Рик Риордан

«Кроваво-красная текила»

Хейли Майклу Риордану,

добро пожаловать и с хорошим началом

Благодарности

Огромная благодарность Глену Бейтсу из агентства ITS, Сэнди Пересу из департамента полиции Сан-Антонио и капралу Маккалли из департамента шерифа округа Бехар за проницательность и способность проникать в суть проблемы, Шелли Зингер за советы, компании средней школы Президио-Хилл за поддержку. Эрике Лакетт за советы, касающиеся сложностей испанского языка, Джине Маккоби и Кейт Мисиак за помощь в подготовке к печати окончательного варианта романа, Джиму Глазингу за его истории, Лин Белайл за поддержку и особенно Беки Риордан, без которой эта книга не была бы написана.

Глава 01

— Кто? — спросил человек, занимавший мою новую квартиру.

— Трес Наварр, — ответил я.

И снова прижал договор о найме к сетке на двери, чтобы он его рассмотрел. Температура на крыльце крошечной квартирки в пристройке была не меньше тридцати восьми градусов. Работавший внутри кондиционер выталкивал сквозь сетчатую дверь влажный воздух, который оседал и испарялся у меня на лице, но почему-то от этого становилось только жарче.

Мужчина, который засел в моей квартире, взглянул на бумагу, потом, прищурившись, принялся изучать меня, как будто я представлял собой причудливое произведение современного искусства. Сквозь металлическую сетку он казался еще уродливее, чем, наверное, был на самом деле, — приземистый, лет сорока, с короткой стрижкой, при этом создавалось впечатление, что все черты его лица как будто специально столпились в самом центре. Он вышел к двери в одних толстых спортивных штанах из полиэстера, какие обычно носят учителя физкультуры.

«Изъясняйся как можно проще», — подумал я про себя.

— Я снял квартиру с четырнадцатого июля. Вам следовало ее к этому времени освободить. Сегодня двадцать четвертое.

На лице учителя физкультуры не отразилось даже тени раскаяния. Он оглянулся через плечо на телевизор, по которому транслировали матч по бейсболу, и снова посмотрел на меня, на сей раз слегка раздраженно.

— Слушай, придурок, — сказал он. — Я говорил Гэри, что мне нужна пара недель. Бумаги по моему переводу еще не пришли, понял? Так что, наверное, ты сможешь перебраться сюда в августе.

Мы уставились друг на друга. На пекане, который рос рядом с крыльцом, несколько тысяч цикад выбрали как раз этот момент, чтобы завести свои металлические рулады. Я оглянулся на водителя такси, ждавшего меня у тротуара и со счастливым видом читавшего программу телепередач, в то время как счетчик продолжал честно работать, снова посмотрел на учителя физкультуры и улыбнулся — дружелюбно и дипломатично.

— Ладно, — проговорил я, — вот что я тебе скажу. Завтра утром из Калифорнии приедет фургон с моими вещами. Это значит, что ты должен освободить квартиру сегодня. Поскольку ты уже и так прожил здесь за мой счет больше недели, думаю, я могу дать тебе еще примерно час. Сейчас я достану чемоданы из такси, а, когда вернусь, ты откроешь мне дверь и пойдешь собирать свое барахло.

Он совершил невозможное — сумел прищуриться так, что его маленькие глазки стали еще меньше.

— Какого хрена…

Повернувшись к нему спиной, я направился к такси. С собой в самолет я взял совсем мало багажа: два чемодана с одеждой и книгами и переноску с Робертом Джонсоном. Я забрал свои вещи, попросил водителя подождать, а сам снова зашагал по скрипевшим у меня под ногами орехам, осыпавшимся с пекана, по дорожке к крыльцу. Роберт Джонсон помалкивал, видимо, еще не пришел в себя после полета, потрясшего его до глубины души.

Должен сказать, что и на второй взгляд мое новое жилье не показалось мне привлекательнее, чем когда я увидел его в первый раз. Как почти все спящие великаны на улице Куин-Энн, девяностый номер был двухэтажным, с древней крышей из зеленой черепицы, облезлой белой краской, сквозь которую виднелось дерево, сеткой от насекомых на входной двери и провисшим под тяжестью бугенвиллей крыльцом. Правая сторона дома, там, где выступало совсем маленькое крыльцо хозяина этой собственности, съехала с фундамента вниз и назад, как будто перенесла апоплексический удар.

Учитель физкультуры открыл мне дверь. Точнее, он стоял на пороге и улыбался, держа в руке бейсбольную биту.

— Я же сказал в августе, задница, — заявил он.

Я поставил свои вещи и клетку с Робертом Джонсоном на верхнюю ступеньку. Физкультурник улыбался так, будто ему рассказали неприличный анекдот. Один из его передних зубов был двухцветным.

— Ты не пробовал пользоваться зубочисткой? — поинтересовался я.

У него на лбу появилось две новые морщины.

— Чего?..

— Не важно, — ответил я. — У тебя есть упаковочные коробки, или ты предпочитаешь складывать вещи в большие мешки? Мне кажется, ты из тех, кто просто обожает большие мешки.

— Да пошел ты!

Я улыбнулся и поднялся по ступенькам.

Крыльцо было слишком узким для того, чтобы хорошенько замахнуться битой, но он попытался изо всех сил ткнуть меня ее концом в грудь. Я шагнул в сторону, остановился рядом с ним и схватил его за запястье.

Если правильно надавить, можно использовать точку «нэй-гуань»,[1] находящуюся как раз над лучезапястным суставом, вместо обычных действий по реанимации для стимуляции работы сердца. Одна из причин, по которой китайские бабульки носят в волосах длинные шпильки, заключается в том, чтобы иметь возможность нажать на точку «нэй-гуань», если вдруг у кого-то из членов семьи случится сердечный приступ. Если же приложить немного силы, в нервных окончаниях возникают весьма неприятные ощущения.

Лицо учителя физкультуры покраснело, и мелкие черты от потрясения расползлись в разные стороны. Бита с грохотом покатилась по ступенькам, мой враг сложился пополам, изо всех сил сжимая одной рукой другую, а я тем временем вошел в дверь.

В гостиной продолжал работать телевизор — потрепанный комик из «Субботнего вечера в прямом эфире» с жадностью поглощал светлое пиво в окружении пяти или шести болельщиков. Больше ничего в комнате не было, если не считать матраса и кучи одежды в углу, да ободранного кресла. На кухонном столе высилась гора грязной посуды и картонок из заведений быстрого питания. Пахло чем-то средним между жареным мясом и прокисшим грязным бельем.

— Ты сотворил тут настоящие чудеса, — сказал я. — Теперь мне понятно, почему…

Когда я обернулся, оказалось, что учитель физкультуры стоит у меня за спиной, и его кулак находится в нескольких дюймах от моего лица.

Я уступил ему дорогу и одной рукой надавил на запястье, а другой врезал по локтю и согнул сустав под неестественным углом. Я не сомневался ни секунды, что не сломал его, но совершенно точно знал, что моему противнику очень больно. Он повалился на кухонный пол, я же отправился взглянуть на ванную комнату, где обнаружил все необходимое для жизни с удобствами: зубную щетку, одно полотенце и свежий номер «Пентхауса» на бачке туалета.

Мне потребовалось пятнадцать минут, чтобы найти рулон мешков для мусора и засунуть в них вещи учителя физкультуры.

— Ты сломал мне руку, — сообщил он, продолжая сидеть на полу с плотно зажмуренными глазами.

Я выдернул из розетки шнур телевизора и выставил его на улицу.

— Некоторым людям нравится использовать лед, когда у них возникают подобные проблемы с суставами, — сказал я ему и вынес наружу кресло. — Лично я считаю, что будет лучше, если ты приложишь грелку. Погрей руку некоторое время и через два дня ничего не будешь чувствовать.

Кажется, он сказал, что подаст на меня в суд, и, вообще, много чего говорил, но я его не слушал. Я устал, день был жарким, и я начал вспоминать, почему столько лет старался держаться как можно дальше от Сан-Антонио.

Учитель физкультуры еще не пришел в себя, и все у него болело, так что он не особенно сопротивлялся, когда я затолкал его в такси вместе с большей частью вещей и заплатил водителю, чтобы тот отвез его в какой-нибудь мотель. Оставив телевизор и кресло во дворе, я занес внутрь свои вещи и закрыл за собой дверь.

Роберт Джонсон осторожно выбрался из перевозки, когда я ее открыл — черная шерсть загнулась в противоположную сторону на одном боку, желтые глаза напоминали два блюдца, а первые шаги на твердой земле после полета в воздухе получились не слишком уверенными. Кроме того, его слегка бросало из стороны в сторону. Я хорошо его понимал.

Он понюхал ковер и посмотрел на меня с величайшим презрением.

— Фр-р-р, — сказал Роберт Джонсон.

— Добро пожаловать домой, — ответил я.

Глава 02

— Я собирался выгнать его в ближайшие дни, — пробормотал Гэри Хейлс.

Моего нового домовладельца, похоже, не слишком беспокоила разборка, которую я устроил с бывшим жильцом. Гэри Хейлса вообще мало что интересовало. Судя по всему, его при рождении раскрасили анемичными акварельными красками — одинаково мягкие и текучие глаза, голос и рот, кожа линялого голубого цвета, гармонировавшего с рубашкой гуаябера. Я решил, что, если он попадет под сильный дождь, он просто растворится, и от него ничего не останется.

Гэри смотрел на наш подписанный договор, словно пытался что-то вспомнить, потом решил прочитать его еще раз, при этом шевелил губами и водил по строчкам концом черной ручки. На подписи он остановился и нахмурился.

— Джексон?

— Официально, — сказал я ему. — А так — Трес, это «третий» по-испански. Обычно меня все так называют. Если только ты не моя мать и не злишься на меня, потому что тогда я становлюсь Джексоном.

Гэри уставился на меня.

— Иногда Джексон превращается в задницу, — добавил я.

Бледные глаза Гэри начали медленно стекленеть. Я решил, что, скорее всего, потерял аудиторию в его лице после слова «официально», но он меня удивил.

— Джексон Наварр, — медленно проговорил он. — Как тот шериф, которого убили?

Я вынул договор из руки Гэри и сложил его.

— Угу, как тот шериф, — сказал я.

И тут зазвонила стена. Глаза Гэри равнодушно поплыли в сторону источника звука. Я стоял и ждал объяснений.

— Она меня измордовала, требуя телефонный номер, — сообщил он, как будто напоминал самому себе о том, что с ним произошло. — Я ей сказал, что переведу его на вас.

Он прошаркал по комнате и вытащил встроенную гладильную доску из стены гостиной. В алькове за ней находился старый дисковый телефон.

Я снял трубку после четвертого гудка и сказал:

— Мама, ты продолжаешь меня удивлять.

Она громко вздохнула, довольная моим замечанием.

— Я всего лишь бывшая подружка одного парня из «Саутвестерн Белл», милый. Итак, когда ты собираешься меня навестить?

Я задумался. После трудного дня и переживаний перспектива встречи с ней меня совсем не привлекала. С другой стороны, мне требовалось средство передвижения.

— Может быть, сегодня вечером. Я хочу одолжить у тебя «Фольксваген», если он еще жив.

— Он простоял в моем гараже десять лет, — ответила она. — Думаешь, он с радостью выскочит к тебе навстречу? Полагаю, ты навестишь сегодня вечером Лилиан?

В качестве фона к нашему разговору в доме матери послышался стук кия, разбивающего шары. Кто-то засмеялся.

— Мама…

— Ладно, я ничего не спрашивала. Увидимся позже, дорогой.

После того как Гэри, волоча ноги, вернулся в свою часть дома, я взглянул на часы. В Сан-Франциско было три часа. Даже учитывая, что сегодня воскресенье, я вполне мог рассчитывать, что застану Майю Ли в «Терренс и Голдмен».

Однако мне не повезло. Когда ее голосовая почта закончила объяснять, что такое «приемные часы», я продиктовал свой новый номер телефона и ненадолго замолчал, размышляя, что сказать. Я все еще видел лицо Майи, каким оно было в пять утра, когда она высадила меня в аэропорту: она улыбнулась и наградила сестринским поцелуем — рядом с ней стоял вежливый человек, которого я не узнавал. Я повесил трубку.

Я нашел в кладовке уксус и пищевую соду и потратил час, уничтожая в ванной комнате следы пребывания и запах предыдущего постояльца, Роберт Джонсон в это время практиковался в лазанье по пластиковой занавеске.

Перед самым закатом кто-то постучал ко мне в дверь.

— Мама, — проворчал я едва слышно.

Но, выглянув в окно, увидел, что все не так плохо — ко мне заявилась всего лишь пара копов в форме, которые стояли и ждали, прислонившись к своей машине на подъездной дорожке. Я открыл дверь, и моим глазам предстало второе за сегодняшний день самое уродливое в мире лицо.

— Знаешь, — проскрипел его владелец, — мне только что передали заявление некоего Боба Лэнгстона, проживающего в доме номер девяносто по улице Куин-Энн. Парень ведет себя так, будто он важная шишка в Форт-Сэме,[2] не меньше. В заявлении говорится о нападении и нарушении границ частного владения. Лэнгстон утверждает, что какой-то маньяк по имени Наварр пытался убить его с помощью приемов карате. Представляешь?

Я удивился тому, как сильно он изменился: щеки запали и стали похожи на кратеры вулкана, кроме того, он облысел до такого состояния, что ему приходилось зачесывать жирную прядь волос сбоку наверх, чтобы хоть как-то это скрыть. Увеличились в размерах только живот да еще усы. Первый накрывал пряжку от ремня весом примерно в двадцать фунтов, под вторыми прятались почти весь рот и двойной подбородок. Помню, еще ребенком я пытался понять, как он умудряется прикурить и одновременно не поджечь лицо.

— Джей Ривас, — поздоровался я с ним.

Может, он и улыбнулся, усы помешали мне понять, как было на самом деле. Каким-то образом он сумел нащупать рот и засунуть туда сигарету, после чего глубоко затянулся.

— Хочешь знать, что я сказал парням? — спросил Ривас. — Я им сказал: даже мечтать нечего. У меня нет ни одного шанса заманить в наш городок сынишку Джексона Наварра из Сан-Франциско, чтобы он озарил солнечным светом мою бесцветную жизнь. Вот что я им сказал.

— Это было тай-чи-чуан, Джей, а не карате. Чистая защита.

— Какого хрена, малыш, — проворчал он, положив руку на дверной косяк. — Ты чудом не превратил руку мужика в «кимчи».[3] Назови мне хотя бы одну причину, по которой мне не следует предоставить тебе бесплатное жилье у нас в участке.

Я рассказал ему про Гэри Хейлса и свой договор на аренду квартиры и сообщил, какой негостеприимный прием оказал мне мистер Лэнгстон. На Риваса мое повествование не произвело ни малейшего впечатления.

Впрочем, справедливости ради следует заметить, что, когда речь заходила о моей семье, произвести на него впечатление было не просто. Он работал с моим отцом в конце семидесятых во время совместного расследования, которое не слишком удачно закончилось. Мой отец высказал свои претензии друзьям из полицейского управления Сан-Антонио, и вот двадцать лет спустя детектив Ривас занимается мелкими драками.

— Ты удивительно быстро явился сюда, Джей, — сказал я. — Мне следует гордиться или тебя всегда отправляют заниматься такими тривиальными делами?

Ривас выдул дым сквозь усы, и его двойные подбородки обрели великолепный оттенок малинового цвета, совсем как у жабы.

— Может, зайдем в дом и обсудим все там? — спокойно предложил он.

Он махнул рукой, чтобы я открыл дверь с сеткой, но я его не послушался.

— На улице жарко, кондиционер работает неважно, я не хочу, чтобы внутрь попал горячий воздух, — ответил я.

Мы целых две минуты буравили друг друга взглядами, и Ривас меня удивил. Он начал спускаться назад по ступенькам, засунул в рот сигарету и пожал плечами.

— Ладно, малыш, — заявил он. — Надеюсь, ты понял намек.

— Какой намек?

Вот тут я уже не сомневался, что он улыбнулся, потому что сигарета слегка приподнялась в густых зарослях усов.

— Если еще куда-нибудь ввяжешься, можешь не сомневаться, что я постараюсь подобрать тебе очень симпатичных сокамерников.

— Какой ты славный человек, Джей.

— К чертовой матери.

Он швырнул сигарету на коврик с надписью «Благословение этому дому», принадлежавший Бобу Лэнгстону, и с самодовольным видом направился к парням, которые его ждали. Я проследил за тем, как их машина умчалась по Куин-Энн, и вернулся к себе.

Окинув взглядом свое новое жилище, я отметил вспучившуюся лепнину на потолке и серую краску, которая начала облезать со стен, и посмотрел на Роберта Джонсона. Он сидел в открытом чемодане и пялился на меня с обиженным видом. Тонкий намек. Я набрал номера телефона Лилиан с нетерпением человека, мечтающего о глотке воды после стакана мескаля.[4]

Но оно того стоило.

— Трес? — спросила она и разорвала на клочки последние десять лет моей жизни, точно они превратились в папиросную бумагу.

— Угу, — ответил я. — Я переехал на новую квартиру. Более или менее.

— Что-то голос у тебя не слишком счастливый, — немного поколебавшись, заметила она.

— Ерунда. Я расскажу тебе историю про мой переезд чуть позже.

— Буду с нетерпением ждать.

Мы минуту молчали, как бывает, когда ты сжимаешь в руке телефонную трубку и пытаешься чистым усилием воли идти дальше.

— Я люблю тебя, — сказала Лилиан. — Или ты считаешь, что я слишком тороплюсь?

Я проглотил комок, застрявший в горле.

— Как насчет девяти? Мне нужно вызволить из гаража матери мой «Фольксваген».

Лилиан рассмеялась:

— «Оранжевое Чудище» все еще бегает?

— Для него будет лучше, если оно не станет кочевряжиться. У меня сегодня вечером намечено фантастическое свидание.

— Можешь не сомневаться.

Мы повесили трубки, и я посмотрел на Роберта Джонсона, который продолжал сидеть в моем чемодане.

У меня возникло ощущение, будто я вернулся в 1985 год. Мне снова девятнадцать, мой отец жив, а я все еще люблю девушку, на которой решил жениться, когда учился в старших классах средней школы. Мы едем на скорости семьдесят миль в час по I-35 на старом «Фольксвагене», хотя его предел шестьдесят пять, запивая паршивую текилу еще более паршивой содовой «Биг Ред»[5] — шампанское подростков под названием «Большая красная текила».

Я снова переоделся и вызвал такси, пытаясь вспомнить вкус той содовой. Теперь я уже сомневался, что смог бы пить такое и улыбаться, но был готов попробовать.

Глава 03

По всему Бродвею от улицы Куин-Энн до дома моей матери выстроились розовые рестораны, в которых подавали тако.[6] Уже не прежние потрепанные заведения семейного бизнеса, которые я помнил еще с тех времен, когда учился в школе, — эти имели все необходимые лицензии и гордо выставляли напоказ яркие неоновые вывески и розовых фламинго, нарисованных на стенах. У меня сложилось впечатление, что они там торчат через каждые полмили.

Достопримечательности, украшавшие центр Аламо-Хайтс, исчезли, семейство Монтанио продало «Пятьдесят на пятьдесят», любимый бар моего отца, куда он частенько захаживал пропустить стаканчик. Закусочная, принадлежавшая Стиллам, уступила свое место «Тексако». В общем, большинство заведений, носивших имена людей, которых я знал, поглотили безликие государственные сети. Витрины других были заколочены досками, равнодушные объявления «Сдается внаем» истрепались и выгорели до такого состояния, что прочитать их не представлялось возможным.

Впрочем, город все еще мог похвастаться тысячей оттенков зеленого цвета. Повсюду около старых домов толпились древние и еще живые дубы, акации и техасский лавр. Такой роскошный, густой цвет можно увидеть в некоторых городах после сильного дождя.

Солнце уже село, но температура воздуха так и не опустилась ниже тридцати пяти градусов, когда такси свернуло на Вандивер. Здешние места не знают мягких вечерних красок, характерных для Сан-Франциско, тут нет окутанных тенями холмов и тумана, который, точно ретушью, обрисовывает пейзажи для туристов, собравшихся на мосту «Золотые ворота». Свет в Сан-Антонио выполняет свое прямое назначение, и все, чего он касается, приобретает четкие очертания, особенно яркие в горячем воздухе. Солнце не спускает с города глаз до самого последнего мгновения и смотрит так, будто хочет сказать: «Завтра я надеру тебе задницу».

Вандивер-стрит совсем не изменилась. Разбрызгиватели воды вырисовывали круги на огромных лужайках, и похожие на призраков пенсионеры бесцельно таращились в картинные окошки белых домов, построенных после Второй мировой войны. Единственная разница заключалась в том, что дом моей матери пережил очередную реинкарнацию и, если бы не громадный дуб перед ним, двор с утрамбованной землей, усыпанной желудями, и растущие тут и там кустики земляники, я бы позволил водителю такси проехать мимо.

Впрочем, как только я увидел оштукатуренный дом с оливкового цвета стенами и ярко-красной крышей из глиняной черепицы, у меня возникло почти непреодолимое желание не останавливаться. В прошлый раз он больше напоминал бревенчатую хижину. А еще раньше являл собой псевдотворение в стиле Фрэнка Ллойда Райта.[7] За долгие годы моя мать подружилась с несколькими подрядчиками, которые благодаря ей получали стабильный доход.

— Трес, милый, — сказала она, открыв дверь, и обхватила мое лицо обеими руками, чтобы поцеловать.

Моя мать нисколько не изменилась и в свои пятьдесят шесть выглядела на тридцать. Сегодня она надела свободное гватемальское платье цвета фуксии, украшенное голубой вышивкой, черные волосы завязала на затылке ярким плетением разноцветных лент. Следом за ней из дома выплыл запах ванильных палочек.

— Ты потрясающе выглядишь, мама, — сказал я совершенно искренне.

Она улыбнулась, затащила меня за руку в дом и повела к столу для пула, стоявшему в дальнем конце громадной гостиной.

Ее прежний декор в поздне-богемском стиле уступил место раннему Санта-Фе, но общий принцип остался прежним — «клади все везде». Полки и столы были завалены антикварными ножами, куклами из папье-маше, резными деревянными шкатулками, копиями волков, воющих на копии луны, я даже успел разглядеть неоновый кактус — в общем, все, что привлекает внимание.

За столом для пула сидели мои старые знакомые из средней школы. Я пожал руки Барри Уильямсу и Тому Каванаро. Оба играли со мной в университетской команде. Они находились здесь, потому что моя мать любила развлекать гостей пулом и бесплатным пивом. Потом я кивнул Джессу Мейкару, закончившему университет, когда я поступил на первый курс. Он пришел, потому что у них с моей матерью был роман.

Парни задали обычные вежливые вопросы, я на них ответил, и они вернулись к игре, а мать отвела меня на кухню.

— Джесс красиво стареет, — сказал я ей.

Повернувшись ко мне от холодильника и протягивая бутылку пива «Шайнер Бок», она поджала губы и наградила меня сердитым взглядом.

— Даже не начинай, Джексон, — заявила она.

Когда она меня так называла, именем, полученным от отца и деда, я никогда не мог понять, ругает она всех мужчин клана Наварров или только меня. Возможно, и то и другое.

— Ты мог бы, по крайней мере, дать ему шанс, — заявила она, усаживаясь за стол. — После того как мне пришлось столько лет выносить твоего отца, потом пережить твою учебу в школе, думаю, для разнообразия, я имею право сама решать свою судьбу.

После развода моя мать множество раз сама решала свою судьбу. За пятнадцать лет она прошла путь от чемпиона по выпечке пирогов с пеканом, участвовавшего в состязании по случаю традиционного парада «Техасских рыцарей», до свободного художника, обожавшего огромные полотна, молодых мужчин и «Новый век».[8]

— Расскажи-ка мне про Лилиан, — снова улыбнувшись, велела она.

— Я не знаю, — ответил я.

Возникла вполне ожидаемая пауза, которую мне следовало заполнить признанием собственной вины.

— Тебе же хватило ума вернуться, — попыталась подтолкнуть меня мать.

Она хотела, чтобы я сказал, что женюсь на Лилиан прямо завтра, и все из-за того, что мы с ней два месяца — с тех пор, как она вдруг возникла как гром с ясного неба, — обменивались письмами и телефонными звонками. Моя мать просто мечтала это услышать, но я не собирался ей врать, поэтому сидел и молча пил пиво.

— Я всегда знала. Лилиан такая творческая молодая женщина. Я не сомневалась, что ты рано или поздно вернешься.

— Угу.

— А смерть твоего отца?

Я поднял голову и посмотрел на нее. Ощущение буйной энергии, которая окутывала мою мать, точно сильный аромат духов, полностью исчезло, и я увидел, что она задала свой вопрос совершенно серьезно.

— Ты о чем? — спросил я.

Разумеется, я прекрасно понял, что она имела в виду. Вернулся ли я, чтобы разобраться и с этим тоже, или сумел оставить историю гибели отца в прошлом? Мать смотрела на меня и ждала ответа. Я взглянул на свое пиво. Маленький барашек на этикетке вытаращил на меня глаза.

— Я не знаю, — сказал я. — Мне казалось, что десять лет все изменят.

— Должны были изменить, дорогой.

Я кивнул, не глядя на нее. В соседней комнате кто-то с громким стуком ударил по биллиардному шару. Примерно через минуту мать вздохнула.

— Для вас с Лилиан прошло не так много времени, — сказала она мне. — Но твой отец… тут другое. Оставь это как есть, Трес. Все изменилось.

Пятнадцать минут спустя, после трех серий автомобильных реанимационных мероприятий и моей непристойной ругани, старенький «Фольксваген» чихнул, ожил и резво выкатился с подъездной дорожки. Судя по звуку, мотор находился в жуткой форме, но не хуже, чем десять лет назад, когда я решил, что он не выдержит дороги до Калифорнии. Левая передняя фара по-прежнему не работала. Стаканчик, из которого я пил пиво в 1985 году, так и остался между сиденьем и аварийными тормозами. Я помахал рукой матери, не изменившейся за десять лет.

И поехал к дому Лилиан, тому самому, в котором она жила тем летом, когда я уехал.

— Все изменилось, — повторил я слова матери, немного жалея, что не могу в это поверить.

Глава 04

— Теперь я знаю, что влюблена, — сказала мне Лилиан, сделав глоток из своего стакана.

Идеальная «Маргарита» должна быть со льдом, но не замороженной. Свежевыжатый лайм и никакого миксера. Скорее «Куантро», и ни в коем случае не «Трипл-сек».[9] Не просто текила, а выдержанная «Эррадура Аньехо», сорт, который еще пару лет назад продавали только по ту сторону границы. Все три ингредиента в одинаковом соотношении. Без соли на ободке стакана вполне может называться «Дайкири».

Я сел рядом с Лилиан на диван и сделал глоток из своего стакана. Прошло несколько лет с тех пор, как я стоял за стойкой бара, но «Маргарита» получилась вполне сносной.

— Ну, это, конечно, не «Биг Ред»… — проговорил я с сожалением.

Лилиан наградила меня ослепительной улыбкой, и я заметил у нее несколько новых морщинок вокруг глаз.

— Ну, нельзя получить все сразу.

Если смотреть на ее лицо, возникало ощущение, будто на нем всего в избытке: немного слишком большие глаза, как у кошки, зрачки с таким количеством крошечных коричневых, синих и серых точек, что они казались зелеными, крупный рот, такой изящный нос, что его можно было бы назвать остреньким, в каштановых волосах, которые сейчас доходили до плеч, проглядывали светлые и рыжие пряди, и сказать определенно, какого они цвета, я бы не смог. И еще — веснушки, великое множество, особенно заметные на загорелой коже. Каким-то непостижимым образом все вместе делало ее красавицей.

— Похоже, у тебя выдался трудный день, Трес. Я потрясена, что ты еще держишься на ногах.

— Ничего такого, с чем не справится энчилада[10] и красивая женщина.

— Ты имеешь в виду что-то определенное? — спросила она и взяла меня за руку.

Я задумался.

— Зеленые овощи или курица с соусом моль.

Она шлепнула меня по бедру и обозвала несколькими весьма неприятными именами.

Мы знали, что не имеет никакого смысла пытаться зарезервировать столик в «Ми Тьерра» в субботу вечером. Единственный способ туда попасть — это затесаться в вестибюле в толпу туристов и жителей Сан-Антонио, начать размахивать деньгами и надеяться, что примерно через час вам посчастливится попасть внутрь.

Но оно того стоило. Нас посадили около кондитерской, где каждые несколько минут из печей доставали противни с пахнувшими корицей разноцветными булочками с фруктами и орехами.[11] Рождественские фонарики все еще украшали стены, а парни, игравшие мариачи,[12] соображали примерно так же, как мухи, только были намного толще. Я пригрозил Лилиан, что позову их к нашему столику и попрошу сыграть «Гуантанамеру»,[13] если она не согласится, чтобы я заплатил за обед.

Она рассмеялась.

— Грязный прием. И ты шантажируешь меня, успешную деловую женщину!

Она обещала показать мне завтра свою галерею, маленький выставочный зал, которым владела совместно со своим преподавателем из колледжа Бо Карнау. В основном они продавали туристам произведения мексиканских народных промыслов.

— А что твои собственные творения? — спросил я.

Лилиан бросила на меня мимолетный взгляд, продолжая улыбаться, но уже не слишком радостно. Это была больная тема.

Десять лет назад, когда я уехал, Бо Карнау и Лилиан много говорили о ее перспективах — выставки в Нью-Йорке, музейные экспозиции, и то, что она изменит лицо современного искусства фотографии. Когда мир вновь открыл гений Бо (которым восхищался примерно три месяца в шестидесятых годах), Лилиан, входившая в его команду, тоже получила свою порцию славы. Теперь же, десять лет спустя, оба продавали разные редкие штучки.

— У меня теперь нет столько времени, сколько было в колледже, — сказала она. — Но я скоро займусь своими делами, у меня появилось несколько новых идей.

Я решил не развивать эту тему. После того как громадный официант с впечатляющими усами принял наш заказ, Лилиан сменила тему разговора.

— А ты как? В том смысле, что мне удалось тебя сюда заманить, но ты же безработный. Вряд ли ты сможешь легко устроиться, учитывая, что у тебя нет лицензии детектива.

— Некоторым юридическим фирмам это нравится, — пожав плечами, ответил я. — Неофициальная помощь, если требуется разобраться с каким-то не слишком чистым делом. И никаких бумаг о выплаченных за работу деньгах. У меня есть несколько вариантов. У Майи полно друзей.

В ту самую минуту, когда я произнес имя Майи, я понял, что этого делать не следовало, потому что оно легло на стол между нами, точно тяжелый кирпич. Лилиан слизнула соль с ободка своего стакана, но выражение ее лица нисколько не изменилось.

— Ты всегда можешь получить работу, которая будет заключаться в том, чтобы выселять из квартир несговорчивых жильцов, — заявила она.

— Или помогать вам продавать произведения искусства.

Она криво ухмыльнулась.

— Всякий раз, когда мне приходится зажимать в углу клиента, чтобы он купил какую-нибудь из моих работ, я понимаю, что пришло время навсегда отложить в сторону камеру и кисть.

Официант довольно быстро вернулся с мисочкой масла и корзинкой, по форме напоминающей цилиндр, наполненной самодельными тортильями.[14] К несчастью, Фернандо Асанте подошел к нашему столику вслед за ними.

— Будь я проклят, если это не сын Джека Наварра! — вскричал он.

Прежде чем я успел положить наполовину намазанную маслом тортилью, я обнаружил, что пожимаю ему руку, смотрю в загоревшее дочерна, обветренное лицо и на ряд открывшихся в улыбке и обрамленных в золото зубов. Зачесанные назад волосы Асанте были такими тонкими и так обильно смазаны чем-то жирным, что вполне могли быть нарисованы фломастером.

Я встал и представил Лилиан самому старому члену муниципального совета Сан-Антонио. Как будто она не имела ни малейшего понятия, кто он такой. Как будто кто-то в городе из тех, кто читал раздел бульварных новостей в «Экспресс-ньюз», не знал Фернандо Асанте.

— Разумеется, я помню мисс Кембридж и Праздник фейерверков. И открытие «Центра Трэвиса», на котором присутствовал Дэн Шефф.

Асанте обладал даром запоминать имена, и это, последнее, упало на наш столик, точно еще один кирпич. Лилиан слегка поморщилась, но член совета только улыбнулся. Я улыбнулся ему в ответ. Белый парень, подошедший с Асанте и вставший у него за спиной, терпеливо ждал с тем отстраненным, задумчивым выражением на лице, какое обычно бывает у телохранителей. Этот являл собой прекрасный образчик данного вида: рост примерно шесть футов, вьющиеся черные волосы, ботинки, джинсы, футболка и легкий пиджак, гора мышц и ни малейшего намека на улыбку.

— Советник, не так давно о вас писали в газетах Сан-Франциско.

Он изо всех сил старался напустить на себя скромность.

— Открытие «Центра Трэвиса», миллионы долларов в казну города. Мне звонили друзья из самых разных уголков страны, чтобы рассказать, что они видели репортаж.

— На самом деле в газете напечатали статью про вас и секретаршу в парке Брэкенридж.

Лилиан сделала вид, что она захлебнулась «Маргаритой», чтобы он не заметил, как она захихикала. Улыбка Асанте еще мгновение озаряла его лицо, но почти сразу превратилась в оскал. Мы все замолчали на несколько секунд. Я видел у него такое же выражение в те годы, когда они с моим отцом то и дело вцеплялись друг другу в глотки, и страшно загордился, что теперь тоже его удостоился. Я подумал, что, где бы сейчас ни находился мой отец, он наверняка уже откусил кончик новой сигары и смеется до слез.

Могучий приятель Асанте, думаю, почувствовал, что тональность разговора изменилась, и, обойдя стол, встал сбоку.

— Был бы рад, если бы вы присоединились к нам и пообедали с нами, — предложил я. — Получится что-то вроде двойного свидания.

— Нет, спасибо, Джек, — ответил советник.

Сегодня меня уже во второй раз назвали именем отца, и ощущение было необычным.

— Я слышал, ты навсегда вернулся в город. — Мне показалось, что ему такая перспектива пришлась совсем не по душе. — Думаю, тебе будет не просто найти здесь работу. Возникнут трудности, обращайся ко мне.

— Спасибо.

— Это самое меньшее, что я могу сделать. — Улыбка опытного политика снова засияла на его лице. — Не каждый день шерифа округа Бехар убивают выстрелом из пистолета. Твой отец… не заслужил такой смерти.

Асанте продолжал улыбаться, а я считал золотые коронки у него во рту, пытаясь решить, насколько трудно их сломать.

— Я жалею, что мало сделал для вашей семьи, Джек, но… ты так быстро уехал в Калифорнию. Совсем как заяц: услышал выстрел — и бумс! Ты уже в Калифорнии.

Молодая рыжеволосая женщина в блестящем платье подошла сзади к Асанте и остановилась на почтительном расстоянии. Тот обернулся, увидел ее и кивнул.

— Ладно, — заявил он и похлопал себя по животу. — Время обеда. Повторяю, если тебе что-нибудь понадобится, Джек, дай мне знать. Рад был снова с вами встретиться, мисс Кембридж.

Поклонники Асанте двинулись вслед за ним к соседнему столику. Энчилада, которую мне принесли, наверное, была потрясающей, но я этого не помню.

Около полуночи мы с Лилиан ехали к ее дому в «Фольксвагене», у которого решили поднять крышу. На небо высыпали звезды, и воздух был чистым и теплым, точно недавно выстиранное и выглаженное белье.

— Мне жаль, что так получилось с Асанте, — сказала Лилиан через некоторое время.

— Не стоит переживать, — пожав плечами, ответил я ей. — Так всегда бывает: когда возвращаешься домой, приходится встречаться и с настоящими уродами.

К тому моменту когда мы свернули на ее подъездную дорожку, она уже успела взять меня за руку. Мы сидели и слушали мексиканскую музыку, доносившуюся из соседнего дома. В окнах горел оранжевый свет, где-то открывали банки с пивом, громко разговаривали по-испански, аккордеон Сантьяго Хименеса жалобно наигрывал «Я оставил тебя в Сан-Антонио».

— В любом случае, день сегодня выдался непростой, — сказала Лилиан. — Полагаю, нам понадобится время, чтобы решить, что делать дальше.

Она поднесла мою руку к губам, я же смотрел на нее и вспоминал, как впервые поцеловал в этой машине и как она тогда выглядела. Она была в белом сарафане, волосы подстрижены, как у Дороти Хэмилл.[15] Кажется, нам тогда едва исполнилось шестнадцать.

Я снова ее поцеловал.

— Я десять лет пытался решить, что делать, — сказал я ей. — Дальше будет легче.

Лилиан долго на меня смотрела, но я так и не сумел понять, что означало выражение, появившееся у нее на лице. Она уже почти решила что-то сказать, но только поцеловала меня в ответ. Некоторое время мы не могли произнести ни слова, но, наконец, я сумел взять себя в руки и сказал:

— Роберт Джонсон придет в ярость, если не получит подношение с нашего стола.

— Энчилада на завтрак? — предложила Лилиан.

И мы вошли в дом.

Глава 05

Все, что касалось Лилиан, было мне знакомо, начиная от льняных простыней и заканчивая цитрусовым ароматом волос, когда я, наконец, уснул, зарывшись в них. Меня даже посетила надежда, что она мне приснится — для разнообразия, — как нередко бывало прежде. Но этого не случилось.

Мои сны начинались как последовательность кадров — газетные снимки отца и заголовки в «Экспресс-ньюз», которые с того лета врезались мне в память. Потом вечер в конце весны, точнее, май 1985-го, я стою на переднем крыльце дома моего отца в Олмос-Парк. Потрепанный старый «Понтиак», наверное, 1976 года, с затемненными окнами и без номерных знаков, останавливается у тротуара как раз в тот момент, когда отец с двумя мешками с продуктами подходит по подъездной дорожке к двери. Карл Келли, его заместитель и друг, отстает всего на несколько шагов. По какой-то необъяснимой причине я совершенно точно помню, что держит в руках Карл — в одной упаковку с двенадцатью бутылками «Будвайзера», а в другой арбуз. Я открываю им входную дверь, у меня покраснели глаза, потому что я готовлюсь к финальным экзаменам после первого курса в Техасском университете.

Мой отец тогда был толще, чем когда-либо прежде — почти триста фунтов мышц и жира, втиснутых в огромные джинсы и клетчатую рубашку. С висков из-под коричневой ковбойской шляпы стекали ручейки пота, когда он, зажав в углу рта сигару, с трудом поднимался по ступенькам к двери. Он посмотрел на меня, хитро улыбнулся и начал что-то говорить, видимо, собрался выдать очередную остроту на мой счет. И тут в мешке с продуктами, который отец держал в правой руке, образовалась маленькая дырочка, из которой вырвалась безупречно белая струя молока. У отца тут же сделался озадаченный вид. Второй выстрел, сзади, проделал отверстие спереди в ковбойской шляпе.

Пытаясь достать пистолет, Карл рухнул на землю, чтобы не попасть под обстрел, примерно тогда же, когда мой отец повалился на нее замертво. Отцу оставалось три месяца до пенсии. Арбуз, который упал на тротуар, устроил настоящий фейерверк из алых брызг. Серый «Понтиак» отъехал от тротуара и скрылся из вида.

Когда я проснулся в полном одиночестве в постели Лилиан, в соседнем доме уже не играла народная музыка, в комнате горел стеклянный ночник клюквенного цвета, который окрашивал лунные пятна на деревянном полу в розовые тона. Через открытую дверь спальни я видел, что обнаженная Лилиан, обхватив себя руками, стоит в гостиной и смотрит на одну из своих фотографий, висевших на стене.

У меня сложилось ощущение, что она не слышала меня, когда я ее позвал. Я подошел к ней сзади и обнял за плечи, и она напряглась, но так и не отвела глаз от фотографии.

Это была одна из первых ее работ, сделанных, еще когда Лилиан училась в колледже, — черно-белый фотоколлаж из животных, человеческих лиц, насекомых, зданий, все раскрашенные вручную и превращенные в единую сюрреалистическую картинку. Я помню выходные в декабре, когда Лилиан собирала все воедино для зачетного проекта в конце года. Я сделал все, что мог, чтобы ее отвлечь. Закончилось дело тем, что обрезки фотографий оказались разбросанными по постели и облепили наши джемпера.

— Наивно, — задумчиво проговорила она. — Бо частенько возил меня за город, и мы всю ночь стучали зубами от холода в своих спальных мешках на вершине какого-нибудь богом забытого холма в Бланко ради одного снимка метеоритного дождя, или шли через двадцать акров полей, где паслись разные животные, за границей округа Ювелди, чтобы на рассвете оказаться в идеальной точке и поймать свет, падающий сзади на ветряную мельницу. Он говорил, что каждая фотография требует максимальных усилий. И вот я смотрю на свои старые коллажи, вроде этого, и думаю о том, как легко они у меня получались.

— Может, критики не слишком любят наивность, — предположил я.

Мы стояли и смотрели на коллаж еще минуту.

— У меня такое странное чувство от того, что ты здесь, — сказала Лилиан.

— Я знаю.

Она положила голову мне на грудь, но ее плечи так и не расслабились.

— Что еще тебя беспокоит? — спросил я.

— Все не так просто, — ответила она, поколебавшись.

Я поцеловал ее в ухо.

— Ты попросила меня приехать, и я приехал. Что тут сложного?

Пока Лилиан не повернулась ко мне, я не догадывался, что у нее на глазах слезы.

— Когда ты уехал из Сан-Антонио, Трес, от чего ты убегал?

— Я же тебе рассказал. До конца жизни я был связан с Техасом: женитьба, карьера, в которой никто не сомневался…

Она покачала головой.

— Я о другом. Почему ты уехал именно тогда, сразу после смерти отца?

Я обнял ее, по-прежнему стоя сзади, и притянул к себе, пытаясь затеряться в цитрусовом аромате волос. Но когда я закрыл глаза, прижавшись к щеке Лилиан, я продолжал видеть газетную фотографию отца и подпись под ней, которую знал наизусть: «Шериф Джексон Наварр жестоко застрелен вечером в четверг перед собственным домом в Олмос-Парк. Заместитель шерифа Келли и сын Наварра беспомощно смотрели, как убийца умчался на своем автомобиле». Отец холодно улыбался мне со снимка, как будто эта подпись была только ему понятной шуткой.

— Может быть, дело в том, что, когда я смотрел на город, я видел, как умирал мой отец, — сказал я Лилиан. — Это было… похоже на темное пятно, что ли?

Она кивнула и снова повернулась к фотоколлажу.

— Пятно никуда не делось, Трес. Даже несмотря на то, что прошло столько лет.

Я услышал горечь в ее голосе, что было совсем на нее не похоже, и еще сильнее прижал к себе. Через некоторое время Лилиан повернулась и спряталась у меня на груди.

— Это не должно осложнить нам жизнь сейчас, — сказал я.

— Может, и так, — пробормотала она, но мне не требовалось видеть ее лицо, чтобы понять, что она мне не поверила.

Лилиан не дала мне больше ничего сказать, только поцеловала, потом еще раз, и мы снова оказались на льняных простынях. Я заснул перед самым рассветом, и на сей раз мне ничего не приснилось.

Глава 06

Я вернулся в дом номер девяносто по улице Куин-Энн к девяти утра, чтобы встретить перевозчиков. Роберт Джонсон наградил меня злобным взглядом, когда я вошел в дверь, но решил заключить перемирие, услышав, как я снимаю фольгу с коробки с остатками вчерашнего ужина.

У него особая система, когда дело касается энчилады. Он колотит ее лапой до тех пор, пока тортилья не разворачивается, съедает начинку, и только потом — все остальное. Сыр он припасает на самый конец. Роберт Джонсон предавался этому занятию целый час, который я потратил на упражнения «тайцзи», но тут по подъездной дорожке с грохотом промчался фургон грузоперевозок, перепугал его до смерти, и он забился в шкаф.

Парни в бейсболках и кожаных ремнях для переноски тяжестей пытались понять, как сложить мой футон, чтобы он прошел в дверь, когда зазвонил телефон. Я сдвинул гладильную доску и снял трубку.

— Привет, техасец, — услышал я голос Майи Ли. — Удалось покататься на бычке?

По фоновому шуму я сразу понял, где она находится. Воскресное утро в «Буэна-Виста».

— Нет, но мы с парнями прямо сейчас объезжаем футон, — ответил я. — Должен тебе сказать, упрямая штучка попалась.

— Ну, вы, ковбои, умеете веселиться.

Я представил, что Майя стоит в темно-зеленом вестибюле бара, положив трубку на плечо и придерживая ее подбородком. Она наверняка в деловом костюме: пиджак, юбка, шелковая блузка, всегда в светлых тонах, чтобы подчеркнуть безупречную кожу цвета кофе. Вьющиеся волосы шоколадного оттенка собраны на затылке. Я слышал, как у нее за спиной звякают стаканы с ирландским кофе[16] и стук вагончиков фуникулера, который ни с чем не перепутаешь.

— Слушай, я позвонила тебе просто так, если ты занят… — сказала Майя.

— Все в порядке.

Футон в моей двери, похоже, твердо решил не сдавать своих позиций. Одного из грузчиков он прижал к стене, другой пытался вытащить ногу, застрявшую между двумя досками. Третий только что сообразил, что можно раскрутить болты. Мимо проехал грузовик, развозивший мороженое, и на короткое мгновение битва между людьми и футоном обрела музыкальное сопровождение в виде отвратительной записи «О, какое прекрасное утро».

— Здесь совсем другой мир, Майя, — сказал я.

Она рассмеялась:

— Помнится, я тебе что-то похожее говорила, техасец. Но все будет хорошо, правда? Я о том…

— Все в порядке, — заверил я ее. — Возвращение домой после долгого отсутствия похоже… ну, не знаю…

— Как будто выходишь из состояния амнезии?

— Я скорее представлял это вроде заразной кожной болезни.

— Хм-м-м, мы не выбираем свой дом, Трес. Он просто у нас есть.

Майя это хорошо знала. Если бы у нее забрали «Мерседес», юридическую практику и мансарду на Потреро-Хилл, у Майи все равно осталась бы самая большая драгоценность — фотография лачуги из гипсокартона в провинции Жэцзян.[17] И логика не имела к этому ни малейшего отношения.

— Есть вещи, которые нам не дано выбирать, — сказал я.

— Чистая правда.

Не уверен, что мы оба верили в собственные рассуждения. С другой стороны, я подумал, что это единственно близкое к реальности объяснение того, что между нами произошло.

Майя сообщила мне, что направляется на встречу с клиентом, чьего сына подростка обвинили в том, что он поджег половину Пресидио.[18] Я понимал, что меня ждет длинное и трудное утро, и обещал позвонить через несколько дней.

— Выпей за меня охлажденную клубничную «Маргариту», — сказала она.

— Ты язычница, — заявил я.

К полудню грузчики сумели без серьезных происшествий вытащить все из грузовика и занести в гостиную, и я объяснил им, как выбраться назад, на 410-ю автостраду, проходящую между штатами. Когда они укатили, я выехал на Бродвей и направился в сторону центра города.

Через десять минут я оказался на Коммерс и стал искать место, чтобы припарковаться. К счастью, я близко познакомился с уличным движением в Сан-Франциско, поэтому развернулся в обратную сторону, промчался через три полосы и, даже не вступая в рукопашную, опередил швейцара «Хилтона», занял отличное место на стоянке и отправился пешком на юг, на Ла Виллита.

За последние сто лет там ничего не изменилось. Если не считать того, что здесь стало чище, а арендная плата выше, восстановленные четыре квадратных квартала первоначального поселения не слишком изменились со времен Аламо.[19] Туристы входили и выходили из зданий, построенных из белого известняка. Семья огромных немцев, слишком тепло одетых в такую жару, сидела на солнце за зеленым металлическим столом, выставленным перед одним из кафе. Они старались делать вид, что получают удовольствие от своего отпуска, и, открыв рты, обмахивались меню.

Я шел по узким, выложенным кирпичом улочкам минут двадцать и в конце концов нашел галерею «Ручная работа», крошечное здание, прячущееся в тени громадного дуба, позади часовни Ла Виллита. У меня сложилось впечатление, что в этот час дела у них шли не слишком бойко. Я вошел в дверь как раз в тот момент, когда стеклянное пресс-папье пронеслось мимо меня и ударилось в стену, сбив сразу несколько картин гватемальских крестьян.

— Проклятье! — выругался мужской голос за углом от входа.

В ответ послышались возмущенные крики.

— Лилиан? — громко позвал я.

Я заглянул за угол, опасаясь попасться на пути новых летающих предметов, и увидел Лилиан, которая стояла у маленького письменного стола из дерева, пристроившегося около противоположной стены. Она прижимала кончики пальцев к вискам и метала сердитые взгляды на мужчину, совершенно непохожего на Бо Карнау, каким я его запомнил.

По тем редким моментам, когда Бо снисходил до того, чтобы пожать мне руку, десять лет назад, в моей памяти остался невысокий, плотный брюнет с короткой стрижкой и шрамами от угрей на лице, которое не покидало самодовольное выражение. И всегда черный костюм. Сейчас, когда Бо Карнау приближался к шестидесяти, он стал похож на одного из Семи Гномов — отрастил приличный живот и всклокоченную бороду, поредевшие волосы завязывал в конский хвост. Черный костюм уступил место кричащей шелковой рубашке, высоким сапогам и джинсам. Его лоб был пунцовым от ярости.

— Проклятье! — заорал он. — Ты не можешь!

Лилиан увидела меня, слегка качнула головой, показывая, что ей не грозит никакая опасность, посмотрела на Карнау и раздраженно вздохнула.

— Господи, Бо! Ты рано или поздно кого-нибудь прикончишь во время одной из твоих истерик.

— В задницу истерики, — заявил он. — Ты не сделаешь этого со мной еще раз, Лилиан!

Он сложил на груди руки, фыркнул и тут, казалось, наконец заметил меня. Судя по кислому лицу, моя грубая мужественность не произвела на него никакого впечатления.

— Должно быть, это мистер Чудо, — сказал он.

— Доктор Чудо, — поправил его я. — Доктор философии, Беркли, 1891 год.

— Фу-ты-ну-ты!

Что можно противопоставить высказыванию «фу-ты-ну-ты»? Я посмотрел на Лилиан.

— Бо, не могли бы мы обсудить это позже, пожалуйста, — медленно проговорила она, не поднимая от стола глаз.

Карнау переступил с ноги на ногу, очевидно, пытался придумать какое-нибудь ядовитое замечание, но, в конце концов, решил демонстративно и не говоря ни слова покинуть поле боя. Со скрещенными на груди руками он пронесся мимо меня к входной двери и с грохотом захлопнул ее за собой.

Когда выражение лица Лилиан сказало мне, что она слегка расслабилась, я подошел к столу и стал молча ждать.

— Извини, — сказала она. — Разумеется, это Бо.

— Твое великое вдохновение, — вспомнил я. — Твой самый яростный поклонник. Твой билет в…

Она остановила меня взглядом.

— Все меняется.

— М-м-м. Мой отточенный до совершенства дедуктивный дар подсказывает мне, что Бо слегка тобой недоволен.

Лилиан присела на краешек стола и отмахнулась от моих слов.

— Он так ведет себя по самым разным поводам.

— Не расскажешь, в чем дело?

Она устало улыбнулась:

— Нет. Я пока не стану тебя в это вмешивать. Просто… я решила выйти из дела. Я хочу заниматься только своими проектами, без Бо. Мне надоели туристы, приезжающие со Среднего Запада.

— Давно пора.

Лилиан взяла меня за руку.

— Я поняла, что время пришло, после нашего вчерашнего разговора. Время снова выйти на дорогу — во всех смыслах.

Я подошел ближе. Через несколько минут у Лилиан настолько улучшилось настроение, что она устроила мне экскурсию по галерее.

Она мне рассказала, что они специализируются на «Границах с отвратительным». Главный зал был отдан керамическим статуэткам, посвященным Дню мертвых[20] и сделанным мастерами из Ларедо и Пьедрас-Неграс, — скелеты, играющие на гитарах, занимающиеся любовью, скелеты-матери, кормящие грудью детей, скелеты в колыбелях. Все сценки, густо раскрашенные основными цветами, были отвратительными и одновременно комичными.

— Вот эту я сберегла для тебя, Трес, — сказала Лилиан.

Статуэтка стояла в угловой витрине и изображала мертвеца в машине. Скелет водитель обнимал свою подружку, которая тоже была скелетом. Оба, естественно, улыбались и держали в руках бутылки с текилой, а их ярко-оранжевая машина, подозрительно похожая на мой «Фольксваген», мчалась по дороге.

— Замечательная вещица, — заметил я. — Значит, ты так запомнила наши поездки на машине?

Лилиан, не отвечая мне, немного грустно посмотрела на сценку, но уже в следующее мгновение улыбнулась.

— Возьми ее, — сказала она. — Подарок на новоселье. По крайней мере, эта машина под тобой не сломается.

— Очень смешно, — проворчал я.

Однако не стал спорить, когда Лилиан завернула свой подарок в папиросную бумагу. Может, статуэтка и не сгодится ни для чего полезного, зато наверняка перепугает до смерти Роберта Джонсона, решил я.

Бо вернулся через сорок пять минут и принес салат в коробке. Он больше не изрыгал пламя, а всего лишь тлел, но по-прежнему почти ничего не говорил и только кивнул, когда Лилиан сказала, что сегодня уйдет из галереи пораньше.

Когда ближе к вечеру мы подъехали к дому Лилиан, мы увидели серебристый «БМВ», который промчался по лужайке и остановился боком на подъездной дорожке. Прекрасно сложенный блондин в мятом костюме от «Кристиан Диор» сидел на багажнике и ждал нас.

С тех пор как он закончил среднюю школу, Дэн Шефф прибавил несколько фунтов, но не вызывало сомнений, что это именно он, бывший капитан команды по водному поло «Аламо-Хайтс мьюлз», наследник строительной империи, стоимостью в несколько миллионов долларов, брошенный бывший дружок мисс Лилиан Кембридж. По углу, под которым расположился его галстук, можно было легко сделать вывод, что он слишком радостно провел счастливый час.[21] И явился не затем, чтобы поздравить меня с возвращением в Сан-Антонио.

Глава 07

— Я хочу с тобой поговорить, — сказал он, имея в виду меня.

Дэн произносил слова достаточно внятно, но его слегка клонило вправо. Лилиан первой выбралась из машины и, подойдя к нему, выставила перед собой руки, но я не знал, пыталась она его остановить или удержать, если он начнет падать.

— Я считаю, что имею полное право с ним поговорить, — сообщил Дэн Лилиан.

— Это нечестно, Дэн, — сказала Лилиан.

— Вот тут ты совершенно права.

Она пыталась оттеснить его назад, к «БМВ», но он даже не пошевелился, только посмотрел на нее, и в течение нескольких секунд на его лице гнев боролся с обидой.

— Лилиан… — начал он, протянув к ней руки.

— Нет, Дэн! Я хочу, чтобы ты уехал.

Братья Родригес из соседнего дома сидели на своем крыльце в плавках и майках, пили пиво и, ухмыляясь, наблюдали за нами. Один покрутил пальцем у виска и сказал что-то по-испански, но я не успел понять, что, и другой рассмеялся.

Я дотронулся до плеча Лилиан.

— Если Дэну так хочется, я могу с ним поговорить, — сказал я.

Она оглянулась на меня, и я увидел у нее на лице удивление.

— Трес, нет. Ты не обязан это делать. Дэн, уезжай, прямо сейчас.

Она толкнула его назад, он немного покачнулся, но не упал.

— Я не уеду, пока не скажу то, что собирался.

Мы с Дэном посмотрели на Лилиан.

— Ни одному слову не верю, — сердито заявила она и, наградив нас испепеляющим взглядом, зашагала к дому и захлопнула за собой сетчатую дверь.

Один из братьев Родригес открыл новую банку пива.

— Я хочу кое-что у тебя спросить. — Дэн потер щеку двумя пальцами с кольцами размером с каштан. — Я желаю знать, с чего ты взял, что можешь вернуться в город через десять вонючих лет и вести себя так, будто ты Иисус Христос, сошедший с небес. Ты уехал отсюда, бросил Лилиан, сбежал от всего, что здесь происходило, черт тебя подери, а теперь снова заявился и думаешь, что ничего не изменилось и все осталось по-прежнему. Ты когда-нибудь слышал про сожженные мосты, Наварр?

Шефф уже очень сильно разогнался. И даже почти протрезвел. Он говорил все быстрее и быстрее и становился все злее, то и дело, постукивая одной рукой о другую, словно для того, чтобы подчеркнуть особенно значимые места в своей речи. Его обычно безупречно уложенные волосы растрепались, и одна маленькая прядь упала на лицо супермена.

— Желаешь получить ответ? — спросил я.

— Некоторые из нас остались в городе и не сбежали от тех, кого любят. Мы с Лилиан пол года кое-что создавали, строили наши отношения. Кто дал тебе право явиться черт знает откуда и все растоптать?

Я задумался над ответом и понял, что сказать мне нечего.

— Ты жалок, — заявил Дэн. — Не смог устроить свою жизнь там, куда свалил, — поезжай в какое-нибудь другое место и оставь нас в покое. Второго шанса тебе тут не представится.

Я выдохнул, оглянулся на Родригесов, которые, похоже, получали огромное удовольствие от происходящего, и посмотрел на Дэна.

— Иногда жалкие люди бывают достаточно сильными, — сказал я.

— Да пошел ты.

— Лилиан мне позвонила, Дэн, — сказал я, стараясь говорить спокойно, ровным голосом. — А вовсе не наоборот. Если вы с ней что-то там строили, думаю, ваше сооружение начало рушиться задолго до того, как я сюда приехал.

Сами по себе эти слова не слишком тянули на серьезное оскорбление, но в свой первый удар Дэн вложил ярость, копившуюся в нем целых два месяца. Признаюсь, я оказался к нему не готов, и кулак Дэна угодил мне в живот.

Самое последнее дело — драться с человеком, который не контролирует свою ярость, да к тому же находится в хорошей физической форме. Недостаток координации восполняется непредсказуемостью и силой. Когда Дэн меня ударил, мне пришлось заставить себя забыть про тошноту и отчаянное желание пригнуться, чтобы избежать мощного кулака, направлявшегося к моей голове.

Я поднырнул под его руку, опираясь на левую ногу (получилось довольно неуклюже), и, замахнувшись правой, сбил Дэна с ног. Он не сумел сгруппироваться, и потому рухнул прямо на спину, довольно сильно.

Я выпрямился и отошел назад. Мой живот напоминал кусок листового железа, которое затвердевает по мере остывания.

Дэн с трудом поднялся на ноги и дернулся в мою сторону. Я поднял руки ладонями вверх, предлагая перемирие.

— Это глупо, Дэн, — сказал я.

Он попытался нанести еще один удар. Однако на сей раз я был готов, сделал шаг в сторону, и кулак Дэна просвистел мимо меня. После этого он целую минуту стоял, не шевелясь и тяжело дыша.

— Проклятье, ты не имеешь права, — заявил он, повернулся и направился к своей машине.

По тому, как он шел, я понял, что у него сильно болит нижняя часть спины.

Окна в его «БМВ» были почти черными, поэтому, только когда Дэн открыл дверцу, я увидел на пассажирском сиденье немолодую женщину с золотыми волосами. Левую руку она держала у лица, как будто пыталась скрыть разочарование. Хлопнув дверью, Дэн прорычал:

— Даже не начинай!

Он проехал по краю лужайки Родригесов и по тротуару выкатил на дорогу. «БМВ», точно перебравшая спиртного акула, медленно свернул и двинулся по Акация-авеню. Братья Родригес посмотрели на меня, ухмыльнулись и отсалютовали пивными банками.

Я нашел Лилиан в спальне, она делала вид, что читает.

— Ну что, поболтали как мужчина с мужчиной? — ледяным тоном спросила она. — Ты пометил свою территорию и объяснил ему, чтобы он на нее не совался?

— Лилиан… — начал я и замолчал, сообразив, что веду себя точно, как Дэн пару минут назад.

Она отшвырнула журнал в сторону.

— Мне не нравится, когда меня отправляют в мою комнату, чтобы большие мальчики могли спокойно из-за меня подраться, Трес.

— Ты права. Мне следовало дать тебе возможность самой все уладить.

— Думаешь, я бы не справилась?

Тут никакой ответ не годился, поэтому я даже не стал пытаться.

Лилиан встала и выглянула в окно. Через пару минут она подошла ко мне и обхватила руками за пояс, но по ее глазам я видел, что она еще сердится.

— Послушай, Трес, у меня выдался тяжелый день. Думаю, единственное, что мне сейчас нужно, это горячая ванна и вечер с книжкой, в полном одиночестве.

— Я люблю тебя, — сказал я.

Она мимолетно меня поцеловала — наверное, так целуют Библию — и спокойно сказала:

— Думаю, завтра мы еще поговорим. Мне не нужны больше сюрпризы из моего прошлого.

Выходя от нее, я осторожно прикрыл за собой дверь.

Дома я проверил свой только что установленный автоответчик. Моя мать звонила дважды, возмущенная тем, что я не отчитался перед ней о своем первом свидании с Лилиан. Боб Лэнгстон оставил загадочное сообщение, в котором угрожал физической расправой и судебным преследованием.

Я развернул керамическую машинку со скелетом за рулем, которую мне подарила Лилиан, и поставил на ковер перед Робертом Джонсоном. Он зашипел на нее, распушил хвост так, что тот стал похож на хвост енота, и, пятясь, ретировался в чулан. При этом он не спускал глаз с таинственного чудовища.

Я вернулся домой всего два дня назад, но уже сумел усложнить отношения с Лилиан, расстроить мать, нанести душевную травму своему коту и завести, по меньшей мере, трех новых врагов.

— Почти рекорд, — сказал я самому себе.

Чтобы еще больше испортить себе настроение, я мог сделать только одно — и я это сделал. Я позвонил в справочное и попросил телефон вышедшего на пенсию помощника шерифа Карла Келли, лучшего друга моего погибшего отца.

Глава 08

— Будь я проклят, если думал, что еще когда-нибудь тебя услышу, — сказал он.

Годы курения немилосердно сказались на голосе Карла, и каждое слово звучало так, будто по нему прошлась пилка по металлу, прежде чем оно покинуло горло.

Прежде чем я успел ему сказать, зачем позвонил, он завел длинное, сложное предложение без пауз, перечисляя людей, которых они с отцом знали и которые умерли, либо находятся в больнице, или страдают на старости лет от неблагодарности детей. У меня возникло ощущение, что Карл живет один, и, скорее всего, ему уже давным-давно никто не звонил по телефону. Я не стал его перебивать, давая возможность выговориться.

По закону подлости, как только я дозвонился до Карла, по телевизору перестали передавать репортаж о бейсбольном матче и включили проповедь Бакнера Фэннинга из баптистской церкви Святой Троицы. Я дотянул телефон до гостиной, насколько хватило шнура, и теперь пытался достать ногой до панели управления в надежде либо выключить телевизор, либо найти другой канал. Однако Бакнер весьма эффективно противостоял всем моим усилиям. Загорелый, в безупречном костюме, ласково улыбаясь, он убеждал меня принять Бога.

— Ага, — вставлял я в нужных местах монолога Карла. — Это просто ужасно.

Через некоторое время Карл дал мне возможность задать свои вопросы, спросив, зачем я вернулся в город.

— Если я захочу посмотреть на бумаги из расследования смерти отца, к кому я должен обратиться?

Он сделал солидную затяжку и хрипло закашлялся.

— Господи, сынок. Ты вернулся, чтобы в этом разобраться?

— Нет, — ответил я. — Но, может быть, я смогу взглянуть на дело свежим взглядом, более объективно, и, возможно, тогда мне удастся оставить прошлое в прошлом.

Я слышал, как он выдувает дым в трубку.

— Не проходит недели, чтобы он мне не снился, — сказал Карл. — Я все время вижу, как он лежит там, около своей двери.

Мы оба замолчали. Я думал о бесконечных пяти минутах между мгновением, когда мой отец упал на землю и приехала «Скорая помощь». Мы стояли, Карл и я, и смотрели, как продукты, высыпавшиеся из мешка, катятся по тротуару, следуя за ручейками крови. Я тогда замер и не мог пошевелиться. Карл же, наоборот, принялся расхаживать взад и вперед, перечисляя, что они с Джеком планировали сделать на выходных, какой была бы охота, какие анекдоты рассказывал ему Джек накануне вечером. И все время вытирал слезы, зажигал и ломал одну за другой сигареты. Банка с вареньем закатилась в согнутую руку отца и пристроилась там, точно плюшевый медвежонок.

— Не знаю насчет того, чтобы оставить прошлое в прошлом, — сказал Карл.

Тем временем Бакнер Фэннинг приступил к докладу о своем последнем посещении Иерусалима.

— С кем мне поговорить, чтобы посмотреть отчеты, Карл?

— Это внутреннее дело, сынок. К тому же прошло слишком много времени. И, вообще, так не делается.

— Представь на минутку, что делается.

Карл выдохнул мне в ухо.

— Помнишь, Драпиевски? Ларри Драпиевски? Около года назад он стал помощником шерифа.

— А в полицейском управлении?

Карл зашелся в новом приступе кашля, который продолжался минут пять, после чего ответил на мой вопрос:

— Я бы попробовал поговорить с Кингстоном из отдела криминальных расследований, если, конечно, он еще там работает. Он всегда был должен Джеку то за одно, то за другое. Несколько лет назад ФБР пересматривало дело, но тут я ничем тебе помочь не смогу.

Я не помнил ни Драпиевски, ни Кингстона, но решил, что для начала сгодятся и они.

— Спасибо, Карл.

— Ну да, извини, что не слишком тебе помог. Когда ты позвонил, я подумал, что это мой сын, он живет в Остине. Знаешь, он уже месяц не объявлялся. В первую минуту мне показалось, что это он.

— Береги себя, Карл.

— Отличный способ убить время в середине дня, — сказал он. — Мы с тобой поболтали, и я дождался передачи «Шестьдесят минут».

Я повесил трубку, представив себе, как Карл Келли сидит в своем доме в полном одиночестве, в старческой руке зажата сигарета; он живет телевизионными шоу и ожиданием звонков из Остина, которые так и не раздаются. Я присел на минутку, Роберт Джонсон тут же запрыгнул ко мне на колени, и мы немного послушали Бакнера, рассуждавшего о духовном исцелении. Потом я выключил телевизор.

Глава 09

— Малыш Трес, — рассмеялся Ларри Драпиевски. — Господи, и уже совсем не тот семилетний мальчишка, который сидел на моем столе и съедал весь крем из пышек.

Как только он это сказал, у меня всплыло смутное воспоминание о Драпиевски — крупный мужчина, гладко зачесанные рыжие волосы, добрая улыбка, покрытое потом лицо, похожее на марсианский пейзаж, и большие руки, всегда полные какой-то еды.

— Угу, тот самый, только через двадцать лет и после бессчетного числа пышек никто не называет меня «малыш», — сказал я.

— Добро пожаловать в наш клуб, — сказал Драпиевски. — Итак, какая у тебя проблема?

Когда я рассказал ему, зачем позвонил, он так надолго замолчал, что мне стало не по себе. Вращающийся вентилятор шуршал воздухом прямо мне в ухо.

— Ты же понимаешь, что документы по расследованию смотрела куча народа, — сказал он, наконец. — Половина управлений в городе и округе, ребята из ФБР… Все хотели поучаствовать. Если ты рассчитываешь найти что-то, чего никто не заметил раньше, расслабься. Ни пол шанса.

— Значит, вы мне не поможете?

— Я этого не говорил.

Я услышал, как он принялся перекладывать бумаги на своем столе. Через некоторое время Ларри выругался.

— Где ручка? — спросил он у кого-то. Потом обратился ко мне: — Дай мне номер твоего телефона, Трес.

Я продиктовал номер своего телефона.

— Хорошо, мне понадобится пара дней, — сказал он.

— Спасибо, Ларри.

— И еще, Трес… это личная услуга. Пусть так останется и дальше.

— Разумеется.

Он откашлялся:

— Я очень многим обязан твоему отцу. Понимаешь, наш шериф исключительно болезненно реагирует, когда деньги налогоплательщиков уходят… ну, скажем, на бессмысленную работу. И то, что дело касается его предшественника, который трижды побеждал на выборах, тоже не помогает, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Потом я позвонил в полицейское управление Сан-Антонио. После того как меня в течение нескольких минут переключали с линии на линию, я, наконец, добрался до детектива Шеффера, голос которого звучал так, будто он только что проснулся. Он сообщил мне, что Ян Кингстон, раньше работавший в отделе криминальных расследований, два года назад перебрался в Сиэтл и руководит большой частной охранной фирмой. Бывший партнер Кингстона, Дэвид Эпкар, в настоящий момент караулит маленький участок на кладбище Сансет.

— Замечательно, — пробормотал я.

Шеффер громко зевнул, как будто кто-то решил пропылесосить ему рот — такой получился звук.

— Вы не повторите ваше имя? — спросил он.

Я повторил.

— Как Джексон Наварр, шериф округа, которого убили?

— Угу.

Он заворчал, очевидно, выпрямился на своем стуле.

— Это была самая огромная заноза в заднице с тех пор, как убили судью Вуда, — сказал он. — Траханый цирк, да и только.

Его заявление, мягко говоря, не тянуло на интерес, наполненный сочувствием. Однако, понимая, что других вариантов у меня нет и я должен что-то сказать, прежде чем детектив снова погрузится в сон, я решил попотчевать Шеффера своей лучшей песней и танцем. К моему огромному удивлению, он не повесил трубку.

— Хм-м-м. Позвоните мне, скажем, через неделю, Наварр. Если мне представится возможность добраться до дела, может, я сумею ответить на пару вопросов.

— Это невероятно любезно с вашей стороны, детектив.

Мне показалось, что он захрапел еще прежде, чем трубка легла на аппарат.

Несмотря на приближение заката, на улице было еще недостаточно прохладно, чтобы отправиться на пробежку, не опасаясь получить тепловой удар. Я решил сделать пятьдесят отжимании и упражнении на брюшной пресс в гостиной, затем киба-дачи[22] и «стойку лука», ма-бу — каждую по десять минут. Роберт Джонсон валялся на кухне на прохладном линолеуме и наблюдал за мной. Закончив тренировку и чувствуя, как горят мышцы, я лег на спину, предоставив кондиционеру высушить пот с тела и прислушиваясь к затихающим голосам цикад на улице. Роберт Джонсон заполз ко мне на грудь и уселся, поглядывая на меня сверху вниз сквозь полуприкрытые глаза.

— Хорошо размялись? — спросил я у него.

Он зевнул.

Я распаковал несколько коробок, выпил пару банок пива и посмотрел на светлячков, порхавших в сумерках на заднем дворе Гэри Хейлса, пытаясь убедить себя, что вовсе не сражаюсь с отчаянным желанием позвонить Лилиан. «Дай ей немного времени», — говорил я себе. И сам же отвечал: «Никаких проблем». А то, что я постоянно пялился на телефон, было всего лишь совпадением.

Я порылся в коробке с книгами и нашел письма Лилиан, лежавшие между семейством Сноупсов и остальным округом Йокнапатафа.[23] Прочитал все, начиная с первого, пришедшего в мае, и заканчивая тем, которое получил в прошлый четверг, как раз, когда собирал вещи. Закончил читать и понял, что мне стало еще хуже.

Я разозлился и снова принялся рыться в коробке в поисках чего-нибудь попроще — может, Кафки или отчета о Черной Чуме, но вместо этого наткнулся на блокнот с записями отца.

Блокнот был огромным, на трех кольцах, в холщовом переплете и забит самыми разными листками и бумажками с записями, которые отец так и не удосужился выбросить. А еще я нашел пожелтевшие рисунки, сделанные им для меня, когда мне было лет пять или шесть — похожие на палочки фигурки солдат и самолеты, иллюстрировавшие его не слишком трезвые истории о Корейской войне. Я обнаружил письма, так и не отправленные друзьям, давно уже умершим и не дождавшимся этих писем, бесконечное множество страниц с записями, посвященными старым и неизвестным мне делам, и списки продуктов, составленные перед походами в магазин.

Я до сих пор не имею ни малейшего понятия, почему после похорон забрал блокнот из его стола, зачем сохранил и по какой причине решил сейчас туда заглянуть, но я уселся на футон и принялся его листать. Кое-где я заворачивал уголки, чтобы отметить страницы, которые по большей части давно забыл, но которые по каким-то причинам привлекли мое внимание. Одна из них особенно меня заинтересовала.

Пожелтевшая страничка из числа тех, что отец постоянно разбрасывал по дому, была заполнена беспорядочными заметками, обращенными к самому себе. Оказалось, что это записи для судебного заседания, где ему предстояло давать показания против Ги Уайта, жившего в Сан-Антонио и подозревавшегося в распространении наркотиков. В самом низу странички я прочитал: «Сабинал. Купить виски. Починить забор. Почистить камин».

Эта страничка вызвала у меня какое-то смутное беспокойство, когда я прочитал ее в первый раз, то же самое произошло и сейчас, но я не понимал, почему. Дело было не в имени Ги Уайта. Я плохо помнил суд над ним. Потом кто-то высказал предположение, что банда Уайта стояла за убийством отца, но он не раскрыл на суде никаких шокирующих подробностей. Семь слов, написанных в самом низу страницы, тревожили меня гораздо больше. Они звучали как напоминание о том, что следовало сделать в следующий раз, когда мы поедем на наше ранчо в окрестностях Сабинала. Но мы ездили туда только на Рождество, во время сезона охоты на оленей; записи же относились к апрелю, то есть были сделаны за месяц до убийства отца.

Я прикончил упаковку из шести банок пива «Шайнер Бок», пока читал, и испытал чувство, похожее на благодарность, когда неровные строчки начали расплываться у меня перед глазами.

Не знаю, в какой момент я на самом деле уснул, но, когда проснулся, уже совсем стемнело и звонил телефон. Я чуть не напоролся на гладильную доску, пытаясь снять трубку.

— Алло… — сказал я.

В голове у меня клубился туман, но я различал на заднем плане звуки бара — звон стаканов, мужские голоса, испанский и английский языки, музыкальный автомат, играющий Фредди Фендера. Мне никто не ответил, и я стал ждать. Позвонивший мне тоже чего-то ждал, но как-то уж слишком долго для обычного шутника, или кого-то, кто перебрал спиртного, перепутал номер и самым честным образом смутился из-за своей ошибки.

— Уезжай, — сказал он и отключился.

Разумеется, я не совсем проснулся, возможно, не окончательно протрезвел после выпитого пива, да еще слишком много размышлял о прошлом, но голос мужчины показался мне знакомым, похожим на голос моего отца.

Глава 10

На следующее утро я совершил серьезную ошибку, решив в качестве тренировки проделать у себя на заднем дворе упражнения тайцзицюань[24] с мечом. Я стал завтраком для небольшой армии комаров и перепугал до полусмерти соседей. Женщина, жившая рядом, вышла на улицу в голубом махровом халате где-то в половине девятого, выронила чашку с кофе, когда увидела, как я размахиваю клинком, быстро вернулась в дом и заперла за собой дверь. Разбитую чашку она оставила на крыльце. На другой стороне улицы за мной сквозь жалюзи на втором этаже с опаской наблюдали две пары огромных черных глаз. Наконец, Гэри Хейлс, шаркая, выполз наружу, даже не сняв пижамы, и равнодушным голосом спросил меня, чем это я тут занимаюсь. Вполне возможно, что он вообще спал на ходу.

Я остановился, чтобы отдышаться.

— Это такая зарядка, — объяснил я ему.

Он медленно моргнул, глядя на меч.

— С большими ножами?

— Вроде того. Они нужны, чтобы соблюдать осторожность во время упражнений.

— Можно не сомневаться.

Он почесал за ухом, наверное, пытался вспомнить, зачем вышел на улицу.

— Слушай, может, мне не стоит тренироваться на улице? — предположил я.

— Думаю, может, и не стоит, — не стал спорить он.

Прежде чем вернуться в дом, я посмотрел на парочку, следившую за мной с противоположной стороны улицы, и изобразил выпад мечом в их сторону. Жалюзи тут же опустились.

Приняв душ, я позвонил Лилиан, но вместо нее услышал автоответчик. Я решил, что она, скорее всего, едет на работу, поэтому набрал старый номер Карлона Макэффри из «Экспресс-ньюз».

Меня отфутболили к старшему оператору коммутатора газеты, она сообщила, что Карлон сейчас работает в отделе пятничных развлекательных новостей, и соединила меня с ним.

— Йо, — ответил Макэффри.

— Йо? — переспросил я. — Слушай, все блестящие журналисты из отдела развлечений так отвечают на телефонные звонки, или это только у тебя проблемы со словами, в которых больше одного слога?

Ему понадобилось три секунды, чтобы узнать мой голос.

— Наварр, слова «иди на хрен» тебе что-нибудь говорят?

— Ничего, если тебе их повторяют столько раз, сколько мне.

— Подожди, — сказал Карлон.

Он на секунду прикрыл трубку рукой и кому-то что-то крикнул.

— Итак, где, черт подери, тебя носило последние десять лет? — спросил он.

Мы с Карлоном вместе учились в школе, потом в колледже работали в газете «Эй-энд-Эм». Он исполнял роль звезды журналистики, а я, входивший в ограниченное число человеческих существ, которые выбрали в качестве основных предметов английский язык и физическую культуру, писал спортивные статьи. Молодые и глупые, мы много пили и терроризировали коров в Брайане, сталкивая их по склону холма, когда они спали со связанными ногами. После того как я на втором курсе перебрался в Калифорнию, мы потеряли связь друг с другом.

— Можешь мне не верить, — сказал я, — но я вернулся и снова встречаюсь с Лилиан.

Карлон присвистнул.

— Сэнди, которая ведет колонку светских новостей, это понравится. В последнее время она без конца мусолила истории про Лилиан и старину Дэна Шеффа.

— Если вы напечатаете мою фотографию на одной странице с мордашками светских девиц, я оторву тебе яйца.

— Я тоже тебя люблю, — ответил он. — Что же тогда подвигло тебя на этот теплый и дружественный звонок, если не желание сообщить о новостях на романтическом фронте?

— Расскажи мне про морг вашей газеты. Меня интересует информация, касающаяся убийства моего отца и проведенного расследования.

— М-м-м, это было в 84-м?

— В 85-м.

Он задал кому-то, кто находился к комнате, вопрос, который я не расслышал.

— Да, то, что происходило до 1988 года, по-прежнему хранится на микрофишах, — сказал он. — После этого мы вступили в компьютерный век. Открытый доступ, и все такое. Знаешь, получится гораздо быстрее, если я попрошу кого-нибудь из «кротов», работающих в архиве, найти что тебе нужно.

— Было бы просто здорово, Карлон.

— Значит, ты мой должник. Что еще нового? Расскажи-ка, почему ты вдруг решил покопаться в семейной истории, Наварр? Мне казалось, что ты не хочешь иметь к этому никакого отношения.

Тон, которым он задал свой вопрос, сказал мне, что он скорее профессиональный, чем личный.

— За десять лет многое меняется, — ответил я. — В особенности, учитывая, что я вернулся навсегда.

— У тебя появилось что-то новое по делу?

— Ничего такого, что подошло бы для отдела развлекательных новостей.

— Я серьезно, Трес. Если тебе удастся что-то раскопать, я хочу быть в курсе.

— И это говорит человек, чьим самым крупным достижением в колледже была статья про прорыв в технологии выращивания лука…

— А еще друг называется, — сказал Карлон и повесил трубку.

Я позвонил в галерею Лилиан, но трубку взял Бо Карнау. Сначала он сделал вид, что не помнит меня, но, в конце концов, сообщил, что Лилиан нет.

— Когда вы ее ждете? — спросил я.

— Послезавтра.

Я замолчал на пару секунд.

— Не понял.

— Все ты понял, — проворчал Бо, и я представил, как он ухмыляется — картинка получилась не слишком привлекательная. — Она уехала в Ларедо купить кое-что для галереи, оставила сегодня утром сообщение на автоответчике в студии. Могу только добавить: это меньшее, что она могла сделать после того, как вонзила нож мне в спину.

— Угу, можете добавить? Конечно, можете.

— Меньшее, что она могла сделать. Все свалила на меня и думает, будто проживет на…

Он еще много чего мог сказать, но я положил трубку на гладильную доску. Вполне возможно, он будет несколько часов толкать свою речь, прежде чем сообразит, что я его уже давно не слушаю.

Когда у меня в голове возникает такая путаница, как сейчас, я знаю, что пришло время поиздеваться над телом. Я надел спортивные шорты и футболку с надписью «Залив для волн» и направился по Нью-Браунфелс в сторону Ботанического сада. По-настоящему жарко еще не стало, но через две мили я покрылся потом с головы до ног, нашел киоск, где продавали кокосовое мороженое, купил штучку и сел в тени пекана около входа в Форт Сэм Хьюстон,[25] наслаждаясь тем, как ледяные кусочки фруктов соскальзывают изо рта в горло и дальше.

Я смотрел на военную базу и размышлял, там ли сейчас Боб Лэнгстон, и веселится ли он по поводу шутки, которую со мной сыграл вчера вечером. Я надеялся, что именно он мне звонил.

Когда я вернулся на Куин-Энн, телефон отключился, потому что трубка слишком долго была снята. Очевидно, Бо, наконец, устал от собственного голоса. Я положил трубку на место.

Я сделал серию отжиманий и «скручиваний» для брюшного пресса, потом решил навести на кухне порядок. Память о Бобе Лэнгстоне жила в холодильнике в отделении для фруктов, где несколько черных бананов превратились в продолговатые горки кашицы. Еще он оставил два бутербродных мешка с кусочками какого-то мяса в засохшем соусе барбекю, так мне, по крайней мере, показалось. Они не произвели впечатления даже на Роберта Джонсона.

К вечеру, когда зазвонил телефон, мое жилище выглядело почти чистым.

— Я очень близок к тому, чтобы закипеть от ярости, — заявил Джей Ривас. — По правде говоря, я возмущен до глубины души, Наварр.

— Я не квалифицированный психотерапевт, — предупредил я его. — Может быть, в медицинских учебниках рассказывается про комплекс неполноценности, возникающий у некомпетентных лысых толстых мужчин с огромными усами.

— Или какая-то задница размазывает свое дерьмо по всему городу, и мне приходится в него наступать.

— Ты мне хочешь что-то сказать, Джей? — вздохнув, спросил я.

Он выдохнул в трубку сигаретный дым.

— Да, малыш, хочу сказать тебе две вещи. Во-первых, вчера вечером ты напал на молодого человека, чья семья является тяжеловесами в торговой палате. Вышеназванный молодой человек не собирается подавать на тебя в суд, в противном случае мы с тобой сейчас имели бы личную беседу. Во-вторых, я слышал, что ты решил покопаться в информации касательно убийства десятилетней давности и надоедаешь людям, у которых имеются дела поважнее, чем помогать тебе, наконец, прийти к согласию с самим собой и стать мужчиной.

Прежде чем ответить, я досчитал до пяти.

— Речь идет об убийстве моего отца. Я имею право знать правду.

— У тебя было такое право десять лет назад, — резко заявил Ривас. — Где, черт тебя задери, ты болтался, когда это действительно имело значение?

Мне очень многое хотелось ему сказать, но я промолчал и стал ждать, что будет дальше.

В конце концов, Ривас тихонько выругался.

— Послушай, Наварр, давай, я сэкономлю твое время. Заявление для протокола: никто не смог найти убийцу твоего отца, так? Ты не получишь ни листочка, касающегося проведенного расследования, но, если даже тебе и удастся добраться до документов, ты прочитаешь там ровно то, что я тебе сказал. Теперь не для протокола, хотя я не открою никакой тайны. Последние два года своей жизни твой отец плотно занимался бандой из округа Бехар. Иными словами, тем немногим, что у него хорошо получалось. В конце концов, они нанесли ответный удар. Никаких доказательств нет, хотя все знают, что это их рук дело. Такова вкратце грязная правда о том, что тогда произошло. Прошло много времени, и никто не станет заниматься преступлением, совершенным десять лет назад. Поэтому, если только ты не располагаешь не вызывающими сомнений причинами, чтобы возобновить расследование, которых у тебя нет, а также если рассчитываешь на добрую волю департамента полиции, но тебе ее не видать как своих ушей — это я тебе обещаю, — тогда расслабься и не вороши прошлое. Женись на своей подружке, в которую ты влюблен со школы. Найди преподавательскую работу в каком-нибудь колледже и больше не попадайся мне на глаза.

Он повесил трубку.

Я некоторое время смотрел на стену и видел перед собой лицо Джея Риваса. Потом подумал о неожиданной поездке Лилиан в Ларедо, о том, что наша встреча прошла совсем не так, как я ее представлял, и о том, как звучал по телефону голос Майи, а в конце об исключительно приятных, наполненных любовью телефонных звонках, радовавших меня со вчерашнего вечера. Когда я пробил кулаком гипсокартон, я чудом не напоролся на гвоздь.

Похоже, меня это удивило больше, чем Роберта Джонсона. Происшествие со мной его нисколько не тронуло, он лишь взирал на меня из своего гнездышка, устроенного в только что распакованных вещах, которые я сложил на футоне. Я принялся разглядывать разбитые костяшки пальцев.

— Больно, — сообщил я Роберту Джонсону.

Он встал, потянулся и продемонстрировал мне сострадание, к которому я уже давно привык, — вышел из комнаты.

Глава 11

Не выдержав голодных воплей Роберта Джонсона, во вторник утром я отправился в продуктовый магазин Леона «Пэппи» Дельгадо, что на углу Бродвея и Арми. Все остальные дома и заведения в квартале уже много лет сдавались в аренду, но мое чувство вселенской справедливости несколько ожило, когда я увидел яркие рождественские огни, которые продолжали сиять вокруг розовой двери выстроенной из кирпича, но давно пришедшей в упадок лавочки.

Мой отец, который с неизменным подозрением относился к любым магазинам, чья площадь превышала две тысячи квадратных метров, много лет являлся постоянным покупателем Пэппи, но, поскольку я не говорил по-испански до того, как уехал из Сан-Антонио, а Пэппи знал всего пару слов по-английски, мы не сказали друг другу ни единого слова, если не считать приветствий.

Он был поражен и даже немного забеспокоился, когда я заговорил с ним по-испански, и потер нос, по форме напоминающий весло, пытаясь осознать, что же произошло, потом криво ухмыльнулся и сказал:

— Сан-Франциско. Вы разговариваете точно, как братья моей жены, сеньор Трес.

Пока я тщетно искал еду, которую предпочитает Роберт Джонсон, Пэппи рассказал мне про своих семерых сыновей и двух дочерей. Я узнал, что младшая только что прошла конфирмацию, а старший в настоящий момент служит в военно-воздушных силах.

Заплатив за два небольших мешка с продуктами, я заглянул в бумажник и почувствовал, что наступил момент отрезвления.

— Итак, что вы делаете в городе, сеньор Трес? — спросил Пэппи.

— Складывается впечатление, что ищу работу, — ответил я.

— Мне помощники за прилавком всегда нужны, — ухмыльнувшись, заявил Пэппи.

Я пообещал ему иметь это в виду.

Вернувшись домой, я нашел список наводок, данных мне Майей, и начал по ним звонить. Примерно через час я поговорил с дюжиной автоответчиков, одной секретаршей, которая так и не смогла произнести по буквам мое имя, зато была свободна в субботу вечером, и двумя менеджерами по персоналу, пообещавшими выбросить мое резюме в помойку, если я им его пришлю.

— Насколько я понял, вы имеете диплом о среднем юридическом образовании? — спросил меня последний потенциальный работодатель из списка, он закончил Беркли вместе с Майей.

— Не совсем.

— В таком случае, чем вы занимаетесь?

— Исследовательская работа, изучение данных, два языка, доктор философии по английскому языку, мастер боевых искусств, приятная во всех отношениях личность.

Я слышал, как он постукивает по столу кончиком карандаша.

— С какой целью вас наняла Майя — чтобы поговорить о литературе или сломать кому-нибудь обе руки?

— Вы будете удивлены, как мало людей умеют делать и то и другое.

— Хм-м-м. — Его энтузиазм как-то совсем не бил через край. — У вас есть лицензия частного детектива, выданная в штате Техас?

— Я работал на компанию «Терренс и Голдмен» неофициально.

— Понятно…

Его голос становился все дальше и тише, словно он отодвигался от трубки.

— Кажется, я еще не сказал, что работал барменом.

Чтобы доказать, что не вру, я начал излагать рецепт «Розовой белки», но к тому времени, когда добрался до сахара на ободке стакана, он повесил трубку.

Я заклеивал клейкой лентой дыру в стене и размышлял о своих ограниченных возможностях в получении работы, когда позвонил Карлон Макэфри из «Экспресс-ньюз».

— «Шилос», — сказал он. — В час. Ты платишь.

Когда я добрался к часу до маленького ресторанчика в центре города, где подают самые разные диковинки, он еще был забит бизнесменами, которые поглощали в огромных количествах пастрами[26] и особый ржаной хлеб. В воздухе висел такой густой аромат пряного мяса, что вполне можно было насытиться, только его вдыхая.

Карлон помахал мне от стойки. С тех пор как я его видел в прошлый раз, он прибавил, по меньшей мере, фунтов двадцать, но я сумел узнать его по галстуку. Он никогда не носил таких, в которых было меньше двенадцати разных цветов. Пастельных оттенков на сегодняшнем хватило бы, чтобы заново покрасить половину Вест-Сайда.

Он улыбнулся и подтолкнул по стойке в мою сторону толстый конверт из манильской бумаги.

— Когда люди-кроты начинают копать, они не отвлекаются на пустяки. Я получил все, даже кое-что из «Лайт». Мы унаследовали большую часть их архивных материалов, когда они прекратили свое существование.

Первым, что я вытащил, оказалась фотография моего отца, снятая в последний год кампании на пост шерифа. Его серые, хитрые глаза смотрели на меня из-под полей ковбойской шляпы, на лице застыло довольное выражение.

Я никогда не понимал, как можно, взглянув на фотографию вроде этой, проголосовать за то, чтобы изображенный на ней человек получил серьезный пост на государственной службе. Отец был похож на типичного клоуна, примерно из третьего класса школы, только старше и толще. Я легко мог представить, как он обрезает хвостики девчонкам ножницами из пенала или бросает шарики пережеванной бумаги учителю в спину.

К нам подошла официантка, обслуживающая посетителей около стойки. Я решил не заглядывать в меню и сразу заказать фирменный чизкейк, состоящий из трех слоев, каждый из которых по отдельности представлял собой лучший в мире чизкейк. Я ел его и просматривал содержимое конверта.

Мне попалось огромное количество заголовков о последнем крупном проекте моего отца — операции с участием нескольких отделов и агента, внедренного в организацию, занимавшуюся оборотом наркотиков, которую возглавлял Ги Уайт. Однако она оказалась самым дорогим провалом в истории полицейского управления округа Бехар. Судя по тому, что писали в статьях, дело против Уайта всего за несколько недель до убийства отца вышвырнули из суда, объявив провокацией преступления с целью его изобличения. Кроме того, отец заполучил много друзей на федеральном уровне, когда заявил журналистам, что ФБР все изгадило.

Еще я обнаружил серию «гостевых редакционных статей», написанных в «Лайт» другим большим поклонником моего отца, членом городского совета Фернандо Асанте. Он поносил отца за все подряд: от оскорбления органов правопорядка до дурного вкуса в одежде, однако по большей части сосредоточил свои силы на выступлениях шерифа против «Центра Трэвиса», проекта гостинично-туристического комплекса в юго-восточной части города. В 1985 году «Центр Трэвиса» являлся ключевой картой в первой кампании Асанте на пост мэра. Он утверждал, что благодаря новому комплексу туристические доллары начнут стекаться в бедные районы города, где по большей части живут латиноамериканцы. Мой отец отказывался поддержать проект, потому что его осуществление предполагало использование земли, принадлежавшей округу, но главным образом из-за того, что идея принадлежала Асанте.

Затем я наткнулся на отчет о результатах выборов осени 1985 года, до которых отец не дожил. Избиратели продемонстрировали здоровое чувство юмора, проголосовав против кандидатуры Асанте на пост мэра в соотношении пять к одному, но единодушно поддержали его инициативу по поводу «Центра Трэвиса». И вот теперь, спустя десять лет и бессчетное количество миллионов долларов, Асанте по-прежнему всего лишь советник, а строительство «Центра», наконец, подошло к концу. Я видел его из самолета во время последнего захода перед посадкой — огромное уродливое сооружение в форме луковицы, выкрашенное в розовый и красный цвета и располосовавшее холмы на окраине города, точно громадная кровавая рана.

В самом конце были собраны статьи, посвященные убийству, я увидел заголовки передовиц, преследовавшие меня в кошмарах, и целые страницы подробностей дела, прочитать которые мне так и не хватило мужества. Место преступления, расследование, поминальная служба — все в мельчайших деталях. В нескольких статьях речь шла про Рэндалла Холкомба, единственного кандидата на роль подозреваемого, чье возможное участие в деле публично обсуждало ФБР. Бывшего помощника шерифа Холкомба мой отец уволил за неподчинение в конце семидесятых, затем в 1980-м его арестовали за убийство и условно освободили из Хантсвилля за неделю до гибели отца. Очень удобно. Только вот, когда парни из ФБР его нашли через два месяца после смерти отца, бывший помощник шерифа лежал, скрючившись, в оленьей засидке в Бланко, с пулей между глаз. Очень неудобно.

Последним из конверта Карлона я достал снимок тела моего отца, накрытого одеялом, одна рука выскользнула наружу и висит, точно он пытается нащупать банку с пивом, а его помощник поднял руку, чтобы помешать сделать фотографию, но немного опоздал.

Я снова запечатал конверт и стал смотреть на неоновую рекламу пива над входом в ресторан, пока не сообразил, что Карлон что-то говорит.

— …теория о личной мести, будто бы бывший заключенный решил поквитаться с твоим отцом, — продолжал он, — все это чушь собачья. Боже праведный, если Холкомб действовал в одиночку, тогда почему ему всадили пулю в лоб как раз, когда федералы начали его искать?

Я съел кусок чизкейка и вдруг почувствовал, что у него вкус свинца.

— А ты не поленился сделать домашнее задание, Макэфри. Что, всю ночь читал вырезки?

Карлон пожал плечами.

— Просто сказал, что думаю. В них должно что-то быть.

— Может, в тебе говорит журналист?

— Да пошел ты! Твоего отца убили, но никто не отправился в тюрьму. Даже суда не было. Я всего лишь пытаюсь помочь.

Годы хорошей жизни немного смягчили черты лица Карлона, но в улыбке по-прежнему осталась жесткость, и голубые глаза были холодными. Его переполняли энергия, уверенность в себе и довольно грубое чувство юмора, но даже намека на сочувствие я не видел. Он был тем же пареньком из колледжа, который веселья ради сталкивал коров со склона и, совершенно не смущаясь, смеялся расистским шуткам и над сломанными конечностями. Он приходил на выручку своим друзьям и, скорее всего, искренне сказал, что хочет мне помочь. Однако я знал, что, если результат не приносит дохода или веселья, ему становится неинтересно.

— У Холкомба имелся собственный мотив, — напомнил я ему. — Если предположить, что стрелял он, Холкомб вполне мог действовать в одиночку.

— Готов поставить кругленькую сумму на то, что это кто-то из банды Уайта. Мои источники в полицейском управлении сказали, что я прав.

— Я слышал от них то же самое. Не слишком вдохновляющее заявление.

— Твой отец погиб сразу после того, как арестовал Ги Уайта за наркоторговлю. Не говори мне, что это совпадение.

— Зачем парням из банды Уайта было убивать уходящего на покой шерифа. Это не имело смысла. К тому же обвинения против Уайта отозвали.

Карлон снял кусочек квашеной капусты со щеки, и я заметил, что он смотрит через мое плечо в сторону кабинок у восточной стены ресторана.

— Хороший вопрос, — заявил он. — Иди, спроси у него.

— У кого?

Карлон показал донышком бутылки с пивом на столик, на который смотрел.

— Ги Уайта, приятель.

В кабинке, на которую показывал Карлон, сидели два человека. Спиной ко мне — худой англо-американец средних лет, которого мать одевала довольно смешно. Его брюки доходили только до щиколоток, бежевый пиджак болтался на плечах, да еще редеющие каштановые волосы торчали в разные стороны. Он уже все съел и с рассеянным видом постукивал четвертинкой соленого огурца по тарелке.

Мужчина напротив него был намного старше и значительно аккуратнее одет. Я никогда не видел Ги Уайта, но подумал, что если это он, то «белое»[27] у него только имя. Очень загорелая кожа, светло-голубой костюм, волосы и глаза густого темного цвета, как соус моль, делали его одним из самых привлекательных мужчин за шестьдесят, которых мне доводилось встречать. Мистер Уайт успел лишь наполовину справиться со своим «клубным»[28] сандвичем, но, похоже, не спешил с ним покончить. Он болтал с официанткой, улыбался ей рекламной улыбкой пасты «Колгейт» и время от времени показывал на своего спутника, сидевшего напротив. Официантка вежливо смеялась. Плохо одетый приятель мистера Уайта — нет.

— Он приходит сюда дважды в неделю, чтобы его все видели, — сообщил мне Карлон. — Сегодня он чистенькая знаменитость, спас от банкротства симфонический оркестр, ходит на все игры на стадион «Аламодом», поддерживает искусство. Стал совершенно респектабельным. Если в деле твоего отца появится новая информация, которая отправит псу под хвост его образ общественного деятеля, получится потрясающая история.

Я покачал головой.

— Ты хочешь, чтобы я прямо сейчас к нему подошел и начал задавать вопросы?

— И куда подевалась прежняя отвага моего сокурсника? Где тот Трес Наварр, который мог подойти к капитану КВПОР[29] во время учебных стрельб боевыми патронами и сказать, что его подружка…

— Тут все немного иначе, Карлон.

— Хочешь, чтобы я это сделал?

Он начал подниматься, но я надавил ему на плечо ровно столько, чтобы он снова сел на табурет.

— Тогда что? — спросил он. — Ты попросил меня раздобыть дело. Значит, у тебя наверняка есть какая-то теория.

Я откусил еще кусочек чизкейка, потом встал, засунул конверт из манильской бумаги под мышку и оставил последнюю двадцатку на стойке.

— Спасибо за информацию, Карлон, — сказал я.

— Не за что, — ответил он. — Если тебе потребуется доброжелательное освещение событий, ты знаешь, к кому обратиться.

Я еще раз оглянулся на него, когда шел к двери. Он положил в карман мою двадцатку и заказал еще пива за счет «Экспресс». Целую минуту я задавался вопросом, почему Карлон перестал заниматься обычными новостями. У меня сложилось неприятное впечатление, что он очень для этого подходит. Но тут мне пришло в голову, что он, скорее всего, процветает на своем месте, удовлетворяя интересы и аппетиты города в отделе развлечений. И эта мысль понравилась мне еще меньше.

Глава 12

Через двадцать минут я оставил свой «Фольксваген» на верхнем этаже общественного гаража на Коммерс-стрит, через один ряд от темно-зеленого «Инфинити Джей-30», принадлежавшего Ги Уайту и стоявшего на зарезервированной за ним стоянке в той части, где парковочные места сдавались на постоянной основе.

Я не сомневался, что он ставит свою машину здесь, поскольку это самое логичное место, если ты собираешься в «Шилос». Кроме того, я узнал, что Уайт арендует тут стоянку, потому что десять минут назад очень славный служащий парковки показал мне список клиентов, которые вносят ежемесячную плату за место в гараже. На самом деле он буквально сунул мне список в нос, потеряв терпение и пытаясь убедить, что моего имени, Эд Бивис, в нем нет. При обычных обстоятельствах я бы просто заплатил ему, чтобы получить нужную информацию, однако нищета пробуждает к жизни творческий потенциал и помогает находить альтернативные решения.

Я прождал всего несколько минут, когда дверь лифта содрогнулась и открылась. Тощий приятель мистера Уайта, все в том же мешковатом костюме, вышел первым, подбрасывая на правой ладони ключи от машины. Спереди он не показался мне привлекательнее, чем сзади. Его лицо пропеклось на солнце, как обычно бывает у фермеров: темная, в мелких отметинах, рябая кожа, постоянно прищуренные глаза, черты, износившиеся до такой степени, что остались только прямые углы. Мистер Уайт шел в нескольких шагах позади него и читал сложенную газету которую держал в одной руке, и с довольным видом улыбался, как будто там были только хорошие новости.

Мы завели наши машины. Даже не стараясь хотя бы чуть-чуть задержаться, я сразу поехал вслед за «Инфинити» из гаража, потом на Коммерс и целую милю на восток до автострады. Я ничего не видел сквозь посеребренное заднее стекло машины Ги Уайта, но время от времени мой приятель, его водитель, поглядывал на меня в зеркало бокового обзора.

Следить за кем-то как следует довольно трудно. Очень редко удается найти правильное соотношение между тем, чтобы находиться достаточно далеко и не привлекать внимания, и одновременно не потерять свою цель. В девяноста процентов случаев вы ее упускаете из-за движения или светофоров, иными словами, по причинам, от вас не зависящим. И тогда приходится предпринимать все новые и новые попытки, порой семь или восемь дней подряд.

Разумеется, в том случае, если вы не хотите, чтобы вас заметили. Зато следить за кем-то, не соблюдая правил, совсем просто.

Когда на центральном проспекте Макалистера расстояние между мной и «Инфинити» составляло пятнадцать футов, водитель посмотрел в боковое зеркало и нахмурился. Я ему улыбнулся, и он что-то сказал своему боссу, устроившемуся на заднем сиденье.

Если бы они прибавили скорость, они без проблем избавились бы от меня, оставив глотать пыль, но они не стали этого делать. Наверное, одинокий парень в оранжевом «ФВ» не входил в их каталог наводящих ужас вещей. «Иифинити» продолжал катить вперед на скорости пятьдесят миль в час и, наконец, выехал с Гильдебранд на эстакаду. Я последовал за ними в Олмос-Парк.

Постепенно среди холмов и леса начали появляться особняки. Мне то и дело попадались навстречу жены банкиров, вышедшие на пробежку в спортивных костюмах, которые стоили больше моей машины. Местные жители, казалось, принюхивались к моему «Фольксвагену», когда он проезжал мимо, и у меня сложилось впечатление, что их носам его запах совсем не понравился.

Мы миновали бывший дом моего отца. Потом полицейский участок и свернули с Олмос-драйв на Кресент, где «Инфинити» покатил по дорожке из красного кирпича к резиденции, которую я знал только по имени: Белый Дом.

Ее называли так не только из-за человека, там жившего. Фасад здания являлся точной копией своего знаменитого тезки — широкие крылечки, идущие по всей длине, греческие колонны, даже американский флаг. Иными словами, мечта эгоманьяка. Если, конечно, забыть, что дом был примерно в два раза меньше размерами, чем оригинал. И тем не менее он производил впечатление. Впрочем, через некоторое время начинало казаться, что он какой-то жалкий, вроде «Вольво», пытающегося выглядеть как «Мерседес», или если в бутылку от текилы «Эррадура» налить «Хэппи амиго».

Я остановился у противоположной обочины, где кактусы и дикие горные лавры сползали по склону к высохшему ручью. Водитель «Инфинити» выбрался наружу и зашагал в мою сторону. Мистер Уайт вылез из машины вслед за ним, смахнул невидимую пылинку с небесно-голубого костюма, засунул газету под мышку и не спеша направился к двери в дом, даже не оглянувшись на меня.

Тощий парень прошел через президентскую лужайку, затем через дорогу и, положив руку на бок моей машины, наклонился к окошку. Когда его пиджак распахнулся, я сумел без помех рассмотреть пистолет 38-го калибра в подплечной кобуре.

— Проблемы? — спросил тощий тип.

Количество слогов и гласных звуков, которые ему удалось уместить в одном слове, подсказало мне, что он родом из Западного Техаса; возможно, его доставили сюда прямо из Лаббока.

— Никаких проблем, — ответил я и обезоруживающе улыбнулся.

Лаббок провел языком по губам, наклонился еще ближе ко мне и коротко хихикнул.

— Меня не интересует, есть ли у тебя проблемы, мистер, я спросил, хочешь ли ты их получить.

Я изобразил замешательство и показал на свою грудь. Лицо Лаббока превратилось в одну мрачную складку.

— Дерьмо, — выплюнул он слово из двух слогов. — Ты умственно отсталый, мистер? Какого дьявола ты за нами ехал?

Я одарил его еще одной ослепительной улыбкой.

— Как насчет пары минут драгоценного времени мистера Уайта?

— Даже не мечтай.

— Скажи, что его хочет видеть сын шерифа Наварра. Думаю, он согласится со мной поговорить.

Если имя Наварр что-то и значило для Лаббока, он этого не показал.

— Мне плевать, чей ты сын, мистер. Убирайся-ка отсюда, пока я не решил…

— Ты никогда не был патрульным на автостраде?

Он нахмурился и, должен сказать, не стал привлекательнее.

— Что?

Прежде чем он успел понять, что произошло, я схватил рукоять его пистолета и, не вынимая из кобуры, развернул так, что дуло уставилось Лаббоку прямо в грудь. Его руки инстинктивно взлетели вверх, словно он вдруг захотел высушить дезодорант, которым облил подмышки. Все напряженные линии на лице расслабились, и цвет медленно сполз на шею.

— Когда останавливаешь кого-то в машине, — терпеливо начал объяснять я, — никогда не надевай подплечную кобуру. До нее слишком просто добраться.

Лаббок медленно пошевелил руками, уголок его рта равномерно дергался.

— Будь я проклят, — произнес он, но слогов оказалось так много, что я не стал их считать.

Я вытащил из кобуры пистолет и открыл дверцу машины. Лаббок отступил назад, чтобы дать мне дорогу. Он уже широко улыбался, глядя на пистолет, который я направил ему в грудь.

— Такого идиотского, хренового выступления я уже давно не видел, мистер. Ты даже представить не можешь, в какое глубокое дерьмо только что забрался.

— Пойдем, посмотрим, получишь ли ты повышение по службе, — предложил я.

Входная дверь со стеклом посередине размером с ванну и в форме конуса была выкрашена белой краской. Лаббок провел меня через нее в просторную прихожую, затем повернул налево и через двойные дубовые двери мы вошли в личный кабинет Уайта. Где-то по дороге он, видимо, нажал ногой на кнопку сигнализации, но я не заметил, где.

Все шло прекрасно, пока какой-то тип, спрятавшийся за вешалкой, не снял предохранитель со своего пистолета и не приставил его к моей шее.

Лаббок повернулся ко мне и забрал свое оружие, так и не перестав ухмыляться. Тип у меня за спиной не шевелился, но я не стал предпринимать попыток сбежать.

— Добрый день, — поздоровался я. — Мистер Уайт дома?

— Добрый день, — ответил тип, стоявший у меня за спиной. Его голос лился гладко, точно мед по лепешке. — Мистер Уайт дома. Более того, он собирается вас прикончить, если вы не объясните ему, что вам здесь нужно, причем сделаете это без промедления.

Я протянул руку через плечо, предлагая ему ее пожать.

— Джексон Наварр, — представился я. — Третий.

Я досчитал до пяти, решил, что моя жизнь подошла к концу, и уже собрался заключить мир с Иисусом, Тао и агентством, выдавшим мне кредитную карточку, но тут услышал щелчок предохранителя, вернувшегося на место. Ги Уайт пожал мне руку.

— Что ж вы сразу не сказали? — спросил он.

Глава 13

— Вы не передадите мне «Голубую принцессу», мистер Наварр?

Ги Уайт показал садовым совочком на широкую плоскую корзинку с рассадой, которую хотел получить. Я выполнил его просьбу.

Для работы в саду мистер Уайт переоделся в свежевыглаженную джинсовую рубашку, у которой закатал рукава, и джинсы «Келвин Кляйн», завершали его наряд гуарачи[30] на идеально загорелых ногах. Он поменял девятимиллиметровый «глок» на секатор и совочек. Тени от полей соломенной шляпы пересекали лицо, точно татуировка маори,[31] когда он встал на колени около пятифутового участка земли, где принялся выкапывать конические ямки для своих новых малышей.

Стоявший рядом со мной на горячей каменной скамье кувшин с холодным чаем, который Ги Уайт вынес с собой десять минут назад, уже стал темно янтарного цвета. По спине у меня стекал пот, задница превратилась в жареную тортилью, и я с тоской поглядывал на ближайшее патио, куда падала тень от пекана, потом на бассейн и Ги Уайта, но он с довольным видом улыбался, тихонько что-то мурлыкал в унисон с цикадами и совсем не потел.

Мне он больше нравился, когда держал меня на мушке.

— Я от них в совершенном восторге, — сообщил он, вытащил один пластиковый контейнер из корзинки и перевернул вверх дном, чтобы расправить корни. — Вы разбираетесь в садоводстве, мистер Наварр?

— Это не моя специализация. Вы держите в руках какой-то вид вербены?

— Очень хорошо.

— В Средние века ее связывали с колдунами.

Уайт осторожно посадил вербену в ее новый домик и утрамбовал рукой землю. Маленькие гроздья голубых, как хлопок или леденцы, цветов безупречно гармонировали с костюмом мистера Уайта.

— В этом году «Голубая принцесса» впервые появилась в продаже, — объяснил он мне. — Она прибыла из Англии. И ее можно купить только в Южном Техасе. Потрясающая возможность.

Я вытер пот, стекавший с шеи по спине.

— Вы всегда сажаете цветы в середине дня?

Уайт рассмеялся и сел на пятки, и я впервые подумал, что он очень крупный мужчина. Даже несмотря на то, что я сидел, а он стоял на коленях, наши глаза находились почти на одном уровне.

— Вербена — сильное растение, мистер Наварр. Она выглядит нежной и хрупкой, но требует яркого солнца, очень сухой почвы, и ее необходимо постоянно подрезать. Сейчас самое лучшее время, чтобы ее сажать. Многие совершают ошибку, когда начинают баловать свою вербену — боятся обрезать цветы, льют слишком много воды и пытаются защитить ее от солнца. Если обращаться с вербеной мягко и нежно, она начинает гнить, мистер Наварр. Здесь нельзя бояться быть агрессивным.

— Таков ваш принцип в ведении дел? Так было и десять лет назад?

Ни единой морщинки не пролегло на лице мистера Уайта. Его улыбка напоминала улыбку человека, искупившего все свои грехи, человека, у которого нет ни единой проблемы ни в этом мире, ни в каком-то еще.

— Я думаю, мистер Наварр, что вы находитесь под влиянием ложных предположений.

Я расставил руки в стороны.

— И не в первый раз. Может быть, вы выведете меня на правильный путь?

— Если смогу. — В результате земляных работ на поверхность выбрался червяк длиной примерно в шесть дюймов, Уайт резко вонзил в землю лопатку, которая разрезала червяка пополам, но хозяин лопатки, похоже, ничего не заметил. Он снял кожаные перчатки и сделал большой глоток чая, прежде чем продолжить. — Я не имел никакого отношения к смерти вашего отца, мой мальчик.

— Мне уже намного лучше.

Уайт покачал головой.

— Боюсь, что, если вы унаследовали упрямство шерифа Наварра, в нашей с вами беседе нет никакого смысла.

— На протяжении нескольких лет он активно портил вам жизнь. Многие до сих пор говорят, что вам удалось выйти сухим из воды и не понести наказания за его убийство.

Уайт снова надел перчатки и принялся выкапывать второй ряд ямок для «Голубых принцесс». Спокойная, добродушная улыбка, прячущаяся в тени шляпы, не дрогнула ни на мгновение.

— Мне прекрасно известно, что в прошлом я был удобным ответом на многие криминальные вопросы, мистер Наварр.

— В прошлом.

— Именно. Вы не передадите мне 19-5-9, пожалуйста.

— Не понял?

— Удобрение, мой мальчик, рядом с вашей ногой. Возможно, вы этого не знаете, но в последние годы я изо всех сил стараюсь отдать свои долги нашему городу. И я рад, что меня считают добропорядочным гражданином, покровителем многих полезных дел. Я активно культивирую эту роль и предпочитаю ее дурной репутации молодых лет.

— Уверен, что это так. Убийства, распространение наркотиков… вряд ли все это относится к темам, которые прилично обсуждать в клубе «Кивание».

Уайт снова вонзил лопатку в землю, только на сей раз по самую рукоять. Когда он поднял голову, он продолжал улыбаться, но морщины вокруг глаз сказали мне о том, что его терпение на исходе.

— Я хочу, чтобы вы поняли, мистер Наварр: ваш отец портил мне жизнь, но не так сильно, как это началось после его смерти, когда мной занялись вплотную и когда открыли настоящую охоту на ведьм, пытаясь отыскать, на кого повесить вину за убийство. С тех пор я на протяжении многих лет трудился, чтобы вернуть себе положение в обществе, и мне совсем не хочется, чтобы оно пострадало от беспочвенных рассуждений о далеком прошлом. Надеюсь, я достаточно ясно выразил свои мысли.

Пока Уайт говорил, по лужайке к нам подобрался Лаббок и теперь с почтительным видом стоял в нескольких ярдах, держал в руке сотовый телефон и ждал, когда ему предложат подойти. Уайт дал ему возможность подождать.

— Мы с вами поняли друг друга? — очень тихо спросил меня мистер Уайт.

Я кивнул.

— Кстати, я забыл, как вы обычно убивали своих конкурентов — пулей в глаз?

На мгновение лицо Уайта застыло, потом улыбка медленно вернулась на прежнее место, и он выдохнул:

— Вы действительно очень похожи на вашего отца, мой мальчик. Желаю удачи.

Его голос прозвучал почти искренне, но я ждал от него не совсем такого ответа.

— Может, в таком случае, вам следует попытаться мне помочь? — предложил я.

Уайт проигнорировал мои слова, встал на ноги, стряхнул землю с джинсов и только тут, похоже, заметил стоявшего неподалеку Лаббока.

— О, прошу меня простить, мой мальчик, — сказал он. — Мне нужно поговорить по телефону. Эмери вас проводит.

Эмери протянул мистеру Уайту телефон и кивнул мне, чтобы я шел за ним в дом. Я встал с каменной скамьи.

— Мистер Уайт, — позвал я.

Уайт уже забыл обо мне и мило беседовал с кем-то про погоду в Вера-Крузе. Услышав меня, он оглянулся и убрал телефон от уха.

— Я хочу, чтобы вы меня поняли: если вы лжете, если вы убили моего отца, я собственными руками закопаю вас в вашем саду.

Он улыбнулся, как будто я поздравил его с днем рождения.

— Не сомневаюсь, что вы так и сделаете, мой мальчик. Доброго вам дня.

Он снова отвернулся, совершенно спокойно, и, направившись в глубь сада, заговорил со своим собеседником про плюсы и минусы владения недвижимостью в Мексике.

Эмери взглянул на меня и разок хохотнул, потом похлопал по спине, точно мы с ним старые друзья, и повел в сторону Белого Дома.

Глава 14

— Вот это мне нравится, — заявила моя мать.

Она пришла в мою квартиру около восьми часов, без Джесса, который остался смотреть матч с участием «Рейнджеров». Минут пять она рассуждала про «интересный спартанский вид» моего нового жилища, обрызгала все вокруг эфирным маслом, чтобы очистить ауру, и без особого энтузиазма принялась оглядываться по сторонам в поисках чего-нибудь, что можно было бы похвалить. Наконец она заметила мексиканскую статуэтку, которую мне подарила Лилиан.

В тот момент, когда мать взяла ее в руки, Роберт Джонсон зашипел и снова ретировался в чулан. Глядя на статуэтку и вспоминая свой последний разговор с Лилиан, мне захотелось сделать то же самое.

— Думаю, он хочет, чтобы ты ее забрала, — сказал я. — И, вообще, она больше подходит к твоему интерьеру.

Глаза матери хитро сверкнули, и она уронила статуэтку в огромную сумку из золотой парчи.

— Я расплачусь с тобой ужином, дорогой.

И мы отправились на угол Куин-Энн и Бродвея.

Печально, но факт — я прожил в Сан-Франциско много лет, ходил в Чайнатаун почти каждый день, но мне так и не удалось найти такую же потрясающе вкусную курицу с лимоном, какую готовят в «Хунг-Фонге». Майя Ли придушила бы меня за такие кощунственные слова, поскольку в данном состязании участвует и их семейный рецепт, но такова правда.

Ресторан увеличился в размерах в два раза с тех пор, как я побывал здесь в предыдущий раз, но уже совсем немолодая миссис Ким продолжала им управлять. Она приветствовала меня по имени, причем мне показалось, что ее нисколько не волновало то, что я не заходил к ним целых десять лет, и отвела нас за наш любимый столик под неоновыми американским и тайваньским флагами, обнимающимися на потолке. Был вечер вторника, народ уже в основном поужинал, и мы сидели в зале одни, если не считать двух больших семей в угловых кабинках и пары парней, похожих на солдат из учебной роты, перекусывающих у стойки. Через пять минут после того, как мы сделали заказ, скатерть уже было не видно под тарелками с горами еды.

— Тебе не кажется странным, что Лилиан уехала в Ларедо на следующий день после твоего приезда? — спросила моя мать.

Сегодня она оделась совсем просто: блестящее черное с золотом кимоно, под ним черный «боди» из хлопка. Всякий раз, когда она за чем-то тянулась, золотые и янтарные браслеты на запястьях цеплялись за крышки на блюдах, но ее это, судя по всему, нисколько не беспокоило.

— Ну, хорошо, — сказал я. — Мы немного повздорили. Это была не ссора.

И я рассказал ей про Дэна Шеффа, кусок дерьма из ада. Мать кивнула.

— Я помню его мать по «Яркой шали». — Она помахала в воздухе палочками для еды, словно прогоняя навязчивый образ. — Жуткая особа. Можешь не сомневаться, женщина, которую зовут Кэнди,[32] не в состоянии нормально воспитать ребенка. Так, что еще произошло?

— Больше ничего, — пожав плечами, ответил я.

Она нахмурилась:

— Выглядит как совсем неуважительная причина для того, чтобы уехать из города.

— Возможно, к этому имеет какое-то отношение Бо Карнау. У меня сложилось впечатление, что ему нравится, когда возникают стрессовые ситуации.

— А ты не отступай, — посоветовала мне она. — Так, давай-ка я погадаю тебе на чайных листьях.

На самом деле я пил пиво, но мою мать никогда не смущали такие мелочи, как точность. Она налила мне чаю, сама его выпила и перевернула чашку на салфетку. Я так до сих пор и не знаю, развлекается она таким способом, или у нее действительно имеется система, позволяющая извлечь какой-то смысл из того, что остается от разных напитков, но она принялась внимательно изучать коричневые чаинки, время от времени издавая глубокомысленное «Хм-м-м».

Солдатики около стойки оглянулись на нее, когда она занялась ворожбой, один что-то тихо сказал, и оба рассмеялись.

— Нехорошо, сынок, — произнесла моя мать своим самым убедительным цыганским голосом. — Листья обещают несчастье. Впереди трудные времена.

— Глубокое заявление, — проговорил я. — И, я бы сказал, неожиданное.

Она попыталась сделать обиженный вид.

— Можешь насмехаться, если не можешь без этого.

— Совсем не могу.

В конце ужина мать твердо заявила, что сегодня угощает она. Поскольку у меня осталась только мелочь и несколько совершенно бесполезных кредитных карточек, я не слишком активно с ней спорил. Парни около стойки заплатили и вышли на улицу вслед за нами.

Если ты достаточно долго занимаешься тайцзи, наступает момент, когда у тебя возникает ощущение, будто твои глаза и уши могут поворачиваться на триста шестьдесят градусов. Это чувство необходимо развивать, чтобы не получить удар по голове сзади в тот момент, когда ты сражаешься с противником, стоящим перед тобой, или чтобы сдвинуться на несколько дюймов в сторону и благодаря этому не напороться на меч врага. Все мои органы чувств переключились в это состояние в то самое мгновение, как мы вышли из ресторана, но я не испытывал ни малейшего беспокойства, пока мы не подошли к углу Куин-Энн.

Мать рассуждала о жалком состоянии искусства в Сан-Антонио. Два парня из ресторана шли за нами, но держались спокойно, шутили друг с другом и не особенно нами интересовались. Неоновые огни Бродвея уступили место темноте, когда мы оказались на моей улице. Парни перестали разговаривать, но завернули за угол вслед за нами. Не оглядываясь, я понял, что они ускорили шаг. Они находились примерно в двадцати пяти футах от нас. Мой дом — в конце квартала.

— Мама, продолжай идти и не останавливайся, — сказал я небрежно.

Она как раз начала вдохновенно возмущаться тем, что в центре города так мало галерей, и озадаченно взглянула на меня, но я не дал ей времени что-либо сказать. Вместо этого я развернулся на сто восемьдесят градусов и направился навстречу нашим новым друзьям.

Им совсем не понравилось, что я расстроил их замысел. Когда они увидели, что я иду к ним, они остановились, застигнутые врасплох моим незапланированным поведением. Обоим было лет двадцать пять, оба с квадратными, невыразительными лицами и короткими стрижками. Строение верхней части тел указывало на упорные занятия бодибилдингом. Парни изо всех сил старались казаться близнецами, только один был рыжим англо-американцем, а другой — латиноамериканцем с татуировкой на предплечье: орел, убивающий змею.

Когда до них оставалось пять футов, они слегка расступились, дожидаясь моих действий. У меня за спиной послышался голос матери, прозвучавший более чем слегка испуганно:

— Трес?

— Трес? — передразнил ее громила с татуировкой, и его рыжий приятель ухмыльнулся.

— Либо вы идете за нами, чтобы мы предсказали вам судьбу по чайным листьям, — задумчиво проговорил я, — либо хотите что-то мне сказать. Итак?

Я подпустил татуированного поближе, позволив ему почти коснуться грудью моего лица. Он продолжал ухмыляться. Рыжий обошел меня и оказался слева.

— Ясное дело, — сказал татуированный. — Мы про тебя слышали. Ты гомик, которых полным-полно в Сан-Франциско. Правильно?

Он находился от меня примерно в шести дюймах.

— Хочешь пригласить меня на танец? — спросил я и послал ему воздушный поцелуй.

Он уже решил, что за такое следует хорошенько врезать, но Рыжий ему помешал.

Мать снова позвала меня, судя по всему, она пыталась решить, следует ли ей за мной вернуться или лучше остаться на месте. Я знал, что рано или поздно она сюда подойдет и скажет парням все, что о них думает. Как бы ни стали разворачиваться события, я хотел, чтобы они развернулись до того, как она решит вмешаться.

— Хочешь по-хорошему или по-плохому, приятель? — спросил Рыжий. — Мне совсем не улыбается бить парню морду в присутствии его мамаши. Мысль, которую мы собираемся до тебя донести, совсем проста: убирайся из города к той самой матери. Ты здесь не ко двору.

— И от кого же столь радостные новости? — спросил я и, слегка сдвинув назад левую ногу, занял более надежную стойку.

— Тебе не все равно? — насмешливо фыркнул Рыжий. — Просто возвращайся назад в Страну Гомиков, если хочешь, чтобы твое личико осталось в целости и сохранности.

— А если я не уеду? — поинтересовался я. — Тогда твой дружок с татуировками вытолкает меня из города грудью?

— Ну, ты, маленький кусок дерьма… — Татуированный шагнул вперед, собираясь вцепиться в мою рубашку обеими руками.

Проблема всех, кто занимается бодибилдингом, заключается в том, что у них обычно очень тяжелый верх. Они могут быть немыслимо сильными, но из-за слишком развитых мышц груди центр тяжести, который при обычных обстоятельствах находится в районе пупка, у них значительно выше, и их на удивление легко заставить потерять равновесие. Да и вообще, схватить человека с могучими мышцами намного проще. Они как будто разгуливают по улицам с удобными ручками по всему телу.

Я вскинул руки, ударил ими по запястьям татуированного прежде, чем он меня достал, и отбросил их в стороны. Когда он раскрылся, я поднял левую ногу, коленом врезал ему в пах и одновременно толкнул. Он рухнул назад, словно подрубленное дерево. Рыжий получил от меня левым локтем в нос в тот момент, когда решил вступить в игру. Я схватил его за трицепсы и развернулся, изменив направление движения. В результате он перелетел через мое колено и приземлился на своего приятеля вместо меня.

— Трес! — позвала меня мать, которая уже направлялась в нашу сторону.

Татуированный не привык к тому, чтобы его били по яйцам, поэтому он лежал, скорчившись, и о чем-то беседовал с тротуаром. Однако Рыжий пришел в себя гораздо быстрее, чем я ожидал, и начал на меня наступать, на сей раз с опаской, приняв боксерскую стойку и выставив вперед правый кулак. Я позволил ему дважды промахнуться, поворачивая тело на четверть круга и оказываясь вне пределов досягаемости. Это заставило его забыть об осторожности, он попытался изобразить хук левой, но совершенно не учел, что у него есть еще и правая. Мне не составило никакого труда увернуться, схватить его за грудь и одно запястье и перебросить через плечо.

Не выпуская его руки, я вывернул ее под таким углом, что ему пришлось лечь на живот, иначе я бы ее сломал. Я уперся коленом ему в спину и большим пальцем нажал на нервное окончание, которое находится сразу под локтем. Он завопил.

— Хочешь, я буду держать палец до тех пор, пока ты не вырубишься? — спросил я. — Или, может, расскажешь немножко о себе?

— Да пошел ты! — простонал он.

Ему, видимо, потребовалась огромное усилие воли, чтобы заговорить. Или просто он знал, что его дружок не будет вечно лежать на земле. На самом деле татуированный уже с трудом поднимался на ноги, и мы оба понимали, что я не смогу одновременно удерживать Рыжего и приветить татуированного.

Он передвигался еще довольно странно, однако приложил все силы, пытаясь использовать против меня борцовскую хватку, но я поднырнул под его руки, ударил в живот плечом, а потом надавил вверх и вперед. В результате мне удалось сбить его с ног, и он снова повалился на спину, только на этот раз ударился намного сильнее.

Я же зашагал навстречу матери, пытаясь одновременно отдышаться. Мне не удалось разобраться в выражении ее лица — глаза были широко раскрыты, но страха я в них не видел. Скорее взгляд человека, многие годы верившего в привидения и вдруг обнаружившего, что призрак пожимает ему руку.

Рыжий и татуированный лежали на земле и проклинали все на свете.

Я попросил у матери листок бумаги и ручку. Она несколько мгновений не сводила с меня глаз, потом принялась рыться в сумочке. На большом красном листе почтовой бумаги я написал: ВОЗВРАТ ОТПРАВИТЕЛЮ. И поставил свое имя.

Записку я засунул между пуговицами рубашки рыжего.

— В любом случае спасибо, — сказал я.

Прежде чем они сообразили, что пострадали не так сильно, я взял мать за руку и повел ее по Куин-Энн. И даже сумел посадить в машину до того, как она решила, что пришла пора поговорить.

— Трес, что…

— Понятия не имею, мама, — ответил я немного резче, чем собирался. — Извини, что ты при этом присутствовала. Наверное, меня решили немного поучить дружки Боба Лэнгстона, прежнего жильца, которого мне пришлось вышвырнуть из дома. Ривас сказал, что он служит в армии. Похоже, ребятишки тоже. Вот и все.

Видимо, мои объяснения показались ей неубедительными, и она продолжала на меня смотреть, ожидая ответа получше.

Я чувствовал себя измотанным, такое ощущение возникает, когда адреналин перестает бушевать в крови, но попытался выдавить из себя улыбку.

— Послушай, все хорошо.

Она отвернулась и посмотрела сквозь ветровое стекло.

— Ты мой единственный сын, Трес.

Моя мать обладала огромной силой духа. Несмотря на эксцентричность, в критической ситуации она за одну минуту превращалась в кремень. Не думаю, что я когда-либо видел, чтобы она плакала или была так потрясена, как несколько мгновений назад. Мать улыбнулась мне, пытаясь успокоить. Когда я наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, я почувствовал, что она едва заметно дрожит.

— Позвони мне завтра, — попросила она.

После того как мать уехала, я вошел к себе и запер дверь. Роберт Джонсон принялся обнюхивать мои ноги, учуяв чужой запах рыжего и его дружка, а я сидел в темноте и набирал номер Лилиан.

После десяти гудков ее автоответчик не включился, и я решил, что она уже вернулась из Ларедо. Было почти десять часов. Я мрачно подумал, что она дома, но не хочет брать трубку.

Я смотрел на кофейный столик и пачку вырезок, которые мне днем дал Карлон Макэфри, и видел ухмыляющееся лицо отца на той, что лежала сверху. Взглянув на снимок, я вдруг понял, как отчаянно хочу увидеть Лилиан. Мне требовалось от нее нечто чистое и физическое, не имеющее отношения к нашему прошлому. Я смахнул вырезки на пол. Потом отправился к холодильнику и достал оттуда два предмета, которые купил у Пэппи под влиянием минуты: упаковку из шести бутылок лимонада «Биг Ред» и бутылку текилы. И вышел к своему «Фольксвагену». К нам направлялась летняя гроза, которая перевалила через Балконный Откос,[33] но я уже раньше опустил верх машины, сел за руль и, думая о будущем, поехал в сторону Монте-Виста.

Глава 15

В Сан-Антонио нет места, более наполненного одиночеством, чем Олмос-Парк. Ночью можно пересечь дорогу, проложенную по насыпи, глядя на океан виргинских дубов, и не увидеть даже намека на расположившийся вокруг город. Только вы, ваша машина и насыпь. Если только вы не школьная подруга моей матери Уитли Страйбер. Тогда компанию вам составит НЛО.

Сегодня смазанные вспышки молний освещали парк, превратив его из черного в темно-зеленый. Гром скользил над верхушками деревьев, точно масло на горячей сковороде.

По всей Акация-стрит дружно лаяли собаки, ругая грозу. В доме Лилиан царила темнота, если не считать маленькой малиновой лампочки, которая стояла на тумбочке около кровати, и сквозь опущенные жалюзи наружу просачивался розовый свет. Я разглядел машину Лилиан на дорожке около дома.

По соседству пятеро или шестеро детей Родригесов, бесстрашно и без присмотра, катались в полумраке на роликах по тротуару, радостно вереща всякий раз, когда раздавались раскаты грома. Музыка в доме их родителей сегодня звучала приглушенно, словно из почтения к грозе.

Я остановился у обочины, выбрался из машины и отнес упаковку с лимонадом и бутылку текилы на крыльцо перед входной дверью. Два ухмыляющихся отпрыска Родригесов чуть не сбили меня с ног, когда я проходил мимо них.

В корзинке, которую Лилиан использовала для почты, лежала пачка писем и рекламных буклетов. Газеты валялись на крыльце. Я подумал, что, наверное, она вошла в дом через заднюю дверь. Или поехала в Ларедо не на своей машине и еще не вернулась. Я стал размышлять, чью машину Лилиан могла взять, чтобы отправиться на границу, и мне совсем не понравились возможные варианты.

Звонок не работал. Я очень громко постучал в раму сетчатой двери, но Лилиан вполне могла меня не услышать. Ветер набирал силу, и лепестки индийской сирени и старой розы, росших около ее дома, рассыпались по двору, точно конфетти.

Я постучал три раза с перерывами, толкнул дверь и обнаружил, что она не заперта.

— Лилиан?

Поставив упаковку с лимонадом и текилу на кофейный столик, я снова ее позвал. У дивана на полу валялись журналы, и я понял, что Лилиан не изменила своему принципу «прочитай и брось».

Единственным светом в доме была розовая полоска, которая пробивалась из-под двери спальни. Я осторожно засунул внутрь голову, ожидая увидеть, что Лилиан лежит, свернувшись калачиком, под одеялом. Но моим глазам предстала неубранная кровать и наполовину выдвинутый ящик с нижним бельем. Лилиан в комнате не было.

Неприятное обжигающее ощущение начало набирать силу у меня в груди.

Я проверил комнату в задней части дома, потом кухню. Маленький радиоприемник о чем-то беседовал сам с собой, устроившись на разделочной доске. Полная раковина посуды не представляла собой ничего особенного, если не считать того, что посуда была вымыта, но ее не сполоснули.

У меня в голове начали возникать самые разные предположения, которые мне совсем не хотелось рассматривать. Я снова проверил входную дверь, затем окна на предмет взлома, но не нашел ничего очевидного, хотя на старой, истерзанной временем дверной коробке вряд ли остались бы заметные следы, а оконные щеколды ужасающе легко открывались. Стереосистема стояла на месте, автоответчик был выключен, никаких сообщений я на нем не обнаружил. Компьютерные диски и бумаги валялись вокруг письменного стола, но на первый взгляд ничего из техники не пропало. Кто-то недавно здесь что-то искал, не особенно заботясь о порядке, но это вполне могла быть и Лилиан. Я не увидел никаких указаний на то, что она собиралась в дорогу, но и определенных доказательств, что не собиралась, тоже.

И тут я услышал стук роликов по деревянному полу у себя за спиной. Одна из дочерей Родригесов остановилась около двери в спальню и ухватилась за косяк, чтобы сохранить равновесие. У нее были длинные волосы и маленькие глазки, загоревшиеся, когда она посмотрела на меня, на платье в красно-белую полоску резвились смешные медвежата.

Наверное, у меня на лице появилось удивленное выражение, потому что она захихикала.

Я все еще пытался придумать, какой вопрос ей задать, когда она с радостным воплем покатила назад, к входной двери, как будто рассчитывала, что я стану ее ловить. Около двери девчушка повернулась и, посмотрев на меня, хитро улыбнулась.

— Ты знаешь Лилиан? — спросил я, продолжая стоять в дверях спальни.

Я не очень умею обращаться с детьми. Мне трудно принять их диковинное сходство с человеческими существами. Девочка склонила голову набок и стала похожа на любопытную собачку.

— Ты не тот мужчина, — сказала она.

И укатила, захлопнув за собой входную дверь.

Интересно, что, черт подери, все это значит? Мне следовало догнать ее и расспросить, но перспектива гоняться за компанией предпубертатного возраста, которая носится на роликах в темноте, показалась мне совершенно невыносимой.

Может быть, она имела в виду Дэна Шеффа? Соседи наверняка видели его здесь много раз, или девочка запомнила кого-то другого, кто приходил домой к Лилиан. Обжигающее ощущение в груди продолжало набирать силу.

«Подожди до завтрашнего утра», — сказал я себе.

Может быть, Лилиан решила провести еще одну ночь в Ларедо или прямо сейчас возвращается в Сан-Антонио. Я представил, как она приедет и обнаружит меня в своем доме, куда я явился без приглашения, или соседи расскажут, что я их расспрашивал, когда она приезжает и уезжает. Объяснение, что я волновался, не пройдет с женщиной, которая совсем недавно обвинила меня в том, что я пытаюсь вмешиваться в ее дела.

Я подумал про незапертую дверь, нетронутую почту и газеты и наполовину вымытую посуду в раковине, и понял, что мне это совсем не нравится. С другой стороны, нельзя сказать, что такое поведение совсем уж не типично для Лилиан, и она вполне могла сама оставить свой дом в таком виде.

Я запер за собой входную дверь.

Гроза уже бушевала у меня над головой, но дождь так и не начался, только в небе вспыхивали электрические разряды. Дети Родригесов, наконец, ушли с улицы. Несмотря на то что я чувствовал себя измотанным, о том, чтобы вернуться на Куин-Энн и лечь спать, не могло быть и речи. Я поехал назад, в Олмос-Парк, остановил машину там, где даже не было съезда, и сел на краю крутого склона, держа в руке бутылку «Эррадуры» и свесив ноги над верхушками деревьев.

Почти целый час я наблюдал за грозой, которая двигалась на юг, и пытался не думать о том, где может быть Лилиан, о своем столкновении с Рыжим и его приятелем, чуть раньше вечером, и вырезках, рассказывающих про убийство моего отца. У меня возникло ощущение, будто большой черный паук ползает взад и вперед у меня в голове, пытаясь против моей воли соединить эти три темы тонкими нитями. Как только начинало вырисовываться что-то определенное, я делал глоток текилы, чтобы утопить в ней все мысли.

Не знаю, как я добрался домой. Но, когда я проснулся рано утром в среду, гладильная доска звонила. Я сорвал ее со стены и потянулся за трубкой.

— Hola, vato,[34] — сказал мужчина на другом конце провода и тут же принялся быстро поносить меня на испанском языке.

Я тер глаза до тех пор, пока не смог четко и ясно разглядеть стены. Мне потребовалась секунда, чтобы перевести речь с одного языка на другой, и тогда я узнал голос.

— Мне представляется, это не слишком здоровая позиция, Ральф, — ответил я. — Вы что, ребята, не слышали про СПИД?

Ральф Аргуэлло рассмеялся.

— Я-то слышал, — сказал он. — Ты вернулся в город, да еще говоришь по-испански. И как, черт подери, прикажешь теперь тебя обзывать в разговорах?

Если паук прошлым вечером ползал у меня в голове, за ночь он перебрался в горло и там сдох. Я сидел на полу и пытался сдержать рвотные позывы.

— Ну, и как твои ломбарды, Ральф?

Я знал Ральфа со школы, мы играли в одной команде, и уже тогда он был мошенником эпического размаха. Однажды он украл пикап тренера, перекрасил и продал ему же. По крайней мере, так гласит легенда. Примерно в то время, когда я отправился в колледж, Ральф начал скупать ломбарды в Вест-Сайде, и к моменту получения мной доктора философии, судя по слухам, заработал миллион, причем не только честными ссудами.

— Как ты смотришь на то, чтобы прокатиться в мои края сегодня?

Что-то в его голосе изменилось, и я пожалел, что из-за грохота в голове не могу как следует сосредоточиться на словах.

— Знаешь, Ральф, сейчас столько всего происходит, может, мы с тобой…

— Угу, — перебил он меня. — Я слышал про Лилиан, и мне известно, что ее нет в городе. Я звоню тебе не за тем, чтобы просто поболтать.

Я ждал. Меня нисколько не удивило, что Ральф в курсе событий и ему известно, что я говорю по-испански. Он просто ехал по городу на своей машине, и новости сами к нему слетались, точно мухи на мед. Тем не менее, услышав имя Лилиан, я сразу проснулся.

— Ладно, в чем дело? — спросил я.

— Одна из моих девушек только что показала мне женскую сумочку, которую она нашла несколько вечеров назад на Зарзамора. По ней несколько раз проехала машина. В водительском удостоверении стоит имя: Лилиан Кембридж.

Глава 16

К тому времени, когда я остановил свой автомобиль на улице без обочины перед кафе «Бланко», мое похмелье сменилось более холодным ощущением тошноты. Я боялся, что совсем от него онемею, если не буду продолжать двигаться.

Вывеска в грязном окне кафе сообщала, что оно открыто. Я переступил через двух тощих коричневых псов, храпящих у двери, и вошел внутрь.

Воздух внутри был густо пропитан перцем и застарелым жиром. Несмотря на половину восьмого утра, по меньшей мере двадцать человек у стойки вдоль одной стены крошечного зала с аппетитом поглощали мигас[35] с черным кофе. Необъятные официантки с волосами цвета чоризо[36] орали друг на друга по-испански и выносили из кухни тарелки размером с крышку колеса, по четыре штуки за раз. Это было единственное в городе место, где подавали огромные тарелки еды меньше чем за три доллара.

Несколько парней, сидевших у стойки, посмотрели на меня сонными карими глазами, слегка недовольные тем, что я гринго, но почти сразу снова занялись своим мигасом.

Только один человек сидел не за стойкой, а в дальнем углу, за столом с покрытием из желтого пластика, который стоял под громадной картиной на черном бархате, изображавшей воина майя. Ральф Аргуэлло пил «Биг Ред» и ухмылялся.

— Привет, vato, — сказал он и махнул рукой, чтобы я отошел в заднюю часть зала.

Если бы Джон Леннон родился латиноамериканцем, а потом съел бессчетное количество промасленных гордитас,[37] он бы выглядел как Ральф. Длинные, спутанные волосы мой приятель расчесывал на пробор посередине и завязывал в конский хвост, глаза прятались за толстыми круглыми стеклами очков. На гладком, как у младенца, лице Ральфа, когда он улыбался, появлялось нечто демоническое, заставлявшее мужчин нервничать.

Ральф одевался в гораздо более дорогую одежду, чем когда-либо Леннон, хотя сегодня был в белоснежной хлопчатобумажной гуаябере, которая почти скрывала живот, и золотой цепочке такой толщины, что она вполне сгодилась бы, чтобы пристегнуть велосипед.

Ральф протянул мне мясистую руку, и я ее пожал.

Продолжая ухмыляться, он откинулся на спинку стула. Его глаза выглядывали на несколько дюймов над очками. Может быть, он смотрел на меня, а может, на стопку деловых бумаг, лежавших перед ним на столе, я не смог этого понять.

— Помнишь Джерси и тех уродов, которые обозлились на меня из-за того, что я порезал им шины?

Я думал про Лилиан и ее пустую спальню, залитую бледным светом кровавого оттенка. Мне захотелось наорать на Ральфа, потребовать, чтобы тот не тянул и рассказал, что ему известно, но он так не работал. Во время разговора он ходил по кругу, и собеседнику приходилось тащиться за ним.

Я сел.

— Помню, — сказал я. — Они наскочили на нас перед «Мистером М», когда мы вышли из школы.

— На нас?

Он рассмеялся, коротко и звонко, так обычно чихают коты.

— Ты мог уйти, — сказал он. — Я так и не понял, почему тощий белый мальчишка оказался настолько идиотом, что остался защищать мою задницу против четверых громил.

— Я знал, что когда-нибудь ты станешь богатым и знаменитым, — предложил я ему ответ.

— Точно.

— К тому же их было только трое.

Ральф пожал плечами:

— Я так и сказал, разве нет?

Он крикнул официантке, чтобы она принесла еще две бутылки лимонада «Биг Ред», потом наклонился вперед, поставил локти на стол и перестал улыбаться. До меня долетел отчетливый тяжелый запах лавровишневой воды, пропитавший его одежду.

— Так вот, вчера вечером я разговаривал с одной девчонкой, которая мне кое-что должна… задолжала с оплатой квартиры, ну, ты понимаешь.

Я кивнул. Ральф замолчал, когда официантка звякнула двумя запотевшими бутылками с содовой, которые поставила перед нами.

— Эта девчонка сказала, что у нее сейчас совсем нет денег, но она нашла кредитки, которые, возможно, мне пригодятся. Я ей ответил, что, может, и пригодятся. Но, когда я увидел на них имя, я тут же подумал про тебя.

Ральф развел руки в стороны, как будто хотел сказать: «А что еще я мог сделать?»

— Она хорошая девочка, эта моя подружка, но, знаешь, иногда ей приходится объяснять, что человек должен вести честную жизнь. Мы с ней немного поговорили о том, как она на самом деле заполучила сумочку, и мне кажется, она говорит правду. Как я тебе и сказал, нашла на Зарзамора.

Ральф положил на стол гватемальский бумажник, грязный, весь в пятнах, с голубыми и зелеными куколками-«волнушками».[38] Это был действительно бумажник Лилиан. Ральф достал несколько кредиток, потом водительские права. Лилиан смотрела на меня из-под желтого пластика — плохая фотография, размытая и несфокусированная, но с ее кривой улыбкой и веселыми разноцветными глазами.

— Деньги там были? — спросил я.

— Наличные быстро исчезают, когда попадают к моей знакомой, — пожав плечами, ответил Ральф.

Но я думаю, что, вероятно, деньги там были.

— Тогда выходит, что бумажник не украли. Она или кто-то другой его выронил.

— Дружище, бумажники, полные кредиток и денег, никогда долго не лежат посреди дороги. Особенно в моей части города. Получается, что его уронили совсем незадолго до того, как моя подружка его подобрала, скажем, около полуночи в воскресенье.

— А ты не можешь еще что-нибудь узнать?

Ральф улыбнулся.

— Могу поспрашивать. Вечером в воскресенье не так много белых женщин прогуливается в Вест-Сайде. Если бумажник действительно выронила Лилиан, возможно, кто-то ее и видел.

Холод от бутылки с содовой проник в мои пальцы и начал подниматься вверх по руке к груди. Я пытался представить Лилиан на Зарзамора поздно ночью и другие способы, какими ее бумажник мог туда отправиться без нее. Я подумал о неожиданной поездке в Ларедо, про которую мне сообщил Бо, машину Лилиан перед домом и его странное состояние.

— Я не смогу тебе заплатить, Ральфас, — сказал я.

Он ухмыльнулся и постучал карточкой «Виза», которая принадлежала Лилиан, по пластиковому столу.

— Может, я внесу расходы на счет леди, если ты ее найдешь, как ты считаешь? А теперь расскажи-ка, что происходит.

— Я бы тоже хотел знать.

Он ждал объяснений, и через двадцать минут и после двух бутылок «Биг Ред» я рассказал ему обо всем, что случилось за мою первую неделю в городе.

Разговаривать с Ральфом было все равно что со священником. Он умел слушать и столько слышал про людские грехи, что его уже ничто не могло удивить. Его ухмылка так и осталась неизменной. Когда имеешь дело со священником, все, что ты рассказал, отправляется прямиком к Богу. С Ральфом же иначе — твоя история становится общественным достоянием, и так ты получаешь отпущение. По крайней мере, я знал, что город ее услышит. Что же до Бога, тут у меня уверенности не было.

— Довольно трудно уехать в Ларедо на три дня без бумажника, — заметил Ральф, когда я закончил. — И совсем не просто исчезнуть, если тебе кто-то не поможет.

Я даже кивнуть не мог.

Ральф принялся разглядывать «Визу» Лилиан.

— Твой приятель детектив Ривас позавчера вечером был в «Эль матадоре», — сказал он. — Вспомнил про смерть твоего отца и сказал, что ты приехал копаться в прошлом, чтобы швырнуть пыль, которая уже давно осела, большому количеству людей в лицо.

— Ривас полон дерьма.

— Vato, ты можешь сложить два и два? — спросил он.

Когда он произнес вслух то, о чем я думал, мои подозрения перестали казаться возмутительными. Но мне еще больше захотелось отмести эту идею.

— Зачем кому-то нападать на Лилиан, чтобы добраться до меня? Зачем, проклятье?

Ральф развел руки в стороны.

— Подумай о врагах своего отца — во-первых, мистер Уайт; во-вторых, весь городской совет; в-третьих, половина полицейского управления. Параноики, которым есть что терять, приятель. Если ты кого-то достаточно сильно напугал…

— Как? — перебил я его, немного громче, чем собирался. — У меня вообще ни на кого ничего нет, Ральфас.

На мгновение разговоры у стойки смолкли, одна из официанток обернулась на нас и нахмурилась. Ральф только спокойно откинулся на спинку стула и пожал плечами.

— Может быть, кто-то смотрит на это иначе, дружище. Вопрос в том, что дальше? Ты будешь себя вести как хороший мальчик и станешь ждать, когда тебе скажут, что делать?

Мне отчаянно захотелось по чему-нибудь врезать, но я только посмотрел в черные живые глаза Ральфа.

— Он был моим отцом, Ральфас. Как ты считаешь, что я должен делать?

Тот кивнул.

— Слушай, vato, не нужно мне ничего объяснять… — Он замолчал, не договорив.

Немолодой мексиканец вошел в кафе и направился к нашему столику. Его лоб с залысинами блестел от пота, он был крупным мужчиной, наверняка привык, чтобы другие уступали ему дорогу, но шел к Ральфу с таким видом, будто на шее у него был тяжелый ошейник.

Ральф не предложил ему сесть, только ухмыльнулся. Мужчина с сомнением посмотрел на меня, но Ральф махнул рукой.

— Не обращай на него внимания, — сказал он мужчине по-испански и, повернувшись ко мне, добавил: — Он говорит только по-английски, правда, приятель?

Я пожал плечами и попытался сделать вид, будто окончательно сбит с толку. Впрочем, это было не трудно. Я вполуха слушал, как мужчина начал жаловаться Ральфу на денежные проблемы. Ему нужно было заплатить по закладной, но он болел и не мог работать. Ральф терпеливо его выслушал, потом достал опасную бритву, положил на стол, с рассеянным видом он раскрыл гладко отполированное лезвие из черного футляра из потрепанной кожи и провел по нему мизинцем.

— Она твоя жена, — сказал он также по-испански. — Если я услышу, что ты еще раз напился или начал орать и угрожать ее сыновьям, я отрежу тебе пальцы и заставлю их сожрать.

Он сказал это совершенно спокойно.

Затем Ральф выложил на стол рядом с бритвой десять купюр по пятьдесят долларов. Мужчина изо всех сил старался унять дрожь в руках, когда забирал деньги со стола, но у него не получилось.

Когда он ушел, Ральф посмотрел на меня.

— Мой новый отчим. — Он улыбнулся. — Я же не зря тебе сказал про умерших отцов, vato. Я с двенадцати лет единственный мужчина в доме.

И он убрал бритву.

Когда я вышел из кафе «Бланко», Вест-Сайд уже полностью пробудился к жизни. В кафе набились новые посетители, чтобы перед работой получить свою порцию мигаса и кофе. Старые мексиканки, каждая не меньше моего «Фольксвагена» и производящие в два раза больше шума, заполнили улицы, переходили от одного лотка к другому, громко торговались и поносили всех подряд. А Ральф сидел за своим столом посреди этой кипучей жизни и ухмылялся.

— До полудня мне нужно проверить двенадцать ломбардов, vato, — крикнул он мне вслед. — Совсем неплохо для нищего паренька, верно?

Я ехал назад и думал про двенадцатилетних мальчишек с опасными бритвами в руках, белых женщин, оказавшихся посреди ночи на Зарзамора, и о дыре в коричневой ковбойской шляпе.

Мексиканская народная музыка вопила из всех машин, кативших по Бланко.

Глава 17

Через час занятий тайцзи и душа в мыслях у меня так и не наступило ясности, зато удалось немного вернуть равновесие духа. Тайцзи дает как раз это, учит перед наступлением сначала отступить. Ты позволяешь событиям некоторое время над собой бесчинствовать, сохраняешь равновесие, потом наносишь ответный удар. Я уже совершенно точно знал, с чего нужно начать.

К полудню я вернулся на Ла Виллита, стоял на крыльце галереи «Ручная работа» и пытался отжать своей карточкой «Дискавер» язычок замка. У меня этот трюк редко получается, но на сей раз дубовая дверь сдалась и распахнулась с удовлетворенным ворчанием, похожим на то, которое Роберт Джонсон издает на своем лотке с песком.

Я закрыл за собой дверь и увидел, что с подоконника упало объявление: «Ушел на ленч. Б.».

«Очень правильное слово», — подумал я.

В главном выставочном зале свет не горел, но в окна светило солнце, которого вполне хватало, чтобы увидеть, что в комнате царит настоящий хаос: подставки перевернуты, статуэтки, изображавшие скелетов, лежат разноцветными обломками на полу, бедренные кости вырваны из суставов. Ящики перевернуты и свалены на дубовом рабочем столе Лилиан.

Я заглянул в мастерскую, где картины вставляли в рамки, и в туалет, и везде обнаружил такую же картину разгрома. Деревянный крест из Гвадалахары, украшенный подношениями богам и весящий двадцать фунтов, торчал из разбитого монитора компьютера. Фотографии ковбоев были вырваны из рамок, разворотили даже автомат для туалетной бумаги.

Среди бумаг, мечущихся в потоках воздуха от работающего под потолком вентилятора, я увидел черный блокнот на спирали. Еженедельник Лилиан. Я перешел в тень туалетной комнаты и стал читать.

На июльской странице имелась одна запись, отмечавшая день, когда я должен был приехать в город. Лилиан обвела ее звездочками и кругами. Вечером в воскресенье, когда я видел ее в последний раз, она написала: «Ужин, 8». Меня не удивило, что я не нашел упоминания о поездке в Ларедо в понедельник утром. На самом деле там вообще больше ничего не было.

Я перелистал назад на несколько месяцев и обнаружил в марте и апреле множество записей под заголовком «Дэн», особенно в районе «Недели Фиесты».[39] Потом они прекратились. Последнее свидание Лилиан с Дэном — по крайней мере, последнее, о котором она оставила запись, — состоялось на набережной Сан-Антонио в конце апреля. Несколькими строчками ниже стоял мой телефонный номер в Сан-Франциско. Может быть, мне стоило почувствовать себя польщенным, но что-то в выборе времени меня беспокоило.

Я перелистнул еще несколько страниц вперед. Лилиан записала какие-то телефоны и заметки в прошлом году, и больше ничего. Ничто не показалось мне интересным, но я все равно вырвал страницу.

Вернувшись в мастерскую, я принялся рыться в испорченных снимках. Кто-то разворотил, чтобы открыть запертый шкаф, служивший хранилищем, и разбросал содержимое по комнате. Пожалуй, единственным предметом, заинтересовавшим меня, было портфолио в холщовом переплете, размером три на три, с инициалами «Б.К.». Ламинированные листы были согнуты и порваны. На одном остался довольно большой отпечаток ботинка с длинным носом и без бороздок на подошве.

Портфолио представляло собой довольно грустную картину. На первой странице статьи «Арт-Ньюс» и «Даллас геральд», вышедшие в 1968 году, сообщали о появлении Бо в мире фотографии: «Новое видение запада», «Свежий взгляд на древние пейзажи», «Уроженец Далласа следует за мечтой». В последней статье делался упор на идею «из-нищеты-к-богатству»: трагическая смерть отца Бо, детство с матерью алкоголичкой, чьи благие намерения тонули в спиртном, твердое желание закончить общественный колледж в Форт-Уэрт, покупка пленки для занятий в фотостудии вместо еды, если возникала необходимость. Журналист, который интервьюировал Бо, похоже, считал очень милым тот факт, что Бо сидел на пособии. В середине статьи я обнаружил фотографию Бо — молодого, одетого в черное, с «Никоном» на плече и первыми намеками самодовольства на лице.

Я пролистал еще несколько страниц с его фотографиями — пустующие дома на ранчо, молодые бычки, роса на колючей проволоке. Сообщения о новых выставках и хвалебные обзоры попадались все реже, промежутки между ними становились все больше. Последние две статьи, вырезанные Бо, были из «Остин америкэн-стейтсмен» и вышли в 1976 году. Первая — довольно равнодушный обзор выставки — безрадостно сообщала, что «живительная энергия и наивная красота ранних работ Карнау практически исчезла». Во второй приводилось письмо Бо редактору газеты, в котором он сообщал, куда именно журналистка должна засунуть свое мнение.

Более свежие фотографии Бо, относящиеся к периоду, когда он работал старшим преподавателем в университете «Эй энд Эм» и до настоящего времени, выглядели так, будто их сделал Энсел Адамс,[40] который сначала выпил достаточное количество текилы, а потом раз двести уронил свою камеру. Снова заброшенные ранчо и дома, снова молодые бычки и роса на колючей проволоке. Наконец, на последней странице я обнаружил гламурного вида афишу, возвещавшую: «Настоящий ковбой: ретроспектива работ Б. Карнау». С афиши на меня пялился потрепанный ковбой и пытался казаться настоящим.

Открытие выставки было назначено на тридцать первое августа в «Голубой Звезде», иными словами, в эту субботу. Список поручителей показывал, как сильно Бо полагался на общественные связи Лилиан: «Крокетт», банк ее отца, Строительная компания Шеффа, полдюжины других солидных компаний и фондов. Я сложил афишку и убрал в карман.

Я уже собрался отложить портфолио, когда почувствовал под пальцами, что первая обложка немного толще последней, и под холщовым переплетом имеется небольшое уплотнение. Я нашел на полу канцелярский нож, произвел кесарево сечение и извлек две фотографии восемь на десять, спрятанные между листами картона.

Они были одинаковыми, сделанными ночью на улице. Три человека стояли по колено в траве около старого грузовичка «Форд» с открытыми дверями и включенными фарами. Один мужчина, высокий и худой, отвернулся от камеры. Его светлые, гладко прилизанные волосы и белая рубашка почти испускали собственное сияние в свете фар. Двоих других, кем бы они ни были, кто-то аккуратно вырезал при помощи бритвы. От них ничего не осталось, кроме дыр, имеющих смутные очертания человеческих тел, остановившихся рядом, чуть в стороне от блондина.

Судя по углу, под которым был сделан снимок, и огромной смазанной ветке дерева, фотограф стоял на вершине холма, над сценой, которую снимал, причем достаточно далеко, так что ему пришлось воспользоваться телеобъективом.

Фотография показалась мне вполне приличного качества, но бумага — какой-то неправильной. Приглядевшись внимательнее, я понял, что снимки отпечатаны на лазерном принтере. На оборотной стороне кто-то черной ручкой написал: 7/31.

Я уже сворачивал их, чтобы убрать в карман, когда услышал, как в замке поворачивается ключ.

Я подошел к двери мастерской и прислушался. Два шага, мгновение потрясенной тишины, и голос Бо, который тихонько выругался. Он пнул что-то ногой, и я услышал звон. Керамический череп в розовом сомбреро подкатился к моим ногам и остановился, ухмыляясь.

Выйдя из тени, я увидел, что Бо стоит, поставив ногу в сапоге из кожи ящерицы на перевернутую подставку, и изучает причиненный ущерб. Его красно-желтого цвета лоб с залысинами, отлично гармонировал с рубашкой.

Я откашлялся, и Бо отскочил назад примерно фута на три.

— Ах! — выдохнул он и, движимый каким-то диковинным инстинктом, схватился за свой хвостик и попытался оторвать его от головы.

Когда он меня узнал, он не то чтобы расслабился, но на его лице священный страх сменился раздражением. На мгновение мне показалось, что он сейчас на меня набросится.

— Какого черта… — начал он.

— Ты ожидал увидеть здесь прекрасную деву? — поинтересовался я. — Похоже, у тебя выдалось беспокойное утро.

— Какого черта ты здесь делаешь? — выговорил Бо, на сей раз громче.

— Ты думал, я кто — минуту назад, Бо? Ты чуть в штаны не наделал.

У него дернулся уголок глаза.

— А ты сам как считаешь, мистер Умник? Я возвращаюсь с ленча и вижу, что ты разгромил мою галерею. Как я, по-твоему, должен себя вести?

— Так, будто ты все прекрасно понимаешь, — ответил я. — И готов мне рассказать, какое это имеет отношение к Лилиан.

Бо принялся меня поносить, а потом совершил ошибку — подошел ко мне и толкнул в грудь.

— Где, черт тебя подери, ты…

Прежде чем закончить предложение, он уже сидел на полу, и по слезам у него на глазах я понял, что его яйца довольно чувствительно ударились о каменные плитки. Я поставил ногу на его левое колено и надавил, достаточно сильно, чтобы помешать встать.

— Ох-м-м, — произнес он.

— Лилиан пропала, — сообщил ему я. — Теперь же кто-то разгромил ее студию.

— Мою студию, — поправил меня Бо, вложив в два слова невероятное количество ненависти.

Я немного сильнее надавил на его колено.

— Господи! — вскричал он. — Ты вломился в мою галерею, напал на меня и обвиняешь в том, что принцессочка от тебя слиняла… оставь меня в покое!

— Лилиан не доехала до Ларедо, — сказал я ему. — Не думаю, что она вообще туда собиралась. И сейчас я пытаюсь понять, действительно ли она оставила тебе сообщение в понедельник утром, или ты мне соврал. Я хочу знать, Бо.

Следует отдать ему должное, напугать его оказалось не так просто. Впрочем, возможно, он просто не боялся меня. Вены у него на шее стали такого пурпурного цвета, что, по моим представлениям, должны были вот-вот лопнуть, но голос прозвучал ровно.

— Чему хочешь, тому и верь, — заявил он.

— Что они искали, Бо? — Я показал на валявшиеся повсюду разбитые и сломанные предметы из их экспозиции.

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил Бо. — Ничего не искали.

Я достал одну из найденных мной фотографий и бросил ему на грудь.

— Ничего?

Я увидел в его глазах, что он обо мне думает, — иными словами, ничего нового.

— И что такого? Фотография с вырезанными фигурами, и все. Ты надеялся, что она меня возбудит? — сказал он. — Твоя подружка занимается коллажами.

Он произнес это немного слишком поспешно, как будто такой ответ множество раз репетировал перед зеркалом на случай, если он вдруг когда-нибудь пригодится.

— Мне нужны настоящие ответы, — сказал я. — Например, почему Лилиан решила уйти из галереи?

Я ждал. На лице Бо ничего не отразилось, несмотря на то, что я довольно сильно давил на его колено, и ему явно было больно. Я даже видел, что на лбу у него начали появляться маленькие капельки пота.

— Ты знал, что, когда я начинал, у меня ничего не было? — проговорил он тихо. — Ни богатых родителей, ни колледжа, ничего. Лилиан же имела все, включая десять лет моей жизни, которые я на нее потратил. Теперь она решила сдаться. Послать меня к чертям собачьим. И вместе со мной годы, когда мы пытались создать себе репутацию на рынке. Хочешь знать, почему она уходит, спрашивай не меня, задница. Я на нее завязан, ты — нет. И, вообще, тебе не кажется, что ты появился немного слишком поздно, чтобы выступать в роли защитника?

Мы не сводили друг с друга глаз. Судя по выражению лица Бо, я вполне мог сломать ему коленную чашечку, но не узнать ничего полезного. Может, сегодня не мой день? Я взял фотографию с груди Бо и убрал ногу.

Он с опаской встал с пола.

Я окинул взглядом разгромленную галерею, поднял скелета, играющего на трубе, стряхнул пыль и бросил Бо, но тот его не поймал. Невезучий музыкант упал между сапогами Бо и аккуратно разбился на две части.

— Человек без друзей должен иметь на своих дверях надежный засов, — посоветовал ему я. — У меня такое чувство, что, когда эти люди снова к тебе придут, они будут не такими обаятельными, как я.

Бо отбросил ногой разбитую статуэтку и почти шепотом сказал:

— У меня есть друзья, задница.

Я предвидел, какой будет следующая реплика, поэтому мы произнесли ее хором:

— И ты пожалеешь о том, что сделал.

— Здорово получилось, — сказал я. — Хочешь, попробуем на два голоса? Я начну с третьего такта.

Его следующее заявление было таким же изобретательным.

— Да пошел ты!

— Вы, артистические натуры, производите сильное впечатление, — с восхищением сказал я и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Не оглядываясь, я пересек площадь, завернул за угол церкви Ла Виллита и зашел в боковой переулок. Даже в полдень спрятаться в густых тенях старых вилл и дубов не составляло никакого труда. Со своего места я отлично видел главный и задний входы в галерею. Я прислонился к прохладному известняку и стал ждать, что будет дальше.

Через полчаса Бо вышел из задней двери, закрыл галерею и зашагал через Нуэва, все еще двигаясь, как человек, который слишком много времени провел в седле. Я пошел за ним, отставая примерно на квартал. В тот момент, когда я покинул тень Ла Виллита, летний воздух обхватил мои плечи, точно упитанный котяра. Пахло раскаленным асфальтом, и Бо, шедший в пятидесяти футах от меня, превратился в потоках горячего воздуха в расплывчатый силуэт.

Только когда он остановился на углу Джека Уайта, я понял, что совершил ошибку. Знакомая мне машина притормозила у тротуара, пассажирская дверь открылась, Бо сел внутрь, и они укатили на юг.

Мой «ФВ» находился в трех кварталах, безнадежно далеко. Так что мне ничего не оставалось, как стоять на углу и смотреть вслед серебристому «БМВ» Дэна Шеффа, мчавшемуся по Нуэва-стрит — еще один мираж в ослепительном сиянии солнца.

Глава 18

Я начал погружаться в легкую депрессию, пока не приехал на Куин-Энн и не увидел патрульную машину. Гэри Хейлс, все еще в пижаме, находился во дворе и клонился назад под таким же углом, что и его дом. Он разговаривал с Джеем Ривасом и двумя копами в форме, видимо, рассказывал, что я прихожу и ухожу в самое разное время и размахиваю во дворе большими ножами.

Гэри убрался восвояси, а Джей тепло со мной поздоровался, когда я вылез из машины.

— Малыш Трес, — сказал он. — Какое тошнотное удовольствие тебя видеть.

— Джей, если бы я знал, что ты приедешь, я бы испек кекс, наполовину, — ответил я.

Он кивком показал мне на дом. Два копа отошли под пекан, чтобы окончательно не взмокнуть и не выскользнуть из своей формы. Когда мы зашли внутрь, Роберт Джонсон бросил один взгляд на нашего гостя, распушил шерсть так, что стал в два раза больше своего обычного размера, сделал сальто и умчался в ванную комнату. Я пожалел, что не подумал об этом раньше, чем он.

— Ты ему понравился, — сказал я.

Ривас презрительно посмотрел на мой футон и решил постоять. Я же принялся рыться в вещах в поисках чистой футболки.

— Поздно лег вчера ночью, Наварр? — задумчиво спросил Ривас. — Выглядишь дерьмово.

Я решил не реагировать на его выступление. Почистил зубы, ополоснул лицо и одержал победу над подмышками при помощи экстрасильного дезодоранта «Бэн».

Ривас не испытывал никакого удовольствия от того, что ему приходится ждать. Он подошел к стене, вынул из стойки один из мечей, посмотрел на него, фыркнул и уронил на пол. Потом поднял с ковра вырезки, которые мне передал Карлон.

— Забавная штука, — заявил он. — Кажется, только вчера мы с тобой говорили, чтобы ты держался от всего этого подальше. Но, похоже, ты присвоил себе монополию на глупость и упрямство.

Я надел футболку с надписью «Университет Беркли», подошел к Ривасу, спокойно забрал у него из рук пачку вырезок и положил на стол.

— Расскажешь про вчерашний вечер? — спросил он. — Или хочешь немного подумать в камере?

— Ты мне лучше объясни, что происходит, может, тогда я смогу тебе помочь.

— Лилиан Кембридж, — сообщил он мне.

— Я весь внимание.

— Ты по уши в дерьме.

Если он рассчитывал, что я впаду в смертельный ужас, я его разочаровал.

— А поточнее нельзя? По уши в дерьме — это мое обычное состояние.

— Ладно, слушай, — начал он. — Дочурка Лилиан каждую субботу приезжает к маме и папе Кембриджам на обед. Лилиан хорошая девочка и правильно себя ведет. Она не появилась в субботу и не отвечала на телефонные звонки всю ночь и весь вчерашний день. Обеспокоенные родители связались с полицией. Поскольку папа является президентом ссудного и сберегательного банка «Крокетт» и в состоянии поделиться парой миллионов долларов в случае необходимости, мы склонны принимать близко к сердцу его переживания. Тебе пока все понятно или говорить помедленнее?

— Мне было бы проще, если бы я мог следить за твоими губами, Джей, но ты продолжай.

— Сегодня утром мы заехали проверить ее дом. Там все перевернуто вверх дном и выглядит так, будто означенная дамочка уезжала в спешке, может быть, даже не под собственными парусами. И тут мы узнаем от соседей, что оранжевый «Фольксваген» с откидным верхом в понедельник вечером стоял на ее подъездной дорожке. По городу до сих пор разъезжает несколько миллионов таких, но соседская девочка дала очень точное описание мужчины, которого видела в доме мисс Кембридж. Ее родители вспомнили, что тот же мужчина устроил драку перед домом в субботу днем. Ничего не напоминает?

— Не думаю, что эти самые соседи заметили что-нибудь более трудноуловимое, например, как кто-то разгромил в воскресенье дом Лилиан или увез ее под дулом пистолета.

— Если тебе есть что сказать, я слушаю.

— Господи Иисусе! — выдохнул я.

Я сходил на кухню и взял из холодильника «Шайнер Бок», решив, что либо это, либо я отделаю Риваса по первое число. Пиво выглядело более конструктивным решением.

— Джей, давай посмотрим, удастся ли мне донести до тебя суть вопроса. Не стану спорить, я вернулся в город из-за Лилиан Кембридж, но не хочешь же ты сказать, что я ждал целых десять лет, а потом проехал две тысячи миль, чтобы похитить свою бывшую подружку?

У Риваса имелся один ленивый зеленый глаз, который бросал якорь и плыл за кормой, когда его хозяин на кого-то смотрел, отчего он еще больше становился похож на рептилию.

— Все знают про твой вспыльчивый нрав, Наварр. Старый дружок барышни встречает нового дружка — во все стороны летят искры. В жизни и не такое случается.

Я выглянул в грязное окно кухни и обнаружил, что на улице официально наступила вторая половина дня. Армия цикад в ветвях пекана, прогретых примерно до сорока градусов, завела свою песню. Два копа продолжали стоять на солнце у меня во дворе и медленно таять. Все живые существа, у которых мозгов было больше, чем у них, заползли под камни или в помещение с кондиционером, где легли спать.

И тут подъехала еще одна патрульная машина с надписью на дверце «Помощник шерифа округа Бехар». Я не сдержал улыбки, когда наружу выбрался грузный мужчина с гладко зачесанными рыжими волосами и окинул хмурым взглядом автомобиль полицейского управления. Мой домовладелец наверняка тоже смотрел в окно и спокойно делал в штаны.

— Джей, я ценю степень, до которой ты сумел изговнять это расследование, — сказал я. — На такие дела требуется настоящий талант. Кроме того, на меня производит сильное впечатление то, что ты повсюду за мной таскаешься. Тот, кто платит за твои услуги, должен выписать тебе премию.

Ривас поднял вверх один палец, как будто предупреждал меня о чем-то.

— Твой папаша был намного умнее тебя, Наварр, и связей у него имелось побольше твоего. И тем не менее, где он сейчас? Подумай хорошенько.

Я сделал несколько глотков пива и дружелюбно улыбнулся Ривасу.

— Ты кусок дерьма, Джей. Мой отец соскребал тебя со своих сапог двадцать лет назад, но ты так и остался дерьмом.

Он направился в мою сторону, я же заглянул ему за спину и сказал:

— Если у вас имеется уважительная причина арестовать меня, детектив, я хочу ее услышать. В противном случае, оставьте меня в покое, черт вас побери.

— По мне так звучит вполне разумно, — сказал Ларри Драпиевски.

Я не знаю, что Ривас собирался сделать, но он передумал и оглянулся на прислонившегося к дверному косяку Драпиевски, такого громадного, что мимо него и броненосный крейсер не прошел бы. Левую руку он, как бы ненароком, положил на светящуюся ночную дубинку. В правой держал самый огромный в мире пончик, какой мне когда-либо доводилось видеть, напоминавший наполовину обглоданный диск для фрисби.

— Лейтенант, могу я вам помочь? — с трудом выдавил из себя Ривас.

Драпиевски ухмыльнулся, губы у него были перепачканы сахарной пудрой.

— Я здесь с визитом вежливости, детектив, и не хочу вам мешать. Я очень люблю смотреть, как вы, профессионалы из управления, работаете.

Ривас фыркнул, взглянул на дверь и снова на меня.

— Может, в другой раз, — сказал он. — Трес, если захочешь поговорить про отца и про то, как он портил жизнь другим людям и отправлял псу под хвост их карьеру, я с удовольствием с тобой побеседую. Тебе есть чем гордиться, малыш.

И он направился к двери.

— И еще, Джей, — бросил я ему вслед, и он обернулся. — Подними проклятый меч.

Это стоило сказать, чтобы увидеть его лицо. Меч он не поднял, но собрался что-то мне ответить, и я мечтал, чтобы он не сдержался.

— До свидания, детектив, — вмешался Драпиевски и сдвинулся в сторону, чтобы его пропустить.

Ривас удалился.

Когда дверь за ним закрылась, Драпиевски посмотрел на меня, приподняв кустистые брови. Роберт Джонсон осторожно вышел из ванной комнаты, привлеченный дождем сахара и крошек, которые падали на пол, и попытался взобраться вверх по ноге Драпиевски. Мне кажется, тот этого не заметил.

Ларри бросил на кофейный столик стопку полицейских отчетов, которые держал под мышкой.

— Хочешь рассказать?

Глава 19

К тому моменту, когда я поведал Ларри Драпиевски свою печальную историю, он избавил меня от остатков курицы в лимонном соусе и половины коробки сухого завтрака «Кэптен кранч», оставшегося от прежнего жильца. Роберт Джонсон сидел у него на коленях, принюхивался к еде, но старался держаться подальше от рта большого дядьки.

— Ну и дела, — проговорил Драпиевски и положил ноги на кофейный столик. Комната тут же уменьшилась в размерах. — Лилиан Кембридж? Дочь Зика Кембриджа? Га-ран-ти-рую тебе, что, если окажется, что ее похитили, к завтрашнему утру наш город будет стоять на ушах. Тут очень серьезные доллары замешаны, сынок.

Нужно отдать должное помощнику шерифа — он помог мне забыть о собственных проблемах. В данный момент я думал о своем пустом холодильнике и таком же пустом бумажнике, и умолял Господа сделать так, чтобы Ларри не захотел еще чего-нибудь съесть.

— Если ее действительно похитили? — повторил за ним я.

Драпиевски пожал плечами.

— Просто странно, что я про это ничего не слышал.

— Может, они выжидают?

Он рассмеялся, просыпав хлопья на Роберта Джонсона, который соскочил с его колен и с возмущенным видом возник на кухонном столе.

— Все это вонючие сказки, сынок. Полиция рассылает ориентировки через двадцать четыре часа по всему Южному Техасу. Но обычно оказывается, что пропавший человек мертв.

Тут он сообразил, о ком мы говорим.

— Извини, — добавил он.

Я с трудом сглотнул.

— А как насчет Ги Уайта?

— Ты поступил довольно глупо, когда к нему заявился, — сказал Ларри, не сводя с меня глаз. — Так не ведут себя с теми, кто убил столько людей, сколько мистер Уайт. Но если, судя по тому, что ты говоришь, твоя подружка исчезла в воскресенье, а ты разговаривал с Уайтом в понедельник днем…

— Я знаю, время не сходится.

Но, похоже, вид у меня был такой, будто его доводы не показались мне чересчур убедительными.

Ларри наклонился вперед, обхватив толстыми пальцами бутылку с пивом.

— Знаешь, сколько настоящих похищений произошло в Сан-Антонио за последнее десятилетие, сынок? Я помню ровно два — в обоих случаях речь шла о детях, и мафия не имела к ним ни малейшего отношения. Если бы возникло хотя бы подозрение о похищении и требовании выкупа, или о чем-нибудь в таком же роде, тут же объявились бы федералы и взяли дело в свои руки. Поэтому остается предположить, что у нас имеются все основания позволить Ривасу не выносить сор из избы и придерживаться версии, что Лилиан исчезла по собственной воле.

— Дерьмо, — заявил я.

Ларри посмотрел на меня.

— Ты уверен?

Меня раздражало, что я не могу ему ответить.

— В таком случае, почему делом занимается Ривас? И почему он знает обо всем, к чему я только успеваю прикоснуться?

Драпиевски приподнял брови.

— В полицейском управлении служат и хорошие, честные люди.

— Но Ривас в их число не входит.

Драпиевски улыбнулся.

— Итак, либо он вяжется ко мне по личным мотивам, — сказал я, — либо кто-то дергает его за веревочки, но в любом случае, он не оставляет меня в покое.

— Послушай, сынок, Зик Кембридж заставит полицию сделать эту работу как следует, с Ривасом или без. Рано или поздно им придется призвать на помощь федералов, и тогда начнется настоящее веселье.

— Как в истории с моим отцом? — спросил я.

Ларри посмотрел на меня, как смотрят на человека, который повзрослел, но это почему-то прошло мимо них, и снова рассмеялся.

— Проклятье, Трес, я тебе не верю. Рожа, которую ты только что скорчил, — в чистом виде выражение, которое появлялось на лице твоего отца и означало «дерьмо».

Я услышал в его голосе такое искреннее удовольствие, что невольно улыбнулся и на мгновение забыл, что Лилиан пропала, а убийство моего отца возвращается, точно самый худший из кошмаров. Когда Драпиевски смеялся, возникало ощущение, будто где-то совсем рядом прозвучала отличная шутка. Впрочем, продолжалось оно всего секунду.

— Карнау и Шефф? — спросил я.

Ларри перестал улыбаться и снова посмотрел на фотографии с двумя вырезанными мужчинами, которые я ему показал.

— Не знаю, — сказал он. — Я этим займусь, но сомневаюсь, что мне удастся что-нибудь выяснить. В любом случае, ты ничего не можешь сделать, так что сиди и не дергайся зря.

— Я не могу держаться в стороне от того, что происходит, Ларри.

Он оказал мне любезность и сделал вид, что не слышал моих слов. Вместо этого Ларри встал и прибрал к рукам последнюю бутылку с пивом. Потом он нашел текилу и принес свою добычу на стол. Мы сидели, слушали, как стрекочут цикады, и передавали друг другу текилу. Наконец, Ларри откинулся на спинку стула, посмотрел на вспухшую штукатурку на потолке и рассмеялся.

— Твой отец… ты слышал историю про летчика с одним яйцом?

— Слышал, — ответил я.

— Я тогда в первый раз выехал на операцию, — продолжал он. — И вдруг обнаружил, что стою за старым домом на ранчо, а рядом, как ненормальный, блажит тот сукин сын, пилот из военно-морского флота, совершенно голый, если не считать тяжелых ботинок «Джастин» и ружья 12-го калибра.

Драпиевски расхохотался и почесал прыщ.

— Он вернулся домой из Кингсвилля раньше, чем обещал. Раздевшись догола — хотел сделать сюрприз жене, — залез в постель и смачно поцеловал нечто, не брившееся целую неделю. К тому моменту, когда я туда приехал, он тащил жену по заднему двору и, как безумный, вопил. За мексиканцем-коммивояжером он гнался до самой границы своего участка, а потом прострелил ему ногу. Тот лежал по другую сторону колючей проволоки, лишившись большей части бедра, и истекал кровью. Наш же старина летчик никак не мог решить, кого прикончить следующим: меня, мексиканца, жену или себя. Помню, я тогда подумал: «Сегодня твой первый и последний день на этой работе». И тут, пыхтя, точно герефордский бык, из-за наших спин появился твой отец и два помощника за ним. Твой папаша тут же начал поносить летчика, причем так, будто завтра вовсе не наступит. «Проклятый придурок, — сказал он ему, — ты почему позволил мексиканцу выйти за ограду, прежде чем стал в него стрелять?»

Голый пилот, ничего не понимая, уставился на него, и тогда твой отец продолжал: «Если ты стрелял в него за забором, это называется покушение на убийство, идиот. Если же на своей территории — закон Техаса гласит, что речь идет о нарушении границ частного владения». Затем шериф вытащил блокнот и говорит: «Я начинаю составлять отчет, парень. Советую тебе перетащить мексиканца через забор прежде, чем я приступлю к описанию того, что тут произошло». Видел бы ты, с какой скоростью пилот сорвался с места. Но как только он побежал, твой отец достал пистолет 38-го калибра. Я в жизни не видел, чтобы оружие появлялось так молниеносно. Первым выстрелом он выбил ружье из руки летчика, второй прошел ровно у него между ног и оттяпал левое яйцо.

Драпиевски восхищенно выругался и влил в себя еще несколько унций моей «Эррадуры».

— Пилот взлетел в воздух, точно подстреленный заяц, и в следующее мгновение рухнул на землю. Твой отец подошел к нему и говорит: «Первый выстрел — за то, что ты размахивал ружьем перед моим помощником. Второй — за идиотизм». После того как медики починили мексиканца, он целых пятнадцать лет на каждое Рождество присылал твоему отцу ящик шампанского. Таким был твой отец, Трес.

История здорово обросла подробностями с тех пор, как я ее слышал много лет назад, но я не стал тратить силы и указывать Ларри на некоторые несоответствия. Вместо этого я забрал у него бутылку с текилой и добил ее.

Больше сказать было, в общем, нечего, и Драпиевски включил дневное шоу, дожидаясь, когда я прочитаю дело о расследовании смерти отца.

К отчету патологоанатома канцелярской скрепкой были прикреплены три черно-белые фотографии, изображавшие нечто, бывшее когда-то телом моего отца. Его труп казался огромным на металлическом столе, каким-то размытым и нереальным в резком свете флуоресцентных ламп, словно олень, оказавшийся в лучах фар.

В других папках описывалась серия тупиковых направлений в расследовании. «Понтиак», на котором убийца проехал мимо дома, нашли среди обгоревших остовов угнанных машин, каждую неделю собиравшихся в Вест-Энде. Владельца вычислить не составило никакого труда — им оказался кондитер, видевший, как машину увели прямо от его дома. Он с горечью рассказал полиции, что решил, будто это очередная акция кредиторов, и не стал тратить силы и заявлять в полицию. На короткое время в расследовании возник просвет, когда старик не слишком уверенно опознал вора в Рэндалле Холкомбе, бывшем помощнике шерифа, ранее арестованном моим отцом за убийство и выпущенном условно за неделю до гибели отца.

Однако эта ниточка оборвалась через два месяца в оленьей засидке в Бланко, где окровавленное и скорчившееся тело Холкомба нашли с пулей от пистолета 22-го калибра между глаз. Его труп уже довольно сильно разложился, когда на него наткнулся местный фермер, но патологоанатом определил, что Холкомб умер не больше чем через неделю после моего отца.

Несмотря на сильное давление на Ги Уайта и других известных наркодилеров Южного Техаса, надежды связать их с убийством не дали никакого результата. Особое внимание полиция уделила Уайту. Все властные структуры города организовали рейды на его владения, заморозили счета, арестовывали всех, кто имел хоть какое-то к нему отношение, за малейший проступок, но так и не сдвинулись с места в деле об убийстве шерифа Наварра. В общем, как сказал Ривас: все подозревали, что Уайт имел к нему отношение, но никто не мог ничего доказать.

Список врагов моего отца и связей Холкомба тоже оказался пустышкой.

Наконец, расследование вернулось к Рэндаллу Холкомбу. Мотив мести звучал вполне правдоподобно, время и его опознание в связи с угоном «Понтиака» тоже возникли очень кстати. Тот факт, что кто-то прикончил самого Холкомба, являлся совсем незначительной проблемой. Обсуждалось предположение, что его убийство не имело никакого отношения к делу Наварра. Или друзья моего отца из полицейского управления успели добраться до Холкомба раньше федералов. Такие случаи известны. Да и вообще ФБР любит мертвых убийц, может быть, больше, чем любило моего отца. Они объявили прессе, что преступление совершено на почве мести, классифицировали дело как «раскрытое» и спокойно положили на полку.

Я закрыл и вернул папку Ларри, когда часы показывали восемь и за окном начало темнеть. Я отдал ее почти в том же виде, в каком получил, если не считать нескольких бумажек, которые припрятал в тот момент, когда он засовывал голову в холодильник. После чтения документов ощущение у меня было такое, будто глаза у меня превратились в два тающих кубика льда.

— Ну? — спросил Ларри.

— Ничего, — ответил я. — По крайней мере, пока ничего такого, что представлялось бы мне интересным.

— Пока?

Драпиевски снял ноги с кофейного столика, с трудом доковылял до холодильника — видимо, все тело у него затекло, — обнаружил, что там ничего не осталось, и решил, что пора уходить. Взяв со стола пистолет и шляпу, он посмотрел на меня.

— Трес, Ривас прав насчет одного — ты к этому не имеешь отношения. Пусть они ищут девушку. А я, как обещал, проверю Карнау и Шеффа. Если ты будешь путаться под ногами, ничего хорошего не получится.

Похоже, мой взгляд что-то ему сказал, потому что он тихонько выругался, вытащил карточку и бросил на стол.

— Твой отец был хорошим человеком, Трес.

— Угу.

Драпиевски покачал головой, как будто я его не слышал.

— Из тех, кто может убедить тебя убрать пистолет от виска, когда кажется, будто ничто другое уже не важно.

Я посмотрел на лоснящееся лицо пятидесятилетнего Драпиевски. Он снова улыбался, словно не мог ничего с собой поделать. Может быть, я ослышался, и он ничего такого не говорил. На мгновение я представил, как он сидит в темной комнате и не сводит глаз с дула пистолета.

— Если тебе что-нибудь потребуется, позвони по этому номеру, — сказал он мне. — Я сделаю все, что будет в моих силах.

— Спасибо, Ларри.

После того как он ушел, я принял тепловатый душ и снова посмотрел на блокнот отца. Я перечитал его записи, касающиеся подготовки к суду над Ги Уайтом, и загадочные слова внизу: «Сабинал. Купить виски. Починить забор. Почистить камин». Однако по-прежнему ничего не понял. Тогда я закрыл и бросил блокнот на стол.

Моя девушка пропала. Ее другой любимый, который перестал быть любимым несколько месяцев назад, разъезжает по городу с ее деловым партнером. А я сижу на своем футоне и читаю списки необходимых покупок, составленные отцом.

Я решил довести до совершенства этот великолепный день, позвонил матери и попросил одолжить мне денег. Разумеется, она пришла в восторг: я же чувствовал себя, как тот летчик, который поцеловал нечто волосатое.

Глава 20

Ночью мне снился отец на нашем ранчо в Сабинале. Рождество, я учусь в седьмом классе, в тот год выдалась одна из самых суровых зим в Южном Техасе. Мескитовые деревья стояли голыми, как телевизионные антенны, а кустарник приобрел желто-серый цвет в тон тучам. Я в оранжевой парке, стою на коленях и держу в руках ружье 22-го калибра, которое отец подарил мне утром. Дуло все еще теплое после десяти выстрелов, которые я сделал.

Рядом со мной отец, также одетый для охоты и похожий на светящуюся палатку на шестерых. Он надвинул свой «стетсон»[41] до самых глаз, и я вижу только обвисшие небритые щеки, нос с красными прожилками и кривую влажную улыбку, частично скрытую жеваной кубинской сигарой. Пар от его дыхания смешивается с дымом. В свежем морозном воздухе от него пахнет как от вкусного, но подгоревшего обеда.

На прогалине еще подрагивает тело пекари.[42] Огромное зубастое животное с черной шерстью, слишком крупное и злобное, чтобы охотиться на него с ружьем 22-го калибра. Я подстрелил его от неожиданности, второй раз нажал на курок уже в ярости, потом от отчаяния, чтобы прикончить мерзкую тварь. Все это время отец молча за мной наблюдал — лишь в самом конце улыбнулся.

Наконец, пекари застыл на земле, раздался низкий влажный звук, и наступила тишина.

— Самое злобное животное из всех, созданных Богом, — говорит отец. — И самое грязное. Ну, и что теперь тебе следует сделать, сын?

При желании отец мог разговаривать, как выпускник Гарварда, но в те моменты, когда он меня испытывал, когда хотел создать между нами дистанцию, в его речи появлялся сильный акцент. Медлительный говор, характерный для завсегдатаев местных ресторанов, свободный и небрежный — так в реке к тебе приближается водяной щитомордник.

— Его мясо годится на еду? — спросил я.

Отец пожевал сигару.

— Можно сделать отличную колбасу, если у тебя есть желание.

Он позволил мне взять нож и отошел в сторону, когда я приблизился к еще теплому телу. Мне потребовалось много времени, чтобы освежевать тушу. Как только я прикоснулся к шкуре пекари, по коже у меня побежали мурашки, но сначала я не обратил на это внимания. Помню, как поднимался в воздух пар над внутренностями и появился непередаваемо отвратительный запах — кислая вспышка страха, гниения и экскрементов, которая не идет ни в какое сравнение даже с худшей вонью городских переулков. Таким был мой первый урок — газ, который выходит из тела только что умершего животного. Я едва не потерял сознание, и мне пришлось согнуться пополам, но я заметил суровый взгляд отца и понял, что должен продолжать. И я сделал свой выбор.

Закончив, я связал пекари ноги и просунул между ними ветку. Все тело у меня невыносимо чесалось. Отец стоял и наблюдал, как я затаскиваю пекари в кузов пикапа. Глаза у меня слезились; я изнывал от зуда, на руках появились крошечные красные точки, как будто их облили кислотой. Наконец, охваченный отчаянием, я повернулся к отцу, который по-прежнему держался на приличном расстоянии. Униженный и несчастный я ждал, когда он объяснит, что я сделал не так.

— Каждый охотник должен один раз совершить эту ошибку, — наконец, заговорил он, и его голос прозвучал почти сочувственно. — Больше он никогда ее не повторит. Ты подошел слишком близко к только что убитому пекари, и в качестве прощального подарка получил запах. Но это еще не самое худшее.

Отец бросил на землю окурок сигары и растоптал ее огромным ботинком. Когда он заговорил снова, боль добралась до моего скальпа, подмышек и паха. В ушах стоял глухой гул.

— Тело животного остывает очень быстро, и мелкие блохи, чигу[43] и клещи, а также все виды паразитов, которые размножаются на шкуре пекари, перебираются на ближайший источник тепла, — продолжал отец. — Ты оказался таким источником. Никогда не приближайся к мертвому телу, пока оно не остынет окончательно. Никогда.

Обратно мне пришлось идти домой пешком — отец не пустил меня в пикап. Один день я провел в душе, и еще один — обливаясь кортизоном. После того Рождества я больше никогда не стрелял из ружья. Однако освоить второй урок — не приближаться к мертвецам — оказалось значительно труднее.

Потом место действия сна изменилось, из Сабинала я перенесся в кампус АТ[44] и увидел восемнадцатилетнюю Лилиан. Она первокурсница, стоит у входа в класс живописи, босиком, заложив руки за спину. Ее хлопковый комбинезон и короткие светлые волосы забрызганы красной акриловой краской.

За неделю до этого мы с ней в очередной раз жутко поссорились. Я выбежал из «Дикси чиккенс» посреди обеда, а Лилиан кричала мне вслед, что больше никогда не станет со мной разговаривать. В моем сне я шел к ней, она же молча на меня смотрела.

Как только я оказался рядом, она легко коснулась кончиками пальцев моего лица и оставила липкие акриловые полоски на левой щеке. Потом, сохраняя серьезное выражение, разрисовала вторую щеку, словно наносила боевую раскраску, и рассмеялась.

— Значит, я прощен? — спросил я.

Ее глаза стали ярко-зелеными, она подошла ко мне так близко, что ее губы коснулись моего подбородка, когда она заговорила. Ее дыхание пахло, как вишневые «Лайфсэйверс».[45]

— Ничего подобного, — сказала она. — Но тебе не удастся от меня избавиться. Помни об этом, когда в следующий раз будешь меня бросать.

Зазвонил телефон.

Я проснулся и обнаружил, что лежу поперек футона и каким-то непостижимым образом умудрился снять трубку. Ставни у меня над головой были распахнуты, солнечный свет на лице казался невыносимо ярким и горячим, как бензин, и я прищурился. Прежде чем я открыл рот, Роберт Джонсон забрался мне на голову.

— Мурр, — заявил он.

— О, Роберт Джонсон, как хорошо, что ты дома, — сказала Майя Ли.

— Извини, — прохрипел я. — Может, я не буду вам мешать?

Она рассмеялась, и ее смех помог мне проснуться. Я вспомнил, как по утрам в воскресенье в Потреро-Хилл пил кофе и смотрел на рассеивающийся над бухтой туман. И город беглецов, где не нужно думать о прошлом, о доме и о тех, кто исчез из твоей жизни.

— С тобой непросто связаться, Трес, — сказала Майя.

Я сел и сбросил на пол пустую бутылку от текилы. Мой взгляд уперся в кухонное окно. Майя дожидалась остроумной реплики. Однако я молчал.

— Трес? — повторила она, но теперь ее голос изменился.

Я переместился на кухню, насколько позволял телефонный провод. Ржавая металлическая рама на окне над раковиной была широко распахнута и сильно перекошена. Нижнюю петлю аккуратно вырвали, древняя защелка, которая удерживала окно в закрытом состоянии, оказалась снаружи.

— Трес? — снова заговорила Майя. — Что происходит?

Я присел на кухонную стойку и посмотрел на индийскую сирень, которая росла под окном. Несколько розовых лепестков плавало в стоящей рядом с мыльницей чашке со вчерашним кофе. Еще парочка украшала одинокий отпечаток грязного ботинка, оставшийся на раковине, однако я не заметил на нем никаких канавок или бороздок, только удлиненный носок и еще, что он большого размера, около десяти с половиной.

— Майя, сколько у тебя есть времени? — спросил я.

Глава 21

Я обругал Роберта Джонсона за то, что он не датский дог. Майя обругала меня за то, что я долго просыпаюсь.

— Сколько раз я тебе говорила, — возмущалась она, — если грабитель заберется к тебе, пока мы спим… — Она слишком поздно поняла, что произнесла «мы», и запнулась; так шелк цепляется за колючую проволоку.

Когда она заговорила снова, ее голос звучал ровно и профессионально.

— Ладно, теперь давай все с самого начала.

Я рассказал ей то немногое, что мне удалось узнать о смерти отца, об исчезновении Лилиан, о разговоре с Ги Уайтом и угрозах в мой адрес. А еще про загадочную фотографию, которую спрятал Бо Карнау, о том, что у них с Дэном Шеффом какие-то общие дела, и в конце о следах, оставленных на полу в галерее и на моей раковине.

Майя молчала целую минуту. Из трубки до меня донесся протяжный гудок туманной сирены.

— У тебя что-нибудь пропало? Например, фотографии, которые ты нашел?

— Тот, кто это сделал, пробыл у меня совсем мало. Не думаю, что он искал бумаги. Они лежат там, где я их оставил. И у меня ничего не взяли.

— Даже твою жизнь.

Я попытался убедить себя, что в ее голосе не прозвучало разочарования.

— Приятно, когда тебя любят, — сообщил я ей.

Некоторое время Майя злилась молча, потом не выдержала и сказала:

— Трес, твой друг Драпиевски прав. Предоставь расследование полиции и проваливай оттуда.

Я не ответил.

— Естественно, ты ничего этого делать не станешь, — сказала она.

Я вновь не ответил, и она вздохнула.

— Мне следовало оставить тебя там, где мы познакомились — пусть бы ты и дальше командовал баром в Беркли.

— Я был лучшим из всех, кого ты тренировала.

— Ты был единственным, кого я когда-либо тренировала.

Техасцу трудно спорить с тем, кто говорит правду. Роберт Джонсон запрыгнул на стойку, понюхал отпечаток ботинка на раковине и бросил на меня оскорбленный взгляд — вероятно, Майя выглядела сейчас так же. Двое против одного.

— Ладно, давай предположим, хотя я думаю, что это ерунда: если ты потянешь за две ниточки — исчезновение Лилиан и смерть твоего отца — то выяснится, что они каким-то образом связаны. Тогда получается, что, кроме убитого бывшего заключенного, кто-то еще…

— Его звали Холкомб.

— …имел отношение к убийству десятилетней давности, и твои вопросы его встревожили. Кем бы он или они ни были, они стали тебе угрожать, возможно, похитили человека, которого ты… знаешь, однако они не хотят тебя убивать. Почему?

Я взял из раковины раздавленный розовый лепесток сирени и посмотрел на него. Мысль о том, что наступило утро и я все еще жив, не могла компенсировать чувство неприятной пустоты в желудке после выпитой текилы. Смутные воспоминания о том, что на меня кто-то смотрел посреди ночи, поползли по моей коже, точно запах мертвого пекари, а еще появилось ощущение липкой красной акриловой краски.

— Я не знаю, — сказал я. — Зачем кому-то обыскивать художественную галерею, дом Лилиан, забираться ко мне? Почему Дэн Шефф болтался во дворе Лилиан, собираясь устроить драку с ее новым приятелем, когда из записной книжки Лилиан я узнал, что она порвала с ним несколько месяцев назад? Зачем Карнау сел в машину к Шеффу? Все эти вопросы пока остаются без ответов.

— Трес, я знаю, ты хочешь найти связь между последними событиями и смертью твоего отца, — после некоторых колебаний ответила Майя.

— Но?

— Возможно, такой связи нет.

Я посмотрел в потолок. Над плитой образовалось пятно в форме Австралии, которое изогнулось посередине, словно отчаянно пыталось удержаться на краю мира.

— Ты думаешь, мне этого хочется? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

— Ты хочешь, чтобы это стало твоей проблемой, чтобы именно ты за нее отвечал, — сказала Майя. — Я тебя знаю. Но нельзя исключать, что у Лилиан какие-то свои дела, не связанные с твоим отцом. Такое случается, Трес.

«Я тебя знаю». Три самых неприятных слова в английском языке. Не дождавшись моей реакции, Майя пробормотала несколько ругательств на китайском. Мне показалось, что она поднесла телефонную трубку к другому уху.

— Ну, ладно, давай поговорим о твоем отце. Ты и в самом деле полагаешь, что в убийстве замешан кто-то из его политических противников? — спросила Майя.

На мгновение я представил, как член муниципального совета Фернандо Асанте в бежевом спортивном костюме большого размера пытается забраться в мое кухонное окно, его ковбойский сапог оставляет на раковине отпечаток, а солидное брюхо болтается среди ветвей сирени. У меня даже настроение немного улучшилось.

— Даже в Техасе политики обычно не бывают такими колоритными личностями. Асанте, самый подходящий кандидат, по утрам с трудом находит собственный член.

— Ну, тогда торговец наркотиками, человек, в чей дом ты так нагло ворвался с пистолетом в руках?

На этот раз мне пришлось немного подумать.

— Если это Ги Уайт, то я не вижу в его действиях никакой логики. Зачем убивать выходящего в отставку шерифа, в особенности если известно, что подозрения падут именно на тебя? И почему он начал нервничать из-за моего появления сейчас, когда даже федералы ничего не сумели найти? — сказал я.

— Однако я не слышу убежденности в твоем голосе.

— Может быть, мне стоит нанести ему еще один визит.

— Нельзя приходить к мафиози дважды в неделю и пытаться вытряхнуть информацию относительно его преступлений, — после паузы сказала Майя.

Я не стал ей отвечать.

— О, господи, даже не думай, Трес.

— Ничего другого не остается, разве что заняться информацией из полицейского досье, которую я прибрал к рукам.

— Что?

— Ладно, забудь.

— Господи, — сказала Майя.

— Уррр, — сочувственно заметил Роберт Джонсон.

— Это касается моего отца, и я считаю бумаги своим наследством.

— Тебе в наследство досталось безумие, Наварр.

— Я много работал, чтобы заполучить свое безумие, госпожа Ли, — запротестовал я. — Никто не принес мне его на серебряном блюде.

— Проклятье, и как я только могла на тебя запасть? — удивленно спросила Майя.

После этого наступила неловкая пауза. Наконец Майя вздохнула.

— Трес, я помню, как ты лежал в переулке Ливенворта с балийским ножом в легких…

— На самом деле легкое было слегка задето.

— …из-за того, что решил сам поговорить со спятившим торговцем гашишем.

— Ничего бы такого не случилось, если бы всем известная Эйприл Голдмен мне не наврала.

— Ты был бы мертв, если бы она не послала меня за тобой.

— Старые добрые «Терренс и Голдмен». Думаю, твои боссы скучают без меня, — сказал я.

Мне пришлось выслушать еще несколько китайских проклятий.

— А твой друг умеет драться? — Майя попыталась в последний раз меня уговорить.

Я рассмеялся.

— Ты имеешь в виду Ральфа? Ральф изворотливый сукин сын, который дерется так же честно, как загнанная в угол ласка.

— Отлично. Ты возьмешь его в напарники?

— У Ральфа собственные деловые интересы. Он не любит привлекать к себе внимание.

— Я не хочу, чтобы ты занимался этим делом в одиночку, Трес.

— Майя, я больше не живу на другой стороне Бэй-бридж.[46]

— А если я приеду к тебе? — после некоторых колебаний спросила она.

Я промолчал в ответ и наконец спросил:

— Мы ведь договорились расстаться тихо и мирно? И ты согласилась с моим решением.

Майя обдумала мои слова.

— Я когда-нибудь тебе лгала, Трес?

— Только в тех случаях, когда хотела что-то получить.

Она не стала возражать. Я смотрел в потолок.

— Со мной все будет в порядке. Кроме того, это мой родной город. Меня здесь никто не тронет.

— Ты истинный придурок, Наварр.

— Я не в первый раз это слышу.

Однако Майя уже повесила трубку. Я взял старый номер «Техас мансли» с Энн Ричардс на обложке и потряс им. Энн нажала на газ своего белого мотоцикла и выронила листочки, которые я украл из досье Драпиевски.

Их было около дюжины — скопированные лица мужчин, оказавшихся под подозрением ФБР, — преступники, находившиеся на свободе в момент убийства моего отца. Часть из них посадил за решетку он, другие могли знать Рэндалла Холкомба, возможно, укравшего «Понтиак», на котором приехал убийца. Все эти люди смотрели на меня и молчали.

Наконец, я вырвал последний листок из записной книжки Лилиан, еще раз его изучил, и мое внимание вновь привлекла третья строчка — стертый номер и адрес в Доминионе.[47]

Я выбрал свою лучшую одежду — воскресную футболку для визитов и относительно целые джинсы — и отправился в особняк Шеффов.

Глава 22

Доминион — это место, куда мечтают попасть простые техасские миллионеры после смерти. Там живет Джордж Стрейт и куча других конгрессменов, несколько типов вроде Говарда Хьюза, а также те, кто готов платить шестизначные или семизначные гонорары архитекторам, строящим особняки на просторах бывших овечьих ранчо. Очевидно, паршивую овцу здесь не отыщешь.

Тридцать минут езды на обычной машине и сорок на «Фольксвагене», вступившем в неравную схватку с горячим северным ветром. Когда я выехал на Петлю 1604,[48] моим глазам предстали огромные пространства открытой земли, и я увидел, что приближается гроза. Со стороны Балконного Откоса идеальным строем наступали сине-черные тучи, луга приобрели темно-зеленый оттенок, белые ветви молний расцветали над горизонтом и тут же исчезали. Я поступил как любой здравомыслящий человек на моем месте — надел темные очки.

Подъехав к воротам, ведущим на территорию комплекса, я остановился, вышел из машины и поднял откидной верх. Он был в таком состоянии, что едва ли помешал бы дождю попасть внутрь, но я рассчитывал минимизировать последствия. Поднимать верх здесь — немыслимый поступок для обитателя Доминиона. Нет, это нельзя назвать хамством, просто никто даже помыслить не может, что рядом с ними живет еще кто-то, имеющий хоть какое-то значение. Два «Кадиллака» остановились за мной, сидевшие в них люди спокойно ждали. Никто не сигналил. Охранник у входа колебался — не знал, как поступить, обругать меня или помочь. Я мог быть переодетым богачом. Или приятелем Джорджа. Кроме того, я надел Рэй-Бан[49] в грозу.

Я вернулся в машину, медленно подъехал к охраннику и постарался выглядеть так, словно охвачен смертельной скукой.

— Привет, — сказал я.

Охранник обладал подвижной улыбкой, которая, казалось, могла в любой момент спрыгнуть с его лица. Он был моложе меня, и я решил, что это его первая неделя на новой работе. Его выдавали белая форма и бегающие глаза, да и вообще, он выглядел как паренек из рекламы мороженого после нервного срыва.

— Куда вы направляетесь, сэр? — спросил охранник, положив легкие, словно лепестки, руки на дверь машины.

Он изо всех сил пытался скрыть отвращение, когда уловил запах внутри моего «Фольксвагена», который и прежде попадал в дождь, но так полностью и не высох.

— Да, — пробормотал я, зевая. — Две — о, дерьмо, две… — Я беспомощно щелкнул пальцами и отвернулся, словно пытался вспомнить.

«Кадиллаки» начали демонстрировать нетерпение. Тот, что стоял сразу за мной, включил мощные фары. Его хозяина ждала куча дел, да и в гольф было пора играть.

— Две…

Я уже начал думать, что у меня ничего не выйдет, но тут принялся сигналить второй «Кадиллак», и охранник подскочил на месте.

— 200, Паламон? — едва не плача, предложил он мне решение. — Багаталлинис?

Я улыбнулся:

— Точно.

— Понятно, сэр. Сначала прямо, мимо девятой лужайки, первый поворот направо.

— Отличная работа.

И я поехал вперед, размышляя о несчастных Багаталлинисах, которые водятся с такими типами, как я. Может, мне следовало их навестить?

Мне уже доводилось бывать в Доминионе. Однажды меня послала сюда мама — в последние дни их брака, — чтобы я заехал за шерифом, когда он перебрал «Куба либре»[50] и после дружеской вечеринки его вырвало на кактус в саду стоимостью в миллион долларов. Однако я недостаточно хорошо знал это место, чтобы отыскать дом Шеффов с первой попытки.

И все же, после того как я дважды объехал лебединый пруд, мне удалось его найти. Скромное место по стандартам Робина Лича[51] — два оштукатуренных крыла, охватывающих трехэтажный фасад, средняя часть которого полностью застеклена, так что видна колоссальная гостиная и выход на балконы. Дворик полностью выложен камнем. Я посмотрел на стеклянный дом и миллион камней во дворе и покачал головой. Вероятно, такая очевидная шутка им в голову не приходила.

Серебристый «БМВ» Дэна Шеффа был припаркован чуть ниже по склону. На подъездной дорожке стоял коричневый «Мерседес» и отреставрированный красный «Мустанг» 1965 года. Шофер в черном костюме мыл машины и, похоже, был его ровесником. Судя по тому, с какой скоростью он появился передо мной на обочине — я даже очки снять не успел, — он работал здесь не первую неделю.

— Я могу вам помочь?

Это был невысокий белый американец, худой и мускулистый, из тех парней, которые при росте пять футов и пять дюймов получают фору в шесть дюймов. Пластиковый блеск его лица ни о чем мне не говорил. Ему могло быть от тридцати до пятидесяти.

— Вряд ли, — ответил я. — Обычно я жду, когда дождь вымоет мой «Мерседес».

Я никогда не видел, чтобы человек улыбался без единой морщинки на лице, но у этого парня получилось, пусть всего лишь на несколько мгновений. Однако уже в следующую секунду он снова превратился в мистера Невозмутимость.

— Каждый четверг, как по часам, я получаю зарплату, — сказал он. — А у вас к кому дело?..

— К мистеру Шеффу, — сказал я.

Он быстро оглядел меня, от футболки до джинсов и парусиновых туфель на толстой подошве, которые за свою долгую жизнь превратились в нечто, напоминающее запеченные картофелины. Мистер Невозмутимость не пришел от них в восхищение.

— Которому из них? — уточнил он.

— Дэну.

Он даже не улыбнулся.

— Который из них?

Ага. Значит, не только в моей семье постоянно возникает путаница с именами.

— Младший, — предположил я.

Если бы он снова сказал: «Который из них?», мне пришлось бы треснуть его по голове своими роскошными очками. К счастью, он всего лишь солгал мне.

— Его нет.

Однако мистер Невозмутимость даже не сдвинулся с места, видимо, не особенно рассчитывал, что я ему поверю. Он стоял между мной и домом, словно его грудь представляла собой препятствие размером, по меньшей мере, с Кервилл.[52]

Я перевел взгляд на «БМВ».

— Значит, Дэн теперь пользуется общественным транспортом? Или объединился с кем-то из соседей, чтобы на «Лексусе» экономить бензин?

— Мистер Шефф не назначает деловых свиданий у себя дома, — заявил он. — Если только вы не его друг…

Похоже, эта мысль его позабавила, и он издал негромкий звук — как если бы у него была волосяная опухоль или он смеялся.

— Он захочет поговорить со мной, — сказал я и попытался пройти мимо шофера.

Его рука сжала мой бицепс, как разводной гаечный ключ. Я сделал вид, что это произвело на меня впечатление, что было не слишком трудно. Ему понравилось мое представление, и на лице у него промелькнула знакомая улыбка.

— Он не принимает посетителей без предварительной договоренности, — сказал шофер.

Я стоял спокойно, без малейших признаков сопротивления.

— Неплохая хватка для парня, который водит машину с усиленным рулевым управлением.

— Я шесть раз кряду выжимаю лежа триста пятьдесят фунтов.

Я присвистнул.

— Я выпиваю шесть раз кряду двенадцать унций.

— Я не шучу, приятель. Вам следует уйти.

Я печально вздохнул, словно задумался над его предложением.

Какими бы сильными ни были у человека руки, в любой хватке есть слабое место — большой палец. Фокус состоит в том, чтобы двигаться достаточно быстро и разорвать замок. На самом деле задача не сложная, но выглядит впечатляюще. Я уже сделал пару шагов, когда он понял, что больше меня не держит.

Он вновь устремился ко мне, но у меня имелось серьезное преимущество — в отличие от него, я был не на работе. Во время драки в баре я бы хорошенько подумал, прежде чем связываться с этим парнем, но даже самые крутые забияки, находящиеся на службе, обычно не станут сразу вырубать гостя у входа в дом своего богатого босса — во всяком случае, без его разрешения. У меня подобные ограничения отсутствовали. Он попытался схватить меня двумя руками. Я ушел вниз и в сторону, после чего сделал ему подсечку, и он оказался на асфальте.

Я поднялся на крыльцо и нажал на звонок — точнее, потянул за массивную бронзовую цепь, соединенную с дурацкими колокольчиками, издававшими легкий звон; такая цепь разбудила бы в Квазимодо тоску по родине. И словно, чтобы компенсировать эти тихие звуки, над головой у меня грянул оглушительный гром, и с неба начали падать теплые капли дождя размером с зеленый перец чили.

Шофер принял сидячее положение и начал стряхивать белую пыль с черного костюма. Судя по его спокойному лицу, ему каждый день делали подсечки. Он встал и кивнул.

— Айкидо?

— Тайцзи.

— А как вам такое предложение? — Он откашлялся и посмотрел на входную дверь. — Вы не против, если я вас представлю? Сегодня мне бы не хотелось искать новую работу.

— Никаких проблем.

Я назвал свое имя. На мгновение выражение у него на лице изменилось, но тут же обрело прежнюю невозмутимость.

Когда Кэнди Шефф распахнула дверь, шофер сказал:

— Трес Наварр к мистеру Дэну-младшему.

Кэнди потребовалось несколько секунд, чтобы надеть свою лучшую улыбку. Она приветственно протянула ко мне руки, словно я опоздал на чай и все подумали, будто я умер.

— Боже мой, да, пожалуйста, заходи, Трес.

Глава 23

— Прошу прощения за беспорядок, — сказала Кэнди Шефф. — Горничная приходит только после полудня.

Возможно, вымощенный плиткой пол следовало помыть, или вделанный в стену камин мечтал о пылесосе. Я посмотрел вверх, на вентиляторы на потолке, тремя этажами выше. Быть может, с них требовалось стереть пыль. Другой работы для горничной я бы не сумел придумать.

— Пожалуйста… — сказала миссис Шефф, показывая в сторону белого кожаного дивана.

Однако я выбрал кресло, обтянутое свиной кожей. Кэнди устроилась на самом краешке дивана, напротив меня.

— Ну, что тебе предложить? — Ее морщинистые руки обхватили бокал с «Кровавой Мэри».

Миссис Дэниель Шефф старшая была обладательницей неестественно золотых и неестественно гладких волос, обхватывающих голову, точно римский шлем, ярко-красная помада выходила за истинные пределы губ, брови также были не совсем ее собственными. Макияж напоминал ватерлинию, проведенную в высшей точке наводнения. Однако с тех пор прошло несколько десятилетий, и лицо Кэнди Шефф потеряло прежнюю привлекательность.

Она являла собой образец изящного старения — если, конечно, забыть о скандалах, пронзительных криках и пластической хирургии. Кроме того, именно эта женщина сидела в машине Дэна, которая стояла перед домом Лилиан в прошлое воскресенье.

— Я пришел, чтобы расспросить о Лилиан, мадам, — сказал я. — Полагаю, полиция у вас уже была?

«Кровавая Мэри» замерла на полпути к губам.

— Лилиан? — сказала она. — Полиция?

— Все правильно.

Кэнди покачала головой и попыталась улыбнуться.

— Боюсь, я не понимаю…

— Вы меня удивляете, мадам, — сказал я. — Если только вы не отказались от телефонов с тех пор, как возглавляли школьный комитет в Аламо-Хайтс.

Улыбка обратилась в камень.

— Прошу прощения.

— Моя мать много раз говорила мне, что можно моментально распространить любую сплетню, если знать определенную комбинацию из семи цифр — телефонный номер Кэнди Шефф.

После того как Кэнди сумела снова заговорить — мне показалось, что перед этим она несколько раз проглатывала язык, — ее голос был полон очарования и страсти накачавшейся наркотиками рыси.

— О, да, — сказала она. — Твоя мать. Сколько лет милашке?

— Она прекрасно выглядит.

В бокале Кэнди остались лишь покрасневшие кубики льда.

— Трес, — сказала она, терпеливым и слегка укоризненным тоном, — быть может, тебе не приходило в голову, что люди… определенного сорта не любят, когда кризис в их семьях обсуждается вслух.

— Вы хотите сказать, что мне лучше было просто позвонить?

— Я хотела сказать, что Кембриджи — мои очень близкие друзья.

— Скоро вы станете одной семьей?

На ее лице появилось удовлетворение.

— Теперь ты понимаешь, что твое появление здесь выглядит не вполне корректным.

— Я чувствую себя просто ужасно, мадам. Скажите, пожалуйста, где ваш сын?

Она тихо вздохнула и встала.

— Келлин? — позвала она.

Мистер Невозмутимость, успевший надеть свежую безупречно черную форму, мгновенно появился на пороге с полным бокалом «Кровавой Мэри» в руке. Он двигался так, словно наслаждался шорохом, с которым его ботинки касались плиток пола.

— Проводи, пожалуйста, мистера Наварра, — сказала Кэнди.

Келлин посмотрел на меня и кивнул. Возможно, по его губам скользнула улыбка — наконец он получил разрешение меня прикончить.

В этот момент на одном из балконов, находившихся надо мной, появился Дэн-младший в модном коричнево-малиновом халате из велюра и с торчащими во все стороны волосами.

Я помахал ему рукой, улыбнулся и сказал:

— Дэн, я полагаю, нам нужно поговорить.

Его лицо как-то сжалось, и, прежде чем ответить, он посмотрел на мать, но та покачала головой.

— Какого дьявола тебе нужно, Наварр? — спросил Дэн.

— Я хочу найти Лилиан. А ты? — спросил я.

— Дэнни, может быть, тебе не стоит разговаривать с этим человеком? — вмешалась миссис Шефф.

Ее тихий, сладкий и холодный, как мороженое «Блу Белл», голос и тон ясно давали понять, что правильный ответ «нет», а неправильный, скорее всего, приведет к лишению карманных денег на неделю.

Дэн обдумал слова матери и посмотрел на меня. Я улыбнулся, показывая, что все понимаю. Это и решило дело.

— Зайди ко мне в кабинет, Трес, — сказал он и исчез с балкона.

Миссис Шефф слегка покачала головой — сегодня за семейным обедом состоится Разговор — и бросила на меня ледяной взгляд, показывая, что я до конца жизни лишен десерта. Взяв бокал с «Кровавой Мэри», она удалилась по ближайшей лестнице.

— Пойдем, — сказал Келлин.

Он отвел меня в помещение поменьше, пожалуй, не намного больше моей квартиры. Над камином висел новый портрет Кэнди маслом, только здесь у нее совсем не было морщин. Напротив, на левой стене — большая черно-белая фотография молодого Дэна-старшего, одетого в военную форму, скорее всего, времен Корейской войны. А ровно между ними Дэн-младший отодвигал кресло перед письменным столом из полированного красного дерева. У него за спиной, за венецианским окном с тяжелой шторой бушевала настоящая гроза Южного Техаса, короткая и яростная. Я видел свой «Фольксваген» на улице, казалось, еще немного, и ему снесет крышу. Маленькие, недавно посаженные вдоль дорожки деревца гнулись до самой земли.

— Присаживайся, — предложил Дэн.

Он успел причесаться, но не снял коричнево-малинового халата. В руке Дэн держал бокал, как мне показалось, с чистым апельсиновым соком. Я молча сел напротив и стал ждать.

С минуту он смотрел на меня.

— Ладно, — наконец, заговорил Дэн, — какого дьявола тебе нужно?

— Ты знаешь о Лилиан.

Либо он был хорошим актером, либо разозлился совершенно искренне. Дэн сжал кулаки, и костяшки его пальцев побелели.

— Мне известно, что появился ты, а на следующий день она исчезла.

— Когда ты в последний раз ее видел?

Дэн посмотрел на меня красными глазами, потом опустил взгляд на стол, провел ладонью по волосам, и светлая прядь вспорхнула, словно крыло канарейки.

— Проклятье, тебе прекрасно известно, когда это было, — пробормотал он. — И ты все еще оставался там, когда я уехал. Именно так я и сказал в полиции, впрочем, у них нет ни единой улики. На их месте я бы давно упрятал тебя за решетку, Наварр.

— Дэнни, на некоторые вещи мы смотрим одинаково.

Он издал звук, точно бык, которого слишком часто тыкают электрошокером в одно и то же место.

— Не называй меня так. У нас с тобой даже дерьма общего быть не может.

— У полиции нет никаких улик, тут я с тобой согласен. Я вернулся в Техас вовсе не для того, чтобы Лилиан исчезла. Полиция провалила расследование, Дэн. Подумай сам.

Однако мои слова не показались ему убедительными. По его лицу пронеслись тени от дождя, вины, раздражения и чего-то еще — я так и не понял, чего. Дэн перевел взгляд на более позднюю фотографию отца на своем столе, изображавшую Дэна-старшего, каким я его помнил в те времена, когда учился в старших классах: крупный вульгарно одетый мужчина, главный патрон футбольной команды, во всяком случае, юных болельщиц. Еще до того, как он стал классической жертвой болезней Альцгеймера и Паркинсона. Сейчас, как рассказала мне Лилиан, старший Шефф лежал где-то наверху, постепенно превращаясь в пустую оболочку под присмотром лучших и самых хорошеньких медсестер, которых можно купить за деньги.

— Было время, когда полиция с радостью выполняла любое его желание, — задумчиво проговорил Дэн, словно обращаясь к самому себе. — Ты помнишь, Келлин?

Стоявший у меня за спиной Келлин промолчал.

— А теперь… дерьмо, — продолжал Дэн. — Они сказали, чтобы я не слишком беспокоился. «Возможно, она уехала из города». Дерьмо.

— Твоя мать говорит, что Кембриджи не хотят огласки, рассчитывают сгладить острые углы, — сказал я после короткого раздумья.

Дэн фыркнул, словно я отлично пошутил.

— Сгладить острые углы, — эхом повторил он.

Я потянулся через стол и взял фотографию его отца. Серебряная рамка весила никак не меньше десяти фунтов и была едва ли не самым холодным предметом, к которому я когда-либо прикасался.

— Единственный ребенок?

— Если не считать пятнадцати кузенов.

— И все они умирают от желания унаследовать кусочек бизнеса, — предположил я. — Должно быть, тебе приходится нелегко.

— Ты в этом ничего не смыслишь.

Плечи у него опустились; гнев на лице сменился грустью.

Пришла пора сменить тактику.

— Что тебе вчера сказал Бо Карнау, Дэн?

Уж не знаю, какой реакции я ожидал, но только не такой, какая последовала. Никогда прежде я не видел, чтобы человек так быстро становился пунцово-красным. Дэн вскочил на ноги, и если бы его письменный стол был поуже, вцепился бы мне в горло.

— А это еще что за дерьмо?! — заорал он, наклонившись вперед.

Келлин подошел поближе, чтобы отслеживать ситуацию. Я решил, что пришло время встать — медленно и спокойно.

— Послушай, Дэн, я хочу найти Лилиан, и не более того. Ты готов мне помочь — отлично. Но, если собираешься сказать, что вчера около часа дня кто-то другой катал Бо Карнау в серебристом «БМВ», я не стану с тобой спорить, у меня нет на это времени. Возможно, у Лилиан уже нет времени.

Дэн уставился на меня, и я видел, как на его лице недоверие борется с яростью. С минуту мы все сохраняли неподвижность, слушая раскаты грома.

Потом Дэн сел на место почти так же быстро, как вскочил.

— Лилиан, — эхом повторил он. Краска исчезла с его лица, и он откинулся на спинку кресла. — Господи, мне нужно выпить.

Возможно, Иисус его не услышал, в отличие от Келлина, который забрал у Дэна апельсиновый сок и заменил его на стакан с бурбоном. Однако вместо того, чтобы выпить, Дэн прижал стакан к щеке, точно подушку, и закрыл глаза.

— Бо позвонил мне, — наконец, заговорил он. — Он хотел немного денег, сказал, что Лилиан осложнила ему жизнь своим уходом, и попросил на некоторое время несколько тысяч долларов.

— Почему он обратился к тебе? — спросил я.

Мне пришлось подождать ответа. Дэн поднес бурбон к губам.

— Отношения между нами были не слишком гладкими — я имею в виду меня и Лилиан, — сказал он в бокал. — Иногда Бо помогал мне уладить некоторые проблемы. Передавал цветы, рассказывал о ее планах, ну и все такое.

— Безумный сентиментальный болван, — сказал я.

Дэн посмотрел на меня и нахмурился.

— Бо нормальный парень. Он много лет был другом Лилиан. Он никогда… никогда не сделал бы Лилиан ничего плохого.

Я не знаю, кого он пытался убедить, себя или меня. Судя по тону, его постигла неудача в обоих случаях.

— И вчера ты согласился встретиться с Бо, — сказал я.

Дэн посмотрел на меня, но ничего не ответил. Дождь начал стихать, однако молнии продолжали сверкать, и я насчитал десяток, прежде чем грянул гром.

Дэн нахмурился, допил бурбон и с удивлением посмотрел на меня, словно я только сейчас перед ним появился. У меня возникло ощущение, будто он задал самому себе безмолвный вопрос. Потом он кивнул и вытащил из ящика письменного стола квадратную бухгалтерскую книгу в кожаном переплете.

— Сколько? — спросил он.

Я уставился на него, ничего не понимая.

— Я тебя нанимаю, придурок, — продолжал Дэн. — Лилиан говорила, что ты зарабатываешь на жизнь, занимаясь… такими делами. Я заплачу, чтобы ты ее нашел. Сколько?

Я почувствовал себя мерзко, он меня искушал. Однако я покачал головой.

— Нет.

— Не будь идиотом, — заявил Дэн. — Сколько?

Я посмотрел на Келлина. Его лицо по выразительности напоминало гипсокартон.

— Послушай, Дэн, — сказал я. — Я ценю твое предложение и обещаю, что найду Лилиан. Однако я не возьму твои деньги.

И я повернулся, собираясь уйти, чтобы не поддаться искушению и не принять его предложение.

— Наварр, — позвал меня Дэн.

Я остановился в дверях и обернулся. Дэн выглядел лет на десять старше и казался совсем маленьким за огромным письменным столом отца — слишком большой коричнево-малиновый халат и растрепанные светлые волосы, как будто отец подошел и погладил его по голове.

— Ты ведь знаешь, каково это: жить в тени собственного отца? — спросил он. — Ты должен знать.

Наверное, он предлагал мне мир. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что мне следовало его принять.

— Ты сам сказал, у нас даже общего дерьма быть не может, — ответил я.

Келлин довел меня до двери, где нас поджидала миссис Шефф. Должно быть, ослепительная улыбка хозяйки дома осталась лежать в стакане в какой-нибудь другой комнате — Кэнди едва открывала свой суровый рот, когда заговорила со мной.

— Мистер Наварр, я самым настоятельным образом рекомендую вам воздерживаться от посещения моего дома без приглашения.

— Благодарю за гостеприимство, мадам.

Я вышел на крыльцо. Дождь прекратился, и тучи уходили на юг, к Мексиканскому заливу. Через десять минут о грозе будут напоминать лишь согнутые деревья и мокрые машины, быстро высыхающие на солнце.

— Я забочусь о своей семье, — сказала мне Кэнди. — У меня больной муж, мой сын мне очень дорог, и я должна думать о репутации Шеффов.

— И довольно крупной строительной фирмы.

Она едва заметно кивнула.

— Я не позволю, чтобы нашу семью или друзей изваляли в грязи.

— Один вопрос, мадам, — сказал я.

Она посмотрела на меня.

— Вы всегда наблюдаете со стороны за кулачными боями сына? — спросил я. — Мне показалось, что вы готовы принять участие в поединке вместо него.

Для женщины с таким происхождением Кэнди Шефф продемонстрировала удивительное проворство, захлопнув дверь перед самым моим носом.

Глава 24

В компании с радиоприемником, на обочине I-10, мне пришлось прождать почти два часа, прежде чем мимо промчался «БМВ» Дэна, легко делавший восемьдесят пять миль в час. Лишь сочетание удачи и напряженного движения позволило мне держаться за мистером Шеффом-младшим, который направлялся в сторону центра города.

Когда я нашел канал 1200[53] и не выключил его сразу, наступил отрезвляющий момент. Два часа спустя он все еще работал, я же продолжал повторять себе, что это всего лишь ностальгия по мучительным поездкам в Рокпорт с родителями. Сейчас меня такие вещи не интересовали. И я не приближался к тридцатилетнему возрасту.

«Главная проблема нашей страны, — вещал Карл Уиглсворт, — состоит в том, что социалисты управляют школами».

О, Техас. На мгновение я пожалел, что рядом нет Майи. Карл быстро привел бы ее в состояние очаровательного ступора.

По дороге к центру я наблюдал за задними габаритными огнями «БМВ» Дэна с расстояния в сотню ярдов и думал о своем визите к Шеффам. Во-первых, возникла проблема: кто-то — полицейские, Шеффы или даже Кембриджи — пытался выставить дело в таком свете, будто в исчезновении Лилиан нет ничего особо страшного. По какой-то причине никто не хотел считать его похищением.

«Не беспокойся, возможно, она просто уехала из города».

Ривас не стал бы так нагло врать столь высокопоставленной семье, если бы у него не имелось серьезных причин и если бы ему не позолотили ручку. Если он действительно придерживает расследование, значит, он получил указание от какой-то крупной шишки.

И еще Дэн. Он солгал относительно Бо. И к тому же не выглядел как человек, который понимает, что он делает. Может быть, на него так подействовало исчезновение Лилиан, но у меня сложилось впечатление, что жизнь Дэна Шеффа пошла прахом не из-за женщины, если только эта женщина не его мать.

Мне все еще требовалось остаться наедине с Дэном, подальше от Келлина и системы охраны Доминиона, реагирующей через тридцать секунд, чтобы спросить у него, почему он настаивает на продолжении отношений, которые, если судить по записной книжке Лилиан, завершились несколько месяцев назад.

Но сначала был рабочий день, который начинался на огромной строительной площадке на пересечении Басс-роуд и автострады Макалистер — наполовину законченный стрип-молл,[54] где прежде располагалась ныне прекратившая свое существование компания «Аламо Цемент», совсем рядом с домом моей матери. Дэн остановился возле трейлера с черно-белым логотипом «Шефф констракшн» на боку.

Я огляделся по сторонам и пробормотал:

— Черт возьми.

Конечно, мать рассказывала мне об изменениях в нашем районе, время от времени даже посылала вырезки из газет, но меня все равно поразило увиденное.

Компания «Аламо Цемент» являлась самым крупным частным владением в Аламо-Хайтс столько, сколько я себя помню. Его внешнюю границу вдоль Такседо и Накодочес отмечали акры высаженных деревьев, тропинки, по которым никто не гулял, и тенистые рощи, созданные для отвода глаз за квадратной милей, окруженной высоким забором. И только если обойти кругом, вдоль полотна железной дороги на Басс-роуд, можно было увидеть уродливую сторону бизнеса по производству цемента — четыре бежевые дымовые трубы и массивный клин завода, запыленные грузовики и товарные вагоны, которые, как казалось, никогда не приходят в движение. Мощные прожектора горели круглые сутки, из-за чего это место напоминало пусковую площадку для ракет на особенно пустынной части луны. В центре карьера, на территории, прозванной Цементвиллем, жили рабочие латиноамериканцы в таких жалких хижинах, что создавалось впечатление, будто их перенесли из Ларедо или Пьедрас-Неграс.

Конечно, богатые белые американцы едва ли видели эту часть города. Мы встречались с детьми из Цементвилля в школе — ребята из очень бедных семей, смуглые и постоянно голодные, по иронии судьбы попадали в самую богатую муниципальную школу в этом районе. Они сидели на ступеньках у входа, старались держаться вместе, а их со всех сторон окружали рубашки «Изод»[55] и «Катлас Суприм».[56] Ральф Аргуэлло благодаря американскому футболу один из немногих сумел оторваться от стаи. Большинство из них исчезло после выпуска, снова растворившись в карьерах.

Теперь, спустя четыре года после продажи земли, требовалось только перестроить завод, и создавалось впечатление, что Шеффы с этим справятся. Остов здания и дымовые трубы торчали на своем прежнем месте в окружении разбитых грузовиков и тракторов и двадцати акров сорняков, обнесенных колючей проволокой. Все остальное изменилось.

Дорога к автостраде Макалистер шла через территорию старого завода, мимо огромного каньона искусственного происхождения — прежде там находился карьер, теперь же расположились дома за миллион долларов. Хижины Цементвилля снесли, их сменили поле для гольфа, церковь и несколько ресторанов. Стрип-молл, который строила компания Дэна, находился в тени старого завода.

Дэн вышел из «БМВ» и минут пять беседовал с прорабом. Тот говорил медленно, все время поглядывая на чертеж, Дэн хмурился и кивал, словно делал вид, что понимает. Наконец, к видимому облегчению прораба, Дэн сел в свой «бимер» и уехал.

— Что ж, рабочий день закончен, — сказал я, сообразив, что Дэн возвращается в Доминион.

Однако мы поехали совсем в другую сторону — на шоссе I-35, на юг, почти к окраине города, где свернули в «зону боевых действий»,[57] с множеством многоквартирных домов. Когда я в последний раз проезжал здесь, стены зданий украшали светящиеся маргаритки семидесятых. Теперь на их месте неоновый спрей прославлял «Аларкенс» и «Диаблитос».[58]

«Молодость Америки — вот ключ, — сказал мне из приемника Карл Уиглсворт. — Когда, наконец, мы перестанем принимать извращенный образ жизни, уничтожающий наших детей?»

— Продолжай извращаться, — ответил я радиоприемнику.

Мне становилось все труднее следовать за Дэном незаметно. И с самого начала это было непросто — не стоит забывать, что я сидел в своем «Оранжевом Чудище». Учитывая, что я проехал на нем тридцать миль из одного конца города до другого, я вряд ли мог рассчитывать на то, что не привлеку к себе внимание. К счастью для меня, Дэн видел, что происходит вокруг него, не больше, чем зарывшийся в землю броненосец. В противном случае, я с тем же успехом мог включать фары дальнего света или постоянно махать ему рукой.

Мы ехали мимо строительных площадок, брошенных участков и скудных лугов, на которых пасся худосочный скот, по направлению к сборным домам офисного комплекса, выглядевшего так, будто его построили тридцать секунд назад. Он как будто с опаской присел на корточки на пустыре, расположенном в южной части города и окруженном плотными рядами шалфея и петуний — неизвестно как сюда попавшими — и куда более подходящей высокой оградой из колючей проволоки. На въездных воротах красовалась огромная стилизованная буква «S», белая, в черном круге.

Дэн припарковался перед воротами и прошел через главный вход так, словно был здесь хозяином. Я остановился рядом с лугом и попытался сделать вид, что попал сюда совершенно случайно.

«Думай и веди себя так, будто ты корова», — велел я своему «Фольксвагену».

Мы с Карлом Уиглсвортом скрасили время ожидания чудесной длинной беседой о местной политике. Он рассказал мне о социалистах, сражающихся за сохранение окружающей среды в районе водоносного бассейна Эдвардс, и сообщил, что их деятельность, скорее всего, приведет к гибели Западной Цивилизации. Затем Карл упомянул о новой программе выпуска облигаций в поддержку изобразительного искусства, которую сумел недавно провести член городского совета Фернандо Асанте. Карл относился к ней скептически.

«Налогоплательщикам это все не нужно, — заявил он. — Еще одна казенная кормушка вроде «Центра Трэвиса», которую будут финансировать городские власти».

Затем он назвал двузначные цифры, на которые выросла популярность Асанте после того, как на окраине города открылось его детище — «Центр Трэвиса», очередное подтверждение легковерности избирателей. Еще один такой проект за счет городской казны, и старина Фернандо — как сторонник «закона и порядка» — сумеет осуществить свою мечту и стать мэром. Карла эта мысль приводила в ужас даже больше, чем меня.

Дэн вышел через час и остановился возле входной двери с немолодым латиноамериканцем. Седые волосы, седые усы, темно-синий костюм.

Дэн всем своим видом показывал, что недоволен подчиненным. Во время разговора он стоял, скрестив на груди руки и нетерпеливо переступая с ноги на ногу. Седой мужчина много жестикулировал, словно пытался его успокоить. В основном говорил он. Наконец, Дэн кивнул. Сверкнули золотые кольца, когда они обменялись рукопожатием.

Мы снова покатили на север, пока «БМВ» Дэна не выбрался на I-10 и не направился в сторону дома. Я съехал с автострады у торгового центра «На перекрестке» и повернул назад, к Аламо-Хайтс.

«Деньги, — продолжал Карл Уиглсворт. — Все сводится к деньгам, друзья мои».

Я проехал через Теренс-Хиллс, мимо Загородного клуба и оказался на тенистой Элизабет-стрит. Высокие белые дома и очень старые деньги. Неожиданно у меня в памяти всплыло воспоминание о вечеринке по случаю окончания школы (Аламо-Хайтс тогда считалось крутым местом для проведения подобных праздников), когда я ехал по этой улице с дюжиной роз для Лилиан и дюжиной воздушных шаров для ее матери.

«Она любит воздушные шары», — сказала Лилиан.

«Ты меня не подставляешь?»

Она рассмеялась, и мы стали целоваться. Я принес с собой воздушные шары и, как и следовало ожидать, сразу подружился с матерью Лилиан; нас связали воздушные шары, к огромной досаде мистера Кембриджа. Так продолжалось до пятого июля 1985 года. В восемь вечера я должен был обедать в «Арджайл» и подарить Лилиан обручальное кольцо. Однако вышло так, что в восемь часов вечера я ехал на запад в «Грейхаунде»[59] и находился где-то рядом с Эль-Пасо. С тех пор я не видел родителей Лилиан.

Бежевая испанская вилла не изменилась, лишь пираканта[60] вокруг разрослась еще сильнее. Грубо обтесанная дубовая дверь почти полностью поглощала мой стук.

— О, господи, — сказала миссис Кембридж.

Она попыталась нахмуриться, но это было противно ее природе. Лед между нами растаял через несколько секунд, моя шея стала мокрой от ее слез, она меня расцеловала в обе щеки, и мне тут же вручили чай со льдом и банановый кекс. Никто лучше миссис Кембридж не умеет печь банановые кексы. Мы сели в ее маленькой прохладной гостиной, в окружении фотографий Лилиан и дюжины птичьих клеток с длиннохвостыми попугаями, и миссис Кембридж принялась рассказывать о событиях, которые произошли за последние десять лет.

— После колледжа, — говорила она, — для Лилиан наступило трудное время. О, Трес, я знаю, твоей вины нет, но все же…

Миссис Кембридж всегда была стройной женщиной, но сейчас превратилась почти в скелет. От возраста ее глаза потускнели, на коже появились шоколадные пятна. Она держала меня за колено, словно боялась, что я в любую минуту могу исчезнуть, и улыбалась самой искренней улыбкой.

Если у отбросов есть колени, то я был отбросами. Она могла называть меня любыми именами, только бы не улыбалась своей улыбкой. От ее любви ко мне у меня перехватило горло, как от квасцовой муки.

— Мистер Карнау заинтересовался работами Лилиан, ты же знаешь. Они вместе ездили за город, фотографировали все подряд. — Миссис Кембридж с гордостью показала на развешенные на стенах фотографии Лилиан, отретушированные вручную. Когда она упомянула Карнау, то постаралась говорить небрежно, но мне показалось, что ей это далось нелегко. — Я даже не знаю — молодая леди и мужчина средних лет одни в лесу, но они возлагали огромные надежды на галерею. Наверное, им требовался шанс. И все же Лилиан не была счастлива.

Миссис Кембридж снова начала беззвучно плакать, утирая слезы тыльной стороной ладони, словно у нее уже давно вошло в привычку плакать во время светских разговоров. Попугаи вокруг нас вели свои беседы.

— Лилиан пребывала в унынии — ты меня понимаешь, — ее работы не продавались. И с каждым днем фотография стала все больше превращаться из источника удовольствия в бизнес. Потом они с Дэниелем разошлись…

Когда она упомянула имя Шеффа, миссис Кембридж виновато посмотрела на меня, словно опасалась задеть мои чувства.

Я попытался улыбнуться.

— Пожалуйста, продолжайте, — сказал я.

Она снова потрепала меня по колену.

— Я даже не знаю, Трес. Когда Лилиан сказала мне, что позвонила тебе, после стольких лет… не знаю. Конечно, Эзикиел, ну…

Она не стала заканчивать фразу. Разве я мог забыть мощный низкий голос мистера Кембриджа? Я посмотрел на миссис Кембридж. Ее улыбка стала такой же бесцветной, как глаза.

— Мне очень жаль, но что говорят полицейские? — спросил я.

— Этим занимается Эзикиел, Трес. Я не в силах…

Я кивнул и сжал в своей ладони ее протянутую руку.

— А Шеффы?

— Они ведут себя очень мило. — Даже миссис Кембридж не удалось произнести эти слова искренне.

Некоторое время мы молчали, держась за руки. Птицы продолжали свою болтовню. Потом она закрыла глаза, начала раскачиваться и напевать какую-то песню, слова которой мне не удавалось разобрать.

Когда миссис Кембридж снова посмотрела на меня, мне показалось, что у нее возникла какая-то мысль. Слабо улыбаясь, она поднялась с кресла и, подойдя к стоящим в углу высоким напольным часам, извлекла из маленького ящика внизу обувную коробку из «Джоске»,[61] перевязанную древней ленточкой. Она принесла коробку, положила мне на колени, сняла крышку и протянула мне пожелтевшую фотографию, напечатанную на толстой бумаге, какой пользовались в сороковые годы. Черно-белый снимок был с большой любовью отретуширован, как и фотографии Лилиан.

На меня смотрел лихой пилот, юный и уверенный в себе. На оборотной стороне снимка было написано выцветшими синими чернилами: «Энжи Гардинер + Билли Террел». Я смутно помнил, как Лилиан рассказывала про этого человека. Однако мне всегда казалось, что она считала Террела мифом, который выдумала ее мать.

— Мой первый муж, — сказала миссис Кембридж.

И когда она на меня взглянула, я вдруг увидел, что у нее разноцветная радужная оболочка глаз, как у Лилиан, а в улыбке появился едва заметный намек на озорство, который у Лилиан так чудесно смешивался с любовью. Мне было нелегко смотреть на миссис Кембридж.

— Отцу Лилиан не нравится, что я сохранила фотографии. Он не хочет, чтобы я о них говорила. — Потом она добавила, как давно затверженную молитву: — Эзикиел хороший человек.

— Миссис Кембридж, — сказал я. — Возможно, Лилиан грозит серьезная опасность. И я не уверен, что полиция в состоянии ей помочь.

Она посмотрела на фотографию Билли Террела.

— Лилиан не могла понять, почему ты уехал. Никогда прежде у нее не было таких потерь. И вот, через столько лет, получить второй шанс, словно прошлое оказалось ошибкой…

Я не знал, что делать, поэтому наклонился и очень осторожно поцеловал ее в щеку. И решил, что пора уходить.

— Я ее найду, миссис Кембридж, — сказал я уже от двери.

Не думаю, что она меня слышала. Прежде, чем я успел отвернуться, я увидел, как она прижимает к груди обувную коробку, пытается улыбнуться и что-то напевает под бессмысленную болтовню дюжины попугаев.

Я вернулся в свою машину, чтобы сообщить Карлу Уиглсворту, что на самом деле не так с нашим миром.

Глава 25

Я как раз занимался приготовлением из «Фрискис» и тако обычного ленча для Роберта Джонсона, когда из офиса шерифа позвонил Ларри Драпиевски.

— Я совершенно уверен, что не должен тебе это говорить, — заявил он. — Но в прошлом году суд вынес постановление, запрещавшее Бо Карнау приближаться к Лилиан Кембридж.

Я положил в тарелку нагретую лепешку из кукурузной муки и ложечкой добавил сверху «Фрискис» из курицы. Обычно я посыпал готовое блюдо сыром, но он закончился. Я попытался убедить Роберта Джонсона, что завтрак готов, и потряс тарелкой. Он посмотрел на меня, и я сделал вид, что сыплю тертый сыр. Роберт Джонсон продолжал буравить меня взглядом.

— Ты меня понял, сынок? — спросил Ларри.

— К сожалению, понял, — ответил я.

— Патрульный полицейский рассказал мне, что Карнау регулярно приходил к дому мисс Кембридж в пьяном виде, кричал и угрожал ей. Он повторял, что она перед ним в долгу и не может выйти из бизнеса. Однажды Карнау разбил окно. Но он ни разу ее не ударил.

Я посмотрел на снятое с петель кухонное окно.

— А что было потом?

— В декабре по просьбе мисс Кембридж судебный запрет сняли. Больше жалоб от нее не поступало. Возможно, это не имеет значения, но в таких вещах никогда нельзя знать наверняка…

— Ладно, Ларри, спасибо.

Я слышал, как он постукивает карандашом.

— Проклятье, сынок…

— Вы хотите сказать, чтобы я не спешил с выводами, не выходил из себя.

— Да, что-то в таком роде.

— Спасибо, Ларри.

Я повесил трубку.

Роберт Джонсон принялся жевать мою лодыжку, и я погрозил ему кулаком. Однако мой демарш не произвел на него ни малейшего впечатления, и он занялся хладнокровным захоронением лепешки под кухонным ковром.

Когда я позвонил Карлону Макэффри в «Экспресс-ньюз», он разговаривал так, словно сражался с большим сандвичем. Я спросил, не появилось ли у него каких-нибудь любопытных новостей.

Карлон рыгнул.

— В каком смысле «любопытных»?

— Просто расскажи.

— Господи, Трес, я сообщу тебе свои новости, как только ты покажешь мне свои. Проклятье, о чем вообще речь?

Я принял его ответ за отказ.

— Ладно, что тебе говорит имя Бо Карнау?

Карлон прикрыл трубку ладонью, что-то прокричал своему коллеге и через минуту завопил в телефон, не потрудившись убавить звук.

— В субботу у Карнау в «Голубой звезде» открывается выставка фотографий, какое-то ковбойское дерьмо. Зачем мне туда идти?

— Не хочешь, не ходи, — сказал я.

Я слышал, как Карлон щелкает по клавишам и заносит адрес и время в компьютерный календарь.

— Давай, Наварр, — сказал Карлон, и его тон изменился — он добавил в свой голос патоки, вспомнил, что мы старые друзья. — Расскажи хоть что-нибудь. Я тут поговорил про Ги Уайта кое с кем из копов, занимавшихся расследованием убийства твоего отца. Тебя еще интересует это дело?

— Едва ли ты сможешь использовать мой интерес, Карлон.

— Послушай, я всего лишь хотел сказать, что мы можем помочь друг другу. Дай мне сведения, благодаря которым газету начнут раскупать, а я постараюсь отблагодарить тебя за эксклюзивный материал.

— Ты обладаешь чуткостью ротвейлера, Макэффри.

Он рассмеялся.

— Зато я гораздо симпатичнее.

— Конечно. Я подыщу тебе суку на Рождество.

И я повесил трубку.

Что ж, мне удалось выяснить, что Карлон не знает про Лилиан, иначе он бы забросал меня вопросами, а если Карлону ничего не известно, значит, никто не откровенничал с прессой. Я взял ключи от машины, оставил Роберта Джонсона горестно взирать на свой погребенный под ковром завтрак и вышел в полуденный зной.

За все годы, что я ухаживал за дочерью Зика Кембриджа, я дважды побывал у него в банке. В первый раз, когда мне было шестнадцать, перед вторым свиданием с Лилиан. Я помню, как сидел в офисе мистера Кембриджа в кожаном, пропахшем сигарами кресле, которое весило примерно две тонны, и нервничал, дожидаясь, когда наводивший на меня ужас мужчина с белым мраморным лицом, зелеными глазами и в костюме гробовщика изучит мои водительские права. Потом он очень вежливо объяснил мне, что служил снайпером в морской пехоте и не станет испытывать ни малейших угрызений совести, если ему придется стрелять в нарушителя границ его владений или в молодого человека, посмевшего сесть на постель его дочери. Он похлопал меня по плечу, предложил ириску из вазочки, стоящей на столе, и пожелал хорошо провести время. Конечно, это произошло до того, как он познакомился со мной поближе.

Во время моего второго визита, когда мы с Лилиан заговорили о браке, Зик Кембридж не проверял мои водительские права и не предложил ириску. Он лишь напомнил мне, что был снайпером в морской пехоте и не станет испытывать ни малейших угрызений совести, если ему придется стрелять в нарушителя границ его владений или в молодого человека, женившегося на его дочери, но не сумевшего получить приличную работу после окончания колледжа. Он устроил мне тест с фиксированными ответами — Зика интересовало, на чем я специализируюсь в колледже: добыча нефти, юриспруденция или бизнес. И ему совсем не понравилось, когда я ответил: «Ничего из перечисленного».

«На самом деле ты ему нравишься», — сказала мне потом Лилиан.

В последующие месяцы она пыталась объяснить агрессивные вспышки отца кризисом Ссудо-сберегательной ассоциации, который ударил по банку «Крокетт» так же сильно, как и по остальным.

«Его, как и тебя, тревожат неудачные ставки, сделанные на окружающих его людей», — объяснила Лилиан.

«Конечно, — ответил я. — И в течение трех последних лет он использует слово «сопляк», когда хочет показать хорошее отношение ко мне».

Впрочем, какие бы неудачные вложения мистер Кембридж ни осуществил в те дни, сейчас его дела шли совсем неплохо. Банк «Крокетт» перевел свой корпоративный офис из маленького стрип-молла на Аламо-Хайтс в четырехэтажное здание из стекла и бетона на Петле 1604, а Грейс Джун, старая секретарша с высокой прической и в роговых очках уступила свое место молодой блондинке в шелковой блузке и юбке от «Лиз Клайборн».[62] Я кивнул ей, сообщил, что меня ждут, и прошел мимо нее в кабинет.

— Да, но… — начала она у меня за спиной.

Кожаное кресло весом в две тонны все еще украшало своим внушительным присутствием кабинет мистера Кембриджа. На стенах по-прежнему висели таблички престижных клубов — «Ротари», «Республиканский управляющий комитет штата», «Техасские рыцари», на письменном столе стояла вазочка с ирисками. Вот только сам Зик Кембридж изменился.

Он стал меньше и уже не казался мне великаном. Черный костюм болтался на нем немного слишком свободно, уголки рта на прямоугольном лице слегка опустились, заостренный нос — одна из немногих черт, унаследованных от него Лилиан, — покрылся сеточкой красных прожилок.

Мистер Кембридж оторвался от изучения каких-то бумаг, когда я вошел, и собрался задать вопрос, но, увидев, что я не секретарша, нахмурился и немного неуверенно поднялся на ноги. Затем он продемонстрировал мне еще одну черту, которую унаследовала от него Лилиан, — характер.

— Какого дьявола тебе здесь нужно?

У меня за спиной секретарша робко просунула голову в дверь, словно боялась, что ее могут обстрелять.

— Мистер Кембридж? — негромко спросила она.

Он бросил на нее свирепый взгляд поверх бифокальных очков и повернулся ко мне.

— Все в порядке, Камерон. Это не займет много времени.

Камерон закрыла за собой дверь. Мне показалось, что она даже проверила, насколько плотно та захлопнулась. Зик Кембридж долго смотрел на меня, но все же неохотно указал на кожаное кресло. Бифокальные очки он небрежно бросил на стопку бумаг.

— Какое право ты имеешь приходить в мой офис, мальчишка? Тебе недостаточно вреда, который ты уже причинил?

В прежние времена он прорычал бы эти слова с таким напором и силой, что задрожала бы мебель. Я бы принес извинения за то, что слишком поздно доставил Лилиан домой, за то, что гудел клаксоном на автостраде или не так одевался в присутствии их друзей — я боялся, что этот человек может меня убить. Теперь же, когда он говорил, его голос больше напоминал удар молотка по лезвию пилы — громкие, но дребезжащие звуки, и такие водянистые, что они казались абсурдными в своей мощи.

— У меня возникло чувство, что вы откажетесь со мной встретиться, сэр.

— Проклятье, и ты не ошибся.

— Я хочу поговорить о Лилиан.

Его челюсть слегка дрогнула.

— Конечно.

— Миссис Кембридж сказала мне…

Он ударил кулаком по столу.

— Не пора ли тебе оставить в покое мою семью?

Фотографии в рамках задребезжали, вазочка с ирисками даже не дрогнула. Зик Кембридж опустился в кресло и еще раз стукнул кулаком по столу, но уже не так сильно. На смену гневу пришло раздражение.

— Оставь мою жену в покое.

Я уже мог смотреть ему в глаза и испытал необычное ощущение. С возрастом зеленые радужные оболочки стали оливковыми, нижние веки опустились и с трудом сдерживали влагу, накопившуюся в уголках глаз.

— Мистер Кембридж, я хочу помочь.

— Тогда уходи. Уходи к дьяволу.

— Если вы мне расскажете, что говорит полиция, возможно, я смогу…

— Полиция ничего не говорит. Они болтают про Ларедо, про то, что Лилиан взрослая женщина. Меня убедили… что следует подождать.

— Полиция?

Он бросил на меня свирепый взгляд, но его челюсть продолжала слегка подрагивать.

— Многие.

— Однако вы им не верите, — сказал я. — Я тоже.

— Я верю, что у Лилиан был шанс на счастье, мальчишка. Но ты его у нее отнял — снова. — Он говорил, как человек, только что глотнувший скисшего молока.

Я уже не в первый раз слышал эти слова, и они возвращали меня в прежние годы — Дни Благодарения, Рождество, дни рождения всякий раз превращались в бесконечное перечисление того, чего я не делаю для Лилиан. Вот только сейчас рядом не было миссис Кембридж, которая умела вовремя сменить тему. Возможно, на этот раз мне действительно не следовало ему возражать.

Мистер Кембридж кивнул, словно соглашаясь с моими мыслями.

— Они говорят, что причина, быть может, в тебе. Так сказала полиция. Если так, мальчишка…

— Так считает детектив Ривас?

Кембридж решительно махнул рукой.

— Если дело в тебе…

Он не стал напоминать мне про свою службу в морской пехоте. Однако я отчетливо услышал в его голосе угрозу.

— Сэр, я бы хотел заручиться вашей помощью, но я найду Лилиан в любом случае.

— Да поможет мне Бог, если ты вмешаешься, если из-за тебя у меня возникнут проблемы и я не смогу вернуть свою девочку…

— Это правда, что она рассталась с Дэном?

Голова у него затряслась еще сильнее.

— Все еще можно исправить.

— Вам известно, что Лилиан ушла из галереи, которой владела совместно с Бо Карнау?

Ему нравилось слышать имя Карнау не больше, чем фальшивый аккорд.

— Она приняла правильное решение, когда ушла из галереи. Ей там не место. Проклятье, я всегда ее поддерживал. Никогда дурного слова не говорил. Я сделаю все, что в моих силах, для своей семьи, мальчишка. Я всегда о них заботился. А что хорошего мы видели от тебя, если не считать страданий, которые ты ей причинил?

Я и сам не знаю, почему, но что-то в его тоне посеяло во мне сомнения — какую женщину он имел в виду? Я подумал о Лилиан, которая никогда не говорила об отце ничего плохого, всегда обнимала его, стоило ему появиться на пороге, и неизменно винила ужасный темперамент, когда он делал неудачные вложения. Я подумал об Анжеле Кембридж и представил, что она, наверное, все еще сидит в окружении попугаев в своей полутемной гостиной и плачет, прижимая к груди старую обувную коробку, полную мертвых воспоминаний. Потом я вообразил, как Зик Кембридж в течение сорока лет приходит каждый вечер домой, и его упрямые зеленые глаза тускнеют с течением времени, тускнеют гораздо быстрее, чем фотография не вернувшегося пилота. Вложения, поцелуй меня в задницу.

Я ничего не сказал, но когда наши глаза встретились, он почувствовал мою жалость так же отчетливо, как я пару минут назад его угрозы. С дрожащим лицом он смахнул со стола бумаги и бифокальные очки.

— Проваливай к дьяволу, — сказал он на удивление тихим голосом.

Я посмотрел на треснувшую кожу на ручке кресла, и мне показалось, будто я вижу отпечатки, оставленные моими нервными пальцами шестнадцатилетнего подростка, который ждал, когда отец Лилиан проверит мои водительские права. Когда я поднял глаза, мне захотелось вновь увидеть мраморные черты и суровое неодобрение. Однако передо мной сидел старик, пытавшийся сохранять достоинство, заставив дрожать вазу с ирисками.

Я встал, чтобы уйти.

Когда я закрывал за собой дверь, Зик Кембридж смотрел прямо перед собой и сейчас как никогда стал похож на гробовщика, стареющего и сердитого, так и не сумевшего похоронить своего первого клиента.

Глава 26

Исключительно чтобы позлить Джея Риваса, я провел оставшуюся часть дня в полицейском департаменте Сан-Антонио, изучая журнал регистрации в поисках имен, которые нашел в досье Драпиевски. Не дать мне журнал они не могли, но никто не обещал вести себя любезно. Мой очаровательный гид, офицер Торрес, все время поглядывала на мою яремную вену и едва слышно ворчала. Я чуть не спросил, нельзя ли мне завязать у нее на шее бантик и отослать в подарок на Рождество Карлону Макэффри.

После этого я навестил странный народец, обитавший в разрекламированном Карлоном Макэффри газетном морге, и окружной архив.

Не позволяйте никому говорить, что степень доктора философии по английскому языку ничего не стоит. Конечно, мне не часто доводится обсуждать непристойные шутки в «Кентерберийских рассказах», хотя это тема моей диссертации, но зато я способен сделать несколько телефонных звонков, в отличие от среднего частного детектива. «Терренс и Голдмен» всегда меня за это любили. К пяти тридцати клон моего учителя третьего класса выставил меня из архивов, но я успел уменьшить полученный от Драпиевски список из двенадцати имен, подозреваемых ФБР в убийстве моего отца, до четырех более или менее возможных. Трое других отбывали пожизненное заключение в Хантсвилле без права на апелляцию. Четверо отошли в мир иной. Один ждал суда по обвинению в федеральных преступлениях. Никто из них не выйдет на свободу в ближайшее время, и с тех пор, как я вернулся в Сан-Антонио, они не могли ничего совершить. Я смотрел на оставшиеся четыре фамилии и пытался представить рядом с Рэндаллом Холкомбом одного из тех, кто их носил, за рулем «Понтиака» 1976 года. Я надеялся, что доброволец тут же выступит вперед, однако никто не поднял руку.

На Бродвее я заметил слежку в тот момент, когда проезжал мимо кофейни «Пигстенд».[63] Несмотря на местный фольклор, свиней я нигде не заметил.

— Вечно вас нет, когда вы нужны, — сказал я, обращаясь к зеркалу заднего вида.

За мной следили на черном «Крайслере», модели начала восьмидесятых годов. Я ехал и проклинал снисходительные техасские законы, разрешающие затемненные стекла, за которыми я не мог разглядеть тех, кто находился в машине. Проблема номер два, когда ты сидишь за рулем «Фольксвагена-«жука» — если только за тобой следят не на очень старом «Швинне»[64] менее чем с десятью передачами, — состоит в том, что у тебя нет шансов избавиться от «хвоста».

К тому же в их планы не входило медленно за мной тащиться. Я не успел даже сказать: «Аве Мария», как «Крайслер» резко прибавил скорость и обошел меня с левой стороны. Увидев, как опускается «окно дробовика», я вспомнил, почему оно так называется, и резко рванул руль в сторону.

Тут я должен сказать пару слов в защиту «Фольксвагена». Он справляется с тротуаром гораздо лучше, чем средний «Крайслер». Я успел пересечь две лужайки, парковку и выскочил в переулок прежде, чем враг сумел развернуть свою лодку. Спасибо моим школьным годам, когда мы с Ральфом носились по улицам, пьяные, точно уродливые и набравшиеся под завязку младшие братья Джеймса Дина.[65] Я все еще прекрасно помнил все повороты. Еще одно преимущество «ФВ»: двигатель находится сзади, и вас не ослепляет черный дым, когда он начинает гореть.

Через десять минут такой езды я сбросил скорость до пятидесяти миль в час в зоне, где действовало ограничение до двадцати, выехал на Накодочес и решил провести инвентаризацию. Именно в этот момент я увидел новые вентиляционные отверстия, появившиеся в крыше: три дыры размером с пулю 45-го калибра с левой стороны, и три симметрично — справа. Ближайшая из них находилась примерно в шести дюймах правее моей головы. А я даже не слышал выстрелов.

— Говоришь, они не хотят меня убить? — возмутился я, обращаясь к Майе Ли.

Я бы хотел сказать, что сохранял спокойствие, когда вернулся на улицу Куин-Энн. На самом деле, когда я обнаружил, что Роберт Джонсон так и не съел «Фрискис» с тако, я лягнул его со всей дури. Завтрак, естественно, а не Роберта Джонсона.

— Знаешь, всякому терпению приходит конец, — сказал я ему.

— Брр, — ответило нечто из темноты шкафчика с грязным бельем.

И тут зазвонил телефон.

Должно быть, голос у меня был, как у человека, в которого только что стреляли и которого обругал его кот, поэтому Ральф Аргуэлло с секунду помедлил.

— Матерь божья, vato. Какая cavron[66] плюнула сегодня утром на твои huevas?[67]

Я слышал в трубке шум кафе «Бланко». Громче, чем вчера утром, кричали официантки, разговаривали посетители, из музыкального автомата ревел conjunt.[68]

— У меня сегодня великолепный день, Ральф, — сказал я. — Кто-то только что проделал дырки в моем автомобиле при помощи пуль сорок пятого калибра.

Есть много вариантов реакции на подобные заявления, однако для Ральфа существовал только один — он долго и весело смеялся.

— Тебе нужно выпить пива с настоящей текилой, — заявил он. — Приезжай ко мне сегодня вечером.

— Может быть, в другой раз, Ральф.

Я почти услышал улыбку Чеширского кота по телефону.

— Даже если я предложу тебе встретиться в баре, в котором твоя подружка была в воскресенье вечером?

Молчание.

— Когда? — спросил я.

Глава 27

Красно-коричневый «Линкольн» Ральфа скользил по Саут-Сент-Мэри, точно обитая кожей подводная лодка.

— Ты не возражаешь, если я собью парочку пешеходов? — спросил Ральф и расхохотался.

Я его не поддержал. В эту безлунную ночь, сидя в машине, пропитанной парами рома и дымом марихуаны, я ничего не мог разглядеть сквозь затемненное ветровое стекло. И на мне не было обязательных очков. Ральф лишь улыбнулся и сделал еще одну затяжку сигареты с марихуаной размером с сигару.

Мы свернули на Дуранго и оказались в районе с домами, обшитыми желтой вагонкой. За окном мелькали крошечные дворики размером с заднее сиденье «Линкольна», деревья, украшенные стаканчиками от кока-колы, статуи святых на разноцветном гравии. На тротуарах стояли пластиковые молочные кувшины, наполненные водой. Пожилая женщина в свободном разноцветном платье появилась в квадрате оранжевого света — она сидела на ступеньках крыльца и резала картофель. Женщина посмотрела нам вслед.

Ральф вздохнул, как влюбленный.

— Снова дома.

Я повернулся к нему.

— Ты же вырос в Норт-Сайде, Ральф. Видит бог, ты учился в Аламо-Хайтс.

Его улыбка даже не дрогнула.

— Просто моя мама сумела выйти в люди, vato, — сказал он. — А это не имеет ни малейшего отношения к тому, где у тебя дом.

На углу Дуранго и Буэна-Виста мы заехали на стоянку с покрытием из гравия, где расположился самый маленький в мире открытый бар. На красной бетонной плите стояли три зеленых столика для пикника, позади них — ящики из-под фруктов и старый холодильник для кока-колы, игравшие роль импровизированной стойки. Вокруг шла низкая стена из шлакобетонных блоков, крышей служили провисшие листы рифленой белой жести, на которых болтались рождественские огоньки. Никто не озаботился тем, чтобы сделать вывеску. Естественно, здесь ревела какая-то латиноамериканская музыка, плакат у входа обещал холодное пиво.

Ральф отложил сигарету с марихуаной и взял «смит энд вессон магнум», почти невидимый в темноте. Впрочем, пистолет тут же исчез в складках оливково-зеленой полотняной гуаяберы огромного размера. Ральф с довольным видом улыбнулся.

— Ловко, — заметил я.

— Предлагаю в последний раз, — сказал он. — Возьми пушку, в бардачке лежит отличная маленькая «дельта».

Я покачал головой.

— Проблем больше, чем пользы. От этого дерьма портится карма, — сказал я.

Он рассмеялся:

— Ты лучше подумай о том, друг мой, что кто-то пытался выпустить карму из твоей башки.

Голос Лидии Мендозы,[69] паршиво записанный пятьдесят лет назад, но дьявольски сексуальный, плыл по дворику, окутанный ароматами табака и тмина. Все три столика были заняты мужчинами в грязных синих рабочих рубашках с именами, вышитыми на карманах. Их коричневые лица, высохшие и твердые, напоминали куски плавника. Они сидели и курили, наблюдая, как мы подходим к бару.

— Que pasa?[70] — сказал Ральф, на которого их взгляды не произвели ни малейшего впечатления.

Один из мужчин улыбнулся, как шакал, слегка приподнял бутылку с пивом и отвернулся к друзьям. Кто-то рассмеялся. После этого они перестали обращать на нас внимание.

Ральф подтащил два зеленых металлических стула к ящикам из-под фруктов и кивнул бармену.

— Тито, — сказал Ральф. — Два «Будвайзера».

Целую минуту я считал, что Тито — продукт работы таксидермиста, потому что он будто застыл на своем месте: хмурое выражение лица, глаза, огромное тело, напоминающее лягушачье, покрытые татуировками руки вяло висят вдоль тела. Грудь под желтой шелковой рубашкой не шевелится. У меня возникло искушение позаимствовать у Ральфа ложку для кокаина и подержать ее под носом Тито, чтобы проверить, дышит ли он. Наконец, очень медленно, глаза Тито переместились на меня и вновь замерли. Где-то в глубине его груди послышалось урчание, напоминающее недовольный рокот двигателя застрявшего в грязи автомобиля.

— De donde sacaste el gringo?[71] — спросил он.

Ральф глотнул пива и посмотрел на меня так, словно увидел в первый раз в жизни.

— Какой — этот? Хочет заняться закладными. Я учу его всему, что знаю сам, — ответил Ральф.

Тито почти не отреагировал, только его взгляд соскользнул с меня, как птичий помет с ветрового стекла. У нас за спиной один из посетителей закончил рассказывать анекдот про адвоката гринго и ослика. Его друзья рассмеялись.

— Мне тут говорили про белую женщину, заходившую сюда в прошлое воскресенье, — сказал Ральф.

Тито вновь окаменел. Он никак не реагировал, лишь смотрел на Ральфа застывшим взором.

— Твой друг заставляет меня нервничать, Ральф, — сказал я по-английски. — Ты можешь попросить его успокоиться?

Татуировка кобры на предплечье Тито едва заметно дернулась.

— Все возможно, друг, — сказал Тито Ральфу. — Я только что откупорил пиво.

Ральф снял очки, протер их рубашкой и, улыбнувшись, одновременно показал Тито пистолет.

— Друг, как давно мы знакомы? Сколько денег я тебе одолжил? Три штуки?

Тито не шелохнулся, только кобра вновь едва заметно дернулась.

Я перевел взгляд на других посетителей. Три крутых парня, сидевших в конце ближайшего столика, то и дело посматривали в нашу сторону. Они находились чуть в стороне от остальных и казались не такими измученными, к тому же они почти не смеялись. Кроме того, в них не было ни капли жира, если не считать того, которым они тщательно смазывали волосы. Из-под расстегнутых рабочих рубашек виднелись полосатые футболки и мощные грудные мышцы.

Я перевел взгляд на Ральфа и обнаружил, что он смотрит на меня. Он слегка кивнул, показывая, что ему известно о наших конкурентах. Между тем Тито молча извлек из-под стойки еще два пива и прибавил звук — Лидия Мендоза запела громче, а Тито снова превратился в чучело.

— Да, паршивое дело, Тито, — сказал Ральф. — Леди такого класса заходит в вашу дыру, но ты не желаешь про это вспоминать, друг. Плохо.

— Ха, — ответил Тито.

Он выглядел таким же испуганным, как каменный мул.

Неожиданно в его руке появилась грязная серая тряпка, и он принялся лениво возить ею по стойке — наверное, считал, что наводит порядок.

Ральф посмотрел на меня и заговорил громче, чтобы его услышали за другими столиками.

— Так вот, повторяю, вчера вечером сюда зашел один мой приятель и рассказал мне потом, что два постоянных клиента упоминали дамочку, которая была здесь в воскресенье. Он говорил, что они страшно веселились по поводу той дамочки — между двумя бутылками пива. Только знаешь, vato, у этих придурков ничего не держится в мозгах дольше нескольких минут, если, конечно, речь не о чьей-то киске. Похоже, для нас карта легла дерьмово.

— Ральфи, — сказал я.

У меня возникло опасение, что он добавил в свою марихуану чего-то позабористей и практически лишился инстинкта самосохранения, да и о моей жизни, похоже, не слишком заботился. Однако Ральф лишь выразительно пошевелил пальцами и продолжал:

— Так вот, Тито, друг мой, тебе следует подумать о скотине для своего заведения. Она ест и пьет меньше, чем эти суки, зато она умнее, и из нее можно сделать barbacoa,[72] когда она тебе надоест.

Вокруг нас стало очень тихо. Затем один из крутых парней начал вставать. Он что-то жевал, возможно, марихуану. Когда он улыбнулся, два передних зуба блеснули серебром. Его приятели продолжали сидеть, но повернулись, чтобы на нас посмотреть. Остальные клиенты Тито замерли, как мышки под лапой кота.

Ральф сохранял спокойствие, на мой вкус, пожалуй, даже слишком. Он одарил типа с серебряными зубами радостной улыбкой, словно только что узнал старого и давно потерянного друга.

— Итак, Тито, — продолжал Ральф, не глядя на бармена. — Как ты себя чувствуешь, друг? Хочешь что-нибудь сказать? Например, это тот самый тип, с которым приходила дамочка?

Тито по-прежнему не выказывал ни малейшего желания с нами разговаривать, только едва заметно пожал плечами.

— Эй, chingado,[73] — сказал Серебряные Зубы. — Может быть, из тебя сделаем barbacoa? У тебя хватит жира, чтобы получилась отличная корочка?

Ральф дружелюбно развел руки в стороны.

— Можешь попытаться, друг мой. Или, если тебе есть что рассказать, мы послушаем, а потом выпьем еще пива.

— Ты хочешь пива? — Серебряные Зубы наклонился и разбил бутылку о стену из шлакобетона, приподнял зазубренное горлышко и улыбнулся.

— Дерьмо, друг, — сказал Ральф, успевший достать свой револьвер — восемь дюймов вороненой стали, от которой красиво отражались рождественские огоньки. — Чтобы со мной поиграть, требуются игрушки получше.

И он дважды выстрелил. Когда речь идет о «магнуме» калибра 0,357, это впечатляет немногим меньше, чем пальба из пушки. Стоявшие на столе бутылки с пивом разбились, и осколки полетели в лица приятелей Серебряных Зубов. Один из них закричал от боли, но уже в следующее мгновение снова стало тихо. Серебряные Зубы едва не свалился за стену. Остальные посетители бара вели себя очень скромно.

— Вот как бьют стекло, — сообщил им Ральф. — Ну, кто хочет мне что-нибудь рассказать?

Я даже представить не мог, что Тито способен двигаться так быстро. Он вытащил двуствольный дробовик из холодильника с надписью кока-кола и начал поворачиваться к Ральфу, когда я врезал ему металлическим сиденьем своего стула по лицу. Грубо, но эффективно. Нос Тито сплющился, как бумажная палатка, и он рухнул на пол.

Ральф присвистнул.

— Тебя в школе научили такому кунг-фу?

Я пожал плечами, обошел стойку и разрядил дробовик. Тито вновь начал издавать звуки, похожие на тарахтенье моторной лодки, только теперь на красный цемент пола падали маленькие алые капли.

— Круто, — сказал Серебряные Зубы.

Ральф улыбнулся и навел на него пистолет.

— Ну, и как тебя зовут, vato?

— Карлос.

— Хочешь рассказать нам сказку на сон грядущий, друг Карлос?

Смуглое лицо Карлоса заметно побледнело и приобрело цвет кофе, щедро сдобренного сливками. Он выпустил из руки горлышко от бутылки и поднял ладони.

— Вам нужен Эдди, друг. Сегодня его здесь нет. Клянусь богом, я сам только что услышал про ту дамочку.

Двое друзей Карлоса поднялись на ноги, вытирая с лиц кровь и пену. У одного из них, точно у носорога рог, во лбу торчал осколок стекла. Не думаю, что он его чувствовал, но напуганы они были изрядно.

— Джейми, — пробормотал Карлос, — успокойся, друг.

Но Джейми не пожелал его услышать. Он бросился на Ральфа быстро и глупо. К счастью для него, Ральф пребывал в хорошем настроении. Вместо того чтобы просто выстрелить ему в лицо, он ударил его носком сапога в живот. Джейми медленно сложился и улегся у ног Ральфа, точно верный старый пес.

Ральф повернулся к Карлосу.

— Ладно, попробуем еще раз.

Карлос сглотнул.

— Эдди Морага, — сказал он. — Я слышал, что он был здесь несколько дней назад с какой-то леди. Он приятель Тито и часто сюда заходит.

Под моей ногой Тито невнятно захрипел.

— И? — спросил Ральф.

— Все.

Ральф улыбался и ждал.

— Дерьмо, — взмолился Карлос, — мне рассказал друг. Я сам ничего не знаю.

Следующий выстрел Ральфа выбил здоровенный кусок бетона перед левой ногой Карлоса. Однако произошло чудо, и осколки никого не прикончили.

— Расскажи-ка нам про Эдди, — предложил Ральф.

Мне показалось, что я слышу, как вытекает пиво из разбитых бутылок, но уже в следующее мгновение понял, что струйка течет из джинсов Карлоса.

— Господи, друг, — ответил он. — Эдди служил в ВВС. Сейчас он строительный рабочий. Какого дьявола тебе еще нужно?

Я протянул Ральфу фотографии подозреваемых из досье Ларри Драпиевски. Ральф посмотрел на них и принялся по одной лениво показывать Карлосу.

— Он здесь есть? — спросил Ральф.

Карлос посмотрел и с некоторым разочарованием покачал головой.

— Нет, друг, его здесь нет. Ему около двадцати шести лет, короткая стрижка, светлая кожа. Татуировки. Ну, и тяжелый верх, понимаешь? Качает железо. Водит зеленый «Шевроле». Эдди бывает здесь почти каждый вечер, друг. Просто не понимаю, куда он делся.

Татуировка? Строительный рабочий? Ну-ка… Я постучал по столу, чтобы привлечь внимание Карлоса.

— Татуировка примерно здесь, орел и змея? — спросил я.

Карлос бросил на меня короткий взгляд и медленно кивнул.

— Отлично, — сказал Ральф. — Ну а теперь, давай, всю историю, от начала и до конца.

И Карлос принялся рассказывать — револьверу Ральфа.

— Эдди пришел в воскресенье вечером, я точно не знаю во сколько, но поздно. Он держал девушку за руку, довольно худенькую, но симпатичную, со светлыми волосами. Она спотыкалась, как будто сильно набралась, и Эдди пошутил, что сейчас она блеванет. На ней были джинсы и черная рубашка, отличные сиськи. Они пошли в туалет, и он подождал, когда она оттуда выйдет. Там рядом есть телефон-автомат, вы же знаете? Эдди куда-то позвонил. Сказал нам, что, к сожалению, не может с нами посидеть. Но самое смешное, что та дамочка лягнула Эдди в щиколотку, когда они шли обратно к машине, и мы все рассмеялись. Он отвесил ей оплеуху, рассек лицо кольцом, потом они сели в машину. Вот и все.

Он говорил небрежно, как будто подобные истории случались у Тито каждый вечер. Я сглотнул. Может быть, мне следовало вести себя эмоциональнее, но нечто в Ральфе и его «магнуме» заставляло сохранять спокойствие.

— Как вела себя девушка, кроме того, что была пьяной?

Карлос посмотрел на меня так, словно я задал ему вопрос на японском.

— Она? Дерьмо, понятия не имею. Они всегда так себя ведут, вы же знаете? Она злилась, спорила, пыталась его ударить.

— Тебе не приходило в голову, что она могла попасть в беду? — спросил я вместо того, чтобы еще раз воспользоваться стулом, на котором сидел.

Он почти рассмеялся, но вовремя вспомнил про пистолет.

— Рядом с Эдди любая из них в беде, — сказал он. — Однако она не просила о помощи, ничего такого.

— У Эдди было оружие?

На лице у Карлоса появилось беспомощное выражение.

— Я об этом не думал, друг. Нет, пожалуй, не было. Я знаю, что иногда он носит пистолет, работает на каких-то своих знакомых; так я слышал.

— Каких знакомых? — вмешался Ральф.

— Понятия не имею, друг. Это правда. Но он кое-что сказал. Вроде как, ему завтра рано вставать, потому что дамочка должна сделать для него один телефонный звонок. Вот и все дела, друг.

Утро понедельника, когда Лилиан якобы сообщила Бо, что уезжает в Ларедо. Я представил, как она держит телефонную трубку, а к ее шее прижато дуло пистолета. И Бо, которому на все наплевать.

В этот момент я услышал звук сирены, приближающийся со стороны центра города. Ральф зевнул, соскользнул со стула, лениво потянулся и убрал пистолет.

— Увидишь Эдди, — сказал Ральф, — передай ему, что он труп аж с воскресенья. Просто еще не успел окоченеть.

Лидия Мендоза закончила последнюю песню, но никто не стал включать новую запись. Мы молча зашагали к парковке и умчались по Дуранго в красно-коричневой подводной лодке. Кончик сигареты с марихуаной, оставленной на приборной доске, все еще тлел.

— Ты знаешь этого Эдди? — спросил я через несколько минут.

Ральф покачал головой.

— А ты?

— Я лягнул его по яйцам недалеко от «Хунг-Фонга», — кивнув, ответил я.

Мои слова произвели на Ральфа впечатление, и мы молча проехали еще один квартал.

— Зачем вести в бар девушку, которую ты только что похитил? — спросил я. — Любой на месте Эдди постарался бы получше спрятаться и не высовываться.

— Ты опасаешься, что она была с ним по собственному желанию?

Я ничего не ответил, и Ральф улыбнулся.

— Нет, друг. Парни вроде Эдди не используют голову по назначению. Главное для них — устроить хорошее шоу.

Я немного подумал.

— Как раз сегодня утром я сказал своей подруге из Калифорнии, что ты предпочитаешь оставаться в тени, Ральф. Но это было до того, как я увидел твою манеру поведения в стиле Анни Оукли.[74]

Ральф рассмеялся.

— Тебе известно, сколько драк со стрельбой происходит в барах в этой части города каждый вечер, vato? То, что ты сейчас видел, как раз и называется «оставаться в тени».

— Вот оно как.

Ральф сделал такую глубокую затяжку, что сигарета уменьшилась, наверное, на дюйм, и выдохнул дым через нос. Мы долго ехали молча. Но когда я закрыл глаза, то увидел разбитое лицо Тито, синяк под глазом Лилиан и алые капли на красном выщербленном бетонном полу. Ральф продолжал смотреть в окно на разноцветные дворики Саут-Сайда и вздыхать, как безнадежный романтик. Романтик с кровью на башмаках.

— Знаешь, я всегда хотел быть таким, как Анни Оукли, друг.

Мы долго смеялись над его признанием.

Глава 28

Три часа спустя мне следовало изо всех сил храпеть на футоне вместе с Робертом Джонсоном, но я сидел на корточках за металлической оградой.

— И никаких донесений после рейдов на территорию врага? — осведомился я у стоящей неподалеку коровы.

Она что-то вяло пробурчала в ответ.

Если не считать кряхтения моего медлительного большого друга и редких выстрелов со стороны многоквартирных домов, вокруг нас царила тишина. Охраннику за стеклянными дверьми «Шефф констракшн» нравилось нести свою службу ничуть не больше, чем мне сидеть снаружи. Он приоткрыл рот и положил ноги на стол. Его лицо освещал голубой свет работающего портативного телевизора, который стоял у него на животе. В бинокль я сумел разглядеть бейджик с именем «Тимоти С».

Я обошел здание и наблюдал за охранником сорок пять минут, прежде чем окончательно убедился, что Тимоти С несет вахту в одиночестве. Остальное не составило особого труда.

— Прикрой меня, — попросил я корову.

У меня ушло две минуты на то, чтобы подрезать ограду снизу и проползти под ней, еще через тридцать секунд, которые я потратил на преодоление клумбы с петуниями, я стоял возле боковой стены здания. Я прижал липкую бумагу к окошку туалета, послышался тихий хруст после удара по стеклу возле задвижки, и вот я уже на писсуаре.

Как только мои глаза приспособились к темноте, я выскользнул в коридор. Я слышал, как слева по телевизору охранника выясняют отношения Люси и Рикки.[75] Я пошел направо, в зал, разбитый на маленькие рабочие кабинеты. По пути я поставил урну в дверном проеме, на случай, если охранник решит сюда зайти.

Табличка на двери в самом конце зала сообщала, что кабинет принадлежит Дэну Шеффу. Я обнаружил, что дверь в него не заперта, и через несколько минут понял, почему. На столе Дэна не стоял компьютер, в шкафу не оказалось ни папок, ни документов, только пара потрепанных романов. Кроме того, в одном из ящиков прятался графин с «Чивас ригал»[76] и бокал «Песенки с приветом»,[77] какие дарят клиентам, которые заливают полный бак на «Тексако». Шкаф для одежды оказался не таким дружелюбным — пиджак от Билла Бласса,[78] без подходящих к нему брюк, и коробка с патронами 22-го калибра без пистолета.

Я вышел из кабинета и попробовал открыть соседнюю дверь с табличкой «Т. Гарза». Она была заперта — несколько секунд.

Оказавшись внутри, я уселся в кожаное кресло Гарзы за дубовым письменным столом и посмотрел на фотографию его жены и детей. Привлекательная латиноамериканка лет сорока, два сына примерно шести и девяти лет. Улыбающийся Гарза стоял за ними — худощавый, спортивный мужчина с седыми волосами и усами, нервной улыбкой и глазами темными, как у индуса. Именно с ним Дэн сегодня утром о чем-то спорил перед входом в офис.

Ящики письменного стола были не заперты, компьютер оставался включенным. Чертовски удобно. Во всяком случае, так я решил, пока мне не отказали в доступе ко всем файлам, которые я попытался открыть.

Я задумчиво посмотрел на темный монитор. Будь я обычным занудой, я бы потратил следующие несколько часов на поиски пароля на столе Гарзы или в картотечном шкафу. Вместо этого я вытащил диск, который шесть месяцев назад выменял у своего старшего брата за пару билетов на Джимми Баффетта.[79]

— Мистер Гарза, познакомьтесь с «Пауком Джоном»,[80] — негромко сказал я.

Славный старина Гарретт. Когда мой сводный брат не курил травку и не колесил за Джимми Баффеттом по стране, он писал безобидные системные дополнения к программному обеспечению компьютерной фирмы из Остина под названием «РНИ». Когда же курил травку и таскался по стране за Джимми Баффеттом, Гарретт придумывал совсем не безобидные программы вроде «Паука Джона». Я так и не понял, каким образом она работает. Гарретт пытался что-то объяснять про создание временных логических сетей вокруг командных функций, пока у меня не потемнело в глазах. В конце концов, я сказал:

«Попытайся объяснить мне в трех или четырех словах».

Гарретт широко ухмыльнулся.

«Марихуана для компьютеров, братишка».

Так или иначе, но, когда я вставил диск, и черная паутина «Паука Джона» появилась на мониторе под приглушенное сопровождение «Havana daydreamin’»,[81] компьютер мистера Гарзы неожиданно улыбнулся мне, успокоился и стал ужасно сговорчивым. Любой пароль казался ему теперь правильным. МИККИ МАУС, напечатал я.

«КЛАССНО», — ответил он и показал все файлы «Шефф констракшн».

Эдди Морага числился на полставки в качестве плотника. Ему не полагалось медицинской страховки и не перечислялись конкретные обязанности — скажем, похищение женщин из их домов, или угрозы доктору философии перед китайским рестораном. Двенадцать тысяч долларов в год и ежемесячное дополнение в десять тысяч в графе «расходы».

Плотник с графой «расходы». Неслыханно с Рождества Христова, решил я.

Я попытался получить доступ к более подробному описанию, наткнулся на очередной блокпост и напечатал СЪЕШЬ МЕНЯ[82] в качестве пароля. Но даже после этого компьютер не сумел сообщить мне, на что Эдди должен тратить полученные деньги, только знакомый мне адрес галереи «Ручная работа» на Ла Виллита, 21. Деньги на расходы выдавались в конце каждого месяца в течение последнего года, расписывался всякий раз человек, в кресле которого я сейчас сидел — Терри Гарза. Последняя выплата была датирована тридцать первым июля. Я вытащил две разрезанных фотографии, которые позаимствовал из портфолио Бо. На них стояла дата, сделанная черными чернилами: тридцать первое июля.

Я посмотрел на фотографию Гарзы.

— Поддерживаешь искусство? — спросил я у него.

Гарза улыбнулся в ответ, но мне показалось, что он немного нервничает.

Я напечатал несколько оскорблений в качестве паролей и принялся изучать электронные таблицы финансовых отчетов компании. Оказалось, что «Шефф констракшн» выживает исключительно благодаря одному заказу: «Центр Трэвиса». Х-м-м-м.

Тогда я решил проверить доходы компании за последние десять лет. С 1983 по 1985 год они попросту отсутствовали. Имелись только значительные долги. Наверное, кредиторы изрядно нервничали. Затем, буквально за один день, долги исчезли — тихо и полностью. И на их месте возник проект «Центра Трэвиса».

Регулярные и значительные доходы фирмы «Шефф констракшн» за десять лет — до прошлого года — показывали, что расходы на «Центр Трэвиса» превысили бюджет. Доллары налогоплательщиков работали в поте лица своего. Однако строительство «Центра» завершено, и у меня создалось впечатление, что у «Шефф констракшн» снова серьезные проблемы.

Я посмотрел на их возможные проекты следующего года, обнаружил только один новый договор и узнал, что все ресурсы компании будут направлены на строительство комплекса изобразительных искусств. «Шефф констракшн» подготовил смету, которую одобрил город, оценил расходы на заработную плату и составил достаточно точное расписание работ для субподрядчиков. Очень скоро они снова получат положительный баланс.

Единственная проблема состояла в том, что тендер на контракт, по сведениям моего приятеля с радио Карла Уиглсворта, еще даже не объявили.

Я смотрел на монитор и пытался понять, как Шефф умудрился монополизировать огромный городской проект по строительству «Центра Трэвиса», и, что еще важнее — почему он уверен, что они получат следующий. Я уже собрался задать компьютеру интересующие меня вопросы, когда дверь в кабинет распахнулась.

— Прежде чем я позову охранника, — сказал стоявший в дверном проеме мужчина, — попытайтесь объяснить, что вы делаете за моим письменным столом.

В жизни Терри Гарза выглядел совсем не так привлекательно, как на снимке. С левой стороны его седые волосы были сильно примяты, на щеке остались красные полосы, словно он спал на подушке в вельветовой наволочке. Он заявился все в тех же темно-синих брюках от костюма, в котором я видел его днем, не слишком аккуратно заправленных в ковбойские сапоги. Мятая рубашка и сбившийся галстук дополняли наряд. Следует добавить, что на фотографии у него не было крошечного серебряного пистолета 22-го калибра.

Я выключил «Паука Джона», вынул диск и очень медленно встал.

— Извините, — сказал я. — Я разговаривал сегодня с Дэном, и мы договорились, что я приду вечером. Я думал, он поставил вас в известность. Тим не предупредил меня на входе, что вы в здании.

Я показал связку с ключами, словно они служили доказательством того, что я нахожусь здесь совершенно законно, и с невинным видом встретил взгляд Гарзы.

Темные глаза Гарзы сузились, он опустил пистолет на несколько дюймов, но тут же снова его поднял.

— Я так не думаю, — заявил он.

— Может быть, дело в том, что я не ношу галстуки?

Левый уголок рта Гарзы дрогнул.

— Тимоти — это фамилия. Сэм Тимоти. Никто не называет его Тим.

— Дерьмо, не там поставил запятую.

— Да.

Гарза жестом предложил мне выйти из-за стола и повернуться к нему спиной, после чего довольно профессионально обыскал одной рукой. По ходу дела он извлек компьютерный диск из моего кармана.

— В строительной школе учат обыскивать людей? — спросил я.

Гарза снова улыбнулся одним уголком рта, и я решил, что мы с ним подружились. Затем он обошел письменный стол и уселся в свое кожаное кресло, оставив меня стоять напротив. Он выглядел совершенно спокойным. Мне показалось, что он еще не до конца проснулся, но в темных внимательных глазах поселилась тревога. Она лишь усилилась, когда Гарза увидел разложенные на столе фотографии Бо Карнау. Гарза быстро перевел взгляд с меня на фотографии и обратно.

— И кто же удостоил нас своим посещением? — тихо спросил он.

— Джексон Трес Наварр. Без запятых.

Гарза с минуту смотрел на меня и улыбнулся, уже по-настоящему.

— Серьезно?

Мне не понравился его тон. Должно быть, Гарза понял это по выражению моего лица, но лишь пожал плечами.

— Вы изрядно разозлили Дэна сегодня утром, мистер Наварр. И тогда я сказал ему: «Буду держать глаза открытыми». Однако я ненадолго их закрыл, и… — Он щелкнул пальцами и показал на меня. — Думаю, это забавно.

Гарза посмотрел мне в глаза и попытался выглядеть спокойным, словно являлся хозяином положения. Зубы у него были такими же белыми, как усы. А пальцы — на мой вкус — слишком сильно сжимали пистолет.

— Смешно до истерики, — согласился я и посмотрел на семейную фотографию, стоящую на письменном столе. — Вам больше негде спать, мистер Гарза? Может быть, у вас домашние проблемы?

Улыбка Гарзы стала более жесткой, и лицо приобрело цвет ржавого гранита Центрального Техаса.

— Давайте поговорим о вас, — предложил он.

Я рассматривал различные варианты, пытаясь понять, как мне покинуть офис Гарзы без полицейского эскорта и пули в теле. В этот момент они представлялись мне довольно скудными. Тогда я решил смутить его откровенностью.

— Дэн хотел нанять меня, — сказал я. — Сегодня утром мы говорили о Лилиан Кембридж.

Гарза погладил усы.

— Вы всегда начинаете работу с изучения состояния дел своего босса, мистер Наварр?

— Только в тех случаях, когда у меня возникают вопросы.

Гарза откинулся на спинку кресла и положил одну ногу на край стола. Я не мог не обратить внимания на подошву его ботинка — без желобков, заостренный носок, размер… вполне возможно, десять с половиной.

— И какие же у вас возникли вопросы?

— Для начала, как вам удалось получить контракт на строительство «Центра Трэвиса» и каким образом вы умудрились выиграть подряд на строительство комплекса изящных искусств до того, как объявлен тендер. Насколько мне известно, муниципальные контракты запрещено заключать таким образом.

Гарза не ответил. Его улыбка застыла.

— И еще я задал себе вопрос, кем могли быть два исчезнувших человека с фотографии? Кто тот блондин и что обходится «Шефф констракшн» в десять тысяч долларов в месяц? Дальше я подумал: представим, что я Бо Карнау. Мои работы перестали продаваться так же хорошо, как прежде, и вдруг мне удалось кое-что узнать. Например, жених моей совладелицы по галерее задумал весьма выгодный и исключительно незаконный проект, основанный на использовании служебной информации для совершения сделок по городским контрактам. Уверен, что у меня могло бы возникнуть искушение сфотографировать жениха и его партнеров во время их встречи. А потом шантажировать.

Гарза поставил рукоять серебряного пистолета на стол. В свете, падающем от монитора компьютера, он выглядел голубым и почти прозрачным, словно водяной пистолет.

— Это все, мистер Наварр?

— Осталось только одно. Какой у вас размер обуви, мистер Гарза?

Я улыбался. Гарза улыбался. Не спуская с меня глаз, он вставил мой диск в компьютер.

— Одиннадцать, широкий, мистер Наварр. А что до всего остального, если вас интересуют деловые вопросы, вам следует поговорить с мистером Шеффом.

— С которым? С тем, что находится в коматозном состоянии, или с тем, что держит в своем столе бокал «Песенки с приветом»? Похоже, оба в одинаковой степени осведомлены о семейном бизнесе.

Гарза покачал головой, судя по всему, я его разочаровал. Он показал мне ладонь, в которой не было пистолета.

— Вы это видите?

— Пальцы, я насчитал пять, — ответил я.

Он улыбнулся.

— Мозоли, мистер Наварр. То, что редко увидишь в наши дни. «Синий воротничок»,[83] который живет достойно, — это вымирающий вид, динозавр. — Он постучал по семейной фотографии дулом пистолета. — Я работаю на строительстве с пятнадцати лет, не получил формального образования, но умудряюсь неплохо содержать семью. Я уважаю своих нанимателей за то, что они дали мне такую возможность. И не собираюсь терпеть в своем кабинете в три часа ночи белых засранцев, закончивших привилегированную школу, которые пытаются все испортить.

Гарза продолжал улыбаться, но костяшки пальцев, сжимающих пистолет, побелели. С точки зрения закона мы оба знали, что он имеет право прямо сейчас пристрелить меня за преступное вторжение, и единственным осложнением, с которым он столкнется, будет чистка лежащего на полу ковра. Между тем «Паук Джон» вновь забросил свои сети, и зазвучала мелодия «Havana Daydreamin’».

— А теперь давай-ка посмотрим, что тут у нас, — сказал Гарза. — Перед тем как я сотру эту программу и решу, стоит ли стереть тебя.

В этот момент я увидел автомобиль. Когда он подъехал настолько, что его фары осветили окно за спиной Гарзы, тот бросил короткий взгляд через плечо и нахмурился, пытаясь понять, кем может быть столь ранний посетитель. Но я его тревожил заметно больше, и он снова повернулся к монитору. Я видел только фары, которые очень быстро приближались.

«Посмотрим, что произойдет, когда он свернет к воротам», — подумал я.

Очень глупо, Наварр. Машина не свернула к воротам. Я стоял, застыв на месте, и смотрел, как автомобиль легко пробивает ограду, проносится мимо моей подружки коровы, через клумбу с петуниями, и устремляется по мою душу.

Как мне кажется, я покатился в сторону двери еще до того, как взорвалось окно. Когда я открыл глаза, несколько столетий спустя, оказалось, что я застрял между стеной и перевернутым столом Гарзы. Всего лишь четыре дюйма отделяли меня от превращения в человеческую лепешку. Затылок горел от соприкосновения с ковром. Где-то рядом стонал Терри Гарза. Его сапог одиннадцатого размера упирался мне в лицо.

Я лежал на полу и видел лишь изуродованный передок машины, которая едва нас не прикончила — в нескольких местах из радиатора поднимался дым, торчал синий металл и перепутанные хромированные зубы, словно машина решила сожрать письменный стол Гарзы. Я чувствовал запах бензина. Наконец, я лениво посмотрел вверх и увидел три маленькие дырочки. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять: две из них — ноздри охранника. Третья принадлежала стволу его пистолета.

— Боже мой, — сказал Тимоти С, который навел на меня пистолет, но смотрел на машину. — Господи, будь я проклят.

Я попытался сесть, чтобы понять, куда он смотрит, но оказалось, что это не самая лучшая идея.

— Не вздумай даже срать, будь оно все проклято, — сказал Тимоти С.

Его голос так сильно дрожал, что не вызывало сомнений — он близок к истерике и почти готов выстрелить мне в лицо.

Я опустился на пол и подтолкнул сапог Гарзы. Гарза снова застонал.

Ноздри Тимоти С. продолжали трепетать. Его лицо и даже глаза пожелтели.

— Боже мой, — повторил он.

А потом его вырвало.

— Водитель мертв? — спросил я.

Охранник посмотрел на меня и попытался засмеяться.

— Да, можно и так сказать, урод.

Я очень медленно поднял руки.

— Послушай, мне нужно встать. Ты ведь чувствуешь запах бензина?

Тимоти С. молча смотрел на меня, продолжая держать на прицеле.

«Ладно», — подумал я.

И начал медленно подниматься, так, чтобы он видел мои руки. Затем я с трудом выбрался из-за письменного стола, изогнутого, точно вопросительный знак. Гарза продолжал стонать, лежа под грудой книг и вырванных с корнем растений.

Я оглядел место, где прежде находилась стена кабинета. И увидел старый темно-синий «Тандерберд» со складным верхом — во всяком случае, он был им до того, как пробил стену. Капот походил на контурную карту Скалистых гор, ветровое стекло разлетелось вдребезги. Кто-то зафиксировал рулевое колесо и прижал к полу педаль газа куском гранита. «Тандерберд» наверняка прошил бы здание насквозь, если бы не потерял переднюю ось, когда преодолевал фундамент.

Место водителя было занято.

Мои кишки начали растворяться и стекать вниз, в ботинки. Я сумел разглядеть орла, убивающего змею, на предплечье Эдди Мораги. Эдди был в той же хлопковой рубашке, как в тот вечер, когда он напал на меня возле «Хунг-Фонга». Вот только узнать его теперь было трудновато. Ничего удивительного — его лишили обоих глаз двумя выстрелами в упор.

Я не очень твердо помню, что происходило дальше. Очевидно, когда прибыла полиция, мы с охранником сидели среди осколков стекла, смотрели в пространство и беседовали, как старые друзья, о живых и мертвых. Гарза, в роли хора, стонал в углу. Я не обращал внимания на вопросы, которые задавал мне детектив Шеффер. Даже появление Джея Риваса не произвело на меня впечатления. Он затащил меня в комнату и влепил пощечину. Я в ответ лишь плюнул кровью и зубом, но продолжал видеть яркий свет приближающихся фар и обдумывал все существенные события, которые со мной произошли.

Глава 29

Чен-Мэн-Ченг однажды сказал, что, если твои движения доведены до совершенства, тайцзи можно заниматься даже в кладовке. Впрочем, он ничего не говорил о тренировках в тюремной камере.

Когда я проснулся, чтобы встретить новый день обычными утренними упражнениями, в голове у меня звучал набат, болел пустой желудок, а рот распух до размеров небольшой канталупы.[84] Моя одежда воняла застарелой мочой и семенем, которыми пропитался матрас на койке. На языке поселился вкус корма Роберта Джонсона. Короче, я выглядел и чувствовал себя хуже некуда, когда начал первую серию упражнений.

— А это еще что за дерьмо? — спросил мой сокамерник, невероятно худой и грустный, с пятнистой кожей и лицом, состоящим главным образом из носа.

Я решил, что одним из его родителей наверняка был веймаранер.[85] Он сидел, сгорбившись, на верхних нарах и смотрел на меня с болезненной улыбкой на лице. Ко всему прочему, он сильно сопел.

Возможно, если бы я постарался, то сумел бы ответить на его вопрос, но я даже не пытался. Все мои силы уходили на то, чтобы не упасть и не начать блевать. После того как первая серия упражнений закончилась, он потерял ко мне интерес и улегся на нары.

— Проклятый псих, — просипел он.

К тому моменту, когда я переключился на следующую серию, меня пробил хороший пот. Я бы хотел сказать, что почувствовал себя лучше, но на самом деле лучше стала работать голова, и у меня появилась возможность оценить, насколько паршивым является состояние моих дел.

Мы имеем талантливого мистера Карнау, за чьи фотографии даже после того, как мир искусства перестал ими восхищаться, заинтересованные клиенты выкладывают десять тысяч в месяц. Слишком большие деньги за подлинники Карнау, разве что кто-то из покупателей не хочет, чтобы они увидели свет, и платит шантажисту, защищая — предположим — некие нелегальные заказы на строительство стоимостью в миллионы. Потом наступил момент окончательной расплаты, и стало очевидно, что выгоднее устроить небольшое похищение или даже маленькое убийство. Бизнес Бо стартовал в прошлом году, одновременно Лилиан решила прекратить сотрудничать с ним. Тогда Бо повел себя слишком агрессивно, что привело к постановлению суда. Теперь, когда Лилиан снова захотела выйти из дела, она исчезла.

У нас есть энергичный мистер Шефф, которому не терпится привести свою компанию к величию, с тех самых пор, как мать завязала ему шнурки и причесала волосы. Но я сомневался, что девятнадцатилетний Дэн сумел задумать аферу с «Центром Трэвиса» десять лет назад. И что двадцатидевятилетний Дэн продолжил семейную традицию — он просто не в состоянии обеспечить своей фирме заказ на строительство нового центра изящных искусств. Тем не менее он солгал мне относительно Бо, и у него едва не случился удар, когда я упомянул его имя.

Не приходилось сомневаться, что Дэн отчаянно хотел объявить Лилиан своей территорией, причем через несколько месяцев после того, как у нее появились на этот счет совсем другие идеи. Дэн-старший или кто-то другой в «Шефф констракшн» — его жена, или Гарза, действовавший на свой страх и риск — организовал выплаты Карнау и похищение Лилиан. Далее Гарза начал отчаянные поиски компромата. И участвовала в них не только компания «Шефф констракшн». Существовало еще два человека, вырезанных из фотографии, которую Карнау использовал для шантажа, и две копии в его портфолио, из чего следовало, что Карнау предъявил счет кому-то еще. Может быть, этот кто-то разозлился на своих партнеров в «Шефф констракшн». Может быть, именно поэтому Эдди Морага пришел вчера на работу мертвым.

Однако «может быть» получалось слишком много.

Всю ночь мне снился синий «Тандерберд» Эдди Мораги, вот только за рулем сидел я, а иногда Лилиан. Она смотрела на меня и говорила:

«Я хранила это для тебя, Трес».

Мне казался логичным только один ответ на вопросы, почему Лилиан исчезла именно сейчас и почему Гарза устроил обыск в ее доме, галерее, а потом в моей квартире. Лилиан отдала мне что-то на хранение, но я по неосмотрительности с ее подарком расстался.

Я закончил упражнения тайцзи как раз к тому моменту, когда охранник принес завтрак.

Я попытался есть размолотые в порошок яйца с пластикового подноса. После каждого глотка у меня так сильно начинал болеть живот, как будто я жевал скрепки. Веймаранер на верхних нарах занюхал свой завтрак до смерти. Я протянул ему то, что не смог съесть, и он мгновенно схватил поднос.

Когда я услышал, как скрипят металлические воротники в конце коридора, и следом приближающиеся шаги, я предположил, что Ривас пришел насладиться моим унижением. Возможно, он нашел друга-садиста. Я постарался принять мрачный вид стоика и не пускать слюну из разбитого рта.

Однако все оказалось гораздо хуже, чем я представлял. Когда охранник распахнул дверь, я оказался лицом к лицу с собственной матерью. Она тут же взяла мое лицо двумя руками, чтобы поцеловать, и огненная лава потекла от моих десен к кончикам ногтей на пальцах ног.

— О, Трес, — сказала она. — Мне так жаль.

Сквозь слезы боли я сумел кивнуть.

Мама хорошо подготовилась к посещению тюрьмы: надела разноцветный лоскутный гватемальский плащ, чтобы победить присущий здешним местам зеленый цвет, и такое количество серебряных мексиканских украшений, что могла бы пронести несколько металлических напильников, не вызвав ни малейших подозрений. К счастью, мне не пришлось узнавать, так ли это. Ее окутывал такой насыщенный аромат ванили, что он перебил даже вонь тюремной камеры.

Моя мать стояла и печально качала головой.

— Пойдем домой, — наконец сказала она.

Все еще ошеломленный, я побрел за ней к свету и бюрократии с печатями окружной тюрьмы Бехар. Тремя или четырьмя фунтами бумаг позднее нас привели в пустую комнату для совещаний — если не считать стола и четырех стульев. На одном из них сидел детектив убойного отдела Джин Шеффер, который выглядел таким же сонным, как и во время нашего первого разговора по телефону пять дней назад. На втором стуле я увидел пятидесятилетнее воплощение куклы Кен, одетое в летний костюм от Армани.

— Трес, — начала моя мать, глядя на куклу Кена в Армани, — это Байрон Эш. Мистер Эш согласился представлять твои интересы.

Прошла, наверное, минута, прежде чем имя дошло до моего сознания, и я приподнял брови. «Лорд Байрон», в прошлом с ранчо «Кинг», являлся самым дорогим корпоративным адвокатом в Южном Техасе. Говорили, что стоит Байрону Эшу чихнуть, как сразу падает цена на нефть, а у окружных судей начинается воспаление легких. Не исключено, что моей матери пришлось заложить дом только для того, чтобы оплатить его консультацию. Как ни странно, она не слишком гордилась своим достижением. Я бы даже сказал, что у нее было кислое выражение лица.

— Я все объясню позднее, дорогой, — пробормотала она.

Улыбка Эша получилась более скользкой, чем сырая нефть.

— Мы как раз обсуждали с детективом Шеффером это недоразумение, мистер Наварр. И хотя я не специализируюсь на криминальных делах, мне кажется…

Он обратил свою улыбку на Шеффера, продолжая говорить, и через пятнадцать минут я вышел на свободу. Должен признаться, я не вполне понял, что произошло. Естественно, меня никто не подозревал в убийстве Эдди Мораги. Шеффы решили не предъявлять мне обвинений за вторжение. Поэтому меня не могли удерживать в тюрьме. Эш использовал слово «ответственность». Шеффер не слишком уверенно заявил, что мне «следует оставаться в городе, чтобы ответить на вопросы, если они возникнут». Ривас так и не появился.

Мама взяла меня под руку с одной стороны, Эш с другой, и мы вышли на ступеньки административного здания тюрьмы. Утреннее небо было затянуто тучами, горячий ветер толкал по тротуару сухие листья пекана, словно маленькие каноэ. Аромат скорого дождя висел в воздухе, как алюминий — самый замечательный запах в моей жизни.

Я уже не рассчитывал, что сегодня утром меня что-то может удивить. Одно мертвое тело, еще два, включая меня, очень близких к этому, завтрак в тюрьме и очень дорогой адвокат, пожимающий мне руку, полностью выбрали положенную квоту. Но когда я заметил материнский «Вольво», нелегально припаркованный на Норт-Сан-Марко, большая часть моих внутренних органов завязалась в узел и напряглась.

Байрон Эш подошел к «Вольво», пожал руку женщине, которая ждала нас в нем, и сказал:

— Никаких проблем.

И неспешно удалился.

— Я попросила ее подождать, — со вздохом сказала моя мать.

Я на минуту перестал думать о мертвых — меня куда больше заботило, застегнул ли я ширинку и смыл ли всю кровь с волос в тюремном туалете. Мать подтолкнула меня вперед, как она делала в младшей школе, когда пора было танцевать котильон. Я же чувствовал себя полнейшим дураком и никак не мог прийти в себя.

Майя Ли одарила меня ослепительной улыбкой.

— А я уж подумала, что ты сумеешь целую неделю обходиться без меня, техасец.

Глава 30

Майя, естественно, выглядела великолепно. Она была в белом шелке — приталенный пиджак, блузка, брюки — и ее кожа сияла, точно горячая карамель; волосы собраны в толстый каштановый хвост. Как всегда, Майя не пользовалась косметикой и не носила украшений, но стоило ей улыбнуться, как становилось ясно, что ей они ни к чему.

Я открыл рот, собираясь что-то сказать, но получилось лишь невнятное бормотание. Впрочем, даже если бы у меня не были разбиты губы, все равно вышло бы ничуть не лучше.

— Молчи, Джексон, — приказала мне мать.

Глаза Майи сияли. Она легко коснулась моей челюсти кончиками пальцев, и я вздрогнул, хотя не почувствовал боли. Улыбка Майи медленно погасла, и она убрала руку.

Я не привык к тому, чтобы кто-то радовался, увидев меня. Наверное, выражение моего лица было слишком суровым. У меня все болело, я едва сдерживал гнев и презирал себя за те чувства, которые испытал, когда увидел Майю. Кроме того, мне совсем не нравилось, что я то и дело поглядываю на вырез ее блузки в районе ключицы.

На лице Майи появилось жесткое выражение.

— После нашего разговора я начала беспокоиться, — сказала она. — А тут как раз подошло время моего отпуска. Так что у меня не возникло никаких проблем. Когда я не смогла найти тебя дома… — Она кивком показала на мою мать.

Я посмотрел на маму, которая сложила свой гватемальский плащ и вздохнула.

— Трес, я только хотела… — Она не договорила, как будто я и сам все понимал. — Ты, конечно, помнишь сержанта Эндрюса.

Я кивнул, хотя на самом деле не понял, какого из бывших любовников она имеет в виду. Может быть, Эндрюс встречался с моей матерью пару месяцев после ее развода, до того, как она полностью отдалась богемному образу жизни. Насколько я помню, однажды вечером он заявился с розами и парой бифштексов, а моя мать как раз в это время жгла пачули, изучая карты таро. После этого я его больше не видел.

— Сержант Эндрюс оказался настолько любезен, что позвонил мне. — Мама ясно давала понять, что далеко не все проявили бы столь неслыханное благородство. — Госпожа Ли настояла на своем участии в твоей судьбе и предложила пригласить мистера Эша.

Я видел, что мама очень недовольна. Майя лишила ее изумительной возможности спасти меня, и теперь всячески давала это понять, не глядя в ее сторону. На лице у нее застыло выражение глубокой обиды, она скрестила руки на груди, крепко прижимая к себе гватемальский плащ.

Если Майя что-то и заметила, то виду не подала. Она снова заглянула мне в глаза и попыталась говорить небрежно.

— Вот так я оказалась здесь.

Мы все чувствовали себя превосходно, пока ехали на север по Макалистер к кабинету дантиста моей матери. Начался ливень. Через десять минут моя мать, никогда не умевшая долго молчать, решила разбить лед и поставила кассету с буддистскими гимнами.

— Китайский мистицизм меня завораживает, — сказала она Майе. — Я изучаю его уже много лет, бросаю и снова возвращаюсь.

Майя рассматривала дубовый лес, растущий вдоль автострады. Она оторвала от него глаза и рассеянно улыбнулась.

— Я должна поверить вам на слово, — сказала она. — Здесь есть приличное место, где можно получить традиционный мексиканский завтрак, госпожа Маккиннис? Боюсь, я проголодалась.

Я представил, как мама прижимается к стеклу со стороны водителя. До конца поездки мы слушали только шелест «дворников» по стеклу.

Мне бы следовало настоять, чтобы мама немедленно отвезла меня домой, но я устал, и мне вдруг стало хорошо лежать на заднем сиденье материнской машины — впервые за последние двадцать лет. Поэтому я позволил ей отвезти себя прямо в кабинет доктора Лонга. Я ходил к нему с начальной школы, теперь доктор стал старше и заметно поседел, но его руки остались такими же большими и неуклюжими, когда он залезал ко мне в рот.

— Все, что угодно для друзей, — сказал он.

Моя мать улыбнулась ему своей самой теплой улыбкой, доктор Лонг улыбнулся в ответ и тут же отменил всех утренних пациентов. Сквозь туман анестезии мы провели чудесную одностороннюю дискуссию о преимуществах керамических имплантатов. Когда в пять часов дня доктор Лонг вывел меня в приемную, он почему-то не предложил мне леденец на палочке.

— Вандивер. — Таким было первое слово, которое я произнес.

Мама ужасно обрадовалась. Во всяком случае, до тех пор, пока я не вошел в ее дом и не начал рыться среди безделушек в поисках мексиканской статуэтки, которую подарила мне Лилиан в галерее. Наконец, мне удалось обнаружить ее на пианино — парочка влюбленных скелетов в чудовищно рыжем автомобиле, уютно припаркованном возле книги поэзии дзэн и лошадиной подковой. Я забрал статуэтку и направился к материнскому «Вольво».

— Дом, — сказал я.

Только через пять минут мать поняла, что я имею в виду улицу Куин-Энн, и с обиженным видом попросила Джесса Мейкара встретить нас там, когда он вызволит мой конфискованный «ФВ». Через пятнадцать минут мама высадили нас с Майей у дома номер девяносто и почти не сомневалась, что может оставить нас вдвоем, когда туда подъехал Джесс. Дырки в крыше от пуль 45-го калибра сразу привлекали ее внимание.

— Трес… — сказала она и начала вылезать из машины в третий раз.

Я лишь покачал головой и поцеловал ее в щеку. Джесс кивнул мне, бросил на Майю пристальный оценивающий взгляд и пересел в «Вольво» на место пассажира.

— Трес… — снова начала мама.

— Мама, — пробормотал я. — Спасибо тебе и возвращайся домой. Все будет в порядке.

— А Лилиан?

Я не мог посмотреть ей в глаза. Как не мог посмотреть в глаза Майи, когда мы поднимались по ступенькам в мою квартиру.

После того как я убедился, что в мое отсутствие у меня никто не побывал, я улегся на футон и стал смотреть на сырое пятно на потолке, имеющее форму Австралии. Майя стояла надо мной, обхватив себя руками.

— Байрон Эш? — спросил я.

Майя едва заметно пожала плечами.

— Он был мне должен. Мы с его сыном вместе учились в Беркли.

— Я не припоминаю его имени в твоем списке людей, к которым я могу обратиться за помощью.

Майя сумела улыбнуться, усаживаясь рядом со мной на футон.

— Он был мне не так сильно должен, техасец. Прошло некоторое время, и я заснул, мы с моим лишенным глаз шофером ехали на «Тандерберде» по мутному пространству снов, где то и дело возникали маленькие серебряные пистолеты, бокалы «Песенки с приветом», полные бурбона, и фотографии с настоящими ковбоями. Я не уверен, но мне показалось, что Майя просидела возле меня всю ночь. И один раз легко поцеловала в висок. Или это мне тоже приснилось. Тогда я и сам не знал, какая мысль встревожила меня сильнее.

Глава 31

Когда на следующее утро я проснулся, все полицейские отчеты и газетные вырезки лежали аккуратными стопками у босых ног Майи. Она переоделась в летний бежевый сарафан, распущенные волосы окутывали плечи. Роберт Джонсон сидел у нее на коленях и показывал мне язык.

— Так который из них Холкомб? — спросила Майя.

Она подняла голову и улыбнулась, а я попытался сфокусировать взгляд на совмещенных фотографиях в фас и профиль из полицейских досье.

— Холкомб? — повторил я.

Я попытался поднять голову и сразу почувствовал, как участился пульс, но опухоль на челюсти заметно спала и стала не больше мексиканского лайма. Мой новый зуб казался гладким, точно стенка бассейна. Я заглянул в лицо Майи, которая, судя по всему, совершенно проснулась.

— Дерьмо, — пробормотал я. — Не могу поверить, что ты здесь.

Мне даже понравилось для разнообразия возмущаться по поводу чего-то знакомого. Я успел забыть, как она будила меня, задавая неожиданные вопросы. Майя всегда оказывалась рядом с постелью, неизменно полностью одетая, как бы рано я ни пытался встать, готовая забросать меня вопросами о делах, над которыми я работал, мировой политике и чеках ТГЭК.[86] Я угрюмо посмотрел на чашку кофе у нее в руках.

— Подожди минутку, — сказал я, уловив аромат. — Ты привезла «Питс»?[87]

Майя приподняла брови.

— Ты ничего не получишь, пока не поговоришь со мной.

— Это бесчеловечно.

— Я слушаю, — заявила она.

Я пробормотал несколько ее любимых китайских проклятий, сел и поправил футболку.

— Ладно. Вот Рэндалл Холкомб.

Я показал на фотографию неряшливого мужчины — светлые волосы до плеч, темная борода, узкое лицо, нос, сломанный, по меньшей мере, однажды. А еще тяжелые веки и слегка приподнятые уголки рта, словно он от души накурился перед тем, как его арестовали. Холкомб выглядел слишком довольным жизнью, чтобы украсть «Понтиак» и проехать на нем мимо дома шерифа с намерением его застрелить.

— Возможно, среди них есть предполагаемый сообщник Холкомба, который находился с ним в момент убийства, — продолжал я. — В машине было не менее двух человек, один сидел за рулем, другой стрелял. Парни, знавшие Холкомба в тюрьме, насколько мне известно, еще живы и на свободе, но если ты не дашь мне кофе прямо сейчас, мне придется тебя убить.

— Ты можешь попытаться.

Она выдала мне кофе только после того, как налила немного в блюдечко Роберта Джонсона.

— Ему определенно не нужен кофеин, — предупредил я Майю.

— Похоже, ты ревнуешь, — ответила она.

Возможно, она была права. Предателю требовалась «Смесь 101» и цельное молоко, и только у Майи хватало терпения для создания нужных пропорций. Роберт Джонсон тут же принялся лакать кофе с молоком, с самодовольным видом поглядывая на меня.

— Итак, мы не можем исключить, что один из этих мужчин являлся соучастником убийства твоего отца, но сумел не заинтересовать ФБР, — сказала Майя.

— Верно.

Она покачала головой.

— Или парни из ФБР знали, что делали, Трес. Может быть, эта версия с подозреваемыми никуда не ведет.

Я пил кофе.

Передо мной на столе лежала «Экспресс-ньюз», сияя яркими заголовками о трупе в «Тандерберде». Детектив Шеффер отвечал на вопросы, Терри Гарза выглядел сильно помятым и старался скрыть ужас. Гарза заявил репортерам, что погибший Эдди Морага действительно работал на «Шефф констракшн», но его уволили несколько месяцев назад. Ясное дело.

Лицо Эдди на газетных снимках получилось сильно размытым, чтобы лишь приятно пощекотать нервы кроткому читателю. Темные дыры на месте глаз удавалось разглядеть с огромным трудом.

«Стиль убийства, характерный для известного преступного синдиката Южного Техаса», — гласил один из заголовков.

Упоминалось также имя Ги Уайта. Способ убийства предполагал участие в преступлении мафии. Отвратительная реклама для «Шефф констракшн». Мое имя вообще не упоминалось, возможно, именно по этой причине Карлон Макэффри еще не взялся за меня всерьез.

Я потратил несколько минут, чтобы рассказать Майе, что мне удалось узнать из компьютера мистера Гарзы. Когда я закончил, она с минуту смотрела на свои босые ноги и шевелила пальцами возле полицейских досье.

— Мистер Шефф связан с очень плохими людьми, — сказала Майя. — Они добывают контракты на городское строительство при помощи шантажа — я видела пару подобных случаев в заливе Сан-Франциско, Трес. И всегда мафия играла в них одну из главных ролей. Они дают строительной фирме гарантию, что она получит проект по выгодной цене и что выступлений рабочих можно не опасаться. Мафия обеспечивает взятки и шантаж; а строительная компания должна отдать им несколько миллионов. Проект неизменно не укладывается в бюджет и сроки, но все получают хорошую прибыль.

Я посмотрел на Майю.

— И тебе об этом известно, потому…

Она пожала плечами.

— В одном из таких случаев я защищала строительную фирму. Мы выиграли.

— «Терренс и Голдмен» знают свое дело.

— Трес, если Карнау вмешался в выгодное соглашение между Шеффом и мафией, если он пытался их шантажировать, и если мафия решит, что виноваты люди Шеффа — или если они допустили ошибку, когда платили отступные…

Она посмотрела на фотографию мертвого Эдди Морага.

Я кивнул, пытаясь поверить в ее слова, и тут же вспомнил Дэна Шеффа, который сидел за огромным столом отца и выглядел так, будто ему лет девять, а его волосы торчали, как крылья канарейки. Потом я попытался представить, как Дэн играет в жесткие игры с организацией Ги Уайта — зарабатывает миллионы на нелегальном получении контрактов, приказывает своим служащим убивать, похищать и запугивать всех, кто может что-то узнать, в то время как сам пьет «Чивас» из бокала с Фогхорном Легхорном.[88]

В этот момент зазвенела стена в гостиной. Майя нахмурилась, а я опустил гладильную доску и снял телефонную трубку.

— Мистер Наварр, — услышал я и далеко не сразу узнал Терри Гарзу, голос которого звучал так, будто его разбавили несколькими квартами воды, словно Гарза все ночь катался со мной на том же «Тандерберде» и до сих пор не пришел в себя после путешествия в такой компании.

— Полагаю, сейчас самое время поговорить, — сказал Гарза.

Я посмотрел на Майю.

Ее брови сошлись на переносице. Она беззвучно спросила:

— Что?

— Я слушаю, — ответил я в трубку.

— Нет, только при личной встрече, — заявил Гарза.

— Потому что вы хотите, чтобы я принес статуэтку.

Я ждал от него подтверждения. Очевидно, Гарза счел это не обязательным.

— Я уже вам говорил, мистер Наварр, что я хороший работник. Однако на такое я не подписывался. У меня семья…

— Кто застрелил Эдди Морагу?

Я услышал шум машин, мчавшихся по автостраде, и понял, что он звонит из телефона-автомата.

— Давайте скажем так: две стороны заинтересованы в получении того, что у вас есть, мистер Наварр. Когда одна из них заберется ночью в вашу квартиру, вы не проснетесь на следующее утро. Надеюсь, вы это понимаете?

Я посмотрел на Майю.

— Я буду в «Эрле Абелсе»[89] завтра утром в семь часов, — сказал Гарза. — И сообщу вам то, что вы должны знать о вашей подруге; вы же отдадите мне вещь, которая позволит уладить проблемы. Возможно, мы сумеем… вернуться к нормальной жизни.

— Если ваши наемники не отпустят Лилиан Кембридж, об этом не может быть и речи.

Гарза резко выдохнул. Или это был нервный смех.

— Нам нужно поговорить, мистер Наварр. Очень нужно.

Он повесил трубку.

Я смотрел на Майю, которая не сводила с меня потемневших глаз.

— Рассказывай, — велела она.

Я снова посмотрел на первую страницу газеты, где в нижнем углу темнело размытое лицо мертвого Эдди, и пересказал Майе разговор с Гарзой. Она размешивала сливки в кофе, вращая чашкой в горизонтальной плоскости.

— Гарза хочет все исправить, пока он сам не стал следующим жертвенным агнцем, — сказала она.

Я кивнул.

Майя смотрела на меня, не опуская чашку с кофе.

— Ты все еще считаешь, что мафия не имеет к этому отношения?

— Очень удобная версия. Убойный отдел начнет рассуждать про то, как убит Морага, они привлекут отдел по борьбе с организованной преступностью и ФБР. И очень скоро все сведется к Ги Уайту. Как и десять лет назад, когда застрелили моего отца.

Майя ответила не сразу и старалась тщательно подбирать слова.

— Трес, я хочу, чтобы ты вот о чем подумал: может быть, происходящее не связано со смертью твоего отца? Что, если ты оказался вовлеченным в нечто, не имеющее ничего общего с его убийством, или с твоими расспросами о расследовании, и что здесь нет твоей вины?

Я повернулся к ней, сглотнул, и мне показалось, что я снова сижу в кресле дантиста, чьи-то большие неуклюжие руки залезают ко мне в рот, и от каждого движения на мою челюсть накатывают волны тупой, но отчетливой боли.

— Ты думаешь, что сейчас это может иметь какое-то значение?

Она опустила глаза.

— Думаю, что да, — ее голос стал жестким. — У Лилиан своя жизнь, Трес, и она способна создать себе собственные проблемы. Вы оба уже давно взрослые. Может быть, пора посмотреть на происходящее именно с этой стороны.

— Взрослые, — повторил я. — Так какого дьявола ты таскаешься за мной, точно моя проклятая мать?

Наверное, я это заслужил. Правда, кофе успел немного остыть, когда она выплеснула его мне в лицо. Однако деваться ей было некуда, поэтому Майя вышла через заднюю дверь и уселась во дворике Гэри Хейлса.

Я долго стоял под душем, потом переоделся и вышел из ванной комнаты, чтобы принести свои извинения. Поставив керамическую статуэтку на стол, я сел напротив Майи, и мы стали на нее смотреть. Два влюбленных скелета ухмылялись нам со своих сидений в маленькой оранжевой машине. В нескольких кварталах проехал грузовичок с мороженым в сопровождении искаженной версии «Ла Бамба».

— Это совсем не просто, — сказал я Майе. — Прости.

Глаза у Майи слегка покраснели, но я почти сумел убедить себя, что причина в бессонной ночи.

Она выдавила улыбку.

— Ты мне нравился больше, когда у тебя была разбита челюсть.

— Тебе и половине Техаса, — ответил я.

Я заметил, что Гэри Хейлс подсматривает за нами из окна своей спальни, его лицо выглядело предельно удивленным и расслабленным — казалось, еще немного, и оно растает. Я помахал ему рукой. После минуты молчания Майя взяла статуэтку и принялась ее поворачивать. Скелеты в машине с откидным верхом продолжали ухмыляться, гротескные, белые и блестящие.

— Если ты прав, получается, что кто-то очень хочет заполучить эту вещь обратно, — сказала Майя. — Полагаю, высокое искусство их не слишком интересует.

— Что ж, давай примем это, как очевидный факт.

— Ладно.

Я предоставил ей эту честь. Статуэтка упала на пол.

Сам не знаю, чего я ждал, когда керамическая машина развалилась на куски. Сначала я увидел только глину; тогда я пнул ее ногой, и на заднем сиденье появилась аккуратная щель, узкая, как у свиньи-копилки. Майя вытащила из нее маленький серебристый диск и поднесла к глазам, словно монокль.

— Надеюсь, у тебя есть привод для чтения компакт-дисков? — спросила она.

Я услышал шаркающие шаги моего хозяина и поднял голову.

— Надеюсь, вы уберете мусор прямо сейчас? — кротко спросил Гэри Хейлс.

— Надеюсь, так и будет, — ответил я.

Глава 32

— Летучие мыши? — спросил я.

— Летучие мыши, — ответил мой сводный брат Гарретт.

— Должен признаться, я часто их вспоминаю, когда всплывает твое имя.

— Серьезно, я тебе не вру, братишка. Ты должен увидеть сам. Это просто нереально.

Я прикрыл ладонью трубку и повернулся к Майе.

— Ты не против немного покататься? — спросил я.

— Что? — удивилась Майя.

— Всего лишь до Остина. Мой брат хочет показать нам картинки.

Руки Майи сами сложились на груди.

— Сколько причин, содержащих «нет», тебе нужно? Детектив Шеффер просил тебя не покидать город, твоя машина выделяется на дороге, как неоновая реклама, в тебя стреляли и едва не раздавили…

Я убрал ладонь с трубки.

— Мы с радостью, — сообщил я Гарретту.

— Отлично, — сказал он. — Ты помнишь, как выглядит «Кармен Миранда»?[90]

— Такие вещи трудно забыть.

— Тогда на мосту, в восемь, братишка.

Майя не стала меня убивать, и мы пошли на компромисс. Она согласилась поехать со мной в Остин, а я не стал возражать, когда она предложила взять машину напрокат. Поздним утром мы катили на север по I-35 в коричневом «Бьюике» — таком незаметном, что он был почти невидимым. Майе приходилось постоянно гудеть, чтобы на автостраде на нас никто не наехал. К тому времени, когда мы миновали Лайв-Оук, я уже не сомневался, что «хвоста» за нами нет.

— Я бы предпочел белый «Кадиллак», — пожаловался я.

— Придурок, — ответила Майя.

Когда мы добрались до Сельмы,[91] я обнаружил, что мир, каким я его знал, прекратил свое существование — старое здание полицейского департамента Сельмы превратилось в бар с грилем. В течение десятилетий этот участок являл собой настоящий кошмар для водителей, которые любили ездить со скоростью, превышающей пятьдесят пять миль в час, и город получал солидную прибыль с туристов, не знающих о местном правиле.

Первым сюрпризом для меня стала реклама над входом, обещавшая бесплатные закуски тем, кто нарушил правила движения. Кроме того, вдоль почти всей автострады I-35 шло строительство. Там, где раньше были пастбища для скота и ранчо, теперь возводили торговые центры, на холмах с мескитовыми деревьями появились экспресс-закусочные. По мере того как мы все дальше продвигались вдоль горной границы Центрального Техаса, я все меньше понимал, где нахожусь. Даже немногие оставшиеся стада скота выглядели как-то неуверенно.

Когда мы остановились на поздний ленч на берегу реки Сан-Маркос, у ресторана, который я помнил, оказалось, что он закрылся четыре года назад. Поэтому нам пришлось ограничиться ломтями хлеба, кувшином вина и рекламным щитом «Плавающего поросенка Ральфа»[92] в парке напротив «Страны Чудес».[93] По реке сновали водяные велосипеды; несколько не слишком амбициозных аквалангистов в гидрокостюмах ныряли в зеленой воде глубиной в десять футов; Поросенок Ральф и Майя не сводили с меня глаз.

— Ты так и не рассказал мне, о чем думаешь, — заметила Майя.

Я жевал хлеб с сыром и смотрел на реку. Прошло несколько минут, прежде чем я сообразил, почему пребывание здесь вызывает у меня неприятные чувства. Я вспомнил, как приезжал сюда на рождественских каникулах с Лилиан. Тогда мы сильно напились и отправились купаться нагишом вместе с нанюхавшимися кокаина парнями из ансамбля, игравшего блюграсс.[94] Вода была такой холодной, что наши губы стали пурпурными. Я сидел рядом с Майей и видел перед собой Лилиан. Потом я посмотрел на залитую солнцем Майю, на ее глаза, ставшие почти золотыми. Та часть моего сознания, что пыталась свести все факты воедино, чувствовала себя так, словно собиралась продеть нитку в иголку в кухонных рукавицах.

— Трес?

— Да, я знаю. Просто у меня пока нет ответа.

Она провела пальцем по краю стакана.

— Хочешь услышать мою версию?

Я продолжал жевать безвкусный хлеб. Майя ждала, потом посмотрела в свой стакан и тихонько выругалась — что-то относительно того, что я глупый белый дьявол.

— Проклятье, Трес. Неужели ты думаешь, что Лилиан отдала тебе статуэтку случайно? По-твоему, она не знала, что произойдет, если разбить эту парочку скелетов? Как ты можешь продолжать считать, будто она всего лишь жертва?

Я смотрел на реку.

— Может быть.

— Может быть, — повторила Майя. — А что, если — предположим, это так — Лилиан исчезла вполне сознательно? Если бы я оказалась на ее месте и поняла, что пытаюсь шантажировать мафию, мне не осталось бы ничего другого, как уносить отсюда ноги, причем как можно быстрее. Может быть, сначала я бы послала сигнал о помощи — и обратилась бы к тебе. Как узнать правду, когда она у тебя под носом?

— Правда. — Я посмотрел на нее. — Майя, я знаю, ты пытаешься помочь. Так вот, правда состоит в том, что ты меня ужасно отвлекаешь.

Я хотел, чтобы мои слова прозвучали сердито, но у меня не получилось.

Майя собралась ответить, но уже в следующую секунду поджала губы. На мгновение ей стало холодно под жаркими солнечными лучами, она обхватила руками колени и спрятали ноги под бежевым сарафаном.

— Тогда скажи, чтобы я возвращалась домой, — проговорила она.

Я опустил глаза. Некоторое время мы сидели молча и бросали хлеб болезненного вида уткам. Иногда они его клевали, но в основном смотрели на нас, и кусочки мякиша попадали им в голову. Ни малейшего проблеска интеллекта. Я в тот момент им посочувствовал.

— Ну, ладно, — сказала Майя. — Тогда обещай, что ты вернешься.

Парни и девушки на водяных велосипедах смеялись, Поросенок Ральф ухмылялся, поглядывая на меня. Я смотрел на печальную полуулыбку Майи и слушал дьявола, пристроившегося у меня за спиной. Я преследовал призраков в городе, который почти не помнил, имел дело с людьми, которых едва видел — мешали старые эмоциональные травмы. Возможно, Майя права. Красивая женщина предлагала мне бегство от первых двадцати лет моей жизни. Только глупец сказал бы: Майя Ли, нет.

— Нет, — ответил я.

Она лишь кивнула, протянула мне руку и помогла встать.

Мы с минуту смотрели друг другу в глаза, потом она повернулась и пошла к машине.

Я бросил в дикую утку остатками хлеба. Она довольно долго не шевелилась с таким же бессмысленным видом, какой, наверное, был у меня. Потом что-то крякнула и, словно призрак, умчалась прочь над поверхностью реки Сан-Маркос.

Глава 33

Около восьми мы заехали на парковку «Марриотт»[95] в Ривесрсайде Остина и спустились к воде. Из-за заката города было почти не видно. Водохранилище Лейдиберд-Лейк походило на тонкую пластину из гофрированного серебра длиной в полмили. Еще дальше, за несколькими заросшими лесом холмами, сиял центр города: дюжина зеркальных офисных зданий, которые появились совсем недавно. Пожалуй, единственное, что не изменилось, это рыжий купол Капитолия и белая башня УТ.[96]

От нижней бетонной части моста Конгресс-авеню[97] отражалось эхо голосов нескольких миллионов летучих мышей и почти такого же количества туристов. Когда я заметил Гарретта, он как раз подъехал в своем инвалидном кресле к новой табличке, прославлявшей «летучих мышей Остина», и с отвращением взирал на армию туристов с фотоаппаратами. Рубашка из окрашенной вручную ткани сидела на моем сводном брате чуть плотнее, чем в предыдущий раз, когда мы с ним встречались, и он почти полностью поседел, но Гарретт все еще выглядел как дитя любви Чарльза Мэнсона и Санта-Клауса, только без ног.

— Послушай, — начал он в качестве приветствия, — здесь даже хуже, чем в вонючем Карлсбаде. Они «открыли» это место.

Мы пожали друг другу руки. Гарретт смотрел на Майю чуть дольше, чем следовало, поскреб бороду и кивнул.

— Когда я прошлый раз сюда приходил, — сказал он, — здесь болталась пара «Ангелов ада»,[98] три каяка и дамочка с пуделем. А теперь тут развели настоящее дерьмо.

Гарретт покатил вниз по заросшему травой склону холма, отмахиваясь от москитов и стараясь наехать на ноги максимальному количеству людей. Мы с Майей следовали за ним, отставая на несколько футов.

— Это… — начала шепотом она, переводя взгляд с меня на радужную спину рубашки Гарретта.

— Да, мой сводный брат.

— Ты никогда не упоминал…

— Что он настолько старше меня?

Майя бросила на меня свирепый взгляд.

— У нас около пяти минут, — позвал нас Гарретт, развернул кресло и прищурился, глядя в сторону каменных арок моста, разделенных на соты крошечных пещерок. — Потом маленькие засранцы вылетят наружу, и получится облако, густое, как свиное дерьмо.

Перед нами стояла цепочка пенсионеров, наблюдавших за мостом в бинокли. Когда мы уселись на поросший травой склон холма, я обнаружил, что смотрю на ряд старых задниц в пастельных тонах. Мы с Гарреттом переглянулись, и он усмехнулся.

— Да, отсюда открывается совсем другая перспектива нашего мира.

Майя устроилась между нами, ее теплая левая рука легко касалась моей ладони и пахла янтарем. Но я, конечно, ничего этого не заметил. Другую руку она положила на подлокотник кресла Гарретта.

— Итак, Гарретт, — заговорила Майя, — Трес сказал мне, что ты можешь взломать сети высокой защиты, даже если половина твоего ЗУПД[99] будет у тебя за спиной.

Гарретт рассмеялся. У него было больше зубов, чем у любого когда-либо виденного мной человека, но почти все из них желтые и кривые. Майя улыбнулась ему так, будто он Кэри Грант.

— Ну, мой младший братишка склонен к преувеличениям.

— И еще он утверждает, что ты бы уже давно правил миром, если бы не тратил столько времени на концерты Джимми Баффетта.

Гарретт пожал плечами, но в его глазах появился довольный блеск.

— У человека должно быть хобби, — заявил он. — Только, пожалуйста, обойдемся без шуток про напрасно потраченное время в «Margaritaville».[100] Они стареют быстрее, чем Рональд Рейган.

Майя рассмеялась и тут же, не смущаясь, очень приятным голосом запела «А Pirate Looks at Forty».[101] Гарретт продолжал улыбаться, но теперь смотрел на Майю уже совсем другими глазами.

— Моя любимая тема в последнее время.

— Моя тоже.

Первое и единственное упоминание о возрасте Майи. Гарретт показал нам всю сотню своих зубов.

— Слушай, Трес, ты собираешься и дальше встречаться с этой леди? — спросил он, вытаскивая из кармана косяк и прикуривая.

Гарретт не знал, что такое паранойя. Я видел, как он курил марихуану в торговых центрах и ресторанах — в любом месте, где у него возникало желание. Если ему начинали задавать вопросы, на лице у него появлялось выражение игрока в покер, и он говорил: «Мне прописано». Никому не хотелось вступать в споры с человеком, у которого нет обеих ног. Шеренга пенсионеров замерла, когда они уловили запретный аромат. Многие принялись с опаской посматривать на Гарретта и быстро расходиться. Теперь задницы в пастельных тонах больше не мешали нам смотреть на мост.

Мы с Майей вежливо отказались от косяка, после чего Гарретт в течение получаса рассказывал нам о своем последнем южном туре с Попугаеголовыми,[102] придурках боссах в Центре исследований и неминуемом коллапсе культуры Остина под влиянием переселенцев из Силиконовой долины.

— Проклятые калифорнийцы, — напоследок сказал Гарретт.

— Прошу прощения? — проворчала Майя.

Гарретт усмехнулся:

— Ты можешь приезжать в наш штат, милая. Проблема в уродливом ублюдке, которого ты привезла с собой.

Я сделал Гарретту неприличный жест, и Майя рассмеялась.

Стало темно и прохладно, и Бог пролил красновато-оранжевую краску на горизонт. Наконец, Гарретт был готов говорить о делах.

— Так о чем речь, братишка?

Я рассказал ему. Минуту Гарретт выдыхал дым, сначала изучал меня, потом переключился на ноги Майи. По выражению его лица я сделал вывод, что он произвел существенную переоценку моих умственных способностей.

— Значит, вы с Майей ищете…

— Лилиан, — закончил я.

— Более или менее, — добавила Майя.

Гарретт покачал головой.

— Нереально.

— Ты можешь посмотреть для нас диск? — спросил я у Гарретта.

Как только первые летучие мыши начали появляться из-под моста, словно ласточки после перепоя, все вокруг озарили вспышки камер. Гарретт бросил взгляд в их сторону и покачал головой, показывая, что настоящее шоу еще не началось.

— Не думаю, что тебе нужен мой совет, — заметил он, подтягивая рубашку на животе.

— Пожалуй, — ответил я.

— Мне кажется, все это придумала твоя прежняя подружка, — продолжал Гарретт. — Передай это дерьмо кому-нибудь другому и отойди в сторону, братишка.

Кто-то на мосту закричал. Когда я посмотрел вверх, женщина в розовом наклонилась над перилами и вытянула вперед руки так, что летучие мыши их слегка задевали.

— Они щекотятся! — крикнула она друзьям.

Все вокруг засмеялись, снова защелкали камеры.

— Уроды, — проворчал Гарретт. — Вспышки лишают летучих мышей ориентации. Они врезаются в машины и погибают. Неужели они ничего не понимают? Уроды!

Последнее слово он выкрикнул в толпу, но лишь несколько человек обернулись. Возможно, никто не хотел спорить с Гарреттом, но и обращать на него внимание они не собирались.

— Трес?

В сумеречном свете черты лица Майи потеряли определенность, и я не мог разглядеть его выражения, но ее рука в моей стала еще теплее. Она ждала от меня ответа, не дождалась и обратилась к Гарретту.

— Так ты можешь посмотреть диск, Гарретт?

Мрачное лицо брата смягчилось. Может быть, из-за руки Майи, лежавшей на подлокотнике кресла. Или начал действовать косяк.

— Конечно, — сказал он. — Почему нет. Но мне кажется, что тебе нужно жить своей жизнью, братишка. Копаться в старых ранах — дерьмо, если бы я так проводил свою жизнь, меня бы давно упрятали в дурку.

Гарретт на мгновение встретился со мной глазами, рассмеялся и тряхнул головой. Он уже давно похоронил свою боль, помогли наркотики, и теперь агрессивность, раздражительность и высокомерие — все семейные достоинства Наварров — остались в прошлом.

Я ничего не мог с этим поделать. И снова попытался представить Гарретта на темных железнодорожных рельсах двадцать лет назад. Уверенный в себе юноша, проехавший много километров зайцем в поездах, непокорный хиппи, сбежавший из дома в двенадцатый и последний раз — тогда он догонял товарный вагон и промахнулся мимо ступенек. Я попытался представить его лицо, бледное от шока, в ужасе уставившееся на черное блестящее озеро, где прежде были его ноги. Мне захотелось увидеть его без улыбки сукина сына, которую он так долго тренировал. Но тогда он был один — и с тех пор ничего не изменилось. Я не могу даже предположить, что Гарретт говорил или думал два десятилетия назад, глядя на влажные рельсы, милосердно остановившие кровотечение. Он оставался в одиночестве и не терял сознание более часа, прежде чем моя сестра Шелли его нашла.

— Старые раны, — сказал он сейчас. — Ну и черт с ними.

И тут летучие мыши начали покидать мост по-настоящему. Вспышки прекратились, люди разинули рты. Мы стояли и смотрели на бескрайнее облако дыма, дрейфовавшее в сторону Центрального Техаса, дыма, которому требовался миллион фунтов насекомых для пропитания.

Гарретт улыбнулся, словно ребенок на дневном спектакле.

— Вот, дьявол, они настоящие, — сказал он.

За десять минут над нашими головами пролетело больше летучих мышей, чем в Южном Техасе живет людей. В одно из этих мгновений Майя взяла меня за руку, и я не стал ее отнимать.

Туристы понемногу приходили в себя. Им уже наскучили летучие мыши, и они, один за другим, направились к парковке. Мы с Майей стояли совершенно неподвижно. Наконец Гарретт развернул свое кресло и начал подниматься на холм. Майя немного постояла и двинулась за ним. Мне ничего не оставалось, как последовать за ними.

Не заметить мини-вэн «Фольксваген», принадлежавший Гарретту, было невозможно. В темноте гора пластиковых ананасов и бананов, приклеенных к крыше, создавала ощущение, что фургон оброс волосами. Когда мы подошли ближе, я увидел, что его боевая раскраска осталась такой же, как и годы назад — множество раз клонированная госпожа Миранда в шокирующих карибских платьях.

— Теперь уже никто не танцует, как Кармен? — поинтересовалась Майя.

Гарретт улыбнулся, направляя колеса кресла в пазы подъемника.

— Ты за меня выйдешь?

Через несколько минут мы сидели на «бобовых пуфах»[103] и пили «Пекан-стрит эйл» из холодильника Гарретта. Глаза у меня слезились из-за запаха марихуаны и очень старых пачули. Гарретт запустил свой «портативный» компьютер — несколько сотен фунтов проводов и железа, которые много лет назад оккупировали заднее сиденье фургона, генератор занимал почти весь багажник, и засунул в компьютер наш таинственный диск.

Гарретт нахмурился, на минуту задумался, набрал несколько команд, открыл какие-то файлы и заглянул в них.

— Они сделали нарезку, — объявил он. — Легко восстановить, когда есть второй диск.

— Другой диск? — Майя перевела взгляд с меня на Гарретта.

— Да. Данные делят между двумя дисками. Программа, которая вновь соберет информацию воедино, совсем простая. Но если ты попытаешься прочитать один диск, то получишь чепуху, омлет. Очень надежный метод, когда хочешь что-то спрятать.

Я сделал глоток пива.

— Ты можешь предположить, какого рода там информация?

Гарретт пожал плечами.

— Объем большой. Такие обычно предполагают графику.

— Например, фотографии.

Гарретт кивнул. Майя посмотрела в окно.

— Гарретт, — сказала она, — если бы я использовала фотографии, чтобы кого-то шантажировать…

Он усмехнулся:

— Ты нравишься мне все больше, милая.

— Зачем мне компакт-диск? Почему просто не сохранить негативы?

Гарретт сделал солидную затяжку. Глаза у него блестели, он получал удовольствие, пытаясь разгадать нашу тайну.

— Ну, хорошо. Негативы зашифровать невозможно. Нельзя сделать так, чтобы никто, кроме тебя, не мог получить копии. Если кто-то их найдет, он сразу поймет, что попало к нему в руки, верно? Лично я отсканировал бы все, оставил себе контрольную копию и уничтожил негативы. Берешь два диска и программу восстановления, и через пару минут можешь получить сколько угодно копий. Или, еще того лучше, загружай фотографии в Сеть, и не успеешь охнуть, как их распечатают во всех новостных агентствах и в каждом полицейском участке штата, если ты этого захочешь. Но если кто-то начнет копаться в твоих вещах, он ничего не найдет — если, конечно, искать будут не профессионалы.

Гарретт замолчал, чтобы сделать еще одну затяжку.

— И у кого же второй диск? — спросил он.

Я вытащил из кармана рекламный листок, который в сложенном виде пролежал там довольно долго. Посмотрел на дату — 31 июля — сегодня. С девяти до полуночи. Если мы вылетим отсюда, как пробка из бутылки, то будем на месте как раз в тот момент, когда все начнется. Ничего не имею против бутылок и против пробок, если уж на то пошло.

Да и Гарретт продолжал пялиться на ноги Майи и явно собирался предложить нам еще пива. Я решил, что, если не сделаю контрпредложения, мы застрянем здесь на всю ночь.

— Тебе нравится бывать на открытии выставок? — спросил я у Майи.

Глава 34

Даже в десять часов вечера и с открытыми окнами «Бьюик» больше напоминал сушильную камеру. Я сидел на месте пассажира, чувствуя, что холодный треугольник пота приклеил мою рубашку к спинке, и наблюдал, как мимо проплывают участки, выставленные на продажу. Машину заполнял запах дохлых скунсов и горящего кустарника.

Наверное, я слишком долго молчал. Когда мы проезжали мимо Лайв-Оук, Майя протянула руку и коснулась моего плеча.

— Ты все еще думаешь о Гарретте?

Я покачал головой.

На самом деле я почти ни о чем не думал после того, как мы уехали из Остина. Было глупо рассчитывать, что мне удастся расстаться с Гарреттом и не выслушать одну из его лекций. Пока Майя забирала машину с парковки «Марриотта», Гарретт поделился со мной своими философскими размышлениями относительно старых подружек. Потом в миллионный раз перечислил обиды, нанесенные отцом семье: как папа бросил Гарретта и Шелли после смерти их матери, на долгие годы оставил на попечении своей агрессивной второй жены, а сам пил, занимался политиканством, влюблялся в шлюх и молоденьких девочек. Как Гарретт сбежал, Шелли связалась с мужчинами, которые дурно с ней обращались.

— К тому моменту, когда он женился на твоей маме, было уже безнадежно поздно что-то менять, — сказал Гарретт. — Шелли и я лишились дома, а твоя мать была слишком мягким человеком, чтобы его изменить. Она никогда не рассказывала тебе про каплю, переполнившую чашу ее терпения? Ты учился тогда — дай вспомнить — в десятом классе? Этот ублюдок отвез твою маму на какую-то вечеринку в музей МакНея[104] и исчез. Когда твоя мама и ее друзья, наконец, нашли его в лесу у старого рыбного пруда, он трахал очередную девчонку из юниорской лиги, игравшую под номером семь. Он просто улыбнулся, застегнул ширинку и вернулся на вечеринку, чтобы еще выпить.

Гарретт слабо рассмеялся и посмотрел вниз — туда, где должны были находиться его ноги.

— Пусть ублюдок спокойно спит, братишка. Только его смерть немного примирила меня с ним.

Майя съехала с автострады в центре Сан-Антонио. Мы проскочили мимо разрушающихся особняков района Кинг-Уильям и двинулись по Ист-Арсенал, где несет свои загрязненные туристами воды река Сан-Антонио. На ее берегах в этой южной части города было пусто, если не считать нескольких наркоманов.

Когда мы подъехали к парковке «Голубой звезды», она уже была забита множеством «БМВ» и «Феррари». Женщины в вечерних платьях нюхали кокаин, сидя в своих машинах; мужчины в черных костюмах потели от жары и пили шампанское возле старых грузовых платформ реставрированных складов. Перед входом в одну из галерей висела скромная афиша, приглашающая на открытие выставки Бо в галерее «Азул», расположенной наверху, возле узкой железной пожарной лестницы.

Внутри галереи из колонок лилась негромкая музыка «кантри». Рядом с книгой отзывов кто-то положил старое седло.

Двадцать или тридцать посетителей расхаживали по комнате, разглядывая не слишком удачные фотографии настоящих ковбоев. Один из гостей надел галстук Джерри Гарсия[105] со звездой и расходящимися от нее лучами. Галстук украшал мятый зеленый репортерский пропуск времен Уотергейта. Он подошел ко мне из-за бочонка с пивом и негромко рыгнул чесноком.

— Пиво бесплатное, — сказал Карлон Макэффри, — но маленькие бутерброды отвратительны.

В одной руке Карлон двумя пальцами держал блокнот на спирали и стопку канапе на ладони. Он протянул мне чашку с «Лоун Стар», чтобы иметь возможность пожать руку Майе.

— Карлон Макэффри, — сказал он. — А вы не Лилиан.

Майя улыбнулась.

— Вы тоже.

Карлон кивнул и даже надул щеки, чтобы не рыгнуть еще раз.

— Ты слышал про своего приятеля Шеффа? — спросил он. — Вчера кто-то превратил его офис в выездное отделение морга.

— Да, мне рассказывали.

Карлон ждал. Я изобразил, что мне это не интересно. Наконец, его голубые глаза оторвались от моего лица, и он оглядел посетителей выставки в поисках новой жертвы.

— Ладно, — проворчал Карлон. — Я видел ранчо, видел коров, видел члена городского совета Асанте, болтающего с кем-то. Но так и не заметил ничего, что может стоить хорошего заголовка.

Я заглянул за угол, где находилось еще одно небольшое помещение. Так и есть, возле стены, в окружении поклонников, стоял Фернандо Асанте, который небрежно поставил свое пиво на металлическую скульптуру. На открытие выставки Асанте оделся весьма неформально — черные джинсы, белая шелковая рубашка на огромном животе и хлопковый пиджак с вышитой блестками девой Марией на спине и лацканах. Две пухлые девицы в атласных платьях прикрывали фланги. Несколько бизнесменов смеялись шуткам. Белый телохранитель с вьющимися волосами, которого я видел в «Ми Тьерре», болтался рядом и единственный не выглядел очарованным обществом Асанте.

Какого дьявола? Я вернул Карлону его пиво.

— Будь настороже, Лоис Лейн,[106] — сказал я ему. — Мне нужно кое с кем поздороваться.

Я посмотрел на Майю, чтобы проверить, идет ли она за мной.

Майя смотрела на Фернандо Асанте — тот смеялся собственной шутке и поглаживал ягодицы ближайшего атласного херувима. Потом она взглянула на Карлона, пытавшегося есть канапе с ладони, и без возражений последовала за мной в соседнюю комнату.

Когда мы подошли, Асанте одарил меня своей лучшей белозубой улыбкой, оценивающе оглядел Майю и, казалось, решил, что она того стоит. Затем он кивнул своим поклонницам, они одновременно извинились и покинули заднюю комнату, остался только телохранитель.

— Джек, как я рад снова тебя видеть, мой мальчик, — сказал Асанте.

Он ослабил на шее серебряный бола[107] в форме Техаса и протянул мне ухоженную ладонь. Я не стал ее пожимать и поинтересовался.

— Слушайте, советник, у вас потрясающий костюм. Ваш пиджак льет слезы в религиозные праздники?

Он лишь улыбнулся и бросил похотливый взгляд на Майю.

— Я большой поклонник искусства, мадам, и восхищаюсь красивыми вещами.

Майя тепло ему улыбнулась.

— Должно быть, вы мистер Асанте.

Слова Майи доставили ему удовольствие. Ну, прямо Очаровательный Немолодой Политик.

— Вы правы, принцесса, — сказал он. — А вы?

— Меня просто заворожили истории из бульварных газет, которые мне читал Трес, — проворковала она. — Это правда, что вы и ваша секретарша были в одной паре трусиков?

Зрачки Асанте превратились в точки. Вероятно, с его гениталиями происходило нечто похожее. Тем не менее он умудрился продолжать улыбаться.

— Вижу, вы слишком много времени проводите с мистером Наварром, принцесса, — заявил он.

Майя наклонилась поближе, словно собиралась поделиться с ним неприличным секретом.

— На самом деле я научила его всему, что он знает. И если вы еще раз назовете меня «принцессой», меня вытошнит прямо на вашу деву Марию.

— Кстати, о тошноте, — вмешался я. — Я не знал, что вы поклонник работ Бо, мистер Асанте. Вы с ним знакомы?

Асанте не знал, на кого смотреть. К Майе он теперь относился, как собака к змее, и пытался определить, насколько опасной может оказаться эта маленькая штучка. Телохранитель подошел поближе, и у меня появилась возможность разделить с ним аромат галлона или двух «Арамиса»,[108] который он на себя вылил. У меня начали слезиться глаза.

Асанте оторвал взгляд от Майи и посмотрел на меня.

— Почему ты спрашиваешь, Джек? Хочешь автограф?

— Просто любопытно. Мне необходимо узнать профессиональное мнение Бо относительно фотографий, попавших ко мне в руки, — ответил я.

Я рассчитывал увидеть какую-то реакцию, но с тем же успехом мог бы говорить о шансах клуба «Рейнджерс»[109] в финале.

К нам подошел мужчина в желтой шелковой рубашке и черных брюках, извинился, оторвал красную наклейку со страницы с ярлыками и указал на фотографию, находившуюся за спиной члена городского совета.

— Эта, мистер Асанте?

На снимке размером восемь на одиннадцать дюймов, с подписью Бо в нижнем углу, было снято заброшенное ранчо на холме над техасской равниной. На ночном небе со следом одинокой кометы висела раздувшаяся луна. На заднем плане виднелись ржавые железные ворота; вдоль верхней дуги шла надпись: «Ленивый У», одна створка частично слетела с петель и приоткрылась.

Асанте бросил неторопливый взгляд на фотографию.

— Конечно, сынок, эта подойдет.

Служащий галереи наклеил ярлык с надписью «продано», еще раз извинился и ушел.

— «Ленивый У», — задумчиво проговорил я. — Наверное, имеется в виду «Ленивый Ублюдок»?

Асанте меня проигнорировал.

— Удачная сделка, — сказал он, обращаясь к Майе. — Мне сказали, что это одна из лучших старых фотографий Карнау. — Я всегда что-нибудь покупаю, если оно не слишком большое и на него выставлена цена.

Он продолжал пожирать Майю глазами, словно напомнил ей какую-то только им двоим известную шутку. Потом он повернулся ко мне.

— А как у тебя с работой, сынок? Ты еще не потерял надежду?

— На самом деле я хотел узнать, не найдут ли для меня ваши друзья в «Шефф констракшн» какую-нибудь работенку?

Асанте удивился.

— Прошу прощения?

— Я полагаю, в строительство нового художественного комплекса в Норт-Сайде, который вы продвигаете, будет вложено очень много денег. Самый большой «казенный пирог» со времен «Центра Трэвиса», может, даже больше. И еще я знаю, что Шефф наверняка получит контракт. Вы ведь именно так с ним договорились?

Асанте бросил взгляд на телохранителя и кивнул, показывая, что собирается уходить с выставки. Арамис подошел и встал рядом со мной.

— Дезинформация — опасная штука, Джек, — почти ласково сказал Асанте. — Город принимает решение о предоставлении строительных заказов в результате анонимного тендера. Только после того, как мы одобряем комплексное соглашение на новый проект, начинается поиск подходящих фирм, но проект проходит через множество комитетов и казначейство. Я имею к этому лишь косвенное отношение. Теперь тебе стало понятнее?

— Да бросьте вы. И никаких откатов, ничего такого? — спросил я.

Асанте холодно улыбнулся.

— Знаешь, Джек, на твоем месте, — сказал он, наклонившись ко мне, чтобы дать личный совет, — я бы отвез барышню обратно в Калифорнию, да и сам перебрался бы в такое место, где перспективы лучше, а ожидаемая продолжительность жизни выше.

Он показал мне свой золотой зуб, и из его рта на меня пахнуло использованным машинным маслом.

— Я постараюсь не забыть ваш совет, — обещал я.

Асанте взял свое пиво, стоявшее на статуе, и вежливо кивнул Майе.

— Доброй ночи, Джек.

И ушел в сопровождении телохранителя.

Майя приподняла брови. Мне показалось, что она выдохнула только после того, как к нам впервые за десять минут подошел Карлон, руки которого были все еще заняты тарталетками, и подтолкнул меня локтем.

— Ладно, отойдем-ка к окну в конце зала.

Я мрачно посмотрел на него.

Он тут же направился в конец комнаты, не дожидаясь, что я последую за ним. Когда мы его догнали, Карлон стоял на цыпочках в своих гуарачи, заглядывая из крошечного окна с металлической решеткой в переулок за складом.

— Ладно, — деловито начал он, — Дэн — блондин и водит серебристый «бимер»?

— Да.

Карлон нахмурил брови.

— Ты хочешь сказать, что он привозит Бо Карнау ленч и встречается с ним в переулке, чтобы его передать?

Мы с Майей выглянули в окошко, но нам потребовалось несколько секунд, чтобы наши глаза приспособились к темноте снаружи, прежде чем мы сумели разглядеть двух мужчин: светловолосый сидел, скрестив на груди руки, на капоте серебристого «БМВ», а лысеющий брюнет, которого мы отлично рассмотрели благодаря белой накрахмаленной рубашке от смокинга, держал в руках коричневый мешок с ленчем и тряс им перед лицом Дэна Шеффа, словно был чем-то недоволен.

— Может быть, Дэн забыл положить десерт, — предположил я.

Дэн молча сидел на капоте. Он находился в тени, и я не видел его лица, но тело выглядело напряженным, его переполнял гнев. В следующее мгновение, когда Бо снова принялся на него кричать, Дэн нанес ему мощный удар, каким уже пробовал достать меня во дворе у Лилиан в прошлое воскресенье. На этот раз он не промахнулся.

Бо упал на спину и уронил мешок, из которого вывалились толстые зеленые кирпичики наличных и попали в лужу света, лившегося из окон галереи.

— Может быть, он положил все, что нужно, — заметил Карлон.

Глава 35

После того как габаритные огни «БМВ» Дэна Шеффа исчезли на Ист-Арсенал, а Бо побрел обратно по переулку, Карлон заплатил пятьдесят долларов владельцу галереи, одетому в желтую рубашку и черные брюки, за разрешение использовать его офис — наверное, самую большую сумму, которую тот получил за этот вечер.

Нам не пришлось ждать и пяти минут, когда Бо вошел в офис, чтобы привести себя в порядок. Его белая рубашка покрылась пятнами и выбилась из джинсов «Джордаш», левую руку он прижимал к глазу — очевидно, именно туда пришелся удар Дэна — и проклинал чью-то прабабушку. Я подошел к нему и ударил открытой ладонью по здоровому глазу.

Конечно, я мог бы просто врезать ему кулаком, но у меня было паршивое настроение. Удар ладонью в тайцзи считается одним из самых болезненных, он такой же нежный, как удар хлыстом. Иногда он срывает кожу. Я больше не собирался заканчивать вничью встречи с мистером Карнау.

Проклятья Бо смолкли, и он удивленно застонал. Он ослеп, и ему пришлось остановиться, но я тут же сделал ему подсечку, заставив продолжить движение вперед, и он рухнул прямо в директорское кресло. Оно тоже застонало, но выдержало.

— Дерьмо, — сказал Карлон.

Я подобрал пакет из коричневой бумаги с пола, куда он упал, и высыпал содержимое на стол перед Карлоном. Зеленые кирпичики оказались пачками купюр по пятьдесят долларов. На секунду мне показалось, что у парня случится апоплексический удар.

Бо сидел очень тихо, прикрывая лицо ладонями, и издавал какие-то невнятные звуки, словно пытался вспомнить мотив песни. Когда он, наконец, сумел поднять оплывшие глаза, ему потребовалось две минуты, чтобы меня узнать. Он страшно побледнел и собрался поднять крик, но понял, что у него не осталось сил.

— Отлично, — пробормотал он. — Просто замечательно.

Я коснулся правого глаза Бо, и его лицо перекосила гримаса.

— Дэн решил взять процент от сделки, — заметил я. — В чем проблема, Бо? Эдди не смог выступить в роли твоего посыльного?

— Трес, — начала Майя, но я даже не посмотрел в ее сторону.

С двумя подбитыми глазами у Бо не получалось выглядеть опасным, но он старался изо всех сил. Я вытащил из кармана керамическое рулевое колесо от разбитой статуэтки и бросил Бо на колени.

— Это не входило в мои планы, но я начал коллекционировать твои произведения.

Карнау на несколько мгновений парализовало, но уже в следующую секунду он понял, что произошло.

— Какого дьявола?..

— Бо, — сказал я, — позволь мне обрисовать твое ближайшее будущее. У меня имеется один диск; у тебя — другой. Могу спорить, что без двух дисков твоя жизнь не стоит и цента — люди, которых ты шантажируешь, сожрут тебя заживо. Хочешь об этом поговорить?

— Я не… — попытался закричать он, но тут же смолк, уставился на меня, поднес пальцы к вискам и начал их осторожно массировать.

— Мистер Карнау, будет лучше, если вы поговорите с нами, — сказала Майя.

Ошеломленный Бо попытался сфокусировать свое внимание на Майе, и на его лице появилось ожесточение.

— Вы очень похожи на проклятого адвоката, — наконец, сказал он.

Майя попыталась улыбнуться.

— Но я никого не представляю.

Ее слова заставили Бо визгливо засмеяться.

— Замечательно, именно этого мне и не хватало, — пробормотал он.

Он взял керамический руль и швырнул мне.

— Мне нечего сказать. Я не понимаю, какого хрена тебе нужно.

Я посмотрел на Майю.

— «Я никого не представляю», — повторил я. — Отличная фраза. Он сразу перед нами открылся.

Майя пожала плечами.

Карлон сидел за письменным столом владельца галереи и задумчиво жевал канапе, используя одну из неоформленных фотографий Бо в качестве подставки для пива. Его голубые глаза напомнили мне голодного сарыча — так они смотрят на рысь, которая заканчивает возиться с добычей, терпеливо и с большим интересом.

— И при чем здесь убийство твоего отца? — осведомился Карлон.

Лоб Бо потемнел.

— А это еще что за тип?

— У нас есть адвокат, — ответил я. — И есть репортер из «Экспресс-ньюз», готовый вцепиться тебе в глотку. Вот что я тебе предлагаю, Бо — отвечай «да» или «нет», когда я буду задавать вопросы. Если ты еще раз скажешь, что не понимаешь, о чем я говорю, я позабочусь, чтобы Карлон правильно написал твою фамилию в ближайшем воскресном выпуске. Ты понял?

Бо решил встать, и я украсил еще одним красным отпечатком ладони его щеку. Он медленно опустился на место и закрыл голову руками.

— Я тебя убью, — пробормотал он без особой уверенности.

— На диске находятся фотографии людей, силуэты которых ты вырезал из копий в твоем портфолио — ночная встреча в лесу, три человека, и то, что между ними произошло — этого оказалось достаточно, чтобы шантажировать их на десять тысяч долларов в месяц.

Мне показалось, что он кивнул. Однако движение головы было таким незаметным, что полной уверенности у меня не возникло.

Я взял часть денег со стола.

— Сегодня тридцать первое июля, день платежа, но здесь гораздо больше десяти кусков. Дэну известно, что у тебя один диск. Я думаю, ты договорился с ним, что продашь ему второй. Ты закроешь свои счета и сбежишь; он же получит гарантию, что фотографии изъяты из обращения. Сегодня ты пытался выиграть время. Возможно, именно поэтому он тебя ударил.

— Да пошел ты…

— Будем считать, что ответ «да». Но будь ты проклят, Бо, где Лилиан?

Он начал тихонько трястись, продолжая закрывать голову руками. Далеко не сразу я понял, что он смеется. Когда он поднял голову, его глаза превратились в распухшие щелочки.

— Ты полный придурок, — сказал он. — Все еще играешь в ее защитника?

У меня перехватило горло.

— Не хочешь объяснить поподробнее?

— Она превосходно умеет заставлять других людей ее защищать. Я этим занимался много лет. Потом Шефф. Если тебе повезло, Наварр, она мертва, и ее тело предали земле. Может быть, так и есть.

У Майи очень сильные руки. И только то, что она успела схватить меня за локоть, его спасло — в противном случае, я бы изувечил Бо. Она держала меня до тех пор, пока я не почувствовал, что рука у меня начала неметь. Тогда Майя наклонилась ко мне и прошептала на ухо:

— Пойдем, вполне достаточно.

Мы оставили Бо в директорском кресле, он продолжал трястись, словно уже не мог контролировать свое тело. Пакет с деньгами я забрал с собой.

Мы прошли мимо хмурящегося владельца галереи, одетого в желтую рубашку и черные брюки, спустились по металлической лестнице и оказались на парковке «Голубой звезды», где мужчины в черных костюмах открывали очередную бутылку шампанского. Только после того, как Майя взяла меня за руку, я понял, как сильно сжимаю кулак.

Мы довели Карлона до его машины — новенького бирюзового «Хюндая» с фальшивым полицейским маячком на крыше, припаркованного в запрещенном месте. Он взял серебряную фляжку с переднего сиденья, сделал большой глоток и передал мне.

— Напомни, чтобы я внес тебя в список тех, кому посылаю поздравления на Рождество, Наварр. Не хочу, чтобы ты на меня обижался.

Я глотнул из фляги и поморщился.

— Господи, «Большая красная текила»?

Он пожал плечами.

— Завтрак для чемпионов, Наварр. Ты сам научил меня этому рецепту.

— Тебе не кажется, что пора повзрослеть, Карлон?

Он фыркнул.

— Значимость этого факта сильно преувеличена. Я буду ждать видео.

Я предложил фляжку Майе, но она покачала головой.

— А теперь расскажи мне всю историю. — Карлон с трудом удержался от того, чтобы не начать потирать ладони от нетерпения. — Мне нужно написать обзор выставки.

— Никакой истории не будет, — сказал я.

Карлон сильно удивился, и мне показалось, что он пытается осмыслить значение этих четырех слов, но уже в следующее мгновение он рассмеялся.

— Правильно.

Я мрачно посмотрел на него.

— Подожди минутку, — сказал он. — Ты заманиваешь меня сюда, чтобы я увидел, как крупный бизнесмен платит шантажисту — сколько получал Бо? Десять штук в месяц? Ты упоминаешь Лилиан. Называешь имя… — Он помолчал, и по его губам скользнула мимолетная улыбка; наконец, он все понял. — Дерьмо. Ты сказал «Эдди». Труп, который мафия отправила в кабинет Шеффа. Эдди, как там его. И после всего ты говоришь, что истории не будет?

Он рассмеялся, я — нет.

— Двадцать четыре часа, — сказал я.

— С какой такой радости?

— Лилиан каким-то образом с этим связана, Карлон. Любые публикации могут ее убить.

Он немного подумал.

— Что еще я могу сделать? — спросил Карлон.

— Внеси мое имя в рождественский список, — напомнил я.

Карлон колебался. Он дышал так поверхностно, что я даже не ощущал запах чеснока, бледно-голубые глаза пристально смотрели на меня, он что-то прикидывал. Казалось, будто мы заключали сделку.

Наконец, он пожал плечами.

— Я уже говорил, мне всего лишь хотелось помочь.

Я кивнул, сделал глоток «Большой красной текилы» и бросил фляжку в машину Карлона.

— Я знаю, Карлон. Я знаю.

Глава 36

Наступила полночь, когда мы с Майей отъехали от «Голубой звезды». Мы оба не ели шесть часов, большинство ресторанов уже закрылось, поэтому мне пришлось забыть о гордости и купить в «Тако Кабано» три чоризо и длинный белый батон. Во всяком случае, я не пал настолько низко, чтобы воспользоваться услугами одного из заведений с розовой неоновой рекламой. Я отвез Майю в настоящую cocina[110] на углу Сан-Педро и Хилдебранд, сонную деревянную хижину, по которой никто бы не догадался, что она дала начало компании с миллионными оборотами.

— А почему она оранжевая? — спросила Майя у повара, стоявшего за стойкой.

Она выбрала свое любимое huevos rancheros[111] и получила тарелку с горой яиц, пико-де-гальо,[112] бобов, лепешек и жира. Повар нахмурился, не понимая вопроса. Я попытался объяснить Майе преимущества техасской мексиканской кухни перед калифорнийской мексиканской кухней и чувствовал себя настоящим аборигеном, когда повернулся к смущенному повару и сказал по-испански:

— Моя подружка не понимает, почему здесь это блюдо выглядит иначе, чем в Калифорнии. Я сказал, что у нас в бобы кладут больше сыра и свиного сала.

Я постарался использовать сложные слова. Повар зевнул.

— Друг, — проворчал он, — ты либо из Калифорнии, либо чертов кубинец. Никто не говорит habichuelas, когда речь идет о frijoles.[113]

Я смутился, и замолчал, и решил, что мне предстоит поработать над словарем. И ретировался вместе с грудой кукурузных лепешек.

— Что он сказал? — поинтересовалась Майя.

— Он сказал, что тебе нужно успокоиться и поесть, если ты понимаешь, что для тебя хорошо.

Мы сидели под вентиляторами в потолке и смотрели, как мимо нас по пустынной улице изредка проезжают автобусы «ВИА».[114] На минутку рядом остановился бродяга, чтобы поглазеть на наш полуночный завтрак. Он был одет в потрепанный коричневый костюм Ковбоя Боба[115] с патронташем и игрушечным пистолетом, глаза затянула молочно-белая пленка. Я отдал ему последнее тако. Он ухмыльнулся, как пятилетний ребенок, и побрел дальше.

Я думал о Лилиан, пытаясь вспомнить, как она себя вела и что говорила в день перед исчезновением. Но когда пробовал представить ее лицо, у меня перед глазами возникала Лилиан, какой она была в шестнадцать или девятнадцать лет. Быстрота, с которой она снова превращалась в старые воспоминания, меня пугала. И как бы я ни обманывался, убеждая себя, что знаю Лилиан, я понятия не имел о том, чем она занималась в последние несколько лет. Меня преследовала мысль, что она могла быть одной из главных участниц развернувшихся в последние дни событий.

В прошлом году Лилиан обратилась в суд, чтобы получить защиту от Карнау, но вскоре они снова стали партнерами. Весной она порвала с Дэном Шеффом и через несколько дней позвонила мне. Лилиан заставила меня вернуться в город, сказала, что любит, дала то, за что многие могли бы умереть — и исчезла.

Я сделал шарик из фольги от тако и представил себе, что урна — это баскетбольное кольцо, потом попытался перевести слова песни мариачи, лившейся из радиоприемника на кухне. Майя уже довольно давно наблюдала за мной, вероятно, размышляла на ту же тему. Ее лицо заметно смягчилось.

— Мы должны узнать правду, — сказала она. — Нам необходимо увидеть ее чужими глазами, Трес.

Она взяла меня за руку. Я посмотрел на Сан-Педро и рассказал Майе, как добраться до дома Лилиан на Акация-стрит.

У Родригесов музыка и пиво все еще лились рекой, когда мы проезжали мимо их дома. За окнами горел оранжевый свет. Крики и звон бьющегося стекла сообщили нам, что в семье идут напряженные духовные дискуссии. Майя припарковала «Бьюик» за углом, мы свернули в переулок и незаметно проскользнули в задний дворик Лилиан.

Я не нашел на задней двери полицейской ленты, да и вообще никаких следов пребывания полиции. Через пару минут мы открыли оконную задвижку в комнате для гостей и забрались внутрь. Нам снова пригодилась десятифунтовая цепочка Майи с ключами. На ней кроме складного перочинного ножа с множеством лезвий, флакона капсаицина[116] и ключей к большинству замков западного мира имелся маленький фонарик как раз для случаев дружеского взлома и проникновения в чужие жилища. В тонком луче света гостиная в доме Лилиан выглядела так же, как во время моего последнего визита неделю назад — здесь что-то искали, но без особого фанатизма. Во всяком случае, у меня эта картина тревоги не вызывала.

— Ничего себе, — прошептала Майя. — Это нормально?

— Да, — ответил я и с некоторой неохотой добавил: — Может быть. Я не знаю.

Дверь дома Родригесов со скрежетом распахнулась, и жалобно взвыл щенок, которого вышвырнули на улицу.

— Сам корми паршивую тварь, — послышался визгливый женский голос, говоривший по-испански.

Мужчина рассмеялся. Снова загремела музыка.

— Не думаю, что нам нужно говорить шепотом, — сказал я Майе. — Мы могли бы брать здесь уроки чечетки, Родригесы все равно ничего не заметят.

Сначала мы проверили компьютер Лилиан и обнаружили незаконченную электронную таблицу, посвященную галерее, несколько деловых писем, какие-то стандартные программы. Все диски на столе оказались пустыми. У нее не была драйва для компакт-дисков, не говоря уже о возможности создания такого диска. Нам удалось установить лишь один факт: галерея приносила так мало денег, что вести ее бухгалтерию не имело ни малейшего смысла.

В углу гостиной стояла доска и висела книжная полка, сохранившаяся еще со времен колледжа. Мы с Майей начали просматривать книги — от О’Киф[117] до Христо,[118] непрочитанные учебники с забытыми в них засушенными цветами, подборка журналов «Сансет» и «Техас мансли» за пять или шесть лет, от которых пахло плесенью и Хальстоном.[119] Наконец, Майя открыла белый фотоальбом и посветила фонариком на первую страницу. Из желтого пятна света на нас смотрели я и Лилиан. Я был в смокинге, она — в красном шелковом кимоно поверх брючного костюма, и с павлиньим пером в руках. Все это, естественно, подарила ей моя мать в качестве мести, когда мы с Лилиан собирались на шестидесятилетие отца в первый год моей учебы в колледже. Я бы хотел сказать, что помню подробности того вечера. Однако это не так. Я изучал уверенную улыбку на своем юном лице и не мог не отметить того, как Лилиан смотрела на меня, слегка склонив голову к плечу. Сейчас мне было трудно себе представить, что все это происходило со мной. Майя быстро перевернула страницу — дальше шли фотографии семьи Лилиан, еще несколько наших снимков, старых и выцветших, и пара рисунков Лилиан. Майя закрыла альбом.

— Тут ничего нет, — прошептала она и двинулась дальше.

Когда я вошел вслед за ней в спальню, она направила луч фонарика на белую ивовую детскую коляску Лилиан, выстланную гинемом,[120] на котором рядком лежали антикварные фарфоровые куклы. Начиная со старших классов, коляска стояла в спальне Лилиан, где бы она ни жила. Я вспомнил, как смутился, когда в первый раз поцеловал Лилиан на ее постели под взглядами маленьких фарфоровых глаз.

«Это мамины. — Лилиан рассмеялась, укусив меня за ухо. — Фамильная ценность, Трес. Я не могу от них избавиться».

Я прикоснулся к подстилке из гинема, почувствовал, что под ней что-то лежит, и вытащил связку из десяти писем. На всех были марки из Сан-Франциско, все аккуратно лежали в конвертах. Я не успел засунуть их обратно, Майя взяла стопку, заметила адрес и небрежно бросила письма поверх кукольной коллекции.

— Так вот куда подевались все мои марки, — сказала она.

Она отвернулась, но луч фонарика ударил мне прямо в глаза. Я решил считать, что это произошло случайно.

Майя провела несколько минут в ванной и нашла там коробку от сигар, набитую всякими мелочами — дверные ручки, аптечные резинки, дешевые украшения и обручальное кольцо с крупным бриллиантом, какие дарят на помолвку.

Майя внимательно изучила кольцо.

— Насколько я понимаю, ты не посылал ей кольцо по почте? — спросила она после долгой паузы.

«Интересно, сколько лет мне пришлось бы работать, чтобы его купить, — подумал я. — Если бы, конечно, у меня была работа».

Майя следила за выражением своего лица, но по холодному блеску ее глаз я догадался, что она пытается решить, куда эффективнее всего впечатать кольцо.

Я сидел на полу в спальне Лилиан, и меня обуревали странные чувства, когда моя бывшая любовница изучала меня в свете фонарика. И тут мы услышали вой полицейской сирены. Машина находилась в нескольких кварталах от нас и почти наверняка не имела к нам никакого отношения, но напомнила мне и Майе, где мы находимся. Через десять минут мы уже ехали из Монте-Висты в «Бьюике» Майи.

Я молчал, лишь изредка подсказывал, где нужно поворачивать, пока мы не пересекли Олмос.

— Давай здесь остановимся, — сказал я.

Майя нахмурилась, оценивающе посмотрела на узкую дорогу, которая через сотню футов уходила вниз, к водохранилищу.

— Где именно?

— Просто остановись.

Я вышел и прислонился к капоту «Бьюика», который был лишь немногим теплее воздуха. Сегодня ночью грозы не ожидалось, и прозрачный воздух казался оранжевым в отраженном свете городских огней. На небе сияли лишь самые яркие звезды. Я и сам не понимал, зачем я снова здесь, да еще без защиты бутылки с текилой, но я еще не был готов вернуться домой, где бы мой дом ни находился. Майя вышла из машины и сначала не совсем понимала, что ей следует делать.

Наконец, она устроилась рядом со мной и проследила за моим взглядом.

— Я часто смотрела на звезды, когда оказывалась за городом, после того, как ушел мой отец.

«Ушел», она до сих пор так это называла. Я попытался представить плачущую шестилетнюю Майю, когда ее отца уводили хунвейбины на «перевоспитание». Потом подростком — еще до того, как ее начал воспитывать говоривший по-английски дядя, который увез ее в Америку, предоставив остальным членам семьи страдать из-за последствий. С Лилиан почему-то получалось наоборот — я всегда видел ее в прошлом. А Майю только такой, какой она была сейчас — чувственной, взрослой, похожей на тщательно отполированное тиковое дерево.

— В моей родной деревушке в пригороде Шаосина, — продолжала она, печально улыбаясь, — росло огромное сливовое дерево, на котором я любила сидеть. Я смотрела на миллионы звезд и завидовала им.

— Да, — согласился я.

Майя покачала головой.

— Нет, я завидовала им из-за того, что их так мало. Я мечтала жить так, чтобы рядом почти никого не было и я могла бы наслаждаться одиночеством и тишиной, а от других людей меня бы отделяло несколько чудесных сантиметров. Ты не можешь себе представить, что такое миллиард, если ты не китаец, Трес, и не поклоняешься пустоте.

Я хотел возразить, но лишь молча смотрел в лицо Майи, которая изо всех сил сдерживала слезы. Я представил себе смерть и полное отсутствие воспоминаний, туманное и болезненное, как похмелье после текилы. Даже на трезвую голову я не понимал, зачем вернулся домой, но мне вдруг показалось, что я мог бы боготворить пустоту. Прежде чем Майя успела встать и уйти, возможно, навсегда, я положил руку ей на шею и осторожно привлек к себе.

На плотине было совсем безлюдно, но перед тем, как я снова открыл глаза, мне показалось, что мимо проехали две машины. Вторая промчалась с ревущим клаксоном, кто-то выкрикнул в нашу сторону оскорбления, и автомобиль исчез в темноте вместе с габаритными огнями. Я чувствовал на своей щеке влажные веки Майи. Она молчала, но направила мою ладонь под блузку и на спину. У нее была прохладная кожа. Мои пальцы скользнули по спине вдоль лопаток и одним движением расстегнули лифчик.

Майя неуверенно рассмеялась и перестала плакать.

— Наверное, ты наводил ужас на девчонок в старших классах, — сказала она мне на ухо.

— Я и сейчас настоящий ужас, — тихонько ответил я.

Мои замершие под блузкой ладони скользнул вниз, окунулись в аромат янтаря и солоноватого вкуса кожи, и я поблагодарил Бога и Детройт за широкий и гладкий капот «Бьюика».

Глава 37

В час тридцать ночи единственными источниками света в Сан-Антонио были уличные фонари, звезды и телевизор моего домовладельца. Глядя вверх на одинокий голубой глаз на парализованном лице дома номер девяносто, я попытался понять, что такого интересного показывают по телевизору в столь позднее время. Возможно, дело в том, что Гэри постоянно находился в полусонном состоянии — а значит, ему вообще не требовалось спать по-настоящему. Кажется, это сказал Авраам Линкольн.

Я и сам не знаю, чувствовал я себя лучше или хуже, когда Майя опиралась на меня, обхватив рукой за пояс, и мы вместе поднимались на крыльцо. В тот момент меня интересовало только одно — улечься на свой футон и впасть в коматозное состояние.

Но так было до того, как я понял, что мой футон уже занят.

Мне бы следовало догадаться сразу, когда Роберт Джонсон не стал демонстрировать мне своего неудовольствия, как только я вошел. Мне кажется, Майя почувствовала это первой. Ее рука замерла в нескольких дюймах от выключателя еще прежде, чем я услышал щелчок взведенного курка.

— Бросьте на пол все, что у вас в руках, — услышали мы.

Луп фонарика, ударивший нам в лицо, не был узким. Я прищурился, совершенно ослепленный, и поднял вверх руки. Майя уронила сумочку на пол. Тяжелая цепочка упала со стуком шара для боулинга.

— Хорошо. — Теперь голос показался мне немного знакомым. — На колени.

Мы так и сделали.

— Ты собираешься произвести нас в рыцари, приятель? — спросил я. — Обычно это делают при помощи меча.

Неожиданно воздух пришел в движение. Может быть, я сумел бы уклониться от удара, если бы не так устал и меня не ослепил фонарик. Но я лишь успел повернуть голову, чтобы спасти только что исправленный дантистом зуб, прежде чем нога, обутая в «Доктор Мартенс»,[121] ударила мне в лицо.

Мне удалось беззвучно подняться на колени. Похоже, челюсть уцелела, но все вокруг заволокло туманом, и я не сомневался, что к утру левая половина моего лица приобретет цвет гнилого помидора.

Рыжий держал «кольт» 45-го калибра в левой руке, потому что правая, которую я сломал на прошлой неделе возле «Хунг-Фонга», была в гинее. Складывалось впечатление, что после той нашей встречи он не брился, не спал и даже не мылся. Его горящие глаза поведали мне, что он уже вырвал чеку у гранаты и решил, что это место ему вполне подходит, если она взорвется прямо сейчас.

— Скажи нам, что тебе нужно, — предложила Майя.

Таким тоном она бы разговаривала с расстроенным клиентом, и я ожидал, что реакция будет такой же, как с Бо. Однако на сей раз ее подход принес результаты. Рыжий слегка опустил пистолет, однако не сводил с меня глаз.

— А ты как думаешь? — спросил он. — Только не говори, что этого здесь нет. Ты не хочешь знать, что будет тогда с вами обоими.

«Интересно, — подумал я, — как его глаза могут быть такими темно-синими».

Лицо Рыжего выглядело ужасно старым, и казалось, что он болен проказой — я даже начал сомневаться, тот ли это человек, который напал на меня в прошлый вторник.

Я показал, что собираюсь что-то достать из кармана рубашки, и двумя пальцами вытащил диск, который мне дал Гарретт. На нем были заархивированы фотографии — подробный отчет о последней рыбалке Гарретта с «Ангелами ада» из Нью-Мехико. Я бросил диск к ногам Рыжего и спросил:

— Трудная неделя?

— Трес, заткнись, — прошипела Майя.

Но у Рыжего возникла проблема. Он не мог одной рукой поднять диск и одновременно держать нас обоих на мушке. Тогда он навел пистолет на Майю.

— Встань.

Рыжий заставил Майю поднять диск и подойти к нему. При этом он продолжал целиться ей в грудь — с такого расстояния промахнуться он не мог. Я решил, что Майя ничего не будет предпринимать, и, хотя в моем нынешнем состоянии едва ли сумел бы ей помочь, я старался следить за ее телом, чтобы не пропустить момент, когда она напряжется.

Однако ничего не произошло. Майя засунула диск в нагрудный карман рубашки Рыжего и снова встала на колени. Он слегка расслабился, температура опустилась чуть ниже точки кипения.

— Хорошо. Не хочешь погадать на чайной гуще, Наварр?

— Гадать чаще одного раза в месяц плохо для кармы, — ответил я.

Его смех был больше похож на судорожную гримасу.

— Никто сегодня не будет ломать руки. Никто не станет писать траханые послания на моей рубашке или бить трахаными локтями мне в лицо.

— Хорошо, — сказал я.

Краем глаза я посмотрел на Майю. Мы поняли друг друга. Каждый из нас ждал знака, что Рыжий готов нас убить, но мы знали, что до тех пор, пока он продолжает говорить, с нами все будет в порядке, однако более четырех секунд молчания покажут, что он собирается начать стрелять. И тогда мы его атакуем, один из нас погибнет наверняка, но у другого останется шанс.

— В вас когда-нибудь попадали «Черным когтем»?[122]

— Один раз почти попали, — ответила Майя.

— Подлые маленькие ублюдки, — продолжал Рыжий, глядя на меня, словно последние слова произнес я.

Рыжий попытался почесать лицо, но вспомнил, что у него в руке пистолет. Тут только я понял, что он еще и пьян. Что ж, тем лучше, его рефлексы будут немного замедлены. Впрочем, на расстоянии в три фута с «Черными когтями» из 45-го это едва ли существенно меняло дело.

— Когда они в тебя попадают, от твоей груди мало что остается. Получается огромная дыра с рваными краями. Однажды я видел, как в одного парня выстрелил полицейский — бедняга кричал до тех пор, пока не выплюнул наружу все легкие.

Я кивнул.

— Не так быстро, как пара пуль, пущенных в глаза?

Его словно ударили хлыстом по лицу, и он прицелился мне в голову.

— Поэтому мы все сделаем правильно, — сказал он, словно заканчивал зажигательную речь перед командой. — Мы вернем эту штуку, я свалю из города, а вы доживете до утра.

Никто из нас ему не поверил, даже сам Рыжий. Он пожал плечами.

— Но если это не тот диск, мы отлично развлечемся. А больше всех — твоя подружка.

Я смотрел на него, стараясь выглядеть готовым к сотрудничеству, но не напуганным. Судя по тому, как подрагивала моя разбитая щека, я больше походил на Кота Билла.[123]

— Вы с Эдди работали на Шеффа. Значит, мы отправляемся к нему? — спросил я.

Эта мысль показалась Рыжему такой забавной, что он решил лягнуть меня еще раз, в живот. Когда мне удалось приподнять лицо от ковра, что произошло через несколько столетий, я увидел полтора улыбающихся рыжих типа с пистолетами.

— Теперь, если у вас больше нет вопросов, пошли.

Мы поехали на машине Майи. Уж не знаю, что смотрел по телевизору Гэри Хейлс, но это явно занимало его больше, чем скучное похищение под дулом пистолета. Он даже в окно не выглянул.

Я играл роль шофера, Рыжий уселся сзади и небрежно направил в голову Майи пистолет. Мы свернули с Эйзенхауэр на тот участок автострады Остина, где еще остались торговые центры, ломбарды, винные магазины с тяжелыми решетками на окнах и салоны красоты с потускневшими рекламными плакатами моделей с высокими прическами.

Каждые несколько секунд я бросал взгляды на Рыжего в зеркало заднего вида, дожидаясь момента, когда его веки опустятся. Однажды, когда его подбородок на дюйм приблизился к груди, я едва не начал действовать. Но прежде чем я успел убрать руку с руля, дуло «кольта» оказалось в моем ухе.

— Не надо, — сказал Рыжий, и его голос уже не показался мне сонным.

Я улыбнулся зеркалу и сосредоточился на дороге.

Было около двух ночи. Пьяницы выходили из закрывающихся баров и забирались в свои машины, чтобы поспать в них до шести утра, когда заведения откроются снова. Невидимые байкеры толпились на парковках, лишь изредка поблескивали хромированные детали «Харлеев» и оранжевые кончики «косяков».

— На следующем перекрестке свернешь налево, — сказал Рыжий.

Мы миновали несколько парковок с передвижными домами и въехали на одну из них с фанерным знаком «Счастливые Небеса» на ограде из стальной сетки. На засыпанном гравием участке валялись куски рифленого железа и обломки садовой мебели — что наводило совсем на другие мысли. На парковке стояло пять машин, которые уже давно превратились в источник запасных частей. Двор освещал одинокий желтый аварийный фонарь от автомобиля, подвешенный на ветке мертвого вяза.

Я протянул ключи от «Бьюика» Рыжему, после чего он и Майя вышли из машины. Потом мы вместе направились к третьему трейлеру, помятой бело-зеленой металлической канистре, похожей на слишком большую шляпную коробку Рыжий открыл сетчатую дверь и жестом предложил нам войти.

На этот раз я понял, что тут что-то не так, как только воздух, вырвавшийся изнутри, коснулся моего лица, холодный, как в морозильнике для мяса, и такой же мерзкий. Вонь замороженных отбросов перебивала запах бурбона и сигарет. Внутри царил кромешный мрак, если не считать желтого квадрата света, проникавшего в распахнутую дверь. Где-то справа постанывал оконный кондиционер, поддерживавший внутри температуру ниже пятнадцати градусов. Я с трудом сдерживал рвотные позывы, но вошел в дверь и заговорил, словно внутри действительно кто-то находился.

— Кого я вижу! Как дела? — сказал я в темноту.

Майя шагнула вслед за мной и сразу сместилась влево. Я сдвинулся вправо и едва не споткнулся обо что-то мягкое и влажное. Сползая вниз вдоль дешевой деревянной панели на стене, я почувствовал, как занозы вонзаются в мою руку, но заставил себя замереть и не шевелиться.

Рыжий задержался всего на пару шагов, но теперь на него падал свет, а на нас — нет. Ему потребовалось две или три секунды, чтобы понять, что случилось нечто непредвиденное, и он решил, пустив в ход «кольт», проделать дырки в темноте. В этот момент Майя обеими ногами ударила по его коленной чашечке под углом в девяносто градусов. Хрящи треснули, как сельдерей. Падая вперед, Рыжий прострелил в потолке отверстие размером в два фута. Прежде чем он успел прицелиться получше и выстрелить еще раз, я взял его предплечье на прием «играть на биве».[124] Он получил свое название благодаря тому, что позволял так повернуть две кости предплечья, что при дальнейшем давлении они ломались со звуком, напоминающим пение струны китайской лютни. Во всяком случае, так говорил Сифу-Чен. Мне он больше напоминал гром ударных инструментов.

Рыжий закричал и выронил пистолет. Однако он продолжал сопротивляться, пока я дважды не ударил его ребром ладони чуть ниже челюсти. После чего он расслабился и упал на ковер с жестким ворсом.

Между тем Майя, сжимая в руке его «кольт», присела на корточки в углу и ногой захлопнула дверь трейлера. Несколько минут мы беззвучно сидели, прислушиваясь к стонам кондиционера, потом я нащупал на стене выключатель.

Как только включился свет, я сразу обратил внимание на цвет моей руки и на то, что служило мне сиденьем. Я думал, что это водяной матрас, но водяные матрасы не носят голубой шелк, и у них нет светлых волос. Я встал, перевернул тело и скорчил такую же гримасу, как у трупа.

Терри Гарза пришел на встречу на четыре часа раньше. Кровь так долго вытекала из его шеи, что успела застыть, превратившись в жуткую розу на груди. Вертел для антикучо,[125] который помог расцвести розе, все еще торчал из его горла.

Я попытался напомнить своему желудку, что его место между ребрами, а не во рту. Однако он слушал меня не слишком внимательно.

«Посмотри в сторону», — сказал я себе.

Я поглядел на диван с цветочным рисунком, с которого Гарза скатился на пол, полосатый матрас в дальнем углу и три пустые банки из-под пива, подрагивающих на кондиционере. Больше в трейлере ничего интересного не нашлось.

Майя пришла в себя гораздо раньше меня. Она молча забрала у Рыжего ключи от машины и свою сумочку, после чего выключила свет. При помощи своего фонарика она принялась быстро осматривать тело Гарзы, проверила карманы, руки и ноги. На лице Гарзы застыла гримаса удивления, его глаза разглядывали дыру, проделанную «кольтом» Рыжего. В этот момент мне показалось, что у Гарзы гораздо больше вопросов, чем у меня.

— Только не нужно задерживать дыхание, — сказал я ему.

Гарза меня не послушался.

Если кто-то в «Счастливых Небесах» слышал выстрел, то виду он не подал. Тем не менее мои внутренние часы показывали, что нам давно пора уходить. Пока Майя осматривала мертвеца, я, включив фонарик Рыжего, обошел кухню.

Под серебряным подносом в левом ящике кухонного шкафчика я обнаружил документы на трейлер — Терри Гарза получил его в аренду от «Шефф констракшн» на шесть месяцев.

Когда я вернулся к Майе, она разглядывала фотографию, найденную на теле мертвеца, и нахмурилась, когда я прервал ее размышления, показав документы на трейлер.

— Chez[126] Гарзы.

Майя посмотрела на меня, кивнула, словно я сказал нечто, не имеющее ни малейшего значения, и снова перевела взгляд на снимок.

— Эй, привет, — сказал я.

— Извини, — наконец, сказала она. — Может быть, тебе стоит поподробнее рассказать мне про убийство твоего отца.

Она протянула мне фотографию, почти такую же, как та, что я нашел в портфолио Карнау, только здесь блондин повернул лицо к камере. Я его не узнал. Две вырезанные фигуры находились ближе к нему. На обороте черными чернилами стояла дата «21 июня».

— Счет за прошлый месяц от мистера Карнау, — сказал я.

Майя принялась жаловаться по-китайски на мое невежество.

— …растительность на лице вновь ввела тебя в заблуждение. Обрати внимание на структуру щек и глаза.

Я пристально посмотрел на блондина — худощавое лицо с глубоко посаженными глазами, кривой нос, чисто выбрит, короткие прилизанные волосы. Я представил его себе с более длинными вьющимися волосами и темной бородой.

И, наконец, понял, в чем состоял шантаж. Должен сказать, что это меня не слишком обрадовало.

— Рэндалл Холкомб, — сказал я.

— С убийцами, — согласилась Майя.

Глава 38

Проспав остаток ночи, на рассвете я лежал на своем футоне и учил наизусть картины на потолке. Дыхание Майи конденсировалось на моей коже, и мне стало холодно. Наконец я осторожно высвободился из-под ее руки и встал.

Роберт Джонсон страшно удивился, потому что на этот раз мне удалось встать первым. Он тут же принялся играть в американский футбол с моими ногами, сопровождая меня на кухню. Я бы его отругал, но знал, что он начнет мне отвечать и разбудит Майю. Пару раз я споткнулся, поправил кофейный столик, взял свою одежду и положил книги в мягких обложках обратно на кухонную стойку. Затем с трудом натянул нижнее белье и некоторое время простоял перед зеркалом в ванной комнате, вытаскивая занозы из руки, потом намазал мебронином[127] разбитую щеку.

— Какой ты красавец, — сказал я себе.

Роберт Джонсон посмотрел на меня с крышки унитаза и зевнул.

Я надел шорты и фуфайку и два долгих часа занимался тайцзи на заднем крыльце, начав с низкой стойки, чтобы заставить мышцы работать. Через некоторое время бедра и икры расслабились, и я так вспотел, что даже комары потеряли ко мне интерес.

Я чувствовал себя намного лучше, когда для всех наступило утро воскресенья и люди начали просыпаться. Две пары глаз появились в окне верхнего этажа на противоположной стороне улицы и принялись наблюдать за мной из-за шторы. Женщина, живущая в соседнем доме, снова вышла во дворик, чтобы прочитать газету. На сей раз я не вызвал у нее ни малейшего интереса. Она лишь поудобнее перехватила чашку с кофе и поправила махровый халат. Потом коварно улыбнулась и вывела из задней двери маленькое стадо чихуахуа. Пока я заканчивал вторую половину упражнений, они всячески пугали меня из своего дворика. Собачки отчаянно лаяли и подскакивали в воздух, словно не знающий устали отряд мексиканских прыгающих бобов. А их мамаша читала им вслух колонку Родди Стинсона,[128] повторяя самые забавные места.

Я попытался испытывать к ним благодарность за вызов моей сосредоточенности.

«Думай о пустоте, Наварр. Голубая вода течет сквозь твое тело. Культивируй цзи».

Но в то утро мне удалось получить в награду только головную боль, да еще неотступное желание помочиться, словно скаковая лошадь. Я произнес беззвучные извинения Сифу-Чену и вернулся в дом.

Майя варила кофе из остатков «Питса». Ее волосы сбились на одну сторону, словно она прошлась по ветреному пляжу. Она надела мою последнюю чистую футболку. Майя подняла голову и улыбнулась и на секунду сожгла образы мертвых тел в моем сознании. Но через мгновение они вернулись.

— Ты выглядишь отвратительно, Наварр. И прошлой ночью чуть не прикончил бедную девушку.

— Я всегда великолепен в постели после того, как меня хорошенько отделают.

— Я буду иметь это в виду. — Она притянула меня к себе за резинку шортов и поцеловала в щеку.

Я поморщился.

— Кстати, о прошлой ночи, — сказал я.

Она немного печально улыбнулась.

— Давай пока не будем об этом, техасец, ладно?

Я сел возле кухонного стола, на котором стояла чашка кофе, отпихнул нахальную задницу Роберта Джонсона от своего лица и посмотрел на «кольт», который Майя забрала у Рыжего, пачки с купюрами по пятьдесят долларов, реквизированные у Бо Карнау, и смятую фотографию Рэндалла Холкомба, валявшуюся на трупе Терри Гарзы.

Мне совсем не нравились связи, которые нам удалось установить. Десять лет назад моему отцу каким-то образом удалось обнаружить информацию об афере с «Центром Трэвиса». Но прежде чем он успел ее обнародовать, люди, стоявшие за аферой, использовали Рэндалла Холкомба, чтобы заставить шерифа замолчать. Но до того, как ФБР выследило Холкомба, наниматели его прикончили.

Мы с Майей переглянулись.

— Первое правило заказного убийства — избавиться от убийцы, — сказал я Майе.

Она нахмурилась.

— Бо Карнау оказался со своей камерой в поле, за городом, посреди ночи. Какое удивительное совпадение!

Я согласился, выглядело довольно странно. Как и тот факт, что деньги за убийство, которое произошло десять лет назад, начали выплачивать только в прошлом году. Я потер глаза.

— Нам нужно узнать, замешан ли в этом Ги Уайт и действительно ли мафия организовала убийство моего отца, или кому-то очень выгодно создать такую иллюзию. И еще необходимо выяснить, что полиции известно по убийствам Гарзы и Мораги.

— И Лилиан, — тихо добавила Майя.

Я посмотрел на индийскую сирень. Майя подошла ко мне и осторожно положила руки на плечи.

— Но прежде всего тебе нужно поесть, — сказала она. — А потом мы попытаемся связаться с полицией.

Я снова потер глаза, пытаясь сообразить, как приготовить завтрак из одной бутылки пива и пищевой соды. Мысль о пустом холодильнике напомнила мне о визитке Ларри Драпиевски, лежащей на аптечке.

Я посмотрел на часы — девять утра. Вполне приличное время. Если я сумею говорить убедительно, он приедет через полчаса, но только в том случае, если я буду готов обсуждать полицейские проблемы самым серьезным образом, как это всегда делает Ларри. Из чего следовал единственный вывод.

Я вытащил несколько банкнот по пятьдесят долларов из денег Бо Карнау.

— Сначала нужно сходить в продуктовый магазин, — сказал я Майе.

Глава 39

Уж не знаю, Пэппи Дельгадо так невероятно обрадовался, увидев меня, или просто пришел в восторг от Майи. Я решил лелеять иллюзию, что старый хозяин лавки заинтересован в моем благополучии. Впрочем, намного ближе к истине было предположение, что его заинтриговали белые кюлоты[129] и загорелые ноги Майи. Так или иначе, но народу в его маленьком розовом ярко освещенном магазинчике почти не наблюдалось, и Пэппи решил лично провести нас вдоль полок.

Попутно он помогал мне исправлять калифорнийский испанский, чтобы моя речь звучала, как у техасца, а не как у кубинца. «Sandia» вместо «patia» для свежего арбуза. Забыть «guinea» и говорить «banana». Он получал бесконечное удовольствие, поправляя гринго. Наконец, пока Майя выбирала авокадо, Пэппи наставил в ее сторону свой грандиозный нос и ухмыльнулся.

— Y la chica,[130] — прошептал он.

Я сказал ему, что он грязный старикашка. Пэппи ухмыльнулся и сообщил мне, что ежедневно принимает ванну, и очень даже часто не один.

Я позвонил Драпиевски из автомата на углу Нью-Браунфелс и Элеонор, сказал, что нам нужно поговорить, и у меня имеется pan dulce[131] на завтрак. Он поворчал и согласился приехать.

— Ты не хочешь ввести меня в курс дела до того, как я приеду, Наварр? В чем проблема?

— Ты слышал про убийство в «Шефф констракшн»? Насколько я помню, там были ваши люди.

Он молчал.

— Ладно, как насчет трупа Терри Гарзы на автостраде Остин? Мы сделали анонимный звонок.

Он опять ничего не ответил.

— Я могу считать это положительным ответом? — спросил я.

— Адские кущи, — сказал Драпиевски и повесил трубку.

Когда мы вернулись на Куин-Энн, я подогрел пирог, который жена Пэппи испекла рано утром в задней части магазина, добавив немного масла и корицы. К тому моменту, когда я вынул его из духовки, Драпиевски уже стоял у двери. Настроение у него было паршивым.

Он молча взял кусок пирога и уселся на футон, который сразу съежился на пару футов. Роберт Джонсон молнией выскочил из-под него и на животе заполз под шкаф.

— Ладно, — сказал Драпиевски. — Что еще за дерьмо про убийства?

В этот момент из ванной комнаты вышла Майя. Ларри покраснел еще сильнее и стащил с головы шляпу.

— Извини, я не знал, что ты не один, — сказал он и начал вставать.

Майя улыбнулась и жестом показала, чтобы он сидел.

— Все в порядке, лейтенант, я очарована — не знала, что еще остались люди, которые извиняются за слово «дерьмо».

— Я… — начал Ларри.

Майя рассмеялась и представилась. Одно рукопожатие, и Ларри влюбился. Он улыбался маслом и корицей. Потом Ларри попытался освободить для Майи место на футоне, и чуть не прикончил себя полицейской дубинкой. В результате он совершенно забыл, что обижен на меня, и я решил ему напомнить.

— Убийство, Ларри? Ты что-то начал говорить?

Он попытался бросить на меня суровый взгляд, наверное, старался ради Майи.

— Я проверил телекс про Гарзу несколько минут назад. До сих пор нет никаких сообщений.

Майя попыталась отодвинуться подальше на двух дюймах футона, которые не занимал Драпиевски.

— Это странно?

— Странно, что я впервые услышал об убийстве от вашего друга. — Он с таким укором посмотрел на меня, словно был верным псом, которого я без всяких на то причин только что лягнул. — Кроме того, я сегодня утром проверил Карнау. Один из моих людей заехал в его квартиру, потом в галерею. Там пусто — похоже, Карнау убрался из города.

Мы с Майей переглянулись. Ларри ждал.

— Так что ты хочешь мне сообщить? — спросил он.

И я ему все рассказал. К тому времени, когда я добрался до описания вечеринки в трейлере Гарзы, Драпиевски заметно помрачнел. Когда я закончил, он сложил ладони вместе, словно для молитвы, и наставил их на меня.

— Ты ушел с места преступления и унес улики.

— Ну, это одна из возможных трактовок, — не стал спорить я.

— И единственное доказательство аферы в строительстве ты заполучил в результате незаконного вторжения в офис Шеффа, что делает его бесполезным в суде.

Я кивнул.

Огромные рыжие брови Ларри сошлись на переносице, он вздохнул.

— Сынок, складывается впечатление, что ты уничтожил лучший шанс взять Ги Уайта за яйца с тех пор, как он прикончил твоего отца. За прошедшие десять лет я бы все отдал за такие улики, а ты просто… — Он замолчал и попытался взять себя в руки. Мне показалось, что он изо всех сил старается успокоиться. — Ладно, будем считать, что обсуждаем лишь один из возможных вариантов. Хорошо, я вовсе не обязан расследовать то, чего могло и не быть. Но вот тебе мой гипотетический совет: отправляйся в полицейский департамент Сан-Антонио и начинай с ними сотрудничать.

— И все?

Он взорвался.

— Проклятье, можешь не сомневаться, рано или поздно делом займется ФБР. Как только это произойдет, им будет достаточно сообразить, что ты натворил на месте преступления, чтобы вздернуть твою задницу на рею. И тогда я ничего не смогу для тебя сделать.

Пока мы смотрели друг на друга, мимо дома проехал грузовичок с мороженым. С прошлой недели его версия «Ла Бамбы» понизилась на несколько октав и превратилась в похоронный марш.

— А как продвигается расследование исчезновения Лилиан, за которое отвечает Ривас?

Драпиевски принялся стряхивать розовый сахар с ладоней.

— Ты ведь понимаешь, я не могу задавать подобные вопросы без особой причины.

Мы зашли в тупик, и Майя решила помочь. Она положила руку на колено Ларри и улыбнулась — печально и серьезно.

— Но вы ведь сможете найти причину, объясняющую ваш интерес, лейтенант?

Ларри смущенно поерзал, что-то пробормотал себе под нос, посмотрел на руку Майи, и выражение его лица изменилось.

— О, дерьмо, — проворчал он. — Вечером в пятницу я со своим приятелем из уголовного розыска подрабатываю в охране. Возможно, нам удастся поговорить.

Улыбка Майи, обращенная к Ларри, того стоила. Я изо всех сил изучал линолеум на кухне.

— А если в пятницу будет слишком поздно? — спросил я.

Ларри встал. Его рука на моем плече была подобна теплому свинцу.

— Вези свою задницу в центр, Трес. До пятницы. И держись подальше от Ги Уайта.

Мы немного помолчали.

— Проклятье, сынок, больше я ничего не могу сделать, — сказал Ларри.

— А у вас есть связи в департаменте шерифа Бланко? — спросил я. — Рэндалла Холкомба убили именно там. Я хочу знать подробности.

Ларри нахмурился.

— Мы могли бы и сами туда съездить… — сказал я, бросив взгляд в сторону Майи.

— Ладно, я освобождаюсь в полдень, — проворчал Ларри. — И заеду за вами, если ты сделаешь мне два одолжения.

Я улыбнулся ему своей лучшей улыбкой.

— Для вас все, что пожелаете.

— Оставайся на месте, — сказал он.

— И?

— Перестань напоминать мне своего проклятого отца.

Глава 40

Я надеялся, что Драпиевски устроит, если я выполню одно условие из трех. Мы не остались на месте и не стали держаться подальше от Ги Уайта.

Моя первая ошибка состояла в том, что я попытался проехать через парк Брэкенридж воскресным утром. Стоило нам свернуть на Малберри, как мы сразу застряли за множеством семейных автомобилей, «Шевроле» с низкой посадкой и полосатыми пикапами, в кабинах которых сидели любители позагорать. Из-за того, что никто никуда не ехал, водители с разных полос болтали на испанском, обменивались пивом и сигаретами и бесстыдно флиртовали с пассажирами — рыжими девушками в черных обтягивающих майках и еще более тесных обрезанных джинсах. Запах мяса, жарящегося на решетках, и дым от гамбургеров висел между деревьями, точно густой туман. Места для пикников на побережье занимали с ночи, поэтому у меня создалось впечатление, что люди в машинах очень медленно ездят по кругу, поедая по дороге воскресный ленч. Майя получила немало нескромных предложений, а уж восторженного свиста прозвучало столько, как будто мы попали в вольер с дикими животными. Мне никто даже не пытался свистеть.

Делать было нечего, и я показывал на миниатюрные железнодорожные рельсы, конюшни, в которых можно взять пони напрокат, и место, где было совершено Великое ограбление поезда в Брэкенридже.

Майя удивленно посмотрела на меня.

— Что?

— Шанс моего отца попасть в зал славы, — сказал я. — Группа курсантов из Лэкленда[132] получила увольнительную на Рождество. Они выпили пива, решили украсть несколько пони и сыграть в Джесси Джеймса.[133] Завязав лица платками, они положили мертвое дерево поперек рельсов, спрятались в лесу и стали ждать прогулочный паровозик. Потом ограбили его, размахивая пистолетами, и сбежали.

— Очаровательно, — сказала Майя.

Я поднял руку.

— Но я еще не все рассказал. Мой отец был тогда помощником шерифа. Теперь, если хорошенько подумать, я припоминаю, что в тот день он остался дома и еще не успел хорошенько выпить. Кажется, он повел меня в зоопарк. Когда он увидел, что началось ограбление, отец сказал мне, чтобы я оставался на месте. Местная телестудия сделала о нем большой репортаж, показав все его триста фунтов, а он размахивал дробовиком, словно судья Рой Бин,[134] когда преследовал отряд пьяных придурков на пони. Потом он напился и дал сенсационное интервью, в котором заявил, что намерен возродить законы Дикого Запада. В следующем году его избрали шерифом.

— Благодаря средствам массовой информации?

— В основном, — сказал я.

Майя кивнула. Мне показалось, что она смотрит на меня, пытаясь увидеть генетической код моего отца и решить, является преследование грабителей на пони доминантным или рецессивным фактором. Уж не знаю, к какому выводу она пришла — Майя оставила его при себе.

Наконец, мы добрались до Олмос-Парк и свернули на Крессент. Когда мы подъехали к Белому Дому, оказалось, что мистер Уайт занялся обновлением. Он решил украсить свой двор президентским фонтаном, и трое вспотевших рабочих в комбинезонах копали траншеи и укладывали медные трубы, стараясь побыстрее закончить сантехнические работы. Уайт также установил перед входной дверью трехсотфунтового полузащитника[135] латиноамериканца.

Новый швейцар смущенно посмотрел на нас, когда мы шагали через лужайку.

— Привет, — сказал я ему.

Его голова сразу переходила в шею, как абажур на настольной лампе. Невероятно приплюснутые черты лица казались смятыми. Лишь очки и волосы слегка выделялись — огромные, черные и блестящие. Он выглядел как человек, который попытался прослушать лекцию по высшей математике и до сих пор не оправился от тяжкого испытания: брови сошлись вместе, рот слегка приоткрыт.

— БиБи, — сказал он.

Возможно, его так и звали. Или именно в этом месте он остановился при изучении алфавита. Так или иначе, но складывалось впечатление, что ему больше нечего добавить. Он скрестил на груди руки и стал ждать, когда мы уйдем или попытаемся на него взобраться.

Я посмотрел на Майю, она пожала плечами.

— Hablos major Espanol?[136]

БиБи смотрел на меня так, словно я самое поразительное насекомое на свете. Если бы я представлял еще больший интерес, боюсь, у него бы началось слюноотделение. Между тем сантехники у нас за спиной решили сделать перерыв. Краем глаза я видел, что они вытирают полотенцами пот с лица и наблюдают за нами. Я услышал, как один из них поставил пять долларов.

— Ладно, мы бы хотели поговорить с мистером Уайтом, — сказал я. — Ты бы не мог ему это передать?

Казалось, БиБи глядит на мой рот и пытается выучить новые слова.

— В крайнем случае просто топни ногой, — предложил я. — Один раз будет означать «да».

— Может, будет лучше, если мы сами спросим в доме? — спросила Майя, невинно улыбаясь.

Она попыталась пройти мимо БиБи, но его рука преградила ей путь на уровне талии. В этот момент за стеклянной дверью возникла тень, мой старый друг Эмери распахнул ее и остался стоять на пороге. Похоже, он не особенно обрадовался новой встрече со мной.

Сегодня он нарядился в костюм из ткани в полоску, который был ему велик размера на три. Ворот рубашки оказался таким большим, что он собрался в складки, когда Эмери затягивал свой оранжевый галстук.

Я протянул ему руку.

— Que paso,[137] приятель?

Эмери издал звук, в равной степени похожий на смех и приступ астматического кашля.

— Ну, ты и безмозглый сукин сын.

Слово «безмозглый» он произнес растягивая слоги, чтобы подчеркнуть его значимость.

— Нам нужно всего несколько минут времени мистера Уайта, — сказал я. — Ты помнишь прошлый раз?

Эмери перенес вес с одной ноги на другую.

— Это надежный парень, — сказал он, глядя в поисках поддержки на БиБи. — Разве не так?

Однако БиБи не пришел к нему на помощь. Несмотря на то что Майя отступила на пару шагов, рука БиБи все еще блокировала дверь. Вероятно, он забыл, зачем его здесь поставили.

— Мистер Уайт не расположен к приему посетителей по утрам в воскресенье, — сказал Эмери. — Мистер Уайт очень ясно дал понять, что это касается также и вас, мистер Наварр. Я очень сожалею.

БиБи слегка выдвинулся вперед, чтобы я насладился зрелищем его мощной груди, пока Эмери еще раз поправлял свой оранжевый галстук.

— Может быть, его заинтересует то, что мы хотим ему рассказать.

Эмери криво улыбнулся.

— Я очень сомневаюсь, мистер Наварр.

Я посмотрел на Майю. Она мило улыбнулась.

— Джентльмены, неужели вы просто не можете спросить мистера Уайта? — спросила она. — Честное слово, мне кажется, так будет лучше всего.

— Она думает, что так будет лучше, — сказал Эмери БиБи, тот кивнул, словно хотел показать, что все поймет, если ему повторить еще несколько раз. Эмери старательно улыбнулся, и его щеки превратились в каньоны. — Полагаю, вам, милая, лучше всего вернуться в Японию, а сынку мистера шерифа пора обратно во Фриско. Так ему будет намного лучше.

Люди склонны показывать высокие удары ногами, когда речь заходит о боевых искусствах, но они забывают сообщить, что чем выше вы задираете ноги, тем громче заявляете всему миру: «Вот мои яйца. Пожалуйста, врежьте по ним посильнее». Конечно, высокий прыжок иногда помогает достать отступающего противника, но если быть честным, самый безопасный и эффективный удар ногой, от которого труднее всего защититься, это низкий выпад по голени. На БиБи он произвел сильное впечатление. Он опрокинулся на спину все с тем же удивленным выражением на лице. Разумеется, он не стал лучше понимать происходящее, когда треснулся головой о мраморный пол. Эмери повезло гораздо меньше. Майя схватила его за оранжевый галстук и стукнула головой о стеклянную дверь, после чего швырнула поверх БиБи.

— Япония, — проворчала она.

Я с удовлетворением отметил, что Эмери стал носить свой револьвер 38-го калибра на поясе. Я считал, что Майе следовало лягнуть Эмери по ребрам, чтобы он больше не путался у нас под ногами. Однако стоило нам войти в коридор, как по широкой лестнице, которая шла вдоль стены гостиной, спустились еще два полузащитника. Оба вместо формы надели итальянские костюмы. А в качестве оружие выбрали «глоки» 9 мм.

Сначала они слишком быстро мчались вниз и потому не могли рассчитывать на эффективное поражение цели, а когда спрыгнули с последней ступеньки, им пришлось обходить прозрачную стойку из стекла и розового дерева, полную хрустальных статуэток.

— Доброе утро, — сказал я. — Мистер Уайт дома?

И шагнул вперед. Вежливо и культурно, так мне показалось.

Майя же, обычно такая спокойная и разумная, принялась палить из револьвера Эмери по стойке со статуэтками. Просто поразительно, какие замечательные гранаты получаются из полуоболочных пуль и уотерфордского хрусталя. Осколки северных оленей, пингвинов и изящных лебедей превратили все в радиусе пятнадцати футов в зимнюю сказку, включая лица двух охранников. Они все еще кричали от боли, когда Майя подошла к ним и подобрала выпавшие из их рук «глоки». После того как я проверил свое тело на предмет сохранности и убедился, что в нем не появилось лишних отверстий, спросил у Майи:

— Когда ты успела рассчитать шансы на то, что эти штуки не проделают в моей груди пару вентиляционных отверстий?

Майя поцеловала меня в здоровую щеку.

— Я ничего не рассчитывала, — ответила она.

— Понятно, я просто хотел уточнить.

Мы решили открыть двойные дубовые двери, расположенные слева. Я не успел понять, что делаю, когда мои руки поднялись вверх, как будто я решил что-то схватить, а сам я сложился пополам. Парень с дубинкой перелетел через мое колено и врезался лицом в дверную ручку.

— Сюда, — предложил я Майе.

У двустворчатых дверей, ведущих на задний дворик, нас уже поджидал Ги Уайт, который неспешно наставил на нас «парабеллум». Очевидно, он просто подошел к входу на патио и сейчас стоял, прислонившись к дверному косяку, в брюках цвета хаки, не заправленной, свободной голубой рубашке и домашних тапочках. Его светлые волосы были тщательно причесаны и напомажены, выражение лица оставалось совершенно безмятежным.

— А ты невероятно настойчивый, — сообщил мне Уайт.

К счастью, здесь не оказалось хрустальных статуэток, и Майя небрежно бросила все три пистолета на письменный стол.

Ги Уайт улыбнулся:

— Спасибо, дорогая.

Потом он опустил свой «глок» и махнул другой рукой, украшенной кольцами с бриллиантами, в сторону дворика площадью в семь акров.

— У меня есть чудесные круассаны прямо из Франции, — сказал он. — Я читал Родди Стинсона в беседке. Быть может, вы ко мне присоединитесь?

Глава 41

— Бо Карнау весьма колоритный персонаж, — заметил Уайт.

Он беззвучно рассмеялся, уселся в белое ивовое кресло и продолжил вскрытие круассана. Пальцами с идеально ухоженными ногтями он отрывал слой за слоем и получал аккуратные квадратики. Мне кажется, если бы круассан был живым, на лице Уайта блуждала бы такая же небрежная улыбка.

— Значит, вы с ним знакомы, — сказал я.

Я пил «Мимозу»[138] из хрустального бокала. Ее сделали из «Вдовы Клико», а не «Дом Периньона», но апельсиновый сок, наверное, выжали какие-то нелегальные эмигранты, которых сегодня утром доставили из Долины, поэтому я решил не выступать.

— Ну, не слишком близко, я ведь патронирую местные художественные галереи. А почему ты спрашиваешь?

— Обычное любопытство. И из-за того очевидного факта, что Карнау, единственный, кроме меня и вас, кого интересует диск и кто еще жив.

Никакой реакции. Уайт окинул взглядом свой сад и качнул бокалом с шампанским в сторону севера.

— Как вы думаете, мисс Ли, стоит мне посадить помидоры за тем углом, рядом с кальмиями?[139] — спросил он.

Майя пыталась казаться жесткой и неприступной, но у нее ничего не получалось. Она улыбнулась, даже не посмотрев в сторону предполагаемого места для участка с помидорами, и согласилась — мол, да, это отличная мысль. Клянусь богом, Уайт ей подмигнул. Когда он решил, что может снова отвечать на мои вопросы, он отодвинул от себя останки круассана и «Экспресс-ньюз», наклонился вперед и продемонстрировал мне свой честный взгляд.

— Уверяю вас, мистер Наварр, Бо Карнау не имеет ко мне никакого отношения. Я встречал его всего несколько раз, и мне он показался… утомительным.

Уайт позволил себе продемонстрировать легкое раздражение, кроткое неодобрение колоритного человека по имени Карнау.

— Дэн Шефф? — вмешалась Майя.

Ги задумался, но решил улыбнуться. Мне показалось, что он сейчас потреплет Майю по голове.

— Что вас интересует, моя дорогая?

— Почитайте вашу газету, — предложил я. — Мне кажется, история с убийством Мораги покинула первые полосы, но все еще привлекает внимание.

Однако мне никак не удавалось отвлечь Уайта от размышлений о воображаемых помидорах. Он продолжал говорить равнодушно и немного рассеянно.

— Я уже тебе говорил, мой мальчик, ты ошибаешься в своих предположениях.

— Значит, вы не имеете отношения к «Шефф констракшн», — продолжал я. — И вам неизвестно, как шли их дела в середине восьмидесятых. — Я допил свою «Мимозу». — Мне казалось, в те времена вас интересовал менее заметный бизнес. Судебный процесс, связанный с доставкой наркотиков, расследование убийства моего отца. Все это было весьма… утомительно.

В награду я получил лишь тяжелый вздох — что ж, приходилось довольствоваться тем, что имеешь.

— Я мало что могу сказать о «Шефф констракшн», мой мальчик. Например, мистер Шефф, речь о мистере Шеффе-младшем, едва ли имеет отношение к реальному управлению бизнесом. Возможно… — Тут он поднял палец, словно обнаружил подходящее место для розовых азалий. — Возможно, вам следует поговорить с Терри Гарзой, коммерческим директором. Может быть, он расскажет больше.

— Мы договорились о встрече, — сказал я. — Однако она была аннулирована прошлой ночью, когда мы обнаружили, что у него из шеи торчит вертел для антикучо.

Наконец, получилось. Уайт оторвал взгляд от своего будущего огорода и посмотрел на меня. Пожалуй, он удивился совершенно искренне. Однако удивление оказалось недолгим.

— Какая неприятность.

— В особенности будет неприятно, когда полиция начнет вас допрашивать.

Я положил фотографию, найденную в трейлере Терри Гарзы, поверх газеты Ги Уайта так, чтобы он смог ее рассмотреть.

— Вот что я думаю — на снимке изображены либо вы, либо человек, которого вы знаете, — сказал я. — Десять лет назад компания «Шефф констракшн» заключила весьма прибыльную и сомнительную сделку с городской администрацией, более того, на этом их отношения не закончились. Я бы сильно удивился, если бы такие крупные аферы не привлекли вашего внимания. Вы либо сами в них участвовали, либо знаете, кто этим занимается.

Уайт посмотрел на Майю, улыбнулся ей, как один родитель другому, когда их ребенок сделал нечто смешное и глупое.

— Мистер Наварр, мне не нравится, когда из меня делают козла отпущения. Я уже вам говорил, что мне пришлось много пережить, когда десять лет назад умер ваш отец. И мои страдания были совершенно незаслуженными.

— Вы хотите сказать, что снова становитесь козлом отпущения?

Он потянулся, как кошка.

— Это самое удобное решение, мистер Наварр.

— Тогда помогите мне найти Карнау. У него есть ответы на многие вопросы.

Уайт бросил на меня непонятный взгляд и улыбнулся, но я видел, что сейчас он принимает решение.

Он поднялся с кресла и еще раз оглядел лужайку. Потом вытащил из кармана картотечную карточку и ручку, что-то написал на карточке, сложил ее и уронил на столик.

— До свидания, мистер Наварр. — Он снова потянулся, приподнявшись на цыпочках. — Было исключительно приятно с вами познакомиться, мисс Ли.

Когда Ги Уайт отошел довольно далеко и принялся рассматривать недавно посаженную вербену, Майя взяла карточку и прочитала:

— «Попробуйте найти мистера Карнау на Пласио-дель-Рио сегодня вечером».

— «Хилтон», на набережной, в самом центре.

Майя поставила бокал с шампанским на столик и снова посмотрела на карточку.

— Почему мне кажется, что нам только что предложили жертву?

— Или кто-то решил избавиться от балласта.

Я посмотрел на Ги Уайта, который осторожно, но легко перемещался между рядами клематисов, словно шагал по минному полю, которое проходил множество раз.

Глава 42

После визита в Белый Дом свежий воздух показался мне особенно приятным.

К часу дня мы уже мчались вдоль берега реки Бланко в джипе Ларри Драпиевски. Ларри на бешеной скорости поглощал «Шайнер Бок» вместе с говяжьим фахитас,[140] которые мы купили ему, чтобы задобрить.

— Три пива… а как же положительный пример для юношества, лейтенант?

Ларри рассмеялся.

— Если вы станете такой же большой, мисс Ли, то узнаете, как сказываются три бутылки пива на содержании алкоголя в крови.

На этих дорогах красный джип Драпиевски чувствовал себя как дома. Сам Ларри тоже. Теперь, когда он был не на службе, Ларри надел подрезанные «Ливайсы», черные кожаные сапоги, на которые, должно быть, потребовался целый аллигатор, и красную рубашку, слегка смягчавшую цвет его волос и веснушек. Хауди Дуди[141] на стероидах.

— Так что же вы надеетесь найти? — спросил Драпиевски. — Прошло много лет с тех пор, как тело Холкомба вытащили из оленьей засидки, сынок. Ты рассчитываешь, что там до сих пор лежит нечто с оранжевым флажком?

— Было бы неплохо, — ответил я.

Ларри рассмеялся. Фахитас исчез у него во рту, а следом и большая часть пива. Майя наблюдала за ним с благоговением.

Приятель Драпиевски из офиса шерифа Бланко носил несчастливое имя «помощник шерифа Грабб».[142] Мы встретили Грабба возле «Дэйри куин»,[143] где он часто бывал. Его светлые волосы были немного сальными, верхняя часть тела бывшего футболиста сильно раздалась и нависала над пряжкой ремня, напоминая «Дилли бар».[144]

Ларри нас представил.

— Холкомб, — сказал в качестве приветствия Грабб. — Пустышка.

— И это значит?..

Когда Грабб улыбался, сразу становилось видно, как он любит кофе. Желтые наслоения на кривых резцах походили на следы схода ледников.

— Пришлось выбросить на помойку эту теорию, сынок, — сообщил мне Грабб. — Нам ничего не удалось найти.

Поездка в патрульной машине Грабба заняла десять минут. По дороге он рассказал нам про ранчо работорговцев, закрытое ими на прошлой неделе, — семнадцать мексиканских рабочих держали в амбаре, на ночь приковывали, днем они трудились под угрозой хлыста и двуствольного обреза. Потом он заговорил о домашних скандалах, в которых ему пришлось разбираться на прошедшей неделе, новом мексиканском ресторане и шансах местной футбольной команды следующей осенью. К тому моменту, когда мы приехали на место и прошлись по пяти акрам кустарника и виргинских дубов, мы с Майей ознакомились со всеми сплетнями Бланко. Грабб доложил нам про магазинчики, где можно купить беспошлинное спиртное, на каких полях выращивают марихуану и чьи жены являются самыми подходящими кандидатками для романа на стороне. Оставалось только найти дешевое жилье.

— Ну, вот мы и пришли, — наконец, сказал Грабб, вытирая пот с шеи. — Смотреть особенно не на что.

Олений домик был старым и заброшенным уже в то время, когда там нашли труп Рэндалла Холкомба много лет назад. Теперь же превратился в груду гнилых планок и листов фанеры, которые едва держались на кривых шестах. Сооружение уже пыталось рухнуть, но ему помешал мескитовый куст, поддерживавший его, точно трезвый приятель пьяницу. С одной из стенок свисала дряхлая веревочная лестница. Даже если бы по ней можно было подняться, домик сразу развалился бы под весом взрослого человека.

Грабб и Драпиевски принялись обмениваться кровавыми историями про охоту, пока мы с Майей осматривались. Оранжевых флажков обнаружить не удалось. Пять коров сгрудились в тени домика, прячась от полуденного солнца. Они смотрели на меня с ленивым возмущением, пытаясь понять, что я здесь делаю. Я начал задавать себе тот же вопрос.

Я рассчитывал, что смогу сопоставить окружающий пейзаж с одной из фотографий Карнау, почувствовать место, откуда они сделаны, понять, почему наниматели Холкомба выбрали оленью засидку для встречи, и как здесь оказался Карнау. Но мне в голову не приходило ни одной стоящей мысли.

— Грабб, — позвал я.

Помощник шерифа подошел ко мне, за ним подтянулись Драпиевски с Майей.

Я кивнул на олений домик.

— Вам удалось выяснить, здесь ли его убили?

Грабб снял шляпу и вытер лоб рукавом.

— Мы нашли очень много крови примерно в сотне ярдов отсюда, — сказал он. — Его убили там и притащили сюда.

— Они — то есть их было двое?

Грабб кивнул.

— Возможно, больше. Еще мы обнаружили следы грузовичка. Парни из ФБР сделали гипсовые отпечатки. Я уже не помню подробности.

— Причина смерти?

— Старик получил пулю в упор между глаз. Жуткое дело. Ты знаешь, что такое «шеридан Нок»?

— Однозарядный пистолет 22-го калибра, — рассеянно ответила Майя. — Снят с производства в 1962 году; выпущено всего двадцать тысяч штук.

Грабб и Драпиевски вылупились на нее, разинув рты. В брюках хаки, белом топике и больших темных очках, скрывающих глаза, Майя выглядела как ветеран сафари. Лишь тоненькая струйка пота сбегала от ее уха к подбородку. Казалось, жара на нее совсем не действует. Она изучала олений домик, пока не заметила, что стала центром внимания.

Майя пожала плечами.

— Просто предположение.

Ларри усмехнулся.

— «Шеридан», — сказал я. — Такая пушка была у отца, он добыл ее сразу после Кореи.

Грабб снова принялся вытирать лоб.

— Конечно, тогда «шеридан» пользовался популярностью у ветеранов. На самом деле это не самое подходящее оружие для убийства. На пуле остаются характерные бороздки, и установить оружие, из которого сделан выстрел, довольно просто. К тому же в 1985 году такие пистолеты встречались не так чтобы очень часто.

Я подумал о фотографии, которую видел в доме Шеффов, — Дэн-старший, молодой офицер, только что вернувшийся из Кореи. И еще вспомнил про коробку с патронами 22-го калибра, найденную в шкафу в офисе Дэна-младшего.

— Вы говорите, что стреляли один раз.

Ларри тихонько присвистнул.

— Нужно быть очень уверенным в себе, когда собираешься застрелить человека вроде Холкомба из подобного оружия. На такое не каждый решится.

— Возможно, убийца не собирался никого убивать, — заметила Майя. — Он мог взять пистолет для самозащиты на предстоящей опасной встрече, если другого оружия у него не нашлось. Или для оказания давления, если переговоры пойдут не так, как ему хотелось. Но вряд ли для предумышленного убийства. В любом случае, действовал не профессионал. — Она повернулась ко мне. — И не мафия. Они бы подготовились гораздо лучше.

Грабб наморщил влажный лоб и посмотрел на Майю со смесью удивления и уважения.

— Повторите-ка еще раз, кто вы, милая? Китаянка?

Надо отдать должное Майе — она не стала портить ему лицо.

— Все правильно, мистер Грабб, — сухо ответила она. — Тот самый народ, который изобрел железную дорогу, вы ведь помните?

Я поглядел на коров и попытался думать. У коров никаких полезных идей не нашлось.

— Что-нибудь еще? — спросил я у Грабба.

Старый помощник шерифа с трудом оторвал взгляд от Майи, посмотрел на меня и покачал головой.

— Тупик, сынок.

Драпиевски с сожалением пожал плечами, однако нисколько не удивился.

Я бы мог отправиться восвояси. У меня имелись и другие зацепки. Оба полицейских с нетерпением ждали момента, когда можно будет вернуться к кондиционерам и мороженому «Дилли бар», которое продается в столь любезном их сердцам «Дэйри куин». Однако я немного постоял под убийственными лучами солнца и решительно зашагал туда, где убили Холкомба.

В низине сухие заросли мескитовых деревьев оказались такими густыми, что наши брюки покрылись колючками, когда мы добрались до места убийства. Мы стояли на маленькой прогалине, через которую проходили две колеи, ведущие в лес. Именно это место я видел на фотографиях Карнау.

— Вполне подходящее местечко для встречи, — заметил Ларри. — Здесь ты не привлечешь ненужного внимания.

Он принялся отдирать колючки от промежности. Майя прислонилась к мертвому дереву. Грабб смотрел на меня — он начал терять терпение.

— О чем ты думаешь, сынок? — спросил он.

Я бы очень хотел дать ему ответ, но не знал, что сказать.

— Кто владеет землей? — спросил я.

Грабб немного подумал.

— Сейчас не знаю. Да и в 1984 году она выглядела заброшенной. Потом, в 1986-м, ранчо сгорело. С тех пор земля много раз переходила из рук в руки. Теперь она никак не используется, только соседи пасут здесь скот.

— Какие соседи?

— Вивиане на севере, Гардинеры на юге.

Обе фамилии были мне незнакомы.

— Так вы говорите, ранчо сгорело?

Грабб кивнул. Он рассказал мне о грандиозной буре, которая случилась здесь в 1986 году. Из-за молний началась дюжина небольших пожаров, в результате одного из них сгорело ранчо на холме. Грабб с подозрением посмотрел на меня.

— Только не говори, что ты хочешь на него взглянуть.

Драпиевски рассмеялся.

— Почему бы и нет? — ответил я.

Мне пришлось сделать немало комплиментов и обещать обед, чтобы уломать Грабба подняться на холм, но, в конце концов, мы сумели договориться. От дома мало что осталось, только проплешины в траве на месте фундамента. Я никак не мог понять, почему мне эта картина кажется знакомой, и медленно обошел остатки фундамента.

— Интересно, что это нам дает, кроме загара, сынок? — спросил через несколько минут Драпиевски.

И тут я споткнулся о какой-то крупный металлический предмет. Грабб и Драпиевски подошли посмотреть, как я вытаскиваю из земли кусок черной железной трубы, на которой были написаны буквы. Около трех футов длиной и в фут высотой. Я прочитал: «Ленивый У».

— Да, я помню, — сказал Грабб. — Здесь были ворота — как ты догадался?

Мне потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить, где я это видел, и в следующее мгновение все встало на свои места.

— «Ленивый Ублюдок», — сказал я.

Грабб уставился на меня.

— И как это понимать, сынок?

— Мы с мисс Ли недавно видели фотографию этого ранчо, сделанную ночью во время звездопада.

Грабб кивнул; он уже начал терять интерес, жара его достала, и в глазах появились мечты о мороженом и тени.

Драпиевски и Майя смотрели на меня, пытаясь разобраться в выражении моего лица. У меня внезапно пересохло в горле.

— Значит, Карнау снимал отсюда, — сказала Майя. — Выглядит вполне разумно.

— Нет, — возразил я. — Перед тем как исчезнуть, Лилиан кое-что мне рассказала. Они с Карнау уезжали фотографировать на природу, иногда на несколько дней. Однажды они расположились на каком-то богом забытом холме в Бланко и снимали звездный дождь.

— Странное совпадение, — заметил Драпиевски, глядя в низину, где застрелили Холкомба.

Я попытался представить себе Рэндалла Холкомба с аккуратной красной дырой во лбу, лежащего в оленьей засидке, но перед глазами стояло лицо Лилиан.

— Да, очень странное, — сказал я.

Глава 43

Когда мы вернулись на улицу Куин-Энн, Майя выглядела усталой и сердитой. Она улеглась на футон и уставилась в пространство, пока я пытался стянуть усеянные колючками джинсы. Наконец они пролетели через всю комнату и накрыли Роберта Джонсона на его постели из грязного белья. Не думаю, что он это заметил.

Я лег рядом с Майей, обнял ее сзади и уткнулся лицом в волосы. Когда я попытался взять ее за руку, оказалось, что она сжала ее в кулак.

— Трес, давай уедем отсюда вместе, — сказала Майя после долгого молчания. — Уничтожь проклятый диск, если потребуется, но нам нужно уносить ноги.

Я попытался сделать вид, что она ничего не сказала. Мне хотелось просто лежать с закрытыми глазами и как можно дольше слушать ее дыхание. Однако она отстранилась, села и посмотрела на меня сверху вниз. Гнев в ее глазах сменился разочарованием.

— Два человека уже погибли из-за этого диска, и ты всем рассказываешь, что он у тебя. Для меня остальное не имеет ни малейшего значения. Даже Лилиан. В особенности Лилиан.

Я покачал головой.

— Не могу я это бросить. И уничтожить диск не могу. Ведь, возможно, речь идет об убийцах моего отца.

— Ты хочешь, чтобы тебя тоже прикончили?

На этот вопрос не существовало правильного ответа. Очень скоро у Майи закончились силы, ей надоело смотреть на меня, и она улеглась на подушки.

— Будь ты проклят, — сказала она.

Я долго лежал и размышлял, каким образом смогу еще больше все испортить. Потом начал мысленно делать ставки на то, кто следующим войдет в мою дверь с пистолетом.

Впрочем, выяснилось, что моя жизнь запутана еще недостаточно. Зазвенела гладильная доска. Когда я взял трубку, мне показалось, что я слушаю либо работу шлифовального станка, либо дыхание стареющего курильщика. Звонил Карл Келли, ушедший на покой помощник шерифа, старый друг моего отца.

— Привет, сынок, — сказал он. — Давно тебя не слышал. Подумал, что мне стоит позвонить.

Давно? Тут только я сообразил, что уже снова наступило воскресенье. Я находился в городе ровно неделю. Когда я ему позвонил, Келли решил, что у нас появилась новая традиция.

— Привет, Карл.

Я устроился поудобнее и открыл банку пива. Майя с любопытством наблюдала за мной, когда Карл приступил к обсуждению недавно прочитанной статьи про новую смертельную болезнь, рассказал, каким бесполезным оказался его сын, живущий в Остине. Затем принялся ссылаться на споры, которых мы никогда не вели. Вскоре он начал повторяться. И тут мое внимание привлекли посторонние звуки, доносившиеся из трубки.

— Карл, — прервал я поток его слов, — где ты?

Он надолго замолчал, только хрипло дышал.

— Только ни о чем не беспокойся, — сказал он так, словно хотел, чтобы я начал беспокоиться.

— В какой ты больнице, Карл?

— Я не хотел тебя тревожить, — сказал он. — Мой сосед привез меня сюда из-за простуды, и мне сказали, что это воспаление легких. И еще какая-то траханая болезнь печени. Можешь себе представить, я ничего не понимаю?

И он начал так громко кашлять, что мне пришлось убрать трубку подальше от уха. Прошло еще некоторое время, прежде чем его тяжелое дыхание снова стало ровным.

— Так в какой ты больнице, Карл?

— «Никс». Но тебе не стоит беспокоиться. Здесь есть телевизор. У меня осталось немного денег. Я в порядке.

— Я заеду, — обещал я.

— Все хорошо, сынок.

Он еще минуту не вешал трубку, но ему больше ничего не требовалось говорить. Я услышал одиночество и страх в его голосе — даже отчетливее, чем звук больничного телевизора.

— Что? — спросила Майя, когда я повесил трубку.

— Кое-кто из моего прошлого, — ответил я.

— Конечно.

Мой взгляд заставил Майю пожалеть о сказанном. Раздражение исчезло с ее лица, и она опустила глаза. Я вытащил еще несколько полтинников из пенсионного фонда Карнау и проверил, остались ли патроны в пистолете Майи.

— Я скоро вернусь, — сказал я на прощание.

Может быть, Майя задала мне вопрос, однако я не дождался его окончания и вышел.

Глава 44

«Никс» расположился в здании вроде тех, через которые любил перепрыгивать Супермен в сороковые годы. После произнесения нескольких «Аве Мария» и поднявшись на двенадцатый этаж на скрипучем лифте, я нашел Карла в маленькой палате в конце узкого коридора, залитого голубым светом.

Мне казалось, что я готов к встрече с ним, и ошибся. Я с трудом обнаружил его лицо на черепе, плотно обтянутом кожей, из ноздрей торчали кислородные трубки, похожие на абсурдно длинные усы. Будь Карл чуть более хрупким, докторам пришлось бы положить на него что-нибудь тяжелое, чтобы он не взлетел под потолок. В нем осталась лишь одна тяжелая часть — голос.

— Привет, сынок, — прохрипел он.

Сначала я не понимал, как водянистые белые глаза смогут сфокусироваться на мне настолько, чтобы Карл меня узнал. Может быть, он решил, что я и вправду его сын. Потом его взгляд переместился к экрану телевизора, и он начал рассказывать о годах, проведенных с моим отцом. Через некоторое время я его прервал.

— Господи, Карл, как ты мог не знать, что болен?

Он отвернулся от телевизора и попытался нахмуриться. Потом накрыл мою руку ладонью.

— Проклятье, сынок.

У него так и не нашлось ответа. Интересно, как давно Карл в последний раз смотрел в зеркало, или когда его кто-то навещал, чтобы сказать, что он стал похож на скелет. Я решил, что, если проживу достаточно долго, обязательно найду его сына в Остине, чтобы задать ему несколько вопросов.

— Расскажи, как оно идет, — попросил Карл. — О твоем отце.

— Ты бы отдохнул, Карл. Тебе дают витамины или что-то еще?

Карл открыл рот, свернул язык в трубочку и так сильно раскашлялся, что ему пришлось сесть. Он был в таком состоянии, что я испугался за его ребра, но он опустился на подушки и попытался улыбнуться.

— Я хочу знать, сынок.

И тогда я ему все рассказал, понимая, что нет никакого смысла что-то от него скрывать. Я спросил, помнит ли Карл, чтобы отец говорил о «Центре Трэвиса» или Шеффе, намекал ли на крупное расследование, которое намеревался провести. Я признался, что хочу разобраться, как отец наткнулся на аферу с муниципальными строительными заказами.

Я не уверен, что Карл услышал половину из того, что я говорил, он лежал и равнодушно смотрел в телевизор. Когда я закончил, Карл ничего не сказал, его внимание было приковано к рекламе пива и молоденьким девочкам.

— Твой отец и женщины, — сказал он. — Наверное, ты не слышал всех историй.

— Таких историй было слишком много, Карл.

Его рука казалась совсем хрупкой, и меня поразила сила, с которой он сжал мои пальцы.

— Но ты не сомневайся, он любил твою маму, сынок. Просто…

— Да, он слишком любил женщин.

— Не-е-е, — протянул Карл. — Только Эллен.

Я не знаю, почему имя Эллен все еще вызывало у меня смущение. Я множество раз его слышал от самых разных людей, но у нас дома его никогда не произносили вслух. Впрочем, ничего особенного, если не считать, что каждый День Благодарения у отца после третьей порции бурбона с кока-колой на глазах появлялись слезы. Он поднимал свой стакан, его примеру следовали Гарретт и Шелли. Никто ничего не говорил. Никто не предлагал мне или моей матери задать вопрос. Но все знали, за кого они пьют. Больше ничего не осталось от первой жены моего отца, Эллен Наварр — короткое прекращение огня между отцом, Гарреттом и Шелли. Однако ее имя все еще казалось мне непрошеным гостем в моей семье.

Аудитория в студии взревела, поздравляя победителя «Риска».[145]

— Ничто не затрагивало твоего отца по-настоящему после смерти Эллен, — сказал Карл.

Я пожалел, что он больше не говорит о болезни Альцгеймера или раке простаты. Все, что угодно, только не любовные похождения отца.

— Как раз перед тем, как его застрелили, ему показалось, что у него что-то налаживается, ну, ты понимаешь. Конечно, он всякий раз так думал, когда начинал встречаться с очередной дамочкой, — продолжал Карл.

Я вежливо кивнул и вдруг сообразил, о чем он говорит.

— Я ничего такого не помню.

Карл посмотрел на меня и тяжело вздохнул. Я понял его намек.

— Она была замужем.

— Да, обычно так всегда бывает.

С минуты его глаза блуждали где-то далеко, словно он забыл, о чем мы говорили.

— Твой папа был упрямым и жестоким сукиным сыном, — продолжал Карл. — Но, клянусь богом, он умел быть нежным с женщинами. Ты бы видел, какие розы он однажды принес шлюхе из Ларедо…

— Карл, — сказал я.

Он замолчал. Наверное, сумел разглядеть выражение моего лица в голубом свете телевизора.

— Да, ты прав, сынок. И без того сказано достаточно.

Я немного с ним посидел, мы вместе посмотрели викторину, потом медсестра принесла яблочное пюре, и я помог накормить Карла с ложечки, как маленького ребенка.

— Наверное, тебе пора идти, — сказал он через час.

— Я постараюсь зайти к тебе завтра.

— В этом нет необходимости, — ответил он, но не выпустил мою руку. Карл с минуту смотрел на меня и вдруг сказал: — Ты очень похож на свою маму. Ты совсем как Эллен.

Я не стал говорить Карлу, что он ошибся — просто кивнул и с трудом сглотнул.

— Найди свою девушку, — сказал Карл, продолжая сжимать мою руку, — и не расставайся с ней, Джексон.

Может быть, он говорил со мной, а может, с моим отцом. Когда я уходил, он все еще вспоминал прежние дни и рассказывал Ванне Уайт,[146] каким сукиным сыном был мой отец.

— Розы для шлюхи из Ларедо, — сказал он ей. — Вот какие у него были корни.

Карл Келли держался за кислородные шланги, словно лишь они помогали ему оставаться здесь, на земле.

Глава 45

Майя на короткое время признала, что я существую, и бросила мне блокнот. Потом вновь сделала вид, что читает газету.

— Он позвонил около часа назад, сразу после детектива Шеффера.

Я прочитал: «Карлон — пять часов, отсчет пошел. Поговори со мной».

Я оторвал листок с запиской и бросил в мусорное ведро. Не попал.

— Шеффер хочет поговорить про Терри Гарзу, — добавила Майя. — Я морочила ему голову, как могла.

— Еще хорошие новости есть?

Майя опустила газету, и я заметил, что у нее красные глаза. Она сидела на диване, подобрав под себя ноги, на ней был черный костюм с блестками, и она по-новому завязала волосы красными и синими ленточками. Где-то я их уже видел, но только не у Майи. Я нахмурился.

— Что еще случилось? — спросил я. — Ты куда-нибудь ходила?

Она попыталась выглядеть обиженной, но не выдержала и улыбнулась.

— Заезжала твоя мать, — призналась она.

Должно быть, на лице у меня появилось соответствующее выражение, потому что Майя рассмеялась.

— Ты настоящая задница, и я все еще на тебя обижена.

Однако ее глаза говорили совсем другое.

— Она тоже на тебя сердится, — добавила Майя, и ее улыбка стала злой. — Мы принесли друг другу соболезнования и поговорили.

Все еще хмурясь, я сел рядом с ней на футон и попытался сделать свой взгляд угрожающим.

— Поговорили?

Майя попробовала спрятать улыбку, но у нее не получилось.

— Мы похоронили топор войны — почти. В качестве жеста доброй воли твоя мать пригласила меня погулять. Она появилась сразу после того, как ты ушел.

Я посмотрел на костюм Майи и ленточки в волосах.

— Нет…

Она энергично закивала.

— Мы прошлись по магазинам в «Соло Серв».[147]

— Все кончено, — сказал я. — Сначала убийства, потом исчезновение Лилиан, а теперь еще ты пошла в «Соло Серв» с моей матерью.

Майя пожала плечами и поцеловала меня в щеку.

— Я собиралась тебе сказать, что завтра уезжаю, — призналась она. — Даже билеты заказала, но, когда я увидела, какие здесь распродажи, решила остаться в Сан-Антонио навсегда.

Мне ужасно хотелось пива. Естественно, моя мать и Майя выпили все запасы.

— А я думал, ты плакала, — крикнул я в холодильник. — Оказывается, твои глаза покраснели от изучения табличек с ценами.

— Так тебе и надо, — заявила Майя. — А это я купила тебе.

Она достала из-под дивана желтый пластиковый пакет «Соло Серв» и вытащила футболку моего размера с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В САН-АНТОНИО». На фоне неоновых огней было запечатлено одно из знаковых событий в истории тяжелого металла: Оззи Осборн мочился на кенотаф[148] у Аламо.

— Эта футболка заговорила с нами, она просто вопила: «Трес!» — сказала Майя.

— Чудесная вещь. Как сказать «дьяволица» на китайском?

Наверное, вид у меня был достаточно разозленный. Майя подошла ко мне, прижалась и поцеловала.

— Ладно, теперь ты окончательно прощен.

— Это я прощен?

Она улыбнулась.

— Покажи мне набережную, техасец.

Ни Карлон Макэффри, ни детектив Шеффер не выказали особой радости, когда я им позвонил, в особенности когда почти на все их вопросы отвечал «не знаю», или обещал связаться с ними утром. Когда я повесил трубку, мое правое ухо разболелось от оскорблений, которые мне пришлось выслушать, но в остальном я не пострадал.

После того как я провел здесь неделю, найти в моем шкафу что-нибудь без следов крови или мексиканской еды почти не представлялось возможным, но на прогулку по набережной я все равно отказался надеть новую футболку. Майя продолжала улыбаться, наслаждаясь своей местью, пока я пытался отыскать хоть что-нибудь. Роберт Джонсон исполнял роль камикадзе, атакуя все, что я складывал на кухонную стойку. В остальном пользы от него было не больше, чем от консультанта в магазине модной одежды.

Близился закат, мы ехали на юг по Бродвею, в сторону центра, Майя выглядела на несколько тысяч долларов, я — на сдачу с десятки. Начали зажигаться уличные фонари, и небо окрасилось в оранжевый цвет лонгхорнов,[149] когда мы спускались по ступенькам моста Коммерс-авеню в толпу на набережной.

Если забыть о блеске и долларах туристов, то Пасео-дель-Рио — это обычный овраг, который создали ветра в центре Сан-Антонио. К югу от Ист-Хьюстон река меняла русло, образуя огромную строчную «в», уходила на восток к Конференц-центру и возвращалась обратно мимо Ла Виллита к Мейн, где петля замыкалась.

Но если вернуть блеск и доллары туристов, то даже местные жители признавали, что набережная производит впечатление. Сегодня воздух был теплым, и со всех сторон доносилась музыка мариачи. Разноцветные огни отражались в темно-зеленой воде, придавая реке праздничный вид. Огромные толпы людей прогуливались по выложенным плитняком берегам мимо фонтанов, каменных мостов и дорогих новых ресторанов. Дым десяти или пятнадцати кухонь разных стран дрейфовал над желтыми и зелеными зонтиками в их двориках. Туристы с камерами и в сувенирных сомбреро, обычные отпускники и богачи с дорогими девушками по вызову с радостным видом наступали друг другу на ноги и обливали выпивкой. Вот что в Сан-Антонио подразумевают, когда говорят «река».

Помню, какие трудности возникли у меня в детстве, когда я читал «Гекльберри Финна», пытаясь представить, как плот мог проплыть мимо ресторанов и толп по воде глубиной всего три фута и тридцать футов в ширину — и никто не заметил беглого раба. Возможно, именно по этой причине я стал изучать английский язык — от полного непонимания.

Майя держала меня за руку, поэтому мы не потеряли друг друга в толпе. В один из редких моментов, когда у нас появилась возможность идти рядом, она указала в сторону реки.

— Я хочу поесть в одном из тех заведений.

Мимо проплывала баржа-ресторан — огромная красная крышка от коробки из-под обуви с подвесным мотором. Пятьдесят туристов сидели за столами, накрытыми белыми льняными скатертями, улыбались и поднимали бокалы с «Маргаритой». Официанты со скучающим видом торчали неподалеку.

— Нет, ты не хочешь, — ответил я.

Стоявший на корме рулевой лишь в последний момент сумел изменить курс, чтобы разойтись с баржей конкурентов — их разделило всего несколько дюймов.

— А они когда-нибудь сталкиваются? — прокричала Майя, чтобы перекрыть шум толпы.

— Только в тех случаях, когда рулевым становится скучно, то есть почти постоянно.

Иногда пассажиры падали за борт, и мой отец вел счет — скольких пьяных туристов ему удалось вытащить из воды за дежурство во время Фиесты. Мне кажется, он остановился на двадцати трех.

Меня удивило количество закрывшихся старых ресторанов. Однако зонтики «Юнион Джек»,[150] принадлежавшие «Кенгуру Корт», все еще стояли на своем месте. «Хэппи джаз-банд» Джима Каллума[151] продолжал наяривать в «Лэндинге», словно двадцатые годы так и не закончились. Зато почти все остальное изменилось. Мы выбрали столик поблизости от реки и заказали среднюю тарелку начо[152] в ресторанчике с простым именем «Басня». Мне следовало сообразить, что у нас проблемы, как только я увидел название. Я убедился в этом окончательно, когда попросил официанта принести нам «Эррадуру Аньехо», и он сообщил мне, что у них нет такого сорта пива. К счастью, наблюдать за людьми было настолько интересно, что еда особого значения не имела.

Группа женщин с голубыми волосами и в вечерних платьях с летними норками изо всех сил пыталась выглядеть гламурно, но пот струйками стекал по их шеям. Семья толстяков ненадолго остановилась, чтобы жадными глазами поглядеть на наше начо. Мимо, что-то громко выкрикивая по-немецки, пробежали две монахини в черных облачениях и рифленых шляпах, за ними проследовала группа пьяных и совершенно голых придурков, за которыми, в свою очередь, гнались патрульные полицейские. Толпа расступилась и вновь сомкнулась. Несколько человек засмеялись. Но уже в следующее мгновение все принялись заказывать новую выпивку — жизнь продолжалась.

— Здесь так каждый вечер? — спросила Майя, на которую все это произвело сильное впечатление.

— По субботам народу больше.

— Да, это логично.

Еще до наступления полной темноты мы направились обратно к белой башне «Хилтон Паласио-дель-Рио». Десять этажей с балконами выходили на воду, большинство заливал яркий свет — там устраивали вечеринки студенты. Главный бар возле реки работал с полной нагрузкой, несмотря на другие развлечения, трое неряшливых музыкантов засыпали у микрофонов, продолжая исполнять очень медленную интерпретацию «Amie».[153]

Когда мы подходили к вестибюлю отеля, я в любом случае собирался дать взятку портье. Однако мне повезло — за стойкой я обнаружил своего старого школьного приятеля. Микки Вильямс сразу меня узнал и, как и следовало ожидать, тепло приветствовал.

— Какого дьявола ты здесь делаешь? — поинтересовался он.

Микки невероятным образом походил на «пекаренка Пиллсбери».[154] Его кожа вообще не имела никакого цвета, а светло-желтые волосы казались почти белыми. Он был огромным, словно надутым, и, хотя выглядел мягким, многие парни, когда мы учились в Аламо-Хайтс, отскакивали от него, как от стенки, не причиняя ни малейшего вреда. У меня так и не хватило духу ткнуть его в живот, чтобы посмотреть, станет ли он смеяться. Я всегда опасался, что мне самому будет не до смеха.

Кроме того, Микки некоторое время встречался с Лилиан, когда мы с ней поругались в выпускном классе. Во всяком случае, до тех пор, пока мне не удалось вновь завоевать ее сердце. Точнее, пока я не украл пикап Микки. Краткий флирт Лилиан с народными танцами в целом и с Микки в частности сразу закончился, когда им пришлось идти пешком от Блю-Боннет-Пэлес[155] в Сельме.

— Микки, — с улыбкой повторил я.

Он с нескрываемым подозрением посмотрел на меня, и на его бледных щеках появился румянец.

— Какого дьявола ты здесь делаешь? — снова поинтересовался он.

— Пришел тебя повидать, старый друг.

Он оглянулся, наверное, искал скрытую камеру.

— Уходи, мне нравится моя работа, — заявил Микки.

— Брось, с тех пор прошло много времени, — сказал я.

— Я год не мог найти работу после того случая в «Мэгги».

Майя улыбнулась, хотя понятия не имела, о чем мы говорим. Я с невинным видом пожал плечами.

— Откуда я мог знать, что «Госпожа Пэкмен»[156] так сильно разгонится всего лишь за один пролет лестницы?

Микки обратился за помощью к Майе.

— Этот ублюдок испортил три кабинки и едва не прикончил генерального менеджера.

— Я не заставлял тебя ее толкать.

— «Ты только приподними чуть-чуть эту штуку, а я поищу свой четвертак», — процитировал он.

Я пожал плечами, вытащил два полтинника и положил на стойку перед Микки.

— Я уберусь, как только ты скажешь, в каком номере остановился мистер Карнау.

Микки уставился на меня, я улыбнулся и добавил еще пару полтинников. Микки бросил мимолетный взгляд на стойку.

— Тебе ключи нужны? — поинтересовался он.

Глава 46

— Карнау, — сказал Микки. — Номер 450. Снимает номер на каждые выходные, платит наличными. — Он вложил ключи в мою ладонь. — Трес, если ты меня подставишь…

Я улыбнулся:

— И что ты сделаешь?

— Дерьмо. — Микки покачал головой, словно уже потерял работу.

Мы наблюдали за дверью с табличкой 450 от служебного помещения в конце коридора. Дверь ни разу не открылась, коричневый ковер недавно пропылесосили, и на нем не осталось никаких следов.

Наконец, где-то за углом открылась и захлопнулась дверь. По коридору быстро прошел мужчина в джинсах и полосатой рубашке баджа с поднятым капюшоном и стал спускаться вниз по лестнице.

Мы с Майей переглянулись.

— Номер люкс, — сказала она.

— Четыреста пятьдесят первый, — добавил я.

И мы двинулись в другой конец коридора. Когда остановились возле двери, Майя достала пистолет. Я бросил ей ключи и помчался вниз по лестнице, сам не зная, кого преследую.

Судя по шагам, мужчина находился двумя этажами ниже и, похоже, очень спешил, но старался не привлекать к себе внимание. Одно могу сказать о моих поношенных парусиновых туфлях — они не производят шума. Мне удалось следовать за Полосатой Баджей и не дать ее владельцу повода перейти на бег. Когда он вышел на набережную, нас разделяло всего двадцать футов.

Я выскочил через служебную дверь, увернулся от толстого туриста в сомбреро и едва не выбил из рук официантки кувшин с «Маргаритой», когда вбежал в бар. Коматозное трио исполняло погребальную версию лучших хитов Кэта Стивенса.[157] Человек-Баджа так и не снял капюшон. Он быстро перемещался между столиками в сторону патио, чтобы поскорее смешаться с толпой.

Я оставался в двадцати футах у него за спиной, когда он, не оглядываясь, зашагал по набережной. Узкую Пасео заполнила такая плотная толпа, что я никак не мог улучить момент и разглядеть его лицо. Мы пересекли мост Маркет-стрит и двинулись дальше по Ла Виллита. На минуту я упустил его из вида за спинами музыкантов духового оркестра. Их зеленые баварские бриджи украшала вышивка: «Гордость Фредериксбурга» — такая же надпись красовалась на трубе. Однако они не спешили начинать представление. Обычно стоит послушать, как говорят по-немецки с техасским акцентом, но только не в тех случаях, когда ты кого-то преследуешь. Я не стал церемониться, и мне удалось прорваться сквозь их ряды. Парень с волосатыми белыми ногами и большим барабаном едва не свалился в реку.

— Проклятый дерьмовец! — прокричал он мне вслед.

Один из оркестрантов с вышивкой «Йохан» на шляпе с пером попытался обстрелять меня десертом. Судя по пронзительному визгу, он попал в девушку по вызову или в молоденькую дебютантку. Я продолжал мчаться вперед.

На смену польке пришла мариачи, которую духовой оркестр исполнял во всю свою мощь. Мы свернули за угол, перебрались еще по одному мосту и по переулку вышли к речному театру Арнесон, каким-то образом оказавшись среди исполнителей. Концерт был в самом разгаре, как бывает почти каждый вечер — прожектора включены, разноцветные пончо на музыкантах развеваются на ветру, тщательно отполированные инструменты ослепительно сияют. На каменных скамьях амфитеатра на противоположном берегу реки почти не осталось свободных мест. Баджа остановился, раздумывая, что делать дальше, но через пару мгновений быстро зашагал дальше, и я последовал за ним.

Тут у меня вышла ошибка — я встретился с еще одним старым другом. Точнее, врезался в нее. Кэролин Смит управляла мобильной камерой КСАТ,[158] собираясь заснять радостную реакцию толпы на обожаемую мной «Гуантанамеру», но в кадр попало мое плечо, когда я попытался протиснуться мимо. Само по себе это не привело бы к неприятностям, однако я не остановился, ей пришлось отступить на шаг, чтобы сохранить равновесие, и она сделала изящное па из арсенала тайцзи. Ее нога оказалась под моей, но я продолжал двигаться дальше.

Очень многое произошло в следующие пять секунд. Кэролин подняла глаза и узнала меня.

— Трес! — воскликнула она.

Наверное, Кэролин не собиралась кричать, но она увидела, как опрокидывается несколько сотен фунтов оборудования, сообразила, что ее нога запуталась в кабеле от камеры, и она падает вместе с ним. Я даже не успел помахать в другую камеру, когда мы с Кэролин и все ее оборудование дружно рухнули в воду.

Если учесть, что было первое августа, вода оказалась ужасно холодной. Я трижды падал на скользком от водорослей дне реки, прежде чем мне удалось подняться на ноги. К тому же довольно сильно мешала Кэролин, которая пыталась выбраться на берег через меня. Когда я встал в воде, доходившей мне до паха, толпа разразилась аплодисментами. Мариачи, вдохновленные таким приемом, начали мою другую любимую песню — «Ла Бамба». Я помахал им, чувствуя себя, как куча свежего гуано летучих мышей, да и пахло от меня, вероятно, так же.

Тип в бадже не был глухим, и он меня заметил. К тому моменту, когда я снова его нашел, он выбрал кратчайший путь к бегству. Вместо того чтобы пробиваться сквозь толпу, он прыгнул на ближайшую баржу-ресторан и приземлился на центральный стол, в результате чего пятьдесят туристов опрокинули свои бокалы с «Маргаритой». Официанты и рулевой больше не выглядели скучающими. В нескольких дюймах от них находилась баржа, которая следовала встречным курсом — и Бадже ничего не стоило на нее перебраться. Его выступление вновь было отмечено морем разлитого спиртного. Еще несколько немецких монахинь в высоких шляпах, возможно, те же, что я видел раньше, подняли глаза на человека, замершего на их столе, но уже в следующее мгновение он соскочил на противоположный берег и стремительно побежал прочь по ступенькам речного театра.

Однако его капюшон свалился, когда он петлял между туристами с грацией бывшего спортсмена, и этого оказалось достаточно, чтобы я заметил, что Дэн Шефф успел постричься с момента нашего последнего разговора. Затем он выскочил в железные ворота театра и исчез в темноте на Ла Виллита.

Кэролин продолжала кричать на меня, пытаясь выбраться на берег.

— Проклятье, и как это называется? — мрачно спросила она.

— Я бы назвал это отличной заставкой, — ответил парень с камерой КЕНС.[159]

Глава 47

К счастью, капрал Харнс помнил моего отца. К несчастью, капрал Харнс относился к большинству полицейских офицеров Сан-Антонио, которые его ненавидели. Мне пришлось сильно напрячься, Кэролин тоже помогла, заявив, что я не бешеный лунатик, чтобы меня не отправили в наркологическую клинику.

— Может быть, я не вовремя сделала шаг назад, — промямлила она.

— Не вовремя? Черт побери, я бы очень хотел, чтобы ты научила меня делать такую подсечку, Кэролин.

Ее чудесные светлые волосы после пребывания в реке превратились в зеленые лакричные конфеты. Она убрала с лица мокрые пряди и не смогла сдержать улыбки. Я попытался представить Кэролин в образе компьютерного зануды, какой она была, когда мы вместе изучали курс журналистики в АТ, но видел телеведущую с кукольным личиком, красивыми губами и модными контактными линзами, которые слегка сместились, придавая роговице голубой оттенок.

— Кэролайн, — поправила она меня.

— Что?

Она попыталась привести в порядок свой когда-то белый блейзер.

— Теперь я публичный человек, во всяком случае, была им, пока ты все не испортил. И меня зовут Кэролайн.

— И Смайт вместо Смит?

Она нахмурилась. Если бы ей не было больше двадцати пяти, я бы сказал «надулась».

— Я слышала это уже тысячу раз.

— Извини.

Я принес извинения оператору, но он лишь бросил на меня суровый взгляд, поблагодарил капрала Харнса за потраченное время и сочувствие и оставил номер своего телефона Кэролайн, чтобы она позвонила мне по поводу причиненного ущерба.

— Послушай, а куда ты так торопился? — спросила она.

Я обернулся, посмотрел на «Хилтон» у себя за спиной и представил Майю с пистолетом в руке, одиноко стоящую у номера Карнау. Возможно, уже не одиноко.

— Зов службы, — ответил я.

— Замечательно, — проворчала Кэролайн. — Больше я не стану делиться с тобой полотенцем.

Шлепать по набережной, оставляя за собой влажные следы, и одновременно выглядеть ослепительно было трудно, но запах, который меня окутывал, заставлял прохожих уступать мне дорогу. Пробегая мимо столика портье, я помахал рукой Микки, и он разинул рот — двери лифта успели закрыться, а он все еще демонстрировал миру свои зубы.

Дверь в номер 450 была закрыта, но Майя распахнула ее прежде, чем я постучал. Когда она убрала дуло пистолета от моей ноздри и отступила в сторону, я понял, почему у нее такой мрачный вид.

Номер выглядел так, словно его перенесли сюда прямиком из Версаля. В серебряном ведерке со льдом стояло шампанское, раздвинутые занавески на балконе позволяли насладиться летним ночным небом и огнями Пасео-дель-Рио. На кровати, в совершенно расслабленной позе, на спине, с двумя черными глазами и красной отметкой ост-индийца лежал мужчина в превосходном велюровом халате и мягких тапочках. Вот только Карнау не имел отношения к Ост-Индии и не был расслабленным. Он был мертвым.

В другой руке Майя держала «Вдову Клико». Она присела рядом с Карнау, сделала глоток и посмотрела на меня. Лишь по слишком частому дыханию я догадался, что она выведена из равновесия; впрочем, мне удалось это понять благодаря тому, что я ее хорошо знал. В противном случае, можно было подумать, что ее абсолютно бесстрастное лицо вырезано из гладко отполированного дерева.

Я вытащил из заднего кармана промокшую карточку с посланием Ги Уайта, которую тот вручил нам днем.

— Как мило со стороны мистера Уайта пригласить нас сюда сегодня вечером — ты со мной согласна?

Я сел на кровать с другой стороны от Бо. Его распущенные волосы образовали вокруг головы нечто вроде павлиньего серо-черного хвоста. Кожа около глаз покраснела и блестела. На лице застыла легкая улыбка, словно он только что услышал забавную, но лишенную вкуса шутку. К счастью, его внутренние органы не успели расслабиться, и я не ощущал никакого запаха.

— Это был Дэн, — сказал я Майе. — Я его упустил.

— И ты продолжаешь считать, что он не участвует в игре?

Мне не хотелось с ней спорить.

На туалетном столике лежало портфолио Бо, открытое на первой странице. Статья с названием «Уроженец Далласа следует за мечтой» была аккуратно вынута из пластикового конверта и прилеплена к зеркалу, возможно, для того, чтобы Бо ее видел, просыпаясь по утрам. Рядом с ней висел черно-белый снимок девятнадцатилетней Лилиан, которая через плечо улыбалась фотографу, своему учителю, и смотрела на него полными обожания глазами. На полу, у моих ног, валялся пустой футляр от компакт-диска, треснутый, словно кто-то на него наступил.

— Кому-то удалось получить то, что он хотел, — тихо сказала Майя. — И на этот раз платить не пришлось.

— Половину того, что они хотели, — уточнил я.

Майя протянула мне шампанское через тело Бо, но он не потребовал, чтобы мы поделились и с ним. Я сделал несколько больших глотков, чтобы избавиться от тошноты. Только теперь Майя обратила внимание на мой вид.

— Ты весь мокрый, — сказала она.

— Только ничего не спрашивай.

Майя кивнула, ей тоже не хотелось вступать в пререкания.

— Нас привел сюда Уайт, — сказала она. — Дэн сбежал. Твой приятель Микки знает, что мы здесь. Мы не можем просто взять и уйти.

Когда я ничего не ответил, Майя подошла к телефону и хладнокровно сделала три звонка. Сначала детективу отеля, потом детективу Шефферу и напоследок Байрону Эшу.

— У тебя были планы на сегодня? — спросил я.

У меня сложилось впечатление, что ни у Майи, ни у Бо их нет.

Шеф безопасности «Хилтона», крупный чернокожий мужчина по имени Джефрис, бросил один взгляд на Бо и помог нам допить шампанское.

— Мне мало платят, — заметил он, сел в кресло Людовика XIV, стоящее в углу, и принялся что-то бубнить в портативную рацию.

Вскоре появилось двое патрульных полицейских, за ними детективы и бригада экспертов. Полицейские достали желтую ленту, тут же возникли средства массовой информации, горничные и заинтересованные гости — короче, все, кроме жонглеров, монашек и танцующего медведя. Наконец, прибыл детектив Шеффер, который, как обычно, выглядел так, будто только что проснулся.

— Отведите эту парочку в соседнее помещение, — сказал он полицейскому. — Они вполне могут подождать.

Нам ничего другого не оставалось, как подчиниться.

Между тем статус Майи в глазах мистера Эша несколько упал. Через час после ее звонка выяснилось, что лорд Байрон не появится лично. Он прислал вместо себя своего младшего партнера, паренька, выглядевшего лет на пятнадцать, который, улыбаясь, сообщил нам, что его зовут Хасс. Когда я пожал ему руку, у меня возникло ощущение, что я дотронулся до сырой туалетной бумаги.

— Не беспокойтесь, — заявил Хасс. — У меня имеются серьезные рекомендации мистера Эша. Я уже вел несколько криминальных дел.

В этот момент Шеффер решил, что пришло время обратить на нас внимание. Тяжело переваливаясь, он сумел к нам подойти и ничего на своем пути не перевернуть. Его красные глаза сначала остановились на Майе, потом переместились на меня, он достал носовой платок и принялся долго и тщательно сморкаться.

— Ладно, скажите мне, что это обычное совпадение.

— Прежде чем мы начнем, — вмешался адвокат Хасс.

Мы с Шеффером переглянулись.

— У него очень серьезные рекомендации, — сказал я ему.

На лице Шеффера появилось кислое выражение.

— Совсем как у моей бывшей жены.

Хасс тонко улыбнулся, словно все понял. Мы устроились на диване Людовика XIV, и Шеффер отправил патрульного полицейского за рогаликом с чесноком и чаем на травах.

— «Ред Зиглер», если у них есть, — добавил он.

Я посмотрел на него.

— Что? Тоже хочешь такого чая?

Я быстро отказался.

Шеффер фыркнул, словно пытался прочистить нос, и я понял, почему он всегда выглядит сонным — у него аллергия носовых пазух.

— Кедры? — спросил я.

Его носовые ходы напоминали шаровые опоры.

— Проклятые пеканы. Желтая гадость валяется по всему моему двору. На три месяца я забываю о том, как люди дышат. И веду здоровый образ жизни.

— А теперь, детектив, — вновь начал Хасс, — не могли бы мы…

Шеффер бросил на него мрачный взгляд, и Хасс умолк. Шефферу это понравилось.

— Парень от Эша? — спросил он у Майи.

Майя кивнула. Она изо всех сил пыталась не улыбаться, и Шефферу это понравилось еще больше. Дальше Хасс участвовал в разговоре не больше, чем зритель на теннисном корте. У меня появилось ощущение, что он отдал бы свой носовой платок, если бы Шеффер попросил.

— Ладно, давайте послушаем вашу историю, — сказал Шеффер.

И мы ему вроде как все рассказали. Я не слишком убедительно изобразил удивление, когда Шеффер нам сообщил, что Терри Гарза, человек, с которым я скандалил, когда труп Мораги доставили в офис, пробив его стену, также убит. Я поведал Шефферу об анонимной записке, предлагавшей нам прийти вечером в «Хилтон», о том, как я преследовал парня, который вышел из номера, и что мне не удалось его опознать. Майя описала, как нашла тело. Я заверил Шеффера, что не стрелял из пистолета с тех самых пор, как был мальчишкой. И тем более не стрелял в голову Бо Карнау сегодня вечером. Майя спросила, предъявлены ли нам какие-то обвинения.

Шеффер произвел еще одно тщательное исследование своих ноздрей при помощи носового платка.

— Ну а как насчет глупости, — предложил он.

— Слишком поздно, — ответила Майя. — Мой клиент nolo contendere.[160]

— Ваш клиент? — спросил Хасс.

— Заткнись, — сказали мы вместе.

Полицейский вернулся с чаем и рогаликом для Шеффера.

— У них есть только «Слипи тайм»,[161] — доложил он.

Я подумал, что Шеффер немедленно его разжалует, но он только бросил грустный взгляд на чай, вздохнул и вдруг стал каким-то ужасно усталым.

— Что ж, давайте еще раз пробежимся по известным нам событиям, — сказал он. — Неделю назад ты попросил меня проверить закрытые досье, потому что неожиданно обнаружил, что твоего отца убили десять лет назад. Через пять минут после того, как я сделал запрос, убойный отдел взял меня за задницу. Далее мы получили три трупа за три дня — и всякий раз ты оказывался на месте происшествия.

— Только в двух случаях из трех, — возразил я без особой убежденности.

— Да, так что ни о какой связи не может идти речи, — проворчал Шеффер. — А мне ничего не остается, как принять еще пару таблеток судафеда,[162] забраться в постель и ни о чем не беспокоиться, верно?

Мы с Майей переглянулись. Мои нервы были настолько напряжены, что я уже собрался все рассказать Шефферу.

— Послушайте, детектив… — Тут в мозгах у меня что-то щелкнуло, я, наконец, осмыслил то, что он сказал, и тут же поменял подход. — Когда вы упомянули убойный отдел, вы имели в виду Риваса? Ублюдка, который появился в ту ночь в офисе Шеффа?

Шаффер нахмурился.

— И в деле об исчезновении Кембридж? — добавила Майя.

— Да, Лилиан Кембридж, — продолжал я, — она совместно с нынешним трупом владела галереей.

Шеффер комкал платок, размышляя над нашими словами. Если он и пришел к каким-то выводам, на лице у него ничего не отразилось.

— Не имеет значения, — сказал он, хотя его взгляд утверждал противоположное. — Чего я хочу…

Однако его прервал вошедший в комнату Джей Ривас. Он щеголял по-новому причесанными усами и ремнем с серебристо-бирюзовой пряжкой размером с грейпфрут.

— Наварр, опять ты, — сказал он. — Ты прямо как траханый йо-йо.[163]

Сегодня Ривас был в отличном настроении; я сразу это понял, как только услышал его голос. После того как он раскурил сигару, не обращая внимания на протесты экспертов, он оглядел всех в номере и кивнул Шефферу.

— Чем я могу вам помочь, детектив? — спросил Шеффер без особого энтузиазма.

Ривас подошел ко мне вплотную и посмотрел на меня так, словно я превратился в диковинный экспонат. Затем он оперся одной рукой на спинку дивана, положив другую на плечо Майи.

Майя не шевельнулась, только задумчиво изучала руку Риваса, словно искала наиболее уязвимые кости и самые болезненные точки. Тот неуверенно переступил с ноги на ногу и убрал руку.

— Детектив, — сказал Ривас Шефферу, — могу я поговорить пару минут с Наварром и его подругой?

Шеффер перевел взгляд с Риваса на меня. Может быть, он вспомнил, как выглядел мой рот после того, как я случайно ударился о дверь, когда Ривас захотел поговорить со мной пару минут той ночью, в «Шефф констракшн». Или Шеффер расстроился из-за того, что его носовые пазухи чувствовали себя, точно изношенная коробка передач, а в «Хилтоне» не нашлось «Ред Зингера». Так или иначе, но он принял решение.

— У меня есть идея получше, — сказал он Ривасу. — Ты объяснишь мне, что ты делаешь в моем расследовании. Во всех моих расследованиях.

Ривас оглядел свою аудиторию.

— Может быть, нам лучше обсудить этот вопрос в другом месте. — Его голос стал более вежливым — и холодным.

— Хорошая мысль, — сказал Шеффер. — Ты можешь меня подождать. Я приду, как только закончу беседовать со свидетелями и отправлю их домой.

Ривас вскочил.

— Куда ты их отправишь?

Внезапно Шеффер стал выглядеть значительно лучше. Наверное, начал действовать судафед.

— Превосходная работа, адвокат. Вам следует остаться в городе. На сегодня все, — сказал он и пожал руку адвокату Хассу.

Тот так напоминал восторженного щенка, что ему оставалось только помочиться на ковер. Мы прошли мимо Риваса, который молча оценивал Шеффера в роли цели для снайперского выстрела. Я пожал руку Шефферу. Потом пожал руку Хассу. Я даже пожал руку помощнику коронера. Я бы пожал руку моему старому школьному товарищу Микки Уильямсу, но ему промывали мозги в офисе генерального менеджера, когда мы уходили.

— Микки, — позвал я. Он с тоской посмотрел на меня. — Тебе нужен хороший адвокат? У него превосходные рекомендации.

Глава 48

Мы так долго сидели на ступеньках часовни Ла Виллита, глядя на пустое здание, где прежде располагалась галерея «Ручная работа», что мне показалось, будто Майя заснула. Действие адреналина закончилось. Моя одежда постепенно высыхала, но нервы оставались напряженными, и я чувствовал себя потертым и засаленным, как шелуха от тамале.[164]

И вдруг мы одновременно посмотрели друг на друга, собираясь что-то сказать.

— Ты первая, — предложил я Майе.

— Нет, просто…

— Бо слишком долго ждал, ему следовало сбежать пораньше, — сказал я. — Он пытался продолжить аферу. Бо пустил кого-то к себе в номер, усадил на диван, чтобы продать диск, и тут ему выстрелили в лицо.

Майя кивнула.

— И он бы не выглядел таким расслабленным, если бы имел дело с мафией.

— Итак, у нас имеется мертвый шантажист, — продолжал я, — второй диск исчез, Дэн Шефф кажется виновным, а Лилиан так и не появилась.

Мимо прошла пожилая пара туристов. Женщина улыбнулась — так смотрят на влюбленных, прячущихся в тени летней ночи, и печально взглянула на своего равнодушного мужа. В глазах Майи я увидел такое же выражение, и мои нервы натянулись еще сильнее.

— Что такое? — проворчал я. — Лилиан либо мертва, либо как-то замешана в том, что происходит, может быть, и то и другое. Ты хочешь, чтобы я произнес именно эти слова?

Майя почти рассердилась. Мне очень хотелось, чтобы так и произошло, однако она лишь обхватила руками колени и продолжала смотреть на пустую известняковую скорлупу галереи Лилиан.

— Нет, я не хотела, чтобы ты это сказал, — ответила Майя.

— Тогда что? Ты все еще считаешь, что я должен поверить, будто смерть моего отца не связана с последними событиями? И фотографии Холкомба — это совпадение? Ты хочешь, чтобы я обо всем забыл?

Она покачала головой.

— Я думаю о билетах на самолет.

Теперь пришел мой черед удивляться.

— Билеты? Ты имеешь в виду множественное число?

Майя взяла веточку пекана и ткнула в известковый раствор между каменными плитами. Веточка оказалась такой сухой, что тут же рассыпалась в пыль.

— Не имеет значения, — сказала она.

— Господи, Майя.

Она кивнула.

— Ты же знаешь, я не могу уехать из Сан-Антонио.

— Ты никогда и не уезжал, — сказала она. — В этом все дело.

— Вздор.

Я попытался поверить самому себе, у меня ничего не получилось, и я разозлился еще сильнее. Мимо прошла группа мексиканцев, обсуждавших удачные выходные и покупки. Они улыбнулись нам. Но ответных улыбок не дождались.

— Ладно, — сказал я Майе. — Ты хочешь, чтобы я себя дерьмово чувствовал из-за нас с тобой. Что ж, мне дерьмово. Но я не просил о поддержке.

— Однако ты не отказался от моей помощи вчера вечером, — сказала она. — Тебе бы следовало подумать, почему.

Между двумя предложениями ее глаза превратились в сталь. Впрочем, выражение моего лица тоже нельзя было назвать мирным. Я принялся считать полосы света, наблюдая за машинами, проезжавшими по Нуэва.

— Значит, уезжаешь? — спросил я.

— Трес… — Майя закрыла глаза. — Почему ты остаешься?

— Ты не хочешь, чтобы я еще раз это повторил. Ты же видела проклятые письма, Майя.

— Нет. Я видела коляску, полную кукол, в спальне взрослой женщины. Тебе не приходило в голову, Трес, что ты единственный экспонат коллекции Лилиан Кембридж, который она потеряла?

Это был один из тех моментов, когда Господь дает тебе в руки ножницы и предлагает резать по живому. Однако я лишь молча смотрел, как Майя спускается по ступенькам. Сам не знаю, почему, но, когда она проходила мимо, я уловил аромат часовни, въевшийся в балки крыльца — ладан и старый воск. Запах исповеди, крещений и свечей Лас Посадас,[165] потушенных еще до того, как Санта-Анна[166] проехал через город.

Отойдя на десять футов, Майя обернулась и посмотрела на меня. Или на часовню. У меня возникло ощущение, будто я уже стал единым целым с известняком.

— Позвони мне, расскажи, чем все закончится, — сказала она. — Если оно закончится.

Она уходила медленно, давая мне возможность окликнуть ее, остановить, но через несколько мгновений исчезла за стенами Ла Виллита и зашагала по Нуэва, где стояли такси.

Мимо прошла еще одна пожилая пара туристов, но теперь я сидел один, и никто не стал одаривать меня добрыми улыбками. Женщина взяла мужа за руку, и они заковыляли немного быстрее.

Я встал и пересек двор, чтобы заглянуть в окно галереи, где обитали лишь лунный свет и старые привидения.

— Что теперь? — спросил я.

Однако эта вечеринка была закрытой, и призраки не желали тратить на меня время. Я вытащил несколько банкнот, принадлежавших мертвецу, и отправился на поиски ближайшей бутылки текилы.

Глава 49

Когда мой брат Гарретт позвонил мне на следующее утро, я успел проспать около четырнадцати минут. Большую часть ночи я сидел на полу в ванной комнате рядом с унитазом, перечитывая записную книжку отца и обсуждая с Робертом Джонсоном все «за» и «против» употребления белой текилы пинтами. Только вот не помню, кто выиграл спор.

— Вам с Майей удалось найти второй диск? — прорычал Гарретт мне в ухо. — С этим у меня ни черта не получается.

Когда я снова обрел способность пользоваться голосовыми связками, я сообщил Гарретту, что у меня нет второго диска. И признался, что у меня больше нет Майи. Мой брат молчал, и я слышал, как Джимми Баффетт негромко поет о чизбургерах.

— Если бы у меня были ноги, я бы приехал к тебе и надрал твою тупую задницу, — заявил он.

— Спасибо за поддержку, — сказал я.

Он немного помолчал.

— Что произошло? — наконец, спросил Гарретт.

Я ему рассказал.

И повторил четыре строчки, которые вертелись у меня в голове уже несколько дней. Отец записал их рядом с заметками о Ги Уайте.

«Сабинал. Купить виски. Починить ограду. Почистить камин».

Я услышал, как Гарретт чешет в затылке.

— И что с того? — спросил он.

— Не знаю. Я пытаюсь понять, какое отношение отец имел к подряду на строительство «Центра Трэвиса», и не могу забыть слова Карла про какую-то новую женщину в жизни отца. У тебя есть идеи?

— Пропади оно все пропадом, — проворчал Гарретт. — Тащи свою задницу в Сан-Франциско и забудь обо всем.

— Будь у меня монетка в десять центов…[167] — сказал я.

— Ну, да. А тебе не приходило в голову, что ужасные зануды, которым на тебя не наплевать, могут говорить разумные вещи?

Я не стал ему признаваться, как часто эти мысли приходили мне в голову. Наконец он закряхтел — очевидно, поудобнее устраивался в кресле — и обозвал меня самыми разными именами.

— Ладно, — продолжал он. — Сабинал. Проклятье, он бывал там почти каждое Рождество, чтобы пострелять паршивых Бэмби. Что тут необычного?

— Не знаю. Просто ничего не сходится. Во-первых, отец написал это в апреле. Ты помнишь, чтобы он ездил туда весной?

Гарретт задумался:

— Камин. Господи. С камином у меня связано одно воспоминание: трезвый отец сжигает на Рождество мебель в камине. Полная задница.

У меня появились первые проблески воспоминания.

— Когда это было?

— Задолго до тех событий, которые тебя интересуют. Должно быть, ты учился в четвертом классе, братишка. Помнишь спор из-за стульев Луккезе?

И тогда я вспомнил.

Отец находился между «двумя сроками» на посту шерифа — иными словами, его не выбрали. Мама, наверное, во всем винила выпивку, и он старался не пить, чтобы иметь возможность провести успешную избирательную кампанию в течение следующих четырех лет. И вот, в первый день Рождества, отец сделал заявление, выставил все бутылки со спиртным на забор и перестрелял их. Потом он привозил домой больше оленей, чем обычно, и настроение у него неизменно оставалось паршивым. На второй день на деревьях вокруг ранчо висело больше оленьих туш, чем украшений на рождественской елке.

Когда ему это надоело, отец взял ружье 22-го калибра и отправился стрелять кошек. Кто-то решил не усыплять новый выводок и выпустил их на свободу. Кошки, естественно, одичали и начали охотиться на перепелок. Отец ушел из дома, целый день стрелял и вернулся домой с окровавленным мешком, как Санта-Клаус, Убийца с топором,[168] уселся в шезлонг, пил кофе и хмурился весь вечер. К тому времени, когда Гарретт и Шелли пришли на рождественский обед, отцу стало не в кого стрелять, и мы с мамой забеспокоились.

Во время обеда разгорелся дурацкий спор относительно того, кто унаследует стулья, стоящие в столовой. Их вручную сделал для отца обувщик Сэм Луккезе, после чего почти сразу умер. Споры закончились тем, что Гарретт вынес стулья на задний двор и распилил на дрова. Пока моя мать и Шелли утешали друг друга на кухне, я наблюдал за отцом, который расхаживал по гостиной. Он подошел к камину и вытащил из очага здоровенный камень. Я даже не догадывался, что он совсем не закреплен. Отец достал из тайника литровую бутылку «Джим Бима» и выпил ее почти до дна. Когда он повернулся и понял, что я все видел, мне показалось, что он меня выдерет. Однако он лишь улыбнулся и поставил камень на место.

Потом посадил меня к себе на колени и принялся рассказывать истории про Корею. Истории я забыл. Остался лишь запах «Джим Бима» в его дыхании и вой бензопилы, доносящийся с заднего двора. В конце концов, отец наклонился ко мне и сказал: «У каждого мужчины должно быть место, где он хранит заначку, сынок. Если мужчина тебе говорит, что он раз и навсегда прикончил все свое виски, нужно проверить, нет ли у него тайника, иначе он полный болван».

Отец помог Гарретту засунуть в камин ножки от стульев, и когда те сгорели, они с Гарреттом уже шутили друг с другом. Я никому не рассказал про тайник отца. Наверное, просто о нем забыл — и только сейчас вспомнил.

— «Почистить камин», — сказала я Гарретту. — Будь я проклят.

— О чем ты? — удивился он.

Наверное, я еще не протрезвел после вчерашней ночи. Идиотская была идея так надраться. С другой стороны, я мог лишь сидеть и думать о тех, кто умер, и кто исчез, и, конечно, о Майе Ли.

— Что? — спросил Гарретт. — Мне не нравится, когда ты так надолго замолкаешь.

Я смотрел, как вода, образуя маленькие водовороты, стекает в слив ванны. В кабинете Гарретта продолжал петь Джимми Баффетт.

— У кого ключи от ранчо? — спросил я.

Гарретт выругался.

— У меня, ты же знаешь.

Я ждал.

— Даже не думай, — заявил мой брат. — Ты полный псих.

— Ну, это у нас семейное.

Он немного помолчал.

— Наверное, — проворчал он. — Я заеду за тобой через пару часов.

Глава 50

«Кармен Миранда» выбрала длинный путь, по автостраде 90, Оулд-Сабинал-роуд. К тому моменту, когда мы туда добрались, я успел наполовину одуреть только из-за того, что сидел рядом с Гарреттом. Я слушал постоянно повторяющийся «Changes in Latitudes»[169] с его компьютера до тех пор, пока не запомнил весь текст. Я принял достаточное количество пива, чтобы превратить громыхающее похмелье после текилы в тупую боль, и в данный момент меня мало что могло встревожить. Тем не менее мне совсем не понравилось то, что цивилизация сделала с Сабиналом.

— О, господи, — сказал я. — Здесь появились светофоры.

— Да, около шести лет назад пришли на смену мигающему желтому, — ответил Гарретт.

Я попытался расправить плечи.

— Проклятье, а что стало с Огденом?

В детстве я любил и боялся здесь бывать. Всякий раз, когда мы останавливались возле Огдена на ленч по дороге в город, меня ругали за попытку занять запретный ветеранский столик в задней части зала. Однажды мне хорошенько надрали уши; с тех пор я лишь наблюдал от стойки, как старики бросали кости, чтобы решить, кто будет платить за утренний кофе. Отец заказывал лучшие в мире сандвичи с жареной куриной грудкой у официантки по имени Мерил.

Теперь кафе закрылось, нарисованная на витрине картина поблекла и облупилась, свет не горел.

— Ты потерял связь с реальностью, — сказал Гарретт. — Они много лет назад сменили название на «Пеппер Пэтч», потом стали работать только сезонно. Клиентов почти не осталось. Сейчас они открываются только для охотников.

— Черт побери, откуда ты все знаешь? Ты меня разыгрываешь?

Гарретту моя мысль понравилась.

— Иногда мне необходимо место, куда я мог бы уехать. Но теперь я не забираюсь дальше Сабинала, братишка.

Мы миновали владения Шутцев, пару небольших мескитовых рощиц, холмов оливкового цвета и коров. Несколько старых ковбоев, которые стояли, опираясь на ограду, поворачивались, глядя вслед удаляющейся горке пластиковых экзотических фруктов. Один из них отсалютовал нам мотком колючей проволоки. Гарретт погудел в ответ.

Старый «Вагон Вилс» напротив въезда на ранчо Наварров всегда служил вехой, позволявшей нам определить, где находятся наши ворота. Сейчас вход в ресторан был заколочен досками, решетчатое ограждение так давно не мыли, что его покрывало три фута грязи. Наш скот разгуливал за оградой, пощипывая травку вдоль обочины. Одна из шароле[170] стояла возле ворот и смотрела на «Кармен Миранду».

— Не хочешь погудеть? — спросил я.

— Не поможет, — проворчал Гарретт. — Они ручные. Погудишь, они тут же прибегут на кормежку. Ты видел, как автобус сафари окружает тридцать три голодных шароле? Не самое приятное зрелище.

— А как насчет красного плаща? — предложил я.

Гарретт высунулся в окно и принялся что-то энергично обсуждать с коровой. У меня сложилось впечатление, что она его внимательно выслушала — и отошла в сторону. Мы въехали на ранчо и медленно двинулись дальше, пытаясь разглядеть заросшую травой подъездную дорожку.

Дом почти не изменился с 1880-х, когда он являлся родовым гнездом семьи Нанли, основавшей вместе с несколькими другими кланами Сабинал. Всего три комнаты со стенами из известняка, грубо обструганные балки, поддерживающие потолок, вот, пожалуй, и все. Мой дед неохотно согласился провести электричество и построить сооружение для очистки сточных вод после того, как мы купили эту землю, когда Нанли разделили свои владения в 1940 году, и с тех пор ни проводку, ни трубы не меняли. Теперь система очистки называлась «Старые 90», потому что спускать воду в туалете и принимать душ можно было не чаще одного раза в полтора часа — в противном случае все заливало.

Меня не слишком удивило, когда на крыльце нас встретил Гарольд Дилиберто.

— Он все еще управляющий? — спросил я.

— Да, — отозвался Гарретт.

Гарольд стал управляющим, когда женился на моей сестре Шелли. Он плохо с ней обращался, постоянно пил и не слишком охотно работал, но являлся членом семьи, и ему не требовалось много платить. Уж не знаю, какое из двух «достоинств» отец посчитал решающим. С тех пор прошло десять лет, и Шелли успела поменять двух мужей.

Я оглядел дом, загоны для скота и лужайку, заросшую сорняками, и заметил:

— Гарольд отлично справляется со своими обязанностями.

Гарретт пожал плечами.

— Он вполне нормальный, пока друзья не пытаются его напоить.

— Какие друзья?

— Главным образом я.

У Гарольда был такой вид, как будто накануне они с коровами устроили грандиозную попойку. Он даже джинсы не потрудился как следует заправить в сапоги. Наверное, еще в третьем классе учительница ему сказала: «Будешь строить мне рожи, останешься таким навсегда». Она не ошиблась. Гарольд выглядел так, словно изо всех сил старался казаться уродливым.

Гарольд кивнул мне, словно мы виделись на прошлой неделе.

— Трес. Гарретт.

Гарретт поднялся по лестнице на руках, потом подтянул свою коляску, которая весила никак не меньше пятидесяти фунтов. Но он втащил ее одной рукой, без малейшего напряжения.

— Как колодец? — спросил он.

Гарольд почесал красное пятно на шее.

— Несколько дней назад я починил насос. Но скот запаниковал и растоптал шланг, как только он начал работать.

— Замечательно.

Гарретт подтянулся на руках, уселся в кресло и первым проехал в двери.

Пока я осматривался, Гарретт и Гарольд обсуждали проблемы текущего ремонта. Если не считать того, что все вокруг постарело и стало более грязным, ничего не изменилось. Висевшая на стене гостиной карта Автострады 90, сделанная военными инженерами, порыжела. На кофейном столике, купленном нами на Рождество у Клайбургов на ранчо «Кинг», все еще виднелись следы сапог отца, которые он оставил, когда побывал здесь в последний раз. С тех самых пор, как пятнадцать лет назад состав «Вестерн Юнион» сошел с рельсов прямо посреди города, в углу стояло металлическое ведро, полное зажигалок «Крикет». Перед тем как парни из армейского резерва начали охранять поезд с новенькими «Тойотами», неожиданно оказавшимися в городе после аварии, все население Сабинала успело растащить мелкий груз — три товарных вагона зажигалок. В Сабинале до сих пор не увидишь ни одной «Тойоты» на улицах, но это самое подходящее место, если тебе нужна зажигалка.

Я не был готов сразу заняться камином. Для начала я присел на диван и провел ладонью по следам сапог на кофейном столике. Наконец Гарольд отправился на дальнее поле, чтобы пристрелить гремучую змею, которую он там видел, и Гарретт подкатил свое кресло ко мне. Он протянул мне банку теплого пива из бокового кармана на кресле и закурил новую сигарету с марихуаной.

— Ты проверил? — спросил он.

— Нет пока.

Он шумно затянулся. Мы сидели рядом и довольно долго смотрели на камин, сложенный из известняка, как будто нам показывали захватывающий футбольный матч. Наконец я встал.

— Послушай, братишка, только не надо ни на что рассчитывать, — сказал Гарретт.

— Ладно.

Я отодвинул камень и заглянул в образовавшуюся дыру. «Джим Бима» там не оказалось. Ничего, только темная штукатурка и несколько мертвых долгоножек. Тогда я засунул руку поглубже и обнаружил, что дыра на фут длиннее, чем я думал. Через мгновение я вытащил на свет старый деловой конверт.

Я стоял спиной к Гарретту, и очень скоро он не вытерпел.

— Ну? — спросил он.

Конверт потускнел и из розового стал коричневым, но письмо, написанное на розовой бумаге, все еще находилось внутри и даже после стольких лет слегка пахло земляникой. Я прочитал первые несколько строк и повернулся, чтобы показать Гарретту последнее письмо Кэнди Шефф нашему отцу.

— Проклятье, — сказал Гарретт.

— У тебя не появился странный вкус во рту? — спросил я. — Вроде как металлический.

Гарретт кивнул и развернул свое кресло, чтобы уехать из комнаты.

— Ублюдок даже не оставил нам бурбона, чтобы мы могли избавиться от отвратительного вкуса, — проворчал он. — Как на него похоже.

Глава 51

После того как мы с Гарреттом несколько раз прочитали письмо, нам требовалось либо как следует напиться, либо отвлечься от того, что удалось узнать. Мы выбрали сразу оба варианта.

Для начала Гарольд предложил нам выгнать глистов у тридцати трех коров. Я бы сказал, что в этом занятии было нечто очищающее, но тогда мне пришлось бы солгать. Мне выпала честь зажимать голову коровы между металлическими прутьями, пока Гарретт закачивал шарики пасты, подозрительно похожие на интимную смазку-гель, им в рот. Если вы никогда не видели, как коров тошнит, вы ничего не потеряли.

Закончив, мы уселись на крыльце, чтобы принять на грудь дешевую выпивку Гарольда, одновременно наблюдая, как сгущаются сумерки в прериях. Закат был оранжевым, за исключением тех моментов, когда смотришь на него сквозь стекло бутылки. Тогда он становился желтым и коричневым.

На обратном пути в город мы врубили на полную мощность Джимми Баффетта. Иногда обменивались взглядами, но всякий раз решали, что говорить не стоит. Мы оба запомнили письмо из камина наизусть, и некоторые фразы продолжали вертеться у меня в голове. Меня преследовала мысль, что отец использовал Кэнди для того, чтобы она рылась в личных документах мужа — именно она нашла инкриминирующие материалы о «Центре Трэвиса». Я представлял себе мольбы Кэнди не разбивать ее сердце публичным скандалом, который уничтожит семью. Она уверяла, что на самом деле Дэн Шефф-старший не виноват, и она поможет отцу выяснить, кто под маркой «Шефф констракшн» присвоил несколько миллионов долларов. Письмо изобиловало лихорадочными словами любви, которой мешали долг перед сыном и больным мужем. Из него следовало, что отец договорился с Кэнди о сделке: она бросит мужа, он забудет про аферу с «Центром Трэвиса».

Гарретта все это встревожило не меньше моего, и он осыпал проклятиями проезжающие мимо автомобили и показывал непристойные жесты наркоманам в «домах на колесах», когда мы проносились мимо.

— Научись водить машину, жалкий паразит! — крикнул он старику в машине с номерами из штата Висконсин.

Гарретт сильно высунулся в окно, и я испугался, что он вывалится наружу — ведь у него отсутствовал противовес в виде ног. Затем он показал средний палец водителю грузовичка, который не захотел пропустить его вперед. Тот тут же начал сигналить.

— А ты никогда не думал, что кто-то может на тебя обидеться? — спросил я, когда шум стих. — Кто-то с пистолетом?

Гарретт пожал плечами.

— Такие случаи бывали. Но я все еще здесь.

Прошло еще минут десять, прежде чем он снова повернулся ко мне. Видимо, решил, что пришло время для разговора.

— Он собирался это сделать, верно? Сукин сын закрыл бы серьезное расследование ради женщины. Я уже не говорю о том, что она была женой другого парня.

На горизонте, на фоне желтого сияния города появилась Башня Америк.[171] Я смотрел на нее и не отвечал на вопрос Гарретта. Мне хотелось отрицать очевидное, но письмо не оставляло ни малейших сомнений.

— Возможно, он бы не стал этого делать, — сказал я.

— Ради женщины, — повторил Гарретт. — Знаешь, меня всегда утешало одно: да, отец был ублюдком и испортил жизнь своей семье, но к работе всегда относился честно. Он был тем самым парнем в белой шляпе. Впрочем, не имеет значения.

Я нервно поерзал на своем сиденье.

— Может быть, он собирался обнародовать факты, которые узнал.

— Может быть, он умер из-за этого, братишка.

У меня не нашлось подходящего ответа. Мы врубили Баффетта погромче, поехали дальше и вскоре окунулись в запахи серных источников, которые отмечали южную границу Сан-Антонио или вход в ад.

Гэри Хейлс стоял во дворе дома номер девяносто и поливал тротуар из садового шланга. Он равнодушно смотрел, как фургон Гарретта остановился перед домом и я выпрыгнул из блузки госпожи Миранды, нанесенной распылителем на дверцу фургона. Клаксон Гарретта исполнил мелодию из «Coconut Telegraf».[172] Потом груда ананасов и бананов содрогнулась, Гарретт переключился на первую передачу и рванул в сторону Бродвея. Однако ему так и не удалось произвести на Гэри впечатления.

Когда я проходил мимо него в дом, он лениво поднял палец, словно хотел что-то сказать. Я немного подождал, но тут же вспомнил, что сегодня второе августа.

— Аренда?

— Было бы неплохо, — ответил Гэри.

Отставая на пару шагов, он последовал за мной в свой дом. Если мистер Хейлс все еще питал последние надежды, что я достойный и законопослушный молодой человек, они развеялись в прах, когда я протянул ему стопку пятидесятидолларовых банкнот, вытащив их из ящика кухонного стола.

— Я еще не открыл счет в банке, — объяснил я.

— Ха, — сказал Гэри.

Он заглянул за кухонный стол, и на лице у него появилось разочарованное выражение. Возможно, он рассчитывал увидеть десантный автомат.

И тут зазвонил телефон.

— Он начал звонить минут тридцать назад, — доложил мне Гэри. — Пожалуй, стоит взять трубку.

Гэри ждал, телефон звонил. Я показал Гэри, где входная дверь. И только после того, как мне удалось выпроводить его вон, я взял трубку.

— Господи, Наварр, где тебя черти носят?

— Карлон, — сказал я.

Я услышал звон бокалов, музыку «Мотаун»,[173] шум бара.

— Ладно, Наварр, я согласился подождать двадцать четыре часа, а не сорок восемь. Вчера ты от меня отделался, и через два часа прикончили Карнау. Мертвые тела аннулируют нашу сделку.

У меня заболел живот.

— Карлон, если ты что-нибудь напечатаешь…

— Дерьмо! Это уже совсем не смешно. «Помощь» не предполагает отбытие тюремного срока за соучастие в убийстве.

— Так ты пока не выступил в прессе с сообщением?

Он без особой радости рассмеялся.

— Я кое-куда сходил ради твоей жалкой задницы. Скажи, ты хочешь знать, где в данный момент находится Дэн Шефф-младший? Так вот: он напивается в стельку бесчисленными галлонами «Лоун Стар». Ты придешь, или мне начать интервью без тебя?

— Где ты сейчас?

— Ну, ты же частный детектив, Наварр. Тебе следует проявить терпение, посидеть немного в засаде…

— Проклятье, где ты?

— В «Литтл Хиппс».

— Я буду через десять минут.

— Лучше через пять. Мне нужно задать ряд серьезных вопросов этому человеку, и я могу…

Я был у двери еще до того, как он закончил предложение, рассчитывая, что через пять минут у меня не будет повода набить Карлону физиономию.

Глава 52

«Литтл Хиппс» нельзя назвать достопримечательностью Сан-Антонио, скорее чем-то вроде суррогата. Когда в 1980-х прекратил свое существование оригинальный бар «Баббл Рум»[174] Л. Д. Хиппа, уступив свое место парковке больницы, сын Л.Д. открыл на противоположной стороне улицы «Литтл Хиппс», сохранив большую часть прежнего меню и атрибутов бара.

Несмотря на то что внешняя оранжево-алюминиевая отделка превращала бар и гриль в обычную пивную типа «обслуживание на ходу», внутри он сохранил верность «Баббл Рум» — разноцветные рождественские огоньки, номера старых автомобилей, мишура и неон, большие надувные мячи в сетках. С потолка свисала реклама «Перл» 1950 года — древнее напоминание о высшей лиге. В музыкальном автомате имелись пластинки Хэнка Уильямса или Отиса Реддинга, кружку «Шайнера» и «Лоун Стар» подавали на сдачу, а еще кукурузные чипсы с сыром «Монтерей Джек», кусочками говядины и перчиком халапеньо, спрятанным внизу. Все помещение занимало площадь около шестидесяти квадратных футов.

Народу в баре в послеобеденное время было совсем немного, в основном закончившие работу медики и несколько «белых воротничков». Я заметил Карлона Макэффри за столиком возле парикмахерского кресла. Он оделся в камуфляж — по его представлениям: темные очки, рубашка и брюки хаки и трехцветный галстук. Когда я направился в его сторону, он покачал головой и показал на стойку бара.

Дэн Шефф занимал один из трех стульев. Он сидел, сгорбившись, над шеренгой пустых бутылок «Лоун Стар», не обращая внимания на попытки бармена завязать разговор. Сшитый на заказ костюм Дэна был мятым, шнурки на одном из башмаков ручной работы развязались. Он выглядел так, словно предыдущую ночь провел в автомобиле.

Принцип тайцзи: если не хочешь, чтобы кто-то от тебя сбежал, убеги от него первым. Стань инь, чтобы заставить его стать ян. Я не очень понимаю, как это работает, но почти всегда нужный тебе человек следует за тобой, как воздух, заполняющий вакуум.

Я подошел к Дэну и сказал:

— Я буду там.

Затем я отошел в угловую кабинку на противоположной от Карлона стороне зала и заказал «Шайнер Бок». Я не смотрел в сторону стойки. Через сто двадцать две секунды Дэн уселся на скамью напротив меня.

Вблизи он выглядел еще хуже. В тени его небритое лицо казалось полумертвым, кожа под глазами потемнела, короткие светлые волосы стали тошнотворно белыми. Он без конца поворачивал золотое кольцо на пальце, и на коже появились красные бороздки. Дэн посмотрел на меня и попытался изобразить гнев или хотя бы подозрительность, но у него не осталось сил, и на лице появилось лишь горестное выражение.

— Я этого не делал, — сказал он.

— Бо?

Дэн зажмурил глаза, открыл их и кивнул, потом посмотрел по сторонам в поисках пива, но сообразил, что оставил его на барной стойке. Он собрался встать, и, чтобы удержать, я сообщил ему, что произошло после того, как он убежал из «Хилтона», и что я сказал Шефферу. Я не стал упоминать о десятилетней давности письме от его матери, которое все еще лежало в моем кармане. Когда я закончил, он молча, точно лунатик, уставился в пустоту.

— Тебя обязательно опознают, Дэн, это лишь вопрос времени. Господи, ты наверняка есть на камерах наблюдения.

Он продолжал вращать кольцо, словно оно превратилось в гайку с сорванной резьбой.

— Сколько ты хочешь? — спросил он.

Я покачал головой:

— Я не Карнау, Дэн.

Не сводя глаз с клетчатой скатерти, он принял мой ответ, бессильно пожав плечами.

— Я… он там уже лежал, понимаешь? Когда я вошел, я был в ярости и сказал, что убью его. — Дэн слабо рассмеялся, стирая слезы с глаз. — Я пытался остановить кровотечение, но, ты же понимаешь, рана головы, у меня ничего не получилось…

К нам подошла официантка, тетка лет пятидесяти с пивным животиком и в шапочке для гольфа, которую стирали слишком много раз. Она вытащила блокнот, чтобы записать заказ, но заметила выражение лица Дэна.

Я приподнял бутылку «Шайнер Бока» и два пальца. Официантка исчезла.

— Сегодня я должен присутствовать на вечеринке. — И снова Дэн почти беззвучно рассмеялся. — Мать пригласила мэра и разных важных шишек. Я должен пить шампанское и танцевать с их женами, а у меня из головы не идет — ну, я хочу сказать…

Он пожал плечами, не в силах закончить свою мысль.

— Я знаю о фотографиях, Дэн. Я трижды видел тебя с Карнау. Во второй раз ты его ударил. В третий — закончилось тем, что его прикончили. Если ты не хочешь, чтобы убийство свалили на тебя, поговори со мной.

Официантка принесла наше пиво. Когда она ушла, Дэн снова занялся изучением пустоты, погрузившись в воспоминания о том, что он видел в номере отеля. По его щекам текли слезы, он опустил голову, словно впал в ступор. Я протянул руку и нажал большим пальцем на точку у основания его ладони. Лицо тут же преобразилось, как будто он сделал несколько глотков крепкого кофе.

— Расскажи о фотографиях, Дэн.

Его взгляд стал более осмысленным, и он с некоторым раздражением посмотрел на меня.

— Прошлой весной я изучил наше финансовое положение. Гарза кое-что сказал, и я ужасно разозлился. Речь шла о том, что я и мать только зря занимаем место.

— Он говорил такие вещи своим работодателям?

Взгляд Дэна снова опустился на скатерть и замер, словно он пытался просверлить глазами дыру в столе.

— Гарза много лет работал на моего отца. Он имеет… — Дэн зажмурился. — Имел большое влияние. Мать его поддерживала. Однако я проверил счета и увидел… на самом деле обнаружить это не составляло никакого труда…

— Ты увидел, что он платит Карнау десять тысяч долларов в месяц.

Музыкальный автомат звякнул, и запел Мерл Хаггард.[175]

— Я не мог поверить своим глазам. Мать говорила мне, что Карнау грозился опубликовать какие-то старые фотографии отца. Я не знаю, откуда он их взял. Мать считала, что они нас разорят, и просила меня не ввязываться в это дело; она хотела меня защитить.

Когда Дэн заговорил о матери, он еще ниже опустил голову, и я едва разбирал слова. Казалось, ему пять лет, и он рассказывает приятелю, как попал в беду.

Я вытащил фотографию, найденную в трейлере Гарзы, и положил на стол. Лоб Дэна стал алым.

— Ты видел что-нибудь похожее?

— Один такой же снимок, в файлах Гарзы.

— Но ты не знаешь, что здесь изображено.

Дэн посмотрел в свое пиво.

— Нет. Мать мне не рассказала. Она хотела…

— Тебя защитить.

Выражение лица Дэна стало несчастным.

— Ты это узнал перед Речным парадом, — предположил я. — И поделился своим открытием с Лилиан, и ей совсем не понравилось то, что она услышала.

Он сглотнул.

— Я решил, что она имеет право знать. Господи, она ведь работала с Карнау. Мы с ней почти обручились, и я подарил ей кольцо с бриллиантом. Я показал Лилиан фотографию и все рассказал, обещал разобраться, но… — Он покраснел и покачал головой. — Наверное, я не должен ее винить. Она больше не хотела иметь со мной дела.

— Дэн, тебе не приходило в голову, что твой рассказ о фотографиях так потряс Лилиан из-за того, что ей о них было известно? Они с Карнау партнеры десять лет. Может быть, она не знала, что он использует их для шантажа, и думала, что снимки уничтожены; возможно, Карнау сказал, что избавился от них, а когда Лилиан поняла, что он ей солгал, не могла решить, как поступить. Может быть…

Мой голос прервался. Я начал размышлять вслух, пытаясь отыскать ответ, с которым мог бы жить дальше. Дэн взглянул на меня так, словно я заговорил на арабском.

— Откуда она могла знать? — спросил он.

Я посмотрел на него и подумал, что, вероятно, у меня такой же ошеломленный вид, как и у него.

— Ладно, — сказал я. — Твоя мать просила тебя держаться от этих дел подальше. Очевидно, ты ее просьбу не выполнил.

Дэн попытался говорить с вызовом, но его голос дрожал.

— Проклятье, речь ведь шла о моей компании. И невесте. Когда Лилиан… когда она велела мне убираться, у меня лишь прибавилось решимости во всем разобраться. Я надавил на Бо. Сказал, что ему заплатили вполне достаточно, и я хочу получить фотографии. Я просто не знал…

Он принялся медленно тереть глаза, словно не очень твердо помнил, где они находятся, сказывалась бессонная ночь и множество выпитых кружек пива.

— Чего ты не знал?

— Бо тянул время, просил еще денег, обещал принести диск и снова стал требовать деньги. Он сказал, чтобы я пришел в «Хилтон», будто бы там он отдаст мне диск. Бо собирался уехать из города. Но он что-то сделал с Лилиан, парнем, который работал плотником, потом с Гарзой. Ситуация постоянно ухудшалась. Если бы я не давил на него так сильно…

— Подожди минутку, — перебил его я. — Ты думаешь, Карнау убил тех двоих и похитил Лилиан?

Дэн смерил меня удивленным взглядом.

— Разумеется.

— Разумеется, — повторил я. — Кто тогда убил Карнау? Кто еще знал, что ты будешь в «Хилтоне», Дэн?

— Никто.

— Кроме твоей матери?

Дэн ничего не ответил. Мне показалось, что он меня не слушает.

— Когда Лилиан исчезла, твоя мать поговорила с Кембриджами и настаивала, чтобы они не привлекали полицию, — сказал я.

Он нахмурился.

— Мы оба настаивали. Мы знали, что полиция не поможет.

— Но она возражала против полиции совсем по другой причине, Дэн.

Его взгляд вновь стал рассеянным.

— Проклятье, что тебе о ней известно? Ты даже не представляешь, сколько нужно сил, чтобы выдерживать такое — ее муж должен умереть, какой-то ублюдок шантажирует семью, сотня проклятых двоюродных братьев, племянников и племянниц готовы захватить компанию, как только у них появится такой шанс. Она удерживала на плаву миллионный бизнес, Наварр. И делала это для меня.

Мне показалось, что он произносит слова, которые слышал тысячу раз, однако я не чувствовал убежденности в его голосе.

Я попытался представить мир таким, каким его видел Дэн: Бо Карнау способен прострелить глаза Эдди Мораге, но настолько боится Дэна, что не осмеливается поднять на него руку даже в темном переулке. Мир, где Дэн в состоянии спасти семейный бизнес в одиночку, хотя он вряд ли заглядывал в документы больше одного раза. Лилиан, которая ничего не знает о темной стороне жизни своего наставника, слишком чувствительная, чтобы встречаться с человеком, ставшим жертвой шантажа. А тот факт, что Карнау в течение года доит семью Шеффов, является всего лишь диким стечением обстоятельств. Мать Дэна хрупкая и думающая о будущем защитница наследства Дэна. Мне стало любопытно, сколько бесед за прошедшие годы провела с ним Кэнди Шефф, чтобы внушить ему именно такое представление об окружающей реальности, и как долго он сумеет сохранять иллюзии.

— Я говорил с твоей матерью, Дэн. Она вновь тебя защищала.

Песня Мерла Хаггарда закончилась. Краем глаза я заметил, что Карлон поглядывает на нас, пытаясь делать вид, что мы его совершенно не интересуем.

Дэн допил свое пиво.

— Оставь меня в покое, — пробормотал он. — Просто уйди.

Я встал, бросил на стол пять долларов и собрался уходить.

— Спроси у нее, Дэн. Отправляйся на свою вечеринку и спроси, зовут ли светловолосого мужчину на фотографии Рэндаллом Холкомбом.

Когда я подошел к выходу и оглянулся, Дэн сидел в кабинке, поддерживая голову руками, и пряди светлых волос торчали у него между пальцами. Официантка с пивным животиком и в шапочке для гольфа пыталась его утешить, бросая на меня косые взгляды. Карлон спешил ко мне, стараясь не переходить на бег.

Мы вместе вышли и в жарком вечернем воздухе остановились возле машины Карлона. Синий «Хюндай» был припаркован на Маккаллог, двумя колесами на тротуаре.

— И что теперь нам известно? — спросил Карлон.

— Не слишком много, Карлон. Мы знаем, что Дэн всего лишь жертва.

Карлон рассмеялся.

— Да, бедняжка — ему пришлось пустить пулю в голову Карнау. Кончай заливать, Трес.

— Дэн не убивал Карнау. Он на это не способен.

Карлон, не сводя с меня глаз, снял свой незаметный галстук, сложил его и засунул в передний карман рубашки.

— Я слушаю.

— Карлон, что может заставить тебя отказаться от этой истории?

Он снова рассмеялся.

— У тебя столько нет, Наварр. После конкурса на лучшего повара в Терлингуа мне в руки не попадало более сочного материала. Убийство, шантаж, мафия… Мы получим всю первую полосу.

— Меня это не устраивает.

— Материал уже готов. Осталось положить вишенку на торт.

Я посмотрел на него и вдруг пожалел, что у меня нет при себе штыка.

— Тогда пятница, — предложил я. — Никак не раньше. Все гораздо сложнее, чем я предполагал.

— Странное дело, когда что-то просачивается в прессу, события начинают разворачиваться быстрее. У меня около часа на то, чтобы сдать материал для утреннего выпуска.

— Послушай, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Если ты поднимешь волну сейчас, если окажешь давление не на тех людей, может умереть кто-то еще. Мне нужно время, чтобы обеспечить их безопасность.

— Речь о Лилиан?

— Да.

Карлон колебался. О чем он думал — о Лилиан или синяке под глазом, который я поставил Бо Карнау? На самом деле мне было все равно.

— Ты обещаешь, что вся история, от начала и до конца, будет моей?

— Она твоя.

— И скажи, что это крупная рыба.

— Да.

Карлон потряс головой.

— И что заставляет меня тебе верить? Ведь я знаю, что ты снова оставишь меня в дураках.

— Только присущая тебе душевная щедрость.

— Дерьмо.

Вернувшись домой, я почувствовал себя ужасно одиноким. Мне даже не стало легче, когда Роберт Джонсон вступил в схватку с моими лодыжками; полпинты текилы тоже не помогли.

Я попытался выбросить из головы мысли о Кэнди Шефф и моем отце, но на смену им пришли воспоминания о Майе Ли. Я оглядел комнату, увидел места, где она стояла, ела миланский рождественский пирог или целовала меня. Она так торопилась, когда собирала вещи, что оставила кое-какую одежду в ванной комнате. Я аккуратно сложил ее на кухонной стойке.

«Интересно, где она сейчас, — подумал я. — Вернулась на работу, разговаривает с клиентом, ругает оператора вагона фуникулера[176] или обедает в «Гарибальди»?»

Половина моего сознания бесилась из-за того, что мне было не наплевать. Другая половина приходила в ярость потому, что я ничего не пытался предпринять. Объединившись, мои половинки решили, что пора уходить из дома.

Глава 53

Мой приятель у ворот «Доминиона» сделал неплохие выводы из моего прошлого визита. На сей раз он не забыл проверить список, прежде чем меня впустить.

— Б. Карнау, — сказал я. — К Шеффам.

— Да, сэр. — Наверное, ему не часто приходилось видеть здесь «Фольксвагены»-«жуки», потому что он нахмурился, глядя на мою машину. — В прошлый раз вы ехали к Багаталлинисам?

Я улыбнулся:

— Верно. Я многих здесь знаю.

Он кивнул, и его улыбка дрогнула, словно он опасался, что я могу его ударить.

Охранник посмотрел в свой блокнот и поднял на меня глаза, в которых сквозило глубокое огорчение.

— Да, но я не вижу…

Я щелкнул пальцами и сказал что-то по-испански, словно обругал себя. На самом деле я сказал, что мать охранника наверняка спаривалась с умственно отсталым пекари. Затем перешел на английский.

— Нет, приятель, меня записали под именем Гарза. Я забыл.

Охранник смотрел на меня, пытаясь понять, как я мог перейти от немецкого к испанскому в течение двадцати секунд. Я улыбнулся. У меня черные волосы, я говорю по-испански, кроме того, уже стемнело. Наверное, я прошел проверку. Он снова заглянул в список.

Очевидно, никто не позаботился вычеркнуть покойника из списка допущенных. Охранник облегченно вздохнул.

— Хорошо, мистер Гарза. Вам нужно проехать прямо полмили, потом сверните налево.

— Отлично.

Я выстрелил в него указательным пальцем. После чего надавил на газ, рассчитывая, что мой «Фольксваген» испортит настроение «Ягуару», стоявшему позади.

Не стану утверждать, что только жители Сан-Антонио обожают развлекаться. Гарретт говорит, что Марди-Гра[177] великолепен. Лилиан часто рассказывала мне о Таймс-сквер в канун Нового года. Однако в большинстве городов имеется один грандиозный праздник на каждое время года, но между ними жизнь там идет своим чередом. В Сан-Антонио тихими выдаются две недели в середине марта. Все остальное — сезон вечеринок.

Вечеринка Шеффов, пожалуй, была более стильной, чем большинство других, но на ней присутствовало такое же огромное количество гостей и творились такие же безумства. Можно сказать, что они пребывали в глубоком трауре по поводу своих погибших служащих — мистера Гарзы и мистера Мораги. Подъездную дорожку к особняку освещали яркие разноцветные фонарики, огромный стеклянный фронтон сиял золотом, изнутри доносились мелодии Боба Уиллса,[178] которые исполнял оркестр. Из входных дверей в огромный внутренний двор высыпала толпа разодетых гостей, они смеялись, много пили и планировали сексуальные эскапады — и я усомнился, что их дорогая одежда от известных модельеров выдержит такие испытания.

Наверное, я выделялся среди тех, кто собрался на вечеринку. Я надел свежую футболку и джинсы, но бутылка текилы была самой дорогой вещью в моей собственности. Гости Шеффов умолкали, когда я вошел через двор, и они видели выражение моего лица. Я миновал нескольких членов городского совета, парочку крупных бизнесменов и группу пожилых женщин, критиковавших наряды молодых девушек. Я узнавал людей из своей прошлой жизни, но никто со мной не здоровался.

Я обошел дом, поставил бутылку с текилой, взял мусорный бак и попал на кухню через дверь для прислуги. Здесь было полно официантов, барменов и другого персонала, занимающегося проведением вечеринок. Я принялся вытряхивать содержимое мусорных ведер в свой бак, и через некоторое время обратился к ближайшей группе по-испански.

— Дерьмо господне, невозможно поверить, сколько едят эти козлы! Рыбное жаркое уже почти закончилось, парни. Нужно принести еще пару галлонов.

За несколько минут я положил свежие мешки во все помойные ведра, заставил с удвоенной энергией работать поваров, выпекающих тортилью, и двинулся дальше — и никто не попытался выяснить, какого дьявола мне здесь нужно. Я похлопал какого-то официанта по спине и вручил ему свой мусорный бак.

— Последи за ним немного, — сказал я.

И выскользнул в коридор.

Я заглянул всего в три двери и нашел то, что искал. Кэнди разложила на постели груду платьев, на туалетном столике у дальней стены стояло множество баночек с кремами и прочей ерундой. Комнату пропитал застарелый запах ароматических земляничных смесей. В углу, на письменном столе красного дерева меня поджидал портативный компьютер.

Помощь Паука Джона мне здесь не потребовалась. Никакой защиты. Несмотря на выпитую текилу, у меня ушло всего десять минут, чтобы справиться со своей задачей, после чего я вернулся на кухню и снова вошел в дом через главный вход.

Дэна нигде не было видно, но на одном из верхних балконов над гостиной Кэнди Шефф смеялась какой-то шутке мэра. Сегодня ее светлые волосы сияли еще больше, но макияж выглядел бы гораздо привлекательнее, если бы я смотрел на нее в трехмерных очках. Кэнди надела на свою вечеринку черное платье с блестками, видимо, рассчитывала, что оно сделает ее привлекательней, однако результат получился совсем не тот, на который она надеялась: возникало ощущение, будто ее угловатое тело собрано из деталей детского конструктора.

Я направился в один из кабинетов, где мы в последний раз разговаривали с Дэном. Когда я поднял глаза в следующий раз, Кэнди меня заметила. Я улыбнулся и помахал ей рукой. Даже густой слой макияжа не помешал мне увидеть, как сильно она побледнела. Она вежливо извинилась перед мэром и ушла с балкона.

Дверь в кабинет была заперта. Я вытащил из кармана кусочек пластика, и через десять секунд уже находился внутри.

Однако Дэна там не оказалось. Зато были родители Лилиан.

Кембриджи тут же замолчали и посмотрели на меня так, словно ждали кого-то другого. Сидевший за письменным столом Дэна-старшего мистер Кембридж выглядел в бледном свете настольной лампы усталым и каким-то поникшим. Он посмотрел на меня в щель над стеклами бифокальных очков. Миссис Кембридж стояла рядом с ним, крепко сжимая собственные запястья. Она плакала.

— Будь ты проклят, — сказал мне мистер Кембридж и начал вставать, поправляя смокинг.

— Зик, — пробормотала его жена и шагнула ко мне, руки у нее слегка дрожали. — Трес…

Вероятно, именно в этот момент она увидела выражение моего лица, и ее охватили сомнения. Однако мать Лилиан была не из тех, кого могут остановить гримасы и запах алкоголя. Она осторожно коснулась моей руки.

— Трес, тебе не следует, дорогой… понимаешь, все ужасно усложнилось. Тебе не нужно…

— Будь ты проклят, — повторил Зик Кембридж. — Неужели ты никогда не остановишься?

Он смахнул какие-то безделушки со стола Дэна-старшего на пол, и мы обменялись злобными взглядами. Я не испытал особого триумфа, когда он первым отвел глаза. Он был уставшим, старым и несчастным. А в моей крови бушевал алкоголь, и мне было наплевать. Миссис Кембридж сжала мою руку сильнее.

— Что значит «все усложнилось»? — спросил я, пытаясь смотреть прямо. У меня вдруг защипало в глазах, и я не понимал, что происходит. — Лилиан исчезла, всем плевать, вы сидите в кабинете женщины, которая Вполне Способна Кого-нибудь Похитить. Что тут сложного?

Зик Кембридж нахмурился, и его огромные серые брови сошлись на переносице.

— О чем, черт подери, ты говоришь, мальчишка?

— Пожалуйста, Трес, — сказала мать Лилиан.

Дверь у меня за спиной распахнулась, и в кабинет ворвалась Кэнди в сопровождении моего друга шофера. Келлин почти улыбался. Не думаю, что он стал бы ждать разрешения и наверняка сразу прикончил бы меня, если бы Зик Кембридж не поднял руку.

— Зик, Анжела, — заворковала Кэнди. — Я так сожалею. Келлин, выведи отсюда этого человека — немедленно.

— Подожди минутку, — сказал мистер Кембридж. — Пусть он сначала даст объяснения.

— Трес, — мать Лилиан почти умоляла. — Произошло несколько убийств. Мистер Карнау, партнер Лилиан. Полиция опасается, что…

— Полиция, — презрительно бросил Зик Кембридж. — Если бы полиция работала как полагается, этот сукин сын уже давно сидел бы за решеткой.

Лишь фотография Дэна-старшего в серебряной рамке осталась на письменном столе после вспышки Зика Кембриджа, и он смахнул ее на пол резким движением ладони.

Все молчали. Потом мать Лилиан попыталась что-то сказать, но Кэнди заставила ее замолчать, решительно тряхнув головой.

— Мистер Наварр, — заговорила она, тщательно выговаривая слова, — я уже просила вас держаться подальше от моего дома. Мне не нравится, что вы вторглись на мою вечеринку, вошли без приглашения в мой дом и беспокоите моих друзей. В особенности сейчас. Если вы не уйдете немедленно, я вызову полицию.

Я взглянул на нее. Глаза у Кэнди были такими же, как у сына, только заметно меньше и в тысячи раз более жесткие. Она смотрела мимо меня, словно десятилетия назад увидела что-то важное где-то очень далеко, и с тех пор не могла оторваться от этой картины — все остальное, находившееся рядом, ее не волновало.

— Вы боитесь, что я могу слегка изменить ситуацию? — спросил я.

Теперь Зик Кембридж не спускал глаз с миссис Шефф, и его гнев сменился недоумением.

— Проклятье, о чем говорит этот сукин сын, Кэнди? — спросил он.

Из большой гостиной до нас доносились громкие звуки музыки — оркестр заиграл весьма резвую аранжировку «Розы Сан-Антонио». Кто-то пьяным голосом кричал в микрофон: «Йа-хо!», а я вдруг потерял ориентировку, словно меня закружили в игре «прикнопь хвост ослику».[179]

Миссис Кембридж вновь взяла меня за руку и заговорила все тем же мягким голосом, которым призывала к миру на множестве обедов во время Дня Благодарения.

— Трес, ты ничего не можешь сделать. Пожалуйста, не начинай.

Ее лицо расплывалось у меня перед глазами. Она плакала.

— Что сказал Ривас относительно исчезновения Лилиан? — спросил я у нее. — Или Шеффы не позволили вам с ним поговорить?

Кэнди вздохнула.

— Все, достаточно.

Теперь Келлин знал, что лучше меня не трогать. Он просто подошел и встал рядом, но находился в состоянии полной боевой готовности. Я не стал обращать на него внимания, сосредоточившись на Кэнди.

— Где будущий зять? — спросил я. — Мы с ним только что выпили немного пива и имели очень интересный разговор про Рэндалла Холкомба.

— Ты уходишь? — спросил Келлин.

Его вопрос прозвучал вежливо, однако у меня возникло ощущение, что ему очень хочется, чтобы я сказал «нет».

— Зик, Анжела, — сказала Кэнди. — Вам не о чем тревожиться, мистер Наварр сейчас не в состоянии рассуждать трезво. Позвольте мне поговорить с ним пару минут наедине.

Казалось, прозвучал приказ гипнотизера: Зик Кембридж встал, взял жену за руку, и они, словно сомнамбулы, вышли из кабинета. Миссис Кембридж продолжала беззвучно плакать. Кэнди села за письменный стол Дэна-старшего и с выражением легкого неудовольствия указала мне на стул напротив. Келлин и я обменялись взглядами, полными взаимного разочарования.

— А теперь… — сказала Кэнди, и ее голос обещал мне множество запретов: отсутствие карманных денег, отказ от телевизора на неделю и много чего еще. — Пришла пора нам поговорить.

Глава 54

— Келлин, я бы хотела бокал красного вина. Не думаю, что мистеру Наварру что-то нужно.

Келлин колебался. Кэнди бросила на него холодный выжидающий взгляд, и он исчез.

— Прежде чем я вышвырну вас вон, мистер Наварр, возможно, вы сумеете объяснить свое поведение. Потом мне нужно будет вернуться к гостям.

И, словно по команде, из-за стены донеслось соло скрипки. Гости начали хлопать.

— Где Дэн? — спросил я.

— Мой сын плохо себя чувствует.

— Не сомневаюсь.

Кэнди не привыкла, чтобы ей перечили, и короткое мгновение смотрела на меня так, словно я того стоил.

— Вы не сможете меня понять, — сказала она. — Вам никогда не быть матерью, мистер Наварр, и вы не в состоянии оценить…

— А вы попробуйте, — сказал я, — расскажите про больного мужа и годы, когда вам пришлось в одиночку воспитывать Дэна. И вот он достиг нежного возраста двадцати восьми лет, но по-прежнему еще не готов покинуть родное гнездо. Однако, несмотря на все ваши усилия, сумел вляпаться в глубокое семейное дерьмо. Где вы совершили ошибку?

Кэнди собралась было призвать на помощь гнев, но следует отдать ей должное, сумела взять его под контроль и посмотрела на висящую на стене фотографию мужа — Дэн Шефф в военной форме во время войны в Корее.

— Я не понимаю, к чему относятся ваши грубые намеки, мистер Наварр, но вот что я вам скажу: моя семья значит для меня больше, чем… — Тут она запнулась. — Я не позволю вам…

Я прервал ее совершенные по форме упреки, вытащил из заднего кармана потускневший розовый конверт, аккуратно вынул письмо и развернул его.

— Так что вы говорили? — подсказал я. — Ваша семья значит для вас больше, чем старый любовник, который стал слишком любопытным? И больше бремени предательства — вы же рассказали о нем своему мужу? А также вины, ведь именно по этой причине погиб мой отец?

Кэнди смотрела на письмо в моих руках, и суровое выражение на ее лице стало не таким всеобъемлющим. Мне кажется, что под толстым слоем косметики она покраснела, и я вдруг увидел следы прежней молодой привлекательной женщины, позволявшей себе и другие чувства, кроме презрения. Женщины, которая стала вызовом для моего отца.

Однако ей почти сразу удалось вновь обратить свой взгляд на далекие, невидимые мне миры. Она выпрямила спину.

— Как — вы — смеете.

Тонкая полоска черной туши появилась у нее под глазами, когда Кэнди моргнула. Если бы не это, я бы не поверил, что в ней есть хоть капелька влаги. Ее холодный взор и тон были сухими, точно пустыня Сахара.

— Я не собираюсь тут сидеть и слушать обвинения юнца, который ничего не понимает в моей жизни, — продолжала Кэнди.

Я сложил и убрал в карман письмо.

— Мне кажется, я очень хорошо вас понимаю, мадам. Десять лет назад вам пришлось нелегко. Ваш муж серьезно заболел и через некоторое время оказался навсегда прикованным к постели. Ваш бизнес понес серьезные убытки, сын уехал в колледж. Вам требовалось сочувствие, и мой отец его обеспечил. Поначалу он внес разнообразие в вашу жизнь, но довольно скоро рассказал, что начинает расследование мошенничества вашей компании, обманом получившей от города выгодный заказ — и все благодаря документам, которые он нашел потому, что спал с вами.

Прежде чем она успела ответить, в дверях появился Келлин. Он подошел к Кэнди, поставил перед ней бокал с вином и поднял маленькую фотографию Дэна-старшего, которую мистер Кембридж сбросил со стола. Кэнди метнула на нее быстрый взгляд и тут же отвела глаза.

— Мои прошлые ошибки ничего не меняют, — сказала она, поправив выбившуюся прядь сияющих волос и словно обращаясь к самой себе. — Мне необходимо думать о сыне. Я сделала все, что смогла, чтобы его вырастить.

— И защитить.

— Да, я его защищаю, — согласилась она без всякого выражения. — И не позволю вам — не позволю другому… — Тут она смолкла.

— Другому Наварру вмешаться, — закончил за нее я.

Кэнди морщинистой рукой расправила складки платья на животе, медленно качая головой, и я увидел в ее глазах нечто новое — негодование.

— Нет, — ровным голосом возразила она. — Ничего подобного.

Я посмотрел на портрет отца Дэна в серебряной рамке — тогда он был еще достаточно крепок, чтобы флиртовать с бесчисленными девицами из команд болельщиц. Теперь же Дэн-старший лежал где-то наверху, слушал, как капает лекарство из его капельниц, грохот танцев и музыку Боба Уиллса, от которых содрогался пол, и пытался вспомнить собственное имя. Затрудняюсь назвать чувство, которое я к нему испытывал, но это не была жалость.

— Какого дьявола здесь происходит? — сказал кто-то за моей спиной.

— Дэнни, — ответила миссис Шефф, и мне показалось, что у нее сжалось горло. — Я думала, мы договорились…

Смокинг изменил внешность Дэна-младшего. От шеи и ниже он выглядел элегантным, чистым и выглаженным — шнурки завязаны, в руке бокал с бурбоном вместо бутылки пива. Но выше шеи все осталось по-прежнему: покрасневшие глаза, болезненно-бледное лицо, светлые пряди волос торчат в разные стороны, ему не удалось одержать над ними безоговорочную победу. Он выглядел более трезвым, чем я, но едва ли это имело позитивное значение.

— Ты сказала, что мы поговорим позже, — заявил Дэн. — Но я хочу сейчас знать, что происходит. Проклятье, речь идет о моей компании, мама.

— На самом деле это часть проблемы, — сказал я. — Компания тебе не принадлежит.

Дэн уставился на меня. Кэнди уставилась на меня. Келлин стоял за спиной Кэнди, и на его лице эмоций было не больше, чем у шкафа. Он смотрел в пространство.

— Меня заинтересовало, каким образом компания «Шефф констракшн» сумела получить заказ на строительство «Центра Трэвиса» в 1985 году, — объяснил я. — Вы находились на грани банкротства, и вдруг за один вечер снова обрели силу. Даже для партнеров, которые помогли вам получить контракт, ваша компания не могла выглядеть надежным вложением капитала. Кроме того, я не понимал, почему Терри Гарза считал, что он имеет право давить на семью Шеффов. Ведь он всего лишь был верным клерком. И тогда я проверил файлы на вашем персональном компьютере, миссис Шефф.

Кэнди застыла в полнейшей неподвижности. Дэн слегка раскачивался, глядя на меня сверху вниз.

— Я тебя не понимаю? — пробормотал он.

— «Шефф констракшн» больше не твоя компания, Дэн. С 1985 года она не принадлежит Шеффам — твой отец наделал столько долгов, что сам уже не мог исправить положение. Вашу компанию без лишнего шума выкупили, и она перешла к новому владельцу. С тех пор вы заработали кучу денег для ее нового хозяина и его партнеров — возможно, мафии — на контрактах, полученных от города. Мои поздравления, Дэн. Ты унаследуешь титул почетного председателя совета директоров в оплату права использовать твое имя и, если будешь хорошо себя вести, достойное ежегодное содержание. Ты всего лишь наемный работник, вроде Мораги и Гарзы. Как и твоя мать.

Между тем оркестр закончил исполнение очередной песни, и раздались аплодисменты, за ними последовало объявление о том, что открыт новый ящик с шампанским.

Дэн Шефф начал раскачиваться чуть сильнее, словно собирался упасть, но не мог решить, в какую сторону падать. Его голубые глаза совершенно ничего не выражали.

— Мама? — В голосе даже не слышалось гнева.

Скорее он просил, рассчитывая, что мамочка произнесет речь, и все снова будет в порядке.

Однако Кэнди молчала, и я подтолкнул к ней выцветшее розовое письмо.

— Насколько я понимаю, вы лишь однажды сказали моему отцу правду. «Шефф констракшн» использовали. Но вовсе не Дэн-старший избавился от Рэндалла Холкомба, изображенного на фотографиях шантажиста. Ни один человек с болезнью Паркинсона — даже в самом ее начале — не в состоянии всадить между глаз пулю 22-го калибра почти в полной темноте. И вовсе не семья Шеффов приказала Гарзе платить шантажисту, а Мораге — похитить Лилиан, чтобы она никому ничего не рассказала. Вы защищали не вашего сына или мужа, миссис Шефф. Вы защищали человека, который владеет вами.

Когда Дэн начал падать назад, Келлин моментально оказался рядом, и помог ему устоять на ногах, и поддержал руку Дэна, чтобы тот смог сделать несколько глотков бурбона из бокала.

Кэнди затрясла головой.

— Я лишь хотела, мистер Наварр, чтобы вы ушли. Мой сын унаследует компанию. Он вернет Лилиан без вашей помощи или помощи полиции. Потом он на ней женится.

Она произнесла эти слова так, словно читала книгу доктора Суса,[180] и мне вдруг стало смешно.

— Я не могу это так оставить, — сказал я.

Дэн попытался что-то возразить, но взгляд Кэнди заставил его замолчать.

— Спокойной ночи, мистер Наварр, — сказала она и кивнула Келлину.

Хорошей драки не получилось. Даже будь я трезвым, на стороне Келлина была быстрота, и ему хотелось свести со мной счеты. Он дважды ударил меня в живот, и уже в следующий момент я лежал на антикварном ковре килим[181] и смотрел в потолок. В голове у меня возникло странное теплое ощущение. Думаю, это был башмак Келлина.

Мы вышли из кухни через заднюю дверь. Келлин тащил меня так, что я смог по полной программе насладиться керамическими плитками Сальтильо.[182] Молоденький официант попытался вернуть мне мусорный бак, парочка поваров обменивалась шутками на испанском, но, когда мы проходили мимо, замолчали.

Когда Келлин приволок меня во двор, я увидел Фернандо Асанте. Член городского совета прибыл на вечеринку в сопровождении одетых в атлас херувимов и бизнесменов в смокингах. Сам Асанте демонстрировал всем присутствующим ярко-зеленый галстук.

— Вы нас покидаете, мистер Наварр?

Кто-то немного нервно рассмеялся.

Келлин протащил меня еще несколько футов и поставил на ноги.

— Ничего личного, — сказал он, познакомил мое лицо с гравием подъездной дорожки и зашагал прочь.

Глава 55

Мне пришлось тридцать минут ждать детектива Шеффера, прежде чем он появился в коридоре с чесночным бубликом в руке. Шеффер выглядел еще более усталым, чем обычно, словно утро в убойном отделе выдалось напряженным.

— Нет времени, — сказал он. — Нужно разобраться с трупом. Хочешь со мной?

Через несколько минут мы ехали в сторону Ист-Сайда на «Олдсмобиле» такого густого коричневого цвета, что какой-то паршивка с чувством юмора написал на нем краской при помощи распылителя: «ЭТО НЕ ПОЛИЦЕЙСКАЯ МАШИНА» — с одной стороны по-английски, с другой — по-испански.

— Больше машин не было, только патрульные, — проворчал Шеффер.

Однако мне показалось, что ему нравится этот автомобиль. Несколько минут мы молча ехали по Коммерс.

— Ну, и что тебя ко мне привело?

— Думаю, нам нужно поговорить.

— Я предлагал тебе это два дня назад.

— И еще мне нужна услуга.

— Замечательно.

Шеффер связался с диспетчером, и тот сообщил ему, что фургон уже на месте и ждет возле дома. Шеффер выругался и высморкался в огромную красную салфетку, в которой принес бублик.

— Они ждут возле дома, — повторил он. — Замечательно.

— Чтобы запах оставался внутри, — сказал я.

Шеффер фыркнул — нечто вроде неохотного согласия.

— Твой отец был полицейским.

Мы свернули на юг, на Нью-Браунфелс, потом налево, где вдоль обочины стояли маленькие домики с земляными дворами.

— Ну, давай, я слушаю, — подтолкнул меня Шеффер.

Накануне — даже не знаю, в какой именно момент, — я решил рассказать Шефферу все. Наверное, около трех часов ночи, когда закончил очищать от гравия лицо, и так долго смотрел в потолок, что начал видеть мертвые лица на белой штукатурке. Возможно, они показались мне слишком хорошо знакомыми. Или я вспомнил, что вот-вот выйдет газета со статьей Карлона. А может быть, мне захотелось, чтобы Ларри Драпиевски и Карл Келли мной гордились. Так или иначе, но я ввел Шеффера в курс — со всеми подробностями.

Когда я закончил, он кивнул.

— Все?

— Вам нужно больше?

— Просто я хочу убедиться, что ты перестал пороть чепуху. Это все?

— Да.

— Хорошо. Дай подумать.

Я кивнул, и Шеффер снова вытащил салфетку.

— Может быть, когда я немного успокоюсь, мне расхочется надавать тебе пинков за глупость.

— Вам придется встать в очередь, — сказал я.

Я не понимаю, как Шеффер умудрялся вести машину одной рукой, прижимая другой здоровенную салфетку к лицу, но он сумел сделать все необходимые повороты, ни разу не сбросив скорость ниже тридцати миль в час и ни на кого не наехав. Мы остановились возле патрульных машин, припаркованных рядом с двухэтажным бирюзовым домом на Сальвадор. Как я и предполагал, все ждали снаружи. Тех, кто недавно побывал внутри, можно было сразу отличить от остальных по ярко-желтым лицам. Группа соседей, главным образом пожилых мужчин в халатах, начала собираться возле крыльца ближайшего дома.

— Однажды я непременно выясню, почему все решают умереть именно в одиннадцать часов. Видит бог — это час пик для трупов.

— У вас есть ватные тампоны или что-нибудь в таком же духе? — спросил я.

— В отделении для перчаток, и еще там лежит «Олд Спайс».

Я скорчил гримасу.

— Уж лучше буду нюхать мертвецов.

— Это вряд ли. Насморк имеет свои плюсы. Я вообще не чувствую запахов. Сейчас тебе насморк очень пригодился бы.

Я взял «Олд Спайс», вытащил два ватных тампона и засунул по одному в каждую ноздрю. Когда мы вошли в дом, я похвалил себя за предусмотрительность.

Жертвой оказалась пожилая вдова, миссис Гутьеррес. Если верить соседям, никто не видел ее несколько дней, пока один из парней, живущих в доме напротив, не забеспокоился и решил проверить, что с ней. Он открыл дверь, тут же захлопнул ее и вызвал полицию.

Я видел мертвые тела, но только не после того, как они провели в заполненной кровью ванне несколько дней при температуре плюс тридцать восемь. Смотреть на миссис Гутьеррес было нелегко. Однако я хотел кое-что доказать Шефферу, и оставался с ним, пока он изучал место преступления.

— Самоубийство — поцелуйте меня в задницу, — сказал он патрульному полицейскому и показал на рассеченное запястье распухшей руки миссис Гутьеррес. — Ты видишь следы пробных попыток?

Полицейский ответил, что не видит, и тут же отправился блевать в туалет. Шеффер взял руку трупа, высморкался и продолжил разговор со мной.

— Пробных следов нет, — сказал он. — Когда ты делаешь это сам, требуется две или три попытки, чтобы преодолеть боль. Кто-то другой рассек ей запястья.

Шеффер посмотрел на меня, наверное, в ожидании аплодисментов.

— Вы таким образом мне мстите? — спросил я сквозь ватные тампоны.

Моя мысль показалась ему забавной.

— Забудь, мальчик. Сейчас я покажу тебе, почему предпочитаю пить «Ред Зингер».

Я последовал за ним вниз. Он поставил на плиту сковороду с молотым кофе, чтобы перебить трупный запах. Если бы я не дышал через «Олд Спайс», этого хватило бы, чтобы навсегда отказаться от кофе. Затем мы поискали окно, через которое убийца проник в дом. Шеффер считал, что нет никакой необходимости дожидаться бригаду экспертов, и воспользовался бутылкой спрея с разведенным суперклеем, чтобы получить высохший отпечаток ботинка на ковре у входной двери и отпечаток ладони на стене.

— Урок дня, мальчик. Сцена преступления не лжет. Убийца вышел через дверь при свете дня. Вероятно, сначала изнасиловал старую леди. Готов даже поставить на это деньги.

Я не стал с ним спорить. Когда Шеффер решил выйти на улицу немного передохнуть, я с радостью выскочил за ним. Мы прислонились к капоту его автомобиля и стали ждать коронера, а Шеффер тем временем приводил в порядок брюки у себя на животе. Я попытался представить, как выглядит труп через полторы недели. Труп человека, которого я знал.

— Так о какой услуге ты говорил?

— Я хочу, чтобы дело Кембридж расследовали по всем правилам, — ответил я.

Он прищурился в лучах солнца, пробивавшихся сквозь листву орехового дерева.

— Это не услуга. Так и будет.

— Я хочу получить свободу действий.

Шеффер посмотрел на меня.

— Вот теперь похоже на услугу. О какой свободе действий ты говоришь?

— Я хочу быть в курсе того, что станет известно вам — до пятницы.

— Почему именно до пятницы?

— ФБР не должно именно сейчас отобрать расследование у Риваса, кое-кто может начать нервничать. Если Лилиан еще жива, мне нужно несколько дней, чтобы ее найти.

— А если она умрет между сегодняшним днем и пятницей?

— Ее нет уже неделю. Вы эксперт — каковы шансы на то, что она жива?

Шефферу не хотелось обсуждать проблему с такой точки зрения.

— Все равно я не согласен.

— Тогда вы сами займитесь расследованием, — предложил я. — Я сумел связать похищение с убийством. Обратитесь к шефу убойного отдела.

— Что будет в пятницу, когда федералы возьмут дело под контроль?

— Я должен буду все закончить.

Шеффер почти рассмеялся.

— На что ты рассчитываешь, Наварр? Насколько мне известно, ты мечешься, точно шарик в пинболе. Неужели ты надеешься что-нибудь узнать, получив еще пару раз по голове?

— Возможно, вас ждет сюрприз.

— Да, наверное, большой сюрприз.

Он с минуту на меня смотрел, и я испробовал на нем свою самую обаятельную улыбку.

— Ладно, труп, въехавший в офис Шеффов, Эдди Морага — мы не смогли отыскать следов «Тандерберда». Номера заменили, номер двигателя соответствует машине, украденной в Кингсвилле. Дальше тупик.

— Торговля кокаином. Возможно, это как-то связано с Уайтом.

— Может быть, — сказал Шеффер, но ему не понравилась моя версия. — Мораге выстрелили в сердце, в упор, сверху вниз, как будто он сидел, а убийца над ним стоял. Пули в глаза выпущены уже после смерти. Оружие — «парабеллум» 9 мм.

— Или «глок»?

Он пожал плечами.

— Работа профессионала. Никаких отпечатков. Скорее всего, Морага знал убийцу и не подозревал об опасности.

— Если это дело рук профессионала…

— То Морага кому-то сильно помешал, здесь явно что-то личное. Пули в глаза так просто не всаживают.

— Но вам это не нравится?

Он согнул край салфетки.

— Слишком впечатляюще. Методы профессиональные, но… вроде богом проклятых актеров.

— Как будто кто-то хотел, чтобы убийство свалили на мафию.

Такая версия ему понравилась ничуть не больше, но ничего другого Шеффер не предложил.

— Гарза? — спросил я.

— Трейлер арендован шесть месяцев назад. Жена и дети живут в Олмос-Парк и ничего о нем не знают. Гарза убит там, около десяти часов утра.

— Сразу после того, как я поговорил с ним по телефону.

— Похоже на то. Гарза сидел, когда его ударили ножом, кроме того, его накачали снотворным. В крови обнаружен валиум, так что он не мог оказать сопротивления. Ты видел кровь. Достаточно рассечь артерию, и все кончено. Та же проблема — выглядит профессионально, но слишком впечатляюще.

— Карнау?

— С ним иначе. Не слишком умный убийца — и не профессионал. У нас сложилось впечатление, что Карнау получил пулю, как только открыл дверь, а уж потом убийца занялся трупом. Другой почерк. Могу спорить, что Морагу и Гарзу прикончил другой человек.

— Но то, как лежало тело?

Шеффер покачал головой.

— Убийца аккуратно уложил Карнау на кровати, чтобы казалось, будто он спит. Он не хотел устраивать беспорядок. Обычно это означает, что он пытается убедить самого себя, что ничего страшного не произошло. Нечто вроде: «Я лишь причесал мертвецу волосы, уложил его в постель, вымыл руки — и все».

Я подумал о Дэне Шеффе, который сказал, что пытался остановить кровь из раны на голове Карнау.

— Вы сказали, что убийца не отличался умом.

— Неудачный выбор оружия. Баллистическая экспертиза показала очень характерные бороздки. Убийца использовал редкий пистолет 22-го калибра.

— «Шеридан нокэбаут», — сказал я.

— Откуда ты знаешь?

Я рассказал ему об оленьем домике в Бланко. Шеффер немного подумал и кивнул.

— Высший класс, Наварр.

Я смотрел, как подъезжает автомобиль коронера, за ним еще две патрульные машины. На крыльце соседнего дома пили кофе. Кто-то принес бинокль. Еще немного, и они начнут подавать аперитивы.

Я встал. Солнечный свет на коже помог мне избавиться от зуда, который начался, когда я побывал в доме миссис Гутьеррес. Я знал, что пара рюмок с чем-нибудь крепким, и я смогу на несколько минут забыть о ее теле в ванне и начать размышлять о других мертвецах. Я посмотрел в сторону бирюзового дома, который огораживали желтой лентой.

— Не знаю, как вы такое выдерживаете каждый день, — сказал я Шефферу. — Мой отец очень редко говорил о работе. Тела на автострадах, несчастные случаи на охоте, драки в барах.

Шеффер шумно высморкался и с минуту смотрел на меня, мне даже показалось, что еще немного, и он улыбнется. Может быть, он даже собирался подарить мне свою салфетку. К счастью, он ограничился предложением подвезти меня в старой патрульной машине к моему «ФВ».

— Я не знал твоего отца, — сказал Шеффер. — Но мне известно, что он часто выезжал на место преступления. И свою долю дерьма видел.

Я кивнул.

— Он пил? — спросил Шеффер. — Верил в бога?

— Пил.

Шеффер посмотрел на меня так, словно вспомнил все ссоры в семье Наварров и не раз находился рядом со мной.

— Одно из двух. Когда в следующий раз будешь вспоминать о нем, Наварр, представь себе двенадцать или тринадцать миссис Гутьеррес в год, иногда и того хуже. И ты поймешь, что лучше пить, чем рассказывать об этом детям.

Мы вернулись к дому, к нам подошел патрульный полицейский, у которого стал почти нормальный цвет лица, и кисло сообщил мне, что готов ехать.

— А вы? — спросил я у Шеффера. — Вы верите в бога?

Он покачал головой.

— Я говорю с ними.

Я попытался выяснить, шутит ли он.

— С кем, с мертвецами?

Шеффер пожал плечами.

— Это позволяет мне сохранить рассудок и воспринимать их как людей. К тому же они отличная аудитория, слушают очень внимательно.

Я бросил взгляд на окно ванной комнаты миссис Гутьеррес.

— Тогда передайте, что я прощаюсь с ней.

— Я так и сделаю.

Шеффер повернулся, похлопал коронера по спине, и они, как старые друзья, вошли в бирюзовый домик.

Глава 56

Фонтан перед Белым Домом продолжали ремонтировать. Более того, у меня возникло впечатление, что процесс пошел в обратном направлении, стало видно еще больше труб, появились новые ямы и кучи земли на лужайке. Рабочие обедали, устроившись в тени дуба. Один из них улыбнулся, увидев меня, и поднял большой палец вверх, когда я подходил к входной двери.

Однако БиБи, узнавший меня, улыбаться не стал, впрочем, он пробурчал нечто похожее на приветствие и вызвал Эмери. Тот спустился вниз через две минуты и несколько раз потряс мою руку. Очевидно, получил новые указания относительно моих возможных визитов. Или просто сдался. Сегодня на Эмери был темно-красный галстук и рубашка оливкового цвета, по-прежнему слишком большого размера.

Мы сравнили наши раны на голове — синяки у него на лбу, оставшиеся после того, как Майя толкнула его на дверь, и мою распухшую челюсть — последствие удара ботинка Рыжего. Потом он рассказал мне про своих трех братьев, живущих в Западном Техасе, и сообщил, что по забавному стечению обстоятельств все они одновременно освобождены условно.

— Де-е-е-рьмо, — сказал он. — Джестин — тот, что живет в Эль-Пасо, представляешь, на прошлой неделе заработал две тысячи долларов на бое петухов. Ты можешь поверить в такое дерьмо? Оле Дин вернулся в Мидленд,[183] и теперь…

— Все это замечательно, — прервал я, пытаясь улыбнуться. — Мистер Уайт дома?

— Конечно. Но сейчас он занят у себя наверху, ну, ты понимаешь.

Он искоса хитро на меня посмотрел. Не могу сказать, что его взгляд показался мне симпатичным.

— Может, я его подожду?

Эмери не стал возражать. Он вел себя вполне доброжелательно и даже извинился, когда ему пришлось меня обыскать. Потом мы отправились в кабинет, где Уайт едва не вышиб мне мозги. Пожилая чернокожая горничная принесла нам «Маргариту», приготовленную без «Эррадуры», но в остальном вполне приличную. Эмери принялся рассказывать о брате по имени Элджин из Сан-Анджело.[184] Я постоянно кивал. Наша беседа протекала весьма цивилизованно, если не считать того, что Эмери, предаваясь воспоминаниям, попеременно чистил свой пистолет 38-го калибра и ковырял в носу.

Примерно через десять минут в дверях появился Ги Уайт, загорелый и, как всегда, безупречно одетый, и тоже пожал мне руку. Сегодня он выбрал бежевые цвета — брюки из шелка-сырца и свободную рубашку из тонкого черного шелка с расстегнутым воротом, открывающим развитые грудные мышцы и идеально гладкую безволосую кожу.

Уайт уселся за письменный стол, скрестил ноги и небрежно откинулся на спинку кресла, потом кивнул Эмери, и тот ушел. Горничная принесла новый кувшин с «Маргаритой» и молча исчезла.

— Мой мальчик, — сказал Уайт, демонстрируя идеальные зубы. — Чем могу быть тебе полезен?

Я достал листок с записями, которые сделал после разговора с Шеффером, и протянул ему.

— Внесите исправления, — сказал я.

Уайт слегка приподнял брови, бросил взгляд на листок и снова посмотрел на меня. Затем вытащил из кармана рубашки очки в серебряной оправе и прочитал мои заметки молча и совершенно бесстрастно. Наконец он опустил листок и улыбнулся.

— Лестно.

— Однако это совсем не первое слово, которое приходит мне на ум.

Он беззвучно рассмеялся.

— Речь о том, что я по-прежнему занимаю твои мысли. Однако меня огорчает, что ты так глубоко заблуждаешься.

Он похлопал ладонью по листку, словно тот превратился в голову щенка, и мне страшно захотелось засунуть идеально ухоженную руку Уайта в ближайший кухонный комбайн и посмотреть, как долго он сумеет сохранять свою улыбку.

— Убиты три человека, — продолжал я. — Два убийства выглядят как работа профессионала, третьего прикончили из того же пистолета, что Рэндалла Холкомба, единственного реального подозреваемого, кроме мафии, в убийстве моего отца. Пресса уже с удовольствием подхватила версию с мафией. Но это вас совсем не волнует.

— Напротив, — небрежно ответил он. — Очень даже волнует. Однако не меняет того факта, что я к этому совершенно не причастен.

Он спокойно и твердо посмотрел мне в глаза, и я наклонился вперед.

— Дело в том, мистер Уайт, что у вас есть убедительный ответ на любой вопрос, который я себе задаю. Возможно, именно вы взяли под контроль «Шефф констракшн» в середине восьмидесятых, выкупили долговые обязательства и использовали их ресурсы для выполнения незаконно полученных городских строительных заказов. Но даже если и нет, также весьма вероятно, что вы сотрудничали с новыми хозяевами, чтобы решить в муниципалитете вопрос выбора строительной компании в пользу Шеффов — в обмен на солидную часть доходов. На фотографии Карнау вместе с Рэндаллом Холкомбом еще два человека — оба позаботились о том, чтобы убийца моего отца не смог ничего рассказать. В прошлом оба получили прибыль от строительства «Центра Трэвиса», и оба заинтересованы в контракте на новый комплекс изящных искусств; обоим было что терять, когда Карнау начал их шантажировать в прошлом году. Вы можете быть одним из них.

Уайт стер соль с края бокала и сделал глоток. Я бы хотел сказать, что мне удалось его смутить, заставить нервничать, вынудить совершить ошибку. К сожалению, я сумел добиться лишь одного результата — он опаздывал на очередную тренировку. Уайт посмотрел на часы, стараясь сохранять вежливость.

— У тебя превосходное воображение. — По его губам скользнула мимолетная улыбка. — Но на самом деле, мой мальчик, ты не веришь ни единому своему слову. Неужели я бы позволил сфотографировать себя на месте убийства, или мог иметь что-то общее с убийцей-любителем? Я не стал бы похищать мисс Кембридж или избавляться от людей такими неуклюжими и неаккуратными методами. Ты должен меня хоть немного уважать.

«Маргарита» уже начала вальсировать в моей кровеносной системе, превращая конечности в свинец, и почти отбила желание встать со стула и задушить Ги Уайта его собственным ремнем от Гуччи. Но больше всего меня раздражало то, что он был прав. При всем желании мне не удавалось увидеть его в центре всех этих событий.

Уайт кивнул, словно я согласился с ним вслух, и посмотрел в потолок. Казалось, он размышляет о розовой беседке, филантропии — о чем угодно, только не об убийствах десятилетней давности.

— Твой отец любил раскачивать лодку, — сказал он через некоторое время. — Я бы дважды подумал, прежде чем последовал этой семейной традиции, мой мальчик.

Слова звучали как угроза, но в тоне Уайта чувствовалось нечто другое. Мне потребовалась минута, чтобы это понять.

— Вы его уважали, — сказал я.

Уайт изучал свои безупречные ногти.

— Я всегда испытываю печаль, когда человека с талантом побеждает кто-то другой, таким талантом не обладающий, даже если этот человек был моим врагом. И меня огорчает еще больше, когда те, кто должен представлять интересы общества, используют мое имя, чтобы скрыть свои преступления.

Его взгляд вновь скользнул в мою сторону.

— Асанте, — сказал я.

На лице Уайта появилось удовлетворение, и он вновь наполнил свой бокал из кувшина с «Маргаритой».

— Чем более опасным я кажусь, тем больше поводов у политиков для проведения удачной кампании. К несчастью, мистер Наварр, вопреки распространенному мнению, я обнаружил, что прямая месть подобным людям почти всегда оказывается… непродуктивной.

Раздался стук в дверь, Уайт наклонился вперед, и я понял, что аудиенция окончена.

— Прошу меня извинить, мистер Наварр. Либо ты поверишь мне, что я не имею ничего общего с гибелью твоего отца…

— Либо?

— Либо не поверишь. Тем не менее, мой мальчик, больше я ничего не могу тебе сказать. Через двадцать минут я должен быть в одном вполне определенном месте.

Я принял решение.

— У вас его нет — другого диска?

Сначала Уайт хотел сделать вид, что не понимает, о чем речь, но в самый последний момент передумал.

— Нет, у меня его нет, — ответил он.

Я попытался встать и с удивлением обнаружил, что мне это вполне по силам.

— Если предположить, что я вам поверил, — сказал я, — и что Асанте является партнером Шеффов в городском совете, и именно он помог им получить контракт на строительство «Центра Трэвиса», у меня остается еще один вопрос: кто контролирует «Шефф констракшн»?

Уайт бросил на меня странный взгляд, полный печали или даже жалости. Я не сумел его понять.

— Я уже сказал, мой мальчик, что некоторые лодки лучше не раскачивать.

Мы пару мгновений смотрели друг на друга. Возможно, именно тогда я начал понимать, что он мне сказал. И именно по этой причине больше не стал на него давить.

Когда я ушел, Ги Уайт слушал Эмери, который докладывал ему дальнейшее расписание на день — встречи, коктейли, награды достойным гражданам за участие в благотворительных акциях. Эмери говорил и чистил другой пистолет. Ги Уайт смотрел в окно на залитый солнцем сад и улыбался — немного печально.

Глава 57

Когда на следующее утро я выглянул из окна, то увидел стоящий напротив дома номер девяносто красно-коричневый «Линкольн» Ральфа Аргуэлло. Я подошел к машине со стороны водителя, затемненное стекло сразу опустилось, и я уловил аромат марихуаны. Ральф ухмыльнулся, точно дьявол под сильным кайфом.

— Я тебя знаю? — спросил я.

— Садись.

Я не стал ничего спрашивать. Мы выехали на Монте-Висту, мимо рядов умирающих пальм, склонившихся над бульваром, словно они еще не успели проснуться. Здесь особняки соседствовали с хижинами, дорожные знаки и реклама постепенно становились двуязычными. Наконец Ральф посмотрел на меня.

— Я встречаюсь с одним парнем в восемь тридцать, — сказал он.

— Да?

Он кивнул.

— У меня с ним дело, vato. Новая территория.

Он остановился возле темно-синего дома, торчавшего посреди здоровенной заасфальтированной площадки на углу Бланко и Френч. Желто-черная надпись у входа обещала: «Пистолеты и кредиты». Во всякой случае, такой она была, пока половину букв не разбили камнями.

Высокий улыбающийся белый мужчина в мятом черном костюме ждал у двери. Глядя на синяки у него на лице, я решил, что он находился рядом, когда в вывеску швыряли камнями. Большая часть синяков пожелтела в районе щек и шеи, но над левой бровью оставалась сине-черная шишка величиной с орех пекан. Улыбка придавала ему нелепый вид.

— Здравствуйте, мистер Аргуэлло, — поздоровался высокий мужчина, когда мы вышли из машины.

Потом он сглотнул, и его адамово яблоко поднялось на несколько дюймов, но опускаться так и не стало. Он пожал Ральфу руку с избыточным энтузиазмом.

— Привет, Ламар, — ответил Ральф. — Давай посмотрим.

Ламар принялся возиться с ключами. Сначала он отпер два мощных внешних засова, за ними дверь. Внутри ломбарда пахло сигарами и пылью. В грязных ящиках лежали пистолеты и части стереоустановок, вдоль задней стены стояли витрины в форме буквы «U» с ювелирными изделиями. С потолка свисали подвергшиеся линчеванию гитары и саксофоны.

Ральф втянул в себя воздух, словно хотел получше почувствовать атмосферу лавочки, и Ламар нервно улыбнулся, дожидаясь одобрения.

— Книги, — сказал Ральф.

Ламар кивнул и пошел открывать офис. Я тронул струну одной из приговоренных гитар «Ямаха», и она загудела, точно Слинки.[185]

Ральф посмотрел на меня.

— Ну?

— Повесить кружевные занавески, поставить пару маленьких диванчиков, — сказал я. — Будет просто замечательно.

Ральф усмехнулся.

— Например, мебель «Этан Аллан»?

— Нет, лучше «Левитт».

— Твоя взяла. Согласен, беру тебя дизайнером во все мои заведения, vato.

Ламар вернулся, и они с Ральфом несколько минут изучали книги. Я посмотрел пистолеты и стал наблюдать за проезжающими мимо окон машинами. Наконец, Ральф и Ламар снова пожали друг другу руки, Ламар передал Ральфу ключи и собрался уходить, но после некоторых колебаний подошел ко мне. Он так нервничал, что его адамово яблоко исчезло под челюстью. Желтые синяки стали розовыми.

— Я просто… — начал он. — Послушай, чувак, в этом нет необходимости. Вот и все, что я могу сказать.

И он ушел.

Я посмотрел на Ральфа, рассчитывая на объяснение. Его глаза дрейфовали за круглыми линзами, и я ничего не сумел в них прочитать.

— Loco,[186] — сказал Ральф. — Наверное, он принял тебя за кого-то другого.

— Наверное.

Мы вернулись в новый офис Ральфа — каморку с дешевыми панелями, маленьким окном, двумя металлическими складными стульями и недоделанным столом из прессованных опилок. Ральф сел и принялся изучать содержимое ящиков.

— Ты всегда заключаешь сделки по покупке недвижимости за пять минут и не подписываешь никаких документов?

Ральф пожал плечами.

— Детали, vato, можно отложить на потом.

Он нашел полупустую бутылку дешевого крепленого вина, несколько патронов 38-го калибра и стопку папок для документов. Убедившись, что в ящиках больше ничего нет, он откинулся на спинку стула, улыбнулся и повелел:

— Ладно, а теперь рассказывай все.

— С чего начать? У тебя есть выбор: три убийства, шантаж, несколько взбешенных полицейских…

Ральф покачал головой.

— Я все это знаю. Меня интересует китаянка. Расскажи о ней.

Я несколько секунд молча на него смотрел. Наверное, забыл, с кем разговариваю. Ральф знал о том, что случилось со мной за последнюю неделю: о трупах, моих проблемах, людях, с которыми я разговаривал. Но вопрос о Майе вывел меня из равновесия.

Вероятно, вид у меня был очень рассерженный, потому что Ральф рассмеялся:

— Давай, vato. Меня интересует только одно — ты все еще ищешь Лилиан или уже нет? Если нет, тогда все нормально. Я могу отвезти тебя домой, и у нас не будет никаких проблем.

— Проблем? — Он пожал плечами.

— А если я все еще ее ищу?

Ральф пролистал стопку папок, и в воздух поднялось облачко пыли. Он не сводил с меня взгляда.

— Значит, ответ — да?

— Ответ — да.

Он покачал головой, словно я принял неудачное деловое решение.

— Тогда все должно остаться между нами. За последние два дня ко мне зашли двое знакомых, рассказали об убитом парне, pendejo,[187] которого звали Эдди Морага, он увел Лилиан в воскресенье.

— Ты знаешь это уже два дня? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

Ральф наклонился вперед и развел руки в стороны ладонями вверх.

— Послушай, vato, всякий раз, когда я заходил тебя повидать, я находил в твоем доме Того Мужика. Или ты был с ним. Ты ведь понимаешь, я не могу нормально с тобой разговаривать в его присутствии.

Я кивнул Ральфу, чтобы он продолжал.

Так вот, сначала я поговорил с одним парнем, старым приятелем Эдди. Он был потрясен, когда в пятницу увидел статью о нем в газетах. Ну, и спустя пятьдесят долларов он признался, что разговаривал с Эдди в понедельник вечером. Тот сидел один в баре на Калебра и, увидев его, сразу же принялся рассказывать о потрясающем свидании накануне вечером. Представляешь, vato, можно подумать, что богатая белая девушка куда-нибудь с ним пойдет.

Я не мог произнести ни слова. Перед глазами стоял насильник, которого я нашел по просьбе клиента «Терренс и Голдмен» два года назад. Тот тип рассказывал о «свиданиях» со своими жертвами — двоих позднее нашли в мусорных баках.

Наверное, Ральф успел продумать, что он мне скажет, потому что достаточно времени провел на улицах. И заметил, каким стало мое лицо.

— Послушай, друг, — сказал Ральф и принялся ерзать на своем стуле. Вероятно, он хотел как-то меня утешить. — Понимаешь, если у тебя появилась другая подружка, я могу просто отойти в сторонку, vato. Дело-то совсем паршивое…

— Продолжай.

С минуту мы оба смотрели на бутылку дешевого вина и почти поддались искушению. Потом Ральф вздохнул.

— Короче, Эдди сказал, что получил от дамочки деньги. Я даже не знаю, может, она ему и не платила вовсе, и он просто наврал, или ему обещали премию за то, что он ее отвезет для кого-то другого. Эдди нес какую-то чушь насчет того, что дамочка — настоящая пожирательница огня, ну, вроде как нельзя повернуться к ней спиной; она сразу стащит все твое дерьмо или лягнет по яйцам. И вот еще что, vato: он добавил, что они отправились в одно известное ему местечко, на стройку, где он работал, и там очень тихо.

Я покачал головой:

— Таких мест тысячи, Ральф.

— Нет, друг, я еще не закончил, — сказал он.

— Что еще?

— Я разговаривал с разными ребятишками. Кое-кто из них хочет остаться в стороне. Не забывай об этом.

Я подумал о «магнуме» калибра 0,357, который носил с собой Ральф.

— В стороне — как ты?

— Еще в большей степени, чем я, vato. Эти люди занимаются автомобилями, понимаешь?

— Они разбирают на части украденные машины? Сан-Антонио занимает второе место в стране по угону автомобилей.

Ральф пожал плечами:

— Понятия не имею, vato. Но я бы не стал говорить, что они на втором месте. Они могут обидеться.

— Ладно.

Ральф кивнул.

— Так или иначе, но я поспрашивал о зеленом «Шевроле» Эдди. Его друг сказал, что машинка 1965 года, полностью восстановленная. И я подумал, что полиция найдет ее через неделю.

— Значит, «Шевроле» попал к твоим друзьям вполне легально.

— Они собирались перекрасить его в белый цвет. — Ральф нахмурился, и я понял, что он не одобряет выбор цвета. — Я попросил их ничего не делать с машиной, оставить все как есть.

— Получилось?

Он посмотрел на меня, снова усмехнулся, вытащил из кармана коричневый бумажный пакет и высыпал содержимое на стол. Белый порошок. Я даже не успел ошибочно принять его за кокаин, когда Ральф покачал головой:

— Нет, vato, проверь сам.

Я посмотрел более внимательно.

— Он был на покрышках. Снаружи все смыли, но внутри порошок налип толстым слоем. Ты помнишь ливень на прошлой неделе?

Я понюхал порошок, попробовал на язык. Толченый камень.

— Сдаюсь.

Ральф разочарованно потряс головой.

— Да, ты тут не жил и не ходил в Хайтс в ботинках, к которым прилипала эта штука. В отличие от нас, vato. Матерь божья, легкие моего отца не выдержали из-за этой дряни. Перед тобой известковая мука, друг. Чистая известь.

Я далеко не сразу сообразил, о чем речь.

— Из нее делают цемент, — наконец, догадался я.

— Хорошо, vato, — сказал Ральф.

Он хотел, чтобы я сам прошел весь путь.

— Может, какая-то стройка?

Ральф рассмеялся и принялся убирать все обратно в стол.

— Эх, вы, проклятые белые воротнички. Нет, друг, кто станет разводить цемент на стройке? Такое количество извести может быть только на заводе.

Как обычно, ответ находился у меня под самым носом, все-таки я всю свою жизнь здесь прожил. Когда куски головоломки встали на свои места, я не мог поверить в собственные выводы — такой смехотворной показалась мне идея. Еще одно доказательство ее истинности.

Мы с Ральфом посмотрели друг на друга. Видит бог, у меня не было поводов веселиться. Почти наверняка я узнал, где искать тело женщины, которую, как мне казалось, я любил. Но я смотрел на Ральфа, который улыбался, точно дьявол, и не сумел сдержать улыбки.

— Не слишком убедительно, друг, — сказал я.

— Но ничего лучшего у нас нет и не будет, — ответил Ральф. — Так что придется хвататься за соломинку.

— Проклятый Цементвилль, — сказал я.

Ральф усмехнулся.

— Нет места лучше дома.

Глава 58

На ограде завода висела табличка: «ШЕФФ КОНСТРАКШН — ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

За колючей проволокой движения не наблюдалось. Ни грузовиков, ни света в разбитых окнах старого завода. Мы с Ральфом некоторое время посидели в машине, глядя по сторонам. Мимо промчался «Кадиллак», пожилой мужчина ехал играть в гольф, женщины направлялись в магазины «Альбертсоне» и «Стейнмарт». Новое подразделение Линкольн-Хайтс имело собственную систему безопасности, и после того, как мимо нас дважды — и очень медленно — проехала машина с охранниками, мы с Ральфом решили, что пришло время оттуда валить.

— Сегодня ночью, — сказал я. — Раньше я ничего не смогу сделать, иначе меня увидит половина Норт-Сайда. Впрочем, они тоже.

Ральф проследил взглядом за машиной с охранниками, пока она не скрылась из виду.

— А как ты узнаешь, кто «они» такие, друг?

— Есть только один способ.

Словно прочитав мои мысли, Ральф протянул руку к заднему сиденью, взял сотовый телефон и отдал мне. Я набрал номер, который видел в записной книжке Лилиан, и услышал голос автоответчика.

— Я собираюсь заехать в Цементвилль, — сказал я и повесил трубку.

Ральф завел двигатель и выехал на дорогу.

— Если ты не ошибся и позвонил в нужное место, они постараются перевезти ее сегодня ночью, — сказал он. — Или хотя бы приедут проведать.

— Да.

— Хочешь, чтобы я тебя прикрыл?

Я уже собрался отказаться, но решил, что торопиться не стоит.

— Я тебе позвоню.

Ральф кивнул и протянул мне визитку.

— Два номера, — сказал он. — Сотовый и «бипер».[188]

— Бипер?

Ральф ухмыльнулся.

— Да, vato, доктор всегда на месте.

Когда Ральф довез меня до дома, уже перевалило за полдень. До наступления темноты, когда я мог начать действовать, оставалось несколько часов. Чтобы не сойти с ума, наблюдая за Робертом Джонсоном, нарезающим круги по гостиной, я взял меч и зашагал по улице к окраине парка Брэкенридж.

Лишь цикады подавали здесь какие-то признаки жизни. Ни один человек в здравом уме не стал бы идти квартал по такой жаре, не говоря уже о том, чтобы заниматься физическими упражнениями. Я пересек Бродвей и трусцой побежал к музею Уиттс, где створки ворот «Аллигатор Гарденс» все еще свисали с петель. Далеко не самое привлекательное место для туристов в Сан-Антонио — продажа билетов здесь заметно упала после того, как аллигаторы покалечили несколько дрессировщиков, откусив им руки. Прошло еще некоторое время, и «Гарденс» закрыли. Впрочем, через ворота можно было легко перебраться, а высохший бассейн, где раньше обитали аллигаторы, мог послужить отличной площадкой для занятий тайцзи.

Я полтора часа поработал в высокой стойке, хорошо пропотел и едва не потерял сознание из-за жары. Тогда я отдохнул две минуты и еще два часа тренировался с мечом. Когда солнце уже садилось, мне удалось очистить свой разум и привести в порядок тело. И у меня появился план.

Я купил кое-какие продукты в «Альбертсонсе», расположенном на Линкольн-Хайтс, и поехал на Вандивер, где поменялся машинами с матерью. Ну, почти поменялся. На самом деле она куда-то уехала на «Вольво», мне пришлось оставить ключи от «ФВ» в почтовом ящике и замкнуть провода зажигания грузовичка Джесса. С моей удачей он захочет съездить за пивом в перерыве между телевизионными шоу и обнаружит пропажу машины задолго до того, как я ее верну. Мой вечер начал приобретать вполне определенные очертания.

Должно быть, чудовищный черный «Форд» Джесса знал, что я не надел обязательную ковбойскую шляпу и сапоги, без которых ездить на такой зверюге никак нельзя. Он отчаянно лягался и норовил соскочить с дороги, когда мы катили по Накодочес, пока я не остановился на Бассе, возле старого въезда для грузовиков в Цементвилль.

— Тпру, Нелли, — сказал я грузовичку.

Двигатель забился в судорогах, демонстрируя мне свое отвращение, и затих. Возможно, к лучшему. Еще несколько таких кварталов, и мне бы пришлось его пристрелить.

Я проторчал возле забора пару часов. Однако то, чего я ждал, так и не материализовалось. Я съел сандвич, купленный в кафе «Альбертсоне», и выпил отвратительной итальянской воды из бутылки. По эту сторону завода было меньше дорогих новых домов, значит, меньше нервных охранников. После наступления сумерек движение почти прекратилось. Казалось, никого не интересую ни я, ни мой наполовину украденный грузовичок.

Уже совсем стемнело, когда мимо промчался вишнево-красный «Мустанг» Шеффов и притормозил в четверти мили дальше по дороге, рядом со старыми погрузочными эстакадами. Я не сумел как следует разглядеть водителя, когда он вышел из машины, открыл ворота, вернулся в «Мустанг» и заехал внутрь.

Я уже собрался вернуться в «Альбертсоне» и позвонить по телефону-автомату, когда заметил ящик рядом с коробкой передач. Никаких шансов, подумал я. И все же я его открыл и обнаружил страшную тайну яппи. Если бы настоящие ковбои узнали, они бы его засмеяли. Я почувствовал, что против воли начинаю любить Джесса. Вытащив сотовый телефон, я набрал номер Ральфа.

Он почти сразу взял трубку.

— «Анни, бери свой пистолет».[189]

Несколько мгновений Ральф молчал.

— Десять минут, — наконец ответил он и повесил трубку.

Ровно через одиннадцать минут красно-коричневая подлодка остановилась возле грузовичка. Ральф подошел к «Форду» и заглянул в кабину.

— Отличные колеса, вакеро.[190] Все еще жуешь «Ред Мен»?[191]

— Стойка для ружей не влезает в «Фольксваген».

— Это точно.

Ральф был в рабочей одежде — джинсы и свободная черная рубашка, не заправленная в брюки. Мне не требовалось спрашивать, что у него под рубашкой. Я показал на красный «Мустанг» впереди — темный пустой автомобиль стоял за металлической оградой. Ральф кивнул.

— Встретимся там, — сказал он и исчез.

К тому моменту, когда я вылез из грузовичка и добрался вдоль ограды до ворот, Ральф уже сидел на корточках в зарослях дикого кориандра. В одной руке он держал опасную бритву, в другой — четыре вырезанных ниппеля. Он показал их мне, улыбнулся и швырнул через ограду.

Некоторое время мы наблюдали за старым заводом — заросший сорняками участок погрузки, бункеры для хранения извести, грязные окна с разбитыми стеклами. Все вокруг застыло, двигались лишь светлячки. Сегодня они были повсюду, вспыхивали и гасли в кустарнике у ограды, словно испорченные рождественские огоньки.

Ральф подтолкнул меня локтем, и мы посмотрели на желтый конус света, направленный вниз с крыши, вдоль правой стороны одной из огромных дымовых труб и освещавший ступени металлической лестницы, которая вела к узкому мостику, расположенному как раз под красным «О» в АЛАМО. Неожиданно свет погас.

Я услышал, как сглотнул Ральф.

— Там, где висит надпись, находится небольшая мастерская, — сказал он. — Если я не ошибаюсь.

Мне показалось, что Ральф хотел сказать что-то еще. Я почти ничего не видел в темноте, но мог бы поклясться, что он побледнел.

— Ральфи?

— Высота, друг. Я не переношу высоты.

В его голосе появились испуганные нотки — при других обстоятельствах я бы нашел их забавными, — вроде как Ральф подражал человеку, который сильно напуган. Но смеяться над фобиями друзей нельзя. Во всяком случае, когда твой друг держит в руке опасную бритву.

— Ладно, — ответил я. — Будем решать проблемы по мере их поступления.

— Дерьмо, vato, я не думаю…

— Забудь, Ральфи. Кстати, там есть запертые ворота?

Ральф показал мне маленькие, но жутко острые кусачки. На его лицо медленно возвращалась улыбка.

— Больше нет, vato.

Через несколько минут мы пересекли рельсы в тени одной из заводских стен. Повсюду валялись засохшие сгустки цемента, старые железнодорожные шпалы, куски металла, земля почти полностью заросла полынью — не самые лучшие условия для того, чтобы бесшумно передвигаться в темноте. Теперь пришел мой черед смутиться. Когда я споткнулся во второй раз, Ральф едва успел схватить меня за рубашку, иначе я бы сполз головой вниз в карьер. Шум падающего гравия эхом отразился от здания, словно гром овации. Мы замерли на месте. Никаких звуков, полная темнота наверху.

К Ральфу вернулись детские воспоминания. Он нашел серию металлических дверей возле боковой части здания, которые были широко распахнуты. Слабый лунный свет освещал площадку, расположенную над первыми ступеньками винтовой лестницы. Мы вошли.

— Лестница ведет на крышу, — сказал Ральф. — Кажется, я припоминаю… да, они решили сохранить дымовые трубы для ресторана или чего-то другого. Там можно спрятать все, что пожелаешь, пройдет много времени, прежде чем кому-то из рабочих придет в голову туда заглянуть.

Я посмотрел на шаткую лестницу.

— Как ты, сможешь? — прошептал я.

— Не спрашивай, vato. Начинай подниматься.

На каждый наш следующий шаг лестница издавала скрип и стоны, которые эхом разносились во все стороны. Очевидно, здание состояло из одного огромного помещения, все перегородки которого разобрали после того, как завод закрыли. Я перестал считать ступени, когда дошел до сотни. Я перестал считать исчезнувшие болты, которые должны были фиксировать лестницу у стены, когда понял, что их вообще нет. Больше я ничего не хотел знать.

Каким-то образом Ральф умудрялся следовать за мной. Мне показалось, что прошла тысяча лет, когда мы подошли к двери, выходящей на крышу. Я выбрался наверх и тут же прижался к стене, чтобы мое тело не выделялось силуэтом на фоне неба. Ральф подполз ко мне и сел рядом, тяжело дыша.

— Я не встану, — сказал он. — Без вариантов.

Перед нами открылся великолепный вид — в темноте Олмос-Бейсин на юге змеились огни автострады Макалистер, плавно переходившие в туманное сияние небоскребов в центре. Все здания были подсвечены золотом, за исключением совершенно белой Башни Америк, иголке в стоге сена, из пословицы. В противоположном направлении, по всей Петле 410 вытянулась блестящая дуга отелей, универмагов и многоквартирных комплексов, окружавших Норт-Сайд — «Петляндия», как не слишком благозвучно называли это место. Дальше высилась темная гряда Балконного Откоса, над которым клубились грозовые тучи. На Ральфа эта красота не произвела ни малейшего впечатления. Он не шевелился на своем месте и тихо ругался по-испански.

После того как мы некоторое время посидели в темноте, нам удалось разглядеть залитую лунным светом крышу. Несколькими ярдами южнее гудрон просел, и после недавнего ливня там образовалось целое озеро дождевой воды. За прошедшие с тех пор солнечные дни она частично испарилась, но на крыше осталось достаточно влаги, чтобы мы сумели увидеть цепочку следов — к краю прошел, по меньшей мере, один человек. Дальше находился старый узкий стальной мостик, который протянулся в пустоте на тридцать ярдов и доходил до лестницы на боку дымовой трубы. Примерно на один этаж выше лестница заканчивалась возле напоминающей люк подводной лодки овальной двери, она была приоткрыта, и наружу просачивался свет.

Я оглянулся на Ральфа, который то ли призывал Господа, то ли боролся с подступающей тошнотой.

— Я в порядке, — прохрипел он.

Тогда я снова посмотрел в сторону трубы и увидел, как открывается дверь и появляется знакомое лицо.

— Как бы я хотел сказать то же самое, — признался я.

Глава 59

В падающем сзади свете ее волосы выглядели спутанными и похожими на солому. Она была в старой футболке и черных брюках от спортивного костюма, испачканных краской. Я плохо видел ее лицо, но она двигалась медленно, словно лунатик.

Келлин остался в своем черном костюме водителя. Он первым сошел с лестницы и помог Лилиан спуститься вниз, страхуя ее, чтобы она не упала. Прошло немало времени, прежде чем они оказались на мостике.

— Слава богу, — прошептал Ральф.

Он произнес молитву святому, покровителю акробатов, и пополз к одному краю крыши, в то время как я переместился к другому. Мы ждали.

Когда они подошли ближе к нам, Лилиан что-то сказала, но ее голос звучал как-то непривычно. Она хихикала и говорила совсем тихо. Келлин успокаивал ее, словно ребенка. Я молчаливо обещал себе, что накормлю Келлина той дрянью, которую они давали Лилиан.

Когда они оказались возле дверного проема, я уловил запах Лилиан — пот и знакомый аромат кожи в жаркие ночи. Может быть, это помешало мне правильно выбрать момент.

Между тем Келлин застыл на месте. Все должно было закончиться, когда Ральф шагнул к нему и направил пистолет в голову. Однако Келлин толкнул на него Лилиан и отпихнул руку с пистолетом. Не так-то просто выбить довольно тяжелый «магнум», однако он отлетел в сторону.

— Упс, — пролепетала Лилиан, падая на Ральфа.

Только страх Ральфа перед высотой помог им удержаться на ногах.

«Магнум» заскользил по гудрону и остановился в темноте, где-то слева от меня. Я шагнул вперед, и мне тут же пришлось уворачиваться от правого бокового удара. Вот вам и фактор неожиданности.

Я сомневался, что Келлин вооружен, но не мог дать ему шанса вытащить пистолет, если он все-таки у него был. Келлин отступил назад, и я прилип к нему, как смола. Это едва ли не самый неприятный момент, когда ты дерешься с противником, владеющим тайцзи: ты делаешь шаг назад, он — шаг вперед; ты наступаешь, он отступает; ты перемещаешься влево, он — вправо. Он находится в нескольких дюймах от тебя, но ты не можешь нанести удар. И почти все время он остается с тобой в контакте — рука лежит на плече или кончики пальцев касаются груди и напряженных мышц, давая ему возможность предугадать следующее движение. Это ужасно действует на нервы.

— Ублюдок, — прорычал Келлин.

Я дал ему возможность несколько раз замахнуться, но ни один его удар не достиг цели. Мы двигались вдоль крыши, в лужу, обратно к двери и снова в лужу. Между тем Ральф с Лилиан уже спускался вниз по лестнице — только это и имело значение. Келлин начал терять самообладание.

— Убери от меня свои проклятые руки! — закричал он.

Левый апперкот. Меня там не оказалось. Я двигался вместе с ним, дожидаясь подходящего момента, чтобы пойти в наступление. Все шло хорошо, пока я не попался на простейший финт — Сифу-Чен выгнал бы меня из класса за то, что я допустил такую элементарную ошибку. Келлин сделал правильные выводы и разгадал мою тактику — он замахнулся правой, заставив меня повернуться, изменил положение вслед за мной, и нанес мне удар по почкам с силой вылетевшей пробки от шампанского весом в двадцать фунтов. Будь у меня несколько секунд на подготовку, я бы сумел собрать цзи в диафрагме и частично блокировать боль, но у меня не было этих секунд. Я рухнул в лужу, однако успел сделать Келлину подсечку, когда тот отступил назад. Он упал вслед за мной в грязную дождевую воду.

Мы оба лежали на спине и громко ругались, но, в отличие от меня, Келлину не приходилось сражаться с раскаленным шаром для боулинга, который поселился у меня внутри. К тому моменту, когда я сумел подняться на ноги, он уже бежал.

Я стер грязную воду с лица и посмотрел на дверь, ведущую к лестнице. Келлин исчез, и я видел лишь пустой дверной проем. Откуда-то снизу до меня донеслось хихиканье Лилиан.

И тут я услышал топот бегущих ног.

Я повернулся и увидел, что Келлин успел добраться до конца мостика. Мое тело просило меня сложиться поудобнее, прилечь в дождевой водичке и немного вздремнуть. Но я заставил себя последовать за Келлином.

Я не страдал от фобии Ральфа, пока не шагнул на мостик, который тут же начал раскачиваться под моим весом. Внизу зияла пропасть глубиной в пять этажей. Из пустоты выступала белая труба такого гигантского диаметра, что внутри мог бы поместиться теннисный корт. Труба, точно огромное зенитное орудие, уходила вверх на пять этажей. Келлин успел подняться по лестнице всего на несколько футов, и я заметил, что он припадает на правую ногу.

Я сумел пересечь мостик. Бетонная стена трубы оказалась на удивление гладкой и холодной, а ступеньки — влажными. Надо мной тяжело дышал Келлин, продолжавший сыпать проклятиями. Его рука находилась двумя ступеньками ниже основания двери.

Я не знал, зачем он решил вернуться в то помещение. Однако видел, что это важнее для него, чем драться из-за Лилиан, и не мог допустить, чтобы он туда добрался.

Я схватил его за правую лодыжку, когда он попытался подтянуться к двери. Он инстинктивно лягнул меня, и я повернул стопу Келлина, используя силу его удара, чтобы еще больше согнуть сустав. Он закричал. Все получилось бы безупречно, если бы я не потерял равновесие.

На мгновение я повис на левой руке, болтая ногами над пустотой. Выпустил Келлина и попытался правой рукой ухватиться за ступеньку, но мои пальцы лишь заскребли по бетону, и я почувствовал, что сорвал ногти.

Я видел, как наклонилась Башня Америк, и не понимал, почему так происходит. «Интересно, — подумал я, — жив ли еще вращающийся ресторан на вершине башни, где отец справлял свои дни рождения». И еще я подумал, что моя последняя мысль оказалась невероятно дурацкой. В следующее мгновение я нащупал ногой ступеньку.

Келлин мог бы с легкостью не впустить меня внутрь, если бы задержался у двери, однако его там не оказалось. Когда я подтянулся на руках и шагнул в маленькую комнатку, он, припадая на одну ногу, двигался влево, в сторону набитого папками с документами молочного контейнера, который стоял на полу рядом с другой металлической дверью. Поверх папок лежал револьвер.

Само помещение больше походило на коридор шириной футов шесть, но он огибал трубу по дуге и примерно через десять футов заканчивался второй металлической дверью. Я заметил закрепленный на стене блок плавких предохранителей и металлические кабели, которые, вероятно, использовали для подачи энергии к надписи «АЛАМО ЦЕМЕНТ». На полу лежали спальные принадлежности, какая-то одежда и стояла корзинка для пикника.

Келлин услышал, что я приближаюсь к нему сзади, и повернулся. Его костюм был покрыт грязью и белой пылью. Коротко подстриженные волосы напоминали только что использованную «Брилло».[192] А лицо, для разнообразия, больше не выглядело равнодушным, и я вдруг понял, что он гораздо старше, чем мне сначала показалось — ближе к пятидесяти, чем к тридцати. Келлин наставил на меня пистолет.

Нельзя опередить палец, лежащий на спусковом крючке, как бы быстро ты ни умел наносить удары руками или ногами. Я это знал — он тоже. С головой у меня все в порядке, поэтому я развел руки в стороны и улыбнулся, признавая поражение. Он улыбнулся в ответ.

И тогда я ногой вышиб револьвер из его руки.

Пуля просвистела мимо моего левого уха и выбила кусок бетона из стены. Револьвер отлетел в угол.

На секунду Келлина поразила моя глупость, что позволило мне сделать подсечку, и он упал на спину.

Нужно отдать Келлину должное. Он встал.

Моя правая рука была липкой от крови. Изуродованные кончики пальцев так сильно пульсировали от боли, что я боялся на них посмотреть.

— Хозяйка дома? — спросил я у Келлина, который начал отступать к выходу.

Он стер грязь со лба тыльной стороной ладони, посмотрел в сторону револьвера и улыбнулся.

— Ничего личного, — сказал он. — Но ты даже не представляешь, в какое дерьмо вляпался.

— Ну, так расскажи.

Он покачал головой.

— Я там был, — сказал он, продолжая ласково улыбаться. — Вместе с безмозглым засранцем Холкомбом, которого мы подставили. Я вел машину. Было очень забавно наблюдать, как после выстрела Рэндалла толстый ублюдок повалился на собственную лужайку. Твое лицо…

Он рассмеялся и в следующее мгновение бросился на меня, решив, что сумел отвлечь.

И, в общем, ему это действительно удалось. Тайцзи требовало использовать его собственную силу, чтобы он продолжил движение и врезался в противоположную стену. Однако я поступил иначе. Я встал у него на пути — сила против силы, совершенно неправильный подход. Келлина мое поведение привело в смятение. Во всяком случае, он выглядел именно так, когда вышел в распахнутую дверь, отчаянно размахивая руками в надежде ухватиться за что-нибудь, но его со всех сторон окружала пустота. Он не издал ни звука, пока не оказался внизу, но даже и после этого я услышал негромкий металлический хлопок, напоминающий эхо малого барабана,[193] удары моего сердца едва не заглушили его.

Я присел на одеяла и обмотал окровавленную руку одной из футболок Лилиан, понимая, что должен отсюда выбираться. Однако сидел и смотрел на дверь.

Должно быть, я поднялся на ноги и прошелся по маленькой комнатке. Помню, что просмотрел несколько папок из молочного контейнера и узнал все об истинных владельцах «Шефф констракшн».

На самом деле хватило взгляда на корзинку для пикника, где еще осталось несколько кексов, завернутых в льняную салфетку, — пахло от них просто потрясающе. Очевидно, их испекли сегодня. Хозяйки не было дома. Однако она прислала банановый кекс.

Глава 60

Поездка в грузовичке Джесса до Вест-Сайда заняла много времени. Двигатель возмущался и дергался, моя рука кровоточила, Ральфа трясло от акрофобии[194] и он не мог вести машину, а Лилиан сидела между нами и бормотала строчки из доктора Суса. Она нас так и не узнала, но с удовольствием участвовала в поездке.

После того как она во второй раз безошибочно прочитала наизусть «Зеленые яйца и окорок», мы с Ральфом переглянулись.

— Hijo,[195] — проворчал Ральф.

— Точно, — ответил я.

Я пытался заставить себя не думать о том, что узнал на «Аламо Цемент», однако у меня ничего не получалось. К тому моменту, когда мы подъехали к дому семьи Аргуэлло, мне удалось сложить все кусочки мозаики, я отчаянно искал ошибку в своих построениях, но все сходилось.

Наверное, мамаша Аргуэлло была самым низеньким и широким человеком в мире. Когда мы подъехали, она стояла в дверном проеме, полностью его заполняя. Ее выцветшее клетчатое платье с трудом удерживало груди. Черные волосы в форме клина она закрепила заколками, глаза, так похожие на глаза Ральфа, скрывали толстенные линзы очков. Ее не остановил тот факт, что руки у нее были перепачканы мукой — она схватила Ральфа за щеки и заставила его наклониться, чтобы он ее поцеловал.

— Ой, мой мальчик вернулся ко мне целым и невредимым? Поразительный сюрприз, — заявила она.

Потом она подошла ко мне, чтобы обнять. Может быть, она помнила меня еще с тех времен, когда я учился в старших классах, — я не уверен. Мне кажется, она обняла бы меня в любом случае. У нее была щетинистая шея, и я уловил аромат шоколада. Потом она прижала к груди Лилиан, и та захихикала.

Мама Аргуэлло бросила на Лилиан критический взгляд.

— Вы мне скажете, какой наркотой ее накачали? — осведомилась она.

Я показал ей большой флакон с валиумом, который прихватил в комнатке в трубе.

Мамаша Аргуэлло бросила на него один взгляд и попросила прочитать название. Я так и сделал. Она нахмурилась, немного подумала и объявила способ борьбы с последствиями:

— Чай с малиновым листом.

И тут же ушла.

Мы с Ральфом уложили Лилиан на покрытый пластиком диван. Она начала зевать и недоуменно поглядывать по сторонам. Я решил, что это хороший знак. Присев рядом, я минуту пытался с ней разговаривать, пока Ральф звонил кому-то по телефону. У него нашлись друзья, которые с радостью согласились забрать его автомобиль, и их энтузиазм заметно усилился, когда они узнали, что рядом с ним стоит красивый красный «Мустанг», нуждающийся в новых ниппелях. Потом я взял телефон, набрал номер Ларри Драпиевски и попросил об услуге.

Вернувшись к Лилиан, я гладил ее по волосам до тех пор, пока она не закрыла глаза и не начала тихонько похрапывать.

— Ну, и что ты думаешь, vato? — спросил Ральф.

Я посмотрел на спящую Лилиан. Теперь, когда ее лицо расслабилось, рыжие волосы спутались, а веснушки немного потемнели, она выглядела на шестнадцать лет. Что ж, в те времена я ее хорошо знал, как и когда ей было двадцать, но сейчас — боже мой! Половину жизни я либо был в нее влюблен, либо убеждал себя, что она ровным счетом ничего для меня не значит. Теперь все это казалось странным.

Я еще раз поцеловал ее в лоб и спросил у Ральфа:

— Твоя мама позаботится о ней ночью?

Ральф ухмыльнулся:

— Она моментально приведет ее в порядок, vato. Сам увидишь.

— Ты здесь останешься?

— А ты смотрел на себя в последнее время в зеркало, vato?

— Будет проще, если дальше я стану действовать самостоятельно. Кроме того, я хочу, чтобы Лилиан находилась с человеком, которого знает.

Ему мой ответ не понравился.

— Возьми хотя бы пистолет.

— Только не туда, куда я направляюсь, Ральфи.

Он покачал головой.

— Господи, ты упрямый придурок.

Именно в этот момент мамаша Аргуэлло вошла в комнату с чаем и хлопнула Ральфа по руке за использование бранных слов. Я попытался уйти, но она заявила, что сначала необходимо перевязать мои руки, потом вытерла мне лицо кухонным полотенцем и кормила домашними тортильями до тех пор, пока мой желудок не перестал жаловаться. В общем, мне удалось выбраться из ее гостиной только около десяти часов.

— Мы позаботимся о ней, друг мистера Ральфа, — твердо сказала мамаши Аргуэлло. — Тебе не о чем беспокоиться.

И она принялась поить Лилиан чаем с малиновым листом. Ральф проводил меня до грузовика.

— Извини, Ральфи, — сказал я.

Он пожал плечами.

— Это всего лишь значит, что я буду дома, когда вернется пьяный в стельку отчим. И я попытаюсь не убить его при Лилиан.

— Я высоко ценю твое благородство.

— Да уж.

Я завел двигатель, который сразу совершенно озверел. Ральф покачал головой и улыбнулся.

— Паршивые у тебя колеса. Ты хотя бы знаешь, с кем собираешься встретиться?

— Да, с призраком отца.

Я посмотрел в кузов грузовичка, где валялся контейнер от молока, набитый старыми папками с документами. Именно в этот момент подъехал отчим Ральфа и припарковал свой «Шевроле», встав передними на тротуар.

— Ну, ладно, — сказал Ральф, бросив взгляд в его сторону. — Если встретишь там моего, дай мне знать. Я скучаю по старику.

Затем он повернулся и стал подниматься по ступенькам крыльца. Мне показалось, что он запер за собой дверь.

Глава 61

Я уже почти решил отказаться от своих планов, когда увидел автомобиль на подъездной дорожке.

Серебристый «БМВ» Дэна Шеффа был припаркован очень неудачно, он так близко подъехал к дому, что бампер уперся в густые кусты пираканты. Кто-то не захлопнул дверь со стороны пассажира, и огни на приборной доске продолжали гореть. Подойдя ближе, я услышал, как «БМВ» жалуется на свою судьбу протяжным и приглушенным «ииии…»

Свет над крыльцом не горел. Я попытался открыть входную дверь, но она оказалась запертой. С дальней стороны дома, где находился кабинет, в одном из плотно зашторенных окон, сквозь щели пробивался оранжевый свет. В остальном никаких признаков жизни.

Я обошел дом по тропинке, прячась за кустарником и стараясь не споткнуться на неровных каменных плитах. Лужа из соседнего двора взирала на меня без малейшего интереса. Я перепрыгнул через низенькие воротца и быстро осмотрел крыльцо заднего входа. Запасной ключ от кухонной двери нашелся на третьей ступеньке под гипсовым Святым Франциском, где лежал и десять лет назад.

На кухне витал слабый аромат бананового кекса и свежезаваренного чая. Дверца микроволновой печи была открыта, давая достаточно света, чтобы разглядеть медные формы для пирогов и оливково-зеленую плитку стойки.

Я прошел по коридору, свернул налево в главную спальню и почти сразу нашел то, что искал. Пистолет лежал в незапертом ящике тумбочки, стоявшей справа от кровати. Он был заряжен. Кого интересует безопасность? Я пошел дальше по коридору на голоса, доносящиеся из кабинета.

Оказавшись в пяти футах от освещенного дверного проема, я услышал, как кто-то в комнате сказал:

— Ты все сделал правильно, малыш.

Голос принадлежал Джею Ривасу, моему лучшему другу из полиции Сан-Антонио. Что ж, все складывалось лучше не придумаешь.

Кончики пальцев моей забинтованной правой руки начали пульсировать от боли. Заныл живот. Когда я попытался подойти поближе, ноги отказались подчиняться. Я обнаружил, что смотрю на семейные фотографии, висящие на стене в коридоре — дагерротипы викторианских предков, окрашенные в цвета пасхальных яиц портреты из шестидесятых и семидесятых, свежий снимок вновь собравшейся семьи. Когда-то я представлял, как здесь появятся и фотографии нашей с Лилиан свадьбы, быть может, снимки моих детей, радостно собирающие пыль и ароматы обедов в День Благодарения.

Сейчас, глядя на эти фотографии, у меня возникло ощущение, будто я держу в руках молоток — я начну их разбивать, будет много шума, во все стороны полетят осколки стекла, но лучше на душе у меня не станет.

Когда я вошел в кабинет, Зик Кембридж заметил меня первым. Взглянув на него, я подумал, что у него выдался трудный день в офисе: черный костюм помялся, воротник расстегнут, галстук сполз набок. Из-за небритой щетины щеки казались серыми. Он расхаживал перед кабинетным роялем, стоящим в дальнем конце комнаты, и смотрел в сторону двери, когда появился я, словно поджидал кого-то. Очевидно, он рассчитывал увидеть не меня.

Несколькими футами ближе, на диване, устроились миссис Кембридж и Дэн Шефф, утешавшие друг друга. Дэн сидел ко мне спиной, но миссис Кембридж меня увидела. Ее руки соскользнули с коленей Дэна, и она встала. Ярко-желтый сарафан и блестящие пластиковые серьги совершенно не гармонировали с убранными вверх седыми волосами, жемчужным ожерельем, белыми плечами, усыпанными коричневыми пятнами, и угрюмым измученным лицом. Она представляла собой жертву неудачной попытки превратить при помощи макияжа немолодую женщину в юную девушку.

Как ни странно, Дэн выглядел гораздо лучше, чем во время наших предыдущих встреч. Он принял душ и переоделся в отглаженные брюки цвета хаки и крахмальную белую рубашку от «Ральфа Лаурена», которую застегнул на все пуговицы. Он даже уложил при помощи геля свои светлые волосы. Вот только несчастное выражение на лице осталось прежним.

За спиной Дэна стоял Джей Ривас, который слегка посвежел после нашей последней встречи; впрочем, симпатичнее от этого не стал. Он был в коричневых толстых брюках, уже знакомом мне ремне с серебристо-бирюзовой пряжкой и такой тонкой рубашке из белого полиэстера, что сквозь нее просвечивали черное волосы у него под мышками и майка. Но мое внимание привлек «парабеллум» 9 мм в кобуре — именно из такого пистолета прострелили глаза Эдди Мораги.

Второй диск, взятый с мертвого тела Бо Карнау в «Хилтоне», лежал на журнале «Кантри ливинг», брошенном на кофейный столик рядом с нетронутым блюдом с банановыми кексами и чайником. Дэн смотрел на диск, но он так погрузился в свои мысли, что направление его взгляда значения не имело. Все остальные не обращали на диск ни малейшего внимания.

Джей небрежно потрепал Дэна по плечу и повторил:

— Ты все правильно сделал.

Тут только Ривас краем глаза заметил меня и в следующее мгновение пистолет 22-го калибра в моей левой, незабинтованной, руке. Ривас не пошевелился — одна рука так и осталась на плече Дэна, другая цеплялась за ремень, примерно в дюйме от рукояти «парабеллума».

Последним меня увидел Дэн. Когда он, наконец, поднял глаза, то не особенно удивился.

— Я рассказал им о моей матери, они должны знать, — сообщил он мне, как будто продолжал прерванный разговор.

Кембриджи не сводили с меня глаз и молчали. Даже Ривас не произнес ни слова.

Дэн окинул всех взглядом и нахмурился, сообразив, что перестал быть центром всеобщего внимания. Остальные смотрели на меня и на однозарядный «шеридан нок», который я держал.

— Я хотел все исправить. — Дэн Шефф попытался придать твердости своему голосу. — И мне все равно, что она моя мать. Я… я позвонил лейтенанту Ривасу и рассказал ему.

— Должно быть, тебе удалось облегчить свою совесть. — Мой голос вдруг показался мне неожиданно тонким. — Полагаю, лейтенант предложил тебе поговорить с родителями Лилиан. И, естественно, захотел присутствовать.

Дэн расправил плечи.

— Моя мать солгала им про Лилиан. Она хотела обойтись без полиции. Возможно, она сама похитила Лилиан. Она врала мне, и я не мог — никак не мог…

Он произнес все это на одном дыхании, тщательно выговаривая слова, так ребенок, едва начавший ходить, старается сложить из кубиков пирамидку. Но уже в следующее мгновение его решимость растаяла, Дэн закрыл глаза, его ноздри раздулись, он наклонился вперед, прижав лоб к коленям, и издал одинокий дрожащий звук, словно пытался подстроить свой голос к камертону.

Дэн плакал около минуты. Никто не пытался его утешать. Ривас очень медленно убрал руку с его плеча.

— Ты незаконно вторгся в чужие владения, Наварр, — сказал он на удивление спокойно и убедительно, никогда прежде я не слышал ничего похожего в его исполнении. Тем не менее меня это не утешило. — Ты размахиваешь пистолетом в чужом доме в присутствии офицера полиции. На твоем месте я бы вел себя очень осторожно. На самом деле, если ты не слишком хорошо стреляешь левой рукой, тебе стоит положить пистолет на ковер, прямо сейчас.

— Трес, — мягко сказала Анжела Кембридж, — если для тебя важна Лилиан….

Зик Кембридж предложил своей жене помолчать. Водянистые глаза банкира уставились мне в лоб. Возможно, он представлял, как там появляется дыра от пули.

Дэн сел ровно, выпрямив спину, и я увидел, что он снова медленно выставляет защитные стены, пытаясь взять под контроль лицо, эмоции и голос. Наконец, он с такой силой вытер мокрые щеки нижней частью ладони, что на коже остались царапины от золотого браслета часов.

— Давай, Наварр. Ты пришел расквитаться со мной, и это твой лучший шанс. Расскажи всем, какой я идиот. Я думал, что сумею контролировать Гарзу, потом Карнау…

— Я пришел не для того, чтобы говорить о твоих ошибках, Дэн.

— Я подверг Лилиан опасности, возможно, из-за меня убиты три человека, и все это время моя мать… она говорила мне… — Он запнулся и посмотрел на мистера Кембриджа. — По крайней мере, поверьте мне, я ничего не знал о ее связи с мафией. Иначе я бы…

Холодное выражение лица мистера Кембриджа не изменилось.

— Ты слишком строго себя судишь, сынок.

— Совершенно верно, — сказал я. — И слишком строго судишь свою мать. Ее самая большая ошибка состояла в том, что она доверилась не тем людям, Дэн. Как и ты.

Дэн нахмурил светлые брови. Его тело слегка вращалось против часовой стрелки, словно стрелка компаса, пытающаяся найти север.

— О чем ты, Наварр? Родители Лилиан должны знать, что происходит. Я обязан им рассказать.

Он посмотрел на Зика Кембриджа, рассчитывая на его поддержку, но тот холодно молчал. Дэн отвернулся, и его глаза стали еще более несчастными. Это напомнило мне о далеком детстве — мне было тогда восемь лет, я смотрел, как умирает в лесу пекари, и пытался понять, появится ли на застывшем лице моего отца одобрительное выражение, если я сам сниму с мертвого тела шкуру.

— Он не может тебе этого дать, Дэн.

Дэн с недоумением посмотрел на меня.

— Одобрения, — продолжал я. — Никто не погладит тебя по головке и не скажет, что ты хорошо поступил и что они тобой гордятся. От мистера Кембриджа ты ничего подобного не дождешься. Ну, давай, лейтенант, повтори Дэну еще несколько раз, что он все правильно сделал. Назови его «малышом». Ему необходима страховка.

Расслабленная рука Риваса оставалась возле «парабеллума». И лишь пульсирующее раз в несколько секунд сухожилие на шее выдавало его напряжение.

Дэн продолжал раскачиваться из стороны в сторону, рассеянно поднес руку к щеке, провел пальцами по царапинам, словно только сейчас понял, что они там появились.

— Откуда ты взял, что твоя мать связана с мафией? — спросил я у него. — Как узнал, кого она покрывает? Она тебе сама рассказала?

Дэн плотно зажмурил глаза.

— В этом не было нужды. После встречи с Карнау в «Хилтоне», после того, что ты сказал, все стало ясно без слов.

— Ты говорил, что тебе все понятно, когда мы разговаривали в «Литтл Хиппс», Дэн. Потом очевидное оказалось неверным.

Мистер Кембридж продолжал сверлить воображаемую дыру у меня на лбу. Анжела Кембридж беззвучно плакала.

Я поднял «шеридан Нок».

— Дэн, из этого оружия убили Рэндалла Холкомба и Бо Карнау. Однозарядный пистолет снят с производства в 1962 году. Серьезный преступник, склонный к насилию, не станет выбирать такое оружие, однако оно отлично подходит старому снайперу из морской пехоты, который может использовать его для личной защиты или для стрельбы по мишеням, и для убийства, когда его припрут к стенке. — Я посмотрел на мистера Кембриджа и перевел взгляд на Джея Риваса. — Вы можете попытаться в любое время.

Дэн поднял руки вверх, словно я собирался на него напасть.

— Подожди минутку… ты не можешь стоять здесь и говорить…

Я достал первый диск, тот, что мы с Майей нашли в статуэтке Лилиан, и показал Дэну.

— Это та самая половина, которую ты пытался получить у Бо Карнау. Вторая лежит на кофейном столике Кембриджей. Какой вывод ты теперь можешь сделать?

Дуло взятого взаймы «шеридана» ушло вправо, словно обладало собственной волей. Я не видел движения Риваса, но каким-то образом в его руке оказался «парабеллум». Он целился мне в грудь.

— Я делаю вывод, что моя правая рука в порядке, Наварр. И у меня восемь патронов. А сколько у тебя?

Я разжал левую ладонь, и «шеридан» упал на ковер.

В первый раз за пятнадцать с лишним лет нашего знакомства Зик Кембридж улыбнулся.

Глава 62

— Мне следовало пристрелить тебя, когда ты в первый раз бросил мою дочь.

Мистер Кембридж почти извинялся, улыбаясь кислой скупой улыбкой, словно сожалел о глупой шутке, которая вышла ему боком пятьдесят лет назад.

— Я хотел тебя выследить и убить за то, что ты разбил ее сердце, Трес. Я давно должен был это сделать.

— Не нужно так переживать, — сказал я. — Вам других забот хватало — кризис С и С,[196] неудачные вложения, которыми Лилиан объясняла приступы вашего дурного настроения. «Шефф констракшн», к примеру.

Анжела Кембридж подошла к Дэну и взяла его за руку.

— Дорогой, почему бы нам… — Она что-то зашептала ему на ухо, но он ее оттолкнул.

Казалось, мышцы на лице Дэна приступили к проверочному тесту всей системы. Вот начала слегка подергиваться щека, потом челюсть, брови и нос. Можно было бы сказать, что он смотрит на меня с гневом, если бы его глаза не оставались совершенно пустыми.

— Ты хочешь сказать… — начал он, открыл рот, но больше не сумел произнести ни слова.

— До тебя, наконец, дошло, Дэн? — спросил я. — В то время, когда твой отец делал крупные платежи за колледж и университет, компания «Шефф констракшн» оказалась в таких долгах, что они могли привести к банкротству его главного кредитора «Крокетт С и Л». Так продолжалось до тех пор, пока Кембриджи не взяли компанию под свой контроль, превратив тем самым долги в золотую жилу — с небольшой помощью Фернандо Асанте из городского совета. — Я посмотрел на миссис Кембридж. — Сколько миллионов принес вашему мужу «Центр Трэвиса», Анжела? И сколько он рассчитывает получить от следующего проекта — строительства комплекса изящных искусств?

Она уже перестала утирать слезы, и ее лицо стало напоминать старую выпечку, покрытую глазурью.

— Энжи Гардинер, — продолжал я. — Когда я в первый раз увидел фотографию с летчиком-истребителем, ваша девичья фамилия ничего для меня не значила. Но я отправился в Бланко, на ранчо, где убили Рэндалла Холкомба. Оно находится рядом с землями, которыми владела семья Гардинер. Именно по этой причине Лилиан и Бо оказались там в ту ночь. К несчастью, ваш муж и Лилиан одновременно решили туда съездить на выходные — только по разным причинам.

Мистер Кембридж за ее спиной застыл в полнейшей неподвижности. Его улыбка погасла.

Зато Ривас выглядел вполне довольным. Он присел на ручку дивана и положил рукоять «парабеллума» на колено. Складывалось впечатление, что он не торопится в меня стрелять. Вероятно, ему не так часто, как хотелось, приходилось держать людей на прицеле.

— Дэнни, малыш, — ласково проговорил Ривас. — Будь другом, подними диск, который лежит у ног Наварра. Только пистолет не трогай, ты меня слышишь?

Однако Дэн не отреагировал на его слова. Он застыл на месте и смотрел в мою сторону блестящими и совершенно пустыми глазами.

— Ты лжешь, Наварр, — принял решение Дэн. — Ты многие годы злился на Кембриджей, и теперь пытаешься свалить на них вину за то, что произошло. Ведь так, признайся?

Однако в его голосе было все, что угодно, кроме уверенности. Он посмотрел на Кембриджей, рассчитывая получить подтверждение — кивок, улыбку, «да». Однако они ничем его не порадовали. Тогда Дэн повернулся к лейтенанту Ривасу.

— Вы собираетесь его арестовать, или что-нибудь в таком же роде?

Ривас кивнул.

— Что-нибудь в таком же роде.

Лицо Дэна вновь принялось проводить тесты на подвижность мышц, но при этом он не сводил с Риваса тревожного взгляда.

— Мой отец совершил серьезную ошибку, Дэн, — сказал я. — Десять лет назад он дал твоей матери понять, что узнал об афере с «Центром Трэвиса». Может быть, когда ты будешь достаточно старым — скажем, когда тебе исполнится сорок пять, — эти люди расскажут, как мой отец наткнулся на информацию в спальне твоей матери. Кэнди сразу побежала к твоему отцу, который был еще достаточно здоровым, чтобы понять, какая всем угрожает опасность, и, в свою очередь, помчался к своему новому боссу. — Я посмотрел на Зика Кембриджа. — Кто придумал использовать в качестве убийцы Холкомба — вы или Асанте?

На миг глаза Зика Кембриджа потемнели, и в них появилась прежняя свирепость, которая так пугала меня, когда я был подростком.

— Ты думаешь, что действительно знал своего отца, мальчик? Он разрушал чужие браки, уничтожал карьеры, сломал жизнь собственной проклятой семье. Ты думаешь, он достоин того, чтобы его защищать?

— Нет, — ответил я. — Скорее всего, нет. К счастью, речь идет не о том, знал я своего отца или нет. Речь о том, что в течение десяти лет все вокруг твердили, будто узнать правду о его убийстве невозможно, хотя я знаю, что это не так. Рано или поздно, я должен был вернуться и попытаться. Достоин ли мой отец таких усилий, не имеет значения. Может быть, нам лучше поговорить о том, как вы застрелили Рэндалла Холкомба, а Фернандо Асанте видел, что ваша дочь смотрела на вас с ближайшего холма, и о том, как она десять лет жила с этим знанием, прятала его от вас и всех остальных, потому что не могла донести на собственного отца. Как вы считаете, вы достойны защиты?

— Достаточно. — Мистер Кембридж попытался вспомнить свой командный голос прежних времен.

У него не получилось. Я посмотрел на Дэна.

— Пожалуй, ты здесь совершенно бессилен, Шефф, тебе ничего не остается, как признать, что ты уперся в каменную стену, и пусть все идет своим чередом. Может быть, ты уже и сам это понял. Ты продолжаешь думать, будто сможешь все исправить с помощью своей семьи, но на самом деле только все портишь. Может быть, пора признать, что ситуация вышла из-под контроля. Если же нет, то мне тебя жаль, потому что либо твои дни сочтены, либо ты будешь жить так, как скажут они.

Казалось, миссис Кембридж готова меня обнять. Она плакала, и ее глаза становились все бледнее, словно слезы вымывали из них зеленый цвет.

— Ты не понимаешь, Трес. Зик не хотел… он пытался спасти свою семью, дорогой. Он никогда не думал…

— Заткнись, — рявкнул мистер Кембридж.

Ривас откашлялся.

— Я все еще хочу получить диск, Дэнни.

Дэн поднял руки и начал неуверенно шевелить ими перед собой, словно пытался вспомнить, как ловят большую рыбу. Он выглядел совершенно сбитым с толку.

— Я не верю, — сказал он мне.

— Ты поверишь, — сказал я. — Ты уже веришь. Ты помнишь, как агрессивно отреагировала Лилиан, когда ты рассказал ей о шантаже, и подозреваешь, что дело вовсе не в том, что ее потрясли темные тайны вашей семьи. Ты дал ей знать, что после стольких лет к ней вернулась ее собственная тайна. Стоит ли удивляться, что она на тебя разозлилась. Наверное, Лилиан думала, что Бо уничтожил фотографии. Он наверняка ей обещал. Он согласился хранить секрет, гарантировал, что избавится от негативов, однако не смог заставить себя с ними расстаться.

— Карнау был ничтожеством, — произнес мистер Кембридж, словно обращался к самому себе.

Я покачал головой:

— Будь он ничтожеством, он сразу рассказал бы вам про фотографии, прекрасно понимая, сколько они стоят. Бо хорошо относился к Лилиан, поэтому достаточно долго не использовал их. Однако с каждым годом он терял известность в мире искусства, начал зависеть от социальных связей и денег Лилиан. Она все меньше им восхищалась. Для человека вроде Бо такое положение было невыносимо. В прошлом году Лилиан сказала, что намерена уйти из галереи. Бо пришел в ярость. Дело зашло так далеко, что Лилиан обратилась в полицию, и суд запретил Бо к ней приближаться. Потом они помирились, но Бо уже решил отомстить. Он начал посылать вам и Асанте копии тех фотографий и требовать денег. У вас едва не случился удар, когда вы открыли первое письмо шантажиста. Все усугублялось еще и тем, что вы собирались провернуть новую аферу — строительство центра изящных искусств.

Дэн повернулся к мистеру Кембриджу, вновь умоляя его возразить. Тот попытался смягчить выражение лица, но у него ничего не вышло.

— Ты получишь свою компанию, сынок. Разве ты сам не понимаешь? Вы с Лилиан поженитесь и объедините наши семьи. Мы делаем это для вас обоих, хотим обеспечить ваше будущее.

— Обеспечить мое будущее, — повторил Дэн и хрипло расхохотался.

— Все было предрешено, Дэн, — сказал я. — Ты должен продолжать традиции семейной аферы, а если Лилиан не захочет сотрудничать, ее накачают наркотиками и запрут где-нибудь, чтобы она не устраивала скандалов. Неплохо звучит, правда, Дэн?

Ривас поднял «парабеллум», и мне показалось, что он выбирает подходящую точку на моем лице.

— Ну, хватит. Дэнни, малыш, дай мне проклятый диск.

— Нет, Дэниель, — сказал Зик Кембридж. — Выйди из комнаты. Мы сами разберемся.

Однако Дэн не двигался. Он смотрел на меня, пытаясь свести концы с концами.

— Что ты сказал про Лилиан?

— Им пришлось ее спрятать, — сказал я. — Кембриджам требовалось ее защитить после того, как она испортила отношения с Асанте. Как вы договорились с Карнау, Зик, — год платежей? Потом Бо отдаст вам и Асанте по диску. Бо покинет город богатым человеком, вы же с Асанте не сможете обмануть друг друга — диски станут гарантией вашей честности. Вы так договорились? Однако Дэн оказался в курсе ваших дел, а как только Лилиан узнала от него о шантаже, она решила что-то предпринять. Она не могла обратиться за помощью к Карнау, родителям или к Шеффам. Ей ничего не оставалось, как вызвать сюда человека, который очень хотел разобраться в смерти своего отца — меня.

Вены на носу Зика Кембриджа приобрели багровый цвет.

— Моя девочка тут совершенно ни при чем.

Он сказал это мне, но смотрел на Риваса.

— Конечно, — сказал я. — Повторяйте это почаще, и, может быть, лейтенант в конце концов вам поверит. Ведь Лилиан приходила к вам на обед в прошлое воскресенье, так? Она отдала мне диск, который обнаружила, набралась мужества, чтобы уйти из галереи, и в воскресенье вечером поговорила с вами — рассказала о том, что видела десять лет назад. Вероятно, Лилиан заявила, что готова пойти в полицию. Тогда вы и решили, что ее нужно на время убрать со сцены. Вы понимали, что едва ли Асанте проявит терпимость. Он вполне мог послать Риваса, чтобы тот позаботился о молчании Лилиан.

— Трес, — сказала миссис Кембридж, продолжавшая плакать. — Лилиан так тебя любила… она рассчитывала, что у вас будет второй шанс. Не нужно…

— Она была очень одинока и нуждалась в человеке, который сумел бы решить ее проблемы, — уточнил я.

— Но ты все испоганил, — сказал Ривас. — А теперь, Дэнни, малыш, я хочу получить диск — на счет пять. Можешь для начала принести тот, что лежит на столике.

Увлажнившиеся глаза Зика Кембриджа стали твердыми, как сапфиры, когда он посмотрел на Риваса и сделал шаг к дивану.

— Черт подери, подожди минуту.

Ривас навел «парабеллум» на старика.

— Чего ждать, мистер К? Что еще вы можете мне сказать? Что все исправите? Мы выполнили свои обязательства. Мы заплатили хорошие деньги за статуэтку, но Карнау сказал нам, что мисс Кембридж ее подменила. Он предупредил нас, что она собралась рассказать о «Центре Трэвиса» и свалить все на наших партнеров, чтобы снять вас с крючка. И мы ответили: «Такое невозможно, только не старина Зик Кембридж. Он слишком умен, чтобы так попасться». И тут мы узнали, что вы изъяли свою драгоценную дочь из обращения и поручили вашим людям отыскать оба диска, словно решили нас сдать. А это уже полнейшее дерьмо.

— Вот почему ты убил Морагу и Гарзу, — сказал я.

Ривас стряхнул пепел на диванчик.

— Уже один, Дэнни.

Внезапно Дэн совершенно успокоился, и я встревожился. Его лицо стало замкнутым, к нему вернулось чувство собственного достоинства, напомнившее мне его мать. Он взял диск с кофейного столика и направился ко мне.

— У нас есть договоренность, которую никто не отменял, — настаивал на своем Зик Кембридж. — Дэниель и Лилиан не имеют к этим делам никакого отношения. Ты не можешь выбросить на помойку десять лет выгодного сотрудничества только из-за того… неужели ты всерьез…

Ривас пожал плечами:

— Существуют другие строительные фирмы, готовые приносить доход, мистер К. Возможно, вас прикончат, и все заговорят про еще одно убийство, совершенное мафией. У мистера Асанте уже заготовлена речь о законе и порядке — ничто не помешает ему произнести ее утром, может, она позволит ему стать мэром. Уже два, Дэнни, малыш.

Дэн опустился на колени возле меня и поднял с пола второй диск. Он держал руки как можно дальше от пистолета, но когда он встал, я все понял, прочитав у него на лице решимость. Я изо всех сил попытался сказать ему глазами «нет», но он уже от меня отвернулся.

— Ты не получишь Лилиан, Джей. И у тебя нет никаких гарантий, что принесенный мной диск настоящий. Если ты меня убьешь, таким способом ты не решишь своих проблем.

Джей ухмыльнулся и навел на меня пистолет.

— Оно того стоит, Наварр. С оставшимися проблемами я разберусь потом.

— Должен предупредить — мои друзья из офиса шерифа уже сюда едут.

— Значит, нужно быстрее попрощаться.

Дэн вернулся на прежнее место, он стоял рядом с Ривасом, но их разделял диванчик. Дэн бросил оба диска на сиденье.

— Хороший мальчик, — сказал Ривас.

Он по-прежнему держал меня на прицеле и не обратил внимания на лицо Дэна, не заметил, как напряжены его плечи.

Мне хотелось закричать «нет», но это бы не помогло.

— Что теперь? — спросил я Риваса, чтобы заставить его не сводить с меня глаз. — Асанте, наконец, тебя повысит и ты станешь капитаном?

Эта мысль Ривасу понравилась.

Однако ему так и не довелось сказать, что он думает по этому поводу, потому что Дэн схватил его пистолет. Предельно глупый ход, да и движение было неправильным. Дэн вцепился в «парабеллум» за дуло и совершил еще одну ошибку, направив его вниз, в сторону собственного тела. Я не увидел, как выстрел снес часть его правой руки, и пуля вышла из задней поверхности бедра. Однако запомнил, что красная струя начертила новый узор, волшебным образом появившийся на цветастых подушках дивана и желтом платье миссис Кембридж, а брючина штанов цвета хаки внезапно стала темной и скользкой, когда Дэн бросился через диванчик на Риваса. «Парабеллум» выстрелил во второй раз, но я уже сорвался с места.

Все остальное я помню не слишком отчетливо — во всяком случае, как-то смутно. В моей памяти остался звук, напоминающий треск расколотого арбуза, когда я опустил рукоять старого «шеридана» на голову Риваса, и много крови, которая просачивалась у меня между пальцами, когда я пытался зажать здоровенную дыру на ноге Дэна. Я запомнил, что кричал ему, чтобы он не шевелился, но он дергался на ковре, засунув остатки правой руки между ног. Словно издалека до меня донесся вой сирен и машины «Скорой помощи», меня сменили врачи, потом я сидел в углу, Ларри Драпиевски звал меня по имени и осторожно забирал из моей руки «шеридан Нок», а я держал его у щеки.

Глава 63

Я проснулся и увидел Ларри Драпиевски, который держал у меня под носом чашку кофе.

Мне потребовался год или два, чтобы понять, где я нахожусь.

Я в одном нижнем белье лежал на кровати, стоявшей на веранде. Ветерок от работающего вентилятора холодил кожу, но жаркое августовское солнце, клонившееся к западу, все равно согревало. Мне казалось, будто я слышу шум холодильника, но это стрекотали тысячи цикад, устроившихся на акациях за окном. Где-то горела трава. На меня смотрела бело-коричневая корова, которая футах в двадцати прилегла на земле, в неровной тени кактуса. Я находился на ранчо в Сабинале. Было около трех часов дня.

Я попытался пошевелиться, и у меня сразу же дико закружилась голова. Когда я все же ее приподнял, я увидел моего брата Гарретта в инвалидной коляске, которая стояла в ногах кровати. Точнее, я увидел Гарретта, Джерри Гарсию и Джимми Хендрикса,[197] слившихся в одно лицо. Потом перед глазами у меня немного прояснилось, и я понял, что два лица на футболке Гарретта парят вместе с его собственным, словно Святая Троица.

— Давай, братишка, — нетерпеливо сказал Гарретт. — Мы ждем шанса спустить воду в туалете.

Я прищурился и сглотнул, пытаясь избавиться от вкуса дохлых лягушек во рту.

— Что?

— Мы весь день не сливали воду, чтобы в баке осталось достаточно и ты смог принять горячий душ, когда проснешься.

Ларри протянул мне кофе. Мешки у него под глазами и всклокоченные волосы сказали мне, что он не ложился спать, однако успел сменить форму на джинсы и джинсовую рубашку.

— Ты отрубился на тринадцать часов, мой мальчик. Мы уже начали беспокоиться.

Прошел еще час, прежде чем мне удалось встать и добраться до душа. В ванной комнате я нашел сумку, которую, наверное, собрал накануне вечером, хотя я не помню, как заезжал на улицу Куин-Энн. Внутри лежали относительно чистые джинсы, футболка, зубная щетка и старая записная книжка отца. Когда я поднял сумку, из нее на пол посыпались письма. Я аккуратно сложил их обратно.

Когда я оделся, Гарретт и Ларри дали мне возможность побыть одному. Я порыскал по кухне, рассчитывая найти что-нибудь на завтрак, и мне пришлось рассмотреть следующие возможности: две бутылки виски, одно полностью кристаллизовавшееся яйцо, танжерин неопределенного возраста, банка «Санки»[198] и большой пакет чипсов. Интересно, если залить «Фритос»[199] виски, получится сухой завтрак? Я решил вопрос в пользу танжерина.

Пока я ел танжерин и пил растворимый кофе, Ларри и Гарретт сидели в гостиной с Гарольдом Дилиберто, нашим управляющим, и обсуждали плюсы и минусы легализации марихуаны. Гарретт, как и следовало ожидать, был за, Ларри — против. Гарольд считал, что во всем виноваты проклятые калифорнийцы — Ларри и Гарретт не возражали.

Должно быть, я мыл руки в раковине из нержавеющей стали больше трех минут, прежде чем сообразил, что делаю. Я расставлял пальцы под струей воды и думал о том, какой липкой была кровь Дэна Шеффа.

Наконец Ларри не выдержал.

— Ты в порядке, Трес? — спросил он из гостиной.

Я ответил, что да, в порядке. Потом я закрыл воду и поискал глазами полотенце. Его не было.

Когда я сел рядом с Ларри на кожаном диване, он разлил виски в четыре бокала без ножек, зато на каждом имелась надпись ДЖЕК. Гарретт курил марихуану и смотрел через открытую дверь на темнеющее небо. Я попросил Гарольда принести дров для камина.

Ларри и Гарретт с сомнением посмотрели на меня, но промолчали. Гарольд сходил к поленнице.

К тому моменту, когда он развел огонь в камине при помощи специальной зажигалки, я уже приступил ко второму бокалу «Джим Бима», и дрожь у меня в животе почти улеглась. А огонь позволил избавиться от нее окончательно. Мескитовое дерево, оставшееся с прошлой зимы, было таким сухим после трех летних месяцев, что занялось мгновенно и запылало, как в горне. В комнате стало жарко, и кончики моих пальцев почти полностью обрели чувствительность. Меня даже не раздражал дым, заполнивший гостиную из-за отвратительной тяги. Гарольд извинился и сказал, что ему нужно заняться водяным насосом. На лбу у Ларри выступил пот, но он не жаловался. Гарретт отъехал подальше от камина, сидел в своем кресле и смотрел на пламя.

Прикончив второй бокал, я встал, сходил в ванную комнату за сумкой и вернулся с записной книжкой отца. Письма я вытащил и отложил в сторону. Потом присел на корточки и бросил записную книжку на одно из пылающих поленьев.

Никто не протестовал. Дым от обложки поднимался вверх. Наконец, загорелся один из углов, книжка открылась, и страницы начали чернеть и исчезать одна за другой. Но сначала она изгибалась и на ней в красном свете четко вырисовывался почерк отца. Рисунки корейских самолетов и танков, которые он делал для меня, когда рассказывал истории перед сном, казалось, спрыгивали со страниц. Через пару минут осталась лишь почерневшая обложка, тлеющая в ровном пламени.

Когда я повернул голову, Гарретт увидел слезы у меня на глазах.

— Дым? — спросил он.

Я кивнул.

Гарретт затянулся, прищурился и выдохнул дым в потолок, продолжая смотреть на кедровые балки потолка.

— Да, мне тоже он ест глаза.

Ларри снова налил нам виски.

— Полагаю, записная книжка может служить вещественным доказательством.

— Сомневаюсь, — ответил я. — Но все возможно.

— Пожалуй, после того, что я помог тебе вчера сделать, я не должен жаловаться.

Мне пришлось немного подумать, и в моем сознании замелькали смутные картины — Драпиевски почти сразу увез меня, мы проделали долгий путь до Олмос-Парк, и я заключил сделку на Крессент-Драйв. Я вытащил из кармана бумажник и обнаружил в нем листок исписанной от руки бумаги. Я спрятал его на место.

Ларри положил ноги на кофейный столик, долго смотрел в огонь, потом вдруг начал смеяться, словно вспомнил очень смешную шутку.

— В прошлый раз я был здесь с вашим отцом, мальчики, Господи, наверное, в 82-м году…

И он принялся рассказывать о жутком торнадо, который в тот год обрушился на Сабинал, и отец попросил Ларри помочь ему привести ранчо в порядок. Дом почти не пострадал, но отец и Ларри потратили весь день, пытаясь снять дохлую корову с верхушки мескитового дерева при помощи цепной пилы. Ларри считал эту историю такой забавной, что я не мог не смеяться вместе с ним, хотя в прошлый раз речь шла о лошади, которая попала на дерево из-за урагана, а не торнадо.

Наконец Ларри поднял бокал.

— За Джека Наварра. Он был симпатичным ублюдком.

— Он был ублюдком, — уточнил Гарретт, однако поднял свой бокал.

— За отца.

Я выпил свое виски, взял стопку писем с каминной полки и положил в камин то, что лежало сверху, — потускневший розовый конверт, ставший коричневым. Я смотрел, как горит старое любовное письмо, беспокойно трепеща в огне. Оно почти мгновенно превратилось в пепел.

Ларри кивнул, словно соглашался с чем-то, что я сказал.

— Я ничего не видел. Вне всякого сомнения, это был важный документ, но я не видел, как ты его сжег.

— Мы оба знаем, что дело до суда не дойдет, — сказал я. — Так просто не бывает. Риваса принесут в жертву и повесят на него все три убийства. Настоящие виновники наймут дорогих адвокатов, а их защита будет ликовать, потому что никто не сможет предъявить весомых улик.

— Ха! И чья в этом вина, сынок?

Однако Ларри не умел долго оставаться мрачным. Сделка, заключенная нами вчера, все еще ему не нравилась, но я подозревал, что Ларри знает: только так мы могли рассчитывать хоть на какое-то правосудие.

В свете, падающем из камина, веснушки Ларри почти исчезли, и его лицо вдруг стало белым и открытым, каким я его никогда не видел. Он выглядел на девятнадцать лет. Мне кажется, одни люди рождены, чтобы всегда выглядеть на тридцать; это идеальный возраст для их темперамента. Другие чтобы быть двенадцатилетними или шестидесятилетними. Для Ларри девятнадцать был самым подходящим возрастом.

— Твой отец был хорошим человеком, — сказал он и ворчливо добавил: — Ты пошел в него, Трес.

— Хорошим человеком, да? — осведомился Гарретт и оценивающе посмотрел на меня. — Думаю, ты так его и не узнал.

Я понял, что имел в виду Гарретт. Стал бы отец покрывать аферу с «Центром Трэвиса», если бы Кэнди Шефф согласилась убежать с ним, как он просил? Мог бы закрыть глаза на огромные взятки?

— Нет, — ответил я. — Иными словами, нет, так и не узнал. У меня не было возможности. Нам остается лишь верить в него по максимуму и попытаться представить, как бы он себя повел.

Гарретт почесал бороду.

— Именно этого я и боялся.

Некоторое время я стоял перед камином, глядя на оставшиеся письма, зажатые в руке. Всего одиннадцать голубых конвертов, первый помечен маем, последний я получил две недели назад. Все они пришли на мою прежнюю квартиру в Потреро-Хилл и были написаны знакомым круглым почерком с обратным наклоном, который я так любил со старших классов школы.

Я смотрел на письма, чувствуя, как виски проникает в мою кровь, думал об отце, который спрятал письмо в камине, потому что не мог заставить себя от него избавиться. Я представил, как он с дробовиком преследует бандитов, ограбивших прогулочный поезд, снимает с помощью цепной пилы корову с верхушки дерева и обменивается непритязательными шутками с Карлом Келли. Прошло некоторое время, прежде чем я понял, что впервые на воспоминания о нем больше не накладывается одна и та же картина: он лежит на подъездной дорожке возле своего дома, а старый серый «Понтиак» медленно отъезжает прочь. Мысль об этом меня порадовала.

Я протянул руку и аккуратно засунул письма Лилиан между двумя пылающими поленьями, чтобы они не выпали наружу. Когда Гарольд Дилиберто вернулся, я сказал, чтобы он зацементировал дырку в камине, как только у него появится свободное время.

Глава 64

На сей раз у Гарретта не было настроения гнать изо всех сил. Мы поехали вслед за красным джипом Ларри в сторону города, но очень быстро потеряли из виду его задние огни, когда он свернул на автостраду 90. Голос Кармен Миранды лениво плыл над нами, яркий техасский закат пылал на краю равнин.

Когда Гарретт доставил меня на Куин-Энн, я обнаружил на пороге свежий экземпляр «Экспресс-ньюз», прихватил газету с собой и попытался прочитать первую страницу. Роберт Джонсон, встретивший меня без особого энтузиазма, удостоив меня лишь коротким «ррроу», принялся атаковать остальные страницы, чтобы выяснить, сколько квадратных футов ковра в гостиной он сумеет покрыть обрывками бумаги.

— Неужели тебе нечем больше заняться? — спросил я.

Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами, словно его возмутила одна только мысль о таком предложении.

В газете говорилось, что Дэн Шефф-младший, наследник «Шефф констракшн», сумел выявить аферу, в которой участвовали члены его семьи и еще несколько человек, в результате чего город мог потерять миллионы на строительстве комплекса изящных искусств. В Дэна-младшего, когда он героически пытался уличить преступников в обмане, стреляли. В деле замешан полицейский, чья фамилия пока не называется; более того, есть основания полагать, что афера со строительством длится уже около десяти лет. Мэр потребовал провести тщательное расследование и выявить, какие нарушения совершены городскими чиновниками. Вскользь упоминалась и моя фамилия, и сообщалось, что я присутствовал во время стрельбы. В статье сообщалось, что Дэн находится в тяжелом, но стабильном состоянии в военном медицинском центре Брук, где получает цветы и слова поддержки от горожан. Местонахождение пропавшей несколько дней назад Лилиан Кембридж, чьи родители оказались связанными со строительными аферами, остается неизвестным.

Я швырнул передовицу Роберту Джонсону. Он тут же схватил ее и помчался ко второй базе.

Когда я убрал гладильную доску и проверил автоответчик, мне пришлось целых полчаса выслушивать самые разные сообщения. Боб Лэнгстон, прежний обитатель дома девяносто, заявил, что собрал достаточное количество друзей придурков, чтобы надрать мне задницу. Карлон Макэффри требовал, чтобы я обеспечил ему эксклюзивное интервью с Дэном Шеффом, пока тот не умер. Кэролайн Смит, из телевизионных новостей, с которой я вместе свалился в реку, сказала, что канал КСАТ готов забыть об инциденте, если я сумею организовать для них интервью с Дэном Шеффом. Детектив Шеффер из департамента полиции Сан-Антонио оставил несколько посланий — его интересовало, куда я исчез вчера ночью, и еще он поставил меня в известность, что Кембриджи подписали показания о неких дисках, исчезнувших с места преступления. Шеффер спрашивал, знаю ли я что-нибудь о местонахождении дисков, или ему нужно меня арестовать. Еще звонила моя мать и пригласила меня на обед. «И, пожалуйста, верни грузовичок Джесса». Ну а Ральф сказал: «Она в порядке».

Сам же я позвонил только Майе Ли.

В Сан-Франциско было шесть часов, и Майя собиралась ужинать. Во всяком случае, так сказал мужчина, который взял трубку в ее доме.

— Хотите, чтобы я ее позвал? — спросил он.

— Просто передайте, что звонил техасец. Она просила дать ей знать, когда все закончится.

Мужчина крякнул, словно наклонился, чтобы завязать шнурок, или просто поправлял галстук.

— Что закончилось? — спросил он.

Я повесил трубку.

Солнце уже почти село, когда я доехал до Монте-Висты, по адресу, который был у всех на слуху.

Я увидел серый трехэтажный дом из необожженного кирпича-сырца, на подъездной дорожке стояли два «Кадиллака», во дворе, на ветвях большого виргинского дуба был построен детский домик из фанеры. Из домика мне улыбнулся мальчишка латиноамериканец, который тут же попытался спрятаться. У него была отцовская улыбка. Я сделал вид, что стреляю в него, и он принялся истерически хохотать. Когда я подошел к двери, то сразу уловил аромат домашних тамале, которые готовили внутри.

Когда дверь открыл Фернандо Асанте, одетый в джинсы и ковбойский свитер, я сказал:

— Где мы можем поговорить?

Другой его ребенок, маленькая девочка, подошла к нему сзади и обхватила за бедро. Асанте посмотрел на меня и жестом предложил войти.

— В чем дело, Джек? — спросил он, когда мы уселись в его кабинете.

Асанте был футбольным болельщиком — даже настольная лампа имела вид шлема, такое обычно можно увидеть в комнатах мальчишек. Кабинет оказался уютным, в нем царил легкий беспорядок, и я подумал, что ожидал увидеть совсем не такую картину.

Асанте выглядел сонным, улыбка политика бесследно исчезла.

— Я люблю все доводить до конца, — сказал я.

Асанте рассмеялся и покачал головой.

— И ты это говоришь после событий прошедших двух недель и десяти лет, сынок?

Я вытащил из кармана листок, который получил прошлой ночью в Олмос-Парк, когда заключил сделку, и показал его Асанте.

Листок не произвел на Асанте никакого впечатления.

— Ну, и что теперь? Очередные старые письма из могилы твоего отца?

Он бросил мне первую страницу сегодняшней газеты.

— Я уже видел, — сказал я.

Асанте улыбнулся, он мог себе это позволить — в газетах не упоминалось его имя.

— Вот что я думаю, мистер Асанте: вы преодолеете нынешние трудности.

Глаза Асанте превратились в два черных камушка и выражали не больше, чем глаза слепого.

— Полагаю, вы сумеете воспользоваться своими связями и повлиять на расследование настолько, что выйдете сухим из воды. Я изрядно вам помог, изъяв большую часть вещественных доказательств — ваши адвокаты будут в полном восторге. Если диски не увидят свет, а вы знаете, что до сих пор они еще не стали достоянием общественности, нет никаких прямых улик, которые позволят связать вас со строительными аферами. Шеффам и Кембриджам предъявят обвинение в мошенничестве — я не знаю, чем закончится суд, — естественно, они попытаются утащить вас за собой, но могу спорить, что вы спасетесь. Если только не появятся диски.

— Давай немного расслабимся, — сказал мне Асанте. — У тебя ничего нет, сынок. Если бы у тебя были улики, ты бы уже передал их своим друзьям в полицейском департаменте. И тогда нам осталось бы только наблюдать за отправлением правосудия в суде, не так ли, Джек?

Я пожал плечами.

— Вполне возможно.

Асанте посмотрел на листок бумаги, которым я постукивал по столу, и на мгновение его уверенность дала трещину.

— Интересно, что там у тебя такое, сынок?

В дверь постучали. В комнату вбежал сын Асанте, обогнул письменный стол и взобрался на колени к отцу, но неожиданно засмущался и спрятал лицо в ладонях. Потом он что-то прошептал отцу на ухо, получил поцелуй и умчался.

Лицо Асанте смягчилось, когда он смотрел ребенку вслед, но когда повернулся ко мне, глаза вновь стали жесткими.

— Мой обед уже готов, — сказал он.

Я кивнул.

— Тогда буду краток. Я не могу сидеть и ждать, пока вы придете ко мне за дисками, мистер Асанте. Рано или поздно, вы сделаете такую попытку. Даже если я их уничтожил — у вас все равно никогда не будет полной уверенности, что это так. Ради собственного спокойствия вы попытаетесь заполучить диски. Я мог бы передать их полиции, но я почему-то не доверяю полиции и судам, когда речь идет о таких вещах. Они ведь не сумели найти убийцу моего отца. Вот почему я решил заключить сделку.

Я развернул листок бумаги и подтолкнул его к Асанте по поверхности стола.

Асанте посмотрел на подпись, нахмурился и подвинул листок обратно ко мне. Он ничего не понял.

— И что это такое?

— Расписка за мои диски. Ги Уайт всегда пишет расписки. В некоторых вопросах он ведет себя честно.

С минуту Асанте смотрел на меня, он все еще не понимал.

— Все десять лет Уайта бесило ваше поведение, — объяснил я. — Вы подставили его с убийством моего отца и пытались повесить на него смерть Гарзы и Мораги. Поэтому мы заключили сделку. Мы с мистером Уайтом теперь владеем контрольным пакетом акций на Фернандо Асанте.

Наконец Асанте начал понимать, и краска отлила от его лица. Большего мне и не требовалось. Я встал, собираясь уйти.

— Мне не известно, какие требования предъявит Ги Уайт, чтобы не пускать диски в дело, мистер Асанте, но свои я сообщу вам сейчас. Завтра вы созовете пресс-конференцию и заявите, что не станете баллотироваться на пост мэра. Вы скажете, что вас вполне устраивает ваше нынешнее положение — разочарованный маленький человек, занимающий скромное место. Я пока не знаю, какие у вас появятся планы в дальнейшем, но вы еще меня услышите. Можете в этом не сомневаться — и так будет до конца вашей жизни.

— Трес…

Асанте произнес мое имя так, словно только сейчас сообразил, с каким Наварром говорит. Мне понравилось то, как он его выговорил.

— Наслаждайтесь вашим обедом, — сказал я.

Я ушел, а он так и остался сидеть за столом, глядя на лампу в форме футбольного шлема, — из коридора неслись голоса детей, которые его звали. Жена Асанте, очень симпатичная женщина, улыбнулась мне, когда я уходил. Стол был уже накрыт, дети подпрыгивали на своих местах, им не терпелось произнести молитву. Никогда в жизни домашние тамале не пахли так вкусно.

Глава 65

— Я хорошо выгляжу? — спросила Лилиан.

Мы оба знали, что ответ «да», но я все равно сказал, что она выглядит превосходно.

Мы прошли мимо охранника и журналистов в вестибюле и поднялись на северо-западном лифте больницы. Мы с Лилиан надели все черное, чтобы принять участие в церемонии, которая должна состояться днем, поэтому я с радостью спрятался от полуденного солнца. Всего несколько минут в помещении с мощными промышленными кондиционерами больницы, и подкладка моего полотняного пиджака стала похожа на мешок для попкорна в микроволновой печи.

Я старался не думать о том, что происходит под одеждой Лилиан. Она была в черном облегающем платье, в стиле Джеки О,[200] без чулок и в черных босоножках на высоких каблуках.

Блестящие рыжие волосы удерживала широкая черная лента из шелка. Открытую шею Лилиан украшало жемчужное ожерелье матери, которое Анжела Кембридж надевала в тот вечер, когда Дэн получил пулю. Без последней детали я вполне мог бы обойтись.

За неделю Лилиан пришла в себя, и к ней вернулся нормальный цвет лица. Из-за летнего загара веснушки на плечах, груди и лице стали особенно заметны. Обнаженные ноги выглядели превосходно.

Я не мог бы объяснить, как мне это удалось определить, бросив на нее всего один взгляд, но я знал, что всю последнюю неделю Лилиан плакала, устраивала истерики и била посуду. Нет, ее глаза не были красными, она не выглядела потрясенной или расстроенной, но что-то в ней говорило о пережитом наводнении. Черты лица стали жестче, определеннее, словно все лишнее смыл могучий поток.

Двери лифта открылись на втором этаже, и мы зашагали по стрелочкам в сторону ортопедического отделения по освещенному лампами дневного света коридору, по которому скользили кресла на колесиках и тележки с едой. В конце коридора находилась палата, перед ней стоял охранник.

Пока мы шли по коридору, Лилиан сжала мою ладонь.

— Спасибо, что согласился пойти со мной.

Я ответил на пожатие и отпустил ее руку.

— Тебе еще предстоит выполнить свою часть сделки.

Лилиан сумела улыбнуться.

— Смешно. Я нервничаю из-за Дэна. Ты же не думаешь…

Она не договорила до конца.

Охранник сразу согласился нас пропустить. Внутри лежал Дэн Шефф, и его палата больше напоминала площадку, где снимают рекламу весны. Благодаря раздвинутым занавескам, яркие лучи техасского солнца сияли на белых стенах и идеально чистом полу, выложенном плитками. На подоконнике стояли вазы с цветами всех видов. Встроенный в кровать проигрыватель исполнял Вивальди, Моцарта, или нечто столь же энергичное — я точно знаю, что не Хопкинса.[201] Ароматы цветов и одеколона «Поло» с легкостью перебивали больничные запахи. Все на постели Дэна было белым и чистым — пижама, простыни, толстые марлевые повязки на правой руке и правой ноге. Даже иголки для внутривенных инъекций казались недавно отполированными.

Однако Дэн выглядел не так хорошо, как его палата — бледное, опухшее лицо, вокруг глаз появились морщины — сказывались долгие часы, проведенные в постели, и постоянная боль. Волосы Дэна напоминали крылья канарейки. Его взгляд сфокусировался на нас с таким трудом, что я понял — ему дают сильные успокаивающие средства.

Тем не менее он встретил нас искренней и дружелюбной улыбкой.

— Привет, Лилиан, Трес. Пришли посмотреть на мое «Пурпурное сердце»?[202]

Он не шутил. Кто-то принес ему старую медаль «Пурпурное сердце» в специальной коробочке и положил на тумбочку рядом с вазой с маргаритками.

Я подошел к кровати и пожал его здоровую руку. Лилиан остановилась с другой стороны. Я наклонился, чтобы посмотреть на боевую медаль.

— Твоего отца?

Дэн сонно улыбнулся.

— Мама попросила одного из моих кузенов отнести ее мне. Наверное, хотела напомнить о моем прошлом и о том, кому я должен сохранять верность.

— Или это предложение о перемирии, — предположил я.

По его лицу промелькнули раздражение и гнев, и он стал похож на того Дэна Шеффа, которого я знал. Впрочем, он почти сразу расслабился; возможно, действовали лекарства, помогавшие ему сохранять спокойствие и умиротворение. Если так, я бы хотел, чтобы он одолжил мне хотя бы чуть-чуть на остаток сегодняшнего дня.

— Предложение о перемирии, едва ли. — Мое предположение позабавило Дэна.

Потом Дэн рассказал нам о своем состоянии, но я не услышал в его словах горечи. Местные хирурги извлекли раздробленные кости из руки, зашили дыру на ноге и сообщили, что ему еще очень повезло, если учесть, сколько крови он потерял. Семейный врач Шеффов договорился о его переводе в Северо-восточную баптистскую больницу для восстановления и ежедневного коктейля из антибиотиков. Через неделю Дэну предстояла очередная операция, после чего его на несколько недель отправят в реабилитационный центр в Уорм-Спрингс, там он будет учиться ходить на костылях и пользоваться правой рукой, на которой ему сумели сохранить только два пальца. Примерно в середине рассказа Дэн протянул левую руку и нажал на кнопку, чтобы получить очередную порцию морфия.

Пока Дэн говорил, лицо Лилиан несколько раз меняло выражение. Оно было сосредоточенным и встревоженным, как у жонглера, подбрасывающего новый нож каждые пятнадцать секунд. Лилиан все силы тратила, чтобы сохранить контроль над процессом, все остальное уже значения не имело.

— Я не знаю, с чего начать свои извинения, — наконец сказала она.

Дэн покачал головой.

— Может быть, начать следует мне. Я должен вам рассказать, что сегодня утром ко мне приходил окружной прокурор. Я намерен сотрудничать с властями.

Лицо Лилиан оставалось сосредоточенным — она поменяла внутренний ритм, — в воздухе появился новый нож.

— Ты принял правильное решение.

— Я должен попытаться спасти хотя бы часть компании, — объяснил Дэн. — Если я сумею добиться результата, заключив сделку…

— Все правильно, Дэн.

Лилиан сказала это убежденно, словно радовалась принятому им решению. С той же убежденностью она говорила, что не станет подавать в суд на тех, кто ее похитил, и давать показания против родителей. Она даже помогла матери найти хорошего адвоката.

Наверное, Дэн спрашивал себя о том же, что и я. Лилиан быстро оглядела нас обоих, мне показалось, что она услышала не произнесенные нами вопросы, и поджала губы. Когда она вновь заговорила, то обращалась к бутылочке для внутривенных инъекций.

— У меня было десять лет, — сказала она. — Первые два или три года я разрывалась на части из-за смены настроений и истерик — не знала, презирать родителей, которые поставили меня в такое положение, или ненавидеть за то, что они оказались не настолько хорошими людьми, как мне казалось, чувствовать вину из-за того, что я все еще их любила, или бояться — ведь мой отец оказался чудовищем. Бо… — Тут она замолчала, и ей потребовалось несколько мгновений, чтобы взять себя в руки.

— На самом деле тогда Бо мне очень помог. Я сумела построить стены. Чтобы не сойти с ума, мне пришлось научиться одновременно любить родителей и презирать их. — Она бросила на меня быстрый взгляд. — Ты меня понимаешь, Трес? В течение многих лет я мысленно была их защитником и прокурором. Постепенно внутренние противоречия исчезли. Я знала, что они виновны; я рада, что их будут судить. Но я испытываю огромное облегчение из-за того, что отныне это будет делать кто-то другой. Теперь я могу обрести целостность, ведь одна моя половина уже давно их простила.

Глаза Дэна начали закрываться, морфий вступил в свои права.

— А я даже думать не могу о прощении. — Его голос стал на удивление приятным, точно музыка Вивальди, сопровождавшая наш разговор.

— Ты будешь давать показания не только против Кембриджей, но и против своей матери, — сказал я. — Ты ей об этом сказал?

— Я отказываюсь ее видеть, — ответил он. — Я знаю, что теперь я сумею ей противостоять. Но дело в том…

— Ты не уверен, что хочешь это проверить прямо сейчас.

Дэн немного смутился.

— Мои отношения с матерью не менялись в течение двадцати восьми лет, Трес. Мне будет совсем не просто создать новую схему. Если я не справлюсь… Тогда какая-то часть меня будет считать, что все было напрасно. — Он с нежностью посмотрел на свою забинтованную руку, словно на постели рядом с ним спала его любимая собачка. — Как забавно, мне давно следовало попросить, чтобы кто-нибудь в меня выстрелил.

Дэн улыбнулся. Он смело посмеивался над собой, но в его голосе я уловил не совсем понятные мне интонации. Я даже не уверен, что сам Дэн осознавал, что это — страх, горечь, неуверенность, презрение. Я знал, что пройдет время, и реальность вступит в свои права.

— Наверное, тебе пора немного отдохнуть, — сказал я.

Дэн кивнул.

— Хорошо.

Лилиан положила руку ему на плечо, немного помедлила, наклонилась и поцеловала в лоб. Она выпрямилась так быстро, что жемчужное ожерелье едва не зацепилось за подбородок Дэна.

— Мне очень жаль, Дэн, — сказала она. — Очень жаль, что все так вышло. До тех пор пока ты не рассказал мне про фотографии, я ничего не знала и не понимала, почему наши родители так настаивали на том, чтобы мы с тобой встречались. Я все тебе испортила.

Дэн прикрыл глаза, словно пытался понять, какой именно инструмент симфонического оркестра играет сейчас. Довольно приятная задача, но она требовала от него полной концентрации.

— Тебе не в чем извиняться, — сказал он.

Лилиан убрала прядь рыжих волос за ухо, я обратил внимание на красный лак у нее на ногтях и попытался вспомнить, красила ли она ногти раньше.

— Наверное, твоя мать так же сильно подталкивала тебя к браку, как мои родители меня, — с надеждой сказала Лилиан.

— Конечно.

Однако по интонации Дэна я сразу понял: он, как и я, знает, что это неправда. Если Лилиан и поверила ему, то только из-за того, что очень хотела.

— Поправляйся, — сказала она.

Дэн кивнул.

— Ты не против, если я кое-что скажу Тресу наедине?

Я подумал о том первом разе, когда мы с Дэном пытались что-то сказать друг другу без Лилиан, на лужайке возле ее дома. На сей раз реакция Лилиан была не такой яростной, но ей это, как и тогда, совсем не понравилось.

— Конечно, — сказала она и повернулась ко мне: — Встретимся в лифте.

И пошла к выходу из палаты, всем своим видом показывая, что знает: мы на нее смотрим. Тут она не ошиблась.

Когда дверь за ней закрылась, Дэн вздохнул и опустил голову на подушку. Его волосы рассыпались светлым клочковатым облаком по белой ткани наволочки.

— Я хотел спросить о той ночи, — проговорил он. — Ты сказал, что я оказался перед кирпичной стеной.

— Да.

Дэн выглядел совсем сонным — еще одна сказка, и он заснет.

— Я это чувствую, — сказал он. — Мне понятно, что я ничего не могу сделать, но что-то мне все-таки удалось.

— И ты едва не погиб.

— Я знаю. — В его голосе снова появилось удовлетворение. — Но я хотел спросить о другом: ты сумел бы это сделать?

— Что сделать?

— Понять, что наткнулся на кирпичную стену.

— Думаю, да.

— И смог бы приблизиться к ней, как ты говорил, а потом повернуться и уйти прочь?

— Наверное, нет.

Он рассмеялся с закрытыми глазами.

— Думаю, я бы предпочел, чтобы в меня стреляли.

Когда Дэн заснул, он выглядел довольным, но его рот продолжал двигаться, выражение лица менялось, и прежнее выражение постоянной озабоченности постепенно исчезало.

Глава 66

Если бы похороны классифицировались по размерам, то погребение отставного помощника шерифа Карла Келли считалось бы самым маленьким. На нем присутствовали я, Лилиан, священник, Ларри Драпиевски и сам Карл. Сын из Остина не приехал. И никаких старых друзей за исключением тех, рядом с которыми его похоронили. Карл оставил после себя лишь брошь — он отдал ее мне в «Никсе» за три дня до смерти с просьбой передать сыну. Я планировал выполнить просьбу Карла и много чего еще добавить от себя.

После того как красный джип Драпиевски уехал, увозя священника в церковь, на кладбище воцарилась тишина, если не обращать внимания на стрекот цикад. Они гудели так настойчиво, что в те редкие моменты, когда замолкали, я начинал сомневаться в собственной вменяемости.

Мы с Лилиан сидели в маленькой беседке возле колумбария. В тени было тридцать восемь градусов, а под моим черным костюмом все сорок два.

Пришел мой черед сказать:

— Спасибо, что пришла сюда вместе со мной.

Лилиан сложила руки на коленях и вытянула перед собой скрещенные ноги. Она выглядела рассеянной, словно пыталась прочитать надпись на надгробной плите, расположенной очень далеко от нас.

— Я говорю серьезно, — продолжал я. — Если бы ты не пришла, не получилось бы кворума и Карл не смог бы законно умереть.

Лилиан посмотрела на меня, она все еще думала о чем-то своем.

— Говорят, что с возрастом мы все превращаемся в наших родителей — интересно, правда ли это?

— Вот спасибо, у меня сразу улучшилось настроение, — проворчал я.

— Я серьезно, Трес. Меня это тревожит. Именно поэтому я до сих пор перед тобой не извинилась.

— Ты о чем?

Она провела большим пальцем вдоль разреза на рукаве своего обтягивающего черного платья. Несмотря на загар, кожа у нее на плечах заметно покраснела — она слишком много времени провела на солнце.

— Отец ужасно меня пугает… насилие, на которое он оказался способен. Иногда мне становится страшно, когда я вижу нечто похожее в себе.

— Ты никого не собираешься убивать, Лилиан.

— Нет, я о другом.

Она выдохнула и неожиданно задрожала. Только в этот момент я понял, с каким трудом она сдерживает рыдания. Лилиан лишь чудом не расплакалась.

— Я должна тебе рассказать, — медленно заговорила она. — Должна рассказать… Знаешь, какая-то часть меня радовалась, что все эти годы ты страдал. К тому моменту, когда я поняла, кого убил мой отец и какое отношение второе убийство имеет к убийству твоего отца — ты уже от меня ушел, Трес. И мне стало легче от того, что я причиняла тебе боль, скрывая правду. Я понимаю, что вела себя ужасно, и теперь меня пугает, что я испытывала такие чувства.

Пришел мой черед заверять Лилиан, что все в порядке. Но я, как дурак, глазел на ее ноги и черные кожаные ремешки босоножек на высоких каблуках, которые слегка врезались в икры.

Лилиан снова вздохнула, но дрожать перестала.

— Я попросила тебя вернуться не только для того, чтобы использовать, Трес. Возможно, тебе трудно поверить, но я действительно тебя люблю. Однако во мне есть и другая сторона, которая меня пугает и напоминает об отце. И я постоянно спрашиваю себя: вдруг я втянула тебя в эту историю, чтобы причинить боль.

Мое сердце попыталось сжаться в маленький шарик, и мне вдруг показалось, что кровь перестала циркулировать в пальцах. На улице было почти сорок градусов жары, а у меня замерзли руки.

— Я говорю это тебе потому, что хочу разобраться в себе, — продолжала Лилиан. — Я еще тебя люблю, пытаюсь отбросить все постороннее и сосредоточиться на своих чувствах, но мне необходимо знать, стоит ли сражаться и дальше.

По контрасту с черным платьем ее глаза с многоцветными блестками казались особенно яркими. Они немного увлажнились, но в них сияла решимость. Я понимал, что она хочет от меня услышать.

— Майя Ли была права. Я просто не слушал.

Как только я произнес имя Майи Ли, лицо Лилиан изменилось — произошло быстрое эмоциональное отступление.

— И в чем же она была права?

— Когда говорила о тебе и о том, почему ты во мне нуждалась.

Выражение лица Лилиан стало еще более неуверенным.

— И что из этого следует?

Я покачал головой:

— Нет, я не собираюсь к ней возвращаться. Мой дом — Сан-Антонио.

— Тогда что?

Я потер руки, пытаясь вернуть чувствительность пальцам.

— Ты боишься еще кое-чего. И это страшнее, чем стать такой, как твой отец.

Ее лицо замкнулось, Лилиан приготовилась принять удар.

— И что ты имеешь в виду?

— Ты боишься стать такой, как твоя мать — старой женщиной с коробкой из-под обуви, полной фотографий человека, которого она раньше любила и от воспоминаний о котором не может избавиться. Мне кажется, ты в ужасе от мысли, что можешь повторить ее судьбу.

Лилиан встала и обхватила себя руками. На меня она не смотрела.

— Ну и черт с тобой, если ты так думаешь.

Она произнесла эти слова, стараясь быть максимально холодной, но на лице у нее появилось такое же выражение, как в палате Дэна Шеффа, когда он ей солгал — тщательно скрываемое облегчение.

— Ты не могла забыть меня окончательно из-за тайны, которую тебе приходилось носить в себе, — продолжал я. — И только теперь, когда все раскрылось, тебе нужно либо построить наши отношения заново, чтобы рядом не витали призраки прошлого, либо закончить их раз и навсегда, и начать нечто новое. В любом случае, тебе страшно, что ничего не получится и что я буду продолжать отравлять твою жизнь.

Она заговорила с удивительной мягкостью.

— Две недели назад ты не сомневался, что мы идеально подходим друг другу. Ты был готов вернуться и начать заново — хотя прошло столько лет.

— Да.

— А теперь хочешь сказать, что исключаешь такую возможность? И уверен, что у нас ничего не получится?

— Да, уверен, — солгал я.

Она смотрела на меня, пытаясь найти трещины в моей броне. Однако я ей не позволил. Плечи Лилиан медленно расслабились.

— И все только для того, чтобы снова меня бросить, — тихо сказала она.

Лилиан ждала ответа. Мне было трудно, очень трудно, но я дал ей возможность оставить последнее слово за собой.

Она повернулась, вышла из беседки и направилась к пустому черному «Кадиллаку» своей матери. Я подумал, что для Лилиан это слишком большая машина. Однако после того как она медленно тронулась с места, мне показалось, что она учится чувствовать себя уверенно за ее рулем.

Я снял пиджак и отправился на угол Остин и Эйзенхауэр, предоставив солнцу возможность превратить меня в ходячий водяной фонтан, пока я стоял на остановке и ждал автобус. На углу уличный торговец продавал свежие фрукты и картины на бархате, изображавшие воинов ацтеков и истекающего кровью Иисуса. Наверное, я выглядел не слишком счастливым. Он криво улыбнулся и угостил меня ломтиком арбуза. Я поблагодарил его за то, что он не предложил мне картины.

— Привет, vato, — произнес кто-то у меня за спиной. Я обернулся и увидел Ральфа, который выглядывал из окна красно-коричневого «Линкольна» и ухмылялся, как дьявол. — Ты остался без колес? — спросил он.

Я пожал плечами.

— Точнее, я остался без колес Джесса. И мне отказали в праве навещать мой «ФВ».

Ральф рассмеялся и показал бутылку «Эррадуры Аньехо» и упаковку из шести бутылок «Биг Ред».

— Тебе еще нужны такие друзья? — спросил он.

— Больше, чем что-либо другое, — сказал я, садясь в «Линкольн».

Примечания

1

Одна из точек воздействия в акупунктуре. (Здесь и далее примечания переводчиков.)

2

Находится в г. Сан-Антонио, шт. Техас; военная база, штаб Пятой армии Сухопутных войск США. Форт назван в честь первого губернатора штата Техас С. Хьюстона. Здесь же в 1920-х гг. находилась первая авиационная часть Сухопутных войск.

3

Острая овощная паста «кимчи», одна из ключевых приправ, используемых в азиатской кухне.

4

Мексиканская водка из сока алоэ.

5

Большой красный (англ.).

6

Тако — мексиканский пирожок из кукурузной лепешки с начинкой из рубленого мяса, томатов, сыра, салатных листьев; подается с острым соусом.

7

Фрэнк Ллойд Райт (8 июня 1867 — 9 апреля 1959) — американский архитектор-новатор, оказавший огромное влияние на развитие западной архитектуры в первой половине XX века. Создатель «органической архитектуры» и пропагандист открытого плана.

8

Нью-эйдж — общее название совокупности различных мистических течений и движений, в основном оккультного, эзотерического и синкретического характера. Также называемое движением «Новой эры», «Эрой Водолея» и «Новым веком», движение зародилось и сформировалось в XX веке. Достигло наибольшего расцвета на Западе в 1970-е годы.

9

Трипл-сек (фр. — «тройной сухой») — ликер с ароматом апельсина, похож на ликер «Кюрасао», но менее сладкий и не имеет цвета. Был изобретен в 1834 году Жан-Батистом Комбье в городе Сомюр. Ликер используется в приготовлении «Маргариты».

10

Мексиканский пирожок-тортилья с начинкой из сыра, говядины или курицы в остром томатном соусе с перцем.

11

Булочки, которые едят на Рождество.

12

Мариачи — один из самых распространенных жанров мексиканской народной музыки.

13

Гуантанамера — одна из самых известных кубинских патриотических песен. Написана на основе первых строф одноименной поэмы Хосе Марти — кубинского поэта и писателя XIX века, борца за освобождение Кубы от Испании.

14

Тортилья — лепешка из кукурузной или пшеничной муки со специями; основа некоторых мексиканских блюд.

15

Дороти Стюарт Хэмилл — американская фигуристка, бизнесмен и писательница и актриса, выступавшая в одиночном фигурном катании, олимпийская чемпионка (1976), чемпионка мира по фигурному катанию (1976), серебряный призер чемпионатов мира (1974, 1975), трехкратная чемпионка США (1974–1976). По сей день является легендой американского фигурного катания.

16

«Ирландский кофе» — алкогольный напиток из смеси ирландского виски и кофе с сахаром и сливками.

17

Жэцзян — провинция на востоке Китая.

18

Бывшая военная база в г. Сан-Франциско, место размещения штаба Шестой армии Сухопутных войск США. С 1994-го в составе Национальной зоны отдыха — парк «Золотые ворота». Практически полностью открыта для экскурсантов и является одной из наиболее посещаемых достопримечательностей города.

19

Битва за Аламо (23 февраля — 6 марта 1836) стала наиболее известной битвой Техасской революции.

20

День мертвых — праздник, посвященный памяти умерших, проходит ежегодно 1–2 ноября в Мексике.

21

«Счастливый час» — время, когда алкогольные напитки в баре продаются со скидкой.

22

Киба-дачи (стойка всадника) — статичная боевая стойка. Присутствует во многих видах восточных боевых искусств. Название происходит из-за схожести положения человека в этой стойке и положения всадника, сидящего на лошади.

23

Йокнапатафа — вымышленный округ на юге США, в котором разворачиваются события большинства произведений Уильяма Фолкнера.

24

Тайцзицюань — буквально: «кулак Великого Предела»; китайское внутреннее боевое искусство, один из видов ушу. Популярно как оздоровительная гимнастика, но приставка «цюань» (кулак) подразумевает, что тайцзицюань — это боевое искусство.

25

Форт Сэм Хьюстон — комплекс учреждений, составляющих один из крупнейших сухопутных военно-медицинских центров США. Основан в 1876 году.

26

Формовая копчено-вареная говядина.

27

White — белый (англ.).

28

Бутерброд с мясом, помидорами, салатом, майонезом.

29

Корпус вневойсковой подготовки офицеров резерва.

30

Мексиканские сандалии на кожаной подошве.

31

Полинезийский народ, коренное население Новой Зеландии.

32

Candy — конфетка (англ.).

33

Горная гряда, отделяющая равнины восточного Техаса от высокогорья запада.

34

Привет, чувак (исп.).

35

Мигас — традиционное блюдо испанской кухни. Раньше его ели на завтрак с остатками хлеба или тортилий, сейчас же мигас стал модным первым блюдом, подаваемым на завтрак и обед в ресторанах Испании. Некоторые исторические источники связывают корни этого блюда с североафриканским кус-кусом.

36

Испанская сырокопченая колбаса.

37

Булочка из кукурузной муки с разной начинкой, например из сыра и мяса.

38

Очень маленькие и яркие куколки, распространенные в Гватемале. Человек (как правило, ребенок), который не может уснуть из-за того, что его что-то беспокоит, рассказывает о своих проблемах кукле и кладет ее под подушку перед сном. Считается, что она забирает себе его беспокойство.

39

Ежегодный весенний фестиваль, который проводится в Сан-Антонио с XIX века.

40

Энсел Истон Адамс (20 февраля 1902 — 22 апреля 1984) — американский фотограф, наиболее известный своими черно-белыми снимками американского Запада.

41

Широкополая ковбойская шляпа.

42

Дикая свинья, размером около 1 м, весит 16–50 кг. Обитает в южных штатах США.

43

Тропическая песчаная блоха, откладывающая яйца под кожу человека.

44

Аграрно-технический университет Западного Техаса.

45

Товарный знак леденцов в виде миниатюрных спасательных кругов.

46

Платный мост, соединяющий Сан-Франциско с Оклендом.

47

Район Сан-Антонио.

48

Кольцевая автострада Сан-Антонио.

49

Производитель дорогих солнцезащитных очков. Многие голливудские звезды носят Рэй-Бан.

50

«Куба либре», «Свободная Куба» (исп. Cuba Libre) — коктейль, содержащий ром, колу и лайм, один из самых популярных коктейлей в мире.

51

Английский писатель, который приобрел известность после того, как создал телевизионное шоу «Образ жизни богатых и знаменитых».

52

Город на юге штата Техас. 20, 4 тыс. жителей.

53

Новостной канал Сан-Антонио.

54

Длинный одноэтажный торговый центр с парковкой, разделенный на секции, в которых размещаются магазины; обычно расположен вдоль автотрасс.

55

Компания, производящая дорогую одежду.

56

Марка популярного автомобиля.

57

Район городской бедноты, в котором отмечается высокий уровень преступности.

58

Мексиканско-американская группа (музыкальные скорпионы) и трехдневный фестиваль (танец маленьких дьяволов) в Коста-Рике.

59

Национальная автобусная компания, обслуживающая пассажирские междугородные маршруты.

60

Колючий кустарник.

61

Сеть магазинов, появившаяся в Сан-Антонио.

62

«Лиз Клайборн» — компания, которая производит и поставляет на рынок широкий ассортимент женской и мужской одежды, аксессуаров и парфюмерии.

63

Pigstand (англ.) — в буквальном переводе палатка для свиней.

64

Популярная компания, производящая велосипеды.

65

Джеймс Байрон Дин (8 февраля 1931 — 30 сентября 1955) — американский актер. Своей популярностью он обязан трем кинофильмам — «К востоку от рая», «Бунтарь без причины» и «Гигант», — которые вышли в год его смерти. В этих картинах молодой актер представил сложный образ молодого человека с душевными терзаниями, запинающейся речью и пробуждающейся чувственностью.

66

Сука (исп.).

67

Яйца (исп.).

68

Музыкальный ансамбль (исп.).

69

Мексиканская гитаристка и певица.

70

Что происходит? (исп.)

71

Из какой задницы взялся этот гринго? (исп.)

72

Мясо, зажаренное на решетке (исп.).

73

Придурок (исп.).

74

Знаменитая американская цирковая актриса (1860–1926), пробивавшая несколькими пулями игральную карту, которую подбрасывали в воздух.

75

Главные персонажи «Я люблю Люси» (1951–1957) — американского комедийного телесериала.

76

Дорогой шотландский виски.

77

Название серии мультфильмов.

78

Американский модельер.

79

Певец, автор песен, продюсер и кулинар.

80

«Паук» Джон Корнер — американский гитарист, певец и автор песен.

81

Седьмой альбом Джимми Баффетта.

82

Цитата из «Алисы в стране чудес».

83

Производственный рабочий.

84

Мускусная дыня.

85

Веймарская легавая — охотничья подружейная собака.

86

Тихоокеанская газовая и электрическая компания.

87

Американская марка кофе.

88

Петух, мультипликационный персонаж из «Безумных мелодий».

89

Популярный ресторан в Сан-Антонио.

90

Кармен Миранда, характерная актриса, кинозвезда 1940-х, исполнительница латиноамериканских песен и танцев. Знаменито сомбреро Миранды с пирамидой из экзотических фруктов, которое она придумала для одного из своих самых известных номеров — «Красотка в шляпе «тутти-фрутти».

91

Город в Техасе.

92

Аттракцион с плавающей свиньей.

93

Парк аттракционов в Сан-Маркосе.

94

Традиционная музыка шотландско-ирландского происхождения.

95

Сеть однотипных отелей высокого класса.

96

Университет штата Техас.

97

Мост через водохранилище Леди Берд Лейк в центре Остина.

98

«Ангелы ада» — известная «команда» байкеров, мотоциклистов.

99

Запоминающее устройство с произвольным доступом (сокращённо ЗУПД) — один из видов памяти компьютера, позволяющий единовременно получить доступ к любой ячейке (всегда за одно и то же время, вне зависимости от расположения) по ее адресу на чтение или запись.

100

Название знаменитой песни Джимми Баффетта. Она была названа так в честь коктейля «Маргарита». В ней рассказывается о выпивке в Остине и потоке туристов Ки-Уэст (город на юге штата Флорида) почти два десятилетия назад.

101

Название песни Джимми Баффетта. Пират вспоминает прожитые сорок лет и размышляет о будущем.

102

Попугаеголовые — прозвище поклонников Джимми Баффетта.

103

Пуф с виниловым покрытием, набитый мелкими «бобами» (пластиковыми шариками), который принимает форму сидящего человека.

104

Первый музей современного искусства в штате Техас.

105

Американский музыкант, гитарист группы «Grateful Dead», основоположник психоделического рока на западном побережье США (1942–1995).

106

Персонаж комиксов, подруга Супермена.

107

Приспособление для ловли скота.

108

Товарный знак мужской парфюмерии фирмы «Эсти Лаудер»

109

Имеется в виду клуб НХЛ «Нью-Йорк Рейнджере» и финал хоккейного кубка Стэнли.

110

Кулинария (исп.).

111

Блюдо из жареных или вареных яиц, которое подается на кукурузной лепешке с острым томатным соусом (исп.).

112

«Клюв петуха», свежий соус из размельченных помидоров, лука и чили (исп.).

113

Фасоль, синонимы (исп.).

114

Транспортная компания Сан-Антонио.

115

Персонаж мультипликационного сериала «Симпсоны».

116

Сильное обезболивающее средство.

117

Художница, одна из наиболее известных представительниц современной живописи США.

118

Христо Явашев — американский скульптор и художник болгарского происхождения, прославившийся вместе со своей женой Жанной-Клод де Гийебон своими работами, в которых «упаковывал» различные объекты — от пишущей машинки и автомобиля до здания рейхстага и целого морского побережья.

119

Модельер, популярный в середине семидесятых годов, известны также созданные им духи.

120

Легкая хлопчатобумажная ткань, в полоску или клетку; используется для дамского и детского платья.

121

Тяжелый ботинок с рифленой подошвой и металлическим «стаканом»; обувь этой модели пользуется огромной популярностью.

122

Вид экспансивных пуль, конструкция которых предусматривает существенное увеличение диаметра при попадании в мягкие ткани с целью повышения поражающей способности.

123

Кот, отталкивающий персонаж рисованных комиксов.

124

Музыкальный инструмент, похожий на лютню.

125

Крестьянская еда из кусочков печени или сердца, приправленных чесноком, тмином, перцем и жаренных на вертеле или палочках.

126

Дом (фр., шутл.).

127

Антисептик, применяется для лечения поврежденной кожи.

128

Известный журналист, работающий в «Экспресс-ньюз», Сан-Антонио.

129

Юбка-штаны.

130

Какая крошка (исп.).

131

Панеттоне, панеттон — традиционный миланский рождественский пирог (итал.).

132

Военно-воздушная база США, расположенная в шести милях от Сан-Антонио.

133

Знаменитый американский преступник XIX века. Нередко Джесси Джеймс изображается как своего рода Робин Гуд Дикого Запада, грабивший богатых в пользу бедных, — однако это не соответствует действительности.

134

Владелец салуна, который называл себе «Законом Запада в Пекосе». Прославился тем, что вершил закон у себя в салуне.

135

Имеется в виду американский футбол.

136

Может, лучше говорить по-испански? (исп.).

137

Что прошло, то прошло (исп.).

138

Смесь шампанского с апельсиновым соком.

139

Вечнозеленое растение с розовыми или белыми цветами.

140

Блюдо испанской и мексиканской кухни; вид жаркого со специями.

141

Персонаж детской телепрограммы, мальчик с 48 веснушками — по одной на каждый штат.

142

Созвучно с grubber (англ.) — хапуга, рвач.

143

Сеть закусочных быстрого питания.

144

Фирменное круглое шоколадное мороженое на палочке, которое продается в «Дэйри куин».

145

Телевикторина, идет с 1974 года, на российском телевидении выходит под названием «Своя игра».

146

Телевизионная ведущая «Колеса Фортуны», российский вариант — «Поле чудес».

147

Сеть дешевых магазинов самообслуживания в Техасе.

148

Надгробный памятник в месте, которое не содержит останков покойного, своего рода символическая могила.

149

Порода коров, первоначально разводившаяся в Англии, теперь преимущественно в США, в юго-западных штатах.

150

Национальный флаг Великобритании.

151

Известный американский джазовый музыкант, родившийся в Сан-Антонио.

152

Закусочное блюдо мексиканской кухни — чипсы тортийя, запеченные с сыром и перечным соусом. Подается со сметаной, овощами, оливками и соусом гуакамоле (авокадо с чесноком).

153

Хит группы «Pure Prairie League», исполняющей «кантри-рок».

154

Рекламный персонаж мукодельной компании «Пиллсбери»: улыбающийся подмастерье пекаря в поварском колпаке.

155

Концертный зал в Сан-Антонио.

156

Игровой автомат.

157

Английский певец, автор песен.

158

Телевизионный канал Сан-Антонио.

159

Еще один телеканал в Сан-Антонио.

160

«Не желаю оспаривать» (заявление об отказе оспаривать предъявленное обвинение) (лат.).

161

Сорт травяного чая.

162

Противоотечное лекарственное средство.

163

Популярная игрушка: двойной деревянный диск с глубокой канавкой, в которой намотана прочная нитка. Используя инерцию вращения, можно заставить диск подниматься и опускаться по нитке, вращаться в разных направлениях.

164

Острое блюдо мексиканской кухни; лепешка из кукурузной муки с начинкой из мясного фарша с перцем чили, обернутая кукурузными листьями; готовится на пару.

165

Религиозный девятидневный мексиканский праздник (16–24 декабря).

166

«Санта-Анна» и «Наполеон Запада» — мексиканский военный, государственный и политический деятель, генерал. Способствовал превращению Мексиканской империи в республику.

167

Песня Дэвида Риана Харриса.

168

Имеется в виду громкое дело об убийстве, совершенном в Техасе.

169

Альбом Джимми Баффетта (1977).

170

Порода коров.

171

Башня Америк — один из символов Сан-Антонио, находится в нескольких кварталах к юго-востоку от центра города на территории Хемисфэр-парка, 229-метровая обзорная башня с вертящимся наверху рестораном. Две обзорные площадки — открытая и закрытая — расположены на высоте 170 и 176 метров соответственно.

172

11-й альбом Джимми Баффетта.

173

Первая американская звукозаписывающая компания, созданная афроамериканцем.

174

Бар в Сан-Антонио, который специализируется на шампанских и игристых винах.

175

Американский певец и гитарист, исполнявший музыку «кантри».

176

Один из видов городского транспорта в Сан-Франциско, созданный в 70-х годах XIX века.

177

Вторник на масленой неделе. Праздник в Новом Орлеане и других городах Луизианы, с красочным карнавалом, балами и парадами.

178

Боб Уиллс и его команда «Texas Playboys» — основной представитель стиля «кантри».

179

Детская игра. На стене вешают картинку с изображением ослика без хвоста. Детям поочередно завязывают глаза, крутят на месте, а потом дают в руки бумажный хвост с булавкой — ребенок должен воткнуть булавку с хвостом в правильное место. Побеждает тот, кто сумеет сделать это ближе к крупу ослика.

180

Гайзел, Теодор Сус («доктор Сус») — американский писатель и иллюстратор. Многие его книги были рассчитаны на ограниченный словарный запас маленького читателя.

181

Шерстяной безворсовый двусторонний ковер ручной работы.

182

Терракотовая плитка, которой знаменит одноименный мексиканский город.

183

Город на западе штата Техас.

184

Город на западе штата Техас.

185

Игрушка-пружина, созданная в 1943 году в США Ричардом Джеймсом, изначально из металла черного цвета; также известна под именем «Андамания».

186

Псих (исп.).

187

Недоумок (исп.).

188

Генератор тонально модулированных сигналов. Карманное устройство, при помощи которого владелец автоответчика, передавая тоновые сигналы через трубку обычного телефона с дисковым набором, может прослушать запись с него на расстоянии.

189

Название мюзикла, фильма и песни об Анни Оукли, знаменитой женщине-снайпере.

190

Ковбой, пастух на юго-западе США, особенно испаноязычный.

191

Жевательный табак.

192

Фирменное название мочалок из тонкой стальной проволоки для чистки металлической посуды производства фирмы «Джонсон уакс».

193

Барабан со струнами вдоль нижней мембраны.

194

Болезненный страх высоты, сопровождающийся головокружением.

195

Новичок (исп.) (в данном случае).

196

Ссудо-сберегательный кризис восьмидесятых и девяностых годов в США.

197

Американский гитарист, певец и композитор. Широко признан как один из наиболее смелых и изобретательных виртуозов в истории рока.

198

Товарный знак популярного растворимого кофе без кофеина.

199

Картофельные чипсы, выпускаются компанией «Фрито-Лей».

200

Урожденная Жаклин Бувье, по первому браку Кеннеди, по второму Онассис, широко известная как Джеки — первая леди США с 1961-го по 1963-й. Одна из самых популярных женщин своего времени, законодательница мод и красоты в Америке и Европе, героиня светской хроники.

201

Сэм Хопкинс — один из последних великих исполнителей «кантри-блюза», чья карьера простирается от 20-х до 80-х годов ушедшего столетия.

202

Медаль «Пурпурное сердце», вручается за одно боевое ранение.

Content

Рик Риордан
«Кроваво-красная текила»

Благодарности

Глава 01

Глава 02

Глава 03

Глава 04

Глава 05

Глава 06

Глава 07

Глава 08

Глава 09

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Примечания