Майте Карранса

«Избранница»

Часть первая

Туата Де Дананн

Цицерон, самый несчастный компьютерный фанатик в мире, забыл о своих виртуальных переживаниях, стоило ему только жадно погрузиться в чтение книги о Туата Де Дананн. При тусклом свете фонаря, под одеялом, затаив дыхание, он вчитывался в историю ирландской земли.

Первое вторжение в Ирландию, известное как завоевание Немеда, случилось в далекие времена, тогда этот дикий и опасный остров на севере был заселен чудовищными существами: фоморами.

Немед прибыл из Греции во главе флота из тридцати четырех кораблей, однако все они, кроме того, на котором плыл он сам и его семья, потерпели крушение перед отвесными ирландскими берегами.

Немед и его сторонники выступили против фоморов севера и, одержав победу, сделали их своими рабами. При нем формировались четыре больших ирландских озера, земли возделывались и приносили урожай. Но когда Немед умер, фоморы восстали, разбили сыновей Немеда, после чего стали их повелителями.

Много лет сыновья Немеда намеревались объединиться против фоморов и с этой целью пригласили друидов, волшебников и воинов сражаться на своей стороне, дабы совместно разбить противника, но не смогли добиться этого ни с помощью волков, ни с помощью свирепых боровов. И хотя Фергус, сын Немеда, одержал победу в единоборстве с Конанном, королем фоморов, огромная волна, вызванная темными силами фоморов, унесла всех людей и опустошила остров, оставив его во власти чудовищных обитателей на многие и многие годы.

Второе вторжение в Ирландию совершили Фир Болги. Они были потомками сыновей Немеда, которые спаслись от рабства, уготованного им греками. Фир Болги приплыли на своих «curraghs»,[1] лодках, обтянутых кожей и укрепленных мешками с пенькой. Фир Болги закрепились на земле своих предков, вступили в союз с фоморами, установили монархию и разделили страну на пять провинций, которые существуют до сих пор: Ольстер, Лейнстер, Мюнстер, Коннахт и Меат. Они познали мир и долго жили в согласии.

Третье вторжение совершили Туата Де Дананн. Они были сыновьями Дану, ирландских божеств. Они произошли от внука Немеда и слыли большими знатоками друидского искусства и волшебства. Слава опережала их, ведь они пользовались своим волшебством еще в Греции, сражаясь с филистимлянами, откуда им пришлось бежать, спасаясь от их мести. Поэтому Туата Де Дананн погрузили свое имущество на корабли и привезли с собой четыре самых ценных сокровища: Лию Файл, камень, вскрикивавший во время восшествия на престол законного короля; копье-невидимку Луга; смертоносный меч Нуада и бездонный котел Дагда.

Туата Де Дананн высадились на ирландские берега во время Белтана[2] и, чтобы избавиться от соблазна бежать, сожгли свои корабли.

Густой волшебный дым скрыл пришельцев от Фир Болгов и позволил им совершить неожиданное нападение на Коннахт.

Однако Фир Болги еще раз объединились с фоморами, и им удалось собрать большое войско.

У Маг Туиреда произошли две битвы, ставшие самыми знаменитыми в истории Ирландии.

Вдруг зазвонил мобильный телефон Цицерона, оторвав его от чтения.

«Кому это, черт возьми, приспичило звонить среди ночи?» — спросил себя Цицерон, отчаянно шаря в карманах брюк и молясь, чтобы не проснулись маленькие дикари, разделявшие с ним это помещение.

Наконец он нажал кнопку, и из мечтательного настроения его вырвал голос девушки.

— Привет, спишь?

Голос блондинки был немного хриплым, будто она прямо сейчас вышла из дискотеки.

— А тебе-то что? — с досадой спросил он.

В поведении этой девицы было что-то оскорбительное. Она, видимо, предполагала, что он может спать в доме приютившей его семьи, пока она гуляет со своим ирландцем?

— Если не спишь, я ненадолго к тебе загляну.

— Как это так? — опешил Цицерон.

— Видишь ли, я хочу поболтать, а потом вздремну у тебя.

— Но, но… — забормотал Цицерон, так и не сумев произнести ни единого вразумительного слова.

Звонок выбил его из колеи. У него затряслись руки и отказал голос.

— До встречи, я постучу в окно, — предупредила Анхела, полагая, что его молчание означает согласие. Что в свою очередь предполагало, что он будет ждать и встретит ее с распростертыми объятиями.

Цицерон отключил телефон.

И продолжал тупо смотреть на него. Он не верил тому, что только что услышал. Девушка, которая ему нравилась, сама напросилась провести с ним ночь.

Разве действительность не поразительна?

Оонаг

Оонаг, окруженная придворными дамами, провела один, затем другой раз по своим белокурым волосам расческой из тростника, которую ей подарили озерные феи на последний день рождения. У королевы были шелковистые блестящие волосы. Они служили ей лучшей вечерней одеждой, золотистыми волнами окутывая ее тело от макушки до кончиков пальцев ног.

Оонаг мечтала участвовать в королевском выезде без обуви и исключительно в таком виде, украсив свой лоб диадемой с колокольчиками, талию — поясом из маков, а шею — ожерельем из маргариток. Королева не выносила старинные, вышитые золотом и серебром наряды, в которые полагалось облачаться согласно протоколу. Она терпеть не могла церемониймейстера Дианкехта и знала, что он ее враг, а еще опасный соперник в борьбе за благосклонность короля и хитрый стратег. Но Оонаг тоже была не лыком шита и не сидела сложа руки.

Уже пять дней королева одну за другой терпеливо передвигала фигуры интриги, понимая, что со временем это принесет свои плоды. Пикси вот-вот передадут ей выбранную жертву, и только что в лесу была сделана чудесная находка, которая могла склонить чашу весов в ее сторону. На этот раз судьба оказалась благосклонной и приготовила королеве замечательный сюрприз. Этот сюрприз был завернут в ковер.

Сейчас она не могла взглянуть на него, потому что Финвана вот-вот должен был явиться в ее спальню, не считая свой приход несвоевременным и не ведая о запутанной паутине осведомителей королевы, которыми та управляла как марионетками, подвешенными на шелковых нитях. Король удивился бы, узнай он об огромной власти, которую обрела его супруга, и которая позволяла ей контролировать все его передвижения, желания и мысли.

Финване никогда не добиться исполнения своих намерений.

Пока мысли королевы скользили в тумане страстных желаний, дверь отворилась, в спальню ворвался холодный воздух.

Финвана отослал горничных, затем властно, но не без нежности, взял гребень жены и принялся расчесывать волосы жены.

Выражение лица Оонаг не изменилось. Она находилась на своей территории, но догадывалась, что столь внезапное появление супруга предвещает ссору.

Ждать пришлось недолго. Финвана заговорил неспешно, ритмично действуя гребнем в такт своим словам.

— Вы снова суете свой нос в мои дела. Это так, дорогая?

Оонаг не спешила с ответом. Она знала, что это нервирует его.

— Вы ведь знаете, что я не вмешиваюсь в дела государства. Я никогда не стремилась узурпировать ваше право на власть.

— Я говорю не о государственных делах.

— Значит, речь идет о ваших скакунах?

— Не смейтесь надо мной!

— Наверное, вы имеете в виду свои прихоти.

— Пусть будет так. Король может позволить себе прихоти!

— А королева нет?

Гребень фей погрузился в волосы Оонаг, точно нож с тысячью лезвий. Этот ответ был более чем красноречив.

Финвана продолжал допрашивать супругу:

— Я узнал, что ваши пикси намерены не дать фее Лилиан выполнить ее задачу.

Оонаг притворилась возмущенной:

— Мои пикси? Пикси свободны, они делают, что им вздумается, а если им в голову придет какая-нибудь шалость, это их дело.

Финвана принялся сильно размахивать гребнем.

— Завтра конный выезд, он будет самым пышным за последние сто лет. Я намерен украсить двор нашего королевства новой кровью.

— А мне что вы скажете?

— Это все ваши глупые выходки, дорогая. Мои пассии тайно исчезают, а двор не обновляется!

Оонаг нежно улыбнулась:

— Возможно, им не нравится при нашем дворе. Здесь немного холодновато и мрачновато, вам не кажется?

Финвана пропустил иронию супруги мимо ушей.

— Я запрещаю вам отправлять мои приобретения в Царство тьмы. Пусть в этом царстве наконец появится новая кровь!

— Дорогой, вас волнует кровь?

— Время от времени мне нравится ее проливать, как и вам.

— Я вижу, вы похудели. Вы прибегаете к кровопусканию?

— Я никогда не был толстым!

Оонаг презрительно рассмеялась:

— Значит, у меня расстроилось зрение. Скажите, ваше плохое настроение объясняется тем, что вы проголодались? Возможно, вас мучает жажда?

Финвана хрипло пробормотал:

— Мне нужна новая кровь. Кровь, наполняющая этот замок, давно выродилась.

Он посмотрел на гребень при свете.

— Правда на вашей стороне, стоит лишь взглянуть на Дианкехта, — без намеков прервала его Оонаг.

Финвана тут же начал защищать своего придворного.

— Дианкехт — отличный гофмейстер!

Оонаг снисходительно улыбнулась, обнажив прекрасные зубы:

— Вы не заметили, как он постарел за последнее время? Дианкехт совсем не похож на Туата. Он не заслуживает того, чтобы представлять короля, не говоря уже о том, чтобы отдавать приказы мне, королеве.

Финвана вырвал один волос и показал его Оонаг.

— Седой.

— Это невозможно!

— Он белый.

— Светлый, почти белоснежный, но это свежий и молодой волос!

Финвана рассмеялся:

— Это вам так хотелось бы!

Оонаг разозлилась и встала.

— Я не стану танцевать с вами на празднике, вы очень располнели.

— И с кем же вы станете танцевать, изволите узнать?

Оонаг смутилась и умолкла, затем рассмеялась:

— Думаете, я вам скажу?

— Значит, не скажете?

— Это секрет!

Финвана не принял ее слова всерьез.

— У вас нет никаких секретов, дорогая.

— Вот как? Возможно, я тоже приготовила сюрприз, как и вы.

Финвана сухо предупредил:

— Если ваши пикси испортят мой сюрприз, я собственноручно отрежу вам волосы.

Оонаг пришла в ужас. Это была единственная угроза, которая век за веком производила на нее желаемый эффект.

Стоило только Финване взять в руки ножницы и щелкнуть их острыми лезвиями, как Оонаг теряла присутствие духа. Она бы не вынесла, если бы потеряла свою шевелюру.

Но дабы сохранить достоинство и ходить с высоко поднятой головой, королева не могла допустить, чтобы ее унизили. Прибегнув к справедливой обороне, она подготовит собственную месть!

Королева сидела, опустив голову, пока Финвана удалялся по узким коридорам замка. Затем Оонаг встала и сильно хлопнула в ладони, приглашая своих горничных.

— Моя повелительница?

— Дайте мне еще раз взглянуть на этот сюрприз. Поторопитесь!

Смущенные девушки развернули шерстяной ковер. В него был завернут голый спящий ирландец. Все в один голос вскрикнули от восхищения.

Оонаг почувствовала, как сильно забилось ее дремавшее сердце.

— Он просто прелесть!

— Весьма достоин внимания королевы.

— Думаешь, он умеет танцевать?

— Конечно, ваше величество.

— А его одежда?

— Мы оставили на месте, она была такой безобразной!

Оонаг забеспокоилась.

— Вы должны были спрятать ее. Если люди найдут его вещи, они подумают, что его где-то закопали, и начнут разрывать наши холмы.

Дамы извинились за свою неосмотрительность:

— Простите нас, ваше величество.

Оонаг предпочла забыть об этом.

— Разбудите его, оденьте и приготовьте к вечеру. Он будет моим кавалером.

Патрик, не догадываясь о том, какую вызвал суету, громко захрапел, и дамы весело рассмеялись.

— Моя повелительница, значит, он станет вашим возлюбленным?

— Вероятно. И почти уверена, что королю придется отказаться от своей. Известите придворных Царства тьмы, что сегодня вечером я принесу им жертву.

Королева властно щелкнула пальцами:

— Миа!

Горничная опустилась на колени:

— Ваше величество?

— Возьми четыре белых кобылы и запряги мой экипаж. Потом забери жертву и доставишь ее к месту. Я не допущу ни промедления, ни оправданий, как в тот вечер.

— Как прикажете, ваше величество.

— Следи за тем, чтобы не вышло осечки. Я не желаю, чтобы король смеялся надо мной.

Нежная Миа обменялась с королевой понимающими взглядами.

— Можете положиться на меня, ваше величество.

Горничная тут же исчезла.

Марина

Ирландские коты мяучат куда громче своих испанских собратьев. Это ей не мерещилось. Марина убедилась в этом, когда в три часа утра вставила ключ в замок двери дома миссис Хиггинс. И тут же, словно откликаясь на пароль, все кошки близлежащих домов хором принялись мяукать.

Марина уже пожалела о своем решении.

Лилиан оставила ее под окном Цицерона, взяв с девушки обещание, что она спрячется у него и ни под каким предлогом не вернется в дом миссис Хиггинс, где, по мнению феи, ее подстерегают пикси и прочие опасности. Однако… там остались Маринины паспорт, деньги и одежда. Разве она могла бросить все эти вещи и забыть о них?

«Я только заберу свое и тут же сбегу», — успокаивала она себя.

Однако при ее попытке проникнуть в дом поднялся такой шум, что окна в нескольких соседних зданиях приоткрылись и невидимые руки принялись швыряться домашними туфлями с той или иной степенью меткости. Соблюдать скрытность стало невозможно.

Марина забыла об осторожности, с какой собиралась проникнуть в свое временное жилище, начала нервничать, возиться с ключом, толкнула скрипучую дверь, кроме того, в коридоре наскочила на подставку для зонтов, ощупью ища включатель, разбила горшок с цветами и сквозь шум отчетливо различила голос миссис Хиггинс: «Как ты посмела заявить, что я морю тебе голодом?»

Любопытно, что Марина сразу все поняла, хотя эти слова были произнесены на сквернейшем английском.

Ей захотелось развернуться и броситься прочь. Да, именно так ей и следовало поступить, едва прозвучал голос хозяйки. Но как та узнала о том, что Марина наябедничала матери?

Не прошло и дня, как сказанное ударило по Марине бумерангом. Почему матери всегда распускают язык? Почему они не могут тихо сидеть в своем углу, страдая за своих дочерей и не задавая работу Интерполу, вызвав международный конфликт?

Все это пришло Марине в голову за считаные секунды, и, когда у нее снова возникло инстинктивное желание бежать, она не смогла этого сделать.

Когда девушка заметила, что итальянцы приближаются к ней с явным желанием схватить, ее сковал страх. Они были проворны и удачливы. Они подхватили ее под руки и без церемоний куда-то поволокли.

Их было двое, они были страшно противны, от них несло мхом и сырой землей. Они вцепились Марине в волосы и, словно тюк, поволокли ее вдоль коридора. Искоса она заметила зеленоватый цвет их лиц, глаза, налитые кровью, и заостренные уши. Это были два чудовища.

Марина едва дышала от страха. Она стала заложницей двух отвратительных и уродливых пикси, безжалостно царапавших ей руки и ноги перед огромной кроватью, на которой лежала миссис Хиггинс, прикрыв свои стокилограммовые телеса длинной ночной рубашкой. Хозяйка показалось Марине чудовищнее, чем прежде.

— Неблагодарная девочка, целуй ноги миссис Хиггинс и скажи, что она лучшая мама в мире, — крикнул ей один из пикси, подкрепляя свои слова тычком в затылок, заставляя Марину склонить голову перед хозяйкой дома.

Этот голос, это произношение… Похоже, он говорил на смеси итальянского с английским.

— Bambina[3] ведет себя плохо, миссис Хиггинс. Мы ее накажем.

И в это мгновение Марина поняла, что итальянцы — замаскировавшиеся злые лесные духи, представшие наконец перед ней в своем истинном обличье: с зелеными заостренными ушами… Как ей это не пришло в голову раньше? Неуверенность и нервозность Лилиан, похищение, исчезновение одежды, жаба на подушке…

Что еще они способны натворить?

Из уст миссис Хиггинс вырвался крик. Эта комедиантка сделала вид, будто ее хватил удар. Она поднесла руки к своим огромным грудям, не угадав, в каком месте находится сердце, и закричала, что ей плохо и что она умрет по вине этой испанки.

Оба пикси просили ее не делать этого, не умирать, не оставлять их сиротами. Наконец миссис Хиггинс позволила себя любить, уступила мольбам своих приемных сыновей и с большим удовольствием изволила вернуться к жизни.

Она засопела, точно поправляясь от инфаркта, открыла глаза и, постанывая, указала на Марину:

— Делайте с ней, что хотите. Мне все равно.

Салваторе и Пепиньо тут же набросились на девушку.

— Теперь ты у меня узнаешь, — предупредил Марину Пепиньо, дергая ее за ухо.

— Теперь ты узнаешь, что такое хорошо, — засмеялся Салваторе, обнажая черные зубы, и безжалостно дергая Марину за волосы.

Марина не могла понять, почему сейчас она видит пикси, а прежде нет.

Порошок! Порошок фей стал причиной этой перемены. Несмотря на то что феи привели ее в божеский вид, порошок проник в ее кожу и на нее по-прежнему действовало волшебство.

А ее внешний вид? Он тоже изменился? Марина не могла посмотреть на себя в зеркало, ибо стоило ей только оказаться в своей комнате, как пикси заперли дверь и дико захохотали.

— Теперь настал наш час!

— Тебе не придется скучать…

— Поиграем, прежде чем передать тебя в надежные руки.

— Повеселимся…

Марина онемела от страха. Ей хотелось призвать на помощь Лилиан, но фея исчезла у двери дома, где жил Цицерон.

Ей не на кого надеяться, никто ничего не услышит, никто ее не спасет…

Марина сделала шаг назад, затем еще один и еще один, и уперлась в стену. Она могла лишь залезть в шкаф, хотя ей пришлось бы забраться на стул, чтобы открыть его. Девушка с отчаянием взглянула на окно, рассчитывая, какой понадобится разбег, чтобы выпрыгнуть через него, но тут на подоконнике она заметила симпатичного человечка.

Человечек прикоснулся к своему цилиндру, на его руке сверкнули огромные часы, на которые он, указывая рукой, настойчиво обращал внимание Марины.

Перед ее изумленным взором стрелка, отмечавшая часы, очертила полный круг, то есть один час. Человечек явно имел в виду этот период времени. Что это значит?

Но когда она хотела спросить его об этом, человечек исчез.

Может, это как-то связано с предостережениями феи: «Тебя сведут с ума»?

Марина набрала в грудь побольше воздуха и решила выстоять этот час.

Перед ней возникли оба итальянца.

— Тебе нравится пицца?

— Попробуем пиццу!

Итальянцы полили ее голову томатным соусом, посыпали тертым сыром, набросали ей в волосы оливок, хохоча, как сумасшедшие, и называя это блюдо пицца Маргарита. Забава, к счастью, закончилась до того, как пикси успели отправить ее в печь, а затем наесться до отвала.

Марина наблюдала, как меняется настроение пикси, они напоминали ей непредсказуемых лунатиков.

Краткое веселье переходило в грусть, и тогда у них на глазах выступали слезы, затем они тут же, безо всякой паузы и причины, начинали заливаться безумным смехом, затевая то одну, то другую игру, отличавшуюся от предыдущей еще более мрачным, тошнотворным и нелепым смыслом.

Труднее всего Марина выдержала игру «метла». Ее перевернули вниз головой, подрезали ей волосы ножницами и начали таскать по пыльному ковру, которым был устлан пол комнаты, пока она не начала безудержно чихать.

Девушка чуть не потеряла сознание, стала задыхаться, но тут ее поставили на ноги, и она улыбнулась. Такое поведение Марины стало каплей, переполнившей чашу терпения пикси, те начали яростно топать ногами и ударились в истерику.

В это самое мгновение на подоконнике снова появился странный человечек. Он показал Марине на свои часы, давая понять, что время истекло, и открыл рот, состроив странную гримасу, изобразив, как кричат, намекая на что-то. Человечек, похоже, давал ей понять, что надо поднять крик.

Ясно! Пикси ждали, что Марина закричит, закричит от страха, ужаса, отвращения, закричит так, как это умели делать ее подруги.

Вот оно что! Они хотели, чтобы она кричала!

И Марина попыталась крикнуть, сначала робко, точно боясь насмешек. Она закричала и заставляла себя кричать еще. Кричала, когда ее запихивали в шкаф, кишевший тараканами, кричала, когда пикси вращали кровать, точно волчок, кричала, когда змея проползла по всему ее телу, затем безмятежно свернулась спиралью вокруг ее шеи.

Пикси остались довольны, когда Марина закричала в третий раз. Девушка пожалела, что оказалась не способна кричать как следует и не подняла шум раньше.

Пепиньо и Салваторе зевали, они совсем устали, но остались довольны своей проделкой.

— Королева будет довольна!

— На ее волосы смотреть противно!

— К тому же они воняют, — переговаривались пикси, открывая окно и нарочито размахивая руками.

До смерти перепуганная Марина услышала ржание коня.

— Все уже готово? — нетерпеливо спросил женский голос.

— Она здесь. Можно приносить ее в жертву.

— Давайте ее сюда, да быстрее, а то время истекает и ее величество разгневается.

Марина чувствовала, как ее все больше охватывает тревога. Ее увезут? Куда? Ее величеством была Оонаг? Снова кони?

Пикси крепко схватили ее и поволокли к окну. Перед домом стоял древний экипаж, которым правила белокурая девушка. В нее были запряжены четыре резвых снежно-белых кобылы.

— Быстрей, давайте ее сюда, пока не рассвело. Жертвы не принимаются после того, как выглянет первый луч солнца.

— Куда вы меня везете? — в ужасе закричала Марина.

— Заткните ей рот! — приказала пикси девушка.

Заткнув Марине рот кляпом и связав ей руки, два противных жильца бросили испанку на сиденье, покрытое бархатом, и захлопнули дверцу экипажа.

— Доброго пути!

Придворная дама прикрикнула на лошадей, и экипаж рванул с места.

Туата Де Дананн

Дрожа от холода, Цицерон закрыл окно. От Анхелы не было ни слуху ни духу. Он, точно идиот, прождал ее кучу времени, и напрасно. Марина снова провела его, он попался на ее удочку.

Цицерон бросился на кровать и снова взял книгу о Туата Де. Из-за этой девицы он лишился сна.

В первой битве при Маг Туиред Туата Де Дананн сражались под водительством короля Нуада. Его самыми знаменитыми рыцарями были Огма, известный своей силой и красноречием, Дагда, отличавшийся хитростью, и Дианкехт, врачеватель и бог исцеления, вместе со своими сыновьями Кианом, Ку, Кетаном и Миахом.

В кровавой битве Нуада лишился правой руки, хотя и победил Фир Болгов, поскольку сразил насмерть их короля. Дианкехт исцелил ужасную рану Нуада и приставил ему руку из серебра, однако как раз из-за этого Нуада не мог править дальше, ибо священные законы Туата Де Дананн гласили, что король должен всегда быть целым и невредимым.

Туата одержали победу, но лишились короля. Они выбрали из своего круга Эохайда Бреса Красавца, сына очень красивой женщины по имени Элота. Молодой человек был закален в боях, крепок и храбр. Однако никто ничего не знал о его отце. Элота ревностно хранила свою тайну, поскольку Брес был сыном одного вождя фоморов.

Бреса избрали монархом Туата Де Дананн с условием, что он отречется от трона, если Туата будут недовольны им. Брес принял это условие и, чтобы заключить перемирие с Фир Болгами, женился на Тайлтиу, вдове их короля, погибшего в сражении.

Одновременно Киан, сын целителя Дианкехта, женился на Этне, дочери великого воина Балора Дурного Глаза, короля островов.

Брес правил Туата Де Дананн жестоко и несправедливо, он требовал от них дань, ввел наказания и суровые законы. Кроме того, он принимал решения, выгодные для Фир Болгов и фоморов. Туата выразили свое недовольство и потребовали отречения Бреса, поскольку таково было условие. Брее попросил семь лет отсрочки и получил ее. Однако за эти годы, после того как мать Элота рассказала сыну о его фоморских корнях, он предал свой народ и принялся создавать могущественную армию из фоморов, чтобы держать в подчинении Туата Де Дананн.

Туата Де Дананн отчаянно нуждались в вожде, короле, вокруг которого можно было объединиться, чтобы отстоять свою землю и права. И тогда произошло чудесное исцеление Нуада, которое привело к трагическим последствиям.

Миах, сын Дианкехта, приказал выкопать из земли руку Нуада и приживил ее целой и невредимой, вернув королю достоинство и целостность. Туата Де Дананн снова обрели верного и доблестного короля, однако Дианкехт позавидовал целительскому искусству своего сына Миаха и погубил того с четвертой попытки. К счастью, знания Миаха не погибли вместе с ним.

Легенда гласит, что на его могиле выросли триста шестьдесят пять целебных растений, по одному для каждого из суставов и сухожилий. Его сестра собрала и разложила травы по целебным свойствам, однако Дианкехт, которого снова охватила зависть, перемешал растения, чтобы никто не узнал об их пользе.

Как раз в те времена, когда в ход шли предательства и месть, ко двору Туата Де Дананн явился Луг Длинная Рука, герой, изменивший ход событий. Луг Длинная Рука был сыном Киана и Этне, внуком Дианкехта и Балора. Он воплощал в себе все качества, которыми надлежало обладать воину и мудрецу.

Луг владел всеми ремеслами и всеми боевыми искусствами. Он был сильным, смелым и хитрым. Луг играл с лучшим шахматистом двора и победил того. Силой Луг превосходил самого могучего из Туата.

Нуада принял Луга в свой круг, тот стал вождем, возглавившим Туата во время второй битвы при Маг Туиред. Именно Луг велел Дианкехту каждый вечер исцелять раненых и воскрешать мертвых, а кузнецу Гоибниу чинить поврежденное в сражениях оружие.

Волшебники, друиды, виночерпии, плотники и музыканты сомкнули ряды вокруг Луга Длинная Рука и уговорили его отправиться вместе с Дагдом и Огмом к трем ирландским богиням войны, чтобы освоить военное искусство.

Дагда добился благосклонности богини Морриган, которая обещала уважить их просьбу.

Туата Де Дананн готовились к большой битве, но у них было мало времени, и тогда хитрый Дагд усыпил бдительность фоморов тем, что непрерывно употребляя в пищу мучную кашу с медом и молоком, стал мишенью для их насмешек.

Наконец в канун Самайна[4] началась вторая битва при Маг Туиред, которой суждено было стать наиболее кровавой и ожесточенной.

Столкнулись две армии, издавая громкие крики и бряцая оружием. Хотя сначала силы были равными, вскоре моральный дух Туата Де позволил им оттеснить фоморов. При том каждое утро мертвые воины Туата Де Дананн снова вступали в бой, а их оружие чудесным образом оказывалось готовым наносить раны и убивать.

Хотя фоморы завалили камнями волшебный колодец, куда Дианкехт и его сыновья опускали раненых и убитых, чтобы исцелить их, и напали на кузнеца Гоибниу, силы Туата Де Дананн не ослабевали.

Настал день, когда обе армии вступили в последнее решающее и беспощадное сражение. Началась страшная рубка, и Луг Длинная Рука, расположившись в сверкающей серебряной карете, ободрял воинов Туата, сражавшихся против фоморов под водительством грозного Балора Дурного Глаза, его деда.

Балор победил Нуада, короля Туата, сразив того наповал. Весы удачи склонились в сторону фоморов, однако Луг Длинная Рука вызвал на поединок своего деда, великана Балора, чей Дурной Глаз метал отравленные молнии в тех, на кого он смотрел.

Понадобились четыре воина, чтобы открыть веко Балора, и когда это им удалось, молодой Луг, вооруженный пращой, метнул в него камень с такой силой и точностью, что тот пронзил Дурной Глаз насквозь и застрял у Балора в затылке.

После того как моральный дух фоморов был сломлен, а их вождь погиб, Туата обрели новые силы и вынудили фоморов отступить к морю, где те под водительством Бреса Предателя спаслись бегством на своих судах. Павших было не меньше, чем звезд на летнем небе.

Вторая битва при Маг Туиред принесла победу Туата Де Дананн. Они многие годы правили в зеленом Эйре под покровительством Морриган, богини войны, которая с вершин холмов пела гимн победы и благоволила победителям.

И ничто не изменилось бы, если бы не пророчество, что на эти земли прибудут сыновья Миля и в конце концов захватят Ирландию, лишат ее богов волшебных сил и передадут их людям.

Так оно и произошло. Много-много лет спустя сыновья Миля покинули Иберийский полуостров. Это были Эмер, Донн и Эремон. Милезы, то есть люди. С помощью волшебства они увидели Ирландию, ее пастбища, реки, берега и решили отправиться в путь, чтобы завоевать эту страну.

Воодушевленные колдуном Амерхином, великим поэтом, милезы на кораблях достигли зеленого острова и решили высадиться на берег, однако Туата Де Дананн, применив волшебство друидов, сделали так, что Ирландия исчезла.

После того как сыновья Миля, прибегнув к волшебству, три раза обогнули остров, он снова стал зримым, и им удалось захватить его в волшебную ночь Белтаны.

Богини Ирландии оказали милезам гостеприимство, ибо так велело пророчество, однако Донн оскорбил богиню Эрин, и та стала его врагом.

Из-за этого оскорбления завоевание Ирландии произошло не сразу, а лишь после того, как Амерхин сумел унять гнев богинь, а Донн погиб, утонув в море вместе со своими людьми.

Тогда милезы, дети Миля, в битве одержали верх над Туата Де Дананн, но согласились подписать перемирие, поскольку силы и волшебные способности обеих сторон оказались почти равными.

Противники согласились разделить остров на две части.

Его поверхность отходила к людям, сыновьям Миля.

Его недра, подземелье под холмами, стали принадлежать божествам Туата Де Дананн.

Вот так двор Туата Де Дананн переместился под холмы, в замок Кнокма, где Туата сохранили свои обычаи, правила этикета, любовь к музыке, шахматам, ирландскому хоккею на траве и скакунам.

Туата правили в роду Даойне Сиде и распоряжались в волшебном мире. Они представляли собой аристократическую касту гномов, фей и волшебных существ, включая самых чудовищных.

Как утверждают те, кто присутствовали на величественном конном выезде Туата Де Дананн, которым каждые семь лет отмечался праздник урожая, во время празднеств на тысяче четырехстах скакунах выезжало столько же всадников с золотыми копьями в руках.

Цицерон зевнул и закрыл книгу. Хотя он читал для того, чтобы отвлечься от мыслей, но Марина не выходила у него из головы. Какое она имеет отношение к Туата Де Дананн? И к конному выезду? Почему она звонила ему в столь поздний час ночи? И куда это она, черт подери, подевалась?

Марина

Марине хотелось узнать, во что ее, черт подери, втянули, но она не могла говорить, ибо ей заткнули рот кляпом. Она также не могла шевелиться, потому что была связана по рукам и ногам и грубо брошена на заднее сиденье экипажа.

Рискуя свернуть шею, девушка повернула голову и заметила угол окошка. Экипаж легко и бесшумно несся сквозь облака над вершинами холмов. Он летел! Невероятно! Так же, наверное, подумал орел, увидев их, и от удивления выпустил свою добычу.

Куда ее везут? Чего от нее хотят? Неужели к Оонаг, ревнивой королеве?

С этих высот Марина уже не сомневалась, кому служат пикси и чьи приказы выполняет белокурая придворная дама, правившая лошадьми. От тех, кто силой похитил ее, нельзя было ждать ничего хорошего.

Экипаж начал опускаться все ниже и ниже. Лунный свет исчез, и вокруг сгустилась тьма. Вскоре Марина догадалась, что экипаж несется через головокружительный туннель и углубляется в недра земли. От ужаса ее бросило в дрожь. С каждым поворотом ее судьбы дела принимали все более мрачный оборот.

От свободного падения у Марины перехватило дыхание, и она невольно закрыла глаза.

Когда она открыла их, экипаж остановился и дверца резко открылась.

— Ну, выходи, у нас мало времени!

Белокурая девушка протянула ей руку, но Марина не могла ни взять ее, ни встать. Она затрясла головой, чтобы девушка догадалась, в каком положении она находится.

Девушка нахмурила брови:

— Что же с тобой сделали эти двое?

Она решительно развязала ее и вытащила кляп изо рта. Марина хотела встать, но упала на землю. От веревок у нее онемели ноги и распухли щиколотки.

— Ну, иди же. Не могу же я нести тебя на руках, — недовольно сказала Миа, топнув ногой.

— Куда мы идем? — осмелилась спросить Марина слабым голосом.

Камеристка не захотела посмотреть ей в глаза. Она уклонилась от ответа и стала массировать Марине щиколотки.

— Так лучше?

— Да, спасибо.

— Ладно, попробуй немного пройтись.

Марина нерешительно встала на одну ногу, потом на другую и осторожно сделала шаг.

— Нам далеко идти?

— Не очень, — ответила сопровождающая, сделав неопределенный жест рукой.

Марина огляделась вокруг, и в ее голове зародились подозрения.

Она находилась в темнице замка. Потолки прогнулись и почернели, из каменных стен сочилась вода, в камеры вели двери из проржавевших железных брусьев. Вдали факел слабо освещал нечто вроде зала, более просторного и с колодцем посредине.

Ее собираются бросить в тюрьму? Пытать?

— Попьем немного воды, — предложила Миа, пытаясь произнести это непринужденным тоном.

Марина тут же насторожилась и на всякий случай ответила любезным отказом:

— Нет, спасибо. Мне не хочется пить.

Девушка встревожилась:

— Хотя ты и не хочешь пить, мы тут остановимся. Я умираю от жажды.

Марина уловила нечто странное в поведении своей надзирательницы. Та пребывала в нерешительности, казалась растерянной и неуверенной в себе. Марина решила воспользоваться этим и перейти в наступление.

— Вы не сделаете мне ничего плохого?

Девушка не ответила, лишь ускорила шаг.

— Идем быстрей, мне страшно хочется пить.

Марина рассердилась. Стало быть, ей хотят причинить зло!

— Я никому ничего не сделала. Я невиновна!

Ей понравилась эта короткая фраза. Она звучала весьма правдоподобно, точно из детективного фильма. Не оставалось сомнений, что Марина посеяла сомнение в белокурой голове камеристки.

— К тому же я малолетка. То есть я не отвечаю за свои поступки. То есть я не виновата, если какой-нибудь из моих поступков нарушил ваш закон.

А вот это был не совсем удачный ход!

Марина как бы призналась, что действительно совершила нечто предосудительное, но пытается вывернуться. Как всегда, она говорила больше, чем необходимо, и становилась на скользкий путь.

Они дошли до колодца, и белокурая девушка попыталась поднять каменную плиту, которая накрывала его, но не смогла.

— Давай же, помоги мне.

Марина огляделась вокруг, готовясь бежать.

Появился удобный случай. Обе руки ее надзирательницы были заняты, а она сама была свободна и не связана.

Марина со всех ног бросилась бежать в сторону туннеля, не думая о том, что будет потом.

— Стой! — закричала Миа. — Берегись!

Марина побежала еще быстрей, однако после третьего крупного шага к свободе, застыла на месте, угодив в липкую сеть.

— Не двигайся. Не вздумай шагнуть хоть на миллиметр, — крикнула Миа позади нее.

Марина задержала дыхание и смутно разглядела в темноте огромные сверкающие глаза и волосатую лапу, которая устремилась к ней.

Это была огромная паучиха, готовая выпустить в нее свой яд. Марина не знала, что ее парализовало больше — отвращение или страх.

К счастью, Миа встала между ней и паучихой.

— Извините, сеньора Мег. Она убежала от меня.

К крайнему изумлению Марины, сеньора Мег, паучиха более двух метров в диаметре, ответила с показной вежливостью:

— Это моя добыча, дорогая Миа. Она принадлежит мне.

Миа возмутилась:

— Она не пленница, а моя гостья.

— Меня это не интересует. Она оказалась в моей паутине и сейчас принадлежит мне. Таков уговор.

Марина начала покрываться потом. Она попала из огня да в полымя. Паучиха казалась в тысячу раз опасней белокурой Мии.

Девушка пыталась высвободиться из липкой паутины, но лишь еще больше запутывалась в ней.

— Этот уговор относится к беглым пленникам. Повторяю, эту милезу пригласила Оонаг.

— Не смеши меня, дорогая, не смеши меня. Я знаю, какой конец ждет тех, кого приглашает Оонаг.

Марина вздрогнула. Значит, быть гостьей Оонаг все равно что ее жертвой.

«Так вот что меня ждет у королевы Туата Де…»

— Простите, сеньора Мег, я не хочу быть невежливой, но на этот раз я действую по личному велению королевы Оонаг… «Паутина, сотканная ночью шелковой нитью, паутина, которая вздыхает и мечтает, опутай свою хозяйку…»

Слова Мии тут же подействовали. Марина почувствовала, как липкая паутина отпустила ее руки и ноги, и вскоре она была полностью свободна. Однако с сеньорой Мег все случилось наоборот.

— Что ты делаешь? Как ты посмела сковать меня, сеньору Мег? Ты за это поплатишься, дерзкая горничная!

К счастью, нить собственной паутины заклеила паучихе рот, и огромная бестия умолкла.

— Вот видишь, что тебя ждет, если попытаешься бежать. Тебе лучше меня слушаться.

Покорность и смущение. Марина знала, что Миа права, но она также знала, что доверять ей нельзя: она прислуживает королеве Оонаг.

— Помоги мне отодвинуть эту каменную плиту.

На этот раз Марина помогла Миа отодвинуть тяжелую плиту, которая закрывала отверстие колодца. Когда она приблизилась к нему, ее лицо обдал ледяной воздух.

Миа наклонилась над темным отверстием и произнесла звонким голосом:

— Повелитель Ада, мы находимся здесь, чтобы почтить вас от имени королевы Оонаг.

Марина хотела отойти назад, но у нее так сильно дрожали ноги, что она едва стояла. Из колодца чьи-то ледяные и липкие руки скользнули по ее лицу и щекам. Как всегда, она собиралась закричать, но не смогла издать ни единого звука.

Марину заколдовали, тело не подчинялось ее воле.

— Повелитель Ада, вы примете наш дар от имени королевы Оонаг?

Марина почувствовала себя слабой, безвольной, ее пленила более сильная воля, которая побуждала ее с радостью заглянуть в пустоту и ринуться в нее.

Нелепо. У Марины закружилась голова, и ей захотелось броситься в небытие.

Но тут певучий голос отвел от нее чары:

— Вы ошиблись.

Это произнес человечек в цилиндре.

— Что ты здесь делаешь? С каких это пор лепреконы спускаются в подземелье? — нахмурилась Миа.

— Это не та девушка, которую вы ждали, — заявил маленький лепрекон с кривой усмешкой и проницательными глазами, не отвечая на вопросы Мии, горничной королевы. Его голос был язвительным и тонким.

— Как это так? — воскликнула камеристка королевы, сверкнув глазами.

— Она не та милеза, которую ищет Оонаг. Повелитель Царства тьмы взбесится, узнав о таком оскорблении.

Миа потеряла дар речи. Марина почувствовала, как горничная сверлит ее глазами. Затем та уставилась на маленького человечка:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Взгляни на нее внимательнее. Ты думаешь, что она стала пассией вашего величества?

Придворная дама снова оглядела Марину. Та была грязной, бледной, с неровно подрезанными крашеными волосами, и выглядела отвратительно.

Лепрекон пробормотал:

— У королевы очень дурной нрав. Дорого расплачиваются те, кто совершают ошибки. А неверное подношение считается великим прегрешением.

Придворная дама снова взглянула на Марину, та ухватилась за подвернувшуюся соломинку, неожиданно воспряла духом и подтвердила слова лепрекона:

— Ты ошиблась. Я не та, кого вы ищете.

Миа засомневалась. У нее тряслись руки, сердце громко стучало.

— Не может быть. Тебя мне передали пикси. Так что ты оказалась там, где и полагается.

Марина догадалась, что пора все рассказать, чтобы Миа, наполовину засомневавшись, ей поверила.

— Меня в последний момент поселили не в тот дом.

— Что ты говоришь?

Марина продолжила развивать новую версию.

— Не я должна была жить в том доме, но девушка, которую туда собирались поселить, заболела, и я заменила ее. Думаю, она была очень и очень хороша собой. — Тут Марина сказала чистую правду.

— Ну, так что, Миа? — донесся из глубин настойчивый голос.

Когда щек Мии коснулось отрывистое ледяное дыхание, она покачнулась и отступила на шаг назад.

— Мы ждем вашего подношения, — снова раздался из бездны голос.

Миа прошептала дрожащим голосом:

— Произошла небольшая ошибка, мой повелитель, но мы ее исправим.

— Когда? — сурово спросил мрачный голос.

— Скоро, очень скоро.

Ледяной вздох дал понять, что повелитель Царства тьмы недоволен.

— Ваши ошибки создают нам неудобства.

— Да, повелитель, мы это знаем и возместим ваши неудобства.

Сказав это, перепуганная Миа сделала Марине знак, чтобы та помогла ей вернуть каменную плиту на место.

На этот раз Марина поспешила помочь закрыть ужасные врата в Ад.

Затем маленький человечек взял ее ладонь в свою теплую и пухлую руку.

— Теперь я займусь этой девочкой.

Миа так растерялась, что забыла про них.

— Она твоя, я тебе ее дарю! — крикнула Миа лепрекону.

Страшно злая на пикси, она направилась к экипажу, разговаривая сама с собой:

— Как они могли оказаться такими слепыми? Как они могли совершить такую глупость? Ведь ясно, что она никакая не соперница ее величества. Она даже не настоящая блондинка!

Миа забралась на козлы экипажа, взяла вожжи и плеть и прикрикнула на белых лошадей, которые нетерпеливо заржали.

Экипаж унесся галопом, оставив Марину и лепрекона одних в темноте.

Лепрекон зажег маленький фонарик и указал ей на скромного скакуна. Это была симпатичная самка мула, и она не выразила недовольства, когда ее оседлали сразу два всадника.

— Я отвезу тебя домой.

Марина вовремя вспомнила, что ее ждет в так называемом «доме».

— Нет, только не ко мне! Вези меня к Цицерону!

— Куда скажешь. А теперь держись крепко, потому что мы взлетим.

Марина обхватила брюшко симпатичного человечка ногами и почувствовала, как ветер свистит мимо ее щек.

— Как тебя зовут?

— Кок.

— Огромное спасибо, Кок. Ты спас мне жизнь.

— Ради этого я здесь.

— Почему?

— Меня прислал гофмейстер Дианкехт охранять и оберегать тебя.

— Гофмейстер Дианкехт?

— Слуга короля Финваны.

Марина тут же обо всем догадалась.

— Иными словами, король Финвана оберегает меня от королевы Оонаг.

— Завтра вечером ты обязательно должна участвовать в конном выезде Туата Де. Король Финвана ждет тебя.

Марина вздрогнула. Ей хотелось убежать от этого места, отделаться от своих обязательств, чтобы вернуться в тихую школу математики. Однако на карту были поставлены жизни ее сестры Анхелы и Патрика.

Когда они оказались посреди открытого неба, на них обрушился сильный дождь.

— Что это?

— Небольшой дождик.

— Ты называешь это небольшим дождиком?

Дождь лил как из ведра, когда лепрекон приземлился на плохо освещенной улице.

— Вот дверь дома твоего друга. Он спит за этим окном.

Благодарная Марина распрощалась с любезным лепреконом, спрыгнула на землю и бросилась бежать под проливным дождем, затопившим тротуары, по шоссе, задевая одинокие пластиковые сумки и пустые банки из-под кока-колы.

Марине не верилось, что Цицерон придет ей на помощь, если она постучит в окно и попросит о ночлеге. Однако невозможное, видно, с помощью волшебства, все же становится возможным. Так случилось и этой ночью.

Сонный Цицерон открыл окно и, увидев ее в таком состоянии, протянул руку, за которую Марина тут же ухватилась. Потом она поднялась по пожарной лестнице и вошла в его тесную комнату, забитую кроватями и маленькими храпящими хулиганами.

Цицерон взглянул на Марину сверху вниз и задал ей всего один вопрос:

— Какой ужас! Это так с тобой обошлись пикси?

Гениально. Ей не надо было выдумывать никакую запутанную историю. С Цицероном было просто. Цицерон не придумывал эвфемизмов, чтобы сказать то, что думает.

— От тебя воняет.

Это была правда. Томатный соус смешался с резко пахнувшим тертым сыром, к которому примешалась пыль и липкая субстанция паутины сеньоры Мег. Дождь превратил все это в сгустки и полосы фиолетового оттенка.

Цицерон молча проводил Марину до душа, одолжил ей свое полотенце, хотя она об этом не просила, предложил трусы, майку и чистую вязаную толстовку. Та была на два размера больше, но показалась ей теплой и удобной.

Марина обрадовалась мылу, сухой одежде и пожалела лишь том, что не съела хотя бы одну из оливок, которые в нее бросали пикси. Она умирала от голода. Однако сон тоже не значился на последнем месте в списке самого для нее необходимого.

Цицерон указал ей на пустую койку. Марина почти ощупью забралась на нее и легла, не спрашивая, чья она.

Оказавшись в затруднительном положении, Цицерон тут же попросил девушку подвинуться. Марина прижалась к стене, и Цицерон, улегшись рядом, начал рассказывать ей красивую историю о бессмертных богах, потомках Немеда, от чего Марина вскоре уснула мертвым сном.

Она проснулась несколько часов спустя из-за того, что Цицерон все время ворочался. Ночь прошла, в этом она была уверена, потому что нечто напоминавшее утренний свет стало проникать через окно без штор.

Помещение совершенно опустело и воняло потной спортивной обувью, однако проснулась она от едва уловимого запаха жареного яйца с беконом, блюдо с которым Цицерон, у которого опух глаз (левый или правый?), гордо протянул ей.

Марина взяла из его рук тарелку и в один миг проглотила яйцо, бекон и хлеб. Цицерон убрал тарелку, опасаясь, как бы у нее не возникло желание проглотить и ее.

Подняв голову, Марина заметила в глазах Цицерона то же восторженное выражение, с каким матери наблюдают, как едят их создания.

— Очень вкусно, спасибо.

Однако Цицерон извинился:

— Больше из еды ничего не осталось.

— Пусть тебя это не волнует.

Цицерон продолжал смотреть на нее сверху вниз.

— Просто потрясающе! — наконец воскликнул он.

— Что потрясающе?

— Ты себя видела?

Нет, Марина совсем себя не видела. Прошлой ночью ей пришлось принять душ при выключенном свете и ощупью выбраться из ванной. Она только сейчас сообразила, что куда-то подевались ее груди, часть волос и одна линза.

Марина решила, что лучше будет не смотреть на себя.

Цицерон тоже на этом не настаивал, но всю дорогу разглядывал ее, пока они вместе шли в школу.

Почему он на нее так смотрит? Неужели ее вид столь ужасен?

Цицерон

Она была великолепна. Он не мог оторвать глаз от девушки. Анхела изменилась, точнее сказать, находилась в состоянии изменения, будто куколка гусеницы, которая становится бабочкой. Один глаз у нее был синеватого цвета, а другой — совершенно коричневый. Волосы, которые раньше были светлыми и длинными, сейчас стали темными и заметно короче. А грудь, отличавшаяся чрезмерной пышностью и совсем ей не шедшая, таинственным образом стала миниатюрней. Столь же таинственно у нее исчез загар и убавился рост. Она выглядела прелестно.

Анхела казалась меньше, нежней, тоньше и больше прежнего походила на девочку. А еще она посвежела и смотрелась естественней. Такое возможно или это оптический обман? В последние годы Цицерон был свидетелем того, как его одноклассницы сильно менялись, но всегда в обратную сторону. Постепенно у них на два размера увеличивался лифчик, на три брюки и на полметра рост.

С Анхелой все произошло наоборот — она стала моложе. Ему еще не доводилось видеть девушку, которой удалось бы уменьшить свои размеры и изменить цвет глаз. Но больше всего ему нравилась эта ее внешность гермафродита, которую ей придавала вязаная толстовка, гибкая и решительная походка и более светлый цвет кожи.

Анхела напоминала Цицерону охотницу. Она излучала исчезающий свет, как ночной эльф, который легко двигается, может забраться на дерево или без усилий скакать через лужи, в любое мгновение готовый взлететь и раствориться среди облаков.

Больше всего Анхеле шла спортивная обувь, которую она нашла в комнате и, не раздумывая, надела с той же непринужденностью, с какой взяла у него трусы и майку.

«Девица хорошеет», — думал он, краем глаза рассматривая свою спутницу и слушая ее захватывающие рассказы о пикси.

По словам Анхелы, их было двое. Они выдавали себя за итальянских постояльцев. Вчера вечером пикси издевались над ней, затем передали ее в руки белокурой девушки, правившей четырьмя белыми кобылами. Девушка умчала Анхелу в глубокие темницы замка, соединенные с обиталищем повелителя Ада, которому ее хотели отдать. Но Анхела убежала благодаря помощи лепрекона по имени Кок.

Этот рассказ казался фантастическим и почти невероятным, в первую очередь эпизод с паучихой по имени сеньора Мег.

Хотя Цицерон пытался сосредоточиться на оригинальных волшебных приключениях Анхелы, он не мог отделаться от мысли, что никогда прежде не видел девушки в мужских трусах. Он также не знал ни одной девушки, от кого пахло бы пиццей, ибо Анхела, хотя и приняла душ, все еще не избавилась от запаха пиццы «Маргарита».

Он не без смущения вспомнил, что ночью ему приснилось, будто он пожирает Анхелу по кусочкам, находя ее очень вкусной, точно гамбургер с кетчупом. У него появились людоедские наклонности? Или так сказалась ее близость? Что было вполне возможно.

Впервые Цицерон спал на кровати вместе с девушкой. Или девушка спала рядом с ним. Потому что Анхела тут же заснула. Цицерон не заснул, а она заснула. Пока он ей рассказывал о чарующем мире Туата, который недавно открыл.

Анхела с закрытыми глазами и во сне следила за нитью его рассказа. Цицерону казалось забавным, что он делит столь маленькое и тесное пространство с малознакомой девушкой, но он чувствовал себя уютно, а через некоторое время все это даже показалось ему естественным. Цицерону едва хватало места, он боялся свалиться на пол, поэтому обнял ее, обхватил своими ногами ее холодные ноги.

Анхела довольно замурлыкала, почувствовав тепло, и без стеснения прижалась к Цицерону. Казалось, будто так и надо было, если не считать того, что ему хотелось поцеловать и съесть ее. Наверное, это тоже было самым естественным в мире чувством? Однако Цицерон застеснялся, подавляя свое волнение мыслями о Туата Де Дананн и их славных кровопролитных битвах. Только так ему удалось заснуть.

Выходило так, что, хотя Анхела не была Таной, не обладала ее виртуальным совершенством, она оказалась самой оригинальной девушкой из тех, кого ему доводилось встречать. То есть она была уникальным экземпляром девицы-мутанта, имевшей связи с волшебным миром.

Анхела Цицерону нравилась, ибо была полна неожиданностей. Плохо, что постепенно он привязывался к ней, и с каждым разом она нравилась ему чуточку больше. Еще хуже, что он убеждал себя, будто Анхела обладает душой компьютерного фанатика.

Его пленила ее витиеватая ложь и недостатки. Он никогда не сталкивался с девушкой, которая бы путала левую руку с правой, носила мужские трусы, была жертвой беспощадных пикси, ревнивых королев и не могла согреть свои ноги.

Вот в этом и было все дело! Цицерон интуитивно чувствовал, что Анхела, хотя и обладала впечатляющей внешностью, не пыталась всем нравиться. Именно в этом заключалось ее очарование. Когда же он это обнаружил?

Цицерон вздохнул, вспоминая это волшебное мгновение. Вчера вечером он страстно молил судьбу, чтобы та даровала ему хотя бы один повод, ради которого стоило жить дальше. И в это мгновение он услышал шум за окном, поднял голову и увидел Анхелу, стоявшую на улице среди ненастья: она была беспомощной, грязной с головы до ног и охваченной отчаянием. Дождь падал ей на лицо и, как в кино, стекал красными струями по ее щекам, которые светились странным светом. В это мгновение он услышал свой внутренний голос, открыл окно и протянул ей руку.

Он совершил ошибку, так как забыл, что Анхела встречается с другим парнем и, вероятно, провела весь день в объятиях соперника, руки которого вместе с ногами и всеми остальными частями тела достигали двух метров и весили не менее ста килограммов.

Цицерону следовало вести себя осторожно, чтобы не разочароваться, как это случилось с Мими, и не нанести себе новую душевную рану. Анхела была без ума от глупого ирландца, и, хотя не понимала чуши, которую тот нашептывал ей на английском, пелена с ее глаз не спадала.

Цицерон прикусил язык, решив соблюдать осторожность и дистанцию.

Анхела пришла к нему как соседка, чтобы он вытер ей нос, познакомил со своей мифологической энциклопедией, дал вымыться под горячим душем и позволил переодеться в чистые трусы. И только ради этого. Цицерон настойчиво повторял эту мысль, чтобы не удариться в сентиментальность. Нет ничего хуже, чем оказаться в роли человека, которого используют точно бумажные носовые платки, а затем выбрасывают. Он не собирался вешаться на шею этой девице и становиться ее покорным рабом. У него не было желания превращаться в компьютерного подкаблучника. Это ведь было так удобно: с ним можно было поговорить, помечтать, позавтракать, а затем сбежать к сердечному дружку и целоваться с ним до потери сознания. Но он не доставит Анхеле такого удовольствия, пока она крутит шашни с этим ирландцем.

Цицерону удалось убедить себя, что его отношения с Анхелой носят чисто коммерческий, технический характер, не дающий повода для ревности. Она платила ему за услуги, и было бы глупо не брать с нее денег.

— За тобой двадцать евро, — с нарочитым безразличием заявил он, перед тем как сесть в автобус.

Краем глаза он заметил, что щеки Анхелы еще больше утратили бледность.

— Десять. Я обещала тебе десять евро, если ты сумеешь отделаться от Антавианы.

— И еще десять за кровать, завтрак и информацию о Туата Де Дананн, — уточнил Цицерон, дабы избежать недоразумений.

Анхела нервно откашлялась, но не стала торговаться из-за остывшего яйца и узкой койки, покорно и с подозрительной робостью приняв его условия.

— У меня всего пятнадцать евро мелочью, — извинилась она, очаровательно пожав плечами.

Цицерону стало не по себе, но он не подал виду.

«Никогда не доверяй девушкам, — твердил он, — они способны на любую хитрость, лишь бы добиться своего».

— Ладно, отдашь потом.

Анхела отдала ему пятнадцать евро, но затем вдруг задала вопрос, ставший для Цицерона полной неожиданностью.

— Ты свободен сегодня вечером?

Это было понятно. Анхела заметила глупое выражение его лица. И так понятно, что его ничто не связывает, что у него нет ни друзей, ни планов, однако… почему она его об этом спросила?

— Почему? — выпалил он, сделав неудачную попытку скрыть любопытство.

Анхела улыбнулась:

— Я хотела пригласить тебя в одно очень интересное место.

— Где это?

— В лесу.

Цицерон сглотнул. Анхела не приглашала его ни в дискотеку, ни в кино, ни в интернет-кафе. Неслыханное дело! Это было самое странное приглашение за всю его жизнь. Эта девица с каждым разом нравилась ему все больше, и каждый раз он находил ее все более опасной. Надо бы выведать у нее подробнее, вдруг она задумала посвятить его в свои отношения с волшебными существами?

— И что может быть интересного в лесу ночью?

Ее ответ заинтриговал его.

— Феи… и, возможно, конный выезд Туата.

Цицерон сглотнул. Неужели она говорит серьезно?

— Какие феи? Такие, как Лилиан?

— Такие. Крошечные. Феи цветов, сверкающие тысячью красок. Феи отмечают свой праздник и пригласили меня повеселиться с ними. И еще они пожелали, чтобы какой-нибудь парень сопровождал их танцы игрой на губной гармонике.

Цицерон не поверил своим ушам. Он получил самое невероятное приглашение за всю свою жизнь! Ему никогда не делали такого совершенно неожиданного и гениального предложения!

Но в подобное счастье нельзя было поверить. Это ловушка. Ловушка, задуманная этой девицей.

— У меня нет гармоники.

— Пусть тебя это не волнует, я знаю, где ее найти.

Отговорки были напрасны. Оставалось проявить творческий подход.

— Мне все это кажется большой глупостью. Фей не существует.

Анхела открыла глаза и с удивлением взглянула на него:

— А пикси?

Цицерон решил отмахнуться и от этого вопроса:

— Я говорю в общем…

— А Туата Де Дананн?

— Мифы, легенды… глупости.

Марина огорчилась.

Цицерон заметил, что она ищет слова, чтобы ответить ему, но не находит.

— Не может быть, что вчера… ты был столь… столь понятлив, а сегодня… сегодня мне не веришь…

Цицерону стало не по себе, но он смирился с этим, чтобы потом не стало еще хуже.

— Сегодня вечером мне нужно в интернет-кафе, там меня ждут друзья.

— А я должна идти к феям, — тихо сказала Анхела.

Цицерон решил вырвать зло с корнем.

— Если уж тебе нужен спутник с гармоникой, можешь пригласить своего дружка, который тебе так нравится… того ирландца.

Анхела молчала, опустив голову.

— Что случилось?

Анхела ничего не ответила, было видно, что она расстроена.

— Скажи мне, произошло что-то, о чем ты не можешь говорить?

Анхела молчала и не отвечала.

Цицерон почувствовал, как приходит в ярость, представляя, что этот великан, наверное, как-то причастен к тому плачевному состоянию, в каком она явилась в его дом.

— Это он довел тебя до такого состояния?

Цицерон разгорячился и почувствовал, что у него вскипает кровь, когда он вообразил себе стычку с этим огромным кельтом.

— Нет, нет, — торопливо уточнила Анхела. — Патрик не сделал мне ничего плохого, дело в том, что он…

— Что?

— Заболел.

Можно было заявить что угодно. Можно было сказать, что он свернул шею, свихнулся, лишился чувств, что его стерли в порошок.

Цицерон заметил, что Анхела колеблется и сильно нервничает. Точно, она что-то скрывала от него!

— Он заболел и не может прийти.

Цицерон не выдержал:

— И ты меня хочешь использовать в качестве замены?

Анхела стала неистово отрицать это:

— Все совсем наоборот! Дело в том, что феи его не интересуют, его интересую только я.

Все стало понятно, Анхела видела в Цицероне бесполое создание, западавшее только на сверхъестественные существа, животных, ископаемых и растения. Словом, бесчувственное, точно жареная картошка.

— Я не могу пойти с тобой, благодарю. Я уже сказал, что занят.

К удивлению, его слова подтвердила улыбающаяся розовощекая Луси, которая появилась на автобусной остановке, нагло села рядом с Цицероном и всецело завладела им, не обращая внимания на Анхелу.

— Сегодня вечером я буду в интернет-кафе. Жду тебя в восемь.

Цицерон окаменел.

— Откуда ты знаешь, что…

Луси, вдруг ставшая многословной, призналась:

— Найти беспроводную связь невозможно, я вчера искала и осталась ни с чем. Так что придется идти в интернет-кафе, если мы собираемся играть.

Цицерона охватило странное чувство. Обычно девушки никогда не обращали на него внимания, используя лишь для починки компьютера, и вдруг одна девица-мутант зовет его в лес, собираясь пуститься в паранормальное приключение, а другая, робкая ботанка, садится рядом и зовет в интернет-кафе. Потрясающе! Стоит жить, чтобы такое увидеть!

Значит, Луси такая же компьютерная фанатка, как и он?

В автобусе Луси устроилась рядом с Цицероном так ловко, что ни Анхела, ни Антавиана не успели ей помешать.

Как только автобус тронулся с места, Луси придвинулась к нему и выпалила:

— Умираю от желания поиграть. А ты?

Цицерон смотрел на нее так, словно рядом с ним оказался призрак.

— Ты тоже… играешь?

Луси кивнула с улыбкой на устах и тихо прошептала ему на ухо:

— И я знаю кое-что, о чем ты не знаешь.

Сюрпризы так и сыпались на Цицерона.

— Что именно?

— Мы играем в одну игру.

Цицерон от удивления раскрыл рот и взглянул на Луси. Он ни за что не мог бы представить, что она является частью его другой жизни. Спутницей по виртуальным приключениям. Волшебницей, охотницей или колдуньей. Под каким же ликом скрывается Луси?

— Как ты это узнала?

— На днях я видела тебя за игрой, — намекнула она.

— Вчера я пытался тоже, но не нашел беспроводной связи.

— Она у собачьего туалета.

— Да, но начался дождь.

— Ты там был?

— Да.

— Я тоже ушла.

— Я тебя не видел.

— Неудивительно, под таким-то дождем…

— У меня заглох ноутбук.

— У тебя есть ноутбук?

Цицерон забеспокоился. Он стал болтать лишнее.

— Нет, это был не мой компьютер, мне его дал один чувак из дома, где я живу.

— Вот как…

Луси вздохнула:

— Я знаю, что мне не следовало так поступать, но я не смогла удержаться.

— Почему не следовало?

— Я обещала родителям.

Это стало уже физически невыносимо. Нашлась родственная душа.

— Тебя прислали сюда в виде наказания, чтобы ты не подключалась к Интернету?

Луси вскрикнула от радости и захлопала в ладоши:

— И тебя тоже?!

Цицерон не стал проявлять чувств, наоборот, он был задет тем, что его жалкое бытие напоминает жизнь этой весьма странной девицы.

— Мне не дают денег.

— Мне тоже, — призналась Луси.

— Где же ты находишь деньги для интернет-кафе?

— Я продала Антавиане свои браслеты.

Цицерон все понял.

— А откуда взялся ноутбук?

— Я обещала ей сделать «homework»[5] за весь курс, — призналась Луси, подмигнув. — Мы так договорились.

Затем она глубоко вздохнула и коснулась руки Цицерона.

— Мне необходимо подключиться к Интернету, — сказала девушка с той же естественностью, с какой курильщик признается, что ему нужна сигарета, а алкоголик, что ему нужно пропустить рюмочку.

Цицерону не стало легче от того, что у других тоже были свои трудности. Он должен был чувствовать свою близость к Луси. Она переживала те же тревоги, разделяла те же надежды, лелеяла те же мечты. Тем не менее она казалась ему далекой, как кальмар. В этот вечер у него не было ни малейшего желания идти с ней в интернет-кафе, и, как ни странно, пятнадцать новеньких евро в кармане нисколько не соблазняли его.

Вопреки своей воле, вопреки унижениям, которых он натерпелся от бывшей блондинки, ее грубого обращения, прямолинейного и немного тиранического, Цицерону очень хотелось отправиться в лес вместе с Анхелой. Он украдкой взглянул на нее и заметил, что она тайком поглядывает на него.

«Идем, Цицерон, — как бы говорила она. — Прояви инициативу, если ты настоящий компьютерный фанатик».

Как раз в этот миг Луси наклонилась к его уху и тихо прошептала:

— А как Туата? Это была удачная идея или нет?

Цицерон с трудом сглотнул. Этого не может быть! Луси только что раскрыла карты. Она участвовала в игре прошлым вечером. Участвовала в набеге.

Луси приехала в Ирландию на каникулы. У Луси возникли трудности с подключением. Луси предложила напасть на замок Туата Де Дананн.

Цицерон это знал. Он это обнаружил. Естественную антипатию к земным или виртуальным существам нельзя было скрыть.

Луси была опасна.

Луси затаилась под ликом Мириора.

Марина

Луси неотступно следила за компьютерным гением. Единолично завладев Цицероном едва появившись, она села рядом и прилипла к нему, словно банный лист. У Марины не было возможности развести их, потому что Луси, как ревнивый осьминог, обхватила его всеми своими щупальцами.

Марина не могла составить Луси конкуренцию ни размерами, ни способностью сопереживать. Возможно, Луси рассказывала ему об английской педагогике. Марину же жгла обида из-за того, что Цицерон отказался от ночной прогулки. Возможно, она не была достаточно соблазнительна и напрасно не воспользовалась женскими уловками, которые так хорошо сработали на Патрике.

Так в каком там месте у нее расположены бедра? Как ей пришло в голову столь неизящно предложить ему пойти с ней в лес? Она взялась за дело как человек, желающий провернуть сделку по продаже колес грузовика. «Так ты пойдешь в лес сегодня вечером взглянуть на паранормальные явления? Да или нет?» — никто в здравом уме не принял бы столь дурно сделанного предложения!

Нет. Анхела так бы не поступила. Анхела напустила бы таинственности, воспользовалась бы чувствами и, прежде всего, невнятно намекнула бы на нечто соблазнительное и интересное для нее самой.

Анхела любила себя, Марина любила себя, только когда была Анхелой. Поэтому, чувствуя себя всегда Мариной, она не потрудилась выбрать приманку, на которую жертву следовало поймать. Кокетство было ее слабым местом. Марина никогда не прибегала к нему.

Бедра, подмигивание, поцелуи. Она вздохнула, вспомнив Патрика. Однако Цицерон был не из тех, кто сходит с ума из-за девушек, а из-за нее и подавно. Ему больше нравились крайности или деньги.

Пока Марина тщетно старалась приблизиться к месту, где сидели Цицерон и Луси, Антавиана схватила ее за руку и с присущей ей настойчивостью вынудила сесть рядом с собой. Затем со всем простодушием, на какое она была способна, эта неисправимая лгунья, спросила:

— Значит, тебе понравилась Башня?

— Какая башня?

Марина, мысли которой были заняты Цицероном, едва помнила то, что случилось предыдущим днем.

— Башня Мартелло, какая же еще, — с садистским удовольствием уточнила Антавиана.

Марина не могла поверить своим ушам. Антавиана была не только обманщицей, но и циником.

— Откуда ты знаешь, что я туда поехала?

— Оттуда, что в двенадцать часов ночи тебя не было дома. Бедная миссис Хиггинс уже собиралась вызывать полицию.

Марина не помнила об этом.

— Вот как?

— Что с тобой случилась? Ты заблудилась на обратном пути?

— Вот именно, я заблудилась в лесу, — ответила Марина с усмешкой, разжигая любопытство Антавианы.

— Где ты взяла этот ужасный наряд? — поинтересовалась коротышка, указывая на толстовку Цицерона.

Бесстыдство этой девицы вывело Марину из себя, и она сделала ошибку, какую никогда не совершают благоразумные девочки: она похвасталась перед соперницей.

— Я передумала, отправилась к Башне Замка, встретила Патрика и гуляла с ним весь день и весь вечер.

Антавиана ухмыльнулась:

— Не рассказывай сказки. Это я была с Патриком.

Однако Марина так загордилась своей ловкой проделкой, что раскрыла все карты, не оставив ни одной про запас.

— Послушай, красотка, я заплатила Цицерону, чтобы он убрал тебя подальше. Как только вы удалились, я осталась с Патриком.

Марина положила ее на обе лопатки. Антавиана одновременно стала пурпурной, фиолетовой и желтой. Ее лицо отражало смесь изумления, ненависти и отчаяния. Марина опасалась, как бы после такого обмана сердце этой впечатлительной особы не отказало. Однако Антавиана вовсе не была впечатлительной, ее сердце было тверже скорлупы кокосового ореха.

— Докажи. Приведи хотя бы один факт, подтверждающий, что ты была с ним.

Марина показала на свои опухшие губы и покрасневший подбородок:

— Это у меня от его страстных поцелуев.

— Но ведь ты могла целоваться и с компьютерным фанатиком. Это же его толстовка!

Марина рассердилась. Только девушка с дурным вкусом могла допустить, будто она развлекалась с Цицероном.

— Ты спятила?

— Нет, я не спятила. Я видела, как вы вместе вышли из дома.

Марина какое-то время молчала. У карлицы были доносчики.

— Я искала его.

— И он дал тебе толстовку?

— Откуда ты знаешь, что это его толстовка?

— Оттуда, что здесь написано.

Конечно, Марина чуть не умерла от стыда, когда обнаружила инициалы «Ц. Ц.», вышитые мамой Цицерона на переднем кармане. Такую улику ей было не опровергнуть.

— Цицерон дал мне ее потому, что мы заключили сделку.

— Ха! Ты была с Цицероном, а меня хочешь убедить, что провела время с Патриком!

Как Марина позволила этой карлице усомниться в том, что она может встречаться с Патриком?

— Если Цицерон был с тобой, то он не мог быть со мной!

Антавиана не желала признавать своего поражения.

— Ты встретилась с ним потом!

— Ты не веришь, что я была с Патриком?

— Конечно, нет! Совсем не верю.

Марина сказала певучим голосом:

— Мы сели в автобус и поехали в лес.

— Ха! И всю ночь провели в лесу! И я должна этому поверить!

Вдруг Марина вспомнила, что при ней мобильный телефон Патрика. И ей хватило глупости предъявить его коротышке.

— Смотри, это его мобильный телефон.

Конечно, все сомнения отпали. Это было совсем другое дело, на экране красовалась фотография Патрика, а в списке адресов значились ирландские мужские и женские имена.

Антавиана, однако, отличалась чисто научным подходом к обстоятельствам и не доверяла никому, не сделав эмпирических сопоставлений. Несомненно, она могла бы стать превосходным специальным агентом ЦРУ.

Она достала свой мобильный телефон и набрала номер, который Патрик оставил ей предыдущим днем. Несколько секунд спустя аппарат зазвонил.

Антавиана поднесла руку к губам и сделала вид, будто возмущена.

— Ты украла у него телефон?

Марина слишком поздно спохватилась, что зашла слишком далеко и что ей будет нелегко исправить положение. Что и говорить, совсем непросто объяснить, как у нее оказался телефон Патрика. Никто не оставит другому свой мобильный, если только он сам не отошел в иной мир.

— Патрик просил, чтобы я его хранила у себя.

— Зачем?

— Это не твое дело.

Антавиана, упрямо гнувшая свою линию, перешла в наступление:

— Значит, ты забрала его тайком!

Антавиана была права и, как бы там ни было, поймала Марину.

Коротышка и зазнайка, набившая руку в таких делах, разоблачила ее и заставила раскрыться.

Как только автобус остановился у двери школы, Марина спрыгнула на землю, чтобы избавиться от Антавианы.

И в тот день она была не единственным персонажем, спасшимся бегством.

Цицерон догнал Марину и сделал ей неожиданное предложение:

— Я приглашаю тебя позавтракать в кафетерии.

— Ты?

— Да, завтракаем за твой счет.

— А как же урок?

— Пропустим.

Марина с радостью согласилась. Так у нее появится случай убедить Цицерона, прибегнув к женским хитростям, отправиться с нею в лес.

Марина заказала круассан, сдобную булку со сливками, порцию шоколадного пирожного, стакан молока и жадно все съела, забыв, что ей предстояло соблазнить Цицерона. Слизывая шоколад с пальцев, она хотела подмигнуть Цицерону, но тот посмотрел на нее с удивлением.

Она попробовала еще раз, подмигнув правым глазом (или левым?), и спросила:

— Ну как? Тебе хватит духу пойти вечером в лес?

Однако Цицерон ее не слушал, только озабоченно смотрел.

— У тебя что-нибудь болит?

Марина не поняла, куда он клонит.

— Щека? Ты прикусила язык или еще что-нибудь?

Марина поняла, что он имеет в виду ее старания подмигнуть. Неужели получилось так плохо?

И Марина вспомнила о соблазнительном движении бедром. Она развернулась и, покачивая бедрами, направилась к прилавку столь неловко, что потеряла равновесие, упала и пролила на толстовку молоко.

Заботливый Цицерон помог ей встать, взял салфетку и вытер молоко.

— У тебя отказали колени, ты мало ходишь. Должно быть, ты наступила на что-то скользкое.

Марине хотелось плакать, но ей представилась еще одна возможность. Пользуясь тем, что Цицерон находился очень близко и нежно вытирал ей лицо салфеткой, она поднялась на цыпочки, приблизила к нему свое лицо и поцеловала.

«Вот. Поцелуй — это поцелуй, — легкомысленно подумала девушка. — Это настоящий товар, обещание на будущее, кое-что, что можно поменять на жизнь Патрика».

Но Цицерону понравилось. И он ответил ей страстно и искренне.

Компьютерный фанатик с таким рвением прижал Марину к стене, что ей стало нечем дышать. И надо же было такому случиться, что у нее в легких кончился воздух, остановилось пищеварение, а взор неожиданно затуманился. Также у нее исчезло представление о времени и пространстве, Марину просто подкосил налетевший вихрь эмоций, окутавший все мраком. У нее зазвенело в ушах, и девушка погрузилась в небытие.

Очнулась она в кабинете директора, где лежала на ковре, почему-то мокрая. Это Цицерон плеснул ей стакан воды в лицо.

— Извини. Ты упала в обморок, — оправдывался он. Его глаза сверкали, щеки горели, и, надо сказать, он был в восторге от ее реакции.

Затем он шепотом попросил:

— Я им сказал, что у тебя закружилась голова и поэтому я повел тебя завтракать. Я не стал говорить, что мы целовались.

Марина не могла в это поверить. Она упала в обморок от поцелуя?

Она вспомнила, как поцеловала Цицерона, а тот посмотрел на нее как-то по-особенному.

Девушка почувствовала, как у нее пылают щеки, и закрыла лицо руками.

Неужели она заболела?

Лилиан

Финвана печалился, погрузившись в думы о своих несчастьях, однако Лилиан считала, что причиной грусти монарха является его изменившаяся внешность. Король сильно похудел, его овальное лицо осунулось и посуровело. Отдельные черты лица стали острыми, скулы тревожно выдавались, еще заметнее проявились синеватые круги под глазами, что придавало королю настороженный вид. Даже клыки заострились, словно готовясь укусить.

Лилиан трепетала, несмотря на то что Финвана ни разу не повысил на нее голоса. Но именно из-за того, что монарх не давал воли своему гневу и не обрушился на нее с упреками, он больше прежнего вселял в нее страх.

— Я не прошу ничего невозможного. Я хочу видеть эту милезу ДО конного выезда.

— Ваше величество, я уже говорила, что это невозможно. Милеза будет присутствовать, но я не могу гарантировать ее прибытия до назначенного часа.

Финвана погладил шею своего резвого скакуна, успокаивая его. Животное чувствовало резкость королевских слов, его сдержанный гнев. Финвана говорил с Лилиан властно и соблюдал дистанцию, что предусматривалось протоколом.

— Я оказал тебе все доверие, каким только король может удостоить подданного, и теперь, спустя три года, я имею право требовать ответа. Я хочу видеть милезу!

Лилиан взлетела, чтобы собраться с духом.

— Ваше доверие — честь для меня. Я лишь прошу у вас совсем немного времени — до наступления вечера, потом я сторицей воздам за ваши милости.

Финвана легко пришпорил скакуна, позволив тому совершить круг и размять мышцы.

— Ходят слухи, Лилиан, а лес полнится слухами, что меня намереваются сделать посмешищем!

Лилиан три раза вдохнула и выдохнула, а потом спросила тоненьким голоском:

— Что за слухи, ваше величество?

— Говорят, что мне хотят подсунуть не ту милезу!

Лилиан пять раз подряд закрыла и открыла глаза.

— И вы этому поверили?

Финвана открыл рот так, что казалось, будто он ест сандвич с беконом. Возможно, он как раз тайно и желал проглотить сандвич с беконом.

— Говорят, что у нее разноцветные глаза, волосы гладкие и крашеные, что она не знакома с хорошими манерами, не умеет танцевать, не умеет играть ни на одном музыкальном инструменте и не говорит ни на одном иностранном языке. Что она теряется, не может отличить левую руку от правой, не играет в шахматы и совершенно не знакома с протоколом дворца.

Лилиан через силу рассмеялась. Но сделала вид будто смеется охотно, будто это ей очень нравится.

— Это просто здорово! Какое же у этих пикси мрачное воображение!

— Откуда ты знаешь, что они к этому причастны?

— Как же мне не знать? Они же верные слуги Оонаг, а Оонаг очень ревнива.

Финвана погладил подбородок:

— Я не хочу, чтобы о ней упоминали. Я этого не выношу!

Лилиан решила не отступать.

— Пикси говорят то, что желает Оонаг. Королева хочет унизить вас и поэтому пытается околдовать мою подопечную. Боюсь, что, если вы мне не поможете, королева добьется своей цели, и тогда вы увидите именно то невзрачное создание, какое только что описали.

— Ну, конечно же, так оно и есть! — воскликнул Финвана, неожиданно приободрившись. — Она готовит почву для своей мести!

Лилиан напустила на свое личико печаль.

— И если мы этому не помешаем, Оонаг добьется, чтобы милеза исчезла в Царстве тьмы.

— Этого никогда не будет! Я лично пришлю свою королевскую гвардию, чтобы защитить ее. Где она сейчас?

Лилиан встревожилась:

— Ее спрятали, чтобы уберечь от Оонаг.

Финвана натянул поводья своего скакуна, дабы тот не пустился галопом. Всякий раз, когда монарх слышал имя Оонаг, его явно плохое настроение вызывало у коня панику.

— Это имя меня выводит из себя, не хочу произносить его, а потому отныне я буду именовать ее Вышеупомянутая.

— Вышеупомянутая? — удивилась Лилиан.

Финвана шепотом признался ей:

— Вышеупомянутая повсюду хвалится, что у нее есть несравненный плясун, который будет сопровождать ее во время конного выезда, и что она вместе с ним откроет бал.

Лилиан рассмеялась:

— Невозможно. Это невозможно.

Финвана был мрачен и сердит.

— Она говорит, что плясуна обнаружили в лесу под опавшими листьями. Она говорит, что он могуч, как дуб, и красив, как вяз, она говорит, что у него огненные волосы, зеленые, цвета моря, глаза, что он нежен, как анис, и остр, как жимолость. Что скажешь?

Лилиан молчала.

Финвана неправильно истолковал ее молчание.

— Ненавижу Вышеупомянутую!!! — взорвался он.

Лилиан, побледневшей, точно мертвец, едва хватило сил еще раз спросить:

— И вы этому поверили?

Вместо ответа Финвана задрыгал ногами, точно мальчик, и сжал кулаки.

— Мне нужны ее волосы!

Похоже, эта мысль пришлась королю по вкусу. Финвана подавил готовый вырваться у него крик, и уже предвкушал месть, вынашиваемую веками. В момент озарения она обрела четкое выражение.

— Я хочу, чтобы она навеки осталась лысой!

— Кто, ваше величество?

— Вышеупомянутая!

— Превосходная мысль!

— Превосходная — не то слово. Это сказочная мысль, изумительная, гениальная, несравненная. Как же я раньше об этом не подумал?

— Лучше поздно, чем никогда, ваше величество.

— Совершенно верно. Это причинит ей самую невыносимую боль, сильнее всего унизит ее.

Лилиан вздрогнула, представив ярость Оонаг, когда та лишится волос.

— Естественно, ваше величество.

Фиалковая фея была вне себя, узнав об угрозах королевы. Как же, черт возьми, мог Патрик оказаться в ее руках? И как ей сделать из несовершенной Марины такое бесподобное существо, как ее сестра Анхела?

И тут Лилиан поняла, в сколь опасном положении оказалась.

Почему на одну крохотную фею навалилось столько бед?

Марина

Все уже знали об его подвиге. Вся школа была в курсе, что в кафетерии с Мариной случился обморок, а Цицерон случайно зашел туда и не дал ей удариться головой об пол.

Однако это была официальная версия. Местная версия, передававшаяся из уст в уста со скоростью огня благодаря усилиям стратегов, гласила, что Марина и Цицерон уединились в углу кафетерия, после чего она потеряла сознание в порыве бурной страсти.

Одноклассники встречали их смешками и понимающими взглядами, а преподаватель ухаживал за Мариной с особой учтивостью, пригласив ее сесть в первом ряду и поднимать руку, если ей станет плохо.

«Вот чего можно добиться обмороком», — довольно подумала Марина.

Разумеется, преподаватель не стал просить у нее «homework» (которую она не сделала), он также не докучал ей нелепыми вопросами.

«В обморок упасть стоило», — решила она про себя, когда прозвенел звонок. Жаль, что она не догадалась об этом раньше.

Заботливая рука помогла ей встать, но ей оказалась не рука Цицерона, а Луси, которая, очень искренне сопереживая ей, предложила:

— Я провожу тебя в туалет.

К ним присоединилась Антавиана, предупредив Цицерона:

— Извини, мы идем в туалет для девочек, тебе туда нельзя.

Марина слишком поздно поняла, что стала жертвой заговора. Так оно и было.

Как только закрылась дверь, Антавиана яростно набросилась на нее:

— Ты говорила, что Цицерон не твой парень!

— Это правда, — оборонялась Марина.

— Вот как? Тогда почему ты целуешься с ним в кафетерии и устраиваешь этот номер с обмороком?

Марина сильно обиделась.

— Это был не номер. Я действительно потеряла сознание, клянусь.

Луси с выражением страдания на лице стояла чуть поодаль и заламывала руки.

Антавиана продолжила нападение:

— Тебе было мало обмануть Патрика и ограбить его, теперь ты хочешь сделать то же самое с Цицероном? Ты завладела его толстовкой, курткой, перчатками… Чего тебе еще надо?

Марина пожалела о том злополучном моменте, когда неосмотрительно показала коротышке мобильный телефон Патрика. Ей придется дорого расплачиваться.

— Будь так любезна, не вмешивайся в мою жизнь! Оставь меня в покое!

Антавиана расхрабрилась, став заступницей слабых, чем напомнила неуловимого Робин Гуда.

— С большим удовольствием, если бы ты не вмешивалась и не разбивала жизни других!

Марина понятия не имела, в чем ее обвиняет Антавиана.

— О чем ты говоришь?

— Ты отлично знаешь, о чем я говорю. Смотри, ты испортила ей жизнь, — и Антавиана указала на дрожавшую Луси, которая выпятила челюсть и уже была готова разрыдаться.

Марина не имела ни малейшего понятия, о чем идет речь.

— Я не крала его мобильного телефона, не просила у него браслетов. Я ничего не брала у него!

В это мгновение Луси безутешно разрыдалась.

Марина застыла на месте.

— Что я такого сказала? Что с ней? Луси, что с тобой?

Марина пыталась утешить ее, однако выгодную роль официальной утешительницы тут же захватила Антавиана, грубо оттолкнув ее от Луси.

— Как ты можешь быть столь жестокой? Ты только что целовалась с ее парнем и разбила ей сердце, — подытожила коротышка просто и убедительно, в духе мексиканских телесериалов.

Марина быстро пришла в себя и расстроенно направилась к Луси.

— Тебе нравится Цицерон? — спросила она с непритворным удивлением.

В ответ Луси зарыдала еще громче.

Антавиана посмотрела на Марину с презрением:

— И ты еще станешь утверждать, что ничего не знала об этом!

Марина действительно не знала: подобная мысль ей ни разу не пришла в голову, ибо Луси была из тех девушек, которые лишены женственности: она не культивировала это качество и была безразлична к нему.

Луси принадлежала к типу бесполых зубрил, ее всегда окружали друзья или кузины, которым мир казался отвратительным, а мальчики вызывали неприязнь. Более того, Луси, не моргнув глазом, утверждала, что никогда не бреет ноги и не носит белых утяжек, чтобы подчеркнуть изгибы фигуры. Нет, Луси не могла запасть на парня!

Однако Марина внимательно оглядела ее и открыла для себя другую Луси, одетую совсем не так, как в первый день. Та нацепила безвкусные серьги, болтавшиеся в такт с ее рыданиями, надела обтягивающую майку, которая в своем вырезе бесстыдно обнажала и выпячивала значительную часть ее бюста. И какого бюста! Бюста девицы легкого поведения, сводящей парней с ума!

Марина быстро оглядела остальную часть экипировки Луси, и напрасно у нее не возникли подозрения: тушь «Римель», макияж, потерянные очки и стратегически облегающие брюки. Как она могла быть такой слепой?

— Извини, я очень сожалею, я не хотела сделать тебе ничего плохого, — пробормотала Марина, признавая свою вину.

Антавиана снова набросилась на нее:

— Ясное дело, не хотела, но все испортила. Ты хорошо знала, что этот вечер они собирались провести вместе, но тебе надо было увести Цицерона, подбить его бросить Луси и пойти с тобой. Ты эгоистка, захватчица и плохая подруга.

Луси заговорила ангельским голосом, сдерживая страсти:

— Антавиана, оставь ее. И так видно, что она ничего не знала. Я в этом убеждена.

Марина ухватилась за предположение Луси как утопающая за соломинку. В конце концов, это было чистой правдой.

— Ты слышишь? Замолчи же, Луси мне верит!

Антавиана гнула свою линию:

— Ха! И это я должна замолчать!

Луси, как всегда, казалась воплощением доброты и примиряюще заявила:

— Пожалуйста, оставь нас наедине!

Антавиана протянула ей бумажную салфетку, в знак солидарности пожала руку и, с презрением взглянув на Марину, вышла.

Когда они остались одни, Луси вымыла лицо холодной водой и вздохнула:

— Как жаль, извини, меня подвели нервы. Мне не хотелось, чтобы ты об этом узнала, но Антавиана проявила инициативу, а я не сумела остановить ее.

Марина почувствовала себя несчастной, чужая боль задела ее, а искреннее горе задело еще больше.

— Я очень сожалею, правда. У нас с Цицероном ничего нет, клянусь тебе.

Однако Луси вздохнула:

— Это не имеет значения, со мной всегда происходит одно и то же.

— Что именно?

— Если мне нравится какой-нибудь парень, я ему не нравлюсь.

Марина постаралась проявить дружелюбие:

— Я думаю, что ты ему очень нравишься.

Луси улыбнулась сквозь слезы:

— Не пытайся ничего изменить, Цицерону нравишься ты.

Марина никак не ждала такого поворота, она стала все отрицать, но не с таким рвением, как в автобусе. Она попробовала отказаться от Цицерона.

— Клянусь тебе, я ничего не нахожу в этом чудаке, то есть ничего привлекательного, — заявила она, забыв о том, что потеряла сознание, целуясь с ним. Когда она вспомнила о своем порыве страсти, у нее вдруг запылали щеки.

— Я тоже не вижу в тебе ничего привлекательного, — вдруг обронила Луси без всякой злости.

Марина робко кивнула в знак согласия.

— Иногда кажется, что твоя голова набита опилками, а сегодня ты выглядишь просто смешно. Я вот только сейчас заметила, что у тебя почти совсем нет бюста. Что мог Цицерон найти в тебе? Не понимаю, у тебя, возможно, в детстве что-то случилось, травма или еще что, кто его знает. Но Цицерон тебя целовал, это точно. И не вздумай отрицать!

Марина и не отрицала. Если честно, она не могла вымолвить ни слова, слыша, как Луси говорит об этом совершенно спокойно и искренне.

Совсем не желая задеть Марину, та хладнокровно разобрала по косточкам ее несчастья. Иначе говоря, Луси ясно разглядела, что Марина не та, за кого себя выдает. И была совершенно права. Конечно, Марина были лишь бледным отражением старшей сестры. Анхела сверкала в лучах собственного света, а она была лишь тусклой копией оригинала.

— Все произошло случайно, я не хотела целовать его, но…

Марина сама не знала, как так случилось. А сейчас, вспоминая об этом, почувствовала, как у нее кружится голова. Она предпочитала не думать о случившемся.

И тогда Луси, добрая Луси, ее нежно обняла и простила.

— Я знаю, ты больше так делать не будешь. Теперь ты знаешь, как я страдаю, и будешь держаться от Цицерона подальше. Я это знаю, потому что ты хорошая подруга, которая держит слово. Правда?

Растроганная Марина согласно кивнула и была готова расплакаться. Луси, точно солнце, озарила ее подлинную сущность, заглянула в ее душу.

— И чем он тебе нравится? — спросила заинтригованная Марина, не осмелившись сказать, что видит в Цицероне лишь сдвинутого на компах и играх чудака.

Луси вытаращила глаза:

— Он загадочный.

С этим Марина была согласна. Она ничего не знала о Цицероне.

— У него очень богатый внутренний мир, — добавила Луси.

Марина смутно почувствовала это, когда они целовались. Она почувствовала его богатый внутренний мир, но воздержалась от комментариев, которые могли бы обидеть Луси или снова заставить ее страдать.

— А под его внешними выдающимися чертами скрыты многие другие достоинства, — вздохнула та.

Марина удивилась. Вдруг окажется, что она не одна скрывается под чужим именем!

— Прежде всего, Цицерон мне нравится, потому что он очень красивый.

Луси была взволнована, у нее горели глаза, дрожал голос, пока она мысленно воссоздавала свой образ Цицерона.

— Он такой смуглый, такой худощавый, у него едва заметная кривая усмешка, такие густые и интригующие брови, что его взгляд кажется печальным. И эти глаза медового цвета, которые жгут, точно раскаленные уголья…

Портрет, нарисованный Луси, был столь впечатляющим, что Марине пришлось унять холодную дрожь.

— Продолжай, продолжай, пожалуйста…

Луси незаметно понизила голос:

— А эти длинные и крепкие ноги?

— Откуда тебе известно, что у него крепкие ноги?

— Я представила их в своем воображении.

Марина глазами Луси увидела нового Цицерона.

Цицерона, ставшего предметом мечтаний и желаний другой девушки. Запретного Цицерона, на котором красуется табличка со словом «занят». Знойного, загадочного и мускулистого Цицерона.

Марина не решилась сказать Луси, что спала в обнимку с этим столь бесподобным представителем противоположного пола.

Луси взяла ее за руки:

— Спасибо, что помогла мне. Я буду благодарить тебя всю жизнь. Знаешь, рассказывай ему обо мне только хорошее. Намекни, что сегодня вечером в интернет-кафе его ждет большой сюрприз. Затем подтверди, что встречаешься с Патриком. Это ведь правда, разве не так? Больше ничего не говори. Обещаешь?

Марина сглотнула, взглянула во влажные глаза Луси и не смогла отказать ей.

— Обещаю, — отчетливо произнесла она.

Марина подскочила, услышав неожиданный крик.

Дверь туалета распахнулась и в него влетела испуганная Антавиана, размахивая бесплатной ежедневной газетой. Она швырнула газету в лицо Марине, взяла Луси под руку и потащила прочь, крича от страха:

— Бежим, скорей же!

Оставшись одна, растерянная Марина заметила на странице газеты фотографию Патрика и текст, набранный крупными буквами.

Исчезновение Патрика О’Коннора. Молодого человека 21 года последний раз видели вместе с неизвестной девушкой, с которой его застали целующимся в Башне Замка. Затем он вместе с ней уехал на автобусе. Просим всех, кому что-либо известно о его местонахождении, сообщить в полицию.

Марина второй раз за день оказалась на грани обморока.

Цицерон

«Женские туалеты — одна из самых загадочных тайн цивилизации», — думал Цицерон, оказавшись вынужденным стоять возле одного из них.

Написаны тысячи книг о пирамидах, об острове Пасхи и других таинственных местах, но еще никто не предложил серьезно исследовать странные паранормальные явления, которые происходят внутри женских туалетов. Туда входят девочки двенадцати лет, а выходят девицы двадцати четырех лет, входят бледные — выходят смуглые, входят подругами — выходят врагами. Именно так оно происходило, причем всегда. И эта тайна еще не нашла своей разгадки ни в одной книге, ни на одном из сайтов Интернета.

В какой же именно момент Цицерон пришел к твердому убеждению, что это место столь опасно и девушка, которую он ждет у туалета, исчезнет с лица Земли?

Однажды вечером, примерно год назад, Мими оставила его у двери туалета дискотеки, сказав: «Подожди меня чуть-чуть и присмотри за моим рюкзаком». И больше не появилась.

Спустя час Цицерон пришел в отчаяние. Открыть дверь женского туалета означало пойти на верную смерть под градом ударов, наносимых сумками, и оглохнуть от криков. Что же делать? Ему пришло в голову, что раз на автобусных остановках и в аэропортах имеются информационные щиты, то близ женских туалетов надо бы разместить цифровые табло, на которых объявлялось бы, сколько еще придется ждать, когда каждая из девиц выйдет, и отменялся бы выход тех, кто исчезли.

«Мими: выход отменяется» — такое объявление должно было бы непрерывно мелькать крупными светящимися буквами в тот вечер, когда он тщетно ждал ее. Однако тогда Цицерон не располагал столь ценной информацией и караулил Мими не один час, сторожа ее забитый книгами рюкзак перед дверью туалета и чувствуя себя полным дураком, но потом ему явилось озарение, и он решил унести ноги.

На следующий день исчезнувшая Мими явилась в колледж, потребовала от него рюкзак и даже имела наглость спросить, почему он бросил ее одну и не исправил ли он случайно ее задачи по математике, пока ее дожидался?

И теперь Цицерон совершал ту же ошибку. До того как исчезнуть за таинственной дверью туалета, Анхела сказала: «Подожди меня, я ненадолго», и он ей поверил.

Что же творится в женском туалете дублинской школы, где преподают английский язык? И почему он, как идиот, ждет, когда Анхела оттуда выйдет? Видно, его опыта оказалось недостаточно, чтобы сообразить, что он снова делает что-то не то.

Прошло уже двадцать минут, как туда зашли улыбающиеся Антавиана и Луси по обе стороны Анхелы, став таким образом ее личными телохранительницами, прогнав таких назойливых мух, как он.

Затем оттуда донеслись крики.

Затем послышался плач.

Затем торопливо вышла Антавиана с непроницаемым лицом человека, хранившего чрезвычайно важный секрет.

Сколько бы он ни просил ее сказать ему, что происходит там, внутри, та не уступила. Антавиана следовала второму золотому правилу девушек — никогда не говорить о том, что происходит в туалетах. Это была тайна, скрепленная обетом молчания.

Эта ситуация Цицерону совсем не нравилась. Анхела оказалась в руках Луси, причем он знал, что Луси — это Мириор. Уф!

Ему надо было бы махнуть на все рукой и воспользоваться перерывом, чтобы перекусить в кафетерии, потратив часть своего нового богатства, или размять ноги под непрекращавшимся дождем, гуляя по зеленым паркам, или отправиться в интернет-кафе, подключиться к Сети и пропустить уроки.

Однако Цицерон не смог так поступить: он ждал Анхелу, ему хотелось снова увидеть Анхелу, ему надо было поговорить с Анхелой.

Нет. Нет, нет. Не-е-е-е-т!

Он полностью зависел от Анхелы…

Цицерон это знал, он знал, что эта девица потихоньку прибирает к рукам его волю и занимает место в его жизни — толкая его локтями и не соблюдая приличий, — и она уж точно нашла место в его груди!

Она топтала ногами или расталкивала локтями кого надо, чтобы приблизиться к нему, стучалась в его дверь, влезала в окно его комнаты, забиралась в его постель, надевала его одежду и теряла сознание в его объятиях. Она встречалась ему повсюду и, точно вампир, впитывала его мысли, его мечты и желания. Будто в мире больше никого не было, будто все начиналось и кончалось кончиком ее носа, ее ресницами, ее двухцветными глазами и губами.

Черт подери!

Хотя Цицерон не хотел в этом признаться, ему было плевать. Он снова проявил слабость и сдался перед прелестями крашеной блондинки, хотя от рождения испытывал отвращение к особам противоположного пола.

С того момента, как она ограбила его, когда в самолете он стоял в очереди в туалет, до сего мгновения, когда он ждал ее перед закрытой дверью туалета, невидимая паутина туалетов и тайна истинной природы Анхелы захватила его в плен и держала в подвешенном состоянии. Он уже не думал о том, чтобы вернуть себе роль Раэйна или разоблачить его двойника.

Цицерона уже не тревожили ни судьба Мириора, ни исчезновение Херхеса. Он уже не вздыхал по Тане и не разрабатывал стратегию поведения Нур, своего нового женского персонажа. Все отошло на второй план, стало незначительным и бессмысленным, особенно с момента, как Цицерон решил, что никогда больше не сможет войти в игру, опороченную его родителями.

Однако псевдоблондинка его не обманула. Она не поддавалась чужому воздействию, была дикой, неукротимой и непредсказуемой. Она завладела им без остатка. Какой еще сюрприз она ему преподнесет?

Невероятное преображение внешности Анхелы изменили ее ауру, а на последней стадии своего превращения — одетая в его толстовку, в ирландских домашних туфлях — она казалась Цицерону восхитительно знакомой и даже забавной, особенно когда он представлял ее в своих трусах.

В это утро он не мог на нее насмотреться: растрепанная, без макияжа, вымокшая под дождем, с двухцветными глазами, ароматом пиццы и вкусом шоколада, она была неотразима.

Когда Цицерон целовал ее, у него возникло ощущение, будто он ест конфету с ликером, которая тает во рту, полностью отключая его мозг.

Знать бы, сколь мощное оружие соблазнения скрыто под изменчивой внешностью Анхелы! Возможно, языком она ввела ему в рот смертельный яд, загипнотизировала своим синим (или серым) глазом, загнала иголку в единственное нервное окончание его почти заснувшей чувствительности. Должно же быть какое-то научное объяснение его слабости… отсутствию самолюбия… жалкого раболепства.

А Анхела не выходила.

Что они так долго делают там с Луси?

Погрузившись в эти размышления, Цицерон едва заметил Антавиану, которая, точно циклон, пронеслась по коридору, размахивая газетой.

Антавиана с шумом открыла дверь туалета, вошла и через минуту вышла вместе с Луси, вцепившись той в руку.

Обе в ужасе бросились бежать, и из-за стука их каблуков невозможно ничего было различить из потока слов, который Антавиана обрушивала на Луси.

Обернувшись не без труда, поскольку ее крепко держали за руку, Луси помахала Цицерону, словно прощаясь, улыбнулась и знаками напомнила ему, что в восемь часов они встречаются в интернет-кафе.

Разумеется, на это свидание он не пойдет!

А Анхела все не появлялась.

Наконец, спустя целую вечность, изменившаяся в лице, она открыла дверь туалета. В дрожащей руке она держала газету.

Девушка посмотрела в сторону коридора, ища что-то или кого-то, и ее взгляд скользнул мимо Цицерона, не заметив его. Кого она искала?

— Анхела… — решился произнести он.

— Где Антавиана? — неожиданно спросила Анхела, не проявив особой радости, что снова видит его, и не поблагодарив за то, что он прождал ее у туалета целую вечность.

— Убежала с Луси.

— Пожалуйста, помоги мне.

Цицерон совершил глупость. Он знал, что девушки просят помощи исключительно по дурной привычке и что нет ничего особенного в том, что девушка просит о помощи, поскольку она вполне способна просить о ней первого встречного: швейцара, мотоциклиста, студента, оказавшегося поблизости. Девушки с детства совершенствуют свое умение просить, добиваясь, чтобы парни покорно чинили им компьютеры, чистили свечи мотоциклов и меняли проколотые шины велосипедов.

Цицерон знал, что помогать девушкам по их понятиям не означало, что знакомство с тобой продолжится. Более того, девушки в конце концов предавали забвению тех, кто всегда отвечал согласием, а также глупых и тех, кто ждал их у туалетов. Девушки предпочитали парней, которые не обращали на них внимания и посылали куда подальше.

Однако обстоятельство, что Анхела просит помощи, тронуло его.

— Не волнуйся. Что мне сделать для тебя? — спросил он без намека на чувство собственного достоинства.

Анхела грызла ногти и, казалось, сильно нервничала.

— Проследи за Антавианой. Узнай, что она делает, с кем говорит и что. И тут же сообщи мне об этом. Я буду ждать тебя в кафетерии.

Цицерон, как любой рядовой солдат, не обсуждал приказы вышестоящего начальства.

Он побежал за Антавианой и Луси, точно в его душу вселился дьявол, и издалека увидел, как директор взял Антавиану под руку и провел ее в свой кабинет.

— Что тут происходит?

Луси ответила не без удовольствия:

— Полиция собирается допросить Антавиану! Она в кабинете директора.

— Что случилось?

Луси сделала непроницаемое лицо:

— Это ужасно!

— Что?

— Анхелу подозревают.

— В чем?

— В убийстве!

— Как это?

— Кажется, Патрик исчез, а у Анхелы остался его мобильный телефон.

— Никто не станет убивать из-за мобильного телефона, — возразил ужаснувшийся такому ходу событий Цицерон, но в глазах Луси мелькнула тень сомнения.

— Это мы с тобой не станем убивать, однако Антавиана, например, пойдет на это. Говорят, что Патрик работал супермоделью.

— Что за глупости!

— Они с Анхелой были в лесу…

Цицерон почувствовал, как его кольнула ревность. Он не хотел думать о Патрике, однако ему была неприятна мысль, что тот был в лесу наедине с Анхелой. Особенно когда вспомнил, что Анхела приглашала в лес и его…

— И что?

— Их видел кондуктор автобуса.

— И?..

— И все. Больше их никто не видел. Семья объявила об исчезновении Патрика.

«Молодец Анхела!» — Цицерон заволновался, только представив вероятность кровавой сцены: «Анхела избавляется от своего ухажера Патрика».

— Ты думаешь, Анхела могла прикончить его?

Луси вздохнула:

— По-моему, Анхела способна на все. С этой девушкой что-то нечисто. Она лжет.

Цицерон сглотнул. Его раздирали противоречия. Он пришел в восторг от мысли, что Анхела прикончила Патрика, но ему пришлось скрыть это.

— Невероятно! Пока!

— Я с тобой!

— Нет, нет, — увернулся Цицерон, не догадываясь, что от такого существа, как Луси, быстро отделаться не удастся.

Не пытаясь убедиться в том, следует ли она за ним, Цицерон бросился бежать со всех ног по коридорам, сожалея о том, что на нем нет роликов, — и как очумелый ворвался в кафетерий, где нашел Анхелу, которая, набив полный рот, ела сандвич, как будто ничего не случилось.

Эта страшная эгоистка даже не предложила ему откусить кусочек, но он не обратил на это внимания.

Когда Цицерон отдышался и смог говорить, он выпалил:

— Антавиана делает перед полицией заявление об исчезновении Патрика.

Анхела побледнела. Правда это или нет, она просто задрожала от страха. И в таком виде стала больше походить на девочку, почти беззащитную, нуждающуюся в заботе и человеческой теплоте.

Только Цицерон мог дать ей все это. Ему очень хотелось протянуть руку, погладить ее и сказать какую-нибудь банальность вроде: «Малышка, ничего не бойся, я тебя защищу». К счастью, он сдержался. Эти смешные фразы живут несколько секунд, но в памяти остаются вечно.

— Ой, прошу тебя, мне надо спрятаться. Они не должны найти меня, иначе я не смогу… Это неправда, какой ужас! — простонала Анхела, не переставая есть.

Было видно, что неприятности никак не сказываются на ее аппетите.

Цицерон не колебался ни секунды, не спрашивал, являются ли подозрения, павшие на нее, обоснованными или нет. Он взял Анхелу за руку, положил в карман стакан и вытащил девушку из-за стола.

— Идем, я тебя спрячу.

Он оставил подопечную в чулане — там, где хранились ведра, тряпки и прочая уборочная параферналия. Цицерон взял с Анхелы обещание, что та не шевельнется, пока он не вернется с новостями.

Цицерон чувствовал себя героем. Он уже придумал план шпионской слежки за Антавианой.

Благодаря своей безудержной склонности толковать знаки и ориентироваться в местах, где царит хаос, юноша обнаружил, что кабинет директора сообщается с библиотекой, обычно столь же пустынной, как лунный пейзаж. Цицерон замедлил шаг, изобразил физиономию прилежного ученика, который рвется к знаниям и книгам, и вошел в библиотеку, которая действительно пустовала.

Он правильно рассчитал, что любовь к учебе и книгам не может являться одним из жизненно важных приоритетов учеников.

Наметанным глазом он без труда оценил обстановку: библиотекарша явно с нетерпением ждала, когда ее побеспокоят читатели. Справа от нее располагалась стена, прилегавшая к кабинету директора, слева, в более далеком и уединенном месте, хранились романы.

За считаные секунды Цицерон придумал простейший план и с самой располагающей улыбкой прилежного ботана попросил библиотекаршу, чтобы та подобрала ему десять лучших ирландских романов XIX века, реально воссоздающих обстановку этой эпохи, со счастливым концом и, по возможности, с эпизодами охоты с собаками.

Библиотекарша пришла в неописуемый восторг, убежденная, что одно подобное мгновение искупает пять лет постоянного разочарования. И тут же поспешила в фонды выполнять заказ, предоставив долгожданному читателю свободу действий.

Цицерон подошел к тому месту, где, как он рассчитал, находилась перегородка, сообщавшаяся с кабинетом директора, заставленная книжными шкафами, забитыми скучными книгами по праву. Он потрогал ее, мягко постучав костяшками пальцев, а затем незаметно освободил одну полку, чтобы можно было приложить к стене стакан.

С крайней осмотрительностью Цицерон приблизил ухо к стакану и начал прислушиваться. Он с трудом различал разговор между директором учебного центра, полицией и маленькой Антавианой.

Возможно, слух сыграл с Цицероном злую шутку или же его знаний английского оказалось недостаточно, чтобы уловить нюансы, но, по возможности ничего не упуская, он расслышал следующий разговор:

— Я не хотела. Это он меня уговорил. Клянусь.

Это говорила Антавиана, которая плакала и хныкала, как ученица, провалившаяся на экзамене.

К его удивлению, директор учебного центра утешил ее и поверил ей.

— Мы знаем, что ты хорошая девочка, однако ждем, что ты расскажешь о нем, тогда мы сможем обыскать его дом и задержать его.

Антавиана не стала ждать нового приглашения.

— Его зовут Цицерон, он живет в семье О’Хара.

Цицерон побледнел. Он ничего не понимал. Разве речь не идет об Анхеле и якобы совершенном ей убийстве в лесу? И в чем его обвиняет Антавиана?

Цицерону не пришлось долго ждать.

— Он мне велел положить ноутбук в свой рюкзак и вынести его через дверь, не глядя на охрану.

Какая ложь! Антавиана обвиняла его в краже в универмаге! Стало быть, информация Луси была ложной. Полицейский явился в школу допросить Антавиану, потому что ее опознали камеры наблюдения, однако коварная коротышка обвинила Цицерона в том, что он подстрекал ее к краже.

Откуда у нее такая наглость?

Полицейский, на этот раз Цицерон расслышал недовольство в его голосе, продолжал допрос:

— Сколько лет этому Цицерону?

— Примерно шестнадцать. Он уже взрослый, он уже достиг возраста ответственности. Его уже могут посадить в тюрьму, — с удовольствием объясняла Антавиана, принося свежую жертву на алтарь полиции.

— Шестнадцать годочков, ну и ну, вот как… Значит, он тебе приказывал, а ты малолетка…

— Да, сеньор, — подтвердила Антавиана голоском послушной девочки, который был слышен сквозь стену.

— А пока ты воровала, он что делал?

— Следил за тем, чтобы я не сбежала. Он не отпускал меня от себя и следил за тем, чтобы я вынесла товар.

— Вот как! — поддакнул ей восхищенный полицейский.

Все совпадало, и к тому же у него будет виновный, который никуда не сбежит.

— Почему ты не заявила об этом? Почему не обратилась за помощью? — прошипел он, намереваясь навязать девочке опасную игру.

Антавиана не клюнула.

— Я очень боялась. Когда Цицерон выходит из себя, он становится опасным.

И Антавиана трогательно разрыдалась, заставив директора утешать ее самым банальным образом:

— Успокойся. Если ты говоришь правду, тебе ничего не будет!

Антавиана наслаждалась, ложно обвиняя Цицерона. Он заметил это по интонациям ее голоса.

— Я не хотела этого делать, но он угрожал мне ужасными вещами!

Зазвонил телефон, и директор передал трубку полицейскому, сообщив, что на том конце ждет миссис О’Хара и желает сообщить многое о преступнике, который проживает в ее доме.

Полицейский подтверждал объяснения миссис О’Хара, решительно произнося «ОК, ОК».

Когда он положил трубку, Цицерон подумал, что ему уже вынесли приговор.

— Действительно, компьютер обнаружился под его койкой, а также книга. Хозяйка дома заявила, что юный Цицерон думает только о себе, иногда буйствует и является скверным примером для ее сыновей, поскольку, в добавление к остальному, уложил к себе в постель девицу, чем были возмущены ее малыши. Она говорит, что нисколько не удивляется тому, что этот парень преступник, и собирается дать показания против него на суде.

У Цицерона не было желания видеть ни видеокамеру, заснявшую побег Антавианы из магазина, ни довольное выражение лица полицейского после того, как он во всем сознается, ни бумажные носовые платки, которые директор протягивал девочке, чтобы та вытерла свой нос.

В этом не было необходимости. У него хватило воображения для восстановления этой сцены, не присутствуя на ней. Цицерон также знал, какое сочувствие может пробудить Антавиана, разыгрывая роль невинной жертвы. С этого мгновения он был виновен в ограблении с особой жестокостью, а коротышка стала жертвой злодея, который был немного старше нее.

Цицерон вдруг почувствовал желание закричать или сбросить книги на пол. Жизнь несправедлива и убога. Все его предали. Миссис О’Хара, его родители, Луси, Антавиана… Во всем мире остался лишь один человек, который его не предал, не врал и доверял ему.

Он кричал неслышно, про себя, а потом встал и вышел из пустого класса, не предупредив библиотекаршу о своем бегстве и не предусмотрев, что этим нанесет ей неизлечимую травму.

Оказавшись в коридоре, Цицерон даже не обратил внимания на то, что Луси затаилась и ждет его, а затем следует за ним на расстоянии нескольких метров.

Он добежал до чулана, открыл дверь, взял Анхелу за руку и прошептал:

— Поехали в лес.

Анхела решила, что это отличная мысль.

Часть вторая

Антавиана

«Куда это Луси бежит под дождем, точно безумная? Почему прячется в подъездах, перед тем как перейти улицу? Почему передвигается озираясь?»

Антавиана, прежде чем задавать новые вопросы, решила во всем разобраться и, схватив за куртку, потребовала у подруги немедленного объяснения:

— Что ты делаешь?

— Тссс! — Луси поднесла палец ко рту, делая знак, чтобы Антавиана молчала.

Затем она указала на две фигуры, свернувшие за угол.

— Цицерон и Анхела! — воскликнула Антавиана, как всегда ведя себя несдержанно.

— Тссс! Не кричи, нас могут услышать, — одернула ее Луси.

— Куда это они?

— Смываются. Разве не видишь?

— А куда? — спросила Антавиана, вдруг загоревшись желанием все узнать.

Луси ответила с неколебимой уверенностью:

— Анхела ведет Цицерона в лес, возможно, тот же, где закопала Патрика.

Антавиана зажала рот рукой.

— Чтобы убить его?

— Ясное дело!

Антавиана тут же решительно заявила:

— Мы должны помешать этому!

Однако у Луси был свой план.

— Нет, не торопись. Если я задержу ее сейчас, то не смогу доказать, что она виновна. Надо застукать ее на месте преступления.

Антавиана поразилась хладнокровию Луси, продолжавшей излагать свой план.

— Я подожду, пока они доберутся до леса, а когда Анхела вознамерится прикончить Цицерона, я вмешаюсь.

— Ты спасешь Цицерона… — заключила Антавиана, сгоравшая от любопытства.

— Да, но в последний момент. Тогда он сразу поймет, кто такая Анхела, и пелена спадет с его глаз.

— И ты привезешь его назад…

— Ясное дело!

Антавиана вздохнула с облегчением. Луси не должна знать, что она давала показания против ее любимчика, хотя ей самой Цицерон был нужен в качестве виновного.

Если Цицерон не окажется в тюрьме, ее отправят в исправительную колонию для несовершеннолетних. Антавиана быстро соображала. Почти столь же быстро, что и Луси, оказавшаяся более пронырливой и беспринципной, чем представлялось.

Однако, увидев, как Цицерон и Анхела, спасаясь от дождя, устраиваются под навесом и собираются дождаться автобуса, Антавиана почувствовала разочарование.

— Как же ты сядешь в тот же автобус, ведь они нас заметят?

— Я в него не сяду, — лаконично ответила Луси.

— Вот как? А как ты их выследишь?

— Я поеду за ними на такси.

— И чем ты станешь расплачиваться?

— Твоими деньгами.

Антавиана решила воздержаться от дальнейших расспросов.

— Ха, ну ты даешь, — сказала она, чтобы сбить подругу с толку.

Однако Луси посмотрела на нее со странной решимостью:

— Смотри, красавица, лучше делай, как тебе говорят, а то я не стану держать язык за зубами и сообщу в полицию, что ты в магазинах воруешь бижутерию!

Антавиана побледнела:

— Это неправда!

Луси пошла еще дальше:

— Ты стащила компьютер!

— Ложь! Это сделал Цицерон!

— И книгу о Туата Де Дананн, вот такую, как эта, — и она показала ей точно такую же книгу.

— Это сделал он, он все это украл!

— Он не хотел, это ты спрятала компьютер в рюкзак, не спрашивая его.

Антавиана на мгновение растерялась. А что, если Луси обладает сверхъестественными способностями?

— Откуда ты это знаешь?

— Я шла следом за вами и все видела. Я была в том магазине!

— И почему ты шла за нами?

— Мне нравится Цицерон, очень нравится, — жалобно вздохнула Луси.

Убедительная причина, лишившая Антавиану аргументов.

Луси была по уши влюблена в Цицерона и ради этого была готова следовать за ним куда угодно и когда угодно.

— Понятно.

— Анхела его увела от меня, но так дело не пойдет, — с обидой процедила сквозь зубы Луси.

— Нет? Почему? — спросила Антавиана с нескрываемым любопытством. Она была готова на все, если это служило праведной цели, иными словами, было ей выгодно.

— Она мне обещала. Она обещала оставить Цицерона в покое!

Антавиана не могла понять, почему Луси не способна мыслить трезво. Выходило, что хорошие девочки считают, что все остальные такие же, как они.

— Никогда не верь девчонкам! — посоветовала Антавиана как хорошая подруга.

Луси прикрыла глаза, и Антавиана почувствовала озноб. Нежная Луси в один миг стала обманутой брошенкой!

— Цицерон принадлежит мне!

Антавиана пришла в восторг и подлила масла в огонь:

— Она это поняла? Ты ей все хорошо объяснила?

Луси охватила слепая ярость, и она вышла из себя.

— Вот разве она не свинья? — вдруг воскликнула она. — Цицерон — мой, я его первая заметила!

Антавиана наслаждалась тем, как ловко она сеет раздор, но понимала, что, если Луси и Цицерон выступят против нее вместе, ей придется несладко. Лучше разъединить их и не дать им распространяться о том, что случилось в универмаге. Она придумает, как это сделать.

— Я с тобой.

Луси странно взглянула на нее:

— Зачем?

— Чтобы помочь тебе справиться с Анхелой и всем остальным.

— Не надо, у меня черный пояс!

— По дзюдо?

— По кун-фу!

Антавиана представила, как Луси, вся в черном, навешивает ногами удары налево и направо. Ей это показалось невероятным.

— Все равно я иду с тобой! Я хочу знать, где находится могила Патрика. Бедный парень!

У Луси заблестели глаза.

— Хорошая мысль! Нам понадобятся доказательства.

Антавиана вздохнула с облегчением. Если она поедет с Луси, то не будет спускать глаз с Анхелы и не позволит Луси всецело завладеть Цицероном.

И вдруг ее озарило — ей пришло в голову, что лучше будет, если Анхела отправит его на тот свет. Покойники ведь не говорят. Антавиана удивилась тому, сколь удачные и полезные мысли приходят ей в голову. От ее подруг и следа не останется, и они не смогут ничего заявить ей во вред.

Если чего-то хочется, этого следует добиваться всеми силами, прибегая к любым средствам. Она никогда не поймет других девушек.

— Приготовь деньги, — приказала ей Луси, когда-то умевшая сопереживать.

— Зачем?

— Чтобы заплатить за такси!

Антавиана смирилась, достала свой кошелек, в котором всегда водились деньги благодаря стараниям приемных родителей.

Анхела и Цицерон вошли в автобус.

Луси тут же выскочила на середину дороги, остановила такси и указала водителю на автобус.

— Поезжайте за ним, — приказала она на английском с апломбом звезды боевиков.

Марина

Входя в автобус, Марина не сомневалась, что увозит Цицерона к вечному счастью в волшебном мире. Поэтому она протянула ему руку, улыбнулась и пригласила сесть рядом. Некоторое время они молчали и сидели скромно, думая каждый о своем. Так продолжалось до первого резкого поворота, при котором оба потеряли равновесие и оказались прижатыми друг к другу.

Марина подняла глаза, чтобы извиниться, и ее губы встретились с губами Цицерона. Тот, не задавая вопросов, решился снова поцеловать ее. И после этого Марина потеряла голову и уже не владела собой.

Цицерону не хватало опыта, но его с лихвой восполнял энтузиазм. Его поцелуи были смелыми, чистыми, без налета изощренности, что свойственно поцелуям страстного новичка. Эти поцелуи захватывали дух, но еще отдавали некоторой робостью.

Марина, с прошлого вечера ставшая опытнее в этой области, решила как можно лучше провести время и показать ему несколько хитростей, в целях совершенствования процесса. Вне сомнений Цицерон был готов стать прилежным учеником.

Сначала он пожирал ее, затем начал дегустировать: сначала он глотал, затем пробовал, сначала спешил, затем делал все неторопливо, пока Марина не закрыла глаза, не забылась в его объятиях и не призналась, что больше его нечему обучать. Как-никак она тоже лишь недавно приступила к освоению искусства поцелуев. А потом Марина решила, что они будут обучаться этому вместе. С таким парнем, как Цицерон, не стоило задавать вопросов или признаваться в своей неопытности.

Автобус ехал уже час, и оба набрались достаточно уверенности, чтобы понять, как и когда им нравится лизнуть языком ушко, прикусить его мочку, пощекотать языком волосы у корней. Все это походило на приятный наглядный урок анатомии, во время которого пядь за пядью изучению подвергалось все большее и большее пространство.

Марине было уютно в объятиях Цицерона, но самое любопытное, что она уже два дня носила его одежду и привыкла к ее запаху. Цицерон отдавал каким-то нежно-голубым ароматом, его пот пах лимоном, они оба вместе кружились в вихре ласк, в котором сливались их одежды, ароматы и тела.

Марине стало трудно определить, где кончается ее рука и начинается рука Цицерона. Смешались запахи, ткани, осязание, и после каждого поворота и торможения автобуса их тела сближались все больше, пока не превратились в замысловатое тесто из рук и ног.

Не ощущая никаких запретов, Марина лишь пожалела о том, что автобус остановился как раз в тот сладострастный момент, когда рука Цицерона неторопливо поглаживала ее левое плечо. Но может, это было ее правое плечо?

Они вышли из автобуса разомлевшие, не переставая вздыхать.

Марина чувствовала себя припухшей и нежной, как бисквит, вытащенный из печи. Она не испытывала голода, но ей владел каприз полизать землянику, палец или лист дуба. Поверхность ее языка стала очень чувствительной, а ее глаза ласково следили за Цицероном.

Как забавно! Луси оказалась совершенно права. Цицерон был хорош собой. Точнее, он был очень хорош собой и очень галантен. Марина не знала, имеет ли это отношение к языку, черным глазам или трусам, которые были на ней, но с Цицероном ей было так же уютно, как дома лежать на диване.

Марина с удовольствием осталась бы в автобусе и вернулась в Дублин, ради удовольствия проделать этот путь еще раз весь вместе с этим парнем. Она могла бы вечно ездить по этому маршруту. Но ее ждала другая судьба. Ее ждало свидание в полночь, во время которого ей предстояло отдать Цицерона феям и освободить своего возлюбленного Патрика… Патрика??? Патрика!!!

Ужас! Она забыла о Патрике, о гармонике и о том, что ей было поручено.

Бедный Патрик! Марина за весь день ни разу не вспомнила о нем. Он изгладился из ее памяти с невероятной быстротой. Должно быть, все это объяснялось ее желанием выжить.

Марине очень хотелось, чтобы ее мозг стер Патрика из своего архива и ей не пришлось страдать. Такова была человеческая природа, умная и щедрая. Не то что ирландский лес, тревожный, сырой и суровый.

Хотя Марина два раза проходила по тропе, ведущей к поляне, найти ее третий раз ей не удалось.

Смеркалось. Тени деревьев угрожающе надвигались на камни, мягкий изгиб холмов не открывался взору. Тревожно. За деревьями она не видела леса.

Марина тщетно пыталась вспомнить ориентиры, которые отмечала, когда была с Лилиан: жимолость, пересекавшую тропу, камни, покрытые мхом, муравейник…

— Мы уже третий раз проходим в этом месте, — заметил Цицерон.

Марина тут же остановилась.

— Ты уверен?

— Смотри, я уже три раза наступаю на эту сгнившую ветку. Видишь мой след в грязи?

Марина его не видела. Даже внимательно присмотревшись, она бы его не заметила. Марина не была ни следопытом из племени индейцев чероки, ни агентом ЦРУ. Она была девочкой, лишенной чувства ориентации и хотя бы малости оперативной памяти.

«Как же в таком случае, — спрашивала она себя, — нам удастся найти место, где я спрятала Патрика? Как же я найду его гармонику?»

— Ты ведь умеешь играть на гармонике, правда? Я тебе говорила, что феям понравится, если ты сыграешь им на гармонике.

Цицерон не стал возражать против такого пожелания.

— Да, ты мне говорила, но я подумал, что с таким же успехом можно сыграть на аккордеоне или флейте.

— У нас нет ни аккордеона, ни флейты.

— Я напомню тебе, что гармоники у нас тоже нет.

— Патрик всегда носил ее в кармане.

Цицерон сглотнул:

— Разве Патрик здесь?

Марина уточнила:

— Я закопала его где-то здесь, но сейчас не припомню, где именно.

Цицерон раскрыл свои черные глаза и спросил ее:

— Значит… ты его убила?

Марина уловила в его интонации скрытое восхищение.

— Ты считаешь меня способной убить кого-либо?

Цицерон был охотником, виртуальные сомнения его не тревожили. В другом мире он играл с жизнью и смертью.

— Почему бы и нет?

Марина обиделась:

— Ты видишь во мне убийцу?

Его молчание было красноречивее всех оправданий в мире.

Марина вдруг почувствовала, как темные глаза Цицерона просвечивают ее насквозь. Он видел в ней потенциальную убийцу и вора, великую обманщицу и отъявленную самозванку. В итоге достойную презрения особу.

При этом Цицерон знал лишь половину всей истории.

Намерениям Марины не было оправдания, она была готова вот-вот предать парня, с которым совсем недавно целовалась. Конечно, феи очень симпатичны и крайне впечатлительны, но это не оправдывало ее эгоистичного намерения отдать им Цицерона обманным путем и без его согласия.

А что, если этому чудаку не захочется жить вечно, прыгая в лесу, играя на гармонике в обществе пикси и фей? А что, если ему вместо этого ужасно захочется страдать от ревматизма, не отрываться от Интернета, заложить недвижимое имущество и обзавестись сыновьями?

Возможно, Цицерон познает счастье среди волшебных существ, но она не была уверена, что правильно поступает, решая этот вопрос, не посоветовавшись с ним.

К тому же, с Мариной происходило нечто любопытное. Как раз в это мгновение она почувствовала, что у нее нет ни малейшей охоты расставаться с Цицероном. Она испытывала к нему нежность. Может быть, потому что надела его трусы и толстовку.

Это чувство потрясло Марину. Ей не хотелось ничего говорить, однако совершенно ясно, что ей так же приятно было носить его носки, пользоваться ими, ощущать их прикосновение. Наверное, ее поведение объяснялось именно этим.

Вдруг Марина споткнулась, упала и уткнулась носом в огромный ботинок. В метре от него лежал еще один ботинок.

Цицерон крикнул:

— Здесь его одежда!

Действительно, на месте опустевшей могилы Патрика валялась разбросанная одежда.

— Он был здесь! — Марина указала на очертания силуэта тела ирландца, четко отпечатавшиеся на листве.

— Но его здесь больше нет, — заметил Цицерон.

— Должно быть, он проснулся и ушел, — предположила Марина.

— В чем мать родила? — язвительно поинтересовался Цицерон.

— Наверное, ему было жарко, ирландцы очень пылкие, — как всегда не подумав, заключила Марина.

Однако Цицерон покачал головой, продолжая внимательно разглядывать это место.

Он сделал другие выводы, нежели Марина.

— Его куда-то утащили. Видишь следы?

Марина прикинулась, что видит, однако в действительности предполагаемый след Патрика, такой заметный Цицерону, остался для нее совсем незаметным.

Цицерон превратился в ищейку, встал на четвереньки и начал обнюхивать землю, похоже, руководствуясь инстинктом. Во всяком случае, именно этого не хватало Марине.

— Здесь следы заканчиваются. Дальше ничего нет, — озабоченно заметил он, поднимаясь.

— Тогда он, наверное, ушел, — заметила Марина, начинавшая нервничать.

По мере того как рос интерес Цицерона к Патрику, она чувствовала себя все хуже.

Почему она не рассказала ему правду? Почему не объяснила, в какой ужасной ситуации оказалась: что на нее возложили задачу спасти Анхелу, ее старшую сестру, которая должна сопровождать короля Финвану во время конного выезда Туата Де Дананн, а еще она обещала Пурпурной фее плясуна…

Но в таком случае Марине пришлось бы открыть Цицерону свои карты, признаться, что он и станет этим плясуном, что она его использовала и привела сюда лишь для того, чтобы выдать за Патрика.

Это был очень мерзкий поступок.

А ей действительно хочется передать Цицерона феям?

Марина вздохнула, сосчитала до десяти и пришла к выводу, что ей совершенно этого не хочется, что она сентиментальна, очень напугана и предпочла бы, чтобы Цицерон остался несчастливым человеком, нежели стал вечным плясуном.

Как же избавить Цицерона от этой участи, не навредив Анхеле, не подвергнув опасности ни Патрика, ни себя?

Что за дела! Почему все стало так сложно?! А ведь прошлым вечером ей все казалось таким простым…

Пожалуй, многое в этом безвыходном положении объяснялось поцелуями. До того как Марина поцеловалась с Цицероном, она видела все в одном свете, после того — в другом. Она стала жертвой собственной импульсивности.

— Ладно, уходи отсюда, — вдруг заявила она Цицерону, приняв решение.

Это был акт доброй воли и отчаянной храбрости, но Цицерон понял Марину иначе.

— Почему это я должен уходить? Разве нам не предстоит встреча с феями на опушке леса?

Марина чувствовала, как к ее горлу подступает ком, и не смогла ответить, что эта встреча — всего лишь хитрость с целью сделать его заложником. Объясни она подлинные причины своего поступка, Цицерон возненавидел бы ее. А если она их не объяснит, он возненавидит ее тоже.

Марина решила выпутаться из трудного положения, прибегнув ко лжи, своему излюбленному виду спорта.

— Я остаюсь с Патриком, ты же знаешь, он мой парень. Короче говоря, ты здесь лишний.

Она могла выразиться еще обиднее, но это далось бы ей нелегко. Она просто хотела отделаться от Цицерона и добилась своей цели.

Цицерон побледнел и поник точно шар, который проткнули иглой.

— Я думал, что… — пробормотал он, глядя на Марину глазами рыбы, попавшейся на крючок.

Марина испытывала боль и огромное желание подойти к Цицерону совсем близко и поцеловать его. Если стоять лицом к лицу, пропадает необходимость говорить.

Однако тут за их спинами раздался едва различимый шорох крыльев фей, заставив ее действовать быстрее и пронзить шпагой разбитое сердце несостоявшегося плясуна.

— Ты мне совсем не нравишься, если ты это хотел знать. А теперь убирайся, пока Патрик не застал нас вместе и не надавал тебе по физиономии.

— Я думал, что ты и я… я и ты… — заикаясь бормотал бедный Цицерон, точно струсивший дурачок.

Марине стала жалко его еще больше.

— Луси от тебя без ума, — вдруг выпалила девушка, вспомнив данное по чистой случайности нетвердое обещание, которое можно было даже выполнить. — Она умеет сопереживать, — добавила она. Это были единственные лестные слова, пришедшие ей в голову.

После этого Марина бросилась бежать, не оглядываясь, и бежала до самой опушки, чтобы ей не пришлось сочувствовать раненому компьютерному фанатику и дальше.

Остановить Цицерона можно было, лишь ранив его. Только проявив к нему неприязнь, можно было добиться, чтобы он не шел за ней.

Какая же отвратительная штука жизнь!

Решение Марины оказалось абсолютно верным. На опушке леса ее ждали, нетерпеливо нарезая в воздухе круги. Пурпурная фея и Лилиан, к ее удивлению, знали все о ее самом последнем решении.

— Плясун сбежал, — сообщила Марина, испытывая раскаяние.

— Нам уже все известно.

— Как вы узнали об этом? — удивилась девушка не без основания.

Как-никак она придумала это оправдание лишь мгновение назад.

— Мы, феи, знаем все.

Марина старалась вести себя крайне сдержанно.

В таком случае они должны были знать, что она отъявленная лгунья, изменница и комедиантка.

Человеческими качествами и чисто внешне Марина уступала своей сестре Анхеле тысячу пунктов.

Марина никогда не станет такой, как Анхела, Марина никогда не будет годиться ей даже в подметки. Может, настало время признать свою ошибку и идти на попятную?

Из того, что она предстанет перед королем Финваной и всем двором Туата Де Дананн, притворившись своей замечательной сестрой, не может получиться ничего хорошего.

Марина страшно опозорится, после чего страдания Анхелы лишь возрастут.

Но она сама наконец избавится от этой недружелюбной феи, которая уже сколько раз бросала ее в беде и совсем не годилась ей в крестные матери. Все это было обманом, иллюзией, разбудившей в Марине желание превратиться в бледное и неправдоподобное отражение старшей сестры. Наконец-то этот мыльный пузырь лопнет!

Прошло всего нескольких дней, а Марина уже совсем утратила облик Анхелы и приобрела чистый и простой облик Марины. И как бы она ни хотела, как бы ни старалась, она все равно никогда бы не смогла стать нежной, сопереживающей, щедрой и сообразительной, как ее старшая сестра. Марина даже не могла стать симпатичной.

В довершение всего она бросила Цицерона среди леса, а еще хуже — толкнула его в объятия Луси. Марина зря так разговаривала с Цицероном, а когда она представила, что он погибает в море человеческих слабостей Луси, у нее началось сильное покалывание в затылке, что-то вроде неожиданной аллергии.

Марина зашла слишком далеко и чувствовала, что не в силах продолжать этот фарс. Ей оставалось только признать, что она никогда в жизни, как бы ей этого ни хотелось, не станет Анхелой, так как Анхела неповторима, реальна и уникальна.

Как раз в это мгновение, когда Марина решила выбросить полотенце и признать свое поражение, случилось нечто совершенно неожиданное.

— От Анхелы дарую тебе голос, взгляд и красоту. Без страха оставь свое тело и отправляйся в приключение, — спокойным голосом произнесла Пурпурная фея.

— Улыбайся, слушай, понимай. Забудь Марину и учись, — твердила Лилиан, взмахнув своей крохотной палочкой.

— Изящная, как роза, благоухающая, как жасмин, неуловимая как бабочка, мечтай, девочка, мечтай и летай одна.

Обе феи, напевая вполголоса, порхали вокруг головы Марины, осыпая ее ливнем тончайшего золотого порошка фей.

Они творили колдовство.

Марина догадалась об этом, когда почувствовала щекотку — от ступней та поднималась вверх по ее ногам, извиваясь точно змея, потом перебралась на руки, ладони, шею, равномерно растекаясь по ее груди, спине, голове и проникла в ее тело, пронизав все ее клетки.

Вдруг Марина ощутила столь сильный рывок в суставах, что подумала, будто умрет от вывиха. Ее кости извивались, точно желе, волосы стремительно вытягивались, глаза дрожали, как две порции холодца, а кожа горела.

Охваченная судорогами, Марина упала на землю, считая, что это наказание за ее слабости, однако когда боль утихла, она обнаружила, что обе феи, вскинув палочки, довольно улыбаются.

Они поздравили ее в один голос:

— Это фантастика!

— Финвана наверняка будет повержен и падет к ее ногам.

— Как она красива!

Марина с трудом поднялась и первым делом заметила, что штанины ее брюк, которые раньше волочились по земле, сейчас едва ее касались. Она выросла?

Марина осторожно коснулась своих лица и волос и испытала странное ощущение: ее нос стал тоньше, губы — полнее, лоб — шире, а волосы — она с удивлением потрогала их и не смогла поверить — сверкали точно золото и были столь же длинными, как у Анхелы. Затем Марина уставилась на свои руки — они были тонкими, чувственными, изящными и с точно такими же длинными ногтями, как у сестры. Они казались копией рук Анхелы.

Марину охватило сомнение.

— Мне нужно зеркало, я хочу посмотреть на себя.

Она тут же прижала руку к губам, ибо голос, вырвавшийся из ее горла, был голосом Анхелы, музыкальным и более высоким, чем Маринин.

А это означало, что… Марина быстро коснулась своей груди. Действительно, та стала пышной и на этот раз действительно принадлежала ей, а не была обременительной, как носки, которыми был набит лифчик на два размера больше.

Марина провела ладонями по новым контурам своего тела и обнаружила, что ее бедра стали шире. Это могло означать, что ее глаза, вероятнее всего, теперь голубые, как небо.

— Я — Анхела? — спросила она с неподдельным удивлением.

— Пока еще нет, — откликнулась Лилиан. — Недостает некоторых мелочей, — фея коснулась Марины палочкой, и неожиданная дрожь привела в замешательство эту едва вылепленную Анхелу, ставшую болтать безо всякой причины:

— What are you doing? Qu’est-ce vous faites?[6]

К своему удивлению, Марина повторила эту же фразу на более чем пятидесяти языках, ряд которых были столь же непонятны, что и строение звезд, высыпавших на небосводе.

— Вы наделили меня даром общения на иностранных языках?

— Помолчи, у нас еще много работы.

Без передышки феи наделили Марину даром игры на разных музыкальных инструментах и понимания музыкального строя. Затем феи одарили ее элегантностью, образованием и владением боевыми искусствами. Немного поспорив, феи даже решили наделить ее очарованием и, наконец, округлив достоинства Марины, сделали ее симпатичной.

Феи совсем выбились из сил, а Марина воспользовалась двумя короткими паузами, предоставленными ей, чтобы размять новые ноги и подышать новым носом.

Оказавшись на грани отчаяния, она была вознаграждена за свое несгибаемое упорство. Наконец-то она добилась своей цели. Без уверток, без обмана, без выманивания денег и лишних слов.

Теперь Марина могла не опасаться, что ее уличат или поймают на какой-нибудь оплошности, так как она стала настоящей Анхелой и обрела все прелести и добродетели старшей сестры.

Она действительно стала Анхелой: Angela, yes, of course.

Цицерон

Невероятно! Цицерон тер глаза, не веря тому, что видел. Анхела, его прелестная и коварная Анхела, превратилась в другое существо.

Несмотря на то что юноша чувствовал себя отвергнутым, он не собирался уходить. Его уделом был чистый и твердый мазохизм, которым упиваются упрямцы, никогда не признающие себя побежденными. Поэтому ему хотелось увидеть своими глазами, как Анхела обнимается и целуется с ирландцем. Поэтому он шел за ней до самой опушки леса.

И на всякий случай, действуя почти из-за суеверия, он переодел майку задом наперед и принялся искать особый гриб, который узнал сразу, как явился сюда. Стоит ему пару раз лизнуть его, как он проникнет во все тайны леса. Если феи существовали, то он их увидит.

И он их увидел.

Их было две. Одна фиолетовая, крохотная и бойкая, другая пурпурная, более величественная, более властная. С помощью палочек обе феи посыпали Анхелу порошком, окрасили ее в золотистый цвет, и несколько мгновений спустя та родилась заново, превратившись в совсем другую девушку.

Новая Анхела стала не только выше ростом, светловолосой, фигуристой и великолепной, но и показалась более спокойной, стройной и предсказуемой, чем прежде. Хотя по необъяснимой причине Цицерон тут же почувствовал, что она ему не по душе.

Новая Анхела олицетворяла изобилие совершенства — вздернутый нос, чрезмерно пухлые губы, розовые щеки, безупречно светлые волосы. Одновременно исчезло все удивительное, непредсказуемое и неуловимое, чем обладала первая Анхела.

Все это разочаровывало.

Даже ее низкий хрипловатый голос стал музыкальным и явно соблазнительным, но Цицерону он показался излишне банальным. Она стала настоящим манекеном. Так ему казалось. Жеманный манекен из дерева, с ловко прорисованными чертами лица, но лишенный души.

Цицерон был без ума от непостоянной души Анхелы, а сейчас при этой разительной перемене догадался, что испарилось несовершенство — ее основная добродетель.

Вероломство влекло за собой полное крушение надежд. Цицерону оставалось лишь убедиться в истинности своих подозрений и увидеть, как из нее сделают невыносимую всезнайку.

Так оно и случилось. Слова Анхелы звучали приятно, примирительно и крайне правдоподобно. Короче говоря, от них веяло фальшью.

— Хорошего понемножку. Не забывайте, что жизнь во дворце течет размеренно.

Дело в том, что феи поспешили надеть на нее длинные и роскошные одежды, вышитые золотом и серебром. Они вытащили их из тайного сундука, припрятанного среди холмов. Однако Анхела не торопилась сбросить с себя толстовку, его толстовку.

Когда она нежно сняла ее, толстовка скользнула по ее ногам. Затем она взяла ее своими изящными руками и поднесла к носику. Потом резко вдохнула и спросила:

— Мне можно оставить ее?

Цицерон и две феи потеряли дар речи. Ее слова, жесты… никак не вязались с ее новым обликом. Анхела задала этот вопрос, капризно вскинув брови, точно повинуясь неожиданному побуждению и покоряясь соблазну.

Цицерон вздрогнул, узнав в этих словах, в детском жесте, в обнюхивании толстовки что-то от прежней Анхелы.

— Зачем? — почти в один голос спросили феи.

Анхела улыбнулась с обезоруживающей игривостью. Было невозможно отказать ее просьбе. Говоря, она гладила шероховатую и поблекшую поверхность голубого хлопка:

— Дело в том… что она навевает воспоминания.

— Воспоминания? О чем? — в один голос спросили феи, столь же любопытные, как и все феи.

Цицерон затаил дыхание, пораженный временным параличом. Он перебрал тысячу возможностей, самые глупые из которых гласили: Анхела хотела помнить мягкий предмет одежды, купленный матерью Цицерона, Анхела хотела помнить чудесные уроки гимнастики в любимой школе, Анхела хотела помнить бледно-голубое небо над своим родным городом. Анхела хотела…

— Воспоминания о парне… о парне, который мне это подарил.

Цицерон чуть не умер от недостатка воздуха. Он втянул в себя весь кислород леса, жадно наполнил легкие и почувствовал, как у него закружилась голова.

Анхела хотела помнить его? Анхела хотела сохранить на память какую-нибудь его вещь? Возможно, в новом сердце Анхелы остались следы его страстных поцелуев.

— Этого делать нельзя. Финвана очень ревнив и не согласится, чтобы при тебе была вещь, напоминающая о каком-то парне.

Цицерон смотрел на Анхелу, пытаясь прочесть нечто в ее новом непроницаемом лице. Она печалится? Сердится? Пребывает в отчаянии?

— В таком случае нет никаких проблем. Я ее бросаю, и дело с концом.

Цицерон снова успокоился. Какая мерзость эти воспоминания, среди которых всплыла его жалкая персона, ведь Анхела решила потерять его так, как теряют бесплатную рекламную ручку, и при этом нисколько не жалеют.

— Но я оставила на себе трусы, — вдруг добавила она с нежностью, не лишенной плутоватости.

И Цицерон, у которого глаза вылезали из орбит, заметил, что на Анхеле его трусы, которые ей великолепно шли.

— Трусы?

— К чему носить трусы, если можно носить трусики? — спросила удивленная Лилиан.

Анхела пожала плечами с изяществом стюардессы:

— Они удобнее.

Цицерон сильно удивился. Анхела не упомянула хозяина трусов, она говорила обиняками, чтобы хранить свои мысли в тайне.

Разве не так? Цицерон не ошибается? Анхела хотела оставить что-то на память о нем? Или он все это придумал, ибо не хотел признать себя неудачником, которого все девушки использовали в какой-то момент своей жизни, чтобы выманить у него толстовку, трусы, а потом отделаться от него? Анхела была огорчена? Она проявила человеческие чувства?

В этом Цицерон был не очень уверен. Он понятия не имел, кто такая Анхела, тем более в кого она перевоплотилась. Она в любой момент могла воплотиться в волчицу. А вдруг она вампир или серийная убийца? Все было возможно.

Однако, призвав на помощь немного математики и логики, Цицерон не нашел достоверного подтверждения, что прежняя Анхела, оказавшись в новой оболочке равнодушия, вынашивает какие-либо козни.

Наряженная в новые одежды, с распущенными волосами и закрепленной на лбу жемчужной диадемой, она казалась восхитительной принцессой.

— Она прелестна.

— Она очаровательна.

— Финвана будет пленен.

— А Оонаг будет ревновать пуще прежнего.

Так рассуждали феи под звуки шагов Анхелы, репетировавшей танец на опушке леса.

Цицерон снова тер глаза. Призрачная новая Анхела со светлыми волосами, развевавшимися по ветру, с обутыми в вышитые шелковые туфли ножками казалась так же нелепой, как и присутствие двух фей. Тем не менее это видение было явью. Как столь же настоящей оказалась парадная карета, запряженная четырьмя темными, как ночь, лошадьми, которая бесшумно появилась среди листвы. Каретой правил статный гофмейстер.

Придворный опустился на колени перед Анхелой, уперев одно из них в землю, затем грациозно предложил ей руку.

И Анхела, будто проделывавшая этот ритуал всю жизнь, изящно коснулась своей рукой тыльной стороны ладони придворного и грациозными шагами проследовала к карете, двери которой сами растворились перед ней.

Девушка элегантно поднялась по ступенькам, приподняв юбку, чтобы не испачкать ее, и исчезла в темноте среди бархатных сидений.

— Ну, что скажете? — спросила Фиалковая фея с легким беспокойством в голосе.

— Она совершенна. Просто само совершенство, — заявил искренне восхищенный Дианкехт, затем, внимательно посмотрев на Лилиан, добавил: — Но не столь совершенна, как ты.

Лилиан покраснела и снова обратила внимание на свою подопечную:

— Вот увидите, она не подведет. Вы не ошиблись, она совершенна!

Цицерон придерживался того же мнения. Новая Анхела была самим совершенством, в этом не оставалось никаких сомнений, однако он предпочитал несовершенную Анхелу — человечную и хрупкую, маленькую Анхелу, худую, белую, похожую на мальчика и плутоватую.

Кем бы ни была Анхела, скрывшаяся в карете в его трусах, она исчезла со скоростью, какая требуется белке, чтобы забраться на дерево. Вместе с ней исчезли гофмейстер, феи и сверкающий порошок, наполнявший опушку светом и ощущением благополучия.

Цицерон поежился от холода, третий раз за этот вечер потер глаза и пришел к поразительному выводу: Анхела испарилась.

Перед ним стоял выбор из трех возможностей: остаться, вернуться в Дублин или последовать за ней. Наверное, самое разумное было бы вернуться в Дублин, но как раз эта возможность волновала его меньше всего. Самым разумным было бы ждать, но это было самым скучным делом в мире.

Отбросив первые две возможности, Цицерон решил действовать. Как-никак надвигалась ночь, а ночь была родной стихией эльфов-охотников, ночных следопытов, которые скрывались в тени, чтобы настичь добычу. Ему не могут не пригодиться многие часы путешествия по волшебным мирам.

Сейчас Цицерон наблюдал за этими мирами не на экране, а ощущал их под своими ногами. Он не нуждался в карте. Он точно знал, как проникнуть в королевство Туата Де Дананн, скрытое под холмами, куда вели подземные ходы. Он проник в виртуальную копию этого королевства всего несколько часов назад.

Цицерон с воодушевлением отправился в путь и уже почти стал насвистывать одну песенку, как вдруг оживился, почувствовав свою полезность и еще кое-что. Юноше не хотелось в этом признаваться, однако это новое ощущение, возможно, имело какое-то отношение к тому, что он влюбился.

В жизни Цицерона появилось единственное по-настоящему важное, самое важное и первостепенное дело — вытащить свою Анхелу, девушку, с которой он целовался, из капкана, куда та угодила, и избавить ее от тела, пленницей которого та стала. Каковой бы ни оказалась причина ее превращения и отъезда, никак нельзя было понять, почему она добровольно отдалась в руки волшебных существ.

Анхела была слишком простодушна и не могла проникнуться к ним недоверием. Возможно, она не подозревала, что эти волшебные существа врут почем зря, предают лучших друзей, капризны, непостоянны и жестоки и могут стать кровожадными.

Цицерон спасет ее. Он вытащит Анхелу из этого болота. Он настоящий герой и готов вжиться в новую роль.

Луси

Стоило только Цицерону отойти на некоторое расстояние, как Луси и Антавиана, долго сидевшие на корточках, покинули свое укрытие с отекшими и исцарапанными ногами. Ясное дело, они прятались за кустарниками, которые оказались колючими. С этого неуютного наблюдательного пункта обе девицы пристально следили за тем, что происходило в лесу.

Луси все никак не могла смириться с превращением Марины в Анхелу, напоминавшую ангела. Подобное совершенство ее глубоко задело. Она узрела в этом угрозу, непреодолимую преграду.

— Быть столь красивой невозможно. Ей поневоле приходится страдать, — бормотала завистливая девушка, видя, как Марина вырастает, округляется, обретает другую кожу и волосы, становится топ-моделью.

Хотя в конечном итоге все обернулось хорошо, Анхела исчезла, а Цицерон, оставшись один и упав духом, направился домой.

Шпионки старались идти незамеченными и не попасться Цицерону на глаза.

«Ничто так не раздражает парней, как неосторожные взгляды», — подумала Луси.

Когда обнаружилась могила Патрика и его одежда, она была потрясена и уже не сомневалась, что ее худшие подозрения верны: Анхела убила бедного ирландца.

Но беда Луси была в том, что она не видела фей, чему Антавиана не могла поверить.

— Быть не может, что ты не видела фей. Разве ты не слышала их?

— Нет.

— Ты не видела парадную карету с лошадьми?

— Нет.

— И Дианкехта тоже?

— Нет.

— Должно быть, ты съела какой-нибудь гриб.

— Какой?

Антавиана протянула ей один из тех, что росли под дубом.

— Этот. Если ты пожуешь его, то сможешь увидеть фей.

Луси не переставала удивляться знаниям карлицы, любившей макароны.

— Ты уже жевала такой?

— Для меня в этом нет необходимости. Мир полон фей, волшебных существ, и в детстве я часто видела их всех.

Луси никак не могла проглотить гриб и жевала его без особого удовольствия, не думая о том, что маленькая и непредсказуемая Антавиана может отравить ее.

— Мне бы хотелось, — заявила коротышка, — чтобы при мне всегда была фея, чтобы можно было просить у нее все, что захочется, и чтобы она превращала меня каждый день в другую. Это было бы очень здорово. А кем бы ты хотела стать?

Луси сочла этот вопрос идиотским и не стала отвечать.

Антавиана, не дождавшись ответа, продолжила свой монолог, следуя за ней по лесу:

— Я хотела бы стать знаменитой и высокой, а еще мне всегда страшно хотелось превратиться в собаку. А тебе?

Луси задавалась вопросом, почему на ее пути попалось такое совершенно никчемное существо, как Антавиана. Хуже всего, что без нее нельзя было обойтись.

— А в орангутана? Не делай такое лицо, говорят, что они очень умные. А вдруг у тебя предки были орангутанами? Если бы ты оказалась орангутаном, у тебя было бы одно преимущество — ты могла бы носить те же очки.

Антавиана стала невыносимой. Луси не обращала на нее внимания, но она все равно продолжала говорить.

— Я не хочу быть орангутаном, — проворчала Луси.

— Да не расстраивайся ты так, мне просто в голову пришла такая мысль, — и безо всякой паузы Антавиана переменила тему: — Мне больше понравилась Фиалковая фея. Я оставлю себе Фиалковую фею, и ты возьмешь Пурпурную фею. Я тебе предлагаю хорошую сделку, ведь у Пурпурной феи власти больше, чем у Фиалковой.

— О чем ты мне говоришь? — задала осторожный вопрос Луси, пришедшая в полное замешательство.

— О феях, о том, что будет. Разве мы не идем за феями?

«Она не только назойлива, но и глупа», — подумала Луси.

— Нет. Мы идем за Цицероном.

Антавиана неожиданно остановилась:

— Почему?

— Потому что мне так нравится! — воскликнула раздосадованная Луси.

Она устала от своей глупой подруги. Неужели ей все надо повторять каждые пять минут?

Антавиана была немного огорчена.

— А как же феи? Мне нравится Фиалковая фея.

У Луси появилось желание дать Антавиане звонкую оплеуху, но она вспомнила, что это насилие, а ведь она добрый человек.

— Оставь фей в покое, они опасны.

Однако Антавиана могла оказаться еще опасней.

— Я хотела бы, чтобы фея стала моей крестной и выполняла все мои желания. Я хочу этого больше всего в жизни. Честно говоря, без волшебного существа все теряет смысл, я это только что обнаружила. Если у Анхелы есть фея, то у меня она тоже должна быть. Мне нужна фея Анхелы, — хныкала коротышка.

Луси начала нервничать.

— Ладно, ладно. Получишь свою фею, только иди за мной.

— Ты мне обещаешь?

— Я тебе обещаю.

Луси успокоилась.

Антавиана вдруг повеселела и продолжила путь легким шагом, что-то напевая про себя. Трудно было поверить, что у нее столь переменчивое настроение.

— Анхела казалась чуточку неестественной, как ты думаешь? Такая белокурая и такая совершенная, я этого не понимаю, — выпалила вредная мелочь невинным голоском, разыгрывая свою излюбленную карту с целью посеять раздор.

Луси невольно почувствовала, как ее охватывает безудержный гнев. Она хрустела костяшками всех пальцев подряд и скрежетала зубами. Даже ей самой стало страшно.

— Анхела легко отделалась, — изрекла она хриплым голосом.

— От чего?

— Я бы выцарапала ей глаза собственными руками!

Антавиана от радости захлопала в ладоши, а Луси, заметив, что ей самой страшно нравится роль мстительницы, решила развить эту тему:

— Она это заслужила.

— И ты бы это сделала?

— Конечно. Если бы Анхела не оставила Цицерона в покое и не велела бы ему обратить внимание на меня, я бы убила ее.

Луси сама удивлялась тому, что говорила.

Антавиана поцокала языком и продолжила задавать свои хитрые вопросы:

— И как бы ты предпочла убить ее? С кровопусканием или без него, медленно или сразу?

— Мы упустим его! — неожиданно воскликнула Луси, уходя от ответа.

Цицерон ускорил шаг, все больше и больше углубляясь в чащу леса.

— Он не туда идет, — уверенно заметила Антавиана.

Луси тоже заметила это и стала постепенно выходить из себя.

— Он не может…

— Что?

— Цицерон идет за ней!

— За Анхелой?

— Разве это не видно?

— Что не видно?

— Как — что не видно? Ему грозит опасность! Анхела — серийная убийца. Она прикончила Патрика!

Как это ни странно, Антавиана стала защищать Анхелу:

— Однако она велела Цицерону уйти. Мы это слышали. Это Цицерон решил следовать за ней, он без ума от нее.

Для Луси это было все равно что кость в горле. Ее огорчала мысль, что эта дура Цицерону милей. Тем не менее она продолжала вести себя как хорошая девочка…

— Цицерон сам не знает, чего он хочет, — Луси стала оправдывать его. — Как он может идти следом за этой… за этим белокурым уродищем из пластилина?

Антавиана ей ответила:

— Давно известно, что ребятам нравятся Барби, девицы и уродки из пластилина. Девушки вроде тебя из плоти и костей, — ладно, в тебе плоти больше, чем костей, — не пользуются успехом. Не сердись, но это чистая правда!

— Заткнись же ты! — не выдержала Луси, которую раздражал фальцет Антавианы и, понятное дело, то, что она говорила.

— Он направляется к холму, — уже тише сказала Антавиана.

— Это и понятно! Он собирается проникнуть туда!

— Куда?

— В королевство Туата Де Дананн.

Однако Антавиана не удивилась, а восприняла эти слова как нечто само собой разумеющееся и указала вправо.

— Идем туда, мы его перехватим, — сказала она, показывая на одну из троп и оставляя Луси в полном изумлении.

— А почему туда?

— Потому что там есть вход.

— Я ничего не вижу.

— Понятно, что не видишь, но он есть.

— Откуда ты это знаешь?

Антавиана была очень чувствительной.

— Значит, ты не веришь, да? Ты считаешь меня лгуньей?

Луси просто не могла поверить этому. Откуда этой соплячке знать о столь сложной вещи, как тайный вход в холм фей?

— Перестань говорить глупости!

Однако Антавиана отказалась идти за ней.

— Отсюда я ничего не вижу!

— Цицерон вот-вот скроется из вида! — торопила ее Луси.

Антавиана замерла как вкопанная и не собиралась двигаться с места ни на шаг. Ее что-то сдерживало.

— Оттуда, из-под камней холма, исходит нечто отвратительное.

Луси заметила, как она морщится. Из-за этой девицы она потеряет любимого Цицерона!

— Ты говоришь глупости!

— Значит, ты ничего не видишь?

— Конечно, нет. Послушай, у меня нет желания устраивать игры. Давай, бежим! — Луси все больше выходила из себя.

— Эта тропа опасна, — ответила Антавиана и спокойно села на землю, будто настало время пить чай.

Луси, вне себя от злости, направилась дальше, не понимая, зачем связалась со столь непредсказуемым существом, как Антавиана.

— Идиотка!

И она побежала за Цицероном, не обратив внимания на это замечание.

Антавиане и в голову не могло прийти, что теперь перед нею была вовсе не Луси, а гном-колдун девятнадцатого уровня по имени Мириор. Непостижимо.

Антавиана

Антавиана опустилась на землю перед холмом и зевнула. Чей-то голосок шептал ей, что сюда поворачивать не следует, но, если Луси так хочется покончить с собой, ей не стоит мешать. Будет даже лучше, Антавиана одна вернется в Дублин и скажет, что ее друзья исчезли. Поплачет, изобразит сильное горе, выступит перед журналистами и станет знаменитой.

Эта мысль привела Антавиану в восторг, но она не могла осуществить ее. Волшебный лес поймал ее и не давал возможности вернуться к цивилизации. Внутреннее влечение, которое пробудила в Антавиане Фиалковая фея, изменило ее. Она не могла уйти и забыть ее. Пока не могла. Голос феи, напоминавший звуки флейты, ее фиалковый цвет, шелест крыльев — все околдовало Антавиану. У нее возникло огромное желание держать фею в своих руках и слушать, как она воркующим голоском произносит заклинания.

А что, если она проникнет под холм и разыщет ее? А что, если ей удастся сделать ее своей феей?

Антавиана, лежа на опавших листьях, свернулась в клубок, поднесла большой палец близко к устам и прикрыла глаза. Она уснула, мечтая о Фиалковой фее и заколдованном холме фей.

Прошло немало времени, как Антавиану разбудила Луси, тряся ее за плечи.

— Просыпайся немедленно!

Манеры ее бывшей подруги были грубоваты. Антавиане следовало лучше выбирать подруг по приключениям.

— Что случилось? Что тебе надо?

— Я не смогла догнать Цицерона, а вход исчез. Я все искала и искала, как туда проникнуть, но ничего не нашла.

— Тем лучше для тебя, этот вход был ловушкой.

— Как ты можешь говорить, что так лучше для меня? Я только что потеряла Цицерона, понимаешь? Его проглотил этот холм. Цицерон бросился за этой белокурой самозванкой, он не способен понять, кто ему больше подходит.

— Кто ему подходит?

— Я, само собой разумеется.

«Какая чушь», — подумала Антавиана, но не хотела спорить и промолчала.

— Я знаю, как туда войти.

— Ради этого я и пришла. Пойдем, проводишь меня.

Голос и жесты Луси выражали явную радость и оптимизм.

— Но с одним условием.

— Выкладывай.

— Я хочу поймать Фиалковую фею. Без нее я не уйду, — выпалила Антавиана.

— Договорились.

Луси согласилась бы поймать диплодока и научить его танцевать румбу. В действительности она хотела поскорее поймать Цицерона.

— Ты сказала это неуверенно, — придирчиво пожаловалась Антавиана.

— Извини, я была невнимательна. Я помогу тебе поймать эту фею — для меня нет более важной цели в жизни.

— Лгунья, — жаловалась Антавиана. — Ты ведь даже не видела ее.

Луси поправила ее:

— Я хотела сказать — после Цицерона. И дело тут не в том, что для меня так важна эта фея, для меня важна ты, ты моя подруга, а я очень ценю дружбу.

Антавиана решила, что лишь ради этих слов стоит вычеркнуть Луси из числа «бывших» подруг и вернуть ей прежний высокий статус. Как бы она ни ценила достоверность ее утверждений, в чем не все было столь ясно, сейчас это ее не беспокоило ни в малейшей степени. Антавиана мечтала о Фиалковой фее, она была помешана на ней и хотела, чтобы та стала ее собственностью.

— Ладно, идем.

Антавиана сама не могла объяснить, отчего точно знает дорогу, по которой следует идти, почему за вязом должен находиться вход, но это было столь же просто, как войти в женский туалет: до конца и направо.

Антавиана привела в действие наполовину скрытую пружину, перед ней открылась дверь, позади нее можно было различить ступени, которые вели через пустой ствол дерева к почти неосвещенной бесконечной винтовой лестнице.

Войдя, они услышали, как позади что-то щелкнуло, дверь затворилась, погрузив их в полутень, не лишавшую возможности видеть.

Луси улыбнулась, однако не скрывала своего испуга.

— Как любезно. А как мы выйдем? — спросила она как человек, которому все это не нравится.

Антавиана тут же почувствовала, как ее воспоминания окутывает белое и липкое облако. Она задумчиво почесала в голове:

— Откуда мне знать?

Обе девушки пытались забыть о том, что надо будет возвращаться. Войти в тайные владения фей уже само по себе было достаточно волнующим событием.

Подруги спускались и спускались уже нескончаемо долго, и лестница начала плясать под их ногами, и все закружилось с огромной скоростью. Они с трудом держались за перила и не знали, лучше ли закрыть глаза или широко раскрыть их. Это не имело значения. Все кружилось внутри них, изгнать это кружение из себя было невозможно.

Они терпели все это, пока не достигли конца лестницы и, оказавшись перед огромной деревянной дверью с железными петлями, толкнули ее и вошли.

Антавиана чувствовала себя как во сне. Все было точно так, как во снах, которые она обычно видела. Она чувствовала себя как дома. В приятном месте, знакомом и красивом.

Она жадно глотнула теплого летнего воздуха, насыщенного ароматами цветов, позволив ветерку ласкать свои щеки. Цветы с лепестками всех цветов радуги покрыли ее с ног до головы: цветы эти распускались и сверкали под ночным небосводом, усеянным звездами и неизвестными созвездиями. С венчиков цветов, под трели певчих птиц, слетал заразительный смех обитавших на них волшебных существ.

Девушки очутились в сказочных владениях Туата Де Дананн.

Луси, раскрыв рот до ушей, удивившаяся больше Антавианы, так и села на мягкую землю.

— Вот это отпад, какой отпад! — единственные слова, какие она смогла произнести. Не веря своим глазам, она пришла к выводу, что оказалась внутри холма Дэйойн Сайд.

— Помогите!

Это был знакомый голос, шедший из подземелья. Это был голос Цицерона.

— Где ты, где ты? — крикнула встревоженная Луси, прижавшись устами к земле.

— Вытащите меня отсюда!

— Где ты?

— Не знаю. Я угодил в ловушку.

— Спокойно. Дыши медленно и береги кислород. Мы тебя вытащим.

Антавиана наблюдала, как Луси, с вызовом посмотрев на нее, была готова рьяно взяться за дело.

— Ты мне поможешь?

Антавиана устала и была довольна, и у нее не было ни малейшего желания трудиться.

— С киркой и лопатой дело пошло бы гораздо быстрей. Как ты думаешь?

— Ты очень сообразительна. Откуда я тут возьму кирку и лопату?

Антавиана вздохнула не без тени презрения: у ее подруги Луси было очень скудное воображение. Вдруг Антавиана словно увидела ее такой, какой она была — простой прилежной ученицей, лишенной самоуважения и глупо влюбленной в типа, который не обращал на нее ни малейшего внимания.

«Какая жалость! Как прелестно царство фей, и как здесь легко достойно выйти из любых переделок!»

— Значит, тебе нужна лопата… Из того навеса, например?

Луси открыла свои большие, как дыни, глаза. Действительно, перед ней стоял навес, и, открыв дверь, она нашла лопату и кирку.

— Как ты узнала, что они здесь?

Антавиана самодовольно вздохнула:

— Я много чего знаю. Я ведь говорила тебе, что другой вход — ловушка. Разве я была неправа?

Луси раскрыла рот и тут же закрыла его. Затем она со злостью вонзила лопату в землю и начала копать.

— Цицерон, потерпи, мы скоро вытащим тебя оттуда!

Цицерон

Цицерон должен был обнять своих спасительниц, но он этого не сделал.

Без них он бы умер от удушья. В узкой клетке, куда он угодил, следуя по туннелям, ведшим под землю, почти не осталось воздуха. Цицерон хотел успокоить сильно бьющееся сердце и унять душевные волнения, но добился обратного: тревога вызвала тахикардию, и все закончилось приступом паники, после чего его дыхание стало отрывистым.

Цицерон узнал, что такое клаустрофобия[7] и полная отчаяния уверенность, что ты окончательно заблудился. Первый раз в своей человеческой жизни он подумал, что умрет не виртуально, а на самом деле. И осознал, что в реальности у него всего одна жизнь. Злая шутка. Если он ее лишится, то от него ничего не останется.

Эта не очень радостная мысль еще больше обострила его тревогу, он стал еще больше задыхаться. Единственное, чего ему удалось добиться — использовать небольшое количество воздуха, которое ему еще осталось, чтобы разрушить кусок стены.

Вот тогда-то Цицерон услышал над своей головой шаги и женские голоса. Он кричал как сумасшедший, пока его не вытащили.

Его спасали не очень осторожно. Цицерону чуть не раскроили голову — кирка прошла в считаных миллиметрах от нее. Однако самое удивительное, что он меньше всего желал встречи со своими спасительницами в этом отдаленном и неведомом месте, с Луси и Антавианой.

— Что вы здесь делаете? — задал он первый пришедший ему в голову вопрос, вместо того чтобы обнять девушек, расцеловать и поблагодарить за спасение.

— Спасаем тебя, — ответила назойливая карлица. — А ты не собираешься сказать нам «спасибо»?

Цицерон тер глаза и удивлялся ее наглости. Еще несколько часов назад Антавиана обвиняла его перед полицейским в краже, которую он не совершал, а теперь хотела, чтобы он целовал ей руки?

— Мы хотели отвести опасности, которые тебе угрожают, — пробормотала Луси, покраснев при этом как помидор.

Цицерон не знал, скрывается ли в ее словах еще какой-то смысл.

— Спасибо, очень любезно, что вы взяли на себя труд прийти и предупредить меня, что я могу отдать концы, но я и сам об этом догадался.

Луси поправила его:

— Я говорю о том, какую опасность представляет Анхела.

Цицерон насторожился.

— Это Анхеле угрожает опасность. Она попала в руки Туата Де Дананн, — не очень уверенно сказал он.

— Она убийца, — прошептала Луси.

— Серийная убийца, — добавила Антавиана, которая всегда пользовалась возможностью подбросить какую-нибудь утку, вызывающую панику.

— Она прикончила Патрика и, похоже, поступит так со всеми, кто ее окружает, — продолжила Луси, которая все еще не могла опомниться после того, как они нашли одежду бедного Патрика.

Цицерон собрался было опровергнуть ее утверждение, но не был уверен в своей правоте. То, что они говорили, вполне могло оказаться правдой.

— Она одна из них, — таинственно добавила Луси.

Цицерон занервничал еще больше:

— Из них? Кто они такие?

— Разве ты не слышал о «заколдованных»?

Цицерон сглотнул:

— О похищенных девушках, которых воспитывают феи?

Луси согласно кивнула:

— Анхела — явно такая заколдованная. Поэтому она вернулась к своим и изменила внешность. Поэтому она отправила Патрика на тот свет и хотела так же поступить с тобой. Она жестока, бессердечна и бесчеловечна. К тому же Анхела тебя околдовала. Разве ты не видишь, что, едва добившись своей цели, она изменила тебя, сделав колдуном?!

Цицерону хотелось закрыть уши, чтобы не слышать, как закрывают глаза, чтобы не видеть, но он не мог не слушать обвинений Луси. Хуже всего, что все почти сходилось. Было обидно признать, что единственная девушка, которая его целовала по-настоящему, была заколдованной, бессердечной… ему захотелось плакать.

Луси нежно взяла его за руку:

— Я сниму с тебя чары, я добьюсь, что ты ее забудешь. Идем.

Луси была Мириором, Луси была хуже Анхелы, но Цицерон чувствовал себя таким одиноким и расстроенным, что ему не хватило сил вырваться.

— Куда?

— В наш мир. Подальше отсюда.

Однако Антавиана думала иначе.

— Я не уйду без Фиалковой феи.

Луси хотела успокоить ее:

— Прошу тебя, Антавиана, идем же, нам грозит опасность.

— Ха, так я тебе и поверила, ни за что. Я ни за что не уйду без своей феи.

Антавиана надулась и злорадно ухмыльнулась:

— Без меня вы не сможете выйти отсюда.

Луси побледнела, и Цицерон догадался, что только Антавиана знает, как выбраться отсюда.

Цицерон открыл свои карты, погрозив обличающим пальцем жалкой маленькой доносчице.

— Мне все равно. Я могу остаться здесь. Ты донесла на меня полицейскому. Если я вернусь, меня посадят в тюрьму.

У Луси, миролюбивой Луси, глаза метали громы и молнии.

— Ты это сделала?

Антавиана вздрогнула и съежилась. Луси крепко схватила ее за плечи, и Цицерон испугался, как бы она не переломала ей кости.

— У меня не было другого выхода. Меня пытали, — завизжала Антавиана.

Луси встряхнула ее:

— Предательница. Ничтожество.

Цицерон встал между ними.

— Ты сделаешь оправдательное заявление, и этого достаточно.

— Оправдатель… что это? — удивилась Антавиана.

Луси взяла быка за рога:

— Этого не потребуется. Я тоже там была и готова заявить в твою пользу против нее.

Антавиана возразила:

— Ты так не поступишь, ты не сможешь!

— Нет, смогу, — резко сказала Луси. Затем театрально посмотрела Цицерону в глаза: — Я тебе нужна.

Цицерон сглотнул два раза. Он оказался в очень и очень сложном положении. Луси ему была нужна, ибо могла выступить за него, Антавиана ему была нужна, чтобы выбраться из этого заколдованного холма, но больше всего ему нужна была Анхела, его Анхела, и эта последняя необходимость оказалась выше двух остальных.

Цицерон уцепился за соломинку.

— Хорошо, — обратился он к Антавиане. — Мы тебе раздобудем фею, а ты должна сказать, как нам выбраться отсюда. Идет?

Несказанно обрадованная, Антавиана раскрыла рот до ушей:

— Ты ее видел?

— Конечно.

Антавиана запрыгала и хлопала в ладоши, как маленькая девочка. Затем она взяла Цицерона за руку и потянула за собой:

— Идем, идем, быстрей.

— Куда?

— Скоро увидишь.

Под сопровождение трелей ночных птиц Антавиана стала прыгать по тропе, покрытой переплетающимися корнями, инстинктивно находя каждый поворот, обходя каждый ручеек, каждую рытвину.

— Давайте, идите за мной! — ясным голосом скомандовала она.

Цицерон был ошарашен. Как это возможно, что Антавиана умеет ориентироваться в лиственном лабиринте лучше, чем он, ночной эльф двадцатого уровня? Сомнений нет, это чистая случайность.

Цицерон это знал, нерасторопные и безрассудные обычно выходят победителями из самых трудных испытаний, если на их пути не возникает опасностей или удается миновать их. Но все было не так. Антавиана тут же остановилась перед совершенно незаметной опасностью, которую обнаружила только она.

— Осторожно, — предупредила она.

И показала перед собой. Там ничего не было. Однако, немного приблизившись, все увидели огромную золотистую паутину, преградившую им путь. Паутина держалась на стволах гигантских ив, ее липкие нити были тонко сработаны ловкими руками, знавшими толк в сочетаниях самых изысканных геометрических фигур.

Цицерону стало не по себе. Какая восьминогая ткачиха сумела сотворить такое чудо?

По тончайшей нити действительно спустилась гигантская паучиха и застыла перед ними.

Цицерон, испугавшись, стал рукой нащупывать мышь. Где же, черт подери, клавиша, отменяющая команду?

Антавиана же пришла в восторг и подошла к паучихе с улыбкой на устах.

— Привет, сеньора Хорхел. Я со своими друзьями хотела пройти по твоему саду.

Цицерон, совершая набеги в роли охотника, слышал, как говорят с драконами, однако Хорхел была первой паучихой, и его удивила ее болтливость.

— Какая удача, чужестранцы. Вот скажите, объясните мне. Говорят, с Финваной покончено, правление короля пришло в такой упадок, что даже конь не слушается его, а Оонаг собирается бросить ему вызов сегодня вечером во время конного выезда.

Антавиана раскрыла глаза:

— Сегодня вечером? Конный выезд состоится сегодня вечером?

— Ну конечно же, дорогая. Ты откуда явилась? Уже семь лет только и говорят об этом.

Антавиана зажала рот рукой.

— Ясно. Поэтому в лесу никого нет.

Сеньора Хорхел обиделась:

— А я? Разве я никто?

Антавиана тут же исправила свою ошибку:

— Нет никого, кто поднимает большой шум и мошенничает.

— Пикси, низкорослые, привидения и пуки[8] ушли смотреть конный выезд и оставили меня одну.

В разговор вступила Луси:

— Нам туда не пройти, возвращаемся обратно.

Сеньора Хорхел забеспокоилась:

— Наверно, я тебе не очень нравлюсь, милая девочка? Может, тебе противны мои волосатые ноги и глаза навыкате? Тогда я, к сожалению, должна сказать, что мне противна твоя розовая и рыхлая плоть, грязные растрепанные густые волосы и то, что ты умничаешь этой круглой уродливой штукой, которую вы именуете головой.

Луси инстинктивно отступила на шаг и вцепилась в Цицерона, заставив того сойти с места.

Сеньора Хорхел сделала восемь шагов вперед. Она была такой же высокой, как Луси, и сильной, как вол.

Цицерон восемь раз протер глаза и был так удивлен, будто его укололи, а он не обнаружил ни капли крови. Неужели он действительно находился в волшебном царстве, где животные говорят, а обитатели заколдованного леса наблюдают за конным выездом, который устраивают короли, изгнанные из собственной земли и правившие фантастическими существами?

Сеньора Хорхел приблизила одну из своих волосатых лап к лицу Цицерона и коснулась его.

— У этого человека цвет лучше, чем у остальных. Он более коричневат. Как тебя зовут, сынок?

— Цицерон.

— Какое странное имя. Ответь мне лишь на один вопрос, и я тебя пропущу.

Антавиана рассердилась:

— Не надо, пожалуйста, сеньора Хорхел, у нас нет времени разгадывать загадки, мы спешим и хотим посмотреть конный выезд.

— Уходите, только оставьте мне этого парня. Он составит мне компанию.

Цицерон решил, что он погиб, и выпятил грудь.

— Хорошо, я отвечу на ваш вопрос.

— Обещаешь мне говорить правду, одну правду и ничего, кроме правды? — отчетливо произнесла страшная паучиха.

— Обещаю.

— А ну-ка, дорогой, расскажи мне об ирландской королевской семье. Каково приданое дочери короля. Она уже стала невестой?

Цицерон чувствовал, как по его лбу струятся капли пота. Если он скажет правду, она рассердится. Если он соврет, будет еще хуже.

— С сожалением должен сказать, сеньора Хорхел, что Ирландия — республика и там нет королевской семьи.

Он посматривал на паучиху краем глаза, думая, не пора ли уносить ноги. Однако сеньора Хорхел радостно захлопала всеми восьмью лапами.

— Великолепно, очень хорошо, честный ответ. Ты думал, что я рассержусь на тебя, если ты меня обманешь, однако тебе хватило смелости взглянуть правде в глаза. Проходи. Мне нравятся решительные люди, которые не лезут за словом в карман.

Антавиана тут же убежала от них, стоило только сеньоре Хорхел открыть дверь в своей паутине и пригласить их войти.

Она сделала резкий прыжок в другое измерение. Изменился свет, растительность и аромат цветов.

— Это кратчайший путь, — призналась Антавиана.

И действительно, они за считаные секунды оказались у края леса, в котором звучали голоса, крики, смех и песни.

Луси и Цицерон побледнели, однако Антавиана подбодрила их и велела смело идти вперед:

— Никто вам ничего не сделает. Идемте со мной.

Все послушно следовали за Антавианой и, несмотря на подозрения, поверили ей, и все закончилось благополучно. Вскоре они, точно приток, устремились вперед по главному руслу другой, до отказа забитой дороги.

Перед ними сотни волшебных существ разных цветов и размеров направлялись к одному и тому же месту, напевая песни, не отказывая себе в еде и напитках. Все шли довольные, шутили, блистали своими волшебными способностями. Никто из этих эксцентричных существ не обращал на них внимания.

Ребята столкнулись с группой дряхлых и жилистых домовых, те шли спотыкаясь, один из них растянулся посреди дороги и остался там спать, а тем временем приближалась толпа пикси, нетерпеливых и изменчивых как хризалиды.

Пикси играли, превращаясь в змей и белок. Змеи извивались у них среди ног, а белки прыгали по головам и бежали впереди.

— Прошу вас, идемте отсюда, — взмолилась Луси, держась за Цицерона.

Как это ни странно, прогулка Цицерону стала нравиться.

— Они безобидны.

Луси держалась иного мнения и краем глаза следила за армией шумных карликов с недружелюбными лицами, вооруженных деревянными молотами, которыми те время от времени безо всякой причины стучали по земле, отчего в ней образовывались трещины.

— Это ты так думаешь. Они все вместе могут в любой миг ополчиться против нас.

Цицерон удивился, как это Мириор может вести себя столь трусливо.

— Почему их так много? — спросила Луси.

Ее охватил страх, она намеревалась остаться незамеченной среди шумной толпы, которая то расталкивала троицу, то тащила ее за собой.

— Они приглашены на конный выезд. Все хотят поглазеть на это представление, они ждали его семь лет, — просветила их Антавиана.

Цицерон все бы отдал за фотоаппарат. Это явь или сон? Он считал себя оптимистом. Цицерон переживал самый волнующий момент в своей жизни: он бы не увидел всего этого, если бы не познакомился с самой фантастической девушкой в мире.

— Смотри! — Луси указала на мерцающий силуэт замка, окруженный толстой стеной с восемью зубчатыми башнями.

— Замок Кнокма! — пробормотал Цицерон.

— Идем быстрее, конный выезд скоро начнется, — поторопила их Антавиана.

Цицерон представил себе волшебную королевскую кавалькаду, пересекающую подъемный мост замка.

— А это не опасно? — прошептала Луси.

Антавиана заметила, что ее спутники не следуют за ней.

— Давайте, идем же, мы станем такими, как они, и никто нас не узнает!

Марина

В замке царило оживление. Из королевских покоев, куда церемониймейстер Дианкехт провел Марину, она с любопытством взирала через оконные решетки на пеструю толпу, что собралась в стенах замка.

По оружейному двору расхаживали не только дамы и придворные, вассалы и воины, оруженосцы и слуги, но также самые разные существа: уродливые карлики, зеленые пикси, покрытые плесенью, симпатичные лепреконы, ужасные тролли, загадочные эльфы, феи — особи всех цветов, форм и размеров. Они жестикулировали, весело смеялись и с нетерпением наблюдали за тем, как идет подготовка к конному выезду.

Трубадуры и фокусники рассказами и музыкой оживляли томительное ожидание, уличные гимнасты и акробаты доставляли радость самым молодым. Некоторые семейства провели здесь не одну неделю, расположившись лагерем у ворот замка, чтобы не упустить появление всадников.

При свете факелов королевская гвардия сверкала начищенными до блеска доспехами, а глашатаи без устали торжественно сообщали о том, что прибыли дамы и кавалеры-знаменосцы. Все всадники были сыновьями короля и являлись сюда из отдаленных мест, чтобы воссоединиться с Дэйон Сайд. Их встречали восторженными возгласами и каждый новый скакун, который вливался в свиту, был прекраснее прежнего.

Скакуны, с изогнутыми шеями, широкими плечами и трепещущими ноздрями, казались легкими как ветер, они были словно огонь и пламень, сверкая серебряными подковами и золотыми поводьями.

— Идем, не удивляйся ты так, — поторопил Марину Дианкехт.

Марина спустилась с сундука, на который забралась, чтобы полюбоваться забавным спектаклем.

— Простите меня за дерзость. Какие изумительные скакуны, — заметила она с робкой улыбкой, которая получилась очень соблазнительной.

— Ты прощена, — поторопился ответить Дианкехт. — Наша порода скакунов не имеет себе равных, мы выращиваем их в пустотах наших холмов и каждые семь лет на праздник сбора урожая устраиваем конный выезд. Король Финвана выбрал для вас молодую и стремительную буланую кобылицу, вы ее узнаете по золотым копытам.

— Я испытаю большое удовольствие, когда поеду на столь благородном животном, — ответила Марина.

Марина была искренне удивлена. Слова и жесты у нее получались сами собой, их не надо было искать, к тому же они всегда были элегантны и к месту. Никогда до этого вечера она столь часто не делала реверансы, не улыбалась столь выразительно и не опускала ресницы столь изящно.

Стук копий о землю возвестил о прибытии короля.

— Финвана! — воскликнул Дианкехт.

— Финвана! — объявили глашатаи.

— Дорогу Финване! — властно потребовали королевские гвардейцы и глашатай.

— Склонитесь перед Финваной, монархом Туата Де Дананн, — приказал гофмейстер.

Марина почти коснулась лицом земли в столь замысловатом реверансе, будто ее вынудили к этому. Никто ей не говорил, как следует делать этот реверанс, но у нее он получился с первого раза. Чары Лилиан обладали великой силой.

— Встаньте, прелестная милеза, — раздался громкий голос короля.

Марина быстро встала, но не подняла взгляда, уставившись на ковры, устилавшие каменные плиты. Марина видела лишь королевские сапоги из кожи лани, и потому заметила, что у короля огромные ноги.

— Посмотрите на меня! — приказал Финвана.

Марина медленно подняла голову, точно проделывала это всю жизнь, и наконец, устремив взгляд вверх, очаровательно улыбнулась и обратилась к королю, глядя тому в глаза:

— Ваше величество, я перед вами.

Марина заметила во взгляде Финваны эффект, какой производит масло, подлитое в огонь. Король был повержен. Таково было неотразимое действие взглядов и улыбок Анхелы.

Дианкехт тут же обратился к королю:

— Она пришлась вам по вкусу?

Марина не нуждалась в королевском одобрении. Она отлично знала, что тот в ее власти. Как здорово быть Анхелой — все благоговейно падали к ее ногам!

Однако вместо того, чтобы хвалить ее красоту, манеры и обаяние, король выдал довольно банальную похвалу:

— Она фантастична, очаровательна. Оонаг позеленеет от зависти!

И хотя похвала Финваны прозвучала жалко, Марина-Анхела улыбнулась, сделав вид, будто слова короля ей лестны. Она сама устыдилась своего двуличия, когда сказала:

— Повелитель, я не заслуживаю таких похвал.

— Заслуживаете, заслуживаете, мы не напрасно ждали вас так долго. Лилиан получит свое вознаграждение. А ну-ка, покажите мне эти зубки.

Марина, чувствуя себя точно лошадь, открыла рот и ослепила его величество безупречно белым рядом зубов. Возможно, сама она не допустила бы, чтобы с ней обращались как с товаром, но ведь Анхела вела себя безропотно.

— Само совершенство. А сейчас, если не возражаете, порепетируем движения танца.

— С превеликим удовольствием, ваше величество.

И Марина, никогда не ступавшая на паркет танцевального зала, не отличавшая вальс от ча-ча-ча, предложила свою руку Финване, завращалась, точно волчок, не испытывая головокружения, и принялась импровизировать чрезвычайно сложные танцевальные па, в которые вплетались пируэты и множество учтивых реверансов. Все получалось гладко, причем Марина ни разу не перепутала правую сторону с левой и не наступила на ногу королю.

Финвана улыбался во весь рот, он был очарован.

— Она чудесна, она танцует лучше всех при дворе. Оонаг умрет от злости!

Взволнованный Дианкехт спешил прервать монарха, чтобы уточнить протокол:

— Хорошо, а сейчас выслушайте меня. Все подготовлено для вашего приезда. У вас осталось мало времени. Вам придется выйти через парадную дверь, пройти по зеленому ковру, который приведет к вашим скакунам, и сесть на них при поддержке оруженосцев. Затем при звуке рожков вы возглавите конный выезд.

Марина не вздрогнула, не испугалась, не почувствовала удушья или паники. Она не отказалась от столь большой ответственности, а, наоборот, взяла руку, предложенную Финваной, другой рукой приподняла юбку и элегантно спустилась по крутым ступеням, не упав и не споткнувшись.

Вступив на оружейную площадь, Марина была поражена радостным приемом толпы, которая там собралась. Их восторженно приветствовали, осыпали лепестками цветов и горстями риса. Оруженосцы держали под уздцы двух скакунов, которые должны были открыть процессию.

На мгновение, лишь на мгновение Марина вспомнила, что никогда не ездила верхом на коне, и испугалась свалиться ничком, однако мгновенно в ее сознание проникла белая рука и тут же стерла эту отрицательную мысль.

Ловко, точно амазонка, Марина села на буланую кобылу с золотыми подковами, изящно взяла вожжи, потянув их правой рукой, чтобы подчинить себе животное, а левой нежно погладила животное по шее и прошептала ему на ухо:

— Веди себя смирно, красавица.

Скорее всего, если бы Марина увидела себя со стороны, она бы собой восхитилась, как это сделали тысячи зрителей, встретившие ее бурными возгласами.

Под звуки рожков величественная пара — Финвана и Марина — чуть пришпорили скакунов, чтобы те перешли на легкую рысь.

И в это мгновение появилась королева Оонаг.

Рожки умолкли, толпа затаила дыхание, и все взоры устремились к белокурой властительнице, чьи прекрасные, очень длинные волосы ниспадали на бока Айрмид, ее белой кобылы, в гриву которой были вплетены цветы.

Оонаг была надменна и горда, ее голову непререкаемой повелительницы ночи венчала сверкающая диадема из белоснежных лепестков.

Все умолкли после того, как увидели спутника королевы. На белом как снег коне сидел молодой человек с огненно-рыжими волосами и голубыми глазами, напоминавшими горные озера.

Финвана резко остановил своего черного коня. Марина едва не потеряла равновесие, чуть не став самым ужасным посмешищем в своей жизни. Она не могла оторвать взгляд от спутника королевы Оонаг, который с таким же надменным выражением смотрел на нее и Финвану.

Это был Патрик.

— С какой стати вы прервали мой конный выезд? — недовольно спросил Финвана.

— Наш конный выезд, дорогой супруг. Позвольте напомнить, что вы король, а я королева, — уточнила Оонаг.

— А этот? — с презрением указал Финвана, разумеется, имея в виду Патрика.

— Этот человек?

— Да.

— Он сопровождает меня, он поедет рядом со мной и будет моим кавалером на балу.

— Я возражаю! — крикнул Финвана, разгневанный дерзостью королевы.

— Тем хуже для вас. Я напомню, что рядом с вами тоже едет милеза, — возразила Оонаг, не теряя спокойствия и презрительно указывая на Анхелу.

— Такова традиция, — защищался Финвана.

— Я введу другую традицию: королева также поедет в сопровождении человека, — супруга короля перешла в контрнаступление.

— Никоим образом! Я этого не позволю! — сопротивлялся Финвана, не давая себя в обиду.

Марина отвела взгляд от королевской четы, и тут чья-то рука начала щекотать ей ногу. Это была рука Патрика, тот лицемерно наклонился к девушке и прошептал:

— Ты светишься, точно пшеничное зерно среди навоза. Хорошо бы мне стать дикой птичкой, чтобы поклевать тебя!

У Марины закружилась голова. Она не ослышалась? Словом, поняла ли она правильно то, что только что заявил Патрик? Ей так послышалось или же она не разобралась в иностранном языке, хотя смысл сказанного, пожалуй, был довольно понятным?

Патрик ей улыбнулся и, опустив глаза с достоинством кавалера прошлого века, насмешливо добавил:

— Ты мой желанный лимонный пирожок.

Да, Марина его хорошо расслышала.

Патрик произносил банальности размером в грузовик с прицепом. Если бы Робертито, первый мальчик, с которым они ходили в кино, говорил бы такие пошлости, Марина бы размазывала по его лицу шоколадный бутерброд, пока у того не пошла бы кровь из носа.

Однако Марина сохранила ангельское выражение лица.

— Ты восхитителен, как десерт из взбитых яиц, молока и сахара, — ответила она, храня благоразумие предков, что диктовалось чарами, под влиянием которых она пребывала.

Патрик вдруг смутился и задумался над тайным и метафорическим смыслом такого сравнения, однако не лишился наглости.

— Признаюсь, рядом с тобой я трепещу и подрагиваю, точно желе.

Марина чуть не расхохоталась, однако лицемерие Патрика заставило ее произнести слова, которые вызвали недоразумение:

— Я сгораю от желания узнать твой рецепт.

Патрик был готов броситься на нее.

Анхела предусмотрительно остановила его:

— Веди себя прилично, мы гости королевской четы и обязаны хранить им верность и уважение.

Действительно, если королевская чета перестанет вздорить и найдет общий язык, то она вполне может обезглавить Марину и Патрика. Хотя Патрик вел себя несносно, но он не был дураком и сдержался.

Тем временем гофмейстер Дианкехт все расставил по местам.

— Выезд должна возглавить королевская чета!

— Как? — громогласно спросил разгневанный Финвана, а Оонаг улыбалась, уверенная в своей победе.

— Ваше величество, проявите сдержанность. Все королевство под холмами надеется на вас.

— Тем более. Я не поеду вместе с ЭТОЙ!

Дианкехт отвел короля в сторону и стал шептаться с ним.

— Это важнейший государственный вопрос.

Финвана приподнял брови:

— Вы меня не убедите!

— У королевы есть сторонники, которые начинают проявлять недовольство.

— Это не совсем так, — ответил Финвана.

— Посмотрите, посмотрите на гвардию королевы!

И действительно. Выражение лиц оскорбленных гвардейцев Оонаг не предвещало ничего хорошего.

— Ты ведь не думаешь, что я поверю, будто Оонаг задумала свергнуть меня с престола?

Дианкехт молчал и опустил глаза. Иногда молчание красноречивее тысячи слов. Финвана занервничал.

— Я — король!

Дианкехт кивнул без большой уверенности, и Финвана почувствовал себя неловко.

— Я ведь король, не так ли?

Дианкехт стоял, точно каменная стена.

В голову короля закралось сомнение.

— Ладно, известно, что Оонаг действует тайком и располагает камарильей льстецов, но не она носит корону…

Дианкехт не ответил ни утвердительно, ни отрицательно, после чего Финвана тяжело вздохнул и прошептал:

— Речь идет лишь о том, чтобы Оонаг ехала рядом со мной. Так?

— Да, ваше величество.

— Хорошо, но я хочу, чтобы она убрала этого танцора!

— Думаю, она не станет убирать его, не поставив определенных условий.

— Каких, например?

— Она захочет, чтобы вы поступили так же со своей спутницей.

— Ни в коем случае!

— В таком случае… пусть эта девушка и парень из людского рода едут вместе во втором ряду! — провозгласил немного уставший Дианкехт.

Оонаг, терпение которой иссякло, заявила:

— Я согласна.

Финвана в конце концов неохотно согласился.

— Однако предупреждаю, что я открою бал с милезой!

Торжествующая Оонаг гордо приблизилась к супругу и, сверкнув глазами, встала рядом с ним.

Дианкехт отдал соответствующие распоряжения Марине и Патрику:

— Ни в коем случае не опережайте их величеств, соблюдайте дистанцию.

Затем он дал команду трубачам.

И с новой энергией длинный строй всадников тронулся с места, понемногу оставляя позади себя стены крепости.

Тысяча четыреста скакунов шли рысью, их головы украшали драгоценные камни, сверкавшие точно звезды. На них восседали тысяча четыреста прекрасных всадников в зеленых плащах, окаймленных золотом, в золотистых шлемах на головах, в золотистых поножах, каждый держал в руке золотистое копье.

Марина ехала в паре с Патриком, элегантно улыбаясь ему; она была спокойна и очаровательна. Всякий раз, когда Марина проезжала мимо толпы, та встречала ее восторженными возгласами. Все приветствовали милезу и молодого человека.

Патрик не мог скрыть своего удовольствия и робко признался ей:

— Я счастлив, как ласточка, вернувшаяся в родное гнездо.

У Марины появился позыв к рвоте, однако Анхела — само лицемерие — радостно улыбнулась и произнесла:

— Какая чувствительность! От твоих слов у меня мурашки по коже забегали.

Марина продолжала улыбаться и махать рукой, приветствуя своих поклонников.

По мере того как кавалькада углублялась в лес, чтобы начать долгий ночной поход, Марина начала понимать, какую ответственность возлагает на нее совершенство.

Она не могла сказать то, что думала, она не могла позволить себе сделать неверный шаг, ни в коем случае не могла позволить себе беспечность…

— Ты само совершенство. Ты так же совершенна, как снежинка, — шептал Патрик.

Марина подняла глаза, собираясь воздать лицемерную благодарность за столь лестные слова, но тут взглянула в сторону и заметила стройного пажа, который пристально наблюдал за ней из-за ветвей дерева. Его черные глаза горели, он пристально следил за ней.

Марине померещилось… Нет, это ведь не Цицерон!

Цицерон

Они ехали рядом, секретничали, улыбались, поедали друг друга глазами. И казались хорошей парой. Новая Анхела, более холодная и властная, чем его Анхела, удивительным образом мало отличалась от крепкого ирландца, выряженного в одежды средневекового воина.

Обнаружив живого Патрика, Цицерон испытал облегчение — Анхела уже не была серийной убийцей, какой ее хотела изобразить Луси. Однако он сам снова оказался в своем обычном положении — на верхушке любовного треугольника. В опасной точке, откуда можно было легко рухнуть и свернуть шею.

Цицерон был лишним.

Цицерон чувствовал себя точно гусеница. Он уже насмотрелся и мог бы поклясться, что Анхела его тоже заметила.

Конная кавалькада, растянувшаяся на километры, немного устало, но изящно продвигалась вперед, придавая окружающей местности красочность, насыщая лес эссенциями, духами и наполняя ночь шелестом шелков и парчи.

В тиши слышалась музыка конского топота. Это был самый красивый ночной выезд, какой только доводилось наблюдать человеку.

Цицерон твердил себе, что не один компьютерный фанатик перерезал бы себе вены лишь ради того, чтобы побывать здесь. Другим такое и во сне не приснится, однако он сам не получал удовольствия от этого спектакля, а молча страдал, время от времени поднимая глаза на Анхелу и Патрика, ехавших рядом.

Почему все это не доставляет ему радости? Почему он все время нажимает на клавишу «проигрывание»? Он мазохист? Он ревнует? Зачем ему надо было влюбиться в самую оригинальную из девушек? Что он здесь делает, в первом ряду, разодетый пажом, среди толпы волшебных существ, чувствуя, как сзади в него впивается ветвь ясеня, опасаясь за свою голову, страдая от голода и ревности? Почему он не может не смотреть на лицемерную изменницу, прогнавшую его и уступившую лести первого глупца с накачанными мускулами, который шепчет ей на ухо глупости?

Луси и Антавиана, заметив Анхелу верхом рядом с Патриком, чуть не лишились рассудка, но Цицерон не разделял их настроения.

— Патрик жив!

— Анхела околдовала его!

Цицерону уже не хотелось ни защищать Анхелу, ни утверждать, что она невиновна Он отстранил назойливую ветку, стряхнул листья, прилипшие к его чулкам, и попрощался на французский манер:

— Я смываюсь!

— Куда? — тут же спросила Луси.

Больше всего ему претило в Луси ее неуемное желание подчинить его своей воле.

— Туда, где ты меня не найдешь, — нелюбезно ответил Цицерон, желая задеть ее.

— Искать Лилиан, — вместо него ответила Антавиана, не сомневаясь, что все остальные лезут из кожи вон, чтобы исполнить ее каприз.

Цицерон не стал опровергать ее слов. Ему не хотелось цапаться с Антавианой, ведь только она (или так казалось) знала, как выбраться отсюда.

Хотя Цицерон слышал шаги Луси, следовавшей за ним, он не обернулся и ни разу не подал вида, что заметил ее, а сразу нырнул в толпу, затерялся среди сотен странных лиц, развернулся на все сто восемьдесят градусов и сбил Луси со следа.

Цицерон направился к замку, его зачаровала конструкция этого сооружения; ему захотелось заглянуть в его многочисленные углы. Возможно, там найдется библиотека, где удастся раздобыть план этой территории, возможно, встретится волшебник или мудрец, который посоветует, как лучше выбраться из этого холма.

В одном у него была полнейшая ясность — раз он в обществе фей, то о еде нечего и думать. Любая еда, которую он проглотит, навеки свяжет его с этим миром.

Как Цицерон и предполагал, в замке никого не оказалось. Никого не оказалось в башнях для наблюдения, никого не оказалось на подъемном мосту, никого не было на зубчатых стенах, никого — на большой парадной лестнице, никого в покоях, никого на кухнях, никого в банкетном зале.

Цицерон совершенно спокойно прошелся по замку, заглянул в лари, где хранилась одежда и посуда, поднимал соломенные тюфяки, под которыми тараканы завели гнезда, открывал стенные шкафы, набитые горшками с медом и экзотическими специями.

В ожидании большого пира на длинных дубовых столах стояли бокалы и чаши из металла, а в углах просторного зала были расставлены лютни и арфы — инструменты, которые заиграют на ночном балу после окончания конного выезда. Однако нигде не было ничего, что бы напоминало книгу, карту или план.

Цицерон поднялся по лестнице и осмотрел зал за залом, пока в королевских покоях не нашел спальню, в которой ощутил аромат Анхелы. Наверно, она здесь отдыхала, красилась и причесывалась, возможно, лежала на этой постели с балдахином какое-то время, стараясь немного вздремнуть.

Цицерон рыскал как собака, ища новых следов, как вдруг, пока он ползал на четвереньках, обнюхивая ковер, до него неожиданно донеслись голоса. Цицерон тут же узнал их.

Это были голоса Лилиан и Пурпурной феи, которые перебивало шуршание крыльев:

— Оонаг подлая изменница, жалкая воровка, узурпаторша… — ворчала Пурпурная фея, раскладывая с превеликой осторожностью бальное платье Марины, которое феям вручил Дианкехт.

— Он скоро надоест ей, моя повелительница, — возразила Лилиан, помогая ей.

— А когда он королеве надоест, та отправит его в Ад. Думаешь, я ее не знаю?

— Почему бы вам не договориться с ней?

— Ты ведь знаешь не хуже меня, Оонаг не держит слова, она мстительна, упряма и злопамятна.

— Не напоминайте мне об этом, — вздохнула Лилиан.

— Чем ты недовольна? Пока твоя шея цела. Финвана очарован твоей Мариной.

— Анхелой.

— Мы обе знаем, что Марина — обманщица, выдающая себя за Анхелу!

— Мне надо было спасать свою девочку.

— Анхела не твоя девочка, твоя девочка исчезла. Тебе велели привести Анхелу на сегодняшнюю церемонию, а ты вместо того, чтобы выполнить данное слово, подсунула королю самозванку, которая в любой момент может оказаться для нас опасной и вызвать гнев Финваны!

— Повелительница, это была ваша идея, не оставляйте меня сейчас.

— Я раскаиваюсь. Я тебе помогла с условием, что ты приведешь мне статного танцора Патрика.

— Путаница произошла не по моей вине. Я сделала все, чтобы сохранить жизнь бедняжке Анхеле. Вы знаете, что ни одна девушка еще никогда не возвращалась отсюда в мир людей. Оонаг отправляет их в Ад.

— И тебе не жалко Марину? — с укором спросила Пурпурная фея. — Разве она не вызывает у тебя хоть чуточку сострадания?

Лилиан молчала.

— Я ее не знала и не хотела ни знать, ни привязываться к ней.

— Но сейчас-то ты знаешь ее!

— А вы? Разве вам ее не жалко? — защищалась Лилиан. — Вы заодно со мной, вы мне подсказали эту идею, вы мне помогли околдовать мою бедняжку Анхелу.

— Тссс! Если Финвана узнает об этом, он выдворит нас обеих.

— Оонаг многое отдала бы, чтобы узнать об этом, — прошептала напуганная Лилиан.

— Оонаг — самая властолюбивая, завистливая, мстительная и жестокая из женщин. Зачем ей было влюбляться в моего танцора? — снова заворчала Пурпурная фея.

Лилиан прошептала:

— Она заслуживает того, чтобы ее остригли.

Пурпурная фея была рассержена не на шутку.

— Ты права. Я больше всего желаю, чтобы Оонаг потеряла Патрика, а заодно и волосы!

Лилиан и Пурпурная фея умолкли. Послышались ритмичные звуки и стук каблуков: кто-то быстро поднимался по лестнице.

— Скорей, это горничные Оонаг!

Феи вылетели через окно и быстро испарились.

Цицерон не сдвинулся с места, он был парализован, ошарашен.

Он не ослышался? Значит, Анхела — это Марина? Анхеле или Марине грозила опасность? Кто же в таком случае эта Анхела?

Цицерон начал осторожно ползти, показал язык наглой крысе и уже хотел встать, как ему пришлось снова спрятаться, так как в это мгновение в королевские покои вошли разгневанные горничные.

— Я ненавижу ее, ненавижу всей душой!

— Тссс, не кричи, Миа, у Оонаг есть уши даже среди камней!

— Мне все равно. Мне все безразлично, все. Она лишила меня самой большой радости за последние семь лет. Семь лет я мечтала о конном выезде, и в последнее мгновение она поручает мне готовить яд для этой милезы. Я ее терпеть не могу!

— Если ты служишь Оонаг, то должна знать, что ее капризы всегда будут препятствовать твоим желаниям.

— От этой милезы ей надо избавиться прямо сегодня? Королева говорит, что не желает, чтобы та сидела за столом рядом с Финваной или танцевала хотя бы один танец с ним.

Пришедший в ужас Цицерон, высунул нос из-под кровати и увидел красивую белокурую девушку, которая откликалась на имя Миа и жаловалась. Она поставила поднос на столик.

— У нее есть на то причины. Тебе вряд ли понравилось бы, если твой супруг смеялся бы над тобой.

— Тогда пусть разводится!

— Как мило, но тогда она останется без трона.

— А ты считаешь, что хорошо травить бедных девушек, которых Финвана обманывает, а затем отправлять их в царство Тьмы? Тебе это нравится?

— Я бы не пожелала оказаться одной из них.

— Тут не требуется большого воображения. Она думает только об этой Анхеле, девчонке шестнадцати лет, чужеземке, наивной, которая верит, будто ее пригласили возглавить конный выезд, открыть бал, но даже не подозревает о том, какое коварство задумали их королевские величества.

— Миа, тебе надлежит выполнять их приказы.

— Не хочу пачкать руки!

— Тебе ведь известно, что произойдет, если ты ослушаешься…

— Иногда у меня появляется желание ослушаться.

— Не делай этого!

— Я этого не сделаю, я труслива и помню бедняжку Эмер. Если бы ты видела, как ее бросили в колодец…

Миа пролила слезинку, вспомнив свою подружку. Затем обе помолчали некоторое время, оценивая, как накрыт столик.

— Думаешь, она отведает его?

— Несомненно. Она подумает, что король оказывает ей любезность, здесь земляника, мед и свежее пиво.

— Бедняжка.

— Ладно, пошли и перестань думать об этом.

Цицерон тут же понял, как ему следует поступить.

Однако дело осложнилось появлением множества крыс: грызуны обнюхивали его туфли и, совсем обнаглев, стали приближаться к его носу.

Черт бы их побрал!

Марина

Она была довольна, горда и великолепна. Быть Анхелой означало пережить нечто неземное. От преклонения толпы у Марины возникло ощущение пресыщения от сладкого. Улыбки и взгляды, полные восторга и желания, отдавали чем-то приторным. К тому же ей пришлось признать, что все это утомляло. Ей не хотелось проявить хотя бы одну слабость, однако она была немного огорчена и довольно голодна. Королева Оонаг предложила ей вкусный инжир, однако король от имени Анхелы со всем отвращением, которое ему позволительно, отверг подношение.

Где же Лилиан? Она снова подводила ее. Марине хотелось узнать, что происходит с сестрой. Она исцелилась от своей болезни? С нее сняли проклятие? А Патрик? Что будет с Патриком? Марина впутала его в неприятности, но не знала, несет ли за него моральную ответственность. Она твердила себе, что не несет, что Патрик дружок ее сестры, что именно Лилиан затащила его в лес и на нее и ложится ответственность за все случившееся.

«Марина, это эгоистичная и недостойная мысль», — мысленно упрекнула она себя. И к своему изумлению, обнаружила, что разговаривает сама с собой, и что ее второе я, «я» Анхелы, обвиняет ее в несолидарности.

Она — Марина? Она — Анхела? Кто она? Она влюблена в Патрика? Он ей кажется полным глупцом и пустозвоном? Ей хочется сбежать? Или ей хочется остаться, чтобы ее обожали и почитали?

Ужас! Ей никогда и в голову не пришло бы, что столь тревожно переживать кризис личности. Ей была нужна Лилиан, чтобы узнать, кто вселился в нее и кто определял ее поступки.

Но Лилиан не появлялась. Придется уживаться с надменным Дианкехтом, который даже собирался проникнуть в ее покои.

— Пожалуйста, оставьте меня на несколько мгновений, мне нужно побыть одной, — молила Марина, удерживая дверь от гофмейстера, напиравшего на нее с другой стороны.

— Вас проводят ваши горничные, — настаивал надоедливый придворный.

— Мне они не нужны, премного благодарю, мне никто не нужен.

— Я настаиваю, протокол велит, чтобы даме прислуживали горничные.

«Разве он не понимает, что я хочу побыть одна? Неужели это так трудно понять?» И тут Марине пришла в голову гениальная мысль.

— Мне наплевать на протокол!

Сказав это, она закрыла дверь перед носом изумленного Дианкехта и зажала рот руками, смущенная этим гениальным выпадом, который случился неожиданно и больше подходил Марине, чем Анхеле.

И хорошо, что она зажала рот. Перед ней открылось ужасное зрелище. Весь пол был усеян мертвыми крысами, и, прежде чем она успела закричать, хотя это было не по ее части, чья-то рука легла на ее руку и знакомый голос прошептал ей на ухо:

— Не кричи, не говори ничего, это Цицерон. Я отпущу твою руку, но, пожалуйста, не выдавай меня!

Рука, схватившая ее, разжалась, и Марина медленно обернулась, не веря своим ушам.

Это был он! Это Цицерон! Ей хотелось броситься в его объятия, расцеловать, сказать, что безумно скучала, сказать, что он ей мерещился в каждом углу, в каждой тени, в каждом кусочке земли, но вместо этого Марина целомудренно улыбнулась и опустила глаза:

— Я рада тебя видеть.

Цицерон очень нервничал, она заметила, что он не знает, куда деть руки, и странно смотрит на нее. Вероятно, его поразила ее красота.

— Кто ты? — спросил юноша с искренним удивлением.

Марина задавалась тем же вопросом, но на всякий случай решила ответить не прямо.

— Это я.

— Я видел, как тебя заколдовали, как ты стала другой. В кого они превратили тебя?

— Скажем… в Анхелу.

И с присущим Анхеле кокетством она крутанулась вокруг себя.

— Тебе нравится как я выгляжу, правда?

Цицерон умолк, и Марина, ожидавшая радостного согласия, подумала, что он робок, что парни иногда боятся слишком красивых, слишком умных или слишком симпатичных девушек.

— Будь, кем хочешь, только выслушай меня внимательно, — разрядил ситуацию Цицерон.

Марина-Анхела открыла свои небесно-голубые глаза и внимательно смотрела на него.

— Тебя подстерегает опасность. Оонаг собирается отравить тебя и отправить в Царство тьмы.

Марина так и думала.

— Не ешь ничего, не пей ни капли воды, не бери в рот ни щепотки соли. Если ты хоть что-нибудь съешь, ты либо помрешь, как эти крысы, либо станешь пленницей этого мира.

Марина приуныла: она не думала, что опасность так близка. Разве она не находится под защитой Финваны? Неужели у Финваны так мало власти?

Цицерон продолжал давать наставления:

— Я пытаюсь разузнать, как убежать отсюда. Как только узнаю, подам тебе знак. Будь внимательна и не доверяй Оонаг.

Марина хотела спросить о чем-то, но Цицерон не дал ей такой возможности, указав на пол, который был усеян мертвыми крысами.

— Эти крысы отведали закусок, которые приготовила для тебя королева Оонаг. Теперь мы спрячем их, а ты сделаешь вид, будто съела землянику и отравленный мед, а теперь испытываешь недомогание. Королева Оонаг не спустит с тебя глаз. Из-за этого мы окажемся в выигрышном положении, когда перейдем в контрнаступление. Договорились?

Марина и в самом деле испытывала недомогание.

— Ты спас мне жизнь, — робко призналась она и, подобно ангелу, непрерывно захлопала глазами, чему сама очень удивилась.

Неужели она строит ему глазки?

У Цицерона не было времени разбираться в таких хитростях, он стал торопить ее:

— Давай же, и быстрей!

Преодолевая отвращение, Марина приподняла юбку до колен и довольно бодро стала заталкивать мертвых крыс под кровать.

Затем Цицерон положил поднос на столик и дал ей знак сесть.

— Притворяйся и делай вид, что ты наелась. Так у тебя появится повод отказаться от еды во время пира. Ничего не пробуй, даже если будешь умирать с голоду.

Марина беспрекословно повиновалась.

— Почему ты все это делаешь? — тихо спросила она, пытаясь соблазнить Цицерона: то есть она спросила это нежно, с дрожью в верхней губе, так, чтобы ему было легче дать ответ, который, как она интуитивно чувствовала, прозвучит совсем просто: «Ты мне нравишься» или: «Я без ума от тебя».

И это станет прелюдией к поцелую, долгому поцелую.

Однако Цицерон не воспользовался случаем. Прежде чем броситься под кровать, он ответил:

— Ты волнуешь меня больше, чем моя видеоигра.

Марина расстроилась.

Вскоре явился Дианкехт собственной персоной, чтобы отвести ее на пир.

— Как? Вы еще не переоделись?

Марина разыграла спектакль.

— Я очень проголодалась и нашла угощение, однако сейчас испытываю недомогание.

Дианкехт побледнел:

— Я не велел, чтобы вам что-либо подавали.

Марина показала ему на полупустой поднос, на котором лежали остатки земляники, пролитый мед и наполовину опустошенный кувшин со свежим пивом.

Дианкехт понюхал поднос, и на его лице появилась гримаса.

— И вы говорите, что чувствуете себя не очень хорошо?

Марина умирала с голоду и чувствовала, что теряет силы.

— Я чувствую, у меня совсем нет сил.

— Садитесь, садитесь немедленно и больше не ешьте. Я схожу за врачом.

Марина тут же встала:

— Нет, в этом нет необходимости.

— Вы уверены? Вам ничего не нужно?

— Моя фея, я хотела бы увидеть свою фею Лилиан. Вы не могли бы предупредить ее?

По губам Дианкехта скользнула едва заметная улыбка.

— Мне бы тоже хотелось увидеть ее. У меня к ней есть кое-какие нерешенные вопросы.

Дианкехт щелкнул пальцами, дав знак двум девушкам войти.

— Переоденьте ее и приведите в надлежащий вид.

Вытерпев нескончаемую пытку, во время которой две опытных камеристки двора одевали ее, расчесывали ей волосы, увешивали ее драгоценностями и умащивали разными средствами и духами, Марина была готова к пиру. Хотя ее несколько смущал огромный вырез нового платья.

— Мне не будет холодно?

— Нет, моя госпожа, вы будете божественны.

— Думаете, я смогу удержаться на ногах с таким огромным количеством драгоценностей?

Горничные рассмеялись:

— Разумеется. Жемчуг вам дивно идет!

Горничные приблизили к ней зеркало, и Марина так изумилась, что отступила на шаг. Неужели она такая на самом деле? Неужели она — эта прелестнейшая девушка, что отражалась в зеркале?

Марина подняла руку, и отражение в зеркале сделало то же самое, она высунула язык, и дерзкая девчонка поступила так же, она приплюснула нос, и отражение состроило поросячью рожицу. Марине это понравилось, и она совсем осмелела перед изумленными дамами.

— Госпожа, моя госпожа, — вежливо пыталась привлечь внимание Марины одна из камеристок. — Вы ведете себя не совсем правильно. Не забывайте, что вы дама.

Марина оцепенела. Она ведет себя плохо? А чары? Она превзошла сама себя? Она стала Мариной, чтобы порисоваться?

Марина тут же обрела прежнее спокойствие, и Анхела взяла над ней верх.

С подчеркнутой торжественностью Марина открыла дверь и сообщила придворным дамам, что готова. Затем она незаметно попрощалась с Цицероном, помахав рукой. Ей было приятно знать, что он не испугался и последовал за ней, что он готов дерзнуть вызволить ее из болота, в котором она оказалась.

Неужели он так поступит?

Что ж, пожалуй, таково было истинное намерение Цицерона, но ему было не осуществить его.

Как только Цицерон остался один, солдаты королевы Оонаг ворвались в покои, из которых только что вышла Марина, тщательно обыскали все и схватили скрывавшегося под кроватью человека, одетого пажом.

Оонаг приказала устроить облаву, после того как пикси сообщили ей о появлении в ее владениях шпионов из людей. И действительно, молодой паж оказался не единственным. Они нашли еще одно существо, которое звали Луси. Та пыталась добыть сведения в личной спальне королевы.

— Это недопустимо! — проворчала Оонаг, узнав об этом.

А Марина, думавшая только о своем вырезе, драгоценностях и духах, ничего об этом не узнала.

Луси

Луси дрожала как лист. Прикосновение холодного клинка меча к ее коже в действительности казалось гораздо опаснее, чем любая виртуальная игра. По ее шее скатилась крохотная капля крови и упала на землю.

— Пожалуйста, отпустите меня, я ничего не сделала, — молила она, намереваясь умилостивить королеву.

Только сумасшедший мог бы осмелиться сразиться в одиночку против отряда из двенадцати вооруженных копьями и шпагами воинов, которые неожиданно обнаружили ее в королевских покоях и окружили.

— Оставьте ее, — приказала королева Оонаг, довольная, что ей удалось нагнать на пленницу страха.

Хлопнув в ладони, она отослала свою свирепую личную гвардию подальше от перепуганной Луси.

— Подождите нас у покоев, — приказала она.

Воины в кирасах послушно удалились и оставили их одних.

— Итак, сейчас же объясни, почему ты рылась в моем сундуке.

Луси решила не доверять королеве. Она относилась к тем соблазнительным и опасным персонажам, которые внушали к себе уважение с помощью страха.

— Я хотела узнать ваш секрет.

— Мой секрет? — недовольно спросила Оонаг? — Какой секрет?

Луси сплела пальцы, чтобы ее военная хитрость дала желаемый эффект.

— Секрет вашей красоты.

Лицо Оонаг смягчилось, глаза заблестели от удовольствия. Луси попала точно в цель. Оонаг не устояла перед лестью.

— Слава о вас вышла за пределы вашего королевства.

— Вот как?

Оонаг сразу поверила ей. О себе она была высочайшего мнения.

— И поэтому ты явилась сюда?

— Разумеется, повелительница.

— И тот парень явился по той же причине?

— Какой парень? — спросила Луси с неподдельным удивлением.

— Тот, которого держат в подземелье, тощий паж по имени Цицерон. Он клянется, что оказался здесь случайно.

Луси тут же придумала хитрость.

— О, спасибо за то, что вы задержали Цицерона. Это мой брат, и он следовал за мной. Он даже не знает, где находится.

— Ну и ну, вот это забавное семейство…

Луси робко улыбнулась, королева вселяла в нее ужас.

— И ты хочешь служить мне?

Луси вздохнула. Все оборачивалось гораздо проще, чем она думала.

— Конечно, но прежде мне хотелось бы отправить брата домой. Мама будет волноваться из-за него.

Оонаг с удовольствием расчесывала свои длинные волосы.

— Такое мне никогда в голову не приходило. Дело в том, что я не знаю, найду ли я для тебя подходящее место.

Луси изобразила безграничную преданность.

— Подойдет все, что позволит мне быть ближе к вам.

— Ты умеешь прислуживать?

— Да, госпожа.

— А ну-ка, сделай реверанс…

Луси опустила голову столь изящно, как сумела.

Оонаг откашлялась.

— И… что ты еще умеешь делать?

Луси занервничала. Она не могла продемонстрировать свои таланты ни в математике, ни в информатике, но боевые искусства, пожалуй, могли пригодиться.

— Я умею драться.

Такого Оонаг от нее не ожидала.

— Как?

— Я борец.

— Тогда бери меч.

— Госпожа, в этом нет необходимости.

— Каким оружием ты владеешь?

Луси поставила все на одну карту.

— Оно незримо. Пусть войдет один из ваших солдат, я это продемонстрирую.

Королева хлопнула в ладони, и прилежный капитан гвардии тут же явился перед ней.

— Вы меня звали?

— Обнажи меч и сразись с этой девочкой.

Луси вздохнула, и воин с тревогой взглянул на нее.

— Моя повелительница, она ведь без оружия, — возразил он.

— Она говорит, что вооружена.

— Однако…

— Это приказ.

Верный капитан замахнулся мечом. Луси прикрыла глаза, прыгнула и нанесла пораженному воину удар сразу двумя ногами. Меч вылетел у него из рук, и Луси, не дав ему опомниться, крепко ударила его в голову. Капитан растянулся на земле.

— Вот мое оружие, ваше величество.

Оонаг бесстрастно выплеснула кувшин воды в лицо оглушенного капитана. Затем смерила Луси взглядом с головы до ног.

— Пожалуй, у меня найдется работа для тебя.

Луси притворилась счастливой.

— Спасибо, спасибо, моя повелительница. Вы вызволите моего брата из подземелья? Тогда я на обратном пути смогу отвести его домой.

— Если ты исполнишь свои обязанности.

— Конечно, госпожа. Мне можно повидаться с ним и сообщить эту добрую весть?

Оонаг не позволила Луси прильнуть устами к ее рукам.

— Ты должна запомнить две вещи: я не терплю измен и не выношу выскочек.

— Я буду вам верна и благоразумна.

— На это я и рассчитываю. В противном случае…

Луси предпочла не знать, что произойдет, если на нее обрушится немилость Оонаг. Она это представляла.

Марина

При виде большого банкетного зала Марина затаила дыхание. Никогда она не видела столь огромного стола, такого множества со вкусом подобранных гостей. Под звуки лютней около двух тысяч приглашенных, изящно одетых к этому случаю, устроились на деревянных стульях и неторопливо потягивали вино, которым слуги наполняли бокалы. Дамы с изогнутыми шеями, увешанными драгоценностями, кокетливо смеялись над остротами кавалеров, сбросивших с себя тяжелые доспехи.

Камеристки провели Марину до почетного места рядом с королем, который, завидев ее, утвердительно кивнул головой, одобрив этим ее внешний вид.

Прозвучали рожки, Марина издала звонкий возглас восторга, зависти и величественно села, захлопав в ладоши. Финвана нервничал и тревожился.

— От вас ждут лишь приветствий и улыбок.

И Марина повиновалась королю; у нее кружилась голова от обилия яств, которые появлялись на столе, от пристальных взглядов, которые устремились к ее драгоценностям, волосам и одежде.

Марина излучала блеск и цвет, привлекала восторженные, а также полные ненависти взгляды…

Анхела всегда сидела в центре, ее прибытие всегда происходило в решающий момент, она неизменно занимала то место, какое ей нравилось. Даже сейчас, когда у Марины чесался кончик носа и сейчас, когда все взгляды были прикованы к ней, она жалела о том, что не воплотила в себе собственную незаметную натуру, а наоборот, приковывает к себе внимание блестящим обликом Анхелы.

За столом чувствовалось напряженное ожидание, вызванное опозданием королевы Оонаг.

Все подданные с нетерпением ждали новой стычки королевской четы. Столкновения их величеств не только давали повод придворным для сплетен, но также позволяли выявлять сторонников одной или другой стороны. Королева своей дерзостью набрала много очков, придворные уступали перед ее смелостью.

И королева вновь преподнесла себя как надо. Перед ее появлением прошелестел тихий шепот, ее шаги заставили всех умолкнуть. Оонаг шествовала, разодетая в красные шелка, таща за собой свои длинные, до пят, волосы, точно позолоченную мантию. Оонаг была обута в золото и жемчуг и шла под руку с Патриком, самым стройным, самым высоким и самым рыжеволосым из всех гостей.

Сверкающие глаза и расширенные зрачки королевы навели Марину на мысль, что Патрик, похоже, тоже стал жертвой колдовства. Марина по своему опыту заключила, что королева Оонаг, должно быть, перемерила тысячу нарядов, прежде чем нашла подходящий.

Дианкехт, чувствуя приближение катастрофы, выделил для королевы и ее спутника почетные места на противоположном конце стола, далеко от короля и его гнева, так что Финване не грозила опасность подвергнуться насмешкам острой на язык супруги.

Марина с притворным оптимизмом решила сыграть роль примирительницы.

— Как хорошо, ваше величество! Оонаг далеко и вы не услышите ее.

Однако Финвана был охвачен жалостью к себе, находясь в состоянии, близком к депрессии.

— Хуже, в тысячу раз хуже. Я ее вижу, и поскольку знаком с ней, то знаю, о чем она думает и что говорит. Ее присутствие унизительно, столь же унизительно, как присутствие ее никчемного спутника.

Марина не стала возражать.

— Забудьте о ней.

— Это невозможно. Она высокомерна и не признает моей власти.

Оонаг вывела Финвану из равновесия смелой одеждой, надменным поведением и молодым спутником. Поэтому он заскрежетал зубами, когда к нему приблизился слуга с подносом, заставленным жареными перепелами.

— Подайте мне десяток перепелов.

— Ваше величество, кроме них приготовлено множество других блюд, — позволил себе возразить слуга.

— Я голоден.

Действительно, Финвана очень проголодался. Этот голод вызвал месяц строгого поста и обид.

«Позор с полным брюхом легче перенести», — в таком духе размышлял король.

— Ваше величество, у вас не случится несварение желудка? — заметила Марина с деланым изяществом.

— Единственным неудобоваримым существом за этим столом является моя супруга Оонаг.

Итак, не слушая ни тех ни других, король наедался до отвала всех яств, которые появлялись перед его жадными глазами.

Финвана жевал и жевал, глотал, не жуя, уписывал за обе щеки, никому не отвечая, ни с кем не разговаривая, ни на кого не обращая внимания.

Марина, освободившись от железного контроля короля, обвела взглядом зал. Досадуя на то, что ей нельзя есть, страшась грядущего, она взвешивала разные возможности, как обхитрить королевское окружение и сбежать с этого места.

Выйти через дверь не удастся, у нее стоят гвардейцы. Окон почти не было, и, если Цицерон прав, любым ее шагом воспользуются служанки Оонаг, желавшие отравить ее и отправить в Царство тьмы.

Оонаг с любопытством следила за ней, к тому же Марина обнаружила, что одна дама не спускает с нее глаз. По внешности та отличалась от остальных придворных. Она не была ни светловолосой, ни статной, ни элегантной, ни воздушной. Она была похожа на Луси, у нее явно были волосы Луси, нос Луси, глаза Луси, грудь Луси…

Это была Луси!

«Что здесь делает Луси? Как она прошла сюда? Почему Цицерон ее не предупредил о том, что Луси тоже задумала отправиться в королевство Туата Де Дананн?»

Луси ей украдкой улыбнулась, подошла с подносом в руках и, делая реверанс, шепнула на ухо:

— Остерегайся любой опасности. Если Оонаг посмеет тронуть тебя, я вытащу тебя отсюда.

— Спасибо, — прошептала Марина.

— Королева думает, что я работаю на нее. Она очень опасна.

Марине стало легче при мысли, что у нее появились союзники. Цицерон обещал ей помочь, но неожиданно исчез.

— Никому не доверяй. Ты слышишь меня? Никому, — твердила Луси. — Оонаг собирается разделаться с тобой.

Марина согласно кивнула.

— Даже своей фее не доверяй, — добавила она. — Она заодно с ними.

Марина вздрогнула. Она должна была догадаться об этом. Лилиан слишком часто подводила и разочаровывала ее в трудное время своим пренебрежительным и трусливым поведением. Фея так и не дала ей ни одного совета, не защитила, не выступила против врагов Марины и не спасла, когда ей грозила большая опасность.

Где была Лилиан, когда ее похитили и увели в парк? Где была Лилиан, когда ее пытали и над ней жестоко издевались пикси? Где была Лилиан, когда ее чуть не бросили в колодец, ведущий в Ад?

Луси была совершенно права, лучше держаться от Лилиан подальше и отныне доверять лишь Цицерону и Луси.

Луси благоразумно удалилась, и вскоре к ней подошла одна дама, приветствовала ее жестом и села рядом.

Марина состроила недовольное лицо и тут же отвернулась.

— Спокойно, это я.

Ее поразил знакомый тон голоса, произношение.

— Лилиан?

Марина оказалась права. Лилиан обрела внешность красивой девушки ее роста. Марина узнала ее по фиалковым глазам.

— Не прикасайся ни к чему. Еда может быть отравленной, — тихо прошептала фея.

— Спасибо, — холодно ответила Марина.

— И остерегайся девушки, которая только что подходила к тебе.

— Луси? — недоверчиво спросила Марина.

— Да, Луси.

— Что плохого в Луси?

— Она работает на королеву Оонаг.

Марина почувствовала, будто внутри у нее что-то загорелось. Эта трусливая и лживая Лилиан предостерегала от подруги, которая проникла в замок, чтобы вытащить ее отсюда?

— И что же?

— Не верь ей.

— Спасибо, что предупредила, — без особой радости ответила Марина.

В это мгновение Патрик и королева Оонаг засмеялись неприлично громко, стараясь еще больше разозлить Финвану. И добились своей цели.

Королева многозначительно посмотрела в сторону Марины. Она ожидала, что та вот-вот замертво свалится на пол. Однако Марина никак не шла навстречу ее желаниям, поэтому королева дала волю своему языку и сделала ее мишенью своих колкостей.

— Не кажется ли вам, что ваша милеза не ест, не пьет и не знает, что такое хорошие манеры?

За столом засверкали улыбки, разжегшие желание королевы продолжить свои язвительные замечания.

— Наверно, она не знает, какой рукой держать чашу!

Ряд гостей безо всякого стеснения повернулись лицом к Марине и стали неодобрительно обсуждать ее манеру держаться и сидеть.

— Похоже, она не доверяет кухне его величества короля и боится, как бы ее не отравили.

Зал огласил громогласный хохот гостей, и Марине хотелось сквозь землю провалиться.

— Съешьте что-нибудь, — пробормотал король.

— Я не смогу проглотить ни щепотки соли.

— Вы делаете меня посмешищем, — обиделся король, проявляя к ней все меньше расположения.

Марина не могла этому поверить.

— Ваше величество, я не могу ничего есть. Я чувствую недомогание.

Финвана, несчастный как никто, погрозил ей указательным пальцем:

— Вы неисправимая эгоистка, которая думает только о себе! А я? А моя репутация?

— Но…

— Ешьте, это приказ!

Подняв голову, Марина увидела, что на нее смотрят две сотни глаз. Эти глаза сверлили, наблюдали, сковывали, оценивали. Она затаила дыхание, думая, что так ее могут не заметить. Ничего подобного. Она были слишком заметной. Она была Анхелой, а Анхела не могла стать невидимкой.

Молчание нарушил голос Оонаг:

— Милеза не повинуется его величеству королю. Это оскорбительно. Отдайте мне ее, я научу ее вести себя почтительно.

Король от злости топнул ногой и крикнул на Марину:

— Ешьте!

— Ваше величество, клянусь вам, я не могу есть.

Бесчувственный король не знал жалости.

— В таком случае мне придется отдать вас королеве.

Охваченная страхом, Марина видела, как Финвана дает знак гвардейцам. Он был столь разгневан, что не прислушивался к голосу разума. Больше сопротивляться было нельзя.

— Подождите, подождите! Я буду есть.

Король поднял руку, останавливая гвардейцев.

— Ну, я жду.

Марина взяла ногу ягненка, подняла ее и запустила в нее зубки. Уж лучше пережить волшебное проклятие, чем стать пленницей королевы Оонаг.

Марина жевала мясо ягненка, и оно ей показалось очень вкусным. Она не лицемерила, воскликнув:

— Как вкусно!

Довольный король подал сигнал Оонаг.

— Вот видите?

— Вижу, вижу. Ваша милеза боится не вас, а меня.

После этих слов все рассмеялись еще громче, что склонило на сторону королевы добрую часть гостей.

Король косо взглянул на Марину и безмолвно упрекнул ее за многочисленные оплошности.

Марина не могла понять, как она, будучи Анхелой, может вести себя столь неловко. Возможно, у нее тоже не всегда все получается хорошо?

После жареных ягнят, поросят и сочных цыплят, приправленных гвоздикой, перцем, тмином и имбирем с гарниром капусты, лука, фасоли и хрустящим ячменным хлебом, на десерт подали приторно сладкие блюда.

Орехи, мед, айва, пироги, слойки и марципаны украсили стол его величества. Финвана не пропустил ни единого кушанья, а после семьдесят второго обязательного на банкете блюда раздались звуки лютней, и все с нетерпением стали ждать.

— Вы готовы? — спросил Финвана, вытирая тыльной стороной ладони монаршие губы.

И веселые, и страдающие несварением желудка придворные встали и расступились, чтобы пропустить Финвану и его даму в середину большого зала.

Марина дрожала от волнения. Настал ее час, ее звездный час. Раз Марина не смогла занять место рядом с королем Финваной в почетном первом ряду кавалькады, то она хотя бы откроет с ним бал при дворе Туата Де Дананн, а королеве Оонаг придется держать язык за зубами и терпеть.

Уже стоя, Марина украдкой заметила, что рядом с ней нет короля. Финвана оставил ее одну? Отказывается танцевать с ней? В огромном банкетном зале нарастал гул голосов.

Марина повернула голову и с ужасом поняла, в чем причина гула.

Финвана не мог подняться со стула. Брюхо короля столь отяжелело, что тот падал на стул каждый раз, когда пытался встать.

В четвертый раз, сопя и с явным недовольством, король отказался от попыток встать.

Воцарилось веселье, в замке раздались раскаты хохота. Самым звучным, ехидным и жестоким, конечно, был смех Оонаг. Та щелкнула пальцами и предложила своему трубадуру сочинить песню.

Музыкант тут же начал перебирать струны лютни и импровизировать.

Сеньоры! Как мне описать

Безжалостность стола,

Который тяжело страдать

Заставил короля.

Пилюля, что злодей поднес,

Из ряда вон горька —

Довел роскошный стол до слез

Финвану-добряка.

С большой охотой поглощал

Десерт и дичь вразброс,

Но, как назло, объявлен бал —

Монарх к скамье прирос.

Финвана! Славься же сто лет,

Наш всадник удалой,

Который в праздничный обед

Стал в купол толщиной![9]

Взрывы смеха звучали точно шары, лопавшиеся под ударами клювов стаи воронов. Марина едва могла поверить своим глазам.

И это ее звездный час? Она терпела и прошла через все мучения, чтобы составить пару ненасытному и толстому королю, который не способен даже танцевать? Разве в этом заключалось ее великое предназначение?

Финвана снова попытался встать, но тут к нему подошел Дианкехт.

— Прекратите есть, не смешите гостей и сделайте элегантный жест, возвещающий начало бала.

Так оно и случилось. Вялым жестом король пригласил гостей начать бал без него.

Марина была готова умереть на месте. А сейчас что?

К ней подошел Дианкехт и протянул руку.

«Наконец-то у меня появился кавалер», — сказала про себя очарованная Марина, однако, к ее удивлению, Лилиан, Фиалковая фея, шагнула вперед и взяла протянутую руку гофмейстера.

Не может быть! Марине казалось, что она сейчас умрет. Даже гофмейстер пренебрег ею!

Марина не ошиблась. Дианкехт и Лилиан, красивые в своем волшебном блеске, прошли по зеленому ковру, предназначенному королевской чете, но тут их путь преградили скрещенные копья и вынудили остановиться.

Началось смятение, зашелестели шелка, все ждали, чем закончится этот сюрприз. Прислужники королевы преградили путь Дианкехту, чтобы позволить Оонаг и ее кавалеру пройти по противоположной стороне и занять место в середине огромного зала.

Дианкехт дал сигнал гвардии Финваны, но в это мгновение в зал ворвался элитный отряд королевы, создавая полную неразбериху. Все солдаты как один обнажили мечи, в мгновение ока разоружили королевскую гвардию, нацелив копья на короля и его придворных.

Дианкехт кричал до хрипоты, отдавая приказы, но, когда решил применить волшебные силы, было уже слишком поздно. Королева обезоружила его.

— Сделайте же хоть что-нибудь, — закричал Финвана с посиневшим лицом, чуть не задыхаясь.

— Бесполезно, ваше величество, — возразил преданный гофмейстер, показывая на обнаженные мечи, нацеленные на них со всех сторон. — Королева велела окружить нас и разоружить вашу гвардию.

— Измена! — крикнул король. — Я Финвана, ваш король. Повинуйтесь мне!

Дианкехт прикрыл нежную Лилиан рукой, жестом, который обладал скорее символичной, нежели действительной силой.

— Что тут происходит? — спросила до смерти напуганная Марина. — Почему нас окружили солдаты королевы? Произошел мятеж?

Она подняла глаза, пытаясь обнаружить выход, который позволил бы убежать, но кругом сверкало лишь оружие.

Оонаг присела перед свергнутым королем в озорном реверансе, затем, к изумлению всех придворных, взяла за руку очаровательного Патрика, щелкнула пальцами, давая знак музыкантам играть, и начала бал.

Финвана стал лиловым, схватился руками за грудь и от нежданно нагрянувшей беды принялся молча раскрывать и закрывать рот, точно рыба, выброшенная на сушу. Эта выходка королевы причинила ему гораздо большее унижение, чем дерзкий государственный переворот.

Придворные, догадываясь, что сила на стороне королевы, неистово захлопали в ладоши и приветствовали Оонаг громкими возгласами.

— Да здравствует королева Оонаг!

— Долгих лет жизни королеве Оонаг!

— Смерть Финване и его приспешникам!

Марина почувствовала, что ее кто-то настойчиво тянет за руку. Она подняла глаза и обрадовалась всем сердцем. Рядом стояла Луси, она пальцем давала Марине знак молчать и предлагала спасительный выход сквозь ряды врагов.

— Настал удачный миг, бежим отсюда, — прошептала она.

Марина не стала ждать второго приглашения. Она ухватилась за руку Луси, и обе прошли сквозь стену из шпаг.

Позади них остались Лилиан, Дианкехт, король Финвана и его пособники, сбитые с толку дерзостью королевы, которая после бала поспешила снять корону с головы Финваны и надеть ее на свою белокурую голову.

— Я объявляю себя королевой Туата Де Дананн, — высокопарно заявила она.

И тут же указала на короля и его свиту:

— Бросить их в темницу!

Произошел государственный переворот с соблюдение всех правил.

— Завтра покатятся их головы, — весело объявила она.

Это импровизированное решение было встречено аплодисментами и радостными возгласами. Столь волнующего события в королевстве Туата Де Дананн не случалось последние две тысячи лет.

Марина не могла этому поверить. Королева Оонаг обезглавит короля, гофмейстера, фею и верных монарху придворных! Какой ужас! Возможно, ее ждет такая же участь.

В Марине не было жилки героини, поэтому она неслась без оглядки, точно за ней гнался дьявол, не выпуская руку подруги Луси, не обращая внимания ни на ступеньки, по которым они спускались, ни на мрачные факелы, которые висели на стенах, ни на крыс, шнырявших у нее под ногами. Она бежала и бежала до полного изнеможения, затем остановилась, подняла голову, собираясь глотнуть воздуха и поблагодарить Луси за своевременное вмешательство, и обнаружила, что находится в самой глубокой подземной темнице замка, рядом с колодцем, ведшем в Ад.

Там Марину ждали ищейки Оонаг. Не вымолвив ни единого слова, они схватили ее, подняли и раскачали над черным отверстием, ведущим в Царство тьмы. Под ней зияла пустота.

Марина чувствовала, что у нее кружится голова и начинается приступ тошноты. Она дрыгала ногами и кричала, но все было тщетно. Она не могла вырваться из рук солдат, а под ней зияла бездна.

— Повелитель Царства тьмы, вот жертва, которую вам обещала королева Оонаг, — певучим голосом произнес капитан.

Марина задрожала. Ее бросят вниз? Они посмеют бросить в колодец бедную и беспомощную девушку?

— Трусы! — с упреком бросила она.

— Постойте, постойте, — раздался голос Луси. — Вы же не собираетесь бросить ее туда?

Разъяренная Марина крикнула:

— Предательница!

В это мгновение незримая ледяная рука провела по ее щекам, потрогала глаза, волосы, очертание лица и коснулась рта.

— Я принимаю ваш подарок, — донесся из глубин хриплый голос.

Затем эта рука вцепилась в нее и резким движением утащила в мрачные глубины.

Марину поглотила бездна.

Луси

Ну и ну! Она не хотела бросать ее в колодец, в ее намерения не входило погубить Анхелу. Она думала, что ее упрячут в темницу, сделают пленницей… Быть может, подвергнут небольшой пытке, но чтобы лишить жизни… Ну и ну, это уж слишком круто!

Луси сглотнула, ища доводы, которые избавили бы ее от неприятной мысли, что она погубила свою подругу, бывшую подругу.

По правде говоря, она невиновна, ибо выполняла приказы. Луси была хорошей девочкой, помогала одноклассницам готовиться к экзаменам по математике, кормила голубей колбасой, сама заправляла кровать по утрам. Она была сентиментальной: плакала, когда видела по Интернету фотографию брошенного щенка лайки.

Луси была любвеобильной: она целовала герань матери, перед тем как идти в школу. Ей так хотелось делать Цицерону подарки, что любовь к животным, растениям, вещам и даже подругам отошла на второй план.

Луси была доброй девочкой. Она пришла к заключению, что ее совесть чиста.

С этими приятными мыслями Луси брела по извилистым темным коридорам и наконец подошла к темнице, где сидел Цицерон, чтобы сообщить ему новости.

Луси увидела, что Цицерон опустил голову и приуныл.

— Цицерон, Цицерон, это я, Луси.

Цицерон явно не обрадовался ее приходу. Он даже не поднял головы.

— Я принесла хорошую новость.

Похоже, в глазах Цицерона мелькнула искорка любопытства. Надежда, повод, за который можно уцепиться.

— Королева Оонаг скоро вызволит тебя отсюда, и тогда мы сможем вернуться в реальный мир.

Однако Цицерон не только не поблагодарил ее за заступничество, но задал дерзкий вопрос:

— А что будет с Анхелой?

Луси забеспокоилась. Анхела не заслуживала такого внимания. Почему эта дура из пластилина не выходит у Цицерона из головы?

— Мне жаль. Но Анхелу отправили в Царство тьмы. Я не смогла помешать этому.

Цицерон мгновенно вскочил, сжав кулаки и выпучив глаза:

— Что ты говоришь?

Прежде чем ответить, Луси сосчитала до десяти. Она была в такой ярости, что ей пришлось взять себя в руки, чтобы не заорать.

— Ее уже нет в живых! Ее бросили в колодец, ведущий в Ад! Ее больше нет!

Цицерон от злости вцепился в решетку:

— Это ложь! Ты врешь!

Луси прикинулась смущенной.

— Мне очень жаль. Анхела была феноменальной девушкой. Она останется такой в нашей памяти. Анхела станет легендой, ты же знаешь: она умрет молодой и от нее останется красивый труп. Надеюсь, Антавиана запечатлела ее в своем мобильном телефоне.

— Заткнись!

— Я могу утешить тебя…

— Пошла к черту! — последовал грубый ответ.

Луси благоразумно удалилась, чтобы не злить Цицерона еще больше. Он забудет Анхелу, в этом Луси не сомневалась, но у нее не было уверенности, что он останется с ней. Все было не так просто…

Оказалось, что оплеухи не доставляют удовольствия…

Но… великодушная и сопереживающая Луси с радостью прижмет голову Цицерона к своей груди, чтобы тот выплакался вдоволь, а затем ей можно будет утереть ему слезы.

Придя в покои королевы сообщить, как она выполнила свое поручение, Луси обнаружила, что Оонаг уже знает, как унять ее душевные муки.

— С ней покончено?

— Да, ваше величество, покончено. Она свалилась в Ад.

— Слышишь, Миа? Ты не сумела избавиться от милезы, а эта девушка взяла и сделала все с первой попытки!

Луси тут же поспешила смягчить обидные слова королевы. Ей не хотелось наживать врага в лице горничной.

— О, госпожа, не умаляйте заслуг Мии. Она сделала первый шаг, а я лишь пожала плоды ее трудов.

Миа одарила Луси благодарным взглядом. Оонаг примеряла красивое ожерелье из жимолости.

— Как замечательно, сегодня у меня счастливый день. Я только что схватила короля и отправила его в подземелье. Завтра я велю отрубить ему голову, а послезавтра выйду замуж за человека. С меня хватит. Всю жизнь я выносила унижения Финваны, а сегодня поняла, что все гораздо проще, чем казалось. Миа, приготовь любовный напиток.

Миа вылила одну жидкость в другую и встряхнула все.

— Вот он, ваше величество, — сказала Миа, протягивая королеве флакон зелено-синеватого цвета.

Луси тут же сообразила, что в этом флаконе заключен ключ к ее счастью.

— Любовный напиток? Вы его собираетесь выпить?

Оонаг весело рассмеялась:

— Ни за что! Тогда я потеряла бы разум, волю и стала рабой собственных инстинктов.

Луси искренне удивилась:

— Для кого же он?

— Для Патрика, моего будущего супруга.

Луси считала себя обязанной польстить Оонаг.

— Вам этот напиток не нужен, вы красивы, а юный Патрик уже обожает вас.

Оонаг оказалась очень капризной.

— Меня это не устраивает. Я хочу видеть его у своих ног и слышать, как он днем и ночью произносит мое имя, вздыхая от любви.

Вот в чем дело! Именно этого Луси жаждала больше всего на свете. А ключ к осуществлению ее желаний надо искать там, внутри — стоит только протянуть руку, он всего в нескольких сантиметрах от нее.

— Я отнесу ему этот напиток.

— Нет! — воскликнула Оонаг.

— Почему?

— Глупая девчонка! Как ты не понимаешь! Стоит только напитку подействовать, как избранницей Патрика станет первая, на кого падет его взгляд.

Луси слышала, как Патрик храпит в соседней комнате.

— Совершенно верно, ваше величество, я волью напиток Патрику в рот, а вы предстанете перед ним.

Королева вздохнула.

— Только не сейчас. Мы это сделаем, когда он проснется, а это случится несколько часов спустя. Ему надо выспаться, — Оонаг лукаво улыбнулась. — Затем его страсть будет сильней мечты.

Луси со скоростью луча света склонилась перед королевой, держа флакон в руке.

— Тогда я оставлю его в спальне юного Патрика.

Королева не почувствовала злого умысла в ее подобострастии.

— Миа, обрати внимание. Это называется инициативой!

Миа вонзила ногти в ладони, так что из них засочилась кровь. Каждый раз ей становилось все труднее выносить непрерывные упреки Оонаг.

— Да, повелительница, я ни на что не гожусь.

— Вот именно, моя дорогая Миа, точнее не скажешь!

Луси воспользовалась моментом и тихо выскользнула из комнаты, спрятав флакон в нижних юбках. Она почти у цели!

В этом стеклянном флаконе заключена любовь Цицерона!

Больше всего на этом свете Луси желала, чтобы Цицерон принадлежал ей, чтобы он ел с ее рук, как ягненок, и, ясное дело, чтобы он был от нее без ума.

Стоит Цицерону испробовать напитка, как все мечты Луси станут явью — при первом же взгляде на нее у него сделается глупое лицо, они будут гулять по улицам Дублина, играть в Интернет-кафе Дублина, учить английский в школе Дублина, мокнуть под дождем Дублина, ездить на автобусах Дублина, вместе делать «homework» в библиотеках Дублина… Счастье рядом с Цицероном возможно!

Луси проведет вместе с ним еще кучу времени. Целый год, играя вечер за вечером, лукаво подмигивая ему, говоря глупости и делая намеки. Год виртуальных приключений и возвышенных посланий… Они станут общаться под вымышленными именами и скрываться под чужими никами.

Год Луси будет вздыхать по нему, мечтать о нем, находить и ловить его и наконец последует за ним до самого Мадрида…

И когда она будет готова схватить его, появится Анхела, настоящий кошмар, и разъединит их!

Разве Анхела не понимает, что отношение Луси к Цицерону гораздо глубже и искренней, чем ее? Разве Анхела не знает, что Луси и Цицерон плечом к плечу совершили тысячу набегов, одержали победу над тысячью драконами и вместе делили тысячу добыч? Их объединяет духовное родство. Цицерон принадлежал ей по праву!

Пока Луси раздумывала над всем этим, она все больше соглашалась со своими доводами и утверждалась в уважении к себе.

Она была хитра, способна и изобретательна. Луси была «warrior», воином, могущественной колдуньей. Битвы и колдовство давно стали ее союзниками. Весь мир, включая Цицерона, падет к ее ногам.

Однако у дверей темницы личные гвардейцы королевы преградили Луси дорогу.

— Пароль и отзыв.

— Я горничная королевы Оонаг и пришла освободить заключенного из людей по имени Цицерон.

— У вас есть охранная грамота?

Луси побледнела:

— Какая охранная грамота?

— Охранную грамоту выдает королева. С ней вы могли бы сделать то, о чем только что говорили.

— Мы не можем освободить ни одного заключенного без разрешения королевы.

— Но я даю вам слово.

— Нам этого мало.

— Вы меня не узнаете?

— Нет.

Луси сглотнула и взвесила ситуацию. Она могла бы справиться с двумя солдатами из гвардии, но не с восемью, расположившимися вдоль коридоров.

В этот момент в темницу провели Финвану и Дианкехта. Видно, все меры безопасности были усилены.

— Позвольте мне хотя бы повидаться с ним!

— Это невозможно. Королева запретила посещения. Она боится, как бы король Финвана не сбежал.

Луси возмутилась.

— Он болен, это мой брат, я должна дать ему лекарства, — и Луси помахала флаконом перед носами солдат.

— Очень хорошо. Мы сами дадим ему это лекарство, — ответил один из солдат, вырывая флакон из рук растерянной Луси, которая даже шелохнуться не успела.

— Нет, нет, ни в коем случае! Верните мне флакон!

Солдаты закрыли тяжелые двери перед ее носом.

Луси стояла, охваченная ужасом. Она принялась отчаянно стучать в дверь.

— Откройте мне! Вы сами не имеете права давать ему это лекарство! Вам нельзя! Откройте!

Тщетно. Все было тщетно. Луси упустила возможность, какая подворачивается раз в жизни. Точно подкошенная, она свалилась на землю, свернулась клубком, однако в столь отчаянном состоянии пробыла недолго. Услышав равномерные шаги солдат королевы, строем приближавшихся к ней, Луси подняла голову.

— Это она. Задержите ее!

Одним прыжком Луси вскочила на ноги. Что случилось?

Солдаты Оонаг хотят схватить ее? Им будет непросто сделать это! Она окажет им сопротивление!

Луси так и поступила. Она повернулась лицом к солдатам, ловко оторвалась обеими ногами от земли и сумела сбить с ног первых двоих. Капитан, уже испытавший на себе убойную силу ее способности к боевым искусствам, приказал солдатам обнажить мечи и заставить ее сдаться.

— Сдавайся, и мы не сделаем тебе ничего плохого.

Луси расслышала свист, заставивший ее поднять голову.

На восточной башне крепости показалась маленькая ручка, манившая ее к себе. Среди зубцов появилась крохотная головка.

— Луси!

От большого удивления Луси стала тереть глаза.

— Сюда! — крикнул тоненький голосок.

Луси обернулась и без оглядки бросилась к восточной башне.

Цицерон

Цицерон с недоверием смотрел на желтый флакон, который протягивал ему тюремщик.

— Это ваше лекарство. Вы должны выпить его. Ваша сестра, горничная Оонаг, беспокоится за ваше здоровье.

Удивленный Цицерон протянул руку.

— Моя сестра?

— Вам везет, что у вас есть сестра, которая заботится о вас. Моя сестра — настоящая гарпия, которая три раза пыталась отравить меня, чтобы унаследовать соломенный сарай, который мне принадлежит.

Цицерона не интересовала семья тюремщика, и он воздержался от дальнейших расспросов. С тех пор как его заключили в эту тюрьму, все казалось ему столь нелепым, что появление этого загадочного флакона ничего не изменило.

Анхелу, несравненную Анхелу, принесли в жертву. После этого все для Цицерона потеряло смысл.

— Тебе не хочется отведать это лекарство? — прошептал чей-то голос рядом с ним, как только шаги солдата начали удаляться по коридору.

Это был гофмейстер, сидевший на корточках рядом с ним.

— Это яд, приготовленный Оонаг, — уверенно добавил он.

Яд. Какой нежданный выход! Яд позволит сразу избавиться от всего этого.

Цицерон переживал трудное мгновение.

Его не волновало чувство собственного достоинства, но он считал, что произошла настоящая катастрофа, раз он не знает, как разобраться в реальной жизни. Первая его попытка стать героем не компьютерной игры закончилась тем, что его грубо бросили в зловонную тюрьму, набитую заключенными, которые, как и он, ждали, что им в любой миг придет конец.

Луси сговорилась с Оонаг. Анхелы нет в живых, а он не что иное, как собачье дерьмо.

Цицерон встряхнул флакон и поднес его к носу. Он почувствовал запах апельсина и сосны. Приятный аромат. Если глотнуть этого зелья и закрыть глаза, то он умрет?

Хуже всего, что в реальном мире у него не было возможности обрести другие жизни. У него была лишь одна жизнь и все. Если потерять ее — игра будет окончена.

— Не делай этого. Всегда найдется какая-нибудь лазейка, — снова заговорил Дианкехт.

Цицерон вздохнул и поставил флакон на землю.

Часы тянулись медленно, ходили по кругу, утомляли.

Цицерон находил утешение в наблюдении за девушкой, которая находилась вместе с ними в камере. Дианкехт делал то же самое. У них не было иного развлечения.

Девушка с фиалковыми глазами ходила кругами, временами натыкаясь на решетки камеры, на потрескавшуюся стену, на тюфяк, потемневший от клопов. Девушка напоминала заточенную в бутылке бабочку, которая, обезумев, летает по кругу и пытается спастись.

На первый взгляд она не отличалась от любой другой девушки, однако ее жесты выделялись подчеркнутым изяществом, а кожа — необычной белизной. Такая белизна и аромат типичны для лепестков гардении.

Цицерон смотрел на нее, точно загипнотизированный. Цицерон не сомневался, что это та же самая крохотная фея, которую он видел в лесу вместе с Анхелой. Она по неизвестной причине воспользовалась колдовством, обрела это новое тело и уже не смогла вернуть себе прежний облик.

Дианкехт тщетно пытался успокоить ее.

— Садись, дорогая, ты лишь утомишься от этого.

Лилиан указала на Финвану, тот лежал на ложе из соломы и храпел.

— Я не столь бесчувственна, как эта куча мяса.

Дианкехт пожал плечами:

— Мне тоже трудно понять, как он может спать столь спокойно, зная, что завтра его монаршеская голова скатится с плеч.

Лилиан подбоченилась:

— Вы думаете, что я тревожусь за свою голову?

— Почему бы и нет?

— Вы тоже из тех, кто считает, что у фей нет сердца? Я не такая, как другие. Я болею за других, страдаю за других, — вдохновенно ораторствовала Лилиан. — Я беспокоюсь не из-за своей головы.

Дианкехт глупо улыбнулся:

— Значит, ты беспокоишься из-за моей?

Лилиан пришла в отчаяние и указала на Цицерона:

— Ты не выслушал этого человека? Оонаг бросила бедную девочку в колодец, который ведет в Царство тьмы.

На лице Дианкехта не дрогнул ни один мускул.

— Королева поступила так же со всеми девушками, которые на конном выезде оказывались рядом с Финваной.

Лилиан гневно топнула ногой:

— И вас это нисколько не трогает?

— Если хочешь, я заплачу.

Лилиан сплюнула на пол, чего не подобает делать феям.

— Вы так же трусливы и гадки, как и он, — крикнула она, указывая на Финвану. — Повелитель тьмы найдет достойного соперника в этом шуте.

Цицерон осторожно вступил в разговор. Он уже давно хотел задать вопрос, который вертелся у него на языке.

— Она жива?

Лилиан и Дианкехт обменялись заговорщическими взглядами.

— Анхела жива в том месте или мертва? — не отступал Цицерон.

Цицерон уловил, что существует какая-то суеверная таинственность вокруг всего, что касается Царства тьмы.

— По правде говоря, мы этого не знаем, — робко признался Дианкехт.

Лилиан согласилась с ним:

— Иногда хочется верить, что бедные девушки не погибли, но это скорее мое желание, чем предчувствие.

— Никто этого точно не знает, — признался Дианкехт.

— А я знаю, — из темноты раздался громогласный голос.

Финвана потягивался и громко зевал.

— Я король и знаю все.

Цицерон подумал, что король хочет соврать.

— Вы король не Царства тьмы, а Дэйойн Сайда, — возразил юноша.

— Однако я знаю, как войти и выйти из Ада, знаю, что в нем творится.

— Я этому не верю, — ответил Цицерон, пытаясь задеть и разговорить короля. — Так что же вы знаете?

— Я знаю все, — ответил король, теперь уже окончательно проснувшись.

Печальная Лилиан жалобно сказала:

— Вот как, ваше всезнающее величество? Тогда почему же вы не предупредили нас, что ваша супруга схватит вас и велит отрубить вам голову? Ответьте же мне, давайте же, ответьте мне!

Дианкехт подытожил недовольство феи:

— Вы превысили ваши полномочия, злоупотребили терпением королевы, вашего народа и моим.

Финвана рассердился.

— И ты тоже с ними, Дианкехт? Возможно, ты изменил мне?

Дианкехт ногой раздавил таракана.

— Я вам столь предан, что расстанусь с головой ради вас и рядом с вами. Завтра мы вместе взойдем на эшафот, — вздохнув, пробормотал гофмейстер.

Финвана встал во весь рост и стряхнул с себя остатки соломы:

— Это мы еще посмотрим!

Дианкехт прищелкнул языком:

— Как же вы думаете помешать этому? Мы совершенно беспомощны.

Лилиан грустно поддержала его:

— Оонаг лишила нас волшебных сил!

Дианкехт привел решающий аргумент:

— И я не уповаю на нежданное заступничество. Мы потеряли армию. Наши солдаты перешли на сторону королевы, чтобы спасти себе жизни.

— Я знал, что так случится!

— Если вы все знали, то почему не помешали этому? — упрекнула его Лилиан.

Цицерон присоединил свой голос к этим упрекам:

— Вы ничего не знаете! Вы даже не знаете, что происходит с девушками, которые исчезают в колодце.

— Нет, знаю! — вдруг выпалил задетый Финвана. — Я знаю, как незаметно проникнуть в Ад, надев мантию-невидимку, и как выйти из лесной пещеры. Я — король Финвана!

— Эти девушки погибают или остаются живыми? — без обиняков спросил Цицерон.

— Тебе хочется знать это? — злорадно спросил король.

— Конечно. Скажите мне, — заявил Цицерон.

— У меня нет желания отвечать, — сказал король, хмуря брови.

— Почему?

— Потому что королю не приказывают, его просят.

— Да перестаньте! Похоже, король собирается демонстрировать характер и величие до гробовой доски, — воскликнула Лилиан. — Разве вы не понимаете, что мы завтра умрем? Дайте этому парню возможность спасти мое последнее дитя, если оно уцелело!

Король Финвана потер руки, затем стал перечислять на пухлых пальцах:

— Во-первых, у меня нет ни малейшего желания умирать ближайшие тысячу лет. Во-вторых, король никогда не теряет корону, даже если ее злонамеренно похитили у него. Я требую к себе уважения!

Цицерон пришел в отчаяние. Этот монарх столь влюблен в себя, что даже в тюрьме не собирался отказаться от игры в королей и слуг.

— Ваше величество, умоляю, скажите, жива ли Анхела в Царстве тьмы и можно ли вызволить ее оттуда?

— Во что ты умеешь играть?

Цицерон опешил:

— Как вы сказали?

— Я спросил, умеешь ли ты играть в какую-нибудь игру?

— Какое отношение имеет его умение играть к жизни этой девушки? — поинтересовалась Лилиан.

— Пойми, я не дам тебе столь ценные сведения просто так. Если кто-то нуждается в этих сведениях, то пусть заработает их!

Цицерон оцепенел от удивления.

— Вы хотите сказать, что перед смертью не откажетесь затеять какую-нибудь нелепую игру?

Финвана, точно ребенок, скрестил руки на груди.

— Я поставил свои условия. Ты их принимаешь или нет?

— Ваше величество, вы говорите глупости, — заметил Дианкехт.

Однако Финвана дулся:

— Выбирай, в какую игру играть, иначе я сам выберу ее.

Цицерон почесал в затылке и мысленно прошелся по своим выдающимся способностям. Ни карты, ни домино, ни шашки никогда не были его сильными играми. Цицерон не дружил с азартом. Так что он поставит все на одну игру.

— Шахматы.

Финвана довольно потер руки:

— Просто замечательно!

— Только не в эту игру! — воскликнула фея Лилиан. — Разве ты не знаешь, что он самый лучший шахматист в мире фейри?[10]

— Я играю белыми! — потребовал ободренный Цицерон, пропуская мимо ушей слова феи.

Наконец-то пригодятся миллионы часов, которые он потерял, тренируясь с отцом. Вдруг жизнь, двигавшаяся в неизвестном направлении, неожиданно обрела смысл.

Древние греки верили в судьбу и героев, которые стремились убежать от рока, шли по кругу и оказывались в дураках. Как Эдип, который убил своего отца и женился на собственной матери.

Разве Цицерон мог предположить, что так перед ним откроется судьба, притягивавшая его, точно магнит, и постепенно приобретут смысл глупости, которыми он занимался в своей реальной жизни? К чему тогда одержимый отец заставлял его играть бесчисленное количество часов, докучая и заставляя запоминать глупые шахматные ходы?

Дианкехт, всегда следовавший определенному методу, назидательно откашлялся.

— Ваше величество, боюсь, возникло непредвиденное затруднение. У нас нет ни шахматной доски, ни фигур.

«Верное замечание, — подумал Цицерон. — Всякого короля-идеалиста должны окружать придворные с практичным складом ума, способные продемонстрировать ему мир во всей неприкрытой действительности».

Однако Финвана ответил на это насмешливой гримасой, щелкнул пальцами, и ниоткуда появилась красивая шахматная доска и фигуры из перламутра с золотой чеканкой.

Цицерон протер глаза. Вот это ход!

— Что скажешь? — обратился король к изумленному гофмейстеру.

— Но, но…

— У вас сохранились волшебные способности! — воскликнула Лилиан, выражая восторг и общее мнение.

— Как это возможно, ваше величество? — хотел узнать Дианкехт.

— Это потому, что я король Финвана.

Дианкехт, безмерно гордясь способностями своего монарха, торжественно стукнул по земле:

— Начинайте игру!

И Цицерон дрожащей рукой сделал первый ход пешкой.

Перед тем как полностью отдаться игре, он вспомнил Анхелу. Если она жива, он ее обязательно найдет.

Марина

Она проснулась на перине с уверенностью, что сразу заснула. Марина чуть потянулась, устало пошевелила ногами и руками и тут же снова укуталась одеялом, которое пахло лавандой. Голова, погрузившаяся в шелковую подушку, удивительным образом избавилась от забот. Звучали скрипки, унося ее страдания и успокаивая тревожный сон, грустный голос, как у Лорины Маккеннит, услаждал слух точно колыбельная песня. Она была счастлива.

Внезапный страх заставил ее сесть в постели. Она мертва?

Марина легко ущипнула себя за обе руки и почувствовала приятную боль. Она жива.

— Добрый день, дорогая.

— Как ты спала, прелесть?

С ней так говорили две маленькие приятные девочки, одетые в воздушные туники. Они были очаровательны, и Марина ответила улыбкой на их любезность.

— Где я? — спросила она хриплым голосом.

— Кто ты? — спросили они в ответ.

— Я, я…

Марина была ошеломлена, она точно не помнила своего имени, не помнила, что с ней случилось, лишь смутно помнила головокружительное падение и больше ничего. Как ужасно! Она знала, что у нее есть имя или, возможно, два, знала, что живет где-то, знала, что должна была знать это, однако чем больше она пыталась думать об этом, тем гуще ее сознание окутывал туман.

— Я не могу вспомнить, — с тревогой призналась она. — Где я? Кто вы?

Девушки обменялись заговорщическими взглядами, и Марина предположила, что они что-то скрывают.

— Не волнуйся, — вместо ответа девушки стали успокаивать ее.

— Я чувствую себя странно, — сказала Марина.

Так оно и было. Ее тело стало легче, мысли забавно плавали, воспоминания улетучивались.

— Это естественно. Не пугайся, — шептала одна из девушек, беря ее за руку.

Марина почувствовала, как чужая рука холодна, и, по непонятной причине, резко вырвала свою, сжалась, обхватила руками ноги и зажмурила глаза, как она делала, когда боялась. И вдруг увидела знакомое лицо.

— Цицерон! — воскликнула она. — Я вижу Цицерона!

— Что ты говоришь? — спросила одна из девушек, подняв брови дугой. — Ты что-то вспомнила?

Марина не решилась повторить это имя, она чувствовала, что одно упоминание о нем является святотатством.

— Я что-то сказала? — спросила она, делая большие глаза и притворяясь безумной.

Обе девушки ее хорошо расслышали.

— Цицерон.

— Ты это сказала.

— Ах, я сама не знаю, что хотела этим сказать!

— Ты хотела сказать, что видела Цицерона.

— Думай о Цицероне, будь что будет, — подсказала ей одна из девушек, властно взмахнув рукой.

Марина так и поступила. Перед ней отчетливо появился Цицерон, и это было только началом.

По мере того как она тянула за веревочку, за Цицероном всплывали другие имена, другие места, другие воспоминания. Несколько мгновений спустя она вспомнила, что она Марина, что она бежала из двора Финваны и что Луси бросила ее в колодец. Стало быть, она, скорее всего, находится в Аду.

Холодок пробежал по спине Марины, но она не открыла рта.

Обе девушки настойчиво просили ее говорить.

— Это твой брат?

— Это какое-то место?

— Это зашифрованное имя?

— Думай.

— Думай.

Ей учинили допрос по всем правилам. Кто бы ни были эти две девушки, их надо было обмануть.

— Не знаю, это возникло неожиданно, точно вспышка при выстреле, затем все исчезло. Сейчас я ничего не помню, совсем ничего.

— Это естественно, — ответили девушки в ответ.

Они немного успокоились.

— Почему? Что со мной происходит? — поинтересовалась Марина.

Однако девушки не стали утолять ее любопытства. Наоборот, они начали шептаться между собой.

Пока одна из них убирала волосы со лба Марины, будто та захворала, другая угощала ее шипучим напитком из хрустального кубка.

— Пей, это очень вкусно, — говорила она. — Тебе станет легче.

Напиток Марине совсем не понравился. Девушки вели себя так же вкрадчиво, как медсестры перед тем, как сделать прививку. Каким бы ни был этот напиток, лучше его не пить.

Марина отхлебнула глоток и тут же затряслась в приступе безудержного кашля.

— Ах, извините, какой он вкусный.

Марина облизала губы, делая вид, будто смакует вкусную жидкость.

— Мммм.

— Ладно, выпей еще немного.

— Большое спасибо, я уже отхлебнула большой глоток, это было чудесно.

Обе девушки молчали, смотря на нее, видно было, что им торопиться некуда. Наверно, времени у них было сколько угодно. Целая вечность.

Марина вздрогнула и прочувствовала свои размеренные, спокойные движения, замедленное дыхание и остекленевший взор.

Она решила подражать девушкам.

У Марины никогда не получались упражнения по релаксации, обычно они вызывали у нее смех, однако сейчас было не время думать об этом, и она начала думать о пляжах, глупостях, которые ей рассказывала преподавательница физкультуры. Марина долго мысленно представляла пейзажи, вызывающие сон, ей удалось сделать так, чтобы ее движения замедлились, а щеки побледнели.

Обе девушки казались довольными.

— Это уже лучше.

— Гораздо лучше.

Марина осторожно встала и с явным наслаждением согласно кивнула. Чем меньше она будет говорить, тем лучше.

— Ты больше не чувствуешь тревоги, правда?

— Нет, — соврала она.

— Тебя не волнует, ни кто ты, ни откуда ты?

Марине хотелось крикнуть, что это ее очень волнует, что она умирает от страха и желает уйти отсюда, вернуться к Цицерону и целовать его. Но она сдержалась. Движениями, достойными автомата, она пригладила свое платье.

— Ничуть, — сказала она, избегая опасности.

Обе девушки снова заговорщически переглянулись и затем изящно захлопали в ладоши.

— Идите все сюда!

— Новенькая проснулась.

— Можете принести подарки.

И девушки понемногу стали подходить.

Марина оказалась окруженной множеством спокойных и приятных красоток, которые щедро одаривали ее всякой всячиной, предлагая ей одежду, духи и туфли.

— С благополучным прибытием!

— Я очарована.

— Какая красивая!

Красавицы окружили Марину. Она прикинула, что этих девушек не менее полсотни, и вопреки всем различиям между ними было такое ощущение, что они составляют одну семью.

Девушки были юными, хорошенькими, но казались немного удивленными. Возможно, это объяснялось их остекленевшими взорами, заторможенными жестами и неторопливой речью.

— Ну и ну… Значит, ты не знаешь, куда попала…

Марина огляделась вокруг. Зал мраморной белизны был широким и просторным, его красиво отделанный потолок покоился на могучих дорических колоннах. То здесь, то там били фонтаны со свежей водой; пышные клумбы с белыми гардениями не позволяли определить, дворец ли это или парк. Однако стеклянные окна готических форм открывали небо в мутных тонах, что-то среднее между сумерками и рассветом.

Марина встала и неторопливо пошла по саду и, заметив небо, с удивлением обнаружила, что на нем не одна, а сотни лун.

Мутные луны освещали сад, как фонарики во время празднования дней рождения.

— Здесь всегда ночь? — спросила Марина.

— Похоже на то.

— Кажется, что так.

— Но каждая ночь отличается от предыдущей.

— Одни ночи холоднее, другие теплее.

— Иногда светит больше лун, иногда меньше.

— В иные ночи случается звездопад.

— В другие ночи падают кометы.

— Бывают ночи, когда видно северное сияние.

— Бывают ночи, когда сверкают молнии.

— Бывают ночи, когда бродят призраки.

Все девушки говорили благозвучными голосами, и было заметно, что они стараются угодить ей.

— Короче говоря, здесь все время царит ночь, — подвела итог Марина.

— Мы живем среди вечной ночи, — сказала веснушчатая девушка голосом поэтессы. — Мы живем среди ночи, когда светят тысячи лун, меняются созвездия, а сны становятся явью.

— Добро пожаловать в Царство тьмы, — произнесла другая девушка, широко улыбаясь.

Марина почувствовала, как у нее мурашки по коже бегают, но не подала вида.

— Здесь ты станешь счастливой, если знаешь, что означает это слово.

— А если не знаешь, то очень скоро узнаешь.

Стало быть, эти девушки не представляли опасности. Наоборот, они утешали ее, предлагали ей свое общество и дружбу. Однако ради всего этого, ради того, чтобы воспользоваться безмятежностью Царства тьмы, надо было отказаться от воспоминаний. Помнить — означало тосковать и страдать.

Ладно, Марина притворится одной из них и, соблюдая все предосторожности, постарается разузнать, как выбраться отсюда.

Если сюда можно войти, значит, отсюда можно и выйти. И она постарается не думать о том, что ее беспокоит. Марина поклялась не думать ни о Цицероне, ни о Луси, ни о миссис Хиггинс. Ни об Анхеле. Анхела? Анхела?

Но вскоре Марина поняла, что внешне она ничем не отличается от Анхелы. И Анхела откликается на ее зов и выводит из забытья.

— Спасибо, что вы приняли меня в свой круг. Здесь я буду очень счастлива, Я это чувствую.

«Молодец Анхела. Ее второе я знает, как надо себя вести».

Смеясь и шушукаясь, девушки раздели ее и опустили в ванну с горячей пузырящейся водой. Тысячи заботливых рук мыли ей голову, расчесывали волосы, умащивали тело цветочными ароматами, облачали ее в воздушную тунику, обували в серебряные сандалии. Затем Марина прошла к столу, заставленному яствами, и выбрала те, которые мать, понятное дело, ей запрещала, то есть самые жирные, с большим количеством калорий и незначительным количеством протеинов.

Марина ела неторопливо, без волнения, однако, не соблюдая манер, как и ее подружки, которые брали пирожные руками и с удовольствием слизывали с пальцев сливки. Все здесь ей казалось гораздо вкуснее.

Затем Марину пригласили выйти во двор.

— А теперь будем играть.

Наверно, благодаря приближению ночи любое предложение приобретало оттенок таинственности и исключительности.

Она представила огромные горные сани, лабиринты среди камышей, площадки для игры в баскетбол, однако действительность превзошла все ожидания. К ее удивлению, сад, это место, где мерцают огни и благоухают летние ароматы, был заставлен столами с огромными экранами. Девушки без спешки занимали заранее облюбованные места, брали в руки мыши, клавиатуру и звали ее принять участие в их ночных фантазиях.

Марина разинула рот:

— Что вы делаете?

— Играем. Будешь играть вместе с нами?

Марина лепетала, показывая на экраны:

— Но, но ведь это виртуальные игры.

— Но все же игры, — ответила какая-то девушка с обезоруживающей простотой.

— Все это подарил нам Повелитель тьмы.

— Можешь стать тем персонажем, каким желаешь, можешь отправиться туда, куда тебе вздумается.

Марина постепенно осваивалась с этим новым чудом, прогуливалась среди девушек, от удивления делая большие, как дыни, глаза и чувствуя, что ее влекут все игры.

— Хочешь проникнуть в темницы замка Гондор?

— Тебе нравится пить из фонтана тайн в лесу Лоэнгрина?

— Ладно, садись, нам нужна спутница по приключениям, которой предстоит грести, сидя в нашем каноэ из тростника.

Марина никогда не видела ничего подобного. Она никогда не представляла виртуальный рай таких масштабов, никогда у нее не было так много подружек, готовых уступить место, чтобы она могла участвовать в их забавах.

Наоборот, она привыкла к высокомерию, молчанию, смешкам и шушуканью, что означало: «ты здесь лишняя».

Марина не стала раздумывать и воспользовалась случаем, чтобы хорошо провести время. Не показывая чрезмерной радости и стараясь, чтобы у нее не краснели щеки, она поднималась на снежные вершины, сражалась со свирепыми орками и сумела спасти сокровища королевы эльфов. Марина развлекалась так, будто каждая секунда была последней в ее жизни. А вдруг оно так и есть, ведь все столь нереально, что ни во что нельзя было верить.

Играть ночью было интересно, игра понемногу завладела ею. А вот девушки играли без всякого воодушевления. Они уже так долго жили в тепличной среде относительного счастья и созерцали мир на экранах, что забыли, что такое вкус глотка воды, когда донимает жажда, или какое удовольствие доставляет короткий отдых, когда отказывают ноги.

Вдруг эта прелюдия к вечному счастью прервалась.

Помещение заполонила искрящаяся и таинственная музыка, похожая на реквием Моцарта. У девушек загорелись глаза, и Марину захватила их радость. Она знала, что вот-вот произойдет нечто поразительное. И не ошиблась.

Очарованная мелодией и следуя за своими подругами, она вместе с ними оказалась в зале, застланном коврами, и, как и остальные, начала молча ждать.

Ждать пришлось недолго — скоро перед ними возник очаровательный персонаж. Внешне он походил на сказочного принца, галантного, прелестного, с улыбкой соблазнителя. Его глаза были темными, шаги твердыми, голос напоминал бархат или шоколадные конфеты с ликером.

— Доброй ночи!

— Доброй ночи, — учтиво ответили девушки.

— С благополучным прибытием, дорогая, — неожиданно для нее сказал этот только что прибывший персонаж.

Он смотрел на Марину и только на нее. Она чувствовала, что теряет силы от взгляда его черных глаз. Не было никаких сомнений, что это Повелитель тьмы. У Марины прерывалось дыхание от ощущения его притягательной силы.

Все девушки собрались вокруг них.

Нет, этого не может быть! Не может быть, чтобы подобная ей девушка стала предметом столь большого интереса, столь больших ожиданий. И как раз в то мгновение, когда Марина, умирая от стыда, желала сделаться невидимой, Анхела напомнила о себе.

— Доброй ночи, мой повелитель. Я горжусь тем, что вы призвали меня к себе. Я ждала этого мгновения всю жизнь.

Повелитель тьмы одобрил ее приветствие едва заметным движением бровей и особым блеском очей.

— Она очаровательна.

Марина отвернулась бы, но Анхела подняла глаза и заморгала в притворном удивлении:

— Мой повелитель, ваше царство наделено очарованием старинных дворцов и радостью современных постоянно меняющихся миров.

— Она блистательна.

— Мой повелитель, блистательна поэзия вашего дворца и волшебство этих экранов.

— Она восхитительна.

— Мой повелитель, меня восхищает ваше умение управлять железной рукой в лайковой перчатке.

Марина заметила, что Повелитель тьмы поддается кокетливым жестам и льстивым словам Анхелы. И Анхела вместо того, чтобы вести себя скромно, все время приближалась к принцу несравненной красоты, пока не оказалась перед ним. И присела перед ним в реверансе с безграничной грациозностью.

— Вот я перед вами и готова вам служить.

Повелитель тьмы протянул руку и помог ей встать.

Затем он повернул ее вокруг себя, внимательно посмотрел на нее и наконец тяжело вздохнул.

— Почему ты явилась столь поздно?

Анхела радостно улыбнулась и продемонстрировала обворожительные движения своих ресниц.

— Я дожидалась своего часа.

Повелитель тьмы погладил ее по голове, и Марина вздрогнула. У него тоже были холодные руки.

— Теперь этот час станет вечным, — размеренно произнес он.

Марина подумала, что она вышла за пределы дозволенного, и решила дать обратный ход, однако Анхела не могла изменить собственную природу и вместо того, чтобы молчать, подлила масла в огонь.

— Я сделаю вас таким счастливым, что вы не сможете постичь размеры счастья, какое вас ждет впереди.

Марина заметила, что взгляды окружавших ее девушек помрачнели. Ну и что?

Анхела не может быть лишь одной из множества. Ей надо выделиться, ей надо стать единственной в своем роде.

Марина старалась призвать Анхелу к разуму и, в конце концов, укротив свои мысли, она сумела сказать:

— Мои подруги очаровательны, они приняли меня в свой круг, как равную.

Но все уже зашло слишком далеко.

— Им здесь больше делать нечего, — пробормотал Повелитель тьмы.

Затем одним рывком открыл дверь, державшуюся на огромных петлях.

— Расходитесь по домам. Отныне только она будет составлять мне компанию.

В зале воцарилась жуткая тишина, однако Повелитель тьмы, видно, не заметил этого.

— Можете взять с собой все, что пожелаете, мое царство принадлежит вам. Мы провели вместе незабываемые мгновения. Я буду вам вечно благодарен. — Затем Повелитель тьмы поцеловал Марине руку и властно прошептал: — Я жду вас в королевском зале.

После этих слов он повернулся и исчез, унося с собой музыку, неотразимость и голос тенора.

Марина почувствовала, как ее тело пронзает ледяной холод тысячи острых как лезвия взглядов, готовых раскромсать ее на кусочки.

— Ты гарпия! Не может быть, чтобы ты нас обманула, — выпалила белокурая девушка.

— Мы согласно жили в Царстве тысячи лун целую вечность, пока не явилась ты, — обвинила Марину девушка с веснушками, тыкая в нее пальцем.

Униженная Марина отступила шаг назад, но девушки тут же окружили ее плотным кольцом.

— Мы были счастливы, но ты все испортила.

— Я не хочу уходить по твоей вине.

— Я даже не помню, где я жила. Ты помнишь? Скажи мне, ты помнишь?

Марина съежилась. Подружки Марины постепенно осознали, сколь спокойно и безмятежно текла здесь их жизнь, и вспыхнули более чем праведным гневом.

Как это могло случиться? За считаные мгновения Марина уничтожила настоящее, будущее и прошедшее этих девушек, живших столь беспечно. Зачем ей надо было добиваться расположения Повелителя тьмы и прыгать через головы остальных? Зачем ей надо было в облике Анхелы демонстрировать невыносимый эгоизм лишь ради того, чтобы ее заметили? Именно так она чувствовала себя, когда получала хорошие оценки и обходила своих соперниц.

Марина прошла новый и губительный опыт, от которого во рту остался плохой привкус, и возникло ощущение, что она устроила нелепый спектакль.

— Простите меня, я очень сожалею. Я не хотела, чтобы так вышло.

— Если ты не хотела, то не надо было так поступать!

— Очень легко не хотеть чего-то и все сделать наоборот!

— Что же теперь будет?

— Пусть земля проглотит меня, — вдруг безутешно расплакалась одна девушка.

— Тысячу лет назад я покинула свой дом и, хотя знала, где его искать, не застала там никого из родных живым.

Вторая добавила чуть погодя:

— Я тоже.

Началась паника.

— Я не знаю своего имени!

— Я не знаю, сколько мне лет!

— У меня нет друзей!

— Где я жила? Не могу вспомнить!

Марина испугалась плача и стенаний, которые ранили ее больше, чем все указующие персты и высокопарные слова.

Девушка с веснушками взяла слово и просила тишины:

— Постойте, постойте. Мы не можем допустить, чтобы нами руководил страх. Мы должны думать головами и быть последовательными.

Девушки вытирали слезы. Взявшая на себя инициативу с веснушками продолжила:

— Есть только одно решение. Оно известно нам всем. Возможно, оно нам не понравится, но у нас нет иного выхода.

Неожиданно она схватила Марину за руку и встряхнула ее.

— Она или мы…

Марину начала пробирать дрожь.

— Мы! — прокричали девушки, не стесняясь.

Гнев вывел их из апатии.

— Мы были первыми!

Марина хотела вырваться, но все вцепились в нее. Она отчаянно пыталась высвободиться.

— Отпустите меня, я ничего не сделала!

Однако множество рук, точно лапы хищников, сковали ее.

— Хватайте ее!

— Держите ее!

— Не дайте ей сбежать!

И тут Марина принялась плакать:

— Нет, я не хочу умирать…

Луси

Луси приподняла юбку, ударила ногой первого солдата в плечо и обезоружила его, воспользовавшись преимуществом, которое давала высокая лестница. Однако солдат было много, и ее единственного удара хватило лишь на короткое время.

Она поднималась наверх по ступенькам, уступая территорию, отдавая ступеньку за ступенькой.

Добравшись до самого верха башни, Луси хотела отступить, но не смогла. Она угодила в мышеловку, из которой не было выхода: за ней была узкая винтовая высеченная в камне лестница. Ее заполонили солдаты, стоявшие друг за другом. Они были готовы биться вечно.

— Быстрей, сюда!

У Луси за спиной открылась дверь, и знакомый голос прозвучал избавлением из этого безвыходного положения.

— Антавиана! — выдохнула Луси. — Наконец-то!

Луси не ошиблась. Это была Антавиана, одетая в шелк и бархат, ее голову украшала серебряная диадема.

Луси очередной раз удивилась умению карлицы появляться совершенно неожиданно, но это появление — хотя она как никогда сильно ненавидела Антавиану — ей показалось самым счастливым на свете.

Антавиана тут же закрыла за ними массивную дубовую дверь, Луси помогла ей вернуть в прежнее положение огромные задвижки, преграждая путь солдатам, которые уже налегали на дверь, пытаясь ударами вышибить ее.

— Почему они хотят схватить меня? — удивленно спросила Луси.

Антавиана вздохнула:

— Королева Оонаг считает, что ты предала ее и что ты собираешься освободить заключенных.

Луси на мгновение задумалась над тем, что царство фей находится в плену параноиков.

— Иди за мной!

Антавиана указывала на единственно возможный ход, и Луси последовала за ней по очень узкой лестнице, на этот раз деревянной, которая вела к самой вершине зубчатой башни. Там, скрытая от посторонних глаз, находилась небольшая голубятня, полная голубей всех цветов и размеров.

Птицы приветствовали их, хлопая крыльями.

Антавиана наклонилась к синему голубю.

— Бедняжка, ты испугался, — вздохнула она и спела ему древнюю песню на непонятном языке.

— Антавиана? Ты случаем ничего не выпила? — удивилась Луси.

— Я точно так же подумала о тебе, — набросилась на нее Антавиана со своей привычной наглостью. — Как считать нормальным того, кто брыкается, точно лошадь?

— Я использовала технику очень древних боевых искусств. Монахи из монастыря Шао-Линь применяют ее тысячелетиями.

— Черта с два! Ты брыкалась ногами!

Луси вспомнила, что ей следует вести себя покладисто.

— Большое спасибо, ты меня спасла, но сейчас не время спорить. Пора в темницу, освободить Цицерона и уносить ноги.

Однако Антавиане, похоже, такой коленкор пришелся не по вкусу. Она нагло скрестила руки на груди и притворилась дурой.

— Ха, ну ты даешь! Если ты думаешь, что я забралась так далеко, чтобы бежать отсюда сломя голову, то очень ошибаешься!

Луси охватило отчаяние. Возможно, как раз сейчас Цицерон выпил любовное зелье и безумно втюрился в короля Финвану или гофмейстера Дианкехта.

Почему она позволила солдату отнести Цицерону этот напиток? Почему она вовремя не остановила его? А теперь эта вздорная карлица могла отдать ее в руки гвардейцев Оонаг.

Луси решила разыграть последнюю карту.

— Разве тебе не нужна Фиалковая фея?

От волнения у Антавианы сделались большие глаза.

— Я хочу этого больше всего на свете!

— Я знаю, где она.

Антавиана насторожилась:

— Скажи где. Я должна ее увидеть, я должна ей многое объяснить.

Тут-то она и оказалась во власти Луси.

— Она сидит в тюрьме вместе с Цицероном.

— Что?

— Завтра ей отрубят голову.

Антавиана громко спросила:

— Кто?

— Оонаг.

— Этому не бывать!

Антавиана решительно встала, нажала на тайную пружину под голубятней, и каменная плита рядом со стеной тут же отодвинулась, открыв тайный ход, замаскированный внутри башни.

— Идем.

Девушки ухватились за железные кольца, укрепленные в стене, привели в движение другой рычаг, после чего плита над их головами вернулась в прежнее положение.

Все это далось нелегко. Луси почти не видела в полумраке, не знала, куда ставить ноги и за что держаться, ибо все время наступала на неудобную одежду камеристки. Она чуть не свернула себе шею, однако Антавиана, шедшая впереди, отлично знала дорогу и предупреждала ее, когда возникали препятствия.

Девушки осторожно спустились до конца лестницы. Как только под ногами оказалась твердая земля, Луси обнаружила, что замок дыряв, как швейцарскии сыр, а под его залами идут извилистые тайные ходы и лабиринты, расходящиеся во все стороны и соединяющие все покои.

Антавиана зажгла два факела, прикрепленные к стене, и передала Луси один из них:

— Бежим!

Луси бросилась бежать, да так неудачно, что наступила на юбку и упала ничком. Это переполнило ее чашу терпения.

Она одним махом сорвала с себя юбку и осталась в ужасных белых панталонах.

— Сюда! — услышала она громкий возглас Антавианы.

Девушки оказались в чреве замка Кнокма, испещренного лабиринтами.

Луси на мгновение задалась вопросом, откуда Антавиане известны здесь все входы и выходы. Вдруг ворвавшаяся струя воздуха, — возможно, это был ее подземный поток, — задула ее факел и оставил Луси в полной темноте.

— Антавиана? — испугавшись, пробормотала она. — Антавиана?

Финвана

Жалкий плут! Этот парень ввел его в заблуждение наивным поведением и внешним видом неграмотного пажа, однако он был опытным шахматистом.

Финвана не переставал удивляться. Этот никчемный человечек, начавший игру белыми, ставил перед ним все более трудные задачи. Еще никогда человеку, играя с ним, не удавалось продержаться больше пяти ходов. А этот зеленый паж успел съесть у Финваны обе ладьи и уже устроил облаву на его последнего слона. А за это время он, великий король Туата, умудрился съесть лишь две пешки противника.

Дианкехт дерзко остановил руку монарха:

— Ваше величество!

— Дианкехт, убери руку, разве ты не видишь, что я играю?

Однако Дианкехт не думал подчиняться.

— Ваше величество, вы должны прекратить игру. Какие-то девушки из рода людского устроили нападение на подземелье, и мы уже почти свободны.

Финвана на мгновение поднял голову, заметив маленькую девочку в шелках, целовавшую Фиалковую фею, в то время как другая девушка, в белых вышитых панталонах, большая и сильная, сражалась с солдатом гвардии Оонаг.

Ответ Финваны последовал незамедлительно:

— Меня это нисколько не интересует! Не приставайте ко мне!

Какой ужас! За какую-то долю секунды король потерял второго слона. Он не имел права играть небрежно или позволять, чтобы его отвлекали. Проклятый милез!

Король, долго не думая, напал на великолепного коня соперника, но вскоре понял, что совершил ошибку.

— Вашей королеве не очень уютно, — насмешливо заметил его противник.

Как посмел угрожать его королеве этот смешной тощий паренек с опаленной кожей? Нет. Такое невозможно!

Однако такое было возможно. Королева Финваны была обречена. Он по глупости не обратил на это внимания.

За считаные ходы милез сумел объявить гардэ[11] королеве? Это непостижимо. Финване необходимо было сосредоточиться, восстановить свои способности и не терять нить мысли.

Лилиан, Фиалковая фея, тоже дерзнула прервать игравших:

— Вставайте быстрее!

За спиной Финваны шла фантастическая схватка между Луси и солдатами. С помощью Дианкехта ей удалось одержать над ними победу.

Однако ни Финвана, ни Цицерон не отрывали глаз от шахматной доски, оба были полностью поглощены своим необыкновенным поединком.

— Цицерон! — прозвучал женский голос. — Тебе следует отпить немного, это придаст тебе сил!

Раздраженный Финвана поднял голову и встретился со взглядом глупой девчонки, только что прервавшей ход его мыслей. В руках та держала флакон.

Эта была та самая девушка, которая несколько мгновений назад пинала ногами королевских гвардейцев. Однако человек по имени Цицерон, паж-шахматист, приятно удивил Финвану.

Он поднес два пальца ко лбу.

— Луси, не сейчас! Разве ты не видишь, что я играю?

— Ты с ума сошел? Выпей, и мы уходим. Мы с Антавианой нашли дорогу. Мы сможем вернуться домой этим же вечером.

— Шах и мат, — произнес Цицерон с дрожью в голосе, переставляя свою белую королеву.

Финвана почувствовал острейший удар по своему самолюбию. Ему объявил шах и мат этот недоразвитый проныра? Да, конечно! Сомнений не оставалось. Его королю пришел конец. Финвана проиграл. Ему сдавило грудь, ему нужен свежий воздух.

— Анхела не погибла? — как раз в этот момент поинтересовался его противник.

Финвана зашевелил губами, он испытывал мучительное беспокойство.

— Не может быть, — удрученно пробормотал он. — Ведь только что…

Человек победил и теперь требовал от него причитавшуюся информацию.

Финвана направился к девице в белых панталонах и стал умолять:

— Дай отпить, мне нужен глоток чего-нибудь прохладного.

Однако девица отказалась давать ему флакон.

— Это для Цицерона!

Сильно ослабевший король преодолел усталость, замедлив дыхание.

— Да, Анхела жива, — наконец пробормотал он.

— Жива!!! — закричал молодой человек, точно сумасшедший.

Как иногда глупы эти милезы, как плохо они знают своих женщин!

— Но она не пожелает выйти оттуда, — заключил Финвана с досадой, оправившись от испуга.

— Почему? — спросил Цицерон дрожащим голосом.

— Она затеяла игру в притворство, — выпалил Финвана.

Король уже много лет инкогнито посещал Царство тьмы и не переставал дивиться изощренности методов Повелителя тьмы.

Особы, которых Оонаг уже считала рабынями или покойницами, жили вечно и счастливо.

— Это мы еще посмотрим! Как мне проникнуть в Ад?

— Туда ведут два пути — один через колодец, другой через лес. Потом я их тебе покажу, но прежде объясни мне, как ты играешь.

Цицерон был не из хвастливых и начал показывать ходы на шахматной доске.

— Все произошло чисто случайно. Вы сделали ход ладьей, помните? Тогда я начал фланговую атаку.

У девицы иссякло терпение.

— Вы же не собираетесь разбирать все ходы…

Рассерженный Финвана поднял голову и приказал соблюдать тишину:

— Молчи, толстуха!

Король разозлился не на шутку.

— Шумливая кобыла, ты умеешь только брыкаться, — зашипел он, затем поднял руки, собираясь наслать на нее чары.

Луси пригнулась, чтобы свалить короля ударом ноги, однако Финвана опередил ее.

Чары короля тут же возымели желаемое действие. Ноги Луси упали, точно свинцовые ядра, оказавшись скованными, а ее голова обрела уродливую форму.

У Луси удлинились уши, она обросла волосами, зубы вытянулись. Луси заржала.

Финвана был непревзойденным монархом и заставил оценить свое волшебное искусство.

Луси никак не могла опомниться. Она недоверчиво трогала свое лицо. Всякий раз, когда ей хотелось заговорить, из ее рта вырывалось ржание. Луси хотела поднять ногу, но это оказалось невозможно. Она поставила любовный напиток рядом с шахматной доской и решила вдруг снять свою голову, будто та была накладной, точно маска; будто ей захотелось отделаться от дурной шутки.

Однако у Луси ничего не вышло. Это была ее новая голова.

Финвана рассмеялся, взял флакон и высоко поднял его:

— За твое здоровье, кобыла!

И отхлебнул изрядный глоток, чтобы утолить жажду.

— А теперь убирайся и оставь нас в покое, — крикнул он и поставил флакон на стол.

И пока король говорил, глядя на Луси с головой кобылы, глаза монарха затуманились.

Королю показалось, будто перед ним самая красивая девушка на свете.

Она обладала грацией фей, красотой королев и манерами самых воспитанных юных особ из рода человеческого. Она была вспыльчива, красива и умна. Такую неотразимую красоту королю еще не доводилось видеть.

Финвана ощутил трагическое влечение к ней, она стала его погибелью, безумием, он хотел целовать ее, обнимать и говорить, что любит ее. Как же он раньше не заметил ее? Как же она могла остаться незамеченной?

Однако сейчас он не сможет забыть ее, потому что они больше никогда не расстанутся. Финвана больше не мог ждать, ему не терпелось осуществить свои желания.

Он поднялся и бросился к Луси с распростертыми объятиями, осыпая ее словами любви. Девушка перепугалась, она была не в силах защитить себя, поскольку не могла поднять ног.

Охваченная ужасом, Луси бросилась бежать. Финвана, невзирая на свое брюхо и годы, понесся за ней по мрачным туннелям темниц, как сумасшедший, перескакивая сразу через четыре ступени. Король чувствовал, как кровь бурлит в его жилах — так он желал любить и быть любимым.

Как просто жили боги, но сколь сложной иногда становилась их жизнь!

— Подожди, подожди, любовь моя, не покидай меня, я тебя безумно люблю…

Антавиана

Антавиана отскочила в сторону, уступая дорогу Луси с головой лошади, за которой гнался король Финвана. На самом деле ей было все равно, что случится с зубрилой Луси, подругой, которая преследовала собственные интересы и манипулировала другими. Антавиану интересовала только девушка с фиалковыми глазами. Это она, ее фея, самая назойливая фея во всей Вселенной!

Антавиана не успокоится до тех пор, пока Фиалковая фея будет ее и только ее. Однако та принадлежала Анхеле, крашеной и лживой блондинке, которая к тому же уцелела в Царстве тьмы. Ну что же, Антавиана позаботится о том, чтобы Анхела не вышла оттуда. Ведь она воровка, стащившая у Антавианы ее фею.

Не было сомнений, Лилиан отлично подходила Антавиане, как туфли тридцать пятого размера или майка SX. Какая вопиющая несправедливость, что она стала феей этой девицы! Уж в этом все суды мира согласятся с Антавианой. Никакого сомнения! Ради Лилиан Антавиана готова была убивать, предавать и доводить международные биржи до краха.

Она узнает ее, как только увидит.

У Антавианы появилось безумное желание укрыться в складках платья феи, засунуть палец в рот и безмятежно заснуть под ее колыбельную песню. Она слышала голос феи, когда закрывала глаза. Антавиана слышала, как та поет «Засыпайте, колокольчик и грустные феи».

— Лилиан, Лилиан, пойдем со мной!

Протянув фее руку, Антавиана вдохнула исходивший от нее аромат корицы, и не смогла удержаться, чтобы не коснуться ее бархатной кожи.

— Кто ты? — спросила удивленная Лилиан. — Я тебя знаю?

Антавиана почувствовала себя бесконечно счастливой.

— Я Антавиана, мне нравится шоколад и пианино, мое хобби — играть в «Монополию» и прокалывать шины велосипедам, мои любимые блюда — жареная картошка и фрикадельки без томатного соуса. Мне бы хотелось, чтобы ты стала моей феей!

Лилиан удивилась и загадочно пожала плечами:

— Извини, малышка, но мне пора идти.

Вот это отговорка!!! Ну нет, она ни за что не позволит себя так отшить!

— Нет, ты не можешь уйти! Наконец-то я тебя нашла, и ты станешь моей феей!

— Это невозможно!

— Что мне сделать, чтобы ты стала моей феей?

Лилиан смотрела на нее покрасневшими глазами.

— Я больше никого не возьму под свою опеку.

Антавиана широко открыла рот, приготовившись врать и нести всякую чушь.

— Ха, ну ты и даешь, — едва слышно выдавила она неуверенным голоском.

— Я говорю серьезно. Я не сумела защитить Анхелу и ее сестру Марину. Марина провалилась в Ад. Я бесполезная фея, я приношу одни разочарования.

Марина? Анхела? Антавиане было сложновато разобраться в этом, однако она взялась за дело, рьяно отрицая слова феи.

— Это неправда, ты чудесна! Меня ты никогда не разочаруешь, клянусь тебе.

Лилиан очень печально вздохнула:

— Мне пора идти, и, возможно, я не вернусь.

— Куда?

Лилиан оглянулась вокруг.

— Если ты об этом никому не скажешь…

— Ни за что, я лучше всех в мире умею хранить секреты, — заявила Антавиана, убежденная в том, что не нарушит слово, даже если расскажет об этом двадцати своим лучшим подругам.

Лилиан прошептала:

— Оонаг лишила меня волшебных сил и похитила мою подопечную. Я отниму у нее то, что она больше всего любит.

Антавиана сделала шаг вперед:

— Я помогу тебе!

Однако Лилиан отказалась от ее помощи.

— Ты мне действительно хочешь сделать одолжение?

— Какое?

Лилиан указала на растерянного Цицерона, оставшегося у шахматной доски без партнера.

— Он желает проникнуть в Ад. Тебе известен тайный ход, ведущий туда?

Антавиана сглотнула. Цицерон и Анхела в Аду? Лучшего выхода не придумаешь! Если ей немного повезет, оба останутся там навечно и она убьет двух зайцев одновременно.

— Помоги Цицерону спуститься туда через колодец и оставь веревку, чтобы он мог вернуться.

— И ради чего он хочет проникнуть туда?

— Ради любви.

Антавиана подумала про себя, что Цицерону хватило дури привязаться к лживой девице. Эти чудаки — последние романтики на планете.

Лилиан всегда добивалась своего.

— Ты клянешься, что сделаешь это?

— Если ты клянешься, что станешь моей феей!

Лилиан не ответила ни утвердительно, ни отрицательно. Феи боялись обещаний как черт ладана. Однако на прощание она загадочно подмигнула Антавиане, и это вселило в нее надежду.

Антавиана встала перед Цицероном и потянула того за рукав:

— Ладно, пошли, дурачок.

— Кто, я?

— Кто же еще, больше здесь дураков нет.

Из-за Цицерона Антавиана упустила возможность защитить свою фею, доказать ей, как сильно она ее любит.

— Куда мы идем? — хотел знать компьютерный фанатик.

Антавиана вывела Цицерона из темницы, провела по темным ходам к круглому пространству, в центре которого находился колодец, и попросила, чтобы он помог ей сдвинуть плиту.

Цицерон усердно взялся за дело и сдвинул плиту.

— Загляни туда.

— Зачем? — недоверчиво спросил Цицерон.

— Разве ты не хочешь встретиться с Анхелой в Царстве тьмы?

Вдруг Цицерон отступил назад:

— Я тебе не верю.

Цицерон ей не верил! Вот тебе на, вот это заявление! Какая глупая выходка!

— Ты хочешь видеть Анхелу или нет?

— Да, но…

— Тогда загляни туда, и ты ее увидишь. Смотри, я ее сейчас вижу, — Антавиана крикнула, чтобы поймать Цицерона на крючок.

Цицерон быстро подошел к колодцу, сгорая от желания увидеть Анхелу.

И в нужную секунду Антавиана столкнула его в колодец.

— Ахххххххххх!

Цицерон падал, окутанный небытием, и слился с мраком.

Антавиана добилась своей цели. Цицерон уже в Аду.

Какая жалость, что она забыла про веревку!

Цицерон

Цицерон пробудился ото сна среди полумрака. Он поднял голову, стараясь припомнить, кто он такой, но тщетно. Он не знал своего имени, возраста, происхождения, уже не говоря о том, как оказался здесь.

Его разбудили холодные руки, убиравшие волосы с его лица Ласковое прикосновение вызвало у него приятную щекотку в затылке. Он вздрогнул. Ему было ни холодно, ни жарко, ему не хотелось ни есть, ни пить.

— Привет, добро пожаловать в обитель вечного счастья, — прошептала очень красивая девушка, протягивая ему руку и помогая подняться.

Цицерон встал и был готов идти туда, куда хотела проводить его гостеприимная хозяйка.

Его восхищало безмятежное спокойствие классической архитектуры зала, кельтская музыка, услаждавшая его слух, и красота одетых в изящные туники девушек, которые улыбались, когда он проходил мимо них.

Не успел он разобраться в столь неожиданном повороте событий, как оказался в саду, который освещала тысяча лун, висевших на усеянном звездами небе. Однако это его не взволновало. Но вдруг он понял, что счастье возможно.

Не веря своим глазам, Цицерон сделал несколько шагов вперед. И перед взором того, кого уже считали мертвецом, предстала великолепнейшая интернет-вечеринка, какую нельзя было себе вообразить в самых смелых фантазиях.

Перед ним был сад, украшенный в декадентском духе со всеми соответствующими реквизитами, а также птицами и фонтанами, полный девушек в винтажных нарядах разных стилей и эпох, которые уступали ему место, дабы он вместе с ними мог участвовать в кибер-играх.

— Привет, хочешь поиграть с нами?

Цицерон всегда мечтал о том, что здесь видел и слышал.

Он поражен?

«Нет», — заключил он про себя.

Вероятно, он умер и отправился в рай компьютерных фанатиков, рай, в котором полно девушек и компьютеров. Он не знал, что выбрать и куда смотреть.

Цицерону дарили улыбки и мониторы, что представляло собой взрывоопасное сочетание, ослепившее его так, что он забыл, что собирался делать, до того как расстаться с жизнью.

Кстати, какими были последние мгновения его жизни? Он умер естественной или насильственной смертью?

Чем больше Цицерон ломал себе голову, тем меньше он мог вспомнить, что было до этого. Однако он нисколько не сомневался, что остался компьютерным фанатиком. Так что он с огромным удовольствием принял приглашение белокурых красоток, которые только что вступили в схватку с шайкой кровожадных троллей.

Девушки подвинулись, уступая ему место, и он воплотился в стройного бога, вооруженного смертоносной молнией.

Цицерон уже собрался схватить свое оружие, как ночное спокойствие разорвал крик:

— Нет, пожалуйста, не надо!

Этот голос… Он напоминал ему кого-то, казался знакомым, близким, и у него от него волосы на затылке встали дыбом.

Девушки на это никак не отреагировали.

Цицерон решил следовать их примеру и продолжил игру, однако голос снова отвлек его от мечтаний.

— Подождите, подождите немного!

И Цицерон узнал его! Анхела! Это голос «его» Анхелы! Той самой, которая надела его трусы и источала запах пиццы и шоколада.

Цицерон мысленно представил ее образ, образ несовершенной Анхелы с двухцветными глазами и внешностью андрогина. От этого у него помутился взор и закружилась голова. Он тут же вспомнил все, что произошло до этого.

Он — Цицерон. Он находился в королевстве Туата Де Дананн, королева Оонаг бросила его в тюрьму, затем он свалился в колодец или, точнее говоря, его туда столкнула вредная карлица, а сейчас он находится… В Царстве тьмы?

Неестественный лунный свет, красивые и добрые девушки создавали какое-то неизвестное измерение. Почему бы и нет?

Мозг Цицерона работал со скоростью компьютера.

Ну что же, если он в Царстве тьмы и очутился здесь, следуя за Анхелой, а Анхеле грозит опасность, то он должен вытащить ее из этого Ада в вернуться вместе с ней в королевство Туата Де Дананн.

— Ты играешь или нет? — обратилась к Цицерону одна из его партнерш по игре, после чего у него возникли серьезные сомнения относительно того, стоит ли выполнять свою обязанность и желание.

Глаза Цицерона следили за мониторами и девушками.

— Помогите! — снова раздался пронзительный крик Анхелы.

Цицерон ей нужен! Анхела взывала о помощи!

Несмотря на то что он знал, как следует поступить, перед ним возникла дилемма. Остаться компьютерным фанатиком или нет? Хранить верность этому пристрастию всю вечность, наслаждаясь спокойным виртуальным существованием в обществе предупредительных девушек, или остаться человеком, смертным, сталкиваться с обычными проблемами и повиснуть на шее крашеной блондинки?

— Прекратите! Оставьте меня!

Голос Анхелы, принадлежавшей ему навсегда, оторвал Цицерона от трудных гамлетовских вопросов.

Долго не раздумывая, он вскочил, бросил рай компьютерного фанатика — не оглядываясь, чтобы не впасть в соблазн, — и кинулся туда, откуда доносился голос. Он следовал порыву, а этим порывом управляла его кровь, гормоны и ноги.

Цицерон бежал и бежал, пересекая залы, внутренние дворики и сады, и, пока бежал, вспомнил, что Анхелу ему придется защищать голыми руками. Неужели тут не найдется какого-нибудь оружия?

Какая удача! Вот на стене висит, ожидая его, сверкая для него, с ослепительным драгоценным камнем и блестящим клинком самый красивый меч, какой ему доводилось видеть.

Рука Цицерона сама потянулась к нему, он взял меч за рукоятку. Та была нежна, как ласка, и удобно легла ему на ладонь. Рука и меч, казалось, слились воедино, образовав одну плоть, один сустав.

Меч был невесом, легок, точно ветер, и сражал наповал, точно демон.

Цицерон впервые размахивал мечом и сам удивлялся от того, как легко у него все получается. Похоже, этот меч волшебный или же, возможно, что он как раз дожидался, чтобы Цицерон воспользовался им именно в это мгновение.

Цицерон снова напряг слух и понял, что крики Анхелы удаляются.

Держа меч в руке, он бросился бежать, пока не оказался рядом с призывавшим его голосом. Однако, к его удивлению, ему не пришлось сражаться с отрядом закаленных в боях солдат.

Анхелу держали в плену множество очаровательных девушек, бесцеремонно таскавших ее по коридорам дворца.

— Оставьте ее! — приказал Цицерон властным голосом, ведь он недавно обрел храбрость и завладел сверкающим мечом.

— Цицерон! — воскликнула Анхела, увидев его.

Это была она и не она.

Цицерон знал, что его Анхела скрывалась под внешностью томной красавицы, однако с трудом мирился с этим. В любом случае, он решил защитить ее и как раз приступил к этому.

— Оставьте ее, говорю вам! — повторил он, угрожающе размахивая мечом.

Цицерон не колебался, не трусил, не прятался ни за мышью, ни за монитором.

Девушки повиновались ему и отпустили Анхелу, та упала на землю с глухим стуком.

Цицерон тут же опустил меч и протянул ей руку, помогая встать.

— Ты ушиблась? — озабоченно спросил он.

Анхела взяла руку Цицерона, улыбнулась, и на мгновение ему показалось, что она бросится в его объятия и поцелует его. Но этот миг прошел. Ее лицо тут же сделалось бесстрастным.

Анхела стряхнула пыль с туники и сердито, морща нос, вскрикнула:

— Меня хотели убить!

Однако девушки начали защищаться.

— Да как ты можешь такое говорить!

— Ты с ума сошла!

Анхела, осмелев в присутствии Цицерона, обвиняла их.

— Значит, не хотели? И куда же вы меня тащили?

— К лесной тропе.

— Чтобы убить!

— Как ты глупа!

— Эта тропа ведет к холму Дэйойн Сайд!

— Мы просто хотим, чтобы ты ушла отсюда!

— Если тебя здесь не будет, Повелитель тьмы разрешит нам остаться!

Пораженная Анхела молчала, и Цицерон дал волю своему воображению.

— Вы помогали ей бежать?

Девушки переглянулись между собой. Они представляли это немного иначе.

— Мы хотели прогнать ее отсюда.

— Она здесь лишняя!

И вдруг надменная, самодовольная Анхела повела себя так, как бы это сделала прежняя Анхела. Она покраснела до ушей и извинилась:

— Клянусь, я не хотела привлекать к себе внимания, клянусь вам, но иногда я сама не знаю, что делаю…

Одна из девушек приказала ей молчать:

— Тсссс!

Послышался далекий лай, и девушки задрожали.

— Это Кроу!

— Кроу!

— Кроу!

Девушки перепугались не на шутку, Цицерон стал опасаться худшего.

— Кто этот Кроу?

— Пес Повелителя тьмы.

— Огромный мастиф из тьмы.

— Он слепой!

— Однако нюх доведет его до любого места!

— Он идет по ее следу!

— Он не остановится, пока не найдет ее!

— Он не позволит нам вытащить ее из Ада!

Анхела испугалась. Она теперь походила на девочку, безоружную и хрупкую.

— Я боюсь собак!

Цицерон тут же придумал великолепный ход — надо увести мастифа в сторону и сбить его со следа, чтобы дать Анхеле время бежать.

— Быстро, снимай одежду, — приказал он ей и тут же сбросил с себя наряд пажа.

Анхела никак не могла решиться сделать первый шаг, и Цицерон сам стянул с нее тунику.

— Я обману пса. Надевай мои вещи, нельзя терять времени!

Девушки сообразили, в чем заключается хитрость Цицерона, и помогли им облачиться в одежды друг друга.

Вырядившись пажом, Анхела обрела плутоватый вид.

— Пропитайте ее своими духами, — обратился Цицерон к девушкам.

Обрадовавшись хитрости Цицерона, который спасал их от мастифа, девушки набросились на Анхелу и стали тереться о нее одеждами и волосами.

— А теперь беги по лесной тропе! Я скоро догоню тебя!

Девушки тут же предостерегли его:

— У тебя ничего не получится, Повелитель тьмы закроет двери!

На мгновение Цицерон смирился со своей участью. Он останется пленником виртуального мира, окруженный играми, экранами и хорошенькими девушками. Возможно, такая судьба ему предначертана с незапамятных времен.

Однако Анхеле пришла идея получше.

— Беги через колодец!

— Как же я смогу один выбраться из колодца?

— Я сдвину каменную плиту и сброшу тебе веревку.

Цицерон ухватился за эту возможность, как утопающий за соломинку.

— Ты это сделаешь?

— Конечно, если чувство ориентации поможет тебе найти колодец.

Цицерон не сомневался в своем чувстве ориентации, однако лай собаки все приближался.

Ему придется бежать. Он будет бежать, пока не устанет, будет бежать, пока не упадет, будет бежать так, словно учитель физкультуры собирается внести его в список кандидатов на участие в марафоне.

— Держи, — сказал Цицерон Анхеле, протягивая ей меч. — Воспользуйся им в случае надобности.

— А ты? — встревоженно спросила она.

Мог Цицерон хоть разок показать, что ничего не боится?

— Я обязательно постараюсь убежать!

Цицерон не видел себя в зеркале, но понимал, что выглядит смешно в розовой тунике из шелка и в серебристых сандалиях, но в утешение твердил себе, что ненавистный ему Цицерон и великий Цезарь одевались почти так же.

Он помахал Анхеле рукой, собираясь удалиться.

— Удачи!

— Удачи!

Точно древний герой, Цицерон не удержался от человеческой слабости и простился, уверенно улыбнувшись. Он даже бросил остроумную фразу девушкам:

— Берегите ее для меня, другой такой у меня нет!

И побежал без оглядки, как душа, в которую вселился дьявол, побежал так, будто у него не все дома. Вскоре он расслышал яростный лай мастифа, который только что обнаружил, что его жертва выбрала новое направление.

Хитрость дала результат, однако… успеет ли Анхела вовремя сбросить ему веревку? Сумеет ли он сам сориентироваться и найти колодец?

Цицерон пришел к выводу, что лучше не думать, а бежать дальше.

Лилиан

Лилиан тряслась, спрятавшись в сундуке, который стоял в покоях Оонаг.

Мой любимый приходит и уходит.

Он ускакал галопом на своем коне.

Он привез мне лису и голубя,

Мой любимый приходит и уходит…

О боже! Миа, верная служанка Оонаг, напевая песню, опасно приблизилась к тайному месту, где она, держа ножницы в руке, ждала, когда заснет королева.

Лилиан, сидя на корточках, смиренно ожидала, когда служанка поднимет крышку и закричит. Она уже не могла уменьшиться в размерах и вернуть себе облик Фиалковой феи. Пути назад не было.

Мой любимый приходит и уходит.

Он ускакал на охоту.

Он мне привез оленя и…

Миа вдруг умолкла, высоко подняв крышку сундука и уставившись на хорошенькую Фиалковую фею, смущенную, испуганную, лишенную волшебных сил, ожидавшую решения своей участи. Рядом с ней лежали ножницы, выдававшие ее тайные намерения.

Одно слово служанки, и Оонаг испепелит Лилиан своим гневом.

Из соседней спальни донесся голос королевы:

— Миа?! Что-то случилось?

Миа пребывала в нерешительности, затем ответила:

— Моя повелительница, простите, но я забыла конец песенки.

— «Он мне привез оленя и голубя…»

— Благодарю, моя повелительница, — с трудом прошептала горничная, не сводя глаз с феи.

Миа забрала из сундука панталоны, не дав Лилиан времени шевельнуться, и снова заперла его, на это раз на ключ, который заткнул единственное отверстие, связывающее фею со свободой.

Лилиан стала жертвой собственного заговора. Она не сможет выйти, пока кто-нибудь не повернет ключ и не поднимет крышку.

Дрожа от страха, фея слушала разговор встревоженной Оонаг.

— Меня злит, что Дианкехт и Лилиан сбежали, однако Финвана влюбился в кобылу Луси, а это более суровое наказание, нежели отрубить ему голову!

— Да, моя повелительница.

— Потеряв голову, он стал бы мучеником. Лишившись разума, он останется всего лишь жалким шутом.

— Да, моя повелительница.

— Я смеялась до слез, когда увидела, как он бежит за этим выродком. Представь только, что подумали придворные!

— Да, моя госпожа.

— И Луси, эта непослушная девочка, расплачивается за свои ошибки!

— Да, моя госпожа.

— Они оба получили по заслугам. Худшего для Финваны не придумать. Влюбиться в эту обнаглевшую кобылу — самое чудесное наказание, какое злая судьба могла ему уготовить. Я не могла бы придумать лучшего мщения, чем столь жестокий конец.

— Да, моя госпожа.

— Что делает мой сладкий мальчик? Спит?

— Да, моя повелительница. Спит точно ангел.

— Когда он проснется, мы дадим ему выпить этого зелья. Ты приготовила новую порцию?

— Да, моя госпожа.

— К счастью, юный Патрик не попал в руки моего бессовестного супруга. Ему ничего не стоило бы отправить это нежное существо в Царство тьмы.

— Моя госпожа, как раз так вы поступаете со своими подопечными.

— Ты так считаешь?

— Да, моя госпожа.

— Но именно поэтому эта идея принадлежит мне. Король же мстит безо всякой выдумки.

— Да, моя госпожа.

— Однако лучше всех смеется тот, кто смеется последним… Как ты думаешь?

На этот раз Миа ответила не сразу.

— Да, моя повелительница. Лучше всех смеется тот, кто смеется последним.

Королева зевнула, и Лилиан услышала, как Миа расчесывает ее длинные волосы, помогает надеть длинную рубашку, панталоны из хлопчатобумажной ткани и умащивает ее лицо косметическими средствами. Несколько погодя фрейлина стала извлекать из арфы нежные звуки, пока равномерный, непрерывный и успокаивающий храп королевы не заполнил все помещение.

Лилиан снедала тревога, но она решила не терять выдержки, услышав стук в дверь и незнакомые шаги в спальне. Тут она ясно различила неторопливые шаги верной служанки, которая приближалась к ее месту укрытия. Вероятно, горничная велела гвардейцам схватить ее.

С замирающим сердцем фея услышала, как в замочной скважине повернулся ключ, и почувствовала, как свежий воздух ворвался в старый сундук.

Миа подняла крышку и внимательно поглядела на нее. Однако не произнесла ни слова. Наоборот, она подмигнула фее и молча протянула ей руку.

Лилиан была вне себя от удивления, однако в спальне королевы не было ни одного солдата. Ее ждали Дианкехт, Пурпурная фея и маленькая девочка.

Фиалковая фея не сразу догадалась, что они ждут только ее, преследуя те же цели. Отомстить Оонаг.

Лилиан почувствовала радость. Она не одна. Ее друзья, враги Оонаг, действуют заодно с ней. Они сговорились, и этот сговор требовалось скрепить не словами.

Все собравшиеся стали единым целым — сердцем, руками и одной парой ножниц… одной единственной местью.

Горничная Миа сделала первый шаг. Она взяла ножницы, решительно подошла к ложу королевы, подняла прядь ее волос и недрогнувшей рукой отхватила ее одним движением.

— Чик, — щелкнули ножницы, открываясь и закрываясь над белокурой головой королевы.

Лилиан взяла ножницы из рук Мии и отрезала еще одну прядь волос королевы Оонаг.

— Чик.

Затем настала очередь Дианкехта, и тот срезал еще одну прядь.

— Чик.

Следующей была очередь Пурпурной феи, та едва держала ножницы из-за своих крохотных размеров.

— Чик.

Последней была девочка с большими глазами и вздернутым носом.

— Чик.

Заговорщики передавали ножницы из рук в руки, и те работали легко, споро и умело.

Когда пол спальни был буквально усеян волосами, Пурпурной фее вдруг пришла в голову какая-то мысль, и ножницы попросили подождать.

Фея приблизилась к ложу Патрика с выражением лица обманутой возлюбленной и произнесла заклинание:

— «Ешь, как поросенок, храпи, как поросенок, веди себя, как подобает поросенку!»

Патрик зашевелился во сне и заворчал.

Его лицо стало розовым, у него выросли уши и пятачок, безбородое лицо превратилось в рыло и удлинилось, он стал жирнее, смешно уткнувшись в подушку. Теперь у него была голова настоящей свиньи!

Антавиана начала хохотать, точно сумасшедшая, но остальные заставили ее умолкнуть.

Лилиан подумала, что чары сработали очень удачно. Юный Патрик не имел совести, не умел хранить верность и обещания, ел с руки хозяина, кем бы тот ни был, но вполне мог и укусить его. Словом, он был настоящей свиньей!

Горничная Миа спрятала заговорщиков за гобеленом, попросила вести себя тихо и осторожно, затем безо всяких церемоний начала тормошить королеву Оонаг:

— Моя повелительница! Моя повелительница! Просыпайтесь! Произошло ужасное несчастье!

Оонаг открыла глаза и резко встала.

— Что случилось?

Миа зажала рот руками.

— Госпожа, мне не хватит смелости сказать, вы только что стали жертвой ужасного заговора.

— Я жива? — воскликнула Оонаг, трогая свою грудь и боясь обнаружить, что из нее торчит кинжал.

Миа показала ей на ковер из волос, покрывавший пол.

— Это гораздо хуже… вы остались без волос, — и горничная протянула ей зеркальце с золотой чеканкой и алебастровой ручкой.

Вопль королевы разбудил бедного Патрика, который тут же появился у королевской постели.

— Что случилось? — хотел было спросить он, однако из его рыла вырвалось лишь ужасное хрюканье.

Оонаг отчаянно кричала и визжала:

— Скажи мне, что это неправда, скажи мне, что это страшный сон, что я не лишилась волос, что я еще красива!!!

Королева очень боялась за свою внешность, но голова поросенка на плечах Патрика испугала ее не меньше.

— Аххх!!! Скажи мне, что это неправда. Скажи, что моего прекрасного кавалера не околдовали, — закричала она, бросаясь в объятия Мии.

Миа стала укачивать ее, словно маленького ребенка:

— Ну, ну, примите немного успокоительного, вам нужно прийти в себя!

И королева, украдкой поглядывая на Патрика, и опасаясь, как бы тот не приблизился к ней, отпила глоток из зеленого флакона, который ей протянула Миа.

По мере того, как напиток производил желаемое действие, Оонаг начала кокетливо хлопать глазами и улыбаться. Патрик показался ей совершенно неотразимым с этим розовым цветом, окрасившим его губы, гладкой кожей, пухлыми щеками, преданными глазами и благородным лбом.

Королева почувствовала головокружение, страшное головокружение и огромное желание заключить Патрика в свои объятия и целовать его до самой смерти. Оонаг театрально распростерла руки:

— Прелестный Патрик, я вас плохо разглядела, вы так красивы, что затмеваете меня! Разрешите мне поцеловать вас…

Однако ужас Патрика, бросившегося бежать, говорил о совсем другом.

— Патрик, остановись!

Патрик не стал ее слушать и открыл дверь.

— Иди сюда, я твоя королева и повелительница, я хочу расцеловать тебя. Это приказ!

Патрик не обратил на приказ ни малейшего внимания и выбежал из спальни.

Оонаг подхватила ночную сорочку и бросилась за ним.

— Не убегай! — кричала она, намереваясь догнать его.

И лысая королева Оонаг, и ирландец, превращенный в поросенка, исчезли среди волшебной ночи, издавая жалобные вопли.

Когда спальня опустела, Миа помогла четырем заговорщикам выйти из убежища за гобеленом.

Все хохотали, поздравляли друг друга и обнимались. Миа достала горшок с медовым напитком и предложила всем отведать по глотку.

Лилиан подняла свою чашу:

— За дружбу!

Дианкехт поддержал ее:

— За мимолетную красоту!

Миа резко подняла руку:

— За месть!

Пурпурная фея добавила с улыбкой:

— За смех!

Все пили, чокались чашами, как вдруг обратили внимание на Антавиану.

Та в свою очередь, подняла чашу и, влюбленно глядя на Лилиан, детским голоском произнесла тост:

— За возвращение!

В помещении воцарилась тишина.

Лилиан зажала рот руками и подавила крик радости, узнав наконец этот вздернутый нос, озорные глаза, вишневые губы, непослушные кудряшки. Это была она, ее малышка. Это была ее пропавшая девочка.

Фея бросилась к карлице и заключила ту в свои объятия:

— Моя девочка!

Антавиана подняла глаза, полные слез, и зарыдала, прижавшись к груди Фиалковой феи:

— Обещай, что никогда не покинешь меня, никогда, никогда!

Марина

Встревоженная Марина высунула голову из пещеры, обрадовалась дуновению легкого ветерка и жадно вдохнула. Она долго поднималась по сырому туннелю, где воздух был разрежен.

Прежде чем убежать, девушки уверили Марину, что эта тропа связывает Царство тьмы с холмами Дэйойн Сайда.

Марина с опаской вышла из пещеры и огляделась вокруг.

Она оказалась в чаще, скорее всего, за пределами леса, окружавшего замок Кнокма, который вместе с зубчатыми стенами виднелся вдали. Ей не удалось разглядеть ни единой тропы, и она чувствовала себя совершенно потерянной. Марина даже не узнавала пажескую одежду Цицерона и меч, который он ей вручил, храбро вызвавшись отвлечь Кроу, слепого мастифа.

Бедный Цицерон! Наверное, он бежит сейчас, преследуемый по пятам чудовищной собакой. Он выдержит?

Ей надо торопиться, вернуться в замок, спуститься в темницы, найти колодец, сдвинуть каменную плиту и сбросить в него веревку, чтобы ее спаситель мог ухватиться за нее.

— Лилиан, постой! — крикнула она.

Марине вдруг показалось, будто перед ней мелькнул силуэт феи. Фея могла спасти ее.

Марина следовала за ней какое-то время, затем остановилась. Это была не Лилиан. Ей просто померещилось.

В лесу царил полумрак, среди которого возникали забавные вводящие в заблуждение тени.

Как же ей добраться до замка? А если она не сможет, что произойдет с Цицероном?

Их встреча получилась очень странной. Марина даже не бросилась к нему в объятия, даже не сказала, что никогда прежде ни один парень, кроме него, не шел за ней на край света.

Вместо того чтобы проявить нежность, она смотрела на него с презрительной ухмылкой. Ее раздирали противоречивые и тревожные чувства, в голову лезли парадоксальные мысли. То, что Марине казалось унизительным, Анхела считала естественным, и обе спорили в ее голове в своеобразном внутреннем диалоге.

«Тебе следовало поцеловать Цицерона и сказать, что он очень отважен», — корила себя Марина.

«Так лучше. Это ведь он сам решил так сделать, потому что ему это нравится», — поправила ее Анхела.

«Как ты можешь быть такой высокомерной?» — спросила ее в ответ Марина.

«Я предпочитаю быть такой, какая есть, а всякие охи и ахи — это признак слабости и глупости», — заявил внутренний голос Анхелы.

«И чего ты добьешься, скрывая свои порывы и обманывая его?» — задала ей трудный вопрос Марина, помня, как подавила желание броситься в объятия Цицерона и поцеловать его.

«Я его не обманываю, я его ценю, считаю интересным и поступаю так, чтобы и он научился ценить себя. Если не ценишь себя, никто тебя не станет ценить. Бросаться без оглядки в объятия парня — это глупость. Он подумает, что тебя легко добиться!»

«Вот это действительно глупость», — проворчала Марина.

«Вовсе не глупость, ты поступаешь так, как свойственно мне».

Это точно. Марина чувствовала себя пленницей в теле и в душе Анхелы.

«Однако дела у нас идут не так хорошо. А я-то думала, что у тебя дела всегда идут хорошо».

«Я так и говорю».

«Разве это не правда?»

«Как сказать. Если веришь тому, что говоришь, это становится правдой».

«Хочешь сказать, что все меняется?»

«Я хочу сказать, что сегодня Повелитель тьмы был покорен моей красотой и юностью, а мое присутствие вызвало невиданный переполох при его дворе».

«И создало кромешный Ад, — возразила разъяренная Марина. — Ты сделала несчастными кучу девушек, которые жили здесь».

«Вот видишь? Ты то краснеешь, то злишься и все искажаешь. Сегодня у меня был славный день, и если дела у девушек пошли плохо, то виновата в этом ты, а не я».

Марина промолчала. Вдруг Анхела права? Вдруг ее отношение к жизни — не лучший вариант решения ее проблем? Возможно, поэтому дела у нее всегда шли скверно. Ей придется научиться смотреть на мир другими глазами или, иначе говоря, заглянуть в свою душу.

— Лилиан! — позвала она еще раз, не сомневаясь, что фея находится где-то рядом.

Послышался хруст веток, и Марина направилась в ту сторону.

Певучий смех увлекал ее в самую чащу.

— Сюда! — откликались озорные голоса.

Марина шла вперед и пыталась разбудить волшебных существ, дремавших под деревьями, но тщетно.

— Пожалуйста, пожалуйста, просыпайтесь, мне надо попасть в замок!

Но те метались во сне и не переставали храпеть. Их совершенно не волновало то, что она спешила.

— Будь осторожна, ты чуть не наступила на меня! — крикнула сердитая змея.

— Извини. Как пройти к замку? — тут же спросила ее Марина.

Но змея уже исчезла.

Веселые голоса и звуки музыки привели ее к опушке. Там при свете голубой луны плясали феи в обществе придворных, которые играли на флейтах и настраивали скрипки. Они были неутомимы и были готовы плясать под эту небесную музыку и веселиться до окончания праздника урожая нынешнего лета.

«Наконец-то», — сказала Марина про себя и направилась к ним не без чувства зависти.

Они счастливы и безмятежны, не думая о том, что сулит им день завтрашний, послезавтрашний и любой другой. У них не было дней рождения, они не сдавали экзамены, не полоскали рот и не заправляли постели. Возможно, в следующем перевоплощении она станет настоящей феей, но сейчас она была Мариной — или Анхелой — и искала дорогу, ведущую к замку.

— Пожалуйста, я очень спешу, мне надо попасть в замок. Вы не скажете, как туда пройти?

Потревоженные феи повернулись к ней.

— Мы танцуем!

— Может, ты слепая?

— Дело в том, что я заблудилась…

— Иди в этом направлении, — посоветовала одна.

— Нет, иди туда, — посоветовала другая.

— Нет, иди вон туда, — посоветовала третья.

Марина повернулась, собираясь уходить.

Феи смеялись над ней. Они обманывали ее, ибо радовались тому, что она заблудилась. Они были жестоки и коварны. Лучше всего поискать дорогу самой.

Марина продолжила путь в том направлении, откуда все сильнее шел запах гардений.

В каждом ясене, в каждом дубе, в каждом углу этого чудесного леса дремали пресыщенные волшебные существа, отдыхали изможденные придворные, которые не снизошли до того, чтобы выслушать ее.

Три раза Марине показалось, будто она заметила фею Лилиан. Вслед за ней она углублялась в чащу леса. Шелест листьев ввел девушку в заблуждение, образ феи отражался в ручьях, которые она пересекала, но всякий раз, едва она пыталась схватить Лилиан, ее руки рассекали воздух. Это был мираж, отражение перепутавшихся веток или перекрученных стволов деревьев, которые напоминали ей силуэт Фиалковой феи.

Вскоре Марина поняла, что найти тропу будет совсем нелегко, ибо все заросло травой. Уже не слышались веселые трели щеглов, не чувствовался терпкий аромат цветов.

Лес вокруг нее помрачнел. Корни каштанов выступали крутыми холмами, преграждавшими ей путь. Их стволы извивались и раздваивались, образуя фантасмагорические фигуры, и скрывали от нее свет звезд.

Марина споткнулась, упала и поцарапала руки.

Ее охватило отчаяние. Она сделала ошибку, углубившись в лес. Леса всегда вводили в заблуждение и хранили собственные опасные тайны. Но когда Марине захотелось вернуться к опушке, она обнаружила, что не знает, в каком направлении идти. Она совсем заблудилась.

Марина крикнула, но ничто и никто ей не ответил. Она растянулась на земле и обхватила голову руками. Это просто безумие! Как же ей выбраться отсюда? Как же ей добраться до замка? Как спасти бедного Цицерона?

— Добрый вечер. Тебе помочь, бедная девочка?

Человечек в зеленом сделал перед ней изящный наклон. В его больших глазах светились доброта и озорство.

— Кок! — с облегчением воскликнула Марина.

Она узнала любезного лепрекона, который спас ее от итальянских мафиозо.

Вежливый маленький волшебник снял шляпу перед Мариной, на его лице сияла улыбка, от которой ей стало спокойно на душе.

— Похоже, ты встревожена.

— Я ищу Лилиан, свою Фиалковую фею. Точнее говоря, я ищу дорогу к замку.

— Понятно, ни феи, ни дороги ты здесь не найдешь.

— Где же я их найду?

— Одно заключено в другом.

— Как это?

— Твоя фея находится в замке.

— А как же попасть в этот замок?

Кок надел шляпу и протянул ей руку, приглашая пойти вместе с ним:

— Идем.

Дорога оказалась столь короткой, что заняла считаные мгновения.

Марина, держась за руку лепрекона, пролетела сквозь листву и опустилась на старинные каменные плиты оружейной площади замка. Она потерла глаза от удивления и поблагодарила своего спасителя.

— Большое спасибо, а теперь… будь так любезен, проводи меня до зала с колодцем, который находится среди темниц, и дай мне веревку…

Кок достал часы и указал на них.

— Через два крона[12] мне надобно быть одновременно в двух местах, короче говоря, я не смогу проводить тебя, но я тебе все объясню. Войдешь через Северную башню, спустишься по первым двумстам семидесяти двум ступеням, свернешь направо, пойдешь по первому коридору слева и по четвертому справа. Там находится колодец, — сказав это, лепрекон исчез, оставив позади себя веревку.

Марина не стала терять времени. Она взяла веревку, бросилась к Северной башне, спустилась по двумстам семидесяти двум ступеням, перепрыгивая сразу через четыре из них, и свернула в первый коридор слева.

С того момента как Марина перепутала правую сторону с левой, она поняла, что снова сбилась с пути. Она шарахалась то в одну, то в другую сторону, слыша, как крысы бегают по ее ногам, неслась по мрачному туннелю, не помня ни одного из ориентиров, которые ей сообщил лепрекон.

Марина сворачивала то в одну, то в другую сторону, пока не поняла, что безнадежно заблудилась.

Она навечно останется пленницей темницы, превратится в отвратительное чудовище с прозрачной и влажной кожей, которое будет ползать по клоакам и сражаться с крысами за падаль. Марину станут звать Чудовищем темниц, а матери начнут пугать детей одним упоминанием ее имени.

Больше всего Марину удручала мысль, что Цицерон не захочет целоваться с ней, если она превратится в столь отвратительную тварь, как Чудовище темниц. Но не в этом дело. Он отвергнет ее не по этой причине. Цицерон не полюбил ее совсем из-за другого.

«Цицерон», — она снова с отчаянием вздохнула.

Марина не переставала думать о нем, о его поцелуях, ласках и словах любви. Она также думала о новом Цицероне, более хитром, храбром, творческом и оригинальном, каким никогда не станет здоровенный Патрик. Тут и говорить было не о чем!

Досадно, что Цицерон еще не привык к ее новому облику. Он был слишком поражен ее красотой и элегантностью.

Марина заметила, что Цицерон смущается и держится от нее подальше. Девушки замечают такие вещи. Но все это глупости, ведь у Цицерона остались считаные минуты! Он долго не продержится!

И в это мгновение Марина заметила, что часть ее сознания призывает ее бежать. Однако Анхела снова взяла в свои руки бразды правления ее телом.

«Постой. Куда ты?»

«Я ухожу отсюда! Здесь нечем дышать!»

«А что станет с Цицероном?»

«Цицерон будет жить припеваючи, окруженный компьютерами и девушками. Он будет играть целую вечность».

Марина была поражена тем, что говорила.

«Ты же не бросишь его в беде…»

«Не я его бросаю, он сам остается».

«Это… это предательство!»

«Нет, нет, это закон жизни. Речь идет о том, кто выживет: он или я. Если я хоть немного задержусь здесь, то мне конец».

Марина мысленно возражала своему второму «я», борясь с той частью себя, которая воплощала Анхелу, которая как раз в это мгновение вела себя как существо, лишенное чести.

«Цицерон остался один и без защиты, на нем моя одежда, за ним гонится мастиф. Он надеется, что я ему сброшу веревку».

Анхела привела ее в ужас:

«Цицерон решил стать героем. Надо вспомнить его добрым словом — этот парень пожертвовал собой ради меня».

Марина не могла поверить тому, что слышала.

«Ты ведь говоришь это не всерьез… Ты не можешь быть столь циничной...»

Ответ Анхелы не оставил никаких сомнений:

«Почему? Он не первый. Парни с радостью жертвуют собой ради меня».

И тут Марина убедилась, что главная разница между нею и сестрой заключается не в росте, не в цвете глаз, не в симпатиях. Анхеле ничего не стоило оставить Цицерона без веревки, а Марина не могла пойти на такое.

В этом и была главная разница. Существенная разница. Королева обычно оставляет трупы после себя, но их погребают, потому что они издают запах. Анхела оказалась столь хитрой, что ей удалось обмануть даже ее. Ничто не давалось даром!

Анхела продолжала свою оправдательную речь:

«К тому же, что он может мне предложить? Цицерон — чокнутый, в нем нет никакого шика. С ним я бы ничего не добилась, и, по правде говоря, он слишком привязался ко мне».

Марина возмутилась и заглушила голос Анхелы, топнув ногой:

«Я больше не хочу тебя слушать!»

И не обращая внимания на возражения сестры, Марина продолжала углубляться в грязные темницы, как вдруг лай собаки насторожил ее.

«Сюда», — произнесла она про себя.

И действительно, колодец оказался именно здесь, но рядом стояли два гвардейца и охраняли его.

Марина тут же приняла решение. С немыслимой яростью она подняла свой меч и бросилась на них.

— Убирайтесь отсюда!

Солдаты открыли глаза, увидели меч и тут же вскрикнули от страха. Марине не пришлось повторять свой приказ. Солдаты повернулись и бросились бежать. Даже Марина удивилась тому, сколь быстро она действовала. Меч произвел впечатление, но она нет. В мече заключен какой-то тайный смысл?

Марина не стала раздумывать над этим. Она энергично сдвинула каменную плиту и, завязав один конец веревки узлом у себя на поясе, другой сбросила вниз и ухватилась за толстые железные кольца.

— Цицерон! — крикнула она. — Веревка!

«Может, уже слишком поздно», — подумала Марина, теряя надежду.

— Цицерон! Я здесь! — снова крикнула она.

Тут Марина почувствовала, как веревка натянулась столь резко, что она чуть не потеряла равновесие.

— Я нашел ее! Держи!

Это был голос Цицерона, он взбирался по веревке.

Хватит ли у нее сил? Сможет ли она удержать веревку?

Настали трудные мгновения. Веревка врезалась в тело Марины, а руки, вцепившиеся в кольца, стали неметь и болеть.

Когда она подумала, что больше не выдержит ни секунды, Марина увидела, как появилась голова, затем руки, затем одним рывком из колодца выскочила остальная часть тела Цицерона. Он спрыгнул на землю.

Цицерон поднял голову и у него загорелись глаза, но это мгновение было столь коротким, что Марина не успела ничего предпринять, не успела броситься в его объятия и поцеловать его. Что-то остановило ее: конечно, это Анхела! И мимолетный порыв улетучился, как облако, рассеянное ветром. Так обидно, так банально!

— С тобой все в порядке? Мастиф не догнал тебя? — с тревогой спросила Марина.

Ей хотелось подойти к нему, обнять, но у нее окоченели руки и отказали ноги. Что, черт подери, с ней происходит?

— Я цел и невредим, — ответил Цицерон, совсем выбившись из сил. — Но мне нужно отдохнуть, — и он, отрывисто дыша, бросился на землю.

Марина не подошла к нему, не взяла его за руку и не вытерла пот с его лба. Она боролась сама с собой и ужаснулась от того, что не может делать то, что ей хочется. Когда она заговорила, ее голос звучал надменно.

— Нам надо как-то выбираться отсюда. Ты придумал, как это сделать? Финвана не сможет нам помочь, он сидит в темнице. Посмотрим, придет ли тебе что-нибудь в голову сейчас, когда ты стал героем!

Марине следовало бы дать оплеуху за то, что она ведет себя столь противно. Почему она это сказала?

Цицерон встал. Его лицо порозовело, но он смотрел на нее как-то странно.

— Все изменилось. Финвана на свободе.

— Вот как? — удивилась Марина.

Ну, конечно! Жизнь ведь не стояла на месте, пока она находилась в Аду!

— И он показал всем, что Луси ему не безразлична.

От одного упоминания Луси у Марины внутри все перевернулось, и она пришла в ярость. Это была ярость именно Марины.

— Луси? Эта свиноматка?

Цицерона это не огорчило. Наоборот, такая ее реакция привела его в восторг, и он подлил масла в огонь:

— Мне показалось, он без ума от нее.

Марина нахмурилась:

— Ты говоришь о Луси? Финвана влюбился в Луси? Что он нашел в этой грудастой зануде?

— Нам надо спасти ее от этого сумасшедшего, — уточнил Цицерон.

Марина не поверила в то, что он это сказал. Что-то в этом ей не нравилось.

— Нет уж, спасибо! И не думай, что я стану помогать этой жалкой и мерзкой предательнице!

Это говорила она, Марина, она это чувствовала, она горячилась.

— Ладно, Луси тебе не нравится, но не можем же мы бросить ее здесь, — заявил Цицерон и встал.

Однако Марину нелегко было убедить.

— Это она предала меня! Это она обманула меня, заставив поверить, будто она на моей стороне, а потом сбросила в колодец!

— Вот как? — произнес Цицерон, храня бесстрастное выражение лица. — Она попросит у тебя прощения!

Марина чувствовала, что краснеет. Она ему больше не нравится? Он уже не готов дать кому-нибудь по морде, защищая ее?

Ее смертельно обидела холодность Цицерона и его неожиданный интерес к Луси. Но тут Марина взяла себя в руки и подумала, как бы поступила Анхела: она бы не стала нападать с открытым забралом, а избрала бы контрнаступление.

— Но ты ведь понимаешь, я не смогу уйти отсюда без Патрика…

Марина оказалась права. Если бы не нашлось живого Патрика, ее обвинили бы в убийстве или похищении. Ирландская полиция, должно быть, уже разузнала все ее приметы.

Цицерон побледнел, помолчал немного, затем тоже перешел в наступление:

— Мне жаль, но Патрик добровольно ушел вместе с Оонаг. Видно, она ему дороже. Более того, я бы сказал, что королева без ума от него.

Неужели Марина действительно слышит эти слова? Цицерон как бы мимоходом оскорблял Патрика!

«Это ревность, ревность в чистом виде», — заявила про себя Марина. А это означало, что хитрость Анхелы дает желаемый результат.

— А что нам мешает разыскать их? — спросила она, беря меч.

Чтобы не остаться безоружным, Цицерон взял пику, брошенную гвардейцем, и они оба двинулись в путь. Однако между ними пролегло расстояние, измерявшееся многими световыми годами.

Цицерон

Это была не она. Не «его Анхела». Иногда ему казалось, что это все же она, но она так изменилась, что Цицерон не узнавал ее. Эта особа была высокомерна и всезнающа, властна и холодна, у нее не было ни одного из недостатков или достоинств непредсказуемой псевдоблондинки, которые сводили его с ума.

В некоторых случаях, что бывало очень редко, у нее неожиданно вырывался вздох, розовели щеки и искрились глаза. Например, когда говорили о Луси и задевали Марину. Тогда в ней проявлялся дух «его» Анхелы. Но она тут же принимала вид греческой статуи и снова смотрела на него свысока, даже с некоторым сожалением. Будто стояла выше добра и зла и была непогрешима.

Цицерон ошибся, считая, что эта девушка любуется своей внешностью лишь под воздействием преходящих чар. Он видел, что Марина влюблена в себя, зачарована собственными прелестями, точно Нарцисс. Он явно ошибся в ней. Разумнее всего было бы покинуть холм как можно быстрее и забыть о ней. С Луси все ясно. Где выход? Луси ему была крайне необходима. Если бы не она, то его бы судили и бросили бы в тюрьму, а ему совсем не хотелось тянуть лямку в ирландской тюрьме.

— А что потом? — пришло ему в голову задать риторический вопрос.

— Что «потом»?

— Как мы выйдем отсюда после того, как спасем Луси и Патрика? Нам все равно понадобится помощь Антавианы.

— В этом не будет необходимости, — высокомерно ответила ему Анхела.

— Вот как, сеньора всезнайка?

Анхела остановилась.

— Я знаю, как выйти отсюда, хотя мне недостает некоторых деталей. Мне об этом рассказали девочки из Царства тьмы. До рассвета нам следует найти заколдованный вяз и воспользоваться мгновением, когда открывают двери и выпускают ночных волшебных существ.

Цицерон запоминал сказанное.

— Я знаю, как добраться до этого вяза. Я проделал этот путь вместе с Луси и Антавианой.

Анхела ничего не сказала. Она стояла и слушала. В тишине мира фейри было отчетливо слышно, как зовут на помощь Патрик и Луси, преследуемые их королевскими величествами.

— Быстрее! — приказала Анхела. — Ты пойдешь налево, я направо. Так мы сократим путь.

И к удивлению Цицерона, бросилась в противоположную сторону.

— Ты идешь налево! — Цицерон громко предостерег ее.

Анхела резко затормозила, поскользнулась и упала.

— Вот черт! — простонала она.

Пока она лежала на земле и хныкала от злости, Цицерон узнал в ней прежнюю «его дорогую Анхелу».

— А что, если нам пойти вместе? — спросил он.

И Анхела, уже более робко и покорно, приняла его предложение.

Марина

Ей надоело, очень надоело притворяться, обманывать, подражать сестре. К черту Анхелу, к черту достоинство, сдержанность, элегантность и все прочие глупости. Цицерон уже не смотрел на нее с восхищением, у него пропало желание целовать ее. Ни одного нежного жеста, ни малейшего проявления страсти.

Когда она превратилась в свою сестру Анхелу, Цицерон отдалился от нее. Хитрости Анхелы, рассчитанные на то, чтобы пустить пыль в глаза парням, никак не действовали на Цицерона. Хотя не было никаких сомнений, что он считает ее красавицей.

Они миновали оружейный двор, порог западной двери в стене, пересекли подъемный мост и вышли к возделанным полям, окружавшим крепостные стены.

Оба шли молча, с опущенными головами. Марина была уверена, что Цицерон избегает ее. С каждым шагом она чувствовала, что он все больше отдаляется от нее, становится более недоступным. Как только они найдут Луси и Патрика, исчезнет и эта мимолетная близость, которая возникла в тот вечер, когда пели сверчки. Благоприятный случай будет упущен навечно.

Она знала, что такие случаи бывают раз в жизни. Марина не могла упустить этого, не имела права на это.

— В действительности меня зовут Мариной, — неожиданно призналась она. — Анхела приходится мне старшей сестрой.

Цицерон застыл на месте.

— Я знаю.

Марина хотела спросить, откуда он это знает, однако, раз она начала говорить, придется ей во всем сознаться.

— Извини, я знаю, что Анхела красивее, но мне досталось второе имя, первое уже было занято.

— Нет, нет, — поправил ее Цицерон. — Имя Марина звучит очаровательно. Оно мне напоминает море и…

Марина вздохнула с облегчением. Цицерон хорошо воспринял ее слова. Поэтому она продолжала оправдываться:

— Я не такая, как выгляжу. В действительности я совсем другая.

Цицерон не отрывал от нее глаз, но ничего не сказал. Ей пришлось продолжить свой монолог:

— Во мне нет ничего особенного. Если бы ты знал меня, то есть Марину, то уверена, ты даже не обратил бы на меня внимания.

— Почему?

— Потому что я неприметна. Никто никогда не обращает внимания на то, что я существую, за исключением тех случаев, когда меня надо наказать, провалить на экзамене или сказать, что я кого-то подвела.

Цицерон сглотнул, Марина сморщила нос.

— Извини, я знаю, что сейчас я, наверное, сказала не то, и ты, должно быть, думаешь, как избавиться от меня и всего этого, однако мне надоело быть той, кем я не являюсь, и я не могу делать вид, будто я другая. Ты меня понимаешь?

— Нет, но мне это нравится. Продолжай.

Марина воспрянула духом. Хотя Марина бросала камни в собственный огород, она чувствовала себя великолепно.

— Мне пришлось выдать себя за собственную сестру ради ее спасения. А также ради того, чтобы узнать, каково это быть очаровательной, красивой, совершенной и все такое. Я всегда хотела быть на месте сестры, с самого рождения, — она вздохнула, ибо такие признания давались нелегко. — Тебе надо было видеть ее, Пурпурная фея наложила на нее заклятие.

Цицерон отрицательно покачал головой:

— Не Пурпурная фея наложила заклятие на твою сестру. Это сделала Лилиан.

Марина несколько раз открыла и закрыла рот:

— Что ты сказал?

— Лилиан наслала болезнь на твою сестру, чтобы избавить Анхелу от необходимости явиться сюда и быть рядом с Финваной во время конного выезда.

У Марины лицо залилось краской.

— Почему?

— Потому что она знала, что Оонаг всегда избавляется от спутниц Финваны.

Марина задрожала от негодования. Теперь она все поняла! Теперь ей все стало ясно!

— И Лилиан заставила меня приехать сюда, чтобы потом от меня избавиться?

Цицерону пришлось признать, что дело обстояло именно так: Марина понадобилась для отвода глаз.

— И Пурпурная фея ей помогала?

— Я слышал, что так оно и было.

— Ясно. Теперь понятно. Анхеле никогда не грозила опасность. Какая же я идиотка!

Цицерон покачал головой:

— Я так не думаю.

— Я во всем доверяла Лилиан, а она оказалась прожженной лгуньей.

Цицерон стал ее оправдывать:

— Ты должна верить Лилиан. Ведь именно она впутала тебя во все это.

— И почему же Лилиан так поступила? Что плохого я ей сделала? Почему она решила принести меня в жертву?

— Потому что она любит твою сестру.

— Это несправедливо!

— Думаю, что сейчас она думает так же. Как только мы выберемся отсюда, если это нам удастся, больше опасаться будет нечего.

Это было легче сказать, чем сделать. Предательство всегда ранит.

Оба шли молча, удаляясь от стен и углубляясь в засеянные капустой и другими овощами поля.

Вдруг крики Патрика и Луси нарушили тишину летней ночи. Марина и Цицерон стали зрителями спектакля, постыдного и недостойного изысканного двора.

Патрик и Луси, чудовищные, безоружные и окопавшиеся за телегой с сеном, оборонялись, бросая кочаны капусты и огурцы в их королевские величества.

Оонаг и Финвана хотели приблизиться к ним, но после каждой попытки их отбрасывали назад съедобные снаряды, от которых пачкались королевские одежды и лица.

Крестьяне радовались этой стычке, хлопали в ладоши, подбадривая то одних, то других, будто это постыдное зрелище являло собой героическое сражение или честный турнир.

Солдаты, забыв про неожиданно грянувший государственный переворот, заключали пари, побросав оружие на землю и держа в руках кувшины с вином. От порядка не осталось и следа, за ночь все приказы изгладились из памяти, и королевство могло превратиться в заманчивый хаос.

— Немедленно прекратите! — крикнула Марина, подняла меч и направилась к их величествам.

— Остановитесь! — Цицерон пригрозил сражающимся пикой.

Однако ни те, ни другие не вняли их мирным предложениям. Оба лишь удостоились пары метких попаданий огурцами.

Марина и Цицерон благоразумно отошли подальше от поля боя и стали наблюдать за воюющими сторонами.

— Какой ужас! Что делает Луси с головой лошади? — воскликнула Марина.

Цицерон показал на Патрика:

— А Патрик стал поросенком…

— А Оонаг облысела!

Они расхохотались, и Марина почувствовала дыхание Цицерона на своей щеке. Они стояли очень близко друг от друга, и Марина поняла, что ее миг настал. Либо сейчас, либо никогда. Миг, который может тут же улетучиться.

Марина его не упустила и, долго не думая, подняла голову, обняла Цицерона за шею и приблизила свои уста к его губам.

Она застигла его врасплох. Она почувствовала, что Цицерон отвечает ей без радости, но он не отстранился от нее.

— Ты мне нравишься, — призналась она.

Цицерон немного расстроил ее:

— Раньше ты мне больше нравилась!

Марина не поняла его:

— Так я красивее.

Цицерон не согласился с ней:

— Мне так не кажется. Ты гораздо красивее.

Марина была поражена. Впервые ее признали красивее Анхелы.

— Хрю-хрю, — захрюкал Патрик, вышел из-за телеги и побежал к ним.

— Иааааааа! — заржала Луси, скача к ним.

Марина и Цицерон одновременно подняли руки, собираясь защищаться, но в этом не было необходимости. В то же мгновение Финвана и Оонаг от изнеможения свалились на землю.

Марина потерла глаза:

— Что случилось?

— Они мертвы? — спросил Цицерон.

— Спят, они всего лишь спят, — произнес чей-то низкий приятный голос, прозвучавший среди росших у ручья ив. Сказавший эти слова, похлопав в ладоши, обратил зевак в бегство и велел им разойтись по домам.

— Дианкехт, это вы? — спросила Марина. — Вы вернули себе волшебные силы?

Марина оказалась права.

Гофмейстер подошел к Финване и Оонаг, открыл им веки, взял их окоченевшие руки в свои, проверил пульс и глубину сна.

— Оба целый день не пробудятся от глубокого сна, а мы тем временем подумаем, как сделать так, чтобы они образумились. Королевская чета устроила своим придворным жалкий спектакль. Если оба не исправятся, боюсь, что королевство Туата де Дананн превратится в еще одну республику.

— Это было бы демократичнее, — заметила Марина.

— Но я потерял бы свою должность гофмейстера, — возразил Дианкехт.

— Как сказать, вы могли бы выставить себя кандидатом на пост премьер-министра, — сказал Цицерон.

— Или президента, — добавила Марина.

Дианкехт какое-то время обдумывал соблазнительное предложение, затем захлопал в ладоши:

— Спасибо за ваши предложения. Лучше я и впредь буду заниматься решением придворных дел, а вы ступайте по лесной тропе, дойдете до вяза и вернетесь в свою республику. Однако до этого мне придется кое-что сделать.

Дианкехт ловко взмахнул рукой и легко коснулся волосатой головы Луси. На ее плечах тут же возникла прежняя голова, что, по мнению Марины, не означало, будто ее внешность улучшилась.

Дианкехт проделал то же с Патриком, после чего тот начал озабоченно щупать подбородок, губы, затем облегченно вздохнул.

— Теперь все в порядке, можете уходить.

Однако Марина думала иначе.

— Нам нельзя уходить, еще остались нерешенные вопросы.

— Какие?

— Во-первых, я здесь пировала. Короче, я объелась на банкете и поправилась…

— Ты избавлена от лишнего веса. Что еще?

— Лилиан. Я хочу видеть ее.

Дианкехт откашлялся:

— Ей очень стыдно, очень.

— Пусть она сама мне это скажет!

Дианкехт прошептал:

— Лилиан, иди…

Понурив голову, явилась Лилиан. Она стала красивой девушкой с благоухающей кожей и фиалковыми глазами.

Глаза феи наполнились слезами, она склонилась перед Мариной и прошептала:

— Прости! Прости меня…

Марина стала понимать капризную, непостоянную и жестокую природу фей. Она молчала от досады.

— Скажи, что ты не таишь злобу против меня, — молила Фиалковая фея.

Марина упрекнула ее:

— Ты меня обманула!

Фея казалась расстроенной.

— Я очень сожалею об этом, моя малышка. Ты, наверное, очень страдала, но все уже позади. Пурпурная фея согласилась отпустить Патрика. Он ей перестал нравиться.

Сердитая Марина скрестила руки на груди.

— Патрик мне безразличен, зато ты нет.

— Ты для меня тоже не безразлична…

— Ты ведь знала, что я угожу в Царство тьмы, навсегда останусь там пленницей, возможно, умру…

Лилиан вытерла слезу, катившуюся по ее щеке.

— Я тебя не знала, а потом тут же раскаялась. Скажи, что ты прощаешь меня, скажи, что ты любишь меня немножко. Я тебе дам все, что ты попросишь. Чего ты хочешь?

Марина подняла указательный палец:

— Я хочу одного, только одного.

— Только попроси, я тебе сделаю самый дорогой подарок. Ты можешь стать еще совершеннее, чем сейчас, еще красивее, я могу наслать на тебя чары, чтобы ты стала соперницей своей сестры Анхелы и…

— Нет! — отчаянно вскрикнула Марина.

— Чего ты хочешь? Скажи мне, чего ты хочешь?

Марина широко улыбнулась, глядя на Цицерона.

— Я хочу быть Мариной!

— Мариной?

— Да.

— Ты серьезно говоришь?

— Я хочу быть сама собой.

— Правда?

Ошеломленная фея Лилиан сделала едва заметное движение своей палочкой.

— Ты станешь Мариной почти без постороннего вмешательства. Я в своей жизни не знала натуру более сильную, чем ты, — сказав это, фея взмахнула палочкой, и преображение состоялось.

Марина почувствовала, как ее тело, охваченное судорогами, начало вибрировать, как ее ноги уменьшились, стал меняться цвет кожи… Наконец она упала на землю от изнеможения, чувствуя, что обрела новые размеры и что одежда пажа висит на ней как на вешалке…

Как замечательно, что она избавилась от мысленного контроля, который осуществляла над ее действиями невыносимая природа Анхелы!

Марина улыбнулась сквозь слезы. Это было самое счастливое мгновение в ее жизни. Она родилась заново, но на этот раз сама выбрала, кем хочет быть.

— Это я! — воскликнула она взволнованным голосом, трогая свое настоящее тело и медленно поднимаясь на ноги.

Удивленный Патрик сказал ей что-то по-английски, и, хотя Марина ничего не поняла, она не испытала к ирландцу ни малейшего влечения. Она знала, что тот выдал очередную глупость.

— Какой ужас, — прошептала Луси. — Ну и вид у тебя! Думаю, ты сделала ошибку.

— Ты мне больше нравишься, когда ржешь, — откровенно уколола ее Марина.

Марину не волновало, что она лишилась ангельски светлых волос, небесной голубизны глаз, загорелой кожи. Ей больше нравилось быть собой, совершать ошибки, путать правую руку с левой, быть лишенной лоска и в страстном порыве целовать Цицерона.

Она подняла руки и повернулась вокруг себя:

— Это я, Марина.

— Это снова ты, — заметил восторженный Цицерон, касаясь ее лица.

— Так я тебе нравлюсь? — спросила она без малейшего кокетства, лишь ради того, чтобы услышать из его уст, что она не зря снова стала Мариной.

— Страшно, ты мне страшно нравишься! Это настоящая ты… — признался Цицерон.

И он страстно, неистово поцеловал Марину, вложив в это действо все пять чувств.

Оба слились в страстном поцелуе и не разомкнули бы объятия вечно, если бы не Лилиан, напомнившая, что им пора отправиться в лес.

— Не мешкайте, — поторопила она обоих. — Вам следует покинуть это место до наступления сумерек!

Едва успела дверь вяза закрыться за четырьмя молодыми людьми, как Луси вспомнила кое-что.

— А где Антавиана?

Марина и Цицерон

Четверо молодых людей шли, облаченные в смешные одежды, без гроша в кармане, умирая от голода и жажды, с натертыми от долгого пути ногами, находясь на грани полного упадка сил и умирая от усталости и истощения.

По чистой случайности первым жилищем, в дверь которого они постучались, оказался дом миссис Хиггинс.

Когда миссис Хиггинс, или тот, кто скрывался под ее обликом, открыла дверь, никого не удивило, что у хозяйки дома светлые волосы, голубые глаза, симпатичная внешность, загорелая кожа и модельный размер. Вернувшимся было все равно.

— Марина! О боже, какой у тебя вид! Входите, входите, — воскликнула мнимая миссис Хиггинс, приглашая всех в дом.

Даже Патрик не удостоил ее взгляда.

Четверо молодых людей ринулись на кухню, приступом взяли холодильник и чулан, набросились на холодные сандвичи с арахисовой пастой, куски бекона и очень жирное масло. Они пили чай прямо из чайника и, когда начали соображать как люди, а не голодные звери, обратили внимание на странную хозяйку, которая пригласила их в дом.

— Анхела!

— Анхела!

— Стало быть, ты Анхела?

— Да что ты, это ты, должно быть, Анхела!

Настоящая, реальная Анхела, выставляя напоказ свою доброту и такт, благоразумно осталась на втором плане, предложив им насытиться и напиться, какое-то время не беспокоя их.

— Вот вы и наелись. Меня радует, что вам лучше. Ваши силы скоро восстановятся, — приветствовала она их, разыгрывая роль радушной хозяйки.

И ни единого слова о том, как жалко Марина выглядит, почему она проголодалась и устала. Ни единого вопроса о том, что она испытала, о ее приключениях. Анхеле все это было безразлично.

— А теперь, когда вы пришли в себя, я расскажу, что со мной произошло. Мне пришлось совершить настоящую одиссею, чтобы попасть сюда. Сеньора Хиггинс не могла этому поверить!

Миссис Хиггинс, улыбающаяся и милая, присоединилась к торжеству.

— Ох, как же обворожительна наша малышка Анхела, какую храбрость она проявила, спасаясь от воров, которые намеревались стащить ее сумочку! Анхела одна разгромила целую шайку наркоторговцев!

Анхела, с неописуемым изяществом подавая им чай и пирожные, рассказала невероятную историю об аэропортах и мафиози, которых она обезвредила за какой-то час.

— …И, наконец, Тони Комино, главарь мафии Палермо, оставил мне эту фантастическую открытку на тот случай, если он мне когда-нибудь понадобится… — скромно закончила она и показала им изящную открытку алого цвета, на которой слова «Тони Комино» казались крупными и агрессивными.

Поскольку ни у одного из четверых молодых людей не было столь красивой открытки из королевства Туата Де Дананн, их историю можно было считать плодом воображения.

— Ах! Как же я могла забыть! У меня сохранились фотографии! Я их уже показывала миссис Хиггинс.

— Incredible! — воскликнула совершенно покоренная ирландка, указывая на ноутбук Анхелы.

Действительно, на мгновенных снимках на мониторе красовалась Анхела в самых необычных позах, было заметно, что она с ангельской улыбкой краем глаза посматривает на камеру, заведомо зная, что все эти фотографии составят настоящий репортаж.

— Вот здесь меня задержали, здесь меня допрашивают, здесь я убегаю по крыше, а здесь я врываюсь в туалет аэропорта. А это мафиози, делящие товар. Это Тони Комино бежит вместе со мной из плена. Здесь я приставила пистолет Тони к голове, а это полицейский, пришедший мне на помощь…

Марина чувствовала, как у нее кружится голова. Она не могла понять, кто и как фотографировал Анхелу, однако графические доказательства ее захватывающего приключения были налицо.

— Как видите, добраться сюда было совсем нелегко. Но мне это удалось. Мне так хотелось приехать! Огромное спасибо, что оказали мне гостеприимство!

Марина была поражена. Анхеле удалось переключить внимание на кражу своей сумки, ловко состряпать невероятное приключение, в котором участвовали воры и полицейские, а в конце она поблагодарила их за то, будто они оказали ей гостеприимство. Какая наглость!

Анхела стала героиней. Анхела сыграла главную роль.

Анхела как всегда дала волю своим эгоистичным фантазиям и одним махом отодвинула в сторону сестру и ее друзей.

Разве не они вернулись из заколдованной страны фей? Разве не они вместе пережили волшебство одной летней ночи, которую никогда не забудут? Разве не она, Марина, стала жертвой интриг Оонаг и разве не ее сбросили в Ад, разве не ей удалось выбраться из Царства тьмы? Разве не Цицерона сделали пленником?

Кто на свой страх и риск спустился в Ад? Кто обманул слепого мастифа и совершил отчаянный побег через колодец? И разве не Марина, ее самоотверженная маленькая сестричка, выдала себя за Анхелу, чтобы спасти ее?

Почему? Почему Анхела не спросила, что с ними было? Почему она не проявила к ним ни капли интереса?

«Чтобы забыть об их существовании, — догадливо заключила Марина. — Тех, о ком не говорят, не существует».

Это было так похоже на ее сестру! Вполне в духе своего скрытного и хитрого характера, Анхела отодвинула всех в сторону и оставила в дураках.

Уже во второй раз после страшного эпизода с веревкой Марина видела сестру насквозь и размышляла трезво.

Патрик так много не думал. К тому же ему было все равно, о чем говорила или что только что сказала Анхела. Он обнял ее за талию и посмотрел на нее теми же глазами жертвенного агнца, какими глядел на Марину и Оонаг, произнес какую-то непонятную длиннющую и озорную фразу на английском языке, а затем поцеловал ее.

Луси, чуткая, как всегда, заметила:

— Теперь я понимаю! В отличие от тебя Анхела классная и шикарная, ты лишь подражаешь ей!

Марина не собиралась падать духом. Не обращая внимания на сестру, она взяла забытый на столе мобильный телефон, который тут же некстати зазвонил.

— Ах, это ты? — ей ответил голос матери. — Я только хотела поговорить с Анхелой и спросить, все ли у нее хорошо.

Анхела взяла телефон и ответила с очаровательной любезностью:

— Привет, мама! Все просто замечательно! Миссис Хиггинс — само очарование, Марина хороша собой, как никогда прежде, а эта комната — просто чудо. Ни о чем не беспокойся, мы отлично проводим время!

Марина пожала плечами и стала оправдываться перед Цицероном.

— Я так не считаю! Миссис Хиггинс — хитрюга, моя комната — дерьмо, а в этой стране так холодно, что шелушится кожа. Но ты мне нравишься, — без колебаний добавила она и осмелилась поцеловать Цицерона, хотя Анхела стала бы ждать, когда парень сам возьмет инициативу в свои руки.

В разговор вступила Луси с удвоенной от жирного масла и бекона энергией:

— Постойте! Если хотите, чтобы я дала показания в пользу Цицерона, вам придется пойти на мои условия!

И она начала перечислять на пальцах:

— Вы оба не должны целоваться в моем присутствии, вы должны ходить по обе стороны от меня, вы найдете мне парня, а до того каждый вечер будете играть вместе со мной в интернет-кафе.

Цицерон отказался от таких условий:

— Я больше не играю. Мою игру осквернили, а Раэйн — часть моей прошлой жизни. Раэйна больше нет.

Луси побледнела:

— Как ты сказал? Раэйн?

— Да, Раэйн.

От страха у Луси пересохло в горле, и она заговорила глухим голосом:

— Разве ты не Тана?

Цицерон от удивления покачал головой.

У Луси глаза чуть не вылезли из орбит.

— Ты — Раэйн, который постоянно обманывал меня? Ты послал меня на смерть во время набега на дракона Трамбла?

— Это ты два раза покушалась на мою жизнь. Тебе это чуть не удалось, когда я переплывал ров.

Луси не стала отпираться. Она совсем растерялась:

— Я думала, что ты — Тана!

— Ты хочешь сказать, что Тана — парень? — выпалил Цицерон голосом, который очаровывал своей чистотой и категоричностью.

— Ясное дело! А ты как думал? — выпалила Луси, вскакивая на ноги.

— Этого не может быть… это невозможно.

— Вот как? Я столько времени проболтала с ним по «Мессенджеру». Он мне говорил, что прилетит в Дублин, будет учиться в той же школе, что и мы.

Цицерон качал головой, не веря своим ушам:

— Этого быть не может! Тана не парень!

Луси развела руками:

— Может! Я без ума от него и тут же отправляюсь его искать!

— И как ты его узнаешь?

— Я знаю, что у него черные волосы, а его имя тоже начинается на «Ц». Я перепутала его с тобой. Извини, ты не в моем вкусе!

Луси исчезла, точно дуновение ветра, а удрученный Цицерон упал на стул и огляделся вокруг.

Анхела и Патрик тоже загадочно исчезли. Он остался наедине с Мариной.

А если Марина тоже мираж?

Цицерон ущипнул ее.

— Ай-ай-ай!

— Думаю, ты настоящая.

— Думаешь! Смотри, какой синяк ты мне сделал!

Цицерона привел в восторг детский жест, каким Марина показала на руку и потрогала то место, где он ущипнул ее.

Цицерон взял ее за подбородок и смотрел ей прямо в лицо.

— Дай мне рассмотреть тебя: у тебя каштановые волосы, глаза цвета меда и… А это? — спросил он, показывая на меч, который Марина все еще крепко держала в руке.

— Меч.

— Знаю, но теперь, когда я смотрю…

Марина внимательно взглянула на меч, но не обнаружила в нем ничего примечательного.

— Он красив и рубит без промаха.

— Не может быть, не может быть, не может быть! — твердил Цицерон, показывая на меч.

— Что — не может быть?

— Ты прихватила с собой меч Нуада Серебряная Рука!

Марина высоко подняла меч. Это был великолепный клинок, однако имя его владельца ей ничего не говорило.

— И что это значит?

Цицерон почесал в затылке.

— Это меч одного короля, одного бога, он составляет одно из четырех сокровищ Туата. Он принадлежал Повелителю тьмы.

Марина молчала, и Цицерон продолжил:

— К счастью, никто не знает, что мы его похитили.

Марина вспомнила, как переглянулись гвардейцы, стоявшие на страже у колодца.

— А если бы узнали? — спросила она, лишь бы не молчать.

— Тогда уж точно они послали бы за тобой все свои армии и все полчища волшебных существ, чтобы вернуть эту ценность.

Марина вздрогнула и выронила меч.

— А если я верну его?

— Ради этого нам пришлось бы вернуться назад.

Марина опустила голову:

— Я так и думала, что добром это не кончится.

— Нет, все кончится хорошо.

— Нет, и не пытайся успокоить меня. Я всегда во что-то впутываюсь, всегда делаю не то, всегда все порчу, всегда…

Чтобы успокоить Марину, Цицерон поцеловал ее.

Лилиан

Лилиан качалась на листочке белой ивы. Среди дремучих лесов Уиклоу, где близ вершины горы Таллагт берет исток река Слейни, лето, робко петляя, уходило среди старых, покрытых мхом вязов.

Солнце и свет, устав выполнять свои обязанности, удалялись в волшебные покои, чтобы уступить дорогу холоду и дождю, которые снова пропитают воспоминания, скроют их под плесенью и инеем.

Фея Лилиан с тревогой ждала встречи. Среди веток древнего дуба выглянул луч солнца, пополз по ножкам феи и обласкал ее слух, шепнув по секрету, что Дианкехт, стройный гофмейстер королевства, скачет к ней и находится в полумиле отсюда.

Лилиан тут же стала приводить себя в порядок, увлажняя лоб каплями инея и с помощью цветочного сока придавая своим бледным щекам розовый цвет. Она должна быть воздушной, беззаботной и молодой.

— Он скачет, он уже здесь! — громко известила белка, забравшаяся на макушку дуба.

Взволнованная, Лилиан встала и, готовясь встретить Дианкехта, разгладила складки платья и вытряхнула остатки травы из своих волос.

Когда она издали заметила великолепного, скачущего на черном коне придворного, у нее заблестели глаза. Фея не могла скрыть своей любви к нему.

Дианкехт натянул поводья скакуна и одним уверенным прыжком оказался на земле.

Лилиан затаила дыхание, однако, увидев его широкую искреннюю улыбку, догадалась, что все прошло удачно.

— Получилось, — сообщил ей Дианкехт.

Лилиан прижала руки к груди.

— Оба отведали любовного напитка?

— Отведали.

— Они смотрели друг другу в глаза?

— Смотрели очень долго!

— Стало быть, они влюбились друг в друга?

— Страстно влюбились!

— Их любовь продлится долго?

— Вечно!

Лилиан бежала и бежала, углубляясь в лес и петляя, как сумасшедшая.

Наконец-то ей ничто не грозит, наконец-то ее малышка может спать спокойно!

Фея подняла опавшие листья, которыми прикрыла девочку, и с восторгом уставилась на спящую.

Да, там лежала ее девочка. На ее лице играла радостная улыбка, большой палец она засунула в свой ангельский ротик, а левой рукой теребила прядь волос, скручивая ее в локон.

— Моя девочка, — вздохнула Лилиан, горя желанием расцеловать и обрадовать ее, но побоялась разбудить. — Моя прекрасная Антавиана.

Похищенная девочка снова была рядом с ней.

Дианкехт, молча наблюдавший за Лилиан, нежно погладил тыльную сторону ее руки.

— Ты много страдала!

— Больше, чем ты думаешь!

Дианкехт улыбнулся и поцеловал хорошенькую фею.

— Теперь это осталось позади. Пикси больше не похитят твою девочку. А если они попытаются это сделать, им не поздоровится.

Лилиан почувствовала, как возрадовалось ее сердце.

— Финвана тоже не посмеет увести ее.

Дианкехт согласился с ней:

— И королева Оонаг не посмеет.

Лилиан обняла его. Он был так хорош, так уверен в себе, а теперь, когда Финвана будет всецело поглощен своей новой любовью и у него почти не останется времени править королевством под холмами, Дианкехт станет самой влиятельной особой при дворе Туата де Дананн.

Вдруг лесную тишину нарушил громкий стук копыт и дерзкий смех, который мог разбудить малышку.

— Стойте, прекрасная Оонаг! Куда это вы хотите сбежать?

— Попробуйте догнать меня, плут!

Финвана соскочил со своего скакуна, но круглое брюхо сыграло с ним злую шутку, и он свалился ничком на землю.

Оонаг нежно рассмеялась:

— Мой королевский колобок, катись, катись ко мне!

Финвана довольно взвизгнул:

— Моя лысая королева! Я вижу, как вы сверкаете среди зарослей.

Финвана и Оонаг заигрывали друг с другом, как два безрассудных подростка.

— Вы меня видите, но вам меня не поймать!

— А это мы еще посмотрим, подождите и вы узнаете, на что я способен, когда вы окажетесь в моих объятиях!

И на фоне горизонта, четко различимого среди зеленых лугов, влюбленные — пузатый король и лысая королева — вернули покой волшебным лесам.

Лилиан вздохнула, глядя на спящую малышку, и склонила голову на грудь статного гофмейстера.

КОНЕЦ

Примечания

1

Ирландская рыбачья лодка из ивняка, обтянутая кожей.

2

Праздник костров, отмечается в начале мая по старому стилю.

3

Девочка (итал.).

4

Самайн — праздник древних кельтов (1 ноября), во время которого отмечается начало зимы.

5

Домашняя работа (англ.).

6

Что вы делаете? (Англ. и франц.)

7

Клаустрофобия — боязнь замкнутого, ограниченного пространства.

8

Пуки — в ирландской мифологии оборотни с козлиными рогами и копытами, способные превращаться в осла, летучую мышь, орла. Ради шутки похищают людей.

9

Стихотв. пер. с исп. В. А. Максимовой.

10

То есть в мире волшебных существ. (Ред.)

11

Гардэ (франц.) — объявление о нападении на королеву соперника. В наше время такое объявление считается необязательным (Прим. пер.)

12

Крон — единица времени, равная одному миллиону лет.

Content

Майте Карранса
«Избранница»

Часть первая

Туата Де Дананн

Оонаг

Марина

Туата Де Дананн

Марина

Цицерон

Марина

Лилиан

Марина

Цицерон

Часть вторая

Антавиана

Марина

Цицерон

Луси

Антавиана

Цицерон

Марина

Цицерон

Марина

Луси

Марина

Луси

Цицерон

Марина

Луси

Финвана

Антавиана

Цицерон

Лилиан

Марина

Цицерон

Марина

Марина и Цицерон

Лилиан

Примечания