чуть ли не бегом устремилась к лабиринтам.

Навстречу обещанной лысым чудиком судьбе. И нож, висевший на груди ее принца, действительно сыграет ключевую роль в ее жизни…

Часть 3

Глава 33

Земля охнула и задрожала. Зазвенело стекло, послышался грохот камнепада, а затем самый большой, самый тяжелый камень с размаху влетел в грудь, мгновенно выдавив из легких кислород.

Кирилл судорожно задергался, пытаясь вздохнуть, но камень оказался не так-то прост! Он залепил все лицо мужчины теплой влажной тряпкой и с дурным энтузиазмом начал возюкать этой тряпкой по лицу, окончательно перекрыв доступ воздуха через нос и рот.

Ничего-ничего, не впервой, было такое уже не раз. Несоблюдение техники безопасности всегда чревато. Но что поделаешь, если очень часто по вечерам не до соблюдения этой самой техники. Безопасности.

Так, пока не задохнулся, надо применить секретный прием ниндзя – «Покрытый капельками утренней росы седой валун летит в пропасть, не в силах сопротивляться трепетанию крылышек мотылька» называется.

Ну да, длинновато, но что вы хотите – японцы! Стихи у них короткие, три-пять строк, так это же стишата, подумаешь, искусство владения словом!

А вот искусство владения телом, превращающее последнее в смертельно опасное оружие – это да, это требует изысканной образности.

Так, Кирилл Константинович, если вы и дальше будете торчать в зарослях размышлизмов, вы банально задохнетесь.

– Тимка! Ты как сюда попал, негодяйская мохнатость! И зачем ты душишь моего мужчину! Не ври, я его тоже люблю, но почему-то не пытаюсь зализать его до смерти, для верности слегка придушив тушей! А ну, слазь сейчас же, охальник!

Шлепок, обиженный взвяк, и «покрытый капельками утренней росы седой валун» с грохотом обрушился на пол.

– Согласно искусству ниндзя, – просипел Кирилл, вытирая краем пододеяльника обслюнявленное лицо, – ты должна была сбить с меня Тимыча трепетанием крылышек мотылька, а не увесистым тычком!

– Вот так и спасай этих мужланов, – немедленно расстроилась Лана, обиженно отвернувшись.

И не только обиженно, но и мстительно – одеяло стратегически соскользнуло с ее плеч, напомнив Кириллу, что его жена спать предпочитает обнаженной.

– Спасибо, Олененок, – промурлыкал мужчина, легко, едва касаясь, проведя губами по нежной коже женской спины. – Я готов отблагодарить тебя за спасение прямо сейчас…

– Нет уж, поздно. – Спина томно изогнулась, как бы отстраняясь от ласки.

Но от этого «как бы» Кирилл окончательно забыл и о сне, и о недавней атаке валуна, и о том, что сегодня собирался приехать в офис пораньше, чтобы перед переговорами еще раз просмотреть бумаги…

Но если бумаги в офисе никак не могли напомнить о себе ввиду удаленности и отсутствия голосовых связок, то валун все еще был рядом, и с голосовыми связками у него все было в порядке.

Что он и продемонстрировал гулким:

– Буф!

– Тимка, уйди, – сдавленно донеслось с кровати. – Иди к себе, на свою подстилку! Сколько раз говорил – врываться к хозяевам утром нельзя! Я скоро, потерпи!

Но мощный алабай, обладатель элитнейшей родословной и гордого имени Тамерлан Хан (для своих – Тимка, Тимыч, Тимофей, Топтыгин и еще множество вариантов), возвращаться на подстилку не собирался. Знает он хозяйское «Я скоро!». И вообще, интересно же, чем они тут занимаются! Он та-а-акие звуки из холла, где обустроена алабайская спальня, слышит, что другой пес давно бы уже ломанулся сквозь двери, спасая хозяев!

Потому что они кричат и стонут, вот!

Но Тимка, с раннего щенячества приученный настраиваться на эмоции и чувства хозяина – потому что это позволяло общаться с хозяином гораздо лучше, они «слышали» друг друга на расстоянии, – на помощь не мчался.

Ведь и хозяину, и хозяйке, появившейся в жизни алабая на два года позже, но сразу ставшей такой же обожаемой и главной, как и хозяин, там, за плотно закрытой (да еще и на замок запертой) дверью их спальни было хорошо. Очень хорошо.

Так хорошо, что псу даже любопытно было: а что ж такое они там делают? Вот он, Тимыч, к примеру, уже трижды отец (это официально, когда детишки с документами, где его отцовство записано), а его похождениям с лохматыми дамами дворянской породы вообще никто счет не ведет, так что кое-что в этой жизни пес понимает!

Но чтобы так накрывало наслаждением и восторгом, как у хозяев, – никогда!

Так что никуда он не уйдет, вот. Если уж терпеть вынуждают, так хоть позырить дайте!

– Кирюшка, я не могу, – хихикнула Лана, – он подсматривает!

– Ну и пусть, – прошептал мужчина, – опыта поднаберется, в конце концов…

– Свинота ты бесстыжая! Тоже мне, устроил мастер-класс! Тогда ты ему теорию надиктуй, а я – в душ! – И гибкое, нежное, невыносимо сексуальное женское тело самым жестоким образом выскользнуло из мужских рук, ушлепав босыми ногами в ванную.

– Доволен? – мрачно поинтересовался Кирилл, когда на край постели бухнулась здоровенная собачья мордень. – Добился своего, да?

– Буф! – «А я что? Я ничего!»

– Ну да, конечно! Ничего он! Да ты – я видел – в поисках моей мобилы озирался, чтобы все на видео заснять, а потом вдумчиво изучить!

– Вр-раф! – «Инсинуации! Я всего лишь умолял бездушного хозяина вывести несчастного пса на прогулку, потому как терпеть мочи нет!»

– А унитазом слабо воспользоваться, если ты такой умный?

– Грум… – «Очень смешно».

– Ну, смешно – не смешно, а терпеть все равно придется. Без холодного душа я из дома не выйду.

– Ваф-ау-ау-ау! – «А я хозяйку попрошу, вот так поскулю!»

– Удачи тебе, мой мохнатый друг!

Но удача была более благосклонна к алабаю, чем его любимый хозяин.

И удачу сегодня звали Ланой.

Когда Кирилл вышел из душа, благоухая лосьоном после бритья, в квартире было тихо. А значит – пусто.

А значит, сердце хозяйки дрогнуло, и она повела-таки пса на прогулку, хотя по утрам это было обязанностью Кирилла.

Наверное, если бы за окном моросил холодный серый дождь или снег лепил, мокрый и доставучий, не говоря уже о гололеде, который, объединившись с рвущимся облегчиться псом, превращает прогулку в катание на тыльной части тела, Лана вряд ли решила бы заняться благотворительностью.

Но за прозрачными стеклами окон радовало буйством красок индейское лето. Именно индейское – Кирилл предпочитал такой вариант названия этой чудесной поры года. Потому что «бабье» звучало как-то уныло, убого, вытаскивая из памяти совершенно забытые слова типа «посконный».

Фиг его знает, что это означает, но вот такая ассоциативная цепочка выстраивалась.

И роскошь желто-красно-багровой палитры ну никак не могла быть бабьей и посконной!

Вот и сегодня тоже не так давно проснувшееся солнце решило не прятаться за тучи – успеет еще, ноябрь впереди! – а высветить все оттенки осеннего гимна природы.

В общем, здорово было там, за окном, и ничего удивительного в том, что Лана решила прогуляться перед работой по небольшому скверу, расположенному рядом с их домом.

А раз жена – хотя официально они пока не поженились, болезнь мамы Лены (Кирилл вслед за Ланой тоже так звал свою будущую тещу) помешала – повела Тимыча, значит, ему, Кириллу, завтрак готовить.

Ничего сложного, он в этом деле признанный мастер, в свое время совершенно неожиданно открыл у себя талант к кулинарии.

Кирилл любил экспериментировать, соединяя порой совершенно неожиданные продукты и получая на выходе нечто фантастически вкусное.

Вот и сейчас, заглянув в холодильник, он решил приготовить омлет-ассорти. И даже овощи уже помыл, и ветчину с салями мелко порезал, и яйца со сметаной начал размешивать…

Но вдохновенный творческий процесс был грубо прерван телефонным звонком. И вот кому это неймется с утра пораньше? Что, нельзя подождать, пока он на работу придет?

Кирилл посмотрел на дисплей мобильного, соображая – брать трубку или проигнорировать звонок? А то скоро Лана вернется, а у него ничего не готово!

Но это звонил Матвей Кравцов, начальник службы безопасности их холдинга.

А Матвей просто так по утрам не звонит…

Глава 34

Кирилл вытер руки льняным кухонным полотенцем и взял со стола раздраженно зудящий телефон:

– Да, Матвей, слушаю.

– Доброе утро, Кирилл.

– Судя по времени звонка, не такое уж оно доброе. Случилось что-то?

– Я думаю, да.

– Так думаешь или все же да? Это существенная разница.

– Тогда по существу. Во вчерашнем номере газеты «Жесть»…

– Кравцов, ты вот сейчас серьезно? – фыркнул Кирилл и, прижав трубку плечом к уху, запустил на разогретую сковородку мясное ассорти. – Ты позвонил мне чуть свет не с… гм, рано, в общем, позвонил, чтобы поделиться «сенсацией» из трепливой желтухи? Не знал, кстати, что ты подобного рода прессу вдумчиво изучаешь. Небось с карандашом в руках, да? Нет, с маркером!

– Ценю ваше тонкое чувство юмора, Кирилл Константинович…

– Ой-ой, обиделся! На «вы» перешел, по имени-отчеству назвал, фу-ты ну-ты! Между прочим, по уставу не положено на босса обижаться!

– Слушаюсь, Кирилл Константинович! И в мыслях не было обижаться, ну что вы! Позволите к сути вопроса перейти?

– Матвей, кончай придуриваться! Что там у тебя, говори быстро, а то у меня завтрак в процессе готовки.

– Понял. Во-первых, «Жесть» домой Ирка притащила, ей киоскерша вместо сдачи газетенку всучила.

– А ты выхватил из рук жены и прочитал от корки до корки. Хотя у газет корок нет, тогда…

– Кирилл, хватит упражняться в остроумии, кажется, ничего еще не кончилось… – глухо произнес Кравцов, и от его голоса руки Кирилла дрогнули, и он шахнул себя ножом по пальцу:

– …!

– Вот и у меня была приблизительно такая же реакция, когда бледная до синевы Иришка мне газету притащила.

– Да нет, это я порезался. Говори, не тяни – что случилось? Каким боком брехня из желтухи имеет отношение к нам?

– В общем, Ирина решила просмотреть газету, раз уж купила. И на первой же странице – анонс. «Кровавое жертвоприношение на Олешином острове!»

– Где?!

– На Олешином острове.

– Но как… откуда… Откуда они пронюхали? Да и не было никакого жертвоприношения, Володька успел вовремя! К тому же прошло уже больше двух месяцев!

– А это не про Лану с Яриком, это совсем другая история.

– Что значит – другая?! – Кирилл вдруг почувствовал, что снова не может дышать. Вот только алабай сейчас был не при делах. – К-какая еще другая?!

– Если вычленить из щедро налитой желтой мути суть, дело обстояло так. Недели через две после того, как выстрел Володи поставил точку в кровавой истории Квятковской, у местного фермера Ивана Севрюкова пропала младшая дочь, Клава. Ушла в лес за ягодами и не вернулась. Поначалу родители не особо беспокоились – их Клава прекрасно ориентировалась, отец с детства брал ее с собой и на рыбалку, и на охоту, и в лес по грибы с ягодами она вместе со старшими сестрами ходила, но когда дочка не появилась и утром, собрали всех деревенских и начали искать. Потом и участковый местный подключился, прочесали все окрестности – девушка как сквозь землю провалилась! В море Клава выйти не могла – во-первых, одна она никогда этого не делала, а во-вторых, отцовская лодка была на месте. Решили все же осмотреть лодку, и в щели сиденья нашли сережку девушки – застряла там, зацепившись камешком. Значит, она все же куда-то плавала, но куда? И самое главное – где она теперь? Ведь если лодка на месте – значит, Клава вернулась…

– Слушай, Кравцов, опусти подробности, а? К сути переходи.

– А чего там переходить, – сумрачно произнес Матвей. – В общем, все же решили обшарить все близлежащие острова. На Олешин отправились в последнюю очередь – Клава боялась этого места, как огня, и никогда бы не пошла на него одна. Но именно там ее и нашли. Вернее, то, что от нее осталось…

– Только не говори, что…

– Извини, скажу. Та же картина, что и с Антоном Тарским. Почти та же. Перерезано горло, выколоты глаза, но еще и… В общем, сердца тоже не было.

– Да что же это такое!! – заорал Кирилл, с размаху врезав кулаком по стене. – Когда это кончится?! Ведь Квятковская, таскавшая в себе душу того ублюдка, умерла и кремирована, тогда кто? Кто теперь?! Кто-то из тех, кто был там?

– Это вряд ли. На момент смерти носителя там были только те, в кого жрец никак не мог вселиться… Господи, Кирилл, ты только вдумайся, о чем мы говорим?! Бред какой-то!

– Кравцов, не пытайся последовать методике страуса и прикопать голову в песок. Это существует, это было, и это, как я понял, есть… Слушай, а может, это просто выдумка желтушников?

– Я очень надеялся, что это так, и перепуганной до смерти Иришке то же самое сказал…

– Ну да, она ведь одной из первых столкнулась с этим кошмаром… Была в списке жертв вместе с Ленкой Осеневой.

– Да, поэтому я и связался сразу со своим человечком в тамошнем следственном управлении. Он обещал все разузнать и перезвонить мне сегодня утром.

– Как я понимаю – перезвонил?

– Да. Все подтвердилось. Там сейчас все на ушах. – Откуда утечка информации? Кто мог сообщить журналюгам? К тому же прошло уже полтора месяца, следствие продолжается, хотя по всем признакам – «висяк». Никаких следов, ни единой улики кроме той сережки. Даже орудия преступления не нашли, а оно, орудие, судя по заключению экспертизы, довольно необычное.

– То есть?

– Слишком острое и клинок странной формы.

– А ведь Лана все время расспрашивала меня о кинжале, который был в руках Яромира! – Кирилл устало опустился на стул. – А я особого значения этому не придал, ну, не нашли мы его там – и ладно. Я тогда вообще ни о чем думать не мог, когда ее изувеченное лицо видел…

– Но почему ты мне ничего не сказал?! Я бы отправил людей обшарить этот чертов островок по сантиметру!

– Говорю же – ни о чем думать не мог…

– А я должен был! И с Яромиром нечего было церемониться, следовало вытрясти из него все сразу, как только контроль Квятковской над ним исчез!

– Да он вроде все рассказал, к тому же помнишь, в каком он был состоянии, когда понял, ЧТО чуть было не сотворил?

– Ладно, хватит стонать, и так ясно – затупили. Что теперь делать будем?

– Предупрежден – значит, вооружен. Матвей, тебе, думаю, стоит поехать туда и разобраться на месте. А еще лучше – собственное расследование провести, подключив все свои связи и возможности. Ну не может такого быть, чтобы ни единого следочка, ни одной зацепки! Явно следствие особо не напрягалось! К тому же они искали только привычные им следы, физические, если можно так сказать. А о ментальных и слыхом не слыхивали. Так что особое внимание удели разным слухам, странностям, нестыковкам.

– Кстати, в газете как раз об одной странности написано. Вот только не знаю, правда ли это или выдумка желтых журиков. Мой источник сегодня ни о чем таком не упомянул.

– Ну-ка, с этого места подробнее.

– Вся семья этой Клавы – и отец, и мать, и старшая сестра – не помнят толком, что происходило накануне исчезновения девушки. Вернее, они помнят, но их версия не совпадает с показаниями местных жителей. К примеру, Иван убежден, что никуда за последние пять дней не отлучался, а пара человек из деревни и постовые на Мурманской трассе видели его машину. И его самого за рулем, причем обратно он ехал не один. И дочь его, Полина, своему жениху рассказала в день исчезновения Клавы, что к ним гости пожаловали – профессор из Питера с учеником. Ученика вроде Сергеем звать, красавчик писаный! А Севрюковы упорно талдычат, что никого у них не было! Да, профессор должен был приехать, но так и не приехал. Позвонил, мол, извинился и сказал, что не получается в этом году.

– А что за профессор, откуда, как зовут?

– А не помнят! Представляешь?

– И что, для следствия это не зацепка?!

– Представь себе – нет.

– То есть как?

– А вот так. Через неделю и местные, и гаишники изменили свои показания. Вернее, они уверяли, что ничего такого не говорили, потому как ничего и не было. Ни Ивана на дороге, ни рассказа о гостях. И сам Иван действительно никуда не отлучался. И не было у него никого.

– Все понятно. Тебе есть чем там заняться. Поезжай.

– Хорошо, сегодня же вылетаю. А ты… Будь осторожен, Кирилл.

– Буду. Удачи тебе. И постоянно будь на связи.

– И ты.

Глава 35

Действуя на автомате, Кирилл разбил в глубокую тарелку яйца, влил туда же сметану и принялся взбивать, рассматривая отделку кухонного шкафчика, оказавшегося как раз напротив лица.

Шкафчик сначала обрадовался столь пристальному вниманию хозяина и даже горделиво покосился на менее удачливых соседей по стене – видали! Я самый из вас красивый, вон хозяин глаз оторвать не может! А вы – неудачники убогие!

Но вскоре шкафчик почувствовал себя неуютно – в шоколадно-карих глазах мужчины не было и намека на восхищение или хотя бы удовольствие от созерцания стильной отделки.

Пустые они были, эти глаза. Совсем пустые. И даже цвет горького шоколада как-то потускнел, словно просроченный шоколад был, седым налетом покрытый…

Несколько лет назад жизнь Кирилла Витке, преуспевающего бизнесмена, на пару с братом владевшего финансовой группой «Монблан», текла размеренно и предсказуемо. Русло его реки было широким, ровным, без перекатов и порогов, берега – надежными, скалистыми. А и как им быть другими, берегам-то, если в своем брате Аристархе Кирилл был уверен, как в себе? Ведь делить им было особо нечего, каждый занимался тем, что у него получалось лучше всего.

Кирилл обладал превосходной бизнес-интуицией, он чутко улавливал все колебания и подводные течения финансового мира и уверенно направлял свой корабль в правильное русло. Аристарх чутьем брата похвастаться не мог, зато он был прекрасным организатором, комфортно чувствовал себя в административных водорослях.

Братья вели свой бизнес строго в рамках закона, ни в каких сомнительных сделках замараны не были, и репутация «Монблана» смело могла вывесить на фасаде почетный знак «Безупречность».

Сами же братья Витке – хотя обоим было уже за тридцать, обзавестись семьями они не спешили – считались более чем завидными женихами, особенно младший, Кирилл.

Высокий, стройный, благодаря систематическим походам в спортзал гибкий и мускулистый, с роскошной гривой смоляных волос, черты лица немного неправильные, но в своей неправильности более чем привлекательные – красавчик, в общем.

К тому же богатый красавчик!

Понятно, что проблем с выбором спутницы для похода на очередную тусовку у Кирилла не было. Впрочем, и у Аристарха тоже, который был очень похож на брата, но каждая из черт хоть немного, да отличалась. И в целом это отличие делало внешность старшего брата самой обычной. Не красавец, но и не урод, вполне симпатичный мужчина. Правда, в спортзал ходить не любит, и от этого пузцо нарастил, но размер бумажника Аристарха Витке делал пузцо незаметным.

В общем, текла себе река жизни и текла, и все Кирилла устраивало. Только иногда возникало ощущение чего-то упущенного. Или не найденного?

Однако особого дискомфорта это ощущение не приносило. Некогда было, большой бизнес требует полной самоотдачи.

Но в один не самый прекрасный день прямо посреди русла спокойной реки с размаху бухнулся обломок скалы по имени Маня Скипина. Наглая и беспринципная тварь, сестричка криминального воротилы Бориса Скипина.

И река забурлила. И поперли из дна пороги и камни, и закрутили водовороты, а берега реки оказались не такими уж и надежными. Вместо прочного камня там был плотно спрессованный песок…

Который в момент был размыт всплеском годами копившихся зависти и жадности Аристарха.

И в результате изуродованный до неузнаваемости Кирилл стал отшельником в глухом лесу, единственным компаньоном которого был алабай Тимка[4]. А женившийся на Мане Аристарх повел корабль семейного бизнеса в криминальную заводь.

Но самая большая издевка затейницы-судьбы была в том, что именно в образе отвратного страшилища Кирилл повстречал свою женщину. О которой он и тосковал, которую подсознательно искал, меняя подружек.

А нашел запертой в комнате-тюрьме Бориски Скипина…

Милана Красич, дочь главы крупнейшего строительного холдинга Мирослава Красича и сестра восходящей звезды Голливуда, талантливого красавчика Яромира Красича (кстати, внешне очень похожего на прежнего Кирилла).

Но Милана – для близких и друзей Лана – была не просто дочерью и сестрой, она и сама многого добилась к двадцати пяти годам. С отличием закончив финансово-юридическую академию, Лана стала верной и надежной помощницей отца, легко управляясь с делами холдинга.

И это при том, что внешне девушка ну никак не соответствовала образу железной бизнес-леди. Изящная, невероятно женственная фигурка, холеные маленькие ручки, великолепные вьющиеся волосы богатого каштанового оттенка, большие миндалевидные глаза цвета спелых оливок, чувственные губы, бархатистая кожа – типичная кисяу.

И ее отец немало позабавился, глядя, как расслабляются на переговорах возможные партнеры по бизнесу, увидев за столом вместо известного своей жесткостью и напористостью Мирослава Здравковича сексапильную красотку.

Расслабляются и утрачивают бдительность. А кисяу на поверку оказывается хищной пантерой, выгрызающей для фирмы отца максимально выгодные условия.

Кирилл слышал об этой девушке – в мире большого бизнеса все друг о друге знают, но ни разу не видел. Лана не была завсегдатаем светских раутов, она появлялась на таких мероприятиях только тогда, когда в Москву приезжал ее брат Яромир.

И вот – увидел. И она его увидела. В образе мерзкого урода, настоящего чудовища.

И… не отшатнулась! Ее личико вовсе не перекосила гримаса отвращения!

Мало того – она поцеловала Кирилла! Не из жалости, нет – мужчина научился отличать одно от другого.

Но он не мог вернуться в мир людей, в ЕЕ мир вот таким… Нищим и уродливым…

Но и забыть ее не смог. И нашел возможность вернуться богатым и восстановившим прежнюю внешность. А еще – приобретя способность ощущать, читать, слышать – в общем, знать, что чувствуют находящиеся вокруг него люди. И не только вокруг – Кирилл слышал эмоции и чувства людей на приличном расстоянии. Само собой, пришлось научиться блокировать эту способность, находясь среди большого количества людей, иначе можно было захлебнуться в океане чужих эмоций.

Но когда он оставался с Ланой наедине… Этот подарок изувеченного и измененного когда-то организма делал все его муки и страдания не напрасными…

Правда, с тех пор у Кирилла Витке, сумевшего жестко разобраться со всеми обидчиками его и Ланы, снова вернувшего себе бизнес и уверенно поплывшего дальше вместе с любимой женщиной, осталась тщательно скрываемая ото всех фобия.

Страх того, что его лицо, восстановленное благодаря новейшим разработкам одного медицинского светила, снова «поплывет». И он опять превратится в жуткое чудовище…

Кирилл понимал, что это глупо, ведь его лицо – не парафин, оно не может меняться постоянно. И профессор гарантировал, что больше с внешностью пациента ничего не случится. Если, конечно, его опять не начнут специально уродовать, как было прежде. Но уродовать вроде было больше некому, да и нечем.

Так что и бояться было нечего.

К тому же река жизни никак не желала возвращаться в спокойные берега, превратившись однажды в опасную и непредсказуемую горную речку. А в качестве порогов и подводных камней нагородив то, что в прежние годы трезвомыслящему и рассудительному бизнесмену Кириллу Витке казалось кретинскими выдумками недобросовестных журналистов или падких на дутую сенсацию телевизионщиков.

Магия, экстрасенсы, колдуны, призраки – бред, бред и еще раз бред! Такого нет и быть не может! Меньше фантастику читайте, господа!

Но… с того света его, гниющего заживо, вытащил старец Никодим, и использовал он вовсе не травки и заговоры – сквозь мутную пелену дикой боли Кирилл своими глазами видел исходящий от старика свет. И этот свет, вливаясь в изувеченное тело, восстанавливал его, возвращая способность жить.

А потом и его, и Лану, и подругу Ланы, Лену Осеневу едва не отправила на тот свет милашка Динь-Динь, щуплая и стеснительная библиотекарша Дина Квятковская, ставшая носителем души гиперборейского жреца[5]. Так, во всяком случае, она говорила во время следствия по первым совершенным ею убийствам.

Квятковскую признали невменяемой и отправили в закрытую психиатрическую клинику, откуда она все же умудрилась сбежать, несмотря на постоянный контроль Матвея Кравцова, начальника службы безопасности строительного холдинга Красичей.

А сбежав – не затаилась в какой-нибудь норе. Эта тварь сумела подчинить себе Яромира Красича, брата Ланы, сделав его своим преданным рабом.

И заставив Ярика похитить сестру, отвезти ее на Олешин остров и едва не принести в жертву в центре каменного лабиринта.

Но все обошлось, точку в истории Дины Квятковской поставила влепившаяся прямо между глаз пуля.

И Кирилл с Ланой вздохнули наконец спокойно. Хотя восстанавливаться Лане пришлось почти месяц, залечивая раны физические и душевные.

Но теперь все стало на свои места, оставив кошмар в прошлом.

Как им казалось…

Глава 36

Что-то настойчиво пыталось достучаться до полностью погрузившегося в мрачные воспоминания Кирилла. Что-то вонючее, выдавившее слезы из глаз и наждаком зашоркавшее по горлу.

– Бли-и-и-ин! – Мужчина судорожно вцепился в ручку сковороды, стремясь как можно быстрее убрать ее с огня, но судороги еще никому добра не приносили.

Не принесли они и сейчас – оскверненная сгоревшим до углей мясным ассорти сковородка решила отомстить этому тупому зеваке, превратившему ее чудесные блестящие бока аристократки в загаженных копотью плебеек. И подставила под ладонь бестолочи раскаленную часть ручки вместо защитной деревянной.

– …! Ауч! Твою жжешь мать!

Ну и ладно, ну и пусть. Ну, полежу на плитке пола, подумаешь! Зато отомщена – хозяин, приплясывая от боли, полощет руку в холодной воде, гадкие смердящие огарки фантазийно разбросаны по всей кухне, нижние шкафчики заляпаны почерневшим маслом.

Йес!

О, и хозяйка вовремя вернулась, теперь этому раззяве мало не покажется! Будет знать, как приличную посуду портить!

– Господи, Кирилл, что у тебя случилось?! – Лана, чихая и кашляя, первым делом подбежала к окну и распахнула его настежь. – Там уже соседи нервничают, собрались пожарных вызывать! Тимка, фу! Не смей эту гадость с пола жрать! Кстати, что это было до кремации?

– Мясное ассорти, – буркнул Кирилл, втихаря радуясь неожиданному кухонному позору – теперь его взъерошенный вид есть чем объяснить.

– Подумать только – мое любимое ассорти, – голосом ослика Иа из советского мультфильма о Винни-Пухе грустно произнесла Лана. – А что это за обугленная железяка на полу?

– Твоя любимая сковородка. Злая ты все-таки, бесчувственная женщина!

– Это еще почему? Тимка, тебе же русским языком сказали – фу!

– Потому что тебя волнует еда и посуда, а на муки любимого мужчины тебе наплевать!

– Моральные муки? Так и правильно, и помучайся, пусть тебя совесть погрызет хорошенечко за разные места за то, что, во-первых, любимая женщина на работу голодной пойдет, а во-вторых, кухню теперь отмывать придется. А домработницы, напоминаю, у нас нет!

– Насчет домработницы, напоминаю, ты сама отказалась. А муки у меня физические, я ладонь обжег!

– Где? – переполошилась Лана, выдергивая закоченевшую руку мужчины из-под струи ледяной воды. – Ох ты, и правда! Дай поцелую ладошку! – Она немедленно приступила к лечению, легко касаясь ожога губами. – Горе ты луковое, как же тебя угораздило? Вроде не первый раз на кухне!

– А, Матвей отвлек.

– Случилось что-то?

– Нет, он просто предупредить хотел, что в командировку уезжает. Надо кое-какую информацию об одном из наших будущих партнеров собрать. Все, Олененок, прекрати! Иначе мы с тобой точно на работу опоздаем!

– А я что? Я ничего! Я ладошку лечу! – мурлыкнула девушка. – Кстати, о будущих партнерах. Что ты решил насчет фонда «Наследие»? Имеет смысл с ними сотрудничать? Насколько я поняла, их предложение выглядит весьма заманчивым в плане перспектив?

– На первый взгляд – более чем заманчивым. – Кирилл нехотя вытащил свою руку из мягких ладошек девушки и направился к холодильнику. – Так, давай-ка хотя бы бутерброды пожуем, сегодня день тяжелый, у меня с утра совещание, а в обед, кстати, встреча с главой фонда «Наследие», Петром Никодимовичем Шустовым.

– Разве ты уже все решил? Будешь сотрудничать?

– Нет, пока не решил.

– Тогда зачем ты Шустова на встречу пригласил, он ведь в Питере живет, насколько я помню?

– В Питере, верно. Но я его не приглашал. Шустов в Москву приехал по делам своего фонда, ну и позвонил мне, поинтересовался моим мнением по поводу его предложения. А у меня накопилось несколько вопросов по существу, вот мы и решили пообедать вместе, заодно обсудив все вопросы. Кстати, а что ты думаешь: стоит мне связываться с этим фондом?

– Честно?

– Максимально.

– Но мое мнение очень и очень субъективное, учти.

– Это еще почему? Неужели этот седой мачо тебя так заинтересовал?

– Дурында ты, Кирюшка! – улыбнулась Лана, наливая себе кофе из дзынькнувшей кофеварки. – Мне абсолютно безразличны внешность и возраст профессора Шустова, меня больше интересуют отзывы вылеченных им людей. Восторженные отзывы, заметь. Все до единого! Ни одного отрицательного, насколько мне известно, найти не удалось.

– И что?

– И то! Мама Лена – вот что! Вернее, кто!

– Но у нее вроде все в порядке, после операции и последующего лечения метастазов в организме не обнаружено. Или я чего не знаю? – нахмурился Кирилл.

– Да нет, все ты знаешь! Но мало ли что! Рак – такая гнусная штука, что в любой момент напомнить снова о себе может. А этот Шустов и его фонд, насколько мне известно, помогают в том числе и онкобольным. Причем реально помогают, Кравцов ведь лично встречался с пациентами фонда, верно?

– Было дело. Слишком уж непривычное для меня направление в бизнесе, к тому же подобные фонды, как тебе известно, чаще всего оказываются прачечными для отстирывания грязных денег. А мне после делишек Аристарха и так еле-еле удалось восстановить репутацию «Монблана». Так что, как только на моем горизонте замаячило это «Наследие», я попросил Матвея собрать всю имеющуюся информацию о фонде в целом и о Петре Никодимовчие Шустове в частности.

– И что, собрал?

– В процессе. Но первые сведения обнадеживают. Серьезный ученый, уважаемый в научных кругах профессор, причем из тех, что не живет за счет паразитирования на своих учениках, годами не отрывая задницу от удобного кресла, а сам мотается по всему миру в поисках наследия наших предков, в том числе и забытых методов лечения.

– Вот видишь! – оживилась Лана. – Было бы здорово иметь в друзьях или хотя бы деловых партнерах такого человека! Тогда я за маму бы меньше переживала. И свадьбу мы наконец смогли бы сыграть! А то мое платье невесты скоро моль сожрет!

– Прямо уже и скоро! Всего-то полгода прошло.

– Всего полгода… – Лицо девушки потемнело. – А кажется, будто целая вечность! Сначала это известие о болезни мамули прямо накануне свадьбы, потом – операция, потом… Ярик…

Губы Ланы задрожали, на длинных ресницах повисли слезинки, а в расширившихся на всю радужку зрачках мелькнул страх.

– Ну-ну, прекрати немедленно. – Кирилл сгреб в охапку ссутулившуюся девушку и прижал ее к груди, легонько баюкая. – Все уже кончилось, все позади! Дины нет, и больше не будет! Никогда!

– Никогда… – эхом повторила Лана. – Я знаю, я все понимаю. И там, на Севере, мы с Ленкой боролись до конца, и бояться было некогда… А сейчас… Знаешь, он мне снится иногда.

– Кто?

– Тот, кто завладел душой Квятковской. Я ведь тебе рассказывала – он появился в самый последний момент, словно вытек из Дины, полностью заключив ее в кокон. Лысый, высокий, черты лица совершенны до уродства…

– Да, я помню, ты говорила. Но я думал, что после бесед с психологом все ушло!

– Правильно, ушло. А потом… Особенно в последнее время… Он снится. Или не он, а кто-то похожий. Просто приходит и стоит рядом, рассматривая меня с такой гадливостью, словно я слизняк или медуза… И ненавидит при этом. И ненависть его не дает дышать…

Кирилл почувствовал, как девушку начала бить крупная дрожь.

– Господи, родная моя! – Он еще крепче сжал хрупкие плечи. – Что же ты молчала! Надо было сказать, я бы тебя снова к психологу записал!

– А я утром почти сразу забывала, ты помогал, – слабо улыбнулась Лана. – А сейчас вот почему-то вспомнилось, и так четко… Не знаю, почему.

– Так, все с тобой ясно, мадемуазель Красич, для своих – мадам Витке! Давай-ка мы с тобой наплюем на все наши дела и на недельку смотаемся к теплому морю? Полежим на пляже, послушаем шум волн, отключим телефоны и будем только вдвоем! И поверь, – Кирилл нежно укусил розовую мочку женского ушка, – я сделаю все возможное и невозможное, чтобы в твои сны приходил только я!

– Сделай, – прошептала Лана, уткнувшись в грудь своего мужчины, – пожалуйста!

– Решено! Сегодня после встречи с Шустовым заеду в ближайшую туристическую фирму…

– Витке, ты склеротик!

– В смысле?

– Ты забыл, где и кем работает Ленка Осенева?

– Точно! Она же биг-босс в какой-то турфирме! Отлично! Тогда пусть она подберет нам что-то подходящее, ты уж сама определи, чего тебе хочется. Справишься?

– Легко!

Все правильно. Надо уехать отсюда на неделю, чтобы успокоиться самому и отвлечь Лану. А Матвей пока выкопает все, что запрятано местными следаками там, на Кольском полуострове.

И в зависимости от результатов раскопок можно будет составить план дальнейших действий.

Предупрежден – значит, вооружен.

Глава 37

До сих пор лично пересекаться с Шустовым Кириллу не приходилось, общение шло исключительно посредством Интернета и мобильной связи. Но даже фотографии профессора произвели на Кирилла самое благоприятное впечатление – смотревший с них мужчина лет пятидесяти меньше всего походил на рыхлого книжного червя. Скорее – на поджарого жука-бегунца. Только очень ухоженного и следящего за модой жука.

Хотя вполне могло быть, что снимки Петра Никодимовича Шустова основательно отфотошоплены, а на самом деле он вовсе не такой уж и Индиана Джонс.

Но навстречу слегка опоздавшему Кириллу из-за стола поднялся именно Индиана Джонс. Высоким ростом профессор Шустов не отличался, он был на полголовы ниже рослого собеседника, но в остальном – все как на фото. Крепкий тренированный мужчина лет пятидесяти, темные волосы с обильной проседью стильно подстрижены, лицо не отличается особой красотой, но благодаря ровному загару и цепкому взгляду умных глаз большой крючковатый нос и узкие губы вовсе не портят общего впечатления.

Однако Кирилл давно уже не доверял внешнему облику незнакомых ему людей. С тех пор, как он приобрел способность чувствовать эмоции окружающих, он в случае необходимости «включал» эту способность.

Что сделал и сейчас, увидев приветственно помахавшего ему рукой Шустова. Проблем это доставить не должно было, поскольку в очень дорогом ресторане посетителей, даже несмотря на обеденное время, оказалось не так уж много.

Включил. Привычно отстранился от чувств и эмоций посторонних, сосредоточившись исключительно на возможном партнере по бизнесу.

И… Автоматически нацепив на лицо вежливую улыбку, Кирилл в сопровождении услужливо щебетавшей дамы-администратора двинулся к нужному столику, снова и снова пытаясь настроиться на Шустова.

И у него снова и снова ничего не получалось! Нет, он вовсе не разучился «слышать», чувства и эмоции всех остальных посетителей и работников ресторана сплетались в причудливый водоворот, оставаясь за возведенным блоком.

А там, где сидел глава фонда «Наследие», было пусто. Чувств и эмоций не больше, чем у стола. Или стула.

Бред какой-то! Он что, мертвый, что ли? Мумия? Зомби? Андроид?

Из недр подсознания рванулся активизировавшийся после звонка Кравцова инстинкт самосохранения и со всей дури принялся блямкать в колокола, горланя во весь голос:

– Аларм! Тревога! Вали отсюда, придурок! Немедленно! Плевать, что о тебе подумают, беги!!!

Наверное, начнись этот переполох там, в дверях ресторана, Кирилл так и сделал бы, он давно уже научился прислушиваться к не единожды спасавшему его инстинкту. Но не разворачиваться же в момент, когда тебе уже протянули руку для пожатия.

– Здравствуйте, Кирилл Константинович! Искренне рад нашей встрече!

Инстинкт выл все громче, практически заглушив слова Шустова. Он запинывал вежливость и цивилизованность мужчины, заставляя вздыбливаться почти весь волосяной покров. По спине рванули мурашки, ноги напружинились, готовясь уносить хозяина.

Но рука уже автоматически поднялась, отвечая на рукопожатие.

– Добрый день, Петр Никодимович! Я прошу прощения, но мне надо…

Кирилл запнулся и слегка нахмурился, с недоумением пытаясь вспомнить, что он, собственно, хотел сказать. Прикосновение сухой теплой ладони Шустова, сжавшей его руку с неожиданной силой, на мгновение словно выключило реальность.

А когда включило – все было как обычно. Вот профессор, вот он, они встретились, как и собирались. Шустов смотрит на него с ожидающей улыбкой, он вроде что-то начал говорить, но что?

– Простите, Петр Никодимович, я слегка отвлекся. Так о чем я говорил?

– Собственно, ни о чем. – Шустов отпустил ладонь мужчины и сел на свой стул. – Говорить мы еще не начали, только обменялись любезностями. Я прошу заранее меня извинить за, возможно, неуместный интерес, но позвольте поинтересоваться: и часто у вас такие проблемы возникают?

– Какие проблемы? – удивленно приподнял брови Кирилл, усаживаясь напротив собеседника.

– Проблемы с памятью, вот как сейчас. Вы начали что-то говорить, потом запнулись, вздрогнули и явно смутились.

– Если честно, – Кирилл озадаченно помассировал виски, – со мной впервые такое случилось. Прошу прощения. Сам не знаю, что это. Вероятно, переутомление. Я, кстати, с женой собрался на неделю к морю слетать, отдохнуть.

– Абсолютно правильное решение, – улыбнулся профессор, открывая папку с меню. – Давайте-ка закажем что-нибудь, а потом и пообщаемся. Согласны?

– Да, конечно. И еще раз прошу…

– Ну хватит вам, Кирилл Константинович, пустое это! Вы лучше подскажите, что в этом ресторане лучше заказать? Вы ведь здесь не впервые, насколько я понимаю?

– Это наш с женой любимый ресторан.

Сделав заказ, будущие партнеры по бизнесу приступили к обсуждению возникших вопросов. Шустов отвечал толково, по существу, и перспективы возможного сотрудничества вырисовывались все четче.

Потом принесли закуску, чуть позже – горячее, и разговор о делах на время прервался, уступив место дегустации блюд.

Все было очень вкусным, впрочем, как всегда, но Кириллу почему-то есть совсем расхотелось. Кружилась голова, во рту появилась горечь, щеки, а затем и все лицо начали гореть.

Шустов все внимательнее всматривался в сидящего напротив собеседника и хмурился все сильнее. Потом отложил столовые приборы и обеспокоенно произнес:

– Кирилл Константинович, с вами явно что-то происходит!

– Да, похоже, что я умудрился заболеть, – криво улыбнулся Кирилл. – Причем, судя по молниеносности ухудшения состояния, я подцепил какой-то вирус. Хотя вроде бы гриппа в Москве еще нет.

– Если это вирус, – Шустов недоуменно покачал головой, – то какой-то странный. Я ничего подобного еще не встречал, хотя имел дело, поверьте, с самыми разными, порой забытыми болезнями.

– Н-не понимаю, о чем вы? – сипло проклекотал Кирилл.

– Да вот ваше лицо…

– Что с ним?! – Кирилл вмиг задрожавшими руками принялся ощупывать свое лицо, но ничего не почувствовал – пальцы словно онемели.

– Оно… – Профессор поморщился, пытаясь подобрать слова. – Оно словно воск, к которому поднесли свечу. Деформируется прямо на глазах!

– Господи, нет!! – Кирилл закрыл ладонями лицо, пряча его от любопытных глаз остальных посетителей ресторана, привлеченных его воплем. – Неужели снова… Но этого не может быть… мне обещали!

– Тише, прошу вас. – Шустов успокаивающе сжал предплечье собеседника. – Пойдемте-ка отсюда, на нас уже обращают внимание.

– Да-да, конечно. Мне надо срочно позвонить своему врачу…

– Разумеется, и как можно скорее. – Профессор поманил рукой официанта: – Счет, пожалуйста! И побыстрее!

– Расплатитесь вы, я деньги позже верну. – Кирилл поднялся и, прикрыв пылающее лицо папкой меню, собрался уходить.

– Ну куда же вы? – предплечье, как оказалось, все еще было в плену крепкой ладони Шустова. – Я вас одного никуда не отпущу! В таком состоянии за руль нельзя!

– Но мне надо…

– Вам надо в первую очередь получить срочную медицинскую помощь.

– Клиника, в которой я заканчивал курс реабилитации, недалеко отсюда, я смогу туда добраться сам. Так что еще раз прошу прощения, я вам перезвоню, как только смогу.

– Но мне совсем не сложно отвезти вас туда, куда вы скажете…

– Пустите, мне надо уйти отсюда! – Кирилл сбросил-таки с предплечья руку профессора и почти бегом направился к выходу, прикрывая лицо.

– Да, конечно, уже уходим. – Шустов торопливо положил деньги в папку со счетом и устремился за собеседником, уже достигшим выхода.

Выбежав на улицу – правда, пришлось отдать спасительное меню метрдотелю, Кирилл низко наклонил голову и направился к своей машине. Холодный октябрьский воздух немного остудил пылающее лицо, и с каждой минутой нахождения вне душного пространства ресторана Кириллу становилось все лучше.

Теперь скорее заглянуть в зеркало. То, что описал профессор, очень походило на овеществление его главного страха. Означавшее конец всему: любви, бизнесу, жизни…

Потому что снова жить уродом Кирилл Витке не собирался. Если ему не смог помочь гений медицины, значит, он обречен.

Обречен навсегда остаться в шкуре чудовища.

– Кирилл Константинович, постойте! Вам нельзя за руль!

Странно, но от голоса профессора снова вернулся гул в ушах и полыхнуло лицо. На ослабевших вдруг ногах Кирилл доплелся до своего автомобиля и, пытаясь унять взбесившееся сердце, заглянул в боковое зеркало.

Откуда на него пялилась мерзкая рожа того, уже казалось навсегда забытого урода…

А потом все завертелось с бешеной скоростью, сворачивая пространство и время в гигантскую воронку.

И затягивая в эту воронку его, Кирилла…

Неумолимо. Безнадежно. Навсегда.

Глава 38

– Да, подруга… – Лена Осенева, высокая гибкая брюнетка с глазами оттенка весенней листвы, сочувственно покачала головой, разглядывая скуксившуюся Лану. – Что-то ты совсем расклеилась!

– Ничего подобного, – буркнула девушка, равнодушно листая красочный рекламный буклет. – Это в принципе невозможно.

– Ну да, конечно, ты же у нас суперженщина, Мисс Стальная Воля и Фрейлейн Железные Нервы!

– Осенева, я не могу расклеиться исключительно по одной причине – я не на клею! Все части тела у меня свои, лично выращенные, приклеивать до сих пор ничего, кроме вежливой улыбки, не приходилось! И металлических протезов внутри нет, так что засунь свои инсинуации в мечту многих самцов, обильно закапавших слюной твое жизненное пространство!

– Вот что значит хорошее образование! – восхитилась Лена. – Она даже гадости говорит так куртуазно, что вместо вразумляющего тычка хочется прикрыться веером и конфузливо захихикать.

– А потом все же ткнуть этим веером, – грустно усмехнулась Лана.

– Ланка, да что ж такое-то! – посерьезнела Осенева. – Я тебя не узнаю! Неужели до сих пор отойти не можешь от наших северных приключений?

– Предположим, свихнувшегося Ярика, едва не зарезавшего меня на жертвеннике, сложно назвать банальным словом «приключение»…

– Слушай, Олененок… – подруга передвинула стул поближе к Лане и обняла съежившуюся девушку за плечи. – Колись: что случилось? Да, триллер на Олешином острове основательно потрепал нам нервы и подкорректировал внешность – помнишь, как мы боялись, что придется к пластическим хирургам обращаться, но ведь все обошлось. К тому же эта жуть была вовсе не первой в твоей жизни, ты успешно справлялась с засадами и пострашнее. И меня вытягивала, помнишь? Или твоя хандра связана с чем-то другим? – Осенева нахмурилась, а оттенок весенней зелени потемнел. – Неужели Кирилл?..

– Нет, что ты! Кирюшка – мое счастье, мой самый главный якорь в этой жизни!

– Ну, слава богу! Тогда… Как там моя тезка, а твоя мама? У нее все в порядке?

– Да все у всех в порядке, Ленка, хватит докапываться! Говорю же – устала я, отдохнуть хочу! Ты лучше бы мне посоветовала самое лучшее место для полного релакса, и чтобы людей вокруг поменьше было! Особенно соотечественников!

– С этим все просто – бунгало на Мальдивах, – нетерпеливо отмахнулась Осенева. – И красота фантастическая, и спокойно, и комфортно. Я вам подберу самый классный вариант. А что касаемо «просто устала», не бреши, Красич! Если ты забыла, румынская знахарка тетка Иляна рассмотрела во мне задатки экстрасенса…

– Она в тебе, вообще-то, сначала что-то испугавшее ее рассмотрела, а только потом сказала, что ты нормальная, – улыбнулась Лана.

– Не нормальная, а светлая! – гордо напыжилась подруга. – Свет во мне, понятно? И этот свет сейчас высветил твою скрытую тревогу. Нет, даже не тревогу – страх.

– Сплошные экстрасенсы вокруг, – проворчала Лана. – Мало мне было мужа, которого не обманешь, так теперь и подружка под те же знамена стала. Ну и как прожить бедной хитрой девушке?

– Все, хитрая девушка, хватит финтить, немедленно рассказывай, чего боишься?

– Да глупости все это…

– Красич, после всего, что ты пережила за последние годы, к так называемым глупостям пора бы начать относиться серьезнее. Рассказывай.

– Ну ладно… Помнишь, в самом конце ритуала из Дины как будто призрак вытек?

– Ну да, забудешь такое! Лысый чувак в балахоне, красивый до уродства. Так он исчез сразу после смерти Квятковской.

– А куда исчез, как думаешь?

– Да какая, на фиг, разница? Ветром развеяло за отсутствием места проживания. А почему ты вдруг о нем заговорила?

– Потому что он мне снится в последнее время все чаще и чаще!

– Приплыли… – Лицо Осеневой мгновенно затвердело. – А последнее время – это сколько?

– Точно не скажу, где-то недели две. Или три…

– И что он делает в твоих снах? Говорит что-нибудь?

– Нет, молчит. Только смотрит, но так жутко! Столько ненависти и омерзения в его взгляде!

Лана невольно передернула плечами, вспоминая.

– Мило, – сухо произнесла подруга, поднимаясь, – очень мило.

– Что ж тут милого-то?!

– А то, что ты все это время молчала, дурында!

– Во-первых, о чем тут говорить – подумаешь, сон!

– «Подумаешь, сон!» – передразнила ее Лена, рассерженной кошкой забегав по кабинету. – Подумаешь, сон – это когда один раз приснилось, и все. Тогда это обычный ночной кошмар от переедания на ночь. А если сон повторяется снова и снова, это… это… плохо, в общем. И надо не тягать в себе свой кошмар, а рассказать о нем близким людям. Ты Кириллу-то хотя бы рассказала?

– Ага, – уныло шмыгнула носом Лана, – сегодня.

– Опять сегодня! Только сегодня! Красич, ты реально балда бестолковая!

– Прежде чем наезжать и обзываться, надо было дослушать «во-вторых», – обиженно засопела девушка.

– В каких еще вторых?

– Ну, я же начала с «во-первых», а значит, должно быть и «во-вторых». А ты не дослушала и оседлала своего любимого коня!

– Какого коня?

– Дыдыдынского!

– Не дури мне голову, давай свое «во-вторых»!

– А во-вторых, я только сегодня утром смогла вспомнить свои сны. Раньше я их сразу после пробуждения забывала. А сегодня вспомнила и сегодняшний, и все предыдущие…

– Только сегодня? – Лена снова вернулась в брошенное офисное кресло и хлопнулась в него, машинально завертевшись из стороны в сторону. – Странно, почему именно сегодня?

– Вот и мне странно. И страшно. А вдруг… – Лана судорожно вздохнула и подняла на подругу измученный взгляд. – Вдруг ничего не кончилось, а? И тот лысый вселился в кого-то из нас? В меня, например? Вот и снится…

– Фу ты, ерунда какая! – рассмеялась Осенева, вот только смех был слишком нарочитым. – Ни в тебя, ни в меня, да и ни в кого из присутствовавших в тот момент на острове этот лысый урод не вселился, это точно!

– Как ты можешь быть в этом уверена?

– А мне тетка Иляна рассказала, когда в больницу ко мне перед отлетом домой зашла. Она видела, куда втянуло душу жреца.

– И куда?

– В землю.

– То есть?

– То и есть. Тетка Иляна сказала, что душа закрутилась водоворотом и буквально всосалась в землю. Домой небось отправился, на родимую сторонку. В преисподнюю.

– Точно?

– Абсолютно.

– Тогда почему он мне сниться начал?

– Давай так. Вы сейчас слетаете с Кириллом на Мальдивы, отдохнете, а заодно проверим – на Мальдивах этот урод тоже будет сны пачкать или все же уберется. И если уберется, а по возвращении домой – не вернется, значит, все твои кошмары были действительно вызваны переутомлением. Ну а если гадство продолжится – будем принимать меры.

– И какие?

– Ну, тетку Иляну позовем в гости, она вроде способна определять наличие посторонних душ в человеке.

– Точно! – оживилась Лана. – И как я про нее забыла!

– Потому что балда бестолковая, я же говорила.

– Сама ты балдудень! – облегченно рассмеялась девушка. – Давай-ка лучше своими служебными обязанностями наконец займись и подбери нам с Кирюшкой самый лучший тур на Мальдивы!

– Слушаюсь, моя госпожа! Желание клиента, особенно денежного клиента, – закон для нашей туристической компании! Кстати, а что там у тебя в сумке зудит уже минуты две? Не мобильник ли?

– Ой, точно! – спохватилась Лана, закопошившись в объемной – по моде – торбе. – Я же звонок перед совещанием отключила, поставив на виброрежим, а включить забыла!

– Звание «балда» присваивается пожизненно! – хихикнула Осенева, наблюдая за раскопками подруги. – Хорошо, что звонящий так настойчив, ориентируйся на звук. Интересно, кто это такой терпеливый?

– Скорее всего, Кирюшка, – улыбнулась Лана, поймав наконец трясущийся в падучей телефон. – Он знает, что у меня мобильник вечно на самом дне сумки оказывается, поэтому барабанит до тех пор, пока не найду. Странно, – она всмотрелась в дисплей и нахмурилась, – номер незнакомый. Алло! Да, Милана Мирославовна. Добрый день, Петр Никодимович, – удивленно протянула девушка, но в следующее мгновение лицо ее исказилось от ужаса. – Что?! Куда его отвезли? Немедленно выезжаю!

Она нажала кнопку отбоя и перевела на подругу обезумевший взгляд:

– Кирилл…

– Что с ним?!

– Ему неожиданно стало плохо во время переговоров, он потерял сознание, и его увезли на «Скорой». Вроде в «Склиф»…

– Едем!

Глава 39

– Что значит – нет? – Лана с трудом удерживалась от истерического бабского визга с топаньем ногами и стремлением вцепиться в залитый лаком сноп сена, на котором налипшей мухой торчала крохотная медицинская шапочка. – Мне сказали, что «Скорая» увезла моего мужа сюда!

– Я не знаю, кто вам чего сказал, женщина, – равнодушно прогудела сидевшая в справочной «Склифа» объемная фемина, комплекцией и флегматичностью напоминавшая женскую особь бегемота, – но никакого Кирилла Константиновича Витке в нашу клинику не привозили.

– А вы внимательнее посмотрите!

– Да чего там смотреть, его же не вчера привезти должны были, верно?

– Какое там вчера, максимум час назад!

– Ну вот, а за это время к нам поступили всего восемнадцать человек. И фамилия вашего мужа вовсе не Иванов, так что не заметить я не могла. Ищите в другой больнице, дамочка, и отойдите от окошка, за вами уже очередь скопилась!

– Где у вас приемный покой? – подсознательно Лана удивилась, почему никто не реагирует на фонтанирующие из нее искры сдерживаемой ярости, ведь и в воздухе уже ощутимо запахло предгрозовым озоном.

Но Мадам Пофиг ничего такого явно не ощущала и пререкаться дальше с надоевшей красоткой не собиралась. Она с удовольствием откусила смачный кус пирожка и прочавкала, дублируя рукой объяснение:

– Вон туда по коридору, затем налево.

– Идем, Ленка. – Девушка подхватила стоявшую рядом подругу под локоть и решительно направилась в указанную сторону. – …Пока я из этой коровы беф-строганов не накромсала!

– Да погоди ты! – Осенева попыталась остановить изящную и хрупкую, но весьма целеустремленную торпеду. – Зачем время тратить, давай лучше Кравцова подключим, пусть он по своим каналам узнает, куда отвезли Кирилла!

– Шустов сказал, что сюда! – процедила торпеда, даже не думая останавливаться.

– Наверное, что-то перепутал.

– Я ничего не путал. – Мужской голос, прозвучавший прямо за спиной подруг, заставил их вздрогнуть.

Да что там вздрогнуть – Лана, нервы которой сейчас были оголены, испуганной кошкой подпрыгнула на месте и мгновенно развернулась, выгнув спину и распушив хвост. Большие глаза искрили так, что невысокий мужчина лет пятидесяти невольно отшатнулся и попятился.

Хотя – судя по направлению взгляда его сузившихся глаз – он, похоже, отшатнулся вовсе не от Ланы.

А от пристального взгляда другой пары зеленых глаз, оттенка листвы, а не оливок.

Впрочем, замешательство незнакомца было секундным, в следующее мгновение он виновато улыбнулся и произнес:

– Прошу прощения, дамы, если напугал. Позвольте представиться – Петр Никодимович Шустов…

– Что с Кириллом? – Вздыбленная шерсть возмущенной кошки вернулась в нормальное состояние, а гнев в глазах сменился страхом и волнением. – Расскажите мне, что произошло в ресторане? И где мой муж?!

– Милана Мирославовна, насчет местонахождения Кирилла Константиновича я и сам не в курсе. Врач со «Скорой» сказал мне, что его отвезут сюда, и я, вызвав такси, направился вслед за неотложкой – я отчасти чувствую себя виноватым в случившемся, хотя толком не понимаю, в чем. Я здесь уже минут двадцать, был и в справочной, и в приемном отделении, и даже по этажам пробежался – Кирилла Константиновича здесь действительно нет! Я ничего не понимаю, если честно!

– Вы сначала расскажите мне, что произошло?

– Мы мирно беседовали, обсуждая интересующие нас вопросы, и внезапно состояние господина Витке начало резко ухудшаться. Ему явно не хватало воздуха, лицо покраснело, глаза налились кровью, причем все это имело ураганный характер. Он прервал беседу, резко поднялся и, прикрывая лицо папкой с меню, почти бегом направился к выходу. Я, конечно, за ним – ведь в таком состоянии за руль нельзя! – Шустов протянул было руку, собираясь участливо взять несчастную девушку под локоток, но снова буквально налетел на взгляд высокой брюнетки со стильной короткой стрижкой. Она обняла подругу за плечи, и прикоснуться к Милане Красич теперь не было никакой возможности. – Но когда я выбежал из ресторана, Кирилл Константинович уже лежал на земле без сознания. Я немедленно вызвал «Скорую» – бригада, кстати, прибыла очень быстро – а до приезда врачей сам пытался привести Кирилла Константиновича в чувство.

– А вы что, тоже доктор? – негромко произнесла брюнетка.

– Не совсем, но к целительству отношение имею.

– Ох, Ленка, прости! – Лана попыталась нацепить улыбку вежливости, но быстро забила на это бесперспективное занятие – какие, к черту, вежливые книксены, когда с любимым беда! – Это – Петр Никодимович Шустов, профессор и глава фонда «Наследие», возможный будущий деловой партнер Кирилла. А это – Лена Осенева, моя близкая подруга.

– Елена Сергеевна, – холодно уточнила Лена.

– Рад знакомству, – так же холодно отпасовал Шустов. – В общем, я попытался привести вашего мужа в чувство, но у меня ничего не получилось. А тут и «Скорая» подоспела. А я позвонил вам.

– А откуда у вас номер телефона Ланы? – прищурилась Осенева.

– Когда хочешь заключать серьезный контракт, – вежливо улыбнулся профессор, – обычно собираешь всю информацию о будущих партнерах.

– И даже номера мобильных членов их семьи?

– Нет, только самих партнеров. А Милана Мирославовна, смею напомнить, не только жена Кирилла Константиновича, но и член правления холдинга господина Красича. Я удовлетворил ваше любопытство?

– Пока да.

– Тогда позвольте откланяться. При всей моей симпатии к Кириллу Константиновичу я, к сожалению, больше ничем не могу ему помочь. А дел в Москве запланировано еще много. Я и так задержался…

– Да-да, конечно, – автоматически покивала Лана, уже почти забыв о присутствии Шустова – в голове пылало огнем только одно слово: «Кирилл!». – Спасибо вам.

– Держите меня в курсе, хорошо? Но я уверен, что с вашим мужем будет все в порядке.

И профессор протянул руку для прощального дружеского рукопожатия. Лана, думая о своем, подняла свою…

И пробкой вылетела из «своего», ошарашенно наблюдая за тем, как всегда вежливая, отличавшаяся безукоризненным поведением и знанием всех тонкостей этикета Елена Сергеевна Осенева, глава отдела выездного туризма крупной туристической компании, повела себя, как хабалка с рынка.

Она бесцеремонно перехватила протянутую профессору лапку подруги, цепко зажала добычу в руке и, резко развернувшись, потащила Лану за собой, оставив главу фонда «Наследие» с вытянутой, словно с просьбой о милостыне, рукой.

Девушка шагала быстро, почти бегом, ни разу не оглянувшись.

А вот если бы оглянулась, то ускорила шаг еще сильнее.

Потому что в глубоко посаженных глазах Петра Никодимовича Шустова застыла ледяная ненависть.

Ненависть к предателю, вернее, предательнице своего народа.

Потому что он понял – это и есть та, вторая, о которой упоминал Раал. Носительница Древней крови с отвратительно светлой душой.

Которая может стать серьезной помехой для осуществления их планов.

Собственно, уже стала, помешав физическому контакту с Ланой. Без которого воздействовать на девку не получится.

Она явно обладает ментальной силой своих предков, вон как насторожилась – почувствовала, гадина, угрозу для своей подруженьки!

А значит, ее надо убрать. И как можно скорее.

Глава 40

– Осенева, ты что, темечком обо что-то приложилась? – Способность внятно выражать свои мысли и эмоции вернулась к Лане только на улице, до этого сбившееся комом дыхание не позволяло звукам складываться в слова. – Что за хамские выходки? Мало того, что ты с самого начала разговаривала с нашим возможным партнером абсолютно недопустимым тоном, так к концу ты окончательно превратилась к свихнувшуюся ослицу! Как мне теперь Шустову в глаза смотреть?

– А не надо ему в глаза смотреть, – процедила Лена, даже не думая останавливаться. – И прикасаться к нему не надо. И вообще, держись от него подальше!

– Что за бред ты несешь?! Обидела человека, да еще и гадости за спиной о нем говорит!

– Красич, тебе не кажется, что забота о душевном состоянии этой мумии почему-то волнует тебя сейчас больше, чем судьба Кирилла?

– И вовсе нет! – запальчиво выкрикнула девушка, но потом вдруг растерянно произнесла: – Хотя… слушай, ты права – я вот только что совсем забыла о Кирюшке, меня словно черной волной накрыло! Душной такой волной злости на тебя… Что происходит, Ленка?

– Пока не знаю. – Осенева отпустила наконец руку подруги и закопошилась в сумочке, разыскивая ключи от машины. – Но мне кажется, что твои сны и несчастье с Кириллом как-то связаны. И этот ваш профессор играет во всем эту ключевую роль. Ключевую…

Она внезапно замерла, взгляд тоже словно замерз, а потом в светло-зеленой глубине начал разгораться огонек озарения.

– Лен, ты чего? – Вконец запутавшаяся Лана озадаченно смотрела за застывшую с ключами в руке подругу. – Ты меня пугаешь! Какое отношение лысый урод из моих снов может иметь к болезни Кирилла? И при чем тут Шустов?

– Мы идиотки… – тихо произнесла Осенева. – Мы все идиотки.

– Кто – все? Мы с тобой?

– Ты – в последнюю очередь, а вот мы с теткой Иляной – две лохушки! Две кретинки!! Две дуры!!!

К концу фразы шепот превратился в крик, и немногочисленные прохожие начали оглядываться на двух красоток возле ярко-алого «Пежо». Поссорились девки, что ли? Может, сейчас драться начнут?

Заметив, как какой-то бритый наголо тип, являющий собой классический образчик представителей быдлосектора, подошел поближе и направил на них мобильный телефон, Лана выхватила у подруги ключи и нажала кнопку центрального замка.

«Пыжик» приветственно квакнул и мигнул фарами, радуясь возвращению хозяйки.

– Ты сама поведешь или мне за руль? – поинтересовалась Лана у страдальчески сморщившейся подруги. – Что-то с тобой сегодня не то происходит, Осенева! Может, ты домой поедешь или на службу вернешься, а я займусь поисками Кирилла самостоятельно? Сейчас вот Кравцову позвоню, пусть начинает поиски.

– Дай сюда, – проворчала Лена, забирая ключи. – Поведет она! Куда тебе за руль в таком состоянии!

– Кто бы говорил о состоянии!

– Садись лучше да пристегнуться не забудь. Вот так. А теперь – поехали.

– Но куда?

– Для начала просто выедем с парковки, подальше от некоторых любителей мобильного видео. – Осенева кивнула на все еще не терявшего надежды бритыша, почти прилипшего к лобовому стеклу «Пыжика».

– Осторожнее, задавишь ведь! – вскрикнула Лана, когда передний бампер их автомобиля бесцеремонно ткнул нахала под колени.

– А пусть не наглеет, – мстительно прищурилась Осенева. – И скажет заодно спасибо, что я сдержалась! Мне сейчас очень хочется придушить хоть какую-то мразь!

– Ты точно свихнулась…

– Не обращай внимания, это я на себя злюсь. На свою тупую расслабленность!

– О чем ты?

– Неважно. Я сама разберусь. А ты лучше Кравцову звони.

– Да я набирала уже, у него телефон отключен. – Лана снова затеребила зажатый в ладошке мобильник, который раздраженно повторил то же, что и три минуты назад – отвяньте от господина Кравцова, недоступен он вам и вашему пониманию. – Странно, Матвей всегда старается быть на связи… Бли-и-и-ин, вот дура-то! – Девушка расстроенно притопнула ногой.

– Эй, ты мне сейчас днище пробьешь шпилькой! А насчет дуры – так ты последняя в списке, я же говорила. Что-то вспомнила?

– Ну да! Кирилл мне ведь утром говорил, что Кравцов куда-то улетел. Нет его в Москве, понимаешь?

– Ну и что? Он ведь кого-то вместо себя в таких случаях оставляет рулить службой безопасности, верно?

– Оставляет, – прошептала Лана. – Но я не знаю, кого. Как-то привыкла, что Матвей – наша палочка-выручалочка.

– Тогда позвони этому парню, как его… Ну, который нас спас тогда на Олешином острове!

– Точно, Володя! Володя Свидригайло! – оживилась Лана. – Что-то я торможу сегодня…

– Немудрено.

Лана пролистала записную книжку своего мобильника и нашла номер телефона спасшего их парня.

Владимир Свидригайло был рядовым сотрудником службы безопасности холдинга Мирослава Красича, но после недавних событий Кравцов повысил толкового парня в должности, назначив его начальником тактического отдела.

– Вот, нашла, – облегченно вздохнула Лана. – Алло, Володя? Здравствуйте, это… Ах, узнали? Да, случилось. Кирилл исчез. Вернее, не исчез – он пошел сегодня на встречу с главой фонда «Наследие»… да, с ним. А около часа назад мне позвонил Шустов и сказал, что Кириллу стало плохо, и «Скорая» его увезла в «Склиф». Мы с Леной приехали сюда, но Кирилла здесь нет. Вот так – нет, и все. Найдите его, пожалуйста! Вы же можете связаться с диспетчерской службой «Скорой помощи»? Поняла. Как узнаете, сразу перезвоните мне, хорошо? Все, жду. Так, подруга. – Лана нажала кнопку отбоя и повернулась к водительнице: – Давай-ка остановимся где-нибудь и подождем вестей от Володи. А ты пока объяснишь мне, что происходит.

– Я и сама хотела бы знать, что происходит, – пожала плечами Осенева.

– Не придуривайся, мы ведь уже выяснили в свое время, что актриса из тебя, как из…

– Вот только не надо дурно пахнущих ассоциаций с пулями!

– Не надо – не провоцируй. Колись, что ты вспомнила. Почему ты на тетку Иляну наехала?

– Так не только на нее, я и себя упомянула!

– Насчет нашего с тобой участия в движении «Фемен»? Коллектив дур – это о них.

– Ой, только не упоминай этих сисюндр! Мы с тобой все же полноценные женщины, а там – вопящие сиськи!

– Осенева, стукну!

– Ладно, не шипи. Сейчас найду местечко для парковки, тогда и поговорим. Хотя я считаю, что в твоем состоянии…

– Ты меня, случаем, ни с кем не перепутала? – Лана нагнула к себе зеркало заднего вида и всмотрелась в свое отражение. – Вроде я. И никакой истеричной барышни с батистовым платочком для подтирания обильно текущей с ресниц туши и портянкой для соплей там нет.

– Ты уверена? – опасливо уточнила Лена, аккуратно подруливая к бордюру. – Загляни еще раз, а то мне показалось… Ай! Больно же!

– А я предупреждала. Ленка, ну в самом деле, – посерьезнела Лана, – говори, что ты там придумала. Ты же меня не первый год знаешь, я умею держать удар.

– Умеешь, – тяжело вздохнула Осенева, заглушив двигатель. – Вот только удары эти идут слишком часто, и очень уж они, удары эти, жуткие. И чем дальше, тем…

Она стиснула рулевое колесо с такой силой, что костяшки пальцев буквально выцвели.

– Хватит тянуть кота за хвост, – глухо проговорила Лана. – Я уже поняла, о чем ты.

– Так-таки и поняла? – криво усмехнулась Осенева, невидяще глядя вдаль. – И что ты поняла?

– Что со смертью Квятковской кошмар не закончился. И случай с Кириллом – из этой оперы. Но вот как? Каким образом? Ведь тетка Иляна…

– Она ошиблась. Теперь я в этом уверена.

– В чем она ошиблась? Она же видела, что душа жреца ушла в землю!

– Не в землю. В Ключ.

– Во что?!

– В тот кинжал, которым Яромир…

– Я поняла. – Голос Ланы дрогнул – воспоминание о безжизненном лице брата, равнодушно занесшего над ней нож, до сих пор вызывало душевную боль. – Ты думаешь, что жрец вселился в этот нож? Но почему именно туда? И почему ты называешь его Ключом?

– Потому что кинжал этот – не из нашего мира. Он оттуда, из Гипербореи. И он – Ключ от Врат.

– Но откуда…

– Ланка, я не знаю! – выкрикнула Лена, жахнув руками по рулю. Руль ответил почти таким же воплем. – Я не знаю, откуда мне это известно! Просто вдруг сложился пазл, и все! А Шустов этот…

Трель телефонного звонка прервала их разговор.

О чем Лена Осенева потом очень пожалела…

Глава 41

Лана торопливо нажала кнопку ответа.

– Володя? Ну что? Вы нашли Кирилла? Как это?.. – Возбужденно-оживленное лицо девушки вдруг стремительно начало мертветь. – Этого не может быть! А вы все проверили? А камеры видеонаблюдения возле ресторана, в котором обедал Кирилл? Ваши люди поехали проверять? Нет, я не дома! Я с Леной в ее машине. Не поеду я домой! Я там с ума сойду! Я лучше к вам в офис сейчас приеду, вместе Кирилла искать будем! Владимир! – Голос Ланы хрустнул льдом. – Не забывайте, что я не просто истеричная подруга господина Витке, а член правления холдинга, в котором вы служите! Поэтому вы обязаны выполнять мои приказы! Все, через пятнадцать минут буду! – Она отключила телефон и повернулась к сочувственно смотревшей на нее Лене: – Отвези меня в наш головной офис, если тебе не трудно.

– Ланка, ты говори, да не заговаривайся, – тихо произнесла Осенева, поворачивая ключ зажигания. – Или ты еще из образа начальницы не выпала?

– Ты о чем? – Лана устало прислонилась виском к боковому стеклу.

– Что значит – если тебе не трудно? Ты сейчас с кем разговариваешь? С малознакомой дамочкой, случайно согласившейся тебя подвезти, или все же с подругой? Я тебя не только отвезу, я с тобой там останусь, вместе Кирилла искать будем! Я правильно поняла – его нет ни в одной больнице?

– Да, правильно, – еле слышно прошептала Лана, а затем буквально взвыла: – Нет, не правильно! Все неправильно! Так не должно быть, это нечестно! Кирилл!!

Сил сдерживаться больше не было, отчаяние, горьким комом вставшее в горле, выплеснулось потоком слез.

Лена покрепче сжала рулевое колесо и, сама с трудом сдерживая слезы, молча повела машину к офису холдинга Мирослава Красича. Она знала, чувствовала – сейчас подругу лучше не трогать, не кудахтать идиотское: «Ну, успокойся, не плачь, все будет хорошо!»

Во-первых, уверенности в том, что все действительно будет хорошо, нет. А во-вторых, Лане лучше выплакаться сейчас, когда ее никто, кроме близкой подруги, не видит. Потому что там, в офисе, Милана Мирославовна Красич должна помогать в поисках, а не заставлять сотрудников службы безопасности суетиться вокруг расхныкавшейся начальницы, подсовывая ей валерьянку и воду.

Да и самой подумать пока надо. Решить, что дальше делать. Лена была абсолютно уверена – Шустов имеет непосредственное отношение к исчезновению Кирилла. А еще – к темным силам гиперборейских жрецов. Какое – девушка определить не успела, слишком мало времени было на общение. Но темную, душную ауру она уловила. И действовала там, в больнице, интуитивно, чувствуя только одно – этот темный человек ни в коем случае не должен прикасаться к Лане!

А там, во время встречи с Кириллом, Шустов как минимум пожал ему руку…

Да, но как Кирилл, за сто метров определяющий чувства, эмоции и намерения человека, не сумел распознать окружившее Шустова ЗЛО? Может, и ни при чем профессор? А она, Лена, просто невзлюбила этого типа, как это бывает иногда – безо всякой причины, на уровне подсознания?

Ладно, надо немного подождать, записи с камер видеонаблюдения многое прояснят. Как минимум – верна ли версия профессора о случившемся? А еще там должны быть зафиксированы номера машины «Скорой помощи», забравшей Кирилла от ресторана. А заодно…

– Ленка, ау! – Собственно, даже не оклик подруги, а весьма ощутимый толчок в плечо выдернул девушку из полыньи рассуждений. – Ты сейчас нужный поворот пропустишь, перестраивайся! О чем так задумалась, что едва не увезла нас в неизвестном направлении?

– Все о том же, – нахмурилась Лена, пытаясь перестроиться в почти сплошном потоке машин. – О делах наших скорбных. Вернее, не скорбных, а сложных.

– Да ладно, не маши на меня веером, я уже в норме, – грустно улыбнулась Лана – она действительно выглядела собранной и уверенной, о недавней истерике напоминали разве что слегка припухшие веки. – А вот ты, судя по всему, не очень.

– Очень-очень! – процедила Лена, ловко подрезав возмущенно взвывший клаксоном серебристый «Мерседес» – что себе позволяет эта курица в похожей на алое яйцо машинешке?! – Говорю же – задумалась. Надеюсь, к моменту нашего появления в офисе записи с камер видеонаблюдения уже будут там. И по номерам «Скорой»…

И снова трель мобильного телефона бесцеремонно влезла в разговор. Только на этот раз голосил мобильник Осеневой. Конечно же, из сумки. А сумка обиженно сжалась в самом дальнем от водительского кресла углу заднего сиденья.

– И кому там неймется? – проворчала Лена. – Не буду брать трубу, если очень надо – сами перезвонят.

Но мобильник заткнуться не пожелал, продолжая выносить мозг надсадным криком Григория Лепса, призывавшего «думать, прежде чем утратить все надежды». Песня сама по себе хорошая, позитивная, вот только голос этот лучше слушать в большом концертном зале, но никак не в замкнутом пространстве маленького автомобильного салона. Одну и ту же фразу. Пятнадцать раз подряд…

– Ленка, да возьми ты эту проклятую трубу! – не выдержала Лана, чья нервная система сегодня была особенно нервной.

– Ты же видишь – не могу! – раздраженно огрызнулась Осенева, едва не задев бампер идущей впереди машины. – А вот если ты подашь мне телефон – отвечу.

– Сатрап, – буркнула Лана, с трудом дотянувшись до подружкиной сумки. – Вернее, сатрапша. Или сатрапиха? В общем, гнусная личность, использующая рабский труд. Мало мне было раскопок в своей сумке, так теперь и чужой хлам трясти! На вот, держи. – Она протянула подруге все еще уверенный в том, что «жизнь заходит в берега», телефон. – И кстати, откуда у тебя в сумке мужская туалетная вода, а? Да еще самая модная сейчас у всяких там метросексуалов? Я чего-то не знаю? Ой, а покраснела как! Осенева, неужели?..

– Лана, мне кажется, сейчас не время обсуждать мою личную жизнь, – сухо обронила Лена, щеки которой действительно мгновенно полыхнули. – Потом поговорим, ладно? – Она остановилась у шлагбаума, ведущего на собственную стоянку холдинга, и успокоила наконец бьющийся в падучей телефон: – Да, слушаю! Да, Елена Сергеевна Осенева. Дом в деревне Малышево? Да, у меня там дача… Что?!! – Лена опустила руку с телефоном и растерянно посмотрела на подругу: – Ланка, у меня, кажется, дача сгорела…

– Как?!

– Не знаю, это местный участковый звонит…

– Так поезжай скорее, может, ошибка какая?

– А как же ты?

– А я уже на месте, вон Володя вышел, встречает. Так что со мной все будет в порядке. Мы найдем Кирюшку, я знаю! К тому же ты помочь можешь только дружеской поддержкой, – улыбнулась Лана. – Но и это немало!

– Ну почему, я и советом помочь могу…

– Какой сейчас из тебя советчик! Езжай давай, и будь на связи!

– Я быстренько, а потом сразу к тебе!

– Ну, быстренько не получится, – усмехнулась Лана, открывая дверцу «Пыжика». – Твое Малышево в сорока минутах езды от Кольцевой, а до Кольцевой еще добраться надо. И не вздумай лететь, как ведьма на помеле, у твоей машины вертикального взлета, в отличие от ведьминого помела, нет. Думаю, пока ты будешь разбираться со своей фазендой, Кирилл уже найдется! Надеюсь, что твой участковый ошибся и дача твоя цела. Все, дуй!

– А может…

– Я сказала – дуй на дачу! Я тебе позвоню. Привет, Володя! Есть новости?

Лана захлопнула за собой дверцу, и ответа Владимира Осенева уже не расслышала. Но, судя по хмурому виду, новостей пока не было. Во всяком случае, позитивных.

Ну что за день такой! Все рушится, проблема за проблемой! А о том, что ее любимая дача, кредит за которую выплачивать еще пять лет, сгорела дотла, и думать не хотелось! Она ведь только в прошлом году купила этот славный, такой уютный, такой сказочный дом, похожий на терем!

И весь деревянный…

Так что если полыхнет – действительно только угольки останутся! Хотя нет, она же по настоянию пожарного инспектора покрыла дерево специальной пропиткой, производители которой гарантировали, что по возгораемости дерево после обработки их продукцией станет похожим на камень!

Господи, Осенева, и не стыдно тебе! Вот о чем ты сейчас думаешь? У подруги беда, по сравнению с которой твоя дача – ерунда ерундовская! Дача – это всего лишь деньги, а любимый мужчина – это…

Сердце девушки невольно сжалось, так всегда было с того момента, как у них с Яромиром… Нет, пока ничего нет, все только начинается, но от этого начала хочется летать!

Свинота ты все-таки, Осенева! Опять о своем! А Ярик, между прочим, брат твоей подруги, и он относится к Кириллу, как к родному! А ты…

А она его любит.

Лена свернула с федеральной трассы возле указателя «Малышево, 5 км», и все 5 км до рези в глазах всматривалась в сторону, где находилась деревня, боясь увидеть дым.

Но никакого дыма не было. Даже когда алый «пыжик» въехал в саму деревню.

Вокруг было тихо и спокойно – картошка выкопана, урожай собран и переработан, дачники давно разъехались, и местные наслаждались отдыхом. Относительным отдыхом, конечно, в деревне сложа руки не посидишь. Во всяком случае, тем, у кого живности во дворе хватает: корова, свиньи, козы, кролики, куры – у кого кто.

Но если, не дай бог, у кого-то из соседей беда случается – а пожар одна из самых страшных бед для села, ведь огонь может на соседние дома перекинуться, – все бросают свои дела и бегут на помощь. И потом еще долго не расходятся, обсуждая случившееся.

А сейчас улица, по которой ехала Лена и на которой стоял ее дом, была пуста. Странно, ведь к девушке в деревне относились с симпатией, она никогда не чинилась, всегда здоровалась, из города соседским старушкам гостинцы привозила. Не могли местные остаться безучастными к ее беде, случись эта беда на самом деле.

А значит, все в порядке, и этот участковый что-то напутал.

Но проверить все же надо – мало ли что?

Лана подъехала к высокому глухому забору из плотно пригнанных досок, окружавшему ее владения.

И сразу заметила приоткрытую калитку. А ведь она всегда запирала ее, уезжая!

Значит, что-то все-таки случилось.

Лена торопливо выбралась из машины, оставив ключ зажигания в замке – мало ли что, а вдруг в темпе убегать придется, и не хотелось бы, как любят показывать в триллерах, трясущимися руками тыкать ключ, не попадая снова и снова. И теряя драгоценное время.

Вламываться во двор с дурным криком «А ну, выходь, супостат, щас я тя на вилы подыму!» девушка не стала. Как минимум не было вил. И вообще, осторожность еще никому не вредила.

Поэтому во двор Лена вошла абсолютно бесшумно, буквально впорхнула. Но это не помогло…

Шорох за спиной, на лицо опускается вонючая тряпка и – темнота…

Глава 42

Из мрака снова и снова выхлестывали длинные склизкие щупальца. Они жадно тянулись к Лене, опутывая ее по рукам и ногам, сжимая шею, перекрывая дыхание. Но девушка не сдавалась, она билась в мерзких путах из последних сил, она брыкалась, она даже пару раз укусила скользкую гадость. Правда, сквозь пелену душного черного тумана, сковавшего ее сознание, Лена отстраненно отметила – а щупальце вовсе не скользкое и не холодное, он теплое и слегка волосатое. И воет от боли весьма членораздельно:

– Ах ты, сука! Тварь!

– Прекрати, – злобно процедил мрак, – подумаешь, укусили его! Внимательнее быть надо!

– Так она же в отключке! Она вообще сопротивляться не должна! У, гадюка кусучая!

– Сергей, даже не вздумай! На ее теле не должно остаться следов побоев, иначе наша версия рассыплется!

– А ничего так тельце-то а? Может, употребим по-быстрому? Посмотри, какая она секси!

– Сергей, тебе баб мало?

– Баб, как и денег, мало не бывает, Петр Никодимович, вы же знаете! Я быстренько!

– Нет! У нас мало времени!

– Это просто издевательство над нормальным мужиком – заставить раздеть роскошную красотку догола и не дать воспользоваться ситуацией!

Щупальца снова выхлестнули из мрака и заелозили по телу. Только теперь щупальца интересовали вовсе не руки. И не ноги. Вернее, не совсем ноги, а…

Инстинкт самосохранения, пытавшийся отдышаться после предыдущей схватки с мраком, устало выругался и снова рванул на поле боя.

И Лена снова начала брыкаться, вертеться, лягаться, отбивая атаки мрака.

– Сергей, я кому сказал! Ты совсем рехнулся, что ли? А ну, слезь с нее! Иначе…

– Да понял, понял… – И щупальца оставили тело девушки в покое. – Петр Никодимович, мне кажется, надо ей еще транквилизатор вколоть, она слишком активна!

– В этом ты прав. Возьми у меня в саквояже ампулу и наполни шприц.

– Только колоть вы будете, хорошо? Я в вену все равно не попаду.

– Хорошо. А ты пока этого красавчика поестественнее уложи.

Потом в руку впился весьма крупный комар, и мрак снова плотно захлопнул створки реальности.

Так плотно, что выбраться изнутри самостоятельно Лена не могла. Даже когда сам мрак начал рассеиваться, медленно возвращая способность слышать и соображать. Но открыть глаза, а уж тем более вернуть способность управлять своим телом не получалось.

От малейшей попытки внутри черепа словно бомба взрывалась, заставляя девушку стонать от боли. А еще – мутило все сильнее и сильнее, сил справляться с тошнотой больше не было, собственно, их, сил, вообще не было.

Поэтому и сопротивляться ураганной атаке дурноты Лена не смогла. Гортань словно огнем обожгло, и едкая горечь фонтаном выплеснулась наружу, мгновенно забив нос.

– Во нажралась, а? – гыгыкнул хриплый мужской голос где-то рядом. – От волнения, видать, не каждый день ведь любовника убиваешь! Да еще так!

– Сироткин, ты не умничай, – устало произнес другой голос. – Ты ее лучше на бок поверни, а то ведь захлебнется рвотными массами. И лицо вытри.

– Чем я его вытру?

– Портянкой! Сироткин, не тупи! Тебе постельного белья мало?

– Так жалко ведь, вон оно какое красивое!

– Что, решил себе после обыска забрать?

– А че, ей ведь оно не понадобится! В лагерь со своим нельзя!

– А вдруг ее отпустят? Девка явно из богатеньких, наймет себе наилучшего адвоката, друзья помогут, любовники опять же – и вывернется красотуля!

– Не, не вывернется. – Голос неизвестного Сироткина приблизился вплотную, Лену довольно бесцеремонно, словно мешок с картошкой, повернули на бок, а потом по лицу заскользила ее шелковая простыня. – Во-первых, любовника своего богатенького она порешила, а во-вторых, самые влиятельные из ее друзей теперь, насколько мне известно, перешли в разряд врагов.

Господи, что происходит? Кто эти люди? Что за чушь они несут? Где она вообще находится?!

Так, хватит валяться бесполезным, а главное, бессловесным бревном, пора выползти в реальность и разобраться, что там, в реальности, происходит? Мир что, сошел с ума?

Но тело, слабое человеческое тело, подчиняться силе воли и разуму отказывалось. Оно еще не отошло от ударной дозы транквилизаторов, оно требовало покоя, покоя и еще раз покоя. Хотя бы на часок. А лучше на два.

Что?! Валяться вот такой вот чуркой и слушать бред незнакомцев?! Что она убила какого-то любовника и что друзей у нее нет?!

Все наоборот – у нее нет любовника (Яромир – совсем другое, их отношения так далеко пока не зашли), и никого она не убивала. А вот друзья есть. Самые верные, самые лучшие, самые преданные. И первая среди них – Лана. Проверенная не одной бедой! Так что надо собрать силу воли в могучий кулак и вмазать этим кулаком по постыдной слабости!

Лена поскребла по сусекам… хотя нет, для нее с детства осталось загадкой, что это за место такое – сусеки? Поэтому скребла она по самым дальним, самым редко посещаемым закоулками своего организма, призывая на помощь всех, кто там отсиживался за ненадобностью.

И они откликнулись. И пришли на помощь, стекаясь в единое целое. Но могучего кулака так и не получилось.

Маленький вылепился кулачок, прямо скажем. Хлипкий такой, девичий. Но другого пока нет, так что будем драться тем, что имеется в наличии.

И Лена вмазала…

Слабость издевательски расхохоталась, ежась, как от щекотки. И хохот ее был таким заливистым, таким всеобъемлющим, что слабость на какое-то время утратила контроль над происходящим.

И Лене удалось-таки открыть глаза! И через пару мгновений в ужасе захлопнуть их, не в силах осознать увиденное.

Ну на самом деле: как можно осознать наличие в ее спальне толпы мужиков? Ну пусть не толпы – их, мужиков, набралось штуки четыре. А в дверях виднелись любопытные лица соседей по даче, местных бабулек числом две штуки. Баба Шура и баба Катя. Из тех, кому Лена гостинцы из города возила.

И которые называли девушку не иначе как внученькой. И относились к ней соответственно – пирожками баловали, за двором с удовольствием присматривали, на чай приглашали.

Но сейчас в глазах бабы Шуры и бабы Кати ничего, кроме гадливого любопытства и страха, не было.

А незнакомцы мужеского пола вели себя странно. Один из них, в резиновых хирургических перчатках, в данный момент ползал на карачках по полу, выискивая там что-то невидимое. Все плоские поверхности спальни были засыпаны черным порошком, два других типа шарили сейчас в шкафу, бесцеремонно выбрасывая оттуда вещи хозяйки. Четвертый сидел за столом, что-то записывая.

Если отвлечься от того, что все это происходило у нее на даче, то в целом картина напоминала обыск. Как его показывают в многочисленных криминальных сериалах.

Но это еще больше напоминало бред. Обыск? У нее?! Причем эти типы нагло ворвались в ее дом, шарят здесь, даже и не подумав разбудить хозяйку. Или хотя бы привести ее в чувство! Ведь для проведения этого самого обыска надо предъявить ордер!

От возмущения нажравшаяся до икоты слабость лопнула, уступая место целительной злости.

Лена снова открыла глаза, приподняла себя над кроватью и, опираясь локтем на подушку, хрипло произнесла:

– Что здесь происходит? Кто вы такие и почему вломились в мой дом без разрешения?

– О, очнулась! – усмехнулся тот, что сидел за столом. – Наконец-то! Мы уж думали, что тебя придется в вытрезвитель вместо СИЗО везти. Это же надо – так напиться! Хотя понять можно – не каждый день любовника свиньям скармливаешь! Вот сколько служу, столько и поражаюсь – до чего же вы, бабы, жестокие! Мужик решил ее бросить, стыдно перед женой стало или надоела телка, а она его похитила и убила! А тело – хрюшкам! Откуда знаешь, что свиньи почище собак могут человека схрумкать? Небось в кино подсмотрела?

– Вот ить страсти какие! – не удержалась баба Шура. – И чего теперь Степке-то делать? Куда энтих свиней денешь?

– Все туда же! – хмыкнул сидевший за столом. – На мясокомбинат или на рынок.

– Дак они ить человечину жрали!

– И что? На качестве мяса это вряд ли отразится, тем более что много они сожрать не успели, хотя обгрызли серьезно – тело опознали только по остаткам одежды и перстню на уцелевший кисти руки. Что ж вы так, дамочка? – Он повернулся к все больше впадавшей в ступор Лене. – Надо было одежку и перстенек снять, тем более что перстенек дорогой, с черными и белыми бриллиантами!

– Да погодите вы! – заорала Лена, пытаясь вскочить с кровати, но тут же упала обратно. – Я ничего не понимаю! О чем вы вообще? Какие свиньи, какое убийство, кого убили?

– Как это кого? Ты убила своего любовника, Кирилла Витке.

– Что?!

Глава 43

Это было уже слишком. Даже для отдохнувшего, выспавшегося, здорового душой и телом человека.

А что уж говорить об измученной девушке! Которая еще вчера утром, правда, была именно таким человеком – отдохнувшей, выспавшейся, здоровой душой и телом…

Но за сутки произошло слишком много всего. Слишком. А пробуждение вообще швырнуло Елену Осеневу в трясину абсурда. Из центра которой хихикало, глумливо кривляясь, безумие…

Но разум не хотел туда, в центр. И тонуть не хотел. Поэтому принял единственно верное решение – катапультироваться в отключку. И просидеть там как можно дольше, пока взбесившаяся реальность не одумается и не вернет все на свои места.

Лена не знала, сколько времени они с разумом отсиживались в спасительной отключке. Ей показалось – целую вечность. Черную, непроницаемую вечность, в которой раньше девушка взвыла бы от тоски и безделья.

Но сейчас ей не хотелось возвращаться в реальность. Ну вот ни капельки. Потому что она знала, нет – чувствовала: там еще штормит. И не просто штормит, ситуация становится все гаже, все безнадежнее. И чем дольше Лена будет трусливо прятаться, тем серьезнее влипнет.

И однажды сознание все же согласилось с доводами хозяйки и рискнуло включиться.

Но открывать глаза и сообщать миру о своем возвращении Лена не спешила. Сначала надо прислушаться, а потом, в зависимости от результатов сканирования окружающего пространства, можно будет и присмотреться.

Прислушалась. Мерное пиканье, легкое гудение, откуда-то доносятся приглушенные голоса, вот что-то со звоном уронили, женский голос возмущенно разорался – смесь звуков больше всего напоминала больницу. Обычную, муниципальную. Лене приходилось лежать и в такой – аппендицит вырезали, и в элитной коммерческой – ее туда Кирилл привез, когда Лена умирала от укуса ядовитого паука.

Кирилл… Это имя мгновенно взорвалось в душе бесконечной болью. А из все еще плотно прикрытых глаз выкатились слезинки.

Господи, неужели то, что она услышала прежде, чем потерять сознание, – правда?! И Кирилла действительно убили, а тело… Нет, даже вспоминать не хочется! Бедная Ланочка, за что это ей?! За что?!!

Лена всегда отдыхала душой, когда видела подругу и ее мужчину вместе. Удивительно красивая, гармоничная пара бесконечно любящих друг друга людей. Их отношения были такими нежными, такими трепетными и в то же время страстными, чувственными. Они были для Лены примером, опорой, надеждой.

Примером того, что настоящая любовь существует. Опорой в мире продажных чувств и низменной похоти. Надеждой на то, что и у них с Яромиром тоже все будет так…

Лана и Кирилл стали для Лены семьей. Ее родители жили в небольшом городке Краснодарского края, в гостях у дочери бывали редко – у них был свой дом, хозяйство, огород, и сама Лена навещала родных не так чтобы часто. Скучно ей было там, к тому же мама старалась за короткий период гостевания дочери откормить ее хорошенько, чтобы не «бренчала костями, чисто скелетина!». А отказаться от вкуснющих пышных пирогов, ватрушек, плюшек и другой маминой выпечки Лена не могла – от них никто не мог отказаться.

И после возвращения в Москву приходилось в два раза чаще посещать бассейн и тренажерный зал.

Братьев и сестер у Лены не было, и Лана с Кириллом стали ими. Сестрой и братом. И вот брата убили, а сестра сейчас выгорает изнутри от боли…

А она, Лена, тупо валяется в кровати, заняв принципиальную, смелую и решительную позицию страуса!

Эгоистка!

Что? Вы хотите напомнить мне кретинский бред насчет того, что это я убила Кирюшку? Это настолько бредово, что не должно было продержаться и часа! Следствие давно уже во всем разобралось, и за решетку отправился тот, кто в действительности виноват.

То есть Петр Никодимович Шустов.

Так что надо побыстрее очухиваться и поспешить на помощь подруге.

А не лежать тут и не хлюпать носом, вспоминая Кирилла.

Лена хлюпнула еще пару раз и открыла глаза.

Все правильно, она в больнице. В муниципальной – стены выкрашены в жизнеутверждающий цвет детской диареи, на полу – дешевый линолеум, кровать, на которой лежала девушка, времен торжества развитого социализма. Правда, аппаратура, подключенная к пациентке, вполне современная.

Зато палата одноместная. Вернее, тут стоят две койки, но на второй никого нет, она вообще не застелена и радует глаз металлической пружиной.

Наверное, Лана побеспокоилась. Перевести в другую клинику по какой-то причине не получилось, так она хотя бы покой подруге постаралась обеспечить.

Хорошая моя!

Но главное – с нее, Лены, сняли чудовищные обвинения, иначе лежать ей не в обычной, а в тюремной больнице. С решетками на окнах. А здесь окна обычные, со старыми обшарпанными рамами.

В общем, есть чему радоваться. Вот только радоваться не хотелось. Совсем. Ведь Кирилла убрали не просто так, и ее, Лену, пытались подставить тоже не из любви к искусству делания гадостей.

Шустову нужна Лана. Почему именно она – сейчас не суть важно. Главное – уберечь подругу от этой мрази. Еще и Сергей какой-то имелся в наличии – Лена помнила все, что происходило во время ее первой насильственной отключки.

И если о Шустове все знали – как минимум Лана, они ведь говорили с подругой об этом, то неизвестный Сергей для остальных оставался невидимкой.

А значит, надо как можно быстрее сообщить о нем подруге. И следствию.

Господи, прошу тебя, сделай так, чтобы Шустову не удалось вплотную подобраться к Лане! Чтобы он не смог прикоснуться к ней! Пожалуйста!

Лана попыталась приподняться, в любое мгновение ожидая, что привыкшая лидировать слабость снова швырнет ее на койку. Но тело оказалось на удивление послушным, и тошнота больше не подкатывала к горлу, и энергия внутри кипела, требуя выхода, действий, расплаты.

Расплаты по счетам со всей нечистью.

Кстати, не мешало бы тетку Иляну вызвать из Румынии, ее помощь очень пригодится.

В общем, первое, что сейчас было необходимо Лане, – телефон. Ее мобильник. На тумбочке ничего такого не было. На ней, если честно, вообще ничего не было, кроме депрессивной металлической кружки оттенка старой жабы. Ни соков, ни фруктов – ничего того, что обычно притаскивают в больницу пациентам друзья и родственники.

Впрочем, ничего удивительного – она ведь только что пришла в себя, какие могли быть соки и фрукты! Небось кормили через трубку, вон как горло дерет – глотать больно.

Но если кормили, если поили, то и…

Лана принюхалась и покраснела. Одновременно от смущения и злости – санитарки здесь все-таки неряхи, могли бы и сразу судно вынести!

Небось решили, что, раз пациентка все равно бревно бревном, так и нечего особо утруждаться.

Так, пора явить себя миру и навести в этом мире порядок! А заодно и телефон поискать или попросить.

Лена собралась для начала пошарить в своей тумбочке, а потом уже, если телефона там нет, звать младший медперсонал. Она даже приподнялась в кровати, и корпус развернула к тумбочке, и руки протянула…

А вот с последним действием вышла засада. Руки не протягивались. Вернее, рука. Левая.

Пристегнутая наручниками к кровати…

Глава 44

От неожиданности (а может, от боли – слишком резко дернула руку) Лена вскрикнула, причем достаточно громко. Во всяком случае, ее услышали.

Дверь палаты со скрипом приоткрылась, и в проеме появилась сонная физиономия полицая. Ну, хорошо, хорошо – полицейского, хотя генетически хочется называть именно так.

В общем, страж порядка нарисовался. Довольно молодой, довольно тощий – интересно, кто за него физподготовку сдает? – несколько неадекватный.

Так, во всяком случае, показалось Лене. Потому что охранник, увидев, что девушка на него смотрит вполне осознанно, икнул, побледнел и, пятясь назад, фальцетом заверещал:

– Люся! Люся!! Люся-а-а-а!!

Послышался торопливый топот, сопровождаемый возмущенным:

– Ты чего разорался, Игорек? С ума сошел? Это ведь больница, а не стадион!

– Так это… – смущенно пробормотал Игорек, уши которого приобрели пролетарский цвет кумача. – Она очнулась.

– Кто?

– Ну эта, маньячка.

– И чего? Испугался, что ли? – насмешливо фыркнула появившаяся в дверях медсестра – женщина лет тридцати пяти с выжженными добела прядями, кокетливо выбивавшимися из-под медицинской шапочки. – Тоже мне, полицейский! Она же наручниками пристегнута, не кинется, не бойся!

– И ничего я не боюсь, – еще больше смутился парень, присоединив к кумачовым ушам и щеки. – Просто она больше недели была бревно бревном, а тут – вытаращилась и смотрит! А доктор ведь говорил, что кома может тянуться и месяц, и два.

– Эй, ты, Буратино недоструганный, – холодно процедила Лена, едва удерживаясь от истеричного «Кома? Больше недели?!». – Насчет бревен я бы на твоем месте помолчала, нехорошо упоминать предков всуе.

– Ч-чего? – Доблестный страж порядка непроизвольно спрятался за широкую спину медсестры. И оттуда храбро тявкнул: – А ты… ты вообще заткнись! Маньячка! По тебе психушка плачет!

– Так, мальчик, выйди вон, – брезгливо поморщилась Лена. – И доложи своему начальству, что я очнулась и требую объяснить, что происходит?!

– А то ты не знаешь, – хмыкнула медсестра. – Гадина ты все-таки редкая! Такого мужика угробила! Я фотку в газетах видела – красавец! И жена его тоже очень даже ничего. А ты! Подруга называется! Гиена ты подлая, а не подруга!

– В каких газетах, о чем вы? Я не убивала Кирилла! Это какой-то бред! – Лена чувствовала, как внутри закипает ярость. Ярость против вселенской тупости окружающих. – Дайте мне телефон, я хочу поговорить с Ланой! Ее надо предупредить! Она в опасности!

– Она была в опасности, когда с тобой дружила. – Медсестра поджала губы и вышла из палаты, бросив напоследок: – Гадина!

Минут через пять пришел врач – довольно толстый одышливый мужчина лет пятидесяти. Он осмотрел Лену, абсолютно не реагируя на ее вопросы и возмущение, словно перед ним была не живая женщина, а учебный манекен.

Врач уже закончил осмотр и отдавал медсестре какие-то малопонятные Лене распоряжения, когда в палату вошел тот самый тип, что во время обыска занимался писаниной.

– Ну наконец-то! – радостно воскликнул он, увидев пунцовую от возмущения Лену. – Вот и наша обвиняемая очнулась! Теперь можно готовить дело к передаче в суд. Вот вам повезло, Осенева. – Он прицокнул языком, усиливая впечатление от своего фиглярства. – Другие в СИЗО месяцами сидят, пока суда дождутся, а вы с корабля и прямо на бал! Из больнички – по этапу! Красота! Кстати, доктор, – обернулся он к флегматично сложившему руки на объемном животе эскулапу, – а как долго еще наша красотуля проведет в вашем богоугодном заведении?

– У нас – не менее недели, но, насколько мне известно, ей еще предстоит психолого-психиатрическая экпертиза?

– А мы ее тут, у вас, и проведем, – оживленно потер руки так и не представившийся тип. – Пригласим специалистов из соответствующего учреждения, они придут в эту чудную палату и решат, насколько вменяемая наша обвиняемая. О, стих получился! – гыгыкнул он.

– Послушайте, как вас там… – процедила Лена, с ненавистью глядя на веселящегося кретина.

– Меня? Меня – Анатолий Владимирович, я веду, вернее, вел, ваше дело. Осталось дождаться результатов экспертизы, и можно будет отдать всю эту красоту прокурору. И сверлить дырки под новые звездочки на погонах! Думаю, за успешное раскрытие такого громкого дела мне сразу майора дадут!

– Под зад коленом вам дадут, Анатолий Владимирович, – уточнила Лена, усаживаясь поудобнее (насколько это было возможно сделать на кровати, да еще и с прикованной рукой).

– Это за что же, позвольте поинтересоваться? – Следователь поставил стул напротив девушки и, жестом попросив доктора и медсестру выйти, уселся, положив принесенную папку на колени.

– За безобразное ведение следствия. За попытку свалить чужую вину на невиновного человека.

– А невиновный человек, как я понимаю, вы, Елена Сергеевна?

– Разумеется! Это же надо – додуматься до такой чудовищной версии! Я – любовница Кирилла! Абсурд! Мне изначально непонятно, почему вы вообще ухватились за этот бред, когда у вас перед носом был истинный виновник случившегося!

– И кто же?

– Петр Никодимович Шустов, человек, после разговора с которым Кириллу и стало плохо! С ним, а не со мной Кирилл встречался в тот день! Я была с Ланой в момент, когда все случилось!

– Потому что вы очень хитрая и умная девушка! Вы все предусмотрели, в том числе и железное алиби. Само собой, вас лично на месте преступления не было, там орудовали ваши сообщники.

– Какие еще сообщники?

– А к этому вопросу мы вернемся чуть позже. А пока я хочу показать вам одну очень интересную фотографию, которую наши технические специалисты смогли восстановить из уничтоженного вами файла. Из вашего же ноутбука. Кстати, ваша подруга только после того, как увидела этот снимок, перестала вас защищать. А то ведь тоже не верила, наивная!

Следователь открыл папку, покопался в стопке лежавших там бумаг и вытащил глянцево блеснувшее фото. Полюбовался на него, словно на картину Рафаэля, а затем протянул снимок Лене.

Рука девушки предательски затряслась, что не осталось незамеченным Анатолием Владимировичем. Он понимающе хмыкнул и откинулся на спинку стула, предвкушая реакцию этой маньячки.

Она должна была побледнеть, закусить губу, забегать глазками – ну как это обычно бывает при разоблачении.

Но эта девица повела себя совсем неправильно. Сначала, конечно, вздрогнула, но потом приблизила снимок к лицу, всмотрелась и насмешливо приподняла бровь:

– И ЭТОМУ Лана поверила? Это же явная инсценировка!

– Ничего себе инсценировка – вы и Кирилл Витке голые в одной постели! Нежно так прижались друг к дружке и спите, словно голубки!

– Да не спим мы! Вы посмотрите внимательнее – и он, и я бледные до синевы! Мы без сознания! Этот снимок явно сделан в ночь после похищения Кирилла и нападения на меня! Нас тупо раздели и уложили в кровать, вот и все! Я понимаю, будь у вас фото собственно полового акта, тогда еще Лана могла бы поверить! Но в это – никогда! И что, вот только на основании этого снимка вы и построили свое обвинение?!

– Ну почему же! У нас имеются более серьезные доказательства. Запись с камер видеонаблюдения, к примеру. Ну, тех, что установлены возле ресторана.

– Да-да, Володя должен был их добыть!

– Это какой Володя? Владимир Свидригайло, что ли? Правая рука Матвея Кравцова?

– Он! Мы с Ланой как раз приехали к нему в офис, когда мне позвонил якобы участковый и сообщил, что моя дача сгорела.

– Да, Милана Мирославовна упоминала об этом. Как и о просмотре фальшивой записи с видеокамер, где на «Скорой», увезшей Кирилла Витке от ресторана, были совсем не те номера, что на самом деле!

– Что значит – на самом деле? Что вы имеете в виду?

– А то и имею. Вам с подельниками поначалу удалось увести нас в ложном направлении, мы искали Кирилла совсем не там, где он находился. Но пилинг мобильного телефона господина Витке помог нам определить его точное местонахождение. Правда, слишком поздно – вы уже расправились с несчастным и подбросили его тело в свинарник местного фермера. И задержись мы на пару часов – от господина Витке мало что осталось бы. Во всяком случае, идентифицировать тело вряд ли бы удалось. Я, честно говоря, удивлен, – следователь насмешливо усмехнулся, – как это такой профи, как господин Кравцов, мог так проколоться? Он что, не знал о возможностях мобильного пилинга? Почему же тогда не выбросил телефон жертвы? Как говорится, и на старуху бывает проруха. Но эта его маленькая оплошность помогла нам выйти на вас. Кстати, а на дачу-то зачем притащили Кирилла? Пытались уговорить не бросать вас? А потом разозлились и – того…

– Послушайте, – Лана брезгливо отбросила фотографию и, страдальчески морщась, помассировала виски, – но это же все настолько абсурдно, шито такими белыми нитками, что только идиот мог поверить! Кравцов – мой сообщник?! И Мирослав Здравкович, у которого Матвей прослужил почти десять лет, поверил этому?!

– Сначала – нет, но когда оказалось, что Кравцов и Свидригайло сбежали – поверил.

– Как – сбежали? Матвей исчез?

– Испарился. Как сон, как утренний туман! – издевательски пропел следователь. – Как только понял, что накосячил. Оставил вас, голубушка, отвечать за все в одиночку.

– Я хочу видеть Лану. – Лена изо всей силы стиснула кулачки, удерживая себя от срыва в пропасть истерики. – Она не могла поверить в этот бред, она ведь меня знает!

– Я тоже так думала, – прошелестело от двери. – Но оказалось, что не знаю. Совсем.

Лена вздрогнула и подняла глаза. И едва не закричала от ужаса – в дверном проеме стояла измученная, осунувшаяся женщина лет сорока с яркой белой прядью в гладко убранных волосах. Это не могла быть Лана, нет! И в первую очередь потому, что во взгляде этой женщины не было жизни. Совсем.

Только пепел. Тусклый, выгоревший пепел.

– Ланочка! – всхлипнула Лена. – Господи, родная моя! Неужели ты…

Но договорить не смогла – горло перехватило, заставив слова сбиться в невразумительную кучу.

Потому что следом за Ланой в палату вошел господин Шустов собственной омерзительной персоной. И, торжествующе сверкнув глазами, взял Лану под локоть, бережно сжав маленькую ладошку…

Примечания

1

См.: Роман Анны Ольховской «Лгунья-колдунья».

2

См.: Роман Анны Ольховской «Вампир, мон амур!».

3

См.: Романы Анны Ольховской «Лгунья-колдунья» и «Вампир, мон амур!».

4

См.: Романы Анны Ольховской «Бизнес-леди и чудовище» и «Страшнее пистолета».

5

См.: Романы Анны Ольховской «Лгунья-колдунья» и «Вампир, мон амур!».

Content

Анна Ольховская
Принц на черной кляче

Пролог

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть 2

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Часть 3

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 44

Примечания