Ольга Реймова

Парус, ветер и любовь. Повести, рассказы и миниатюры

А впереди целая жизнь

Повесть

Варвара ушла от мужа. Уходила легко, но чуть-чуть сомневаясь, правильно ли делает. Шла и думала, как теперь устраиваться в жизни.

Снежок радовал своей лёгкостью и красотой. Она поймала несколько снежинок, и они тут же растаяли. «Вот так и моя замужняя жизнь, — улыбнулась Варенька, — была и растаяла». Не жалко ей нисколько. «Не хочу так жить. Не хочу и не буду».

Варенька хотела жить одной душой с мужем, а у него душа — это деньги. А у неё всё остальное, деньги нужны только для того, чтобы жить нормально, но не они главное! Хотелось нежной любви, чуткого отношения и тихих вечеров. Но этого не было никогда и никогда не будет. Она любила стихи и потихоньку сочиняла. Ему это не понятно.

«Так, теперь и о работе придётся подумать. И чего я ушла с такого интересного места? Меня не возьмут туда теперь. И что же я буду делать? Не пропаду! Найду работу».

Шла легко, повела плечами, как будто сбросила с себя этот груз нескольких лет совсем ненужной жизни. Пришла к маме и сказала:

— Мама, ты только не волнуйся, я всё решила и, наверное, правильное решение приняла. Завтра с тобой всё это обсудим. А сейчас будем спать. Утро вечера мудренее.

Тревожно спала Варенька. Металась из стороны в сторону, с боку на бок. Глаза закроет, а сна нет, и нет, и нет… Ушла… может, сгоряча? А как вспомнит всё: и его мамочку, и его скаредность, и его злющие глаза, — то нет, всё правильно. Только бы набраться сил, пережить этот момент, момент перехода в новую жизнь. Он будет не прост. Обратно не вернётся, ни за что. У неё такой характер: не идти на попятную. А впереди полный туман, густой туман, ни огонька, и даже нет проблеска никакого. Села на кровати. Думает, с чего начать.

Она знает, что он не придёт за ней, сам себя любит очень сильно и не допустит унижения до уговоров. Если она сама вернётся, примет, ухмыльнувшись победоносно.

Утро…

А впереди тревожный день, разговор с мамой, объяснения. Только бы выдержать всё это. Хорошо ещё, что пока нет детей. Для ребёнка это была бы травма. Одной проще, всё можно пережить, лишь бы держать себя в руках.

Мама, мама… поймёт ли она? Варенька не очень посвящала её в свою жизнь.

Но зятя мама не любила. Ну да ладно. Кажется, мама проснулась.

— Доброе утро, Варвара!

Мама всегда её так называла перед серьёзным разговором. Мама строгая, немногословная.

— Не знаю, мама, доброе ли утро сегодня. Всю ночь не спала.

— Рассказывай, что случилось?

— Может быть, сначала позавтракаем, а?

Приготовили вместе лёгкий завтрак. Помолчали.

И Варенька стала всё по порядку рассказывать.

— Мама, я никогда не рассказывала тебе подробности моей семейной жизни. Я знаю, что ты не любишь Петра, была против этого брака, я сделала всё по-своему. Поэтому никогда тебе не жаловалась. Сейчас я решила от него уйти, потому что так жить не хочу и, самое главное, не могу. Я и сейчас не буду вдаваться в подробности. Плохо мне с ним — и всё. Он другой человек. Семья у них другая. Люди они алчные, деньги превыше всего. Вначале мне нравилось, что Петя может купить мне всё, что я хочу, что могу поехать отдыхать, куда я хочу. Но всё это с ударением на: «Видишь, как я могу тебя обеспечить. А ты не транжирь!». Вот у меня у самой нет ни копейки НИКОГДА! Всё в его руках, из которых никогда не получишь ничего. Требует отчёт за каждую копейку. Ужасно так жить!

— Вот я же…

— Только не говори, что ты меня предупреждала, говорила. Всё я помню. Не повторяй, пожалуйста, одно и то же! Знаю теперь, знаю, что ты была права. Но я тогда не знала, что бывают такие люди, поэтому тебе и не верила. Считала, что он тебе не нравится, и ты наговариваешь!

— Тогда можешь ничего не говорить, мне и так всё ясно. Что в ступе воду толочь! Вот с работы он тебя заставил уйти. Зачем?

— Он не хотел, чтобы у меня был другой круг общения, кроме его круга. Даже к работе ревновал.

— Я говорила тебе.

— Да! Да! Говорила, чтобы работу не бросала. Мама, не говори больше ничего! Мне не было смысла работать. Он забирал у меня зарплату. Я знаю наперёд, что ты скажешь!

— Знаешь что, Варвара, больше ничего не скажу, раз ты всё знаешь. Вот только ещё послушай совет. Устраивайся на работу. Устроишься — и никогда работу не бросай. Не будь ни от кого зависима. Не ходи с протянутой рукой. Всегда имей свой, пусть не богатый, но свой кусок. Это очень важно в жизни. Об этом я тебе тоже говорила. Но все мои говорильни ты пропустила мимо ушей. Теперь уже сама смотри в оба. А то, что от Петра ушла, я даже рада. Только жалко ушедшее время. Жизнь не так длинна, чтобы разбрасываться её годами. Я пошла на работу. Думай, решай свои задачи. Образование у тебя есть, и хорошее. Сама молодая, красивая и умная. Не разменивайся по мелочам.

Мама ушла. А Варвара растерялась, не может себя собрать. С чего начать? Куда пойти? Только бы не вернуться к нему, только бы пережить всё это. Три года с ним — потерянное время.

Решила для начала пойти к школьной подруге, с которой все годы поддерживала отношения вопреки желаниям мужа. Подругу зовут Инна. У неё всё хорошо, муж учёный, уже двое детей. Она пока в декретном отпуске. Варя быстро собралась и побежала к Инке.

— Варя! Как я рада, что ты пришла! Дети спят, пошли на кухню. Ты что какая? Что-то случилось?

— А какая я? — улыбается Варенька.

— Растерянная какая-то, глаза очень печальные. Кофе будешь? Я вчера тортик испекла, присаживайся сюда, около окна, мне тебя здесь лучше видно.

Варенька поведала Инне свои дела и вот тут только после всего впервые расплакалась.

Инна смотрела на неё с сочувствием и, молча, слушала. Ей сразу была непонятна их жизнь. У неё всё иначе. У неё и любовь удивительная, и жизнь, полная других забот, и дети, которые часто болеют, и муж весь в своих научных делах, помощников нет. Одна крутится.

— Варя, наверное, ты правильно сделала, что ушла от него. Это не твоё. У тебя ещё вся жизнь впереди. Встретишь и ты свою любовь. Насчёт работы твоей я с Николаем поговорю, он тебе поможет. Я уверена. Из всех моих подруг только тебя признаёт. Вот ты приходишь — он сразу около тебя. Что-то рассказывает, шутит. А от других уходит в свой кабинет и не показывается.

— Так мы с ним с детства знакомы. Наверное, это и дорого.

— Слушай, тут Алик звонил, предлагает организовать встречу одноклассников, про тебя спрашивал. А я ему сказала, что тебя муж не пустит.

— Вообще, Инка, мне сейчас не до встреч, такие кошки на душе скребут, что и не рассказать. Не знаю, пойду ли я на эту встречу…

— Пойдём вместе, только бы мои детишки не разболелись. Так часто болеют, просто ужас! Один поправляется, другой начинает. И так по кругу.

Варя слышит Инну и не слышит, думает о своём, а Инкин голос — как фон на Вариных думах.

Почему у неё всё так случилось? Она даже не может себе объяснить, любила ли Петра. Кажется, что любила, пока замуж не вышла, а потом как всё это увидела, то и любовь куда-то исчезла. Может, поэтому и детей нет. Дети только от любви рождаются. Говорят, что она красивая. Все говорят. Но она этого не видит. Обычная. У красивых и жизнь красиво складывается, а у неё всё не так.

— Инка, я пойду, нагрузила тебя своим негативом.

Если Николай что-то решит с работой, позвони. А с Аликом не очень хочется встречаться.

— Ну почему не хочется? Надо встретиться. Он же тебя, помнишь как любил? Как в школу не придёшь, он к тебе с розами бежал, все видели и знали про его любовь. А ты его чувства не замечала. Смотрела мимо или, вернее сказать, сквозь него. Вообще, Варя, ты в классе очень выделялась. Самая красивая, самая умная. Вот зайдёшь в класс — и сразу на тебя глаз падал, выделялась среди всех. Я даже завидовала тебе немного. И рост, и фигура, и глаза, а коса какая была! Ни у кого такой не было! Да не падай духом, послушай меня, всё будет хорошо.

— Будет, будет, когда что будет, — опять потускнела Варенька. — Пойду. Может быть, мне сейчас самой к Коле зайти?

— Иди, он сегодня на месте, я ему позвоню, что ты к нему идёшь, и скажу про работу для тебя. Конечно, что время тянуть. Не кисни, жизнь продолжается! Я люблю тебя, Варенька!

Они обнялись, расцеловались, и Варенька пошла на поиски того, что впереди.

Варвара по профессии врач-гематолог. На своей практике она видела много людей, страдающих гипохромной анемией. Приходят больные с жалобами на слабость, повышенную утомляемость, снижение работоспособности, раздражительность, сонливость. Всё это сопровождается головокружением, сердцебиением, а иногда и лёгкими обмороками. Это такая форма анемии, при которой происходит уменьшение содержания гемоглобина в эритроцитах.

Она изучала эти вопросы в биохимической лаборатории при научно-исследовательском институте. Работала увлечённо, собиралась защитить кандидатскую диссертацию по этой проблеме. Но замужество помешало ей претворить планы в жизнь. Мужа раздражали её постоянные задержки на работе. Но исследования требовали времени неограниченного. Он был далёк от медицины и творческой работы. Он зарабатывал деньги, материальная сторона была для него главным в жизни. Имел свой магазин и готовился открыть ещё один. У жены забирал деньги, чтобы меньше общалась со своими подружками. Только с ним. Если она ходила одна в магазин, то через полчаса он уже стоял у ворот, приставив ладонь ко лбу, выглядывая Варвару.

Чтобы сохранить брак и покой в семье, она уволилась, тем более что всю её зарплату забирал муж и вёл сам хозяйство. Ей приходилось просить у него деньги на свои личные расходы. Варвару это тоже не устраивало. Она никому об этом не рассказывала, считала, стыдно об этом говорить. Стыдно, что у неё такой мелочный муж.

Вернуться в ту лабораторию она уже не могла. Её место было занято. И вся надежда на Николая, который работал в этой сфере и имел возможность помочь Варе.

Николай встретил её радушно.

— Варвара, давай только быстро решим вопрос, времени в обрез. Я тут кое с кем уже переговорил после Инкиного звонка. — Николай всегда был очень занят, и времени у него никогда не было, поэтому Варя и не удивилась такой преамбуле, — Значит так. Тебе предлагают место в исследовательской лаборатории при областной больнице, где находится кафедра нашего медицинского института. Тема почти та же, чем ты и занималась, поэтому тебя и берут. Согласна?

— Господи, чего спрашивать, конечно, очень согласна!

— Пригласили на собеседование на пятнадцать часов. Успеешь? Документы все возьми.

— Колька, какой ты молодец! Так оперативно! Дай я тебя расцелую!

— Целоваться при моей жене будем, а то ей тут же сообщат, что её Николай с женщиной в кабинете целовался, потом оправдывайся! У нас тут кругом уши и глаза! Давай беги. Удачи тебе! Не тушуйся, ты же умница. Свои работы покажи и расскажи подробно о своих исследованиях. Много не говори. Старайся чётко ответить на вопросы. Кто много говорит, таких не очень жалуют. Только по делу.

— Коль, ну ты чего мне это говоришь! Ты что, не знаешь, что из меня лишнего слова не вытянешь? Спасибо тебе.

Окрылённая Варвара побежала навстречу своему будущему. А будущее было заманчиво!

Коллектив встретил Вареньку очень доброжелательно. Лаборатория была небольшая. С ней вместе пять человек. Две женщины и трое мужчин. Мужчины все молодые, но старше её немного. Девушка, которая там уже работала, — молодая, выпускница, только начала свой трудовой путь. Женечка. Умница. Уже в институте показала свои способности к исследованиям, и Женю распределили в эту лабораторию для продолжения её темы дипломной работы. Синеглазая шатенка с доброй улыбкой. Такое выражение лица всегда располагает людей к приятному общению.

Варенька облегчённо вздохнула и тоже улыбнулась в ответ. И началась активная научная жизнь: изучение материала, проведение опытов, исследования, детальное обследование больных и обработка собранных анализов. Анализ, анализ и ещё раз анализ. Не упустить главное. Что влияет на снижение гемоглобина, что может поднять его.

Изучали старые методы лечения, которые уже ушли в прошлое. А вдруг там было рациональное зерно! Надо обязательно всё проверить. Варвара ушла с головой в работу. Тут уже не до переживаний. Переживания были за людей, которые таяли на глазах и никакое лечение не помогало. Особенно ей было жалко женщину, её ровесницу, у который был маленький ребёнок. Она была очень бледная и полная, глаза, некогда красивые, потухли и были совсем мертвы. Часто падала в непродолжительный обморок, даже во время приёмов, при этом издавала какой-то утробный звук, просящий о помощи, и закатывала глаза. Становилась мертвенно-бледной. Варя бегала вокруг неё с нашатырным спиртом. Чуть не плакала сама от своей беспомощности.

— Попова, а вы как питаетесь?

— У нас питание хорошее, всё есть в доме из продуктов, необходимых конечно.

— Кроме лекарств, которые я Вам выписала, Вам обязательно нужна красная икра, говяжий язык. Говяжий язык очень поднимает гемоглобин. У моей бабушки было такое заболевание, и она мне рассказывала, как ей это помогло. Его нужно отварить и вместо колбасы есть. Яблоки каждый день по килограмму. Печёночный паштет, сделанный самими. Печень отвариваете слегка, не до конца. Желательно, конечно, купленную не в магазине, а на рынке, парную, прокручиваете в мясорубке с добавлением лука, и можно отварное яйцо добавить и заправить майонезом или оливковым маслом. Питание имеет большое значение. Гуляйте больше на воздухе. Мы уже проверили: если человека поместить в закрытое помещение на две недели, то у него резко падает гемоглобин.

— Куда же всё это мне! Я и так толстая! Меня вообще разнесёт! Гуляю я с ребёнком, но мало, больше мама с ним гуляет.

— С полнотой можно бороться по-другому. Эти продукты Вам нужны обя-за-тель-но!!! Делайте физические упражнения.

— Так у меня сил нет совсем.

— Вот если послушаетесь меня, и силы будут. Сейчас анализы у вас очень неважные. Через две недели придёте сдавать кровь на обследование ещё и не один раз, Но уговор — лекарства и питание! Вы меня поняли? Вот Вам памятка про питание, о чём я говорила. И физические упражнения, которые Вам под силу.

И опять приём, обследования, анализ, выводы и новые рекомендации. Варя и Женя работали увлечённо. Они собирали данные, отдавали их своим талантливым мужчинам на обработку, строили графики. Порой работали день и ночь. Но и жизнь их не забывала, подбрасывала им интересные знакомства, встречи.

А тут и Новый год подходит.

— Девочки, наши красавицы! Как Новый год будем справлять?

— Мы ещё не думали об этом.

— Может быть, в кафе где-нибудь? — подал голос Саша, не поднимая головы от своих графиков.

— Если опять в лаборатории, то готовить, мыть, убирать. Девчонок жалко.

— Мы не против, — хором ответили Варя и Женя, — нас это очень даже устраивает!

Заказали Новый год в кафе «Отдых». Название понравилось, и, говорят, там хорошо.

Встреча Нового года прошла обычно. Ёлка, танцы, Дед Мороз со Снегурочкой. Громкая музыка, от которой болят уши. Попировали, развлеклись.

Варвара не любила шумные компании, утомлялась от них, но нельзя идти против коллектива. Были все из лаборатории.

Саша часто приглашал Варю на медленный танец. Танцевал, молчал и иногда бросал внимательный взгляд на Варю. Она в ответ слегка улыбалась, ну не бука же она. На ней было очень красивое ярко-красного цвета платье из лёгкой ткани, с широким поясом, затягивающимся вокруг талии несколько раз, и открытой спиной. Талия тонкая, ноги стройные, в красивых босоножках такого же цвета, как платье, на высоком каблуке. Красивые русые волосы убраны в высокую причёску. Королева, да и только! Идёт Варе этот яркий, насыщенный красный цвет.

К ней часто подходили с приглашениями на танец, но Саша опережал и говорил, что она уже занята. Ушли из кафе под утро. Саша проводил Варю до дома. И тут произошла встреча.

Около дома стоит Пётр. Саша распрощался и ушёл, так и не успел ничего сказать Варе. А хотел сказать много приятных слов, долго не решался. Всё думал, вот дойдёт до её дома и скажет, какая она красивая и умная, какая она… ну, в общем, очень такая… не мог подобрать слова, потому и промолчал. Да она так ведёт себя, что не подступиться со своими простыми словами. Только Пётр может сказать, не задумываясь, всё, что хочет.

— Ну, что, Варвара, долго будешь молчать?

— Я, Петя, не молчу. Я ушла от тебя и всё тебе сказала. Не вернусь!

— Тогда подавай на развод!

— Зачем? Мне развод не нужен, я замуж не собираюсь.

— А этот?

— Что этот? Это наш сотрудник, проводил с вечера домой, чтобы поздно одна не шла, непонятно тебе это? Если тебе нужен развод, сам и подавай, я дам согласие в ту же минуту. Детей у нас нет, разведут без проблем.

— А делить имущество?

— Мне твоё имущество не нужно. Мне ничего от тебя не нужно. Давай расстанемся спокойно — и всё. Не получилось семейного счастья. Разные мы. Петя, не обижайся, устраивай свою жизнь. Ну, ошиблась я, молодая была. Иди домой и больше никогда не приходи. Ни к чему это.

Варвара опять ушла в свою работу. С Сашей часто ходили вместе обедать. Она видела, что нравится ему, но не хотела никаких отношений ни с кем строить, пока всё не уляжется на сердце и в душе как надо. Нужно время, чтобы прийти в себя.

После праздников пришла больная Попова с новыми анализами. Анализы мало изменились, почти на том же уровне.

— Попова, я вот ещё раз просмотрела Вашу карточку и нашла, что когда-то Вы были на учёте у эндокринолога. Давно не обращались?

— Давно. Я лечилась долго, но потом муж, ребёнок, не до того было.

— Во-о-от. Придётся сходить к эндокринологу. Возможно, у Вас тут дело в щитовидке.

— После консультации придёте ко мне, и мы всё обсудим.

У Поповой обнаружили узел на щитовидной железе третьей-четвёртой степени и прооперировали. Всё обошлось. Варвара продолжала свои исследования. Саша всегда был рядом.

Зимой рано темнеет. В пять часов уже темно. А с работы Варвара уходит не раньше восьми вечера, когда уже совсем темно. Если идёт снег, то не так ощущаешь темень. Лёгкий морозец, и снег блестит под ногами. Красиво зимой в тихую погоду. Как в сказке про Снежную королеву. Только вот в сказке у Кая было сердце заморожено, ему в глаз попала льдинка, которая и поселилась у него внутри. А здесь замёрзло Варино сердце и никак не оттает.

Она вся в работе. Изучает все прошлые методы лечения и пытается найти ещё причину этой анемии. Ей кажется, что человек теряет гемоглобин не только от недостатка питания, воздуха, но и от потери нервных клеток и каких-то других побочных заболеваний. Изучает, исследует, анализирует. И в данное время ни о чём другом не хочет думать.

Саша, Саша…Ну что Саша? Сейчас ему интересно с ней, потому что мало что о ней знает. Она загадка для него, да и помалкивает больше. Чуть улыбнётся в ответ — и всё. Вот он и думает, что она не как все. Да такая же, как большинство женщин на земле: чуткая, нежная, готовая любить без оглядки. Но в данный момент у неё нет душевных сил для этого. Она опустошена, затравлена и заморожена.

Оттаить, оттаить… надо бы.

В сказке верная Герда растопила сердце Кая своими слезами. А кто здесь растопит?

Возвращались домой Варя с Сашей пешком. Варя жила недалеко.

Можно пешком добираться, если некуда торопиться.

— Варя, а можно я у тебя спрошу, почему ты ушла от мужа? Пил? Дрался?

— Да нет, ты что! Он мужик неплохой. Но разные мы с ним. Ему неинтересны мои дела, а мне его дела неинтересны. А тебе это зачем?

— Хочу понять тебя.

— Тебе не надо меня понимать и не надо ни о чём спрашивать. Петя хороший, и ни с кем это обсуждать не собираюсь. Если будешь ещё спрашивать, пойдём в разные стороны. Ты любишь скрипку?

— Нет. Скрипку не люблю. Люблю гитару. Она душевная. А скрипка уж очень стонет, как бритвой по сердцу!

— А я скрипку люблю! Она не стонет, а плачет, душу рвёт. Когда слушаю скрипку, хочется закрыть глаза и замереть.

— У, какая ты!

— Всякая бываю. Саша, может, на концерт классической музыки сходим? Ты как, не против?

— Я не очень её понимаю. Может быть, лучше в кино?

— Фильм можно и дома посмотреть. Видишь, какие мы с тобой разные. Ты любишь одно, а я другое.

Сайта загрустил. Ему не хотелось расставаться с Варей. Нравилась она ему, а может быть, и полюбил. Но и она его не отталкивает. Может быть, и она к нему неравнодушна? Варя умная, красивая и совсем на других не похожа — так думал Саша.

— Ну, ты чего загрустил? Ещё не вечер… Купи билеты куда-нибудь, на субботу. Сходим, развлечёмся, — сказала Варя, рассмеялась звонко и закружилась под снежинками.

Саша её подхватил, и они упали со смехом в снежный сугроб. Потом долго отряхивали друг друга.

— Всё как в детстве. Смешно! Саша, вот мы и пришли. Ну как, купишь билеты?

— Ещё как куплю, Варвара!

Утром на работе Варя надевает белоснежный халат, шапочку, и ей это очень идёт. Смотрит на себя в зеркало придирчиво: нет ли где какой ненужной складочки? Но всё в порядке, и она собой довольна. Влетает Саша, не входит, а влетает, слегка примороженный. Мороз минус двадцать пять, нос покраснел, а глаза горят, синие-синие, как ясное ночное небо. Варя посмотрела на него и заулыбалась:

— Ты чего такой довольный в мороз?

— Я билеты купил, — тихо сообщил ей.

— Куда? — так же тихо спросила Варя.

— В оперетту! «Сильва»! Любишь оперетту?

— Ты меня предвосхитил! Не ожидала! Очень люблю! Ну, всё, за работу. В обед обсудим.

Женечка видит, что они тихо переговариваются, но о чём, не слышит. Она давно заметила, что Саша очарован Варей. А Женечке обидно. Ей поначалу Варя понравилась, но потом… её обуяла ревность. Жене самой Саша нравится, а он не её выбрал, а Варю. Надо же! Она считала, что это несправедливо. Женя раньше Вари появилась в этом коллективе и первая присмотрела себе Сашу. Но он ей показался таким серьёзным, недоступным и увлечённым своей работой, что проявить инициативу она не решалась. Думала, что он всё-таки обратит на неё внимание. Подумаешь, Варвара. Она и старше, и уже была замужем. И вообще, Женя нисколько не хуже Вари. Настроение испортилось сразу после их перешептывания. И она стала незаметно рассматривать Варю, выискивая недостатки. «При её росте ноги могли быть подлиннее. Почти не улыбается никогда. Что это за человек, который не улыбается. Подумаешь, красавица! С мужем не ужилась, ещё неизвестно, какой у неё характер!» — так думала Женя, поглядывая изредка на Варю.

Варя, конечно же, заметила пристальный взгляд Жени. Она и раньше замечала, и поняла, чем это вызвано. Но тут же переключилась на работу и забыла обо всём на свете. Сегодня была пятница. А завтра они с Сашей пойдут в оперетту. Это замечательно! Так думала Варя.

Спектакль очень понравился, в конце долго аплодировали актёрам, дарили цветы. Настроение было отличное. Морозец немного спал, пошёл редкий лёгкий снежок. Им было хорошо: от театральной постановки, от чудесной погоды, от того, что они рядом и вместе. Саша терялся перед Варей. Она близко к себе не подпускала даже в разговорах и взглядах. Если видела восторг в глазах или чувствовала, что он сейчас скажет что-то важное для него и для неё, то она тут же переводила тему, пыталась обратить его внимание на что-нибудь на улице или на каких-нибудь прохожих. И он терялся…

Так шли дни за днями. Варя не торопилась ничего менять. А на работе нервничала Женя, и Варя это видела. Но Саша ничего и никого, кроме Вари, не замечал. В данный момент он был счастлив. Он находился в предчувствии чего-то важного в его жизни. Но Женя, Женечка! Она решила, что пока не поздно, пора действовать.

Ох, коварство женщин! Оно так изощрённо! Особенно у тех, кто понимает, что шансов мало, но упускать не хочется. Варя заболела, ОРЗ. Пришла пора вирусов, все чихают, кашляют. Достали эти вирусы и Варвару. Температура высокая, на работу идти нельзя. Вирус её свалил на несколько дней. Саша звонил и хотел навестить, но Варя не разрешала.

— Нет, нет, нет! Вдруг заразишься от меня, а кто работу будет доделывать? Будем общаться по телефону. У меня там в тетради все таблицы заполнены, бери их и обрабатывай. Полученные результаты мне сообщай. Дней через пять поправлюсь и выйду на работу. Напиши новую программу. Всё, я устала, температура опять поднялась. Женечке привет. Пусть тебе помогает.

Варвара разболелась не на шутку. Вообще-то, она всегда болеет тяжело. Организм плохо сопротивляется всякой инфекции. И это было с детства.

Началось осложнение. Трахеит. Он плохо поддаётся лечению. Лежать не может, кашлем заходится. Сидеть — силы нет. Мама ей положила четыре подушки, так полусидя-полулёжа спит.

Каждый день ждёт звонка от Саши. Он отчитывается о работе. Вчера звонил, сказал, что сегодня у Женечки день рождения, и они все приглашены к ней домой. Саша не хотел идти.

— Иди, Саша! Вся лаборатория будет. От меня тоже поздравь её. Кстати, как у неё настроение?

— Хорошее, весёлая ходит, порхает. Мы завтра пораньше уйдём с работы, я тебе позвоню после вечеринки.

— Заодно расскажешь, как повеселились.

Но Саша так и не позвонил. Прошёл целый день, а звонка нет и нет. Сама Варя не позвонила. Не звонит он, значит, ещё нет результатов, чтобы сообщить.

«Вообще-то, он и так просто звонил всегда. Может быть, тоже заболел?» — задумалась Варя.

Инна звонила по несколько раз на дню.

— Привет, Варенька! Ты как? Всё кряхтишь? Завари сосновые почки, от кашля хорошо помогает.

— Да мама уже заварила, чего только не назаваривала. Что-то никак не помогает ничего. Придётся уколы делать.

— А этот твой новый знакомый так и не приходил?

— Нет, я ему не разрешила.

— Что значит — не разрешила? А помнишь, Алик в школе? Как заболеешь, каждый день с цветами! Ты ему тоже не разрешала. Ох, любил он тебя! Этот твой Саша чего-то мне не очень. Малахольный какой-то! Ходит вокруг да около. Мужик он или нет?

Варя рассмеялась и опять закашляла.

— Инка, будет тебе его критиковать! У меня нет к нему претензий. Мы просто сотрудники.

— А театр, а провожания? Это ничего не значит?

— Значит, что ничего не значит, — смеётся в ответ Варя.

На другой день позвонил Саша.

— Варя, ты извини, вчера не мог позвонить. Замотался в делах. Ты как?

— Когда-нибудь поправлюсь. Вы с Женей, самое главное, без меня работу не завалите! Как дела?

— Нормально. Всё. Я побежал. Мне ещё в одно место заскочить надо.

По разговору и голосу Варя поняла его отдалённость, нет прежней заботы, внимания и прочего. «Ну и хорошо. Мне спокойнее будет. У меня сейчас ни на что нет сил».

А в лаборатории дела развёртываются совсем неожиданно. Варя проболела целый месяц. Когда пришла на работу, сразу заметила перемены. Женя на неё смотрела победоносно и с усмешкой в глазах. Хотя Варю это совсем не задевало.

В конце рабочего дня Саша предложил проводить Варю. Вначале он молчал, о чём-то сосредоточенно думал. Варя решила ему помочь.

— Саша, ты что-то хочешь мне сказать?

— Да, хочу. Понимаешь, Варенька, ты мне очень понравилась сразу, как только я тебя увидел. И я думаю, что люблю тебя.

— Так в чём же дело? — улыбается Варя.

— Так получилось, что после вечеринки я остался у Жени, лишнего выпил и забыл про всё на свете. И я теперь должен на ней жениться.

— Так замечательно!

— Но я её не люблю, она мне вообще не нравится. Но так получилось. Она теперь ждёт ребёнка.

— Что ж ты так опростоволосился! — смеётся Варя. — Теперь только в загс. А у неё действительно был день рождения или она его придумала?

— Не знаю. Теперь уже это не имеет значения.

— Не переживай. Всё образуется. Женишься, стерпится — слюбится.

Домой Варя пришла в плохом настроении. Она поняла, что жалко ей терять Сашу. Теперь уж ничего не поделаешь. Не стала ужинать, легла спать. А самой не спится. «Что же это у меня всё так в жизни?» — с досадой думает она. Под утро заснула.

И снится ей сон.

Идёт Варя по заснеженному полю.

Вокруг ни души. Идёт, еле ноги вытаскивает из глубокого снега. Быстрее идти не может, на ногах будто путы какие-то, хочет крикнуть «Помогите!» и не может. Пытается звук произнести — и не получается.

Вдруг видит, навстречу идёт человек — уже немолодой, с бородой и усами, брови густые, а из-под бровей смотрят на нее добрые глаза — и говорит:

— Ну, что, Варенька, запуталась ты в жизни? Не торопись, образуется всё. Ты только подожди. Не торопись. Придёт и твоё счастье. Оно есть, я знаю. Наберись терпения и жди. То, что сейчас у тебя, — это не твоё.

Хотела Варя его спросить, откуда он-то знает, да проснулась.

В окно светило зимнее холодное солнце. Время близилось к обеду.

— Мама, ты чего меня не будишь? Заспалась я сегодня!

— Отдыхай, сегодня воскресенье. Сил набирайся. Я на рынок схожу за продуктами, а ты дома приберись. Завтрак я приготовила, геркулесовая каша. Обязательно съешь!

Настроение у Вари поднялось от этого дивного сна. Появилась надежда.

Пусть сон, а дал надежду. «Интересно, — думает Варя, — кто же этот провидец? Глаза показались знакомые».

И вдруг звонок по телефону.

— Алло! Варвара? — приятный мужской голос, похоже, улыбался.

— Слушаю Вас!

— Варя, да это я, Алик, помнишь меня? Или забыла, кто я такой?

— Господи, Алька! Надо же! Ну, вот никак не ожидала твоего звонка.

— Я тут стою около твоего дома, зайти можно?

— Ой, да я только встала, позавтракать не успела. Заходи, нежданный! Ты как всегда, когда не ждёшь! — смеётся Варя.

Но что-то радостное, лёгкое встрепенулось в сердце или в душе, не поняла ещё, но подумала: «Сон в руку».

Зашёл Алик с мороза, совсем другой, не Алик из школы, а Олег Борисович, крупный усатый мужчина с добрым ласковым взглядом.

«Так вот чьи глаза во сне были!» — ахнула про себя Варя.

Как всегда, Олег с большим букетом розовых роз, схватил её в охапку и закрутил.

— Варя, ты не изменилась. Нет, изменилась, стала ещё краше! Как я хотел всегда тебя увидеть. Но Инна говорила, что муж у тебя слишком строг. А сегодня она мне позвонила и сказала, что ты свободна. Я даже ни минуты не думал, понёсся к тебе.

— Молодец, что пришёл. Раздевайся, проходи. Скоро мама придёт, вот обрадуется тебе!

— А ты, ты рада?

— Не знаю, неожиданность, тем более приятная, всегда радует.

Они долго сидели, рассказывали каждый свою истории жизни. У каждого она не простая. Но сейчас, сейчас, они должны быть вместе. Они будут вместе и никогда не расстанутся. Каждый испытал свои трудности, невзгоды, а теперь они, увидев друг друга, обрели радость. А может быть, и счастье! Они оба его ждали…

Мамина дочка

Повесть

Когда она впервые увидела мир, то сразу взглянула на него критически. После того, как её приняли акушеры, подсушили и принесли показать маме, она сразу поняла, что в жизни не всё так просто.

Во-первых, она с трудом появилась, ей пришлось ой как потрудиться, да, похоже, и её маме было нелегко. Во-вторых, этот детский крик ей показался ужасным. Сама она только вскрикнула и сразу успокоилась, увидев людей в белых халатах, которые просто уже надоели ей, отдохнуть хочется, поспать, а тут её понесли маме показывать.

Мама сразу сказала, что на отца похожа. Ну, на отца так на отца. А врач ответил: «Вот и хорошо, девочка красивая, хорошо, что на отца похожа». А девочка, ещё не имеющая имени, поняла: раз так врач сказал, значит, папа красивый, а мама нет.

Долго не могли выбрать ей имя. Мама хотела Татьяной назвать, а папа был против, потому что его первую жену звали Татьяной, «потом будешь мне всю жизнь говорить, что я её назвал в честь первой жены». А вообще-то папе было всё равно, какое ей дадут имя. Он решил написать имена на бумажках и сложить их в шапку, потом всё перемешать и вынуть, что в руки попадёт, и попалось имя Настя. Потом мама решила сама попробовать выбрать имя, и опять вытащила «Настю». Видимо, папа схитрил и на всех бумажечках написал «Настя». Никто не проверял, что там было написано.

Маме не нравилось имя Настя, и она звала её Нюся. А папа был доволен, потому что это имя предложила его мама, а для него слово его мамы — это всё! Так стала зваться девочка — Настя для всех, а для мамы Нюся.

Но девочке тоже не нравилось это имя всю жизнь. В садике было пять Насть в одной группе, в школе тоже пять Насть в классе, и в институте в группе несколько Насть, и даже с её фамилией Петрова. Она часто говорила маме: «Неужели нельзя было дать имя поприличнее, например Вероника, или Виктория, или Кира? Эти имена редко встречаются».

Родители всегда были на работе, только ночевать домой приходили да в выходные дни иногда были дома. Мама — врач-анестезиолог, и у мамы часто была срочная работа. Она буквально пропадала на работе и часто ездила на стажировки в Питер. Папа тоже врач — стоматолог, и он тоже частенько пропадал на работе или в шахматном клубе, всё ждал чемпионата, разбирал сложные партии, и ему было не до Насти.

Настя никогда не была маминой дочкой. Настей Петровой занимались бабушка и дедушка. Но больше она была с дедушкой, и её все звали «дедушкина внучка». Он её любил, потому что она была очень спокойным и не капризным ребёнком. К тому же любила режим, и дедушке это было по его характеру, она его ничем не утомляла. А бабушка часто болела, в основном лежала и давала, лёжа, распоряжения дедушке. Так и жили: тихо, мирно, без скандалов.

Правда, мама иногда сильно уставала на работе и поэтому срывалась до крика на всех без исключения, часто у неё голова болела, вызывали скорую, и Насте было жалко маму, но она ничем не могла помочь.

Настя никогда не считала свою маму красивой, ведь акушер сказал при рождении, что девочка красивая и, наверное, похожа на папу, значит, мама была некрасивая. И когда мама смотрелась в зеркало, то Настя ей говорила: «Мама, ты что смотришься в зеркало? Думаешь, что ты красивая? Ты некрасивая, ты просто обыкновенная». Мама удивлённо поднимала брови и смотрела во все глаза на дочь: «А я думала, что для ребёнка всегда мама самая красивая». Настя отворачивалась и, молча, уходила из комнаты.

И ещё ей не нравилась мамина общительность. Как-то ехали в поезде, Настя упала и разбила коленку, мама пошла к проводнице за йодом и разговорилась с ней. «Мам, вот что ты с этой женщиной так разговариваешь, как будто всю жизнь её знаешь?» — был такой выговор. Ей не нравилась мамина простота и доверчивость, но мама ничего не могла изменить, она такой родилась.

Повзрослев, Настя стала понимать, что мама ей самый близкий и дорогой человек, и она о маме очень заботилась, но всё равно то, что не нравилось ей в маме с детства, так и осталось. И она продолжала её критиковать: «Мама, почему ты смолоду перестала следить за своим весом? Сейчас бы не страдала от своей полноты. Человек в состоянии обрести себя таким, как должно. Следить за питанием, за весом, за телом, в конце концов». И мама для неё была как отрицательный пример, какой не надо быть. Пример, который всегда перед глазами.

Когда с Настей случались какие-нибудь неудачи в жизни, она говорила: «Мама, зачем ты меня родила? Мне не радостно от этой жизни». А мама на это отвечала, что она рождена на радость родителям, она была желанным ребёнком. «Но мне от этого не легче», — отвечала дочка. И мама всегда чувствовала какую-то вину перед Настей. То ли за то, что родила её, а она, оказывается, не хотела родиться, то ли за имя, которое отец ей выбрал, а мама виновата.

В общем, виновата мама во всём. Мама как-то сказала Насте:

— Не мамина ты дочка, Нюся.

— Почему? — удивлённо спросила Настя.

— Если бы мамина была, то тебе бы всё в маме нравилось, и ты бы старалась ей подражать. А ты только критикуешь меня. Что же сделаешь, вот такая тебе мама досталась. Родителей не выбирают. Настя помолчала и задумалась.

— А я всегда думала, что я как раз мамина дочка, — сказала Настя и улыбнулась. — Ты, мама, не обижайся, я тебя больше всех люблю. Я сама не знаю, почему так говорила! Я тогда была совсем ребёнком и считала тебя такой серьёзной. А когда ты крутилась возле зеркала, то это расходилось с моим представлением о тебе. И ещё я не любила, когда ты красила ногти на ногах. А сейчас, видишь, сама крашу. Но ты, мне так казалось, не должна была это делать. Не знаю почему, понимаешь? Не знаю!

— Да ладно, Нюся, я на тебя не обижаюсь. Мне просто тогда смешно было это слушать. И, конечно же, ты мамина дочка! Всегда со мною рядом, хоть и критикуешь.

Мама обняла Настю, и они вместе посмеялись над маленькой Нюсей.

— Ты знаешь, Нюся, а вот ты очень права насчёт того, что за своим весом я должна была следить. Наверное, и сейчас не поздно, как ты думаешь? Но сложно, потому что у меня аппетит хороший, — смеётся мама.

Вот она жизнь! Столько людей вокруг, как муравьи, снуют туда-сюда. Кто с поклажей, а кто за ней. А ты идёшь спокойно, озираешься по сторонам, никуда не торопишься и наблюдаешь удивлённо. Где толкнут тебя, где подтолкнут. И никому нет дела ни до кого.

«Вот она жизнь! — молча, восклицает Макс. — А когда сидишь в четырёх стенах за книгой или за компьютером, то безлико проходят дни. Один похож на другой. И внешний мир для тебя не существует». Так думал Макс, влюблённый в компьютер, оставляя его одного ненадолго. С ним он дружил. Правда, иногда интернет-связь сбоила, и тогда Макс считал себя отрезанным от мира. А тот мир, что около, он не замечал и не воспринимал. Он был ему не интересен, потому что всё в этом мире, по мнению Макса, сводится к одному и тому же: отдохнуть, поесть, посплетничать, поворчать на однообразие, на нелюбимую работу, на противных сотрудников. А компьютер (ну и книга тоже) уводит тебя в иной мир, в мир фантазии, нереальности, которая со временем становится реальностью. Так, по крайней мере, считал Макс. Он понимает — и ему все об этом говорят, — что надо учиться и работать, надо зарабатывать себе на жизнь, а не сидеть у кого-то на шее, мечтая у экрана монитора…

Но что ему делать, если нет у него никакого интереса? Макс красивый и умный, но… есть в нём какая-то неуверенность, что ли, в жизни. Не может найти свою дорогу в ней. Но он и не ищет. И не пытается. Полная пассивность. Может быть, это издержки нашего времени? Времени, которое перевернуло все устои? Да и с подружками как-то не везёт.

Макс зашёл в магазин «Компьютерные технологии» посмотреть новинки по электронной технике. Появилось много нового. Новые и недорогие ноутбуки, принтеры, сканеры, флешки для большого объёма информации. Макс с интересом, но лениво рассматривал новинки. К нему подошла девушка.

— Извините, пожалуйста. Вы хорошо разбираетесь в компьютерах?

— Неплохо, — ответил Макс, — а что?

— Я хочу купить себе ноутбук, но в этом совсем не разбираюсь.

— А Вы для игр или для переписки, ну, в общем, для каких целей? Если для игр серьёзных, то лучше купить стационарный. Он удобнее и мощнее. А если для девичьих занятий — переписки, знакомств и прочей ерунды, — то ноутбук вполне сойдёт. А Вы прям сейчас хотите купить?

— Да, да, сейчас! А то потом потрачу деньги на пудру-помаду, и опять такую сумму долго ждать придётся.

— А какого формата, цвета? Вот смотрите, вполне приличный ноутбук, тёмно-красный цвет и формат небольшой, вес всего один килограмм, можно с собой в сумочке носить. И объём памяти хороший — триста двадцать гигабайт.

— Ой, а я точно такой видела у ведущего в одной из телепередач, он беседовал с кем-то, и у него на столе стоял точно такой ноутбук.

— А, это тот, который всё время женится на молоденьких девочках? Он и ноутбук себе красивый выбрал, — смеётся Макс.

— А что, молоденьких все любят, только не все решаются менять что-то в своей жизни, — с улыбкой парировала Настя.

— Как я понял, вам лучше ноутбук, так?

— Да. А вот если я куплю, ещё надо устанавливать систему, антивирусную программу и так далее, я сама не умею это делать. Я только как пользователь могу.

— Я Вам помогу. Давай на «ты», кстати, меня зовут Максим, а в быту Макс, а тебя?

— А я Настя, Настя Петрова.

— Ну, как? Берём?

— А сколько ты возьмёшь за работу? Смогу ли рассчитаться с тобой?..

— Ничего не возьму. Мне просто нравится этим заниматься.

Макс и Настя купили компьютер и всё остальное к нему и пошли к Насте устанавливать систему. Было начало весны, март. Солнце светило так ярко, что глазам больно было. Снег уже почернел, потому что днём тает, а ночью замерзает. Утром дворники соскребают его в кучи. Настя испытывала какое-то странное чувство, как будто встретила давнего друга. И так радостно было на душе. Но волновалась, как всё это воспримет мама. Мама не признаёт случайных знакомств, неожиданных покупок и незваных гостей. А Настя всё это знала про маму и поэтому волновалась.

Настя знала про маму почти всё, по крайней мере, ей так казалось. А на самом деле мама имела тайны, о которых Настя и не догадывалась. Например, Настя даже и не знала о том, что у мамы был любимый мужчина, и считала, что на её маму с таким простым именем, как Нина Фёдоровна, никто внимания не обратит.

Зря она с отцом рассталась. Но если честно, то он Нину и не любил вовсе. Женился так, от скуки и для разнообразия, в период, когда расстался со своей первой женой, Татьяной. А потом томился этим браком, как в клетке, так как уже появилась она, Настя, и он исполнял свой отцовский долг. Кстати, от первого брака у него тоже была дочь, но Настя и про это не знала. В общем, в жизни каждого много тайн.

— Макс, вот мы и добрались до моего дома. Не знаю, дома ли мама. Но ты не смущайся, моя мама не очень приветлива с незнакомыми. Так что… держись, — с лукавой улыбкой проворковала Настя.

— А моя мама вообще никак не реагирует на чужих. Я уж привык. Вот у моего друга есть бабушка, которая сразу здоровается, разглядывает, улыбается и начинает расспрашивать, кто твои родители, чем занимаются и всякое такое. Это тоже ни к чему. Может быть, я к ним больше никогда не приду, и зачем ей эта информация…

Настя позвонила в дверь, на всякий случай не стала открывать своим ключом. Мама открыла дверь.

— Мама, познакомься, это Максим, мой новый знакомый. Максим, моя мама — Нина Фёдоровна.

— Здравствуйте, — с поклоном произнёс Макс.

— Здравствуйте, — холодно ответила Нина Фёдоровна и удалилась в свою комнату.

«Вот всегда она так, — подумала Настя. Неужели трудно улыбнуться, познакомиться. Сразу отвергает какие-либо взаимоотношения».

— Макс, проходи сюда, в мою комнату. У меня, правда, нет компьютерного стола, но всё равно буду сидеть за письменным или на диване.

— Или в кресле, — добавил Макс, распечатывая коробку с компьютером. — Настя, а вот Интернета у тебя пока нет, конечно.

— Нет.

— В следующий раз мы загрузим его.

Установив систему, Макс немного поболтал с Настей и ушёл, записав номер её телефона, и свой оставил, чтобы Настя позвонила, когда договорится по поводу Интернета.

Пока Настя и Максим занимались компьютером, Нина Фёдоровна сидела в своей комнате и думала. О многом передумала. Новый знакомый Насти показался ей привлекательным и приятным молодым человеком. Если вдруг Нюська увлечётся им, тогда Нина-то останется совсем одна.

Когда у неё был любимый мужчина, то она всячески скрывала его существование, а потом решила, что не надо продолжения, для Насти это будет неприятно и обидно. Придётся Нине делить себя между любимым мужчиной и любимой дочкой, но это очень тяжело и, наверное, невозможно. Поэтому она решила не нарушать спокойствия семьи и своей дочери.

Тогда она была привлекательной женщиной и многие обращали на неё внимание. А после того как она поставила на своей личной жизни крест, то не стала за собой следить, немного обабилась и попростела, в чём сейчас её упрекает любимая дочь.

Но что поделать, она так решила. А вот зря! Не подумала Нина Фёдоровна, что жизнь идёт, не стоит на месте. Дочь взрослеет и когда-то будет устраивать свою личную жизнь, а Нина останется одна. Может быть, взяться за себя в конце концов и заняться своей внешностью? И пенсия не за горами, пять лет всего до пенсии… неужели…

«Да, пятьдесят лет — это уже много, — думала Нина, смотрела в вечернее небо на звёзды и на луну. — Почему я раньше не задумывалась о том, что время бежит, а с ним и моя жизнь?»

Она гуляла в сквере недалеко от дома. Теперь уже Максим стал частым гостем у них в доме. И почти всегда вечером он и Настя, её дорогая Нюся, проводили время за компьютером, пили на кухне чай или смотрели какой-нибудь фильм. Нину всё это напрягало, но она понимала, что у дочери должна быть личная жизнь и старалась не мешать им своим присутствием.

Иногда они уходили куда-нибудь, тогда Нина отдыхала и корила в душе себя за то, что её напрягает присутствие Максима, хотя рада за дочь, что наконец-то Настя встретила парня, который, похоже, ей нравится.

Когда Нина вернулась домой, Максима уже не было.

— Мама, а почему ты стала поздно приходить?

— Погуляла немного, погода хорошая, небо ясное, тепло, но к ночи чуть морозит. Как у вас с Максимом? Всё хорошо?

— Да, мамочка, я такая счастливая никогда не была. Он сказал, что любит меня!

— А ты?

— И я тоже его люблю.

— А где он работает, учится?

— Учиться он бросил. Говорит, что это пустая трата времени. То, что ему надо, он и так всё знает.

— Да ты что?! Такой самоуверенный! А где тогда он работает?

— Обслуживает компьютерную технику в коммерческих медицинских учреждениях. Мама, ты как-то отдалилась от меня, у тебя что-то в личной жизни изменилось?

— К сожалению, всё по-старому, не забывай, что мне уже скоро будет пятьдесят лет!

— Мама, а мне двадцать пять!

— Вот, обе уже старушки, — смеётся Нина.

— Мама, тебя к телефону!

Нина удивилась: кто бы это мог быть в такой поздний час? Взяла трубку и слышит знакомый, но давно забытый голос. «О, боже, неужели он?»

— Нина, узнала меня? Я звоню из Норвегии. Завтра приезжаю в Москву, встретишь?

— А что ты там делаешь, в Норвегии?

— Я уже пять лет здесь работаю. Нина, мне надо с тобой обязательно встретиться и серьёзно поговорить. Встретишь? Я вечером прилетаю, из аэропорта сразу к тебе, примешь?

— Володя, конечно, приезжай. Я рада видеть тебя…

Настя смотрела широко раскрытыми глазами на маму, затаив дыхание.

— Мама, кто это? Какой Володя?

— Я тебе расскажу, — тихо, растерянно выговорила Нина. И застыла в ожидании чего-то, как бы держа в руках книгу своей жизни с ещё не разрезанными страницами, которые ей предстоит раскрыть, прочитать и пережить.

Нина Фёдоровна внимательно посмотрела на Настю, которая присела на краешек дивана, вся напряглась и во все свои глаза смотрела на маму с удивлением, непониманием… и Нина Фёдоровна начала свой рассказ.

— Когда твой отец потерял ко мне интерес, то совместная жизнь стала невозможна. Я чувствовала его отдалённость, а порой пренебрежение ко мне. Мне это было больно. Даже не могу тебе описать своё состояние, что я испытывала при этом. Дело в том, что я была уверена в нём, в его чувствах, наверное, я заблуждалась по поводу его чувств, потому что сама любила и верила, а тут… я поняла: значит, кто-то занял моё место в его сердце. И не просто так занял, а так отодвинул, что возврата не будет. Я ему всё высказала, и мы развелись, при этом он вздохнул с облегчением, как будто снял груз, давивший на него долго-долго.

Нина замолчала и думала, как продолжить, как рассказать. Пережито много.

— В то время я работала в областной клинике, и нам в отделение дали нового заведующего. Он был очень серьёзный, обаятельный, и чувствовалась в нём надёжность. Поэтому его сразу все приняли по-доброму. Он никогда не торопился домой, часто оставался на ночное дежурство. Потом мы узнали, что семьи у него нет, поэтому у него была возможность частых ночных дежурств. Специалист он очень хороший. Тогда мне было только ещё тридцать восемь лет, и я не была такая толстая, мне часто говорили, что я красивая. Ну… и мы с ним полюбили друг друга. Он старше меня на шесть лет.

— Так это и был этот Володя, который звонил?

— Да, он. Но понимаешь, какое дело, как только я приду со свидания, ты лежишь с высокой температурой. Дед с бабушкой суетятся, не знают, как помочь. Вначале я не задумывалась ни о чём, любила без оглядки и не обращала внимание на всякие сплетни. А то, что ты стала часто болеть, чего раньше не было, — я считала, что виной всему возраст. А потом мы как-то с ним повздорили и долго не встречались, только на работе, официально — и всё. И ты перестала болеть по каждому поводу. Когда возобновились наши отношения, ты опять начала болеть, и так тяжело! Я подумала, что это какое-то наказание. Я опять прекратила встречи — и у тебя всё нормально стало. Я уволилась, перешла работать в городскую больницу и ему объяснила, что, наверное, так будет лучше. Он пытался меня переубедить, что мои выдумки — это просто бред. Но ты была мне так дорога, как никто в жизни. А потом побежали годы, и ты выросла, и он куда-то пропал. Я опустила руки, поставила на себе крест одиночества, и потекли тихо годы.

— Мам, так, значит, я всему виной?

— Нет, конечно. Сама я всё надумала. Ну, вот он позвонил, встретимся и всё с ним выясним.

— Мам, а вдруг он тебя с собой позовёт, ты бросишь меня? А как же я?

— Мы же не виделись много лет, я ничего не могу сказать сейчас. Настя, но ты уже совсем взрослая, у тебя своя жизнь. У меня же тоже должна быть своя.

— А разве я — не твоя жизнь, а?

Володя должен был прилететь поздно вечером, в 21.30. Пока доберётся из аэропорта Шереметьево, пройдёт часа полтора. Нина волновалась. Настя поглядывала на маму с интересом, она прежде не видела её такой взволнованной и растерянной. Она была всегда собранной и уверенной, по крайней мере так казалось Насте. Сердитой, недовольной она часто бывала, иногда весёлой, но чтобы с затаённым волнением, нет, не видела. Настя предлагала маме накрыть стол для встречи, но Нина не хотела.

— Мама, почему ты не хочешь накрыть стол? Гостей обычно так надо встречать.

— Нет, не будем накрывать. Я же не знаю, с какой целью он едет, и вообще о нём ничего не знаю. Стол всегда успеем накрыть.

— А ты волнуешься?

— Ничего я не волнуюсь, просто всё это так неожиданно. А вот как бы ты себя чувствовала на моём месте?

— Ну, уж я бы не оказалась на твоём месте.

— Это почему?

— Да потому, что не рассталась бы с человеком, которого любила, из-за каких-то предрассудков. Ну и что ж, что я болела? Это просто так совпадало, дети в детстве всегда болеют, ты же врач! И не понимала. Или… ты его не так уж сильно любила?

— Ой, Настя, он звонит, пойду, дверь открою.

— А мне как? Уйти или остаться?

— Конечно, останься!

Настя, широко раскрыв глаза, с любопытством смотрела на вошедшего мужчину. Высокий, стройный, густая седая шевелюра, красивые блестящие чёрные глаза с улыбкой. «Боже мой! Как мама могла его оставить?» — подумала Настя. И стала переводить взгляд с мамы на него и с него на маму. Они стояли, молча глядя друг на друга, не произнеся ни слова. Даже руки не подали друг другу. «Какая сдержанность, — подумала Настя, — или растерянность?» И она решила им помочь.

— Мама, ну что же вы оба молчите, хоть представь нас!

— Настя, это вот тот самый Володя. А это моя дочь Настя.

— Но ты, Нина, совсем не изменилась, всё такая же красивая. Настя, приятно познакомиться, — чуть поклонившись, сказал Володя.

— Ну всё, раскланялись, официоз развели, проходите, Володя. Можно я Вас так буду называть?

— Нина, какая дочь у тебя гостеприимная, не то что ты.

— Конечно, явился спустя десять лет и хочешь, чтобы я… встретила, как будто всё было лишь вчера?

— Чего ж, девочки, стол даже не накрыли? Я вот тут по дороге прикупил кое-что. Настя, вот пакет, накрывай.

— А у нас всё есть. Мам, где накрывать, на кухне или в комнате?

— Конечно, на кухне, — запротестовал гость, — чего это таскать туда-сюда, давайте по-свойски.

Благодаря Насте напряжение было снято, накрыли на стол, выпили за встречу, и начались воспоминания. Про то, как Нина прятала Володю от дочери, чтобы та не волновалась понапрасну, как Настя болела и прочее, и прочее. И поскольку Нина любила во всём определённость, она спросила Володю, о чём он хотел с ней поговорить и по какому поводу приезд. Володя молчал некоторое время, думал, как начать.

— После визита в Норвегию и знакомства с работой крупнейшей клиники сосудистой хирургии в Осло, я заболел желанием там поработать. Я ознакомился с выработанной обширной программой совместных проектов. В частности, норвежские специалисты планируют приехать для демонстрации новейших методик лапароскопических операций на аорте, которые в нашей стране ещё не выполняются. Наши специалисты выезжают в Норвегию для ознакомления с организацией работы наших коллег, обучения новым операциям.

— Это очень интересно. А как ты туда вообще попал?

— Был на конференции и навёл мосты, — улыбается Володя, а сам посматривает на Настю, наблюдая, как она реагирует на его рассказ, — а потом собеседования и контракт на пять лет. Вот так и попал. Сейчас ещё продлили контракт на три года. Нам нужен очень грамотный анестезиолог. Я о тебе там уже говорил, посмотрели твои научные работы и хотят встретиться. Ты хороший анестезиолог, каких ещё поискать! Ну как, Нина Фёдоровна?

— Это мне как снег на голову. Даже не думала о таком предложении.

— Вот и подумай. Время ещё есть. А ты, Настя, как думаешь?

— Мама, по-моему, стоит согласиться. И тебе это по плечу, как говорится.

— А как же ты, Настя?

— Мама, мне уже двадцать пять! Я самостоятельный человек и… — Лукаво улыбаясь, Настя сказала: — у меня есть Макс.

— Володя, кстати, а как твоя личная жизнь? — испытующе глядя на Володю, спросила Нина.

— Ну как, ты и есть моя личная жизнь. Вот ждал, когда Настя вырастет, и ты сможешь обратить на меня внимание, — рассмеялся Володя.

— Всё, ребята, время уже третий час ночи, завтра на работу с утра. Спать пора. Утро вечера мудренее, все решения завтра, и только завтра, а? Нет, нет, Володя, всё завтра. Я сегодня уже никакая, а завтра у меня трудный день во всех отношениях. Да ещё ты свалился на мою голову со своим предложением. Иди, отдыхай, я тебе в своей спальне постелила.

— А ты?

— А я у Насти на диванчике. Отдыхай. Все ответы и все вопросы потом.

Нина всю ночь не сомкнула глаз. Не могла разобраться в своих чувствах. Она думала, что уже всё, все её проблемы в жизни решены и теперь только тихо, спокойно жить да решать Настины проблемы. А тут вон оно как… Аж мурашки по коже. А если принять это предложение, заманчиво ведь, ох как заманчиво! А вдруг у Насти не заладится жизнь, что тогда? Пусть дочь сама решает свои проблемы?

Нина встала, ушла на кухню, закрыла дверь и закурила свой Vogue с ментолом, сварила кофе и, запивая им сигарету, стоя у окна, стала думать свою думу. Теперь уж никак не уснуть.

Полнолуние. Луна решила составить ей компанию. Слышно, как посапывает Володя, но будить его не стала. Он всё сказал, а она должна самостоятельно принять решение. С Володей у неё всегда всё было ясно, он надёжный и определённый человек, без тайн и выкрутасов, и не строит проблем там, где их нет, а она, что и говорить, такую гору настроит, что не взобраться.

Уже светает. Апрель. Солнце рано встаёт. Утро. «Неужели я скажу „да“? Похоже, что скажу. Если будут трудности у Насти, мы с Володей вместе всё решим». Так думала и, похоже, решила Нина Фёдоровна.

— Нина, ты так рано поднялась или вовсе не спала?

Володя обнял Нину за плечи, прижал со всей своей силой, она аж взвизгнула.

— Ну что ты! Напугал! Володя, я решила. А как долго это всё будет оформляться?

— Недолго, с языком у тебя проблем нет. Английский у тебя свободный. Там все на английском разговаривают, как на своём родном. Слушай, налей кофе, для вдохновения на последующие действия. Сейчас пойду к нашим представителям в России и переговорю. А я тебе вчера не сказал, что привёз с собой вызов от нашей клиники, — загадочно улыбается Володя.

— А ты раньше был проще, всё выкладывал сразу.

— Поумнел, наверное. Тебе только скажи, что я всё за тебя решил, так ты сразу же на дыбы. А теперь уж сказала «да», назад хода нет.

Нина села к нему на колени, обняла и стала смотреть в его красивые глаза. И теперь казалось, их не разнять.

— Как я могла столько лет жить без тебя? Я же не жила, а лишь существовала и старалась о тебе не думать, а когда вспоминала тебя, становилась злая и невозможная для всех окружающих. Как будто они в чём-то виноваты.

— А я с тобой и не расставался, мысленно, конечно. Часто говорил с тобой — и за себя, и за тебя. Дураки были, столько время упустили!

— Слышишь, скворец запел, чего-то там нам сообщает. Наверное, чтоб мы не расставались больше никогда. О, Настя поднялась. Сейчас приготовлю завтрак. Мы с тобой как, не расстанемся больше?

— Никогда, ни за что на свете. Ой, забыл отдать вам подарки. Привёз норвежские джемпера вам обеим с орнаментами. Там бывает очень холодно и ветрено, эти джемпера спасают. Настя, доброе утро!

— Доброе! Вы, похоже, всё уже решили без меня?

— Похоже, решили, — в оба голоса радостно сообщили эти двое влюблённых, измучивших себя ожиданиями.

Настя посмотрела на них, хмыкнула, махнула рукой и закрылась в ванной.

Нина проработала в Норвегии пять лет. А потом вернулась домой. Не смогла там прижиться, да и с Володей как-то не получилась общая жизнь. Он привык быть сам по себе, да и Нина тоже сама по себе. Очень тосковала по дочке, у которой уже росла своя дочь.

Жизнь у Насти тоже не сложилась. Максим оказался совсем другим. Он, может быть, и неплохой человек, но не получилась у них семья. Нина уже вернулась из Норвегии, и жили они все вместе. Все ссоры и разборки проходили на её глазах. Настя пыталась переделать Макса. Но он привык быть сам по себе, и они только мучили друг друга. Нина советовала дочке расстаться с ним, но Настя долго сопротивлялась, надеялась, что со временем всё образуется и станет лучше. Настя требовала от него стабильной работы, а у него на это было своё мнение. Он хотел работать легко, без напряжения. Если его напрягала работа, он увольнялся и некоторое время наслаждался свободой, а Насте это надоело, обо всём должна думать только она. И мама постоянно об этом напоминала.

Спустя двадцать лет, Нина слегла, сердце не выдержало всех этих переживаний, так, ничего дочери не сказав, быстро и тихо отошла в мир иной.

Похоронив маму, Настя несколько дней была в состоянии отрешённости. Ушёл единственный в мире человек, который её понимал, любил беззаветно, преданно. Она смотрела на мамины вещи и никак не могла поверить в то, что её больше нет. Дочь её жила своей жизнью, она молодая, у неё много своих проблем.

Спустя два месяца, Настя немного пришла в себя. Стала разбирать мамины вещи, а потом решила заглянуть в мамин компьютер, который Настя ей подарила несколько лет назад. И мама так увлеклась этим делом, аж ночами засиживалась почти до утра. С кем-то общалась в «Одноклассниках», в «Контакте», на каких-то форумах.

Смотрит Настя папку «Документы».

«Интересно, что там у мамы за документы? Так, так… скаченные стихи Анны Ахматовой, Арсения Тарковского. А это что за „confession“? Сейчас открою и почитаю, похоже, это исповедь?» Написано:

«ДОЧКЕ

Родная моя, ты не плачь, когда я уйду из этого мира. Может быть, это случится нескоро, а может быть, завтра. Для тебя наступит освобождение. Ты станешь всё делать, как считаешь нужным. И твоя дочь тоже будет счастлива, избавившись от этой безумной бабки, которой до всего было дело. Спасибо тебе, моя дорогая, за всё, за всё! Ты всегда была хорошей девочкой, отлично училась и в школе, и в университете, нигде не бродила, не гуляла ни с кем. А вот влюбилась — и полностью отдалась этому чувству и уже ждала ребёнка, когда пошла с ним под венец.

Вот в это время мне надо было заняться своей личной жизнью, а я была в какой-то прострации. Чего я сидела и грустила?

Эх, как всё не повернуть! Каждый человек должен проживать свою жизнь, а я проживала твою с тобой вместе. Тебе совсем не нужны были мои советы, а я всё советовала и советовала. И дочь твою за руку держала до восемнадцати лет, а она выдернула руку и сказала, что она уже взрослая, и будет жить так, как считает нужным. Она тоже хорошая девочка, я с ней очень много занималась по всем предметам и в институт, можно сказать, вместе с ней поступала.

Прости меня, моя дорогая, что так всё случилось. А самая большая ошибка в моей жизни — не надо было бросать работу в Норвегии и перебираться к вам. Надо было всё-таки найти общий язык с Володей, с ним можно было жить, он хороший, а мне всё чего-то надо было от него! Вы без меня и так бы обошлись. Пусть ваша дочь не была бы отличница, а училась бы посредственно, зато вам никто не портил бы нервы.

Оставлю эту исповедь в компьютере, может, прочтёшь, когда меня не будет, тогда и поймёшь, возможно, меня, а может быть, сочтёшь это сущим бредом.

Доченька, родная моя, не плачь, ты уже сама совсем взрослая и сможешь решать свои проблемы без моей подсказки. Ты всегда была самостоятельная, а я всегда была при тебе и всё советовала и советовала…

Ты ещё молодая, живи своей жизнью, не оставайся одна. Если встретишь хорошего человека, не упускай шанс устроить свою жизнь. Дочь вырастет, и у неё будет своя жизнь, а ты должна прожить СВОЮ».

Сделать первый шаг

Александра часто вспоминала эту историю своей жизни. Сожалела о том, что не сложились отношения, которые могли повлиять на её судьбу. А не сложились, быть может, потому, что она была нерешительна в принятии какого-то определённого решения. Сделай она первый шаг навстречу своему счастью, и жизнь бы повернула в другое русло.

Александра с детства страдала заболеванием щитовидной железы. Все годы наблюдалась у врача-эндокринолога. Принимала разного рода лечения. Медицине свойственно ошибаться в своих методах. И поначалу, когда ей было тринадцать лет, провели новый метод лечения — электрофорез на щитовидную железу, который впоследствии оказался пагубным для всех. Очень многие, кто его принял, — а может быть, и все, — попали на операционный стол. После того как этот метод не оправдал себя, стали лечить йодистыми таблетками. Александра и особенно её мама очень верили медицине и выполняли всё как надо.

Сайта часто болела простудными заболеваниями. Но её это не угнетало. Она всегда была весёлая, жизнерадостная, счастливая и целеустремлённая. Никакие болячки не могли её сразить. Благодаря своему оптимизму всегда всё побеждала. Врачи ей говорили: «Только не вздумай замуж выйти, да ещё ребёнка рожать. Тебе этого нельзя».

Её мама тщательно соблюдала все наставления врачей и очень зорко следила за здоровьем Саши. Она слушала и слушалась. Но уже в тридцать лет решила замуж выйти и ребёнка родить. Чувствовала себя хорошо и вполне могла справиться с этими проблемами. Опять хождение по врачам, анализы, споры, советы. Кто говорит не рожать, кто говорит — рожай и не думай ни о чём. Она приняла последний совет. И благополучно справилась. Ребёнок родился здоровый, умный и хороший. Но… пришлось лечь на операционный стол, когда ребёнку не было и трёх лет. Всё-таки операции не избежала.

Муж жил в другом городе, строил новые современные дома. А она всё время его ждала. Ждала писем, его приезда. Родители не отпускали её от себя, боялись за её здоровье и за ребёнка. А он не хотел уезжать из своего города. У него тоже были старые родители. Он не мог их оставить. Да и карьеру, которую он сам построил своим умом и своим трудом, жалко было бросать. Но почему не жалко было терять более дорогое в жизни — семью, ребёнка?

Жизнь есть жизнь. Всем хочется счастья, любви, внимания. Она это очень понимала. Но решиться ни на что не могла. Всё время волновалась, нервничала, и болезнь снова дала о себе знать. Встреча с докторами-хирургами была очень приятной. Профессор, который должен был оперировать, оказался очень обаятельным человеком во всех отношениях. Высокий, худощавый, с блестящим горящим взглядом, ветеран войны. С пациентами всегда много беседовал, расспрашивал о жизни, о работе, об интересах. Этими беседами он морально готовил больного к серьёзной операции. Осматривал очень внимательно. Немного шутил. Не создавал обстановку страха перед предстоящим.

— Ну что же, Александра Андреевна, надо оперировать. Щитовидную железу трогать не будем, только уберём узел и чуть-чуть сделаем соскоб с железы в этом месте соприкосновения. Не волнуйтесь, шов я вам сделаю косметический. Вы молодая, и поэтому внешность вам портить не будем.

— А вдруг у меня рак?

— Не нужно об этом думать, операция нужна обязательно, чтобы не случилось перерождения опухоли. У вас ребёнок маленький. Поэтому…

— Но Вы же сами говорите, что у меня холодные узлы и может быть рецидив.

— В любом случае без операции не обойтись. И чем скорее, тем лучше для Вас.

— А если рецидив, тогда зря оперировалась. Какой смысл?

— Сейчас мы гадать не будем. У Вас, кстати, кровь плохая, и это всё от зоба. Нужно показаться гематологу и подлечиться, восстановить кровь.

У гематолога пришлось лечиться полгода. Пока лечилась у гематолога, о чём только не передумала. Идти на операцию или не стоит. Ребёнок маленький, родители уже старые. И с мужем как-то не получается найти общий язык. Саша видела, что муж разочарован в их браке. Больная жена ему не нужна: он устал от больных родителей. У него уже была семья, он её оставил, потому что жена не признавала его родителей. Он к родителям относился внимательно, но трепета не чувствовалось, а от других этого требовал, вернее сказать, не требовал, а ждал.

Свекровь высказала Саше недовольство.

— Почему ты или твоя мама не предупредили, что у тебя проблемы с щитовидкой?

— А я и не считала это препятствием нашему браку, я вообще к этому никак не относилась. У каждого человека есть какие-то проблемы со здоровьем. Это что — препятствие для любви и брака? По-моему, для любви это не должно иметь значения. А последнее время у меня вообще не было этих проблем. И я забыла совсем про это. У меня обострение в связи с беременностью.

Свекровь красноречиво замолчала.

Саша думала одна, какое решение принять. Муж ничего не советовал, когда она его спрашивала, просто пожимал плечами, что означало «решай сама». Операция или оставить как есть? «А вдруг у меня рак? — думала Саша. — Говорят, что если не трогать опухоль, то можно ещё долго прожить, а если не рак? Тогда лучше убрать!»

Только одно её мучило — ребёнок! Не оставить сиротой, если с ней что-то случится. И всё-таки разум победил. На операцию согласилась. И этот же профессор её оперировал через полгода. Операцию ей делали под местным наркозом. Сейчас такие операции делают под общим наркозом. А в те годы под местным. Всё время заставляли её что-нибудь говорить, чтобы не задеть голосовые связки. Многие после этой операции теряют голос. Она читала им стихи. Читала Есенина:

Поет зима — аукает,

Мохнатый лес баюкает

Стозвоном сосняка.

Кругом с тоской глубокою

Плывут в страну далекую

Седые облака.

Иногда замолкала.

— Александра Андреевна, говорите, не молчите, — заставлял профессор.

— А вы знаете поэтессу Аиру Абдуллину?

— Не-ет. Мы поэтов не знаем, почитайте нам. Леонид, осторожно, рядом аорта, внимательно…

А она читает:

За все слезами платит женщина,

Слезами, что дороже жемчуга.

За боль обид,

За боль измен.

А я и плакать не умею,

Я, зубы сжав, окаменею.

Что ты потребуешь взамен…

— Мне свело всё тело и затылок, — уже плохо говорила она.

Во время операции у неё начались судороги. Делали противосудорожные уколы. Ассистентом был врач Сашиного возраста — Леонид, мужчина невысокого роста, худощавый и бледный. Глаза были настолько светло-голубые, что казались почти прозрачными. Профессор всё время к нему обращался:

— Леонид Петрович, закрой сосуды здесь, не надо йодом, очень нежная кожа, эфиром закрывай. Александра Андреевна, как себя чувствуете?

— Замечательно, — еле-еле отвечала она.

Когда закончилась операция, она немного пришла в себя, ещё была в операционной. Профессор сидел у стены напротив неё, опустив уставшие руки.

— Ещё никогда так не волновался, Александра Андреевна. Ну, Вы меня заставили поволноваться. Почему-то думал, проще пройдёт операция. Леонид Петрович, проследите, чтобы все предписания были выполнены, как надо. С удачным завершением Вас, Александра Андреевна.

Он всегда называл её только по имени-отчеству и часто повторял это сочетание.

После операции мучили сильные головные боли, и очень сильно болела правая рука. Насколько она была терпеливая, но иногда не могла выносить эту боль и ей делали обезболивающие уколы. Но часто нельзя делать эти уколы. Приходилось терпеть, сжав зубы и покусывая губы. А боль подступала снова и снова.

Леонид, ассистент по операции, был палатным врачом. Каждое утро приходил с обходом. Спрашивал, кто как себя чувствует, смотрел анализы, записывал в карточку. Кровать Александры стояла у окна, и к ней он подходил в последнюю очередь. Присаживался на кровать по-хозяйски (как она про себя отметила), брал её руку, проверял пульс, измерял давление. И прищурившись слегка (очки носил), смотрел на неё как-то по-особенному. Долго держал за руку, не улыбался, не шутил, спрашивал о самочувствии.

— Очень болит голова и правая рука.

— Правая рука, потому что оперировалась правая доля железы. Терпите. Пройдёт со временем. Выпишу уколы, только не надо часто делать.

Леонид к ней заходил, беседовал, проверял давление. Она смотрела в его светлые, почти прозрачные глаза, и ей становилось хорошо. Казалось, что глаза его были как чистые прозрачные озёра, где просвечивается каждый камушек. Но потом вспоминала о муже, доме, как они там без неё?

— Папа, — звонит Сайта домой. — Как вы там? Гриша звонил?

— Нормально. Звонил. Приедет после твоей выписки. Дела у него там срочные.

«Опять у него дела срочные. Я, как всегда, на последнем месте», — думает Саша.

А с Леонидом Саша подружилась. Он ей даёт советы, как вести себя после операции. Советует не волноваться, всё будет хорошо, всё будет в порядке. И после беседы с ним все её чувства приходили в порядок, как бы выстраивались по степени важности. Он действовал на неё, как валериановые капли. При выписке профессор и Леонид Петрович ей сказали:

— Раз в месяц Вы должны к нам приходить на консультацию и на анализы. И если Вас что-то будет беспокоить, обязательно приходите к нам. Шов мы Вам хороший сделали, со временем вообще ничего не будет заметно. Не забывайте нас, — улыбаясь, провожали её.

— Как я могу вас забыть! Это уже на всю жизнь память.

Выписали накануне Нового года. Приехал Гриша. Привёз много подарков, как Дед Мороз. Но всё как-то сухо, не душевно, не по-родному, а по обязанности. Встретили Новый 1974 год.

Гриша отметил с семьёй праздник и опять уехал. Беспокойство о Сашином самочувствии не проявлял. Его это как-то не касалось. Она видела его равнодушие и отчуждение. Он был человеком без эмоций. Всегда трудно было понять его состояние. Как-то в журнале «Химия и жизнь» Александра читала статью про интеллект и эмоции, об их взаимосвязи. Приведена была формула обратной зависимости интеллекта от эмоций. Чем выше интеллект, тем меньше эмоций. Видимо, Гриша из интеллектуалов, — так решила Саша.

Он надеялся, что она уедет к нему, а она ждала, что он всё бросит и приедет к ней. А у него карьера, которую он сделал смолоду, родители, родные тётки, как он может вот так всё бросить, как сказал его отец, и уехать за юбкой? А кроме юбки там ещё ребёнок. Но об этом никто не думал. У каждого свои причины, свои амбиции. Сашу держала мама. Она волновалась за здоровье дочери. Около мамы всегда легче.

«Как мы решим этот вопрос, не знаю», — думает Саша. А Гриша себя ведёт как обиженный, брошенный, всё время молчит, ни с кем не разговаривает. Только кратко отвечает на вопросы. Иногда с тестем играют в шахматы.

Первое время после выписки Саша ходила на приём к врачу менять повязку и сдавать кровь на анализ. У неё был лишний вес, и врачи рекомендовали сбросить лишние килограммы.

— Есть можно всё, но ограничить приём мучного. Лучше вообще исключить из рациона всё мучное. В день можно только сто граммов чёрного хлеба. Жидкость сократить до четырёх-пяти стаканов в сутки, с учётом супов, фруктов, где также содержится жидкость. Сахар — один кубик в день и физические упражнения. От лишнего веса избавляйтесь. Эндокринная система нарушена, и лишние килограммы могут вызвать диабет.

Александра стала строго следить за своим весом. Кроме питания, она ещё стала два раза в день прыгать через скакалку. У неё на работе была производственная гимнастика в одиннадцать часов и в три часа дня. Все делали упражнения, а она уходила в свободное помещение и прыгала через скакалку. Начала со ста прыжков, потом двести, а потом со счёта сбилась.

Через три месяца пошла на приём и консультацию. Заходит, а её доктора хором:

— О, где же наша Саша? — и показывают на бывшие большие объёмы.

Она смеётся.

— Вот, следуя вашим советам, похудела на десять килограммов.

— Хорошо, очень хорошо. Молодец! Все бы больные так нас слушались!

— Скажите, а результат гистологии известен?

— Всё у Вас в порядке, Александра Андреевна, — радуется профессор.

— А я думала, что у меня что-то не так, быстро похудела. Решила, что плохи мои дела. Может быть, вы скрываете? Скажите мне правду, я сильная, я всё выдержу.

— Да не выдумывайте Вы ничего. Слава богу, всё хорошо. Похудели, потому что сами этого добивались.

Леонид время от времени звонил Саше, приглашал её с дочерью в цирк или в парк. А у неё всегда ответ: то Гриша приехал, то Гриша уехал, и нет настроения.

Леонид нравился ей, рядом с ним она чувствовала себя защищённой, но она не могла вот так решить свой вопрос. И отношения не складывались, она не позволяла себе заводить какие-то отношения. Была верна своему мужу и всё ждала…

Гришу любила. Всегда ждала его приезда, думала о нём, писала ему любовные письма. Но он был холоден к ней. Её радостные восторги при его появлении немного раздражали. Он же интеллектуал! К чему эмоции? Но, с другой стороны, такое его отношение она расценивала, как нежелание иметь больную жену. Хотя больной она себя не чувствовала. Никогда не зацикливалась на своём здоровье. Работала в полную силу, ездила по командировкам, внедряла автоматизированные системы управления, очень хорошо входила в контакт с заказчиком. Всегда весёлая и счастливая. Никто не мог и подумать, что у неё внутри творится. И сколько у неё проблем…

Но у него отчуждение, похоже, из-за её болезни, которая на всю жизнь останется с ней. Часто говорил ей о каких-нибудь её недостатках, критиковал её и подсмеивался. А когда собирался на ней жениться, то много комплиментов говорил, стихи читал. Вот как вдруг всё может измениться в жизни. Болезнь не отпугнёт только того человека, который сильно любит.

У Гриши была очень больная мать, и он так устал от этих болезней.

Верочка, с которой Сайта в больнице познакомилась — ей тоже делали такую же операцию, — как-то встретила Леонида и спрашивает:

— Ну, как у вас с Сашей дела?

— Да никак.

— А Вы ей нравитесь, она мне говорила.

— Да с ней не договоришься. У неё — то Гриша приехал, то Гриша уехал, и нет настроения. Бесполезно. Она всё надеется, что у них что-то получится. Ничего у них не получится. Только время теряет. Я уже ей предлагал свою руку и сердце, но она — нет, никак.

Через три года после операции Саша с Гришой расстались. Он устал от выяснения отношений, встретил свою однокурсницу — и был таков. Расстались без обид, без дележа имущества, она всё оставила ему, забрала только своего ребёнка — самое дорогое, что у неё было в жизни. И на всю жизнь осталась с комплексом, что ей не даровано женское счастье, и ещё с комплексом вины перед ребёнком, что не смогла сохранить отца для неё.

Сайта не шла навстречу возникшему зыбкому чувству, она боялась вновь разочарования, боялась опять быть отвергнутой. Искала в себе причину. «Значит, что-то ещё во мне не так. Если опять потерплю неудачу на любовной почве, это ужасно. Лучше больше и не пытаться. Пусть я буду одна, по крайней мере, никто не скажет мне, что у меня что-то не так. А может быть, я как женщина какая-то не такая? Вначале интересуются мною, а потом теряют интерес. Но Леонид, может быть, не такой. Нет, нет и нет. И даже не вздумай!» — так рассуждала она сама с собой. Горячего объяснения в любви со стороны Леонида тоже не было. Просто слегка пытался к ней подступиться. Именно так она про него думала.

Чаще всего женщина не сама проявляет инициативу в любви, она занимает позицию ожидания бурных восторгов в её адрес. Ей кажется, что раз она обратила внимание на мужчину, то он, несомненно, её заметит и обязательно полюбит. Так, по крайней мере, она мечтает. Александру надо было тормошить, он должен был ей доказать, что она одна-единственная для него и больше никто в мире не существует, только ОНА! Но не случилось этого. Она, конечно же, ждала жарких чувств и отношений. Но увы…

Так шли годы, работа, ребёнок, дом, старые больные родители. Прошло десять лет. По направлению участкового врача Александра пришла на консультацию к своему профессору. У неё опять проблемы с щитовидной железой, опять узлы. Это заболевание такое, никогда не вылечивается. Неправильный обмен веществ, в организме неправильно усваивается йод. И опухоль образуется снова. А врачи другие и смотреть ничего не хотят: ага, раз у вас зоб, идите к эндокринологу или соответствующему хирургу — и всё.

Профессор очень радушно её принял и воскликнул:

— Александра Андреевна, только что был Леонид. Подождите меня здесь, может, успею его вернуть.

Через некоторое время возвращается разочарованный.

— Не успел, ушёл. А мы с ним о Вас разговаривали, он интересовался, не появлялись ли Вы. Леонид уехал в Кагалым, ему предложили заведовать клиникой. Он не отказался. Эх, как жалко, что Вы с ним разминулись! Приехал в командировку и сегодня уже уезжает. Как же так Вы с ним не смогли быть вместе? Я слышал, Вы развелись, да и у него личная жизнь не сложилась. Ах, как жалко, что не встретились.

— Видимо, кто-то должен был быть понастойчивее, более решительным. Инициатива от кого-то должна исходить. А если каждый надеется, что её проявит другой, то ничего не выйдет, — призадумавшись, сказала Саша.

Профессор посмотрел на Сашу и понял, что она хочет что-то ему сказать, поделиться чем-то. И он продолжил беседу:

— Вы правы, Александра Андреевна, кто-то должен сделать первый шаг.

— Вы поймите меня, я бы хотела сделать этот шаг, но всегда меня останавливало то, как я смогу поделить себя между ним и ребёнком, как моя дочь воспримет всё это? Да и родители мои тоже. Люди строгих правил, очень опекают меня с ребёнком. Это нужно было бы что-то скрывать, не договаривать, а я привыкла быть откровенной, особенно с родителями. Моя мама всегда про меня всё знала, даже если я ей ничего не говорила, она догадывалась каким-то образом. Она меня чувствовала. И ещё была одна причина моей нерешительности. Я боялась разочарования. И очень комплексовала из-за своей болезни. Он, конечно, врач и многое бы понял, но… Не знаю. У Леонида семья, дочь — ровесница моей. У них жизнь не сложилась, а вдруг они бы помирились, а я опять отвергнута? Нет! Пусть лучше так, как есть. Я одна — и всё. И ещё я думаю, если бы он так был мной заинтересован — я уже не говорю любил, — то, наверное, бы нашёл подход к женщине, которая боится опять ошибиться.

— А любовь с Вашей стороны была?

— Любовь… Он мне очень нравился. До любви дело не дошло, к сожалению. С тех пор как с мужем мы не поняли друг друга, я избегала этой любви, бежала от неё. Я знаю, что могу любить без оглядки, но он свою любовь не показал, а я скрыла. Всё время думала, что, может быть, с его стороны не так серьёзно всё, как я воспринимаю. В общем, вот такие дела.

Александра любила с ним беседовать. Он говорил, как многие люди прошлого поколения, изысканно, красиво и очень душевно, как будто согревал душу.

— Спасибо Вам, Александра Андреевна, за откровенность и доверие. Думаю, может, Вы и правы в данной ситуации. Это искусственно не создашь. Пусть у Вас всё сложится хорошо, как Вы того хотите. Берегите себя. Сейчас у Вас со здоровьем всё благополучно. И не комплексуйте по этому поводу, — с улыбкой сказал профессор. Взял её руку и прижал к своему сердцу. Он смотрел на неё своими горящими красивыми карими глазами, полными жизни. Он передал Саше часть своей энергии, прилив которой она почувствовала сразу после разговора со своим спасителем. Он был настоящий врач, не только хирург.

Александра шла и думала о разговоре с профессором, душа её оттаяла, ей полегчало. Пока шла, думала. И пришла к выводу, что не создана она для ответного чувства любви. Может быть, сама боится, или ей это не положено, у неё другое назначение: любить своего ребёнка, своих близких, всё для них делать, им помогать. Вот такая ей любовь дарована свыше.

Сомнения

Как трудно сделать первый шаг,

Он первый, в неизвестность.

Боишься — будет всё не так…

А если вновь неверность?

И снова вдруг не тот, не та…

Опять ошибка, страшно…

Любить совсем не просто.

А может, всё напрасно?

Напрасно мучиться, страдать?

Твоя судьба — твой Господин!

Поторопись ему сказать:

«На свете ты такой — один».

Отчаяние

По деревянному настилу,

По лестнице крутой

к реке

бежала, сдерживая силу,

Девчонка…

Берёзы голубели до небес.

Лачуги жалкие ютились

Вдоль берега,

вразнос.

Ей было не до них…

Она той встречи не дождалась.

И, сдерживая внутренний порыв,

К реке бежала,

Где ждали всплески волн,

Песок с ракушкой.

Здесь можно слёзы распустить

И жалобно повыть.

И слёзы все песок тот выпьет,

Сам завлажнеет, а может, пропоёт:

Девчонке той, конечно, повезёт,

Ведь не глупа и не спесива,

Добра и очень уж красива!

Неужто красоту он не увидит?

И не почувствует тепло,

Что от души её струится?

………………………

Поймёт!

Почувствует!

И позовёт.

И в тот же миг

Она к нему со всеми чувствами души,

Расправив крылья,

Прилетит,

Забыв про стыд,

Про правила чужие.

Ей лишь слова его родные!

А он всё чувствами играет,

Ему забава на неё глядеть,

И радость от того,

Что кто-то любит так,

Что хоть в огонь! Хоть в омут,

Но только вместе с ним!

Присядь, девчонка, у реки.

Подумай и остановись.

Ты посмотри, как небо голубеет,

Приветствуя тебя!

С тобой природа, ветер,

Ты не одна!

Остыла?

Теперь немного помолчи.

Устала?

Ну, бывает…

Ведь жизнь ещё вся впереди.

Мечтательница

После окончания медицинского училища Наташу направили на работу в областную клинику. Училась она хорошо. На практике отличилась умением хорошо и безболезненно делать уколы, как внутримышечные, так и внутривенные, что больной даже не почувствует, и вводила лекарство медленно, поэтому боль не чувствовалась. Но ещё она умудрялась найти такие тонкие иголочки, что сами входили в вену. И к тому же она такая красивая, что больной, глядя на неё, забывал про все свои болячки.

В терапевтическом отделении в основном были пожилые, но иногда и молодые пациенты случались. Все ходили за медсёстрами, как за богами, с просьбами, а вечерами в их дежурство любили поболтать с ними. Наташа очень внимательно и снисходительно относилась к больным, как, впрочем, и ко всем людям. Прощала им недостатки, не пыталась их понять. Но ни в чём их не осуждала. Без гонора вела себя Наташа.

А была в их отделении медсестра Валя, которая вела себя, как королева. Наташе было девятнадцать лет, а Вале двадцать пять. Близко к себе Валя никого не подпускала: ни сотрудников, ни больных. Трудно сказать, какая у неё внешность. Очень привлекательная, это даже больше, чем красота. Она выглядела как сочное спелое яблоко, которое хочется надкусить и почувствовать упоительный сок. Нет, она не полная, фигура в полном порядке, всё при ней и ничего лишнего. Мужчинам трудно было обойти её вниманием. Они просто таяли на глазах при виде Вали. Но подойти к ней не всякий решался, зная её королевский нрав.

Валя родом из Владивостока. Замуж вышла рано. Лет в семнадцать. Очень скромная была, а тут рыбак с рыболовецкого танкера на танцах приметил её и взял замуж. Она даже ничего понять не успела. Муж так и плавает на рыболовецком танкере. Дома появляется два раза в год. Когда у них появились дети, он отправил её из Владивостока к своей матери подальше от порта и всяких соблазнов. Иногда он присылал телеграмму, что будет в таком-то порту и чтобы Валя прилетела к нему. Она никогда не радовалась вызову, но возвращалась оттуда всегда счастливая. Рассказывала о своих поездках только Наташе. Почему? Неизвестно. Может, из-за Наташиной красоты и ненавязчивости.

Как-то обратила внимание Наташа, что Валя что-то переписывает.

— Валя, а ты что пишешь?

— Да вот, песню, которую поёт Алла Пугачёва. «Миллион алых роз». Нравится тебе?

— Да как-то ничего, но не затронула она меня. Пугачёву люблю, и многие её песни нравятся, а про алые розы как-то… не знаю.

— А мне нравится очень. Сейчас перепишу слова, выучу и буду сама петь, когда мечтаю.

— А о чём мечтаешь?

— О-о-о-о, я всегда мечтаю о чём-нибудь. А ты любишь мечтать? Мечтать о невозможном?

— Но я реалистка, — смеётся Наташа, — мечтать не вредно, конечно, но, по-моему, не стоит слишком этим увлекаться.

— А я мечтаю… Знаешь о чём? Вот представляю, что я принцесса. Живу в красивом жемчужном замке. Вокруг меня слуги снуют, всё мне подают, почти кормят с ложечки, если я позволяю. И около меня много-много цветов. Люблю красивые цветы: розы, пионы, георгины, царские кудри — знаешь, такие оранжевые, и лепестки кудрями завиваются. Закрываю глаза и всё это вижу, обычно перед сном, а потом крепко сплю и вижу красивые сны.

Наташа слушает её и удивляется: «Надо же, кто бы мог подумать, так мечтать!»

— А ещё люблю представить, что полюбил меня принц, какого в жизни не видела. Шатен с пышной шевелюрой, высокий, кареглазый, и несёт он меня на руках к морю, к кораблю с алыми парусами.

— Да будет тебе фантазировать, Валя! Смеюсь и радуюсь тебе. С тобой так интересно! Но пора капельницу ставить Петру Ивановичу, тут не до мечты! Валя, ты меня, по-моему, заразила, самой захотелось помечтать. А чего это ты сегодня размечталась, муж приезжает?

— Нет, к его приезду я не мечтаю, погружаюсь в быт и обыденность. Я, Наташка, кажется, влюбилась!

— В кого, если не секрет, в принца из сказки?

— Почти. Об этом потом расскажу. Вот тебе капельница. Иди, а то твой Пётр Иванович заждался.

Парус, ветер и любовь

Я так люблю его, родного,

Жизнь без него мне не мила.

Увижу я опять нескоро

Его чудесные глаза.

Рассеет все мои печали

Тот белый парус, что вдали,

И солнце тёплыми лучами

Поможет внеземной любви.

Как хорошо в открытом море,

И ветер ласков и нескор.

А в море здесь, как на просторе,

Веду я с ветром разговор.

— Что хочешь, дева молодая?

О чём печалит небосвод?

Кого тебе так не хватает,

Кого ты ждёшь из года в год?

— Я полюбила, ветер странный,

Ужели это не понять?

А он не любит и не знает,

Как можно по нему страдать.

Умчался ветер без оглядки,

Свободный, вольный и лихой.

И парус белый натянулся,

А вслед за ним моя любовь.

Лунная соната

Место на берегу водохранилища называется «Берёзовая роща». Одни берёзы и кустарник. Тишина. Только иногда слышен всплеск воды, это рыбки играют. Раньше здесь была деревня. Из-за строительства водохранилища жители деревни выселены, дома стоят с заколоченными окнами. Только одно подворье существует. Живут два старика, они не уехали, у них пасека, коровы и куры. А так — ни души.

Туристы расположились на низком берегу водохранилища, где для них уже было подготовлено место: и стол, и скамейки. Раскинули свои палатки. Каждый день кто-нибудь из туристов приплывал к старичкам откушать мёду и испить вкусного парного молока.

Это было их свадебное путешествие. Виталий увлекался туризмом, а Лиза не любила туристический дискомфорт. Но согласилась ехать в это путешествие только потому, что была наслышана о красотах этих мест. Берег низкий, песчаный, вода всегда тихая, гладкая. Ни волн, ни шума. Днём птички поют, а вечером туристы у костра дружно напевают свои песни:

Постелите мне степь,

занавесьте мне окна туманом,

в изголовье поставьте

ночную звезду.

Красиво. И слова красивые, и всё вокруг. Луна, улыбаясь, смотрит на всю эту красоту и слушает, о чём это они…

Добирались в эти места на ялах. Две группы на восьми ялах. Мужчины гребли, а женщины их развлекали и подзадоривали. Путь длился целый день, приплыли, уже слегка темнело.

Иногда ненадолго останавливались передохнуть и перекусить. Очень жарко. Ни ветерка, ни тучки на небе. Солнце пекло вовсю. Лиза была в лёгком ситцевом платье и таком же платочке. Толя грёб и всё время смотрел на неё. Ему понравилась её открытая улыбка и большие голубые глаза. Он не знал, что его сосед по гребле — её муж и что они молодожёны. Смотрел и думал, как бы познакомиться. Она улыбается, смеётся, охотно разговаривает, но Толя чувствует какую-то преграду или дистанцию. Она ведёт себя так, что ближе не подступишься. Она тоже обратила на него внимание, но не для себя, а для Виталия. Подумала, что им будет интересно вместе провести эти две недели.

Солнце ушло за горизонт, сумерки плавно перешли в вечер. Тёмное небо усыпано звёздами, как маленькими бриллиантиками. Виталий любил вечернюю прохладу и пошёл купаться. Толя подошёл к Лизе и предложил покататься на лодке. Она призадумалась. Как отнесётся к этому Виталий? Но он же уплыл один! «Почему он пошёл купаться один? Что ж мне — ждать его на берегу? Нет! Приму приглашение!»

Лиза и Толя взяли лодку и поплыли. Очень красивые места, темный вечер освещала полная луна и яркие звёзды. Пока муж плавал, наслаждаясь водяной прохладой, жена уплыла с другим ему в отместку. Они недавно поженились. Лиза считает, что она — его королева и он будет думать только о ней и всегда только с ней. А он захотел побыть один.

Искупавшись, Виталий вышел на берег, посмотрел туда-сюда, но Лизу не нашёл. Он знал про её строптивость, но не до такой же степени!

А Лиза и Толя плыли на лодочке, рассказывали друг другу о себе, кто откуда. Он время от времени читал ей стихи про красоты природы. Луна освещала им путь. С Толей было интересно. Он рассказывал о своей работе, какими исследованиями занимается. К тому же очень внимательно и с интересом на неё смотрел, женщины к такому вниманию не могут быть равнодушны. Толя — высокий брюнет с волнистой шевелюрой, карие вдумчивые глаза, серьёзный взгляд. Лиза всё это видела, но постоянно думала о Виталии. Чем закончится для неё эта прогулка?

Плыли по лунной дорожке. Не заметили, как прошло два часа. Вернулись на базу. Виталий их поджидал на берегу.

— Ну, всё, — говорит Толя, — сейчас будет семейный скандал.

— Нет, скандала не будет. Он просто удивился, куда это я подевалась. Виталий не ревнивый, он выше этого, — с улыбкой сказала Лиза.

В силу своей скрытности и постоянного наблюдения за собой со стороны Виталий старался повести себя так, чтобы никто не заметил его возмущение или ревность. Он не мог себе этого позволить.

Виталий подошёл к лодке, подал руку Лизе. Внутри у него всё клокотало, возмущению не было предела. Но он должен выдержать это спокойно, как будто так они договорились. Молчаливый, самолюбивый, нелюдимый, хоть и турист. И для него очень важно, как он смотрится со стороны. Полный контроль над своими эмоциями.

— Лиза, — тихо сказал он, — ты зачем так сделала? Я уже не знал, что и думать.

Он никогда не устраивал скандалы. Может быть, ей этого не хватало? И она пыталась как-то возмутить его и вызвать бурю эмоций? Но этого не произошло. Взял себя в руки и, обняв её за плечи, подвёл к костру. Сели. Он любил петь у костра. Турист, где только не побывал! И летом и зимой походы в разные уголки. Пел громко и хорошо, выпевая в звуках все свои эмоции.

Пока её не было, Виталий думал: «Зачем на ней женился? Дискомфорт, видишь ли, она не любит, ушёл искупаться один — разобиделась и вообще не неизвестно куда исчезла. А такая милая была прежде, не обижалась, всегда весёлая, разговорчивая. А тут вот… на тебе».

Опять начал:

— Лиза, ты зачем поплыла на лодке с Толей? Мы здесь все чужие, никто толком не знает, кто какой. Мало ли что…

— А что?

— Ну, ладно. Больше так не делай!

— А ты?

— А что я?

— Ты же уплыл один без меня. А я, как дура, на берегу должна ждать? Я думала, что я для тебя королева. Что ты будешь обо мне заботиться, будешь всегда рядом. А ты всё время куда-то уходишь: то эту речку переплываешь несколько раз в день — я нервничаю — то червей копать уходишь куда-то для своей рыбалки. Вот почему я должна всё время тебя ждать, высматривать, где ты, куда ты. А я всё одна и одна.

Скандалов он не выносил, говорил всегда спокойно, но очень метко. Тихим голосом, но меткой фразой не в бровь, а в глаз, мог сильнее задеть и обидеть, чем криком и шумом.

— Хорошо. В следующий раз пойдём вместе копать червей и рыбачить вместе.

Виталий очень хорошо плавал всеми видами: и кролем, и брассом, и баттерфляем — по-всякому. А Лиза плавать не умела. Он начинает её учить, она визжит на всю округу.

У Виталия это второй брак. Первая жена тоже имела к нему постоянные претензии. Всё не так. Когда он впервые увидел Лизу, то удивился, что такие девушки бывают: открытая, простая, без обид и претензий.

— Я думал, что таких девушек только в кино показывают, — говорил он ей после знакомства.

Вот тебе и кино. И чего они от него хотят?

— Я теперь понял, у всех женщин одни и те же требования.

— И что они требуют, по-твоему?

— Не хочу об этом говорить.

— А я хочу. Все женщины хотят внимания и любви. А ты этого им подарить не можешь и не напрягаешься по этому поводу.

Поговорили. Но до конца оба ни в чём не разобрались.

Толя и Лиза были в разных туристических группах. Их группы располагались невдалеке друг от друга. Толя каждый день, преодолевая расстояние между стоянками, приходит к Лизе, как на свидание. Выглядела Лиза очень привлекательно. Всё при ней. Он не может не прийти. Как магнитом тянет. Они с Лизой прогуливаются вдоль берега. Беседуют на разные темы. Оказались оба математики. Он работает в московском университете, рассказывает о преподавателях, которых она знает по учебникам и встречала на конференциях.

— Лиза, вы с Виталием такие разные. Вы всё равно жить не будете. Поедем со мной в Москву. Я живу с мамой вдвоём. Я уже не могу без тебя. Утром просыпаюсь — и к тебе.

— Ты что, Толя! Я только полгода, как замуж вышла, и Виталия люблю. О чём ты говоришь?

— Виталий хороший парень, но не твой.

— Я не хочу на эту тему говорить. Вот лучше ты мне скажи, почему не женился до сих пор.

— Не встретил такую, как ты, Лиза. Я тебя ждал.

— Может быть, поговорим на другую тему? Какие закаты здесь красивые!

— Вот где твой Виталий сейчас?

— Червей пошёл выкапывать. Завтра с утра на рыбалку пойдёт с мальчиком Славиком.

— Ему что, всё равно, что ты тут одна или со мной?

— Он вывез меня на природу, на свежий воздух и доволен. Он считает, что мне не скучно. Он хоть не со мной, но всё равно рядом. Он так считает.

Так продолжалось две недели. Толина группа уезжала на один день раньше. И обе группы организовали общий прощальный ужин и костёр. Толя сел вместе с Лизой и Виталием у костра. Пели, шутили.

— Лиза, вот тебе мой адрес и телефон. Будешь в Москве — звони и заходи. И ушёл. Виталий ничего не сказал, но затаил.

Утром Толина группа отплывала. Лиза с Виталием стояли на берегу. И вдруг видят и слышат Толин голос. Он сложил руки рупором и кричит:

— Лиза, повторяю, приезжай в Москву! Мой номер не забудь…

И прокричал свой номер телефона. Виталий опять ничего не сказал и ушёл.

Приехали домой. Родители стол накрыли, все довольные, что вернулись молодые — загорелые, отдохнувшие.

— Как отдохнули?

— Хорошо, — говорит Лиза.

— Хорошо-то хорошо, — с ухмылочкой вещает муж, — да вот Лизу чуть в Москву не увез один. Она с ним по берегу, на лодочке, он ей адрес свой. А почему он мне свой адрес не дал, меня не пригласил?

— Виталий, — удивилась Лиза (оказывается, зло затаил), — успокойся. Всё это несерьёзно. Но Толя хороший парень.

— Он мне вначале тоже понравился из всех, но потом… Нахал!

Потом Лиза часто вспоминала Толю, когда они с Виталием расстались. Бумажку с адресом и номером телефона она сразу же и потеряла, но номер запомнила, потому что на телефонные номера у неё была феноменальная память.

Когда бывала в Москве, испытывала искушение позвонить, но не звонила. Зачем? Тогда у него был солнечный удар, лунная дорожка. Зачем портить тот волшебный миг, подаренный случаем? Пусть всё останется так… Может быть, и он о ней вспоминает.

Однажды приехала в Москву на курсы повышения квалификации. Пришла на занятия. В этот день должны начать новый курс лекций «Методы построения распределённых вычислительных систем». Заходит высокий черноглазый брюнет с посеребрёнными висками. Лиза смотрит и не верит своим глазам: «О, Боже, он, Толя!» Боится смотреть, узнает ли? Столько лет прошло! Лиза сидит, как всегда, за первым столом.

Преподаватель представился:

— Зовут меня Анатолий Максимович. Фамилия — Казаков. Буду вести курс лекций, тридцать часов. По этому курсу будет экзамен. Вопросы раздам в конце лекционного курса. Теперь познакомлюсь с вами.

Открыл журнал, читает фамилии и спрашивает, кто откуда приехал.

— Попова Елизавета.

— Я, — еле слышно пролепетала Лиза.

По его лицу нельзя было определить: узнал или нет. Но после лекции попросил её задержаться.

— Лиза, вот и встретились, — начал он раскатистым низким баритоном, от которого кружится голова. — А я тебя сразу узнал. Ты не изменилась. Я ждал тебя все эти годы. Ты ни разу не позвонила, а я ждал. Думаю, что с Виталием вы расстались. Угадал? Ну чего ты на меня так смотришь? Не женился я, некогда было. Всё диссертации защищал, вначале кандидатскую, потом докторскую. Вот и тебя дождался. Дождался?

— Не знаю, что сказать, Толя.

— Скажи что-нибудь.

— Неужели ты так и не женился ни разу? Ты такой обаятельный, не верю, что ты был один.

— Один, конечно, я не был. Но не хочу об этом рассказывать. Я сейчас один, видимо, моё сердце чувствовало встречу с тобой, — улыбался Толя широко. — С кем бы я ни был, я всегда вспоминал тебя. Вначале думал, что позвонишь, как-то дашь о себе знать. Потом уже перестал ждать, но всегда сравнивал всех с тобой, и не было ни с кем такой светлой радости от общения. Когда с тобой, я не думал, как сказать, что сказать. Всё было само собой, понятно и просто, если сказать одним словом — хо-ро-шо. Я никогда не знал, что ты скажешь или сделаешь, и каждый раз всё твоё мне было ново и неожиданно.

— Но мы же мало времени провели вместе. А я почему-то тоже никогда тебя не забывала. И с Виталием мне было сложно, видимо, поэтому. Думаю, надо было принять твоё предложение, а я ещё тогда не понимала многое. Всегда, когда приезжала в Москву, хотела позвонить, но не решалась, не думала о том, что ты помнишь меня. Номер телефона запомнила на всю жизнь, хочешь, скажу? Вот. Значит, судьба встретиться.

Когда она слушала его и говорила сама, её охватил лёгкий озноб, как от простуды. Это нервное. Волнение. Он всё понял. Она тоже поняла: это их судьба.

Его пара всегда была последней, и они вместе уходили. Он провожал её до гостиницы. Начался их светлый и чистый, как её глаза, роман. Скорее всего, не начался, а продолжился через долгую паузу. Каждый раз не могла прервать встречу. Эти минуты прощания длились часами. Стоило ей взглянуть на него, как невольно вздыхала, это был вздох облегчения, она как будто освобождалась от какого-то груза на душе.

По радио шёл концерт фортепианной музыки. Диктор объявил:

— Вы слушали Сонату № 14 Людвига ван Бетховена в исполнении…

Лиза выключила радио, обняла Толю.

— Толя, а тебе не показалось, что у нас с тобой всё происходит, как Бетховен описал в своей «Лунной»? Правда, он не называл её «Лунной», она была им названа Соната № 14 до-диез минор. «Лунной» её окрестил после его смерти немецкий поэт Людвиг Рельштаб.

— А сколько же у него их, таких чудесных сонат, не помнишь?

— По-моему, тридцать две.

— Толя, в «Лунной» всё, как у нас тобой. Спокойное движение басовых октав, переходящее в лёгкое воздушное звучание, — это когда мы с тобой только мечтали друг о друге, тайно надеясь на счастье. На смену лёгкого воздушного звучания приходит престо, утверждение и восторг — это мы с тобой сейчас. Я люблю тебя.

— А я это словами выразить просто не могу! Я всё время вспоминаю тот наш первый лунный вечер.

Как медленно и тихо басы выводят тему,

и так же их сердца стучат.

И вот восторг… простой и в то же время зыбкий.

По всей клавиатуре арпеджио переливается в аккорд,

Аккорд любви и восхищенья!

Незнакомые знакомые

Каждое утро Сима опаздывала на работу, выскакивала из подъезда и ничего не замечала. Но как-то обратила внимание на мужчину с собакой — сибирской лайкой. Красивая собака, чёрный окрас с белой отделкой у шеи.

С работы возвращалась поздно, и опять этот мужчина со своей собакой. Утром и вечером, утром и вечером. И каждый раз в одно и то же время, как и она. Мужчина такого благородного вида, породистый, с орлиным носом, поджарый и с очень внимательным взглядом.

Он всегда шёл ей навстречу. Посмотрели друг на друга и прошли мимо — и так каждый день. Как-то раз пошла к сестре в воскресный осенний день. Сестра жила недалеко от лесопарковой зоны. Пришла к ней, так как отмечали чей-то день рождения. У них в гостях был сосед Сергей Николаевич с женой. После обильного застолья решили прогуляться по лесопарку.

— Погодите, я с собой Кучума возьму, — сказал Сергей Николаевич.

Погода была сказочная. В лесу в это время года при хорошей погоде всегда очень красиво. Увидев Кучума — так звали собаку, — обомлела. Тот же пёс, что каждый день её встречает вместе с хозяином.

— Сергей Николаевич, около моего дома всё время выгуливают точно такую же собаку, абсолютно такого вида, и белая отделка там же!

— А, это Том, отец Кучума. Жена хозяина этой собаки у меня в отделе работала переводчицей. Вот они мне и подкинули Кучума. Мать Кучума тоже лайка, но немного другая, а Кучум — вылитый отец.

— Расскажите про этого мужчину, я его с собакой каждый день встречаю.

— Его зовут Евгений Петрович, уже немолодой, с 1928 года. Он приехал в пятидесятые годы из Франции. Его родители эмигрировали туда ещё до революции, он и родился там. А вот русские корни перетянули. У него филологическое образование, а работал он водителем на химическом заводе, который французы у нас строили. Потом женился на моей сотруднице, двое детей у них. Но у неё было что-то со здоровьем плохо. Да и на работе затравили, что за эмигранта замуж вышла. Все осуждали. Все без исключения. Она переживала, но его очень любила. Ну, ты видела, каков он? Вот… Как такого не полюбить? Рано она умерла. Он один детей растил. Сейчас они уже взрослые.

Сима слушала Сергея Николаевича, а сама представляла всё в лицах: какой был он, какая она была, какие могли быть у них дети.

— А ты увидишь его, привет ему от меня передавай.

«Как же я ему передам привет, — думала Сима, — мы даже не здороваемся, никто нас не представлял друг другу».

Эти встречи и взгляды продолжались. Но как-то однажды она всё-таки не смогла пройти мимо.

— Какая собачка у вас симпатичная. Ей привет от Кучума.

— Вы знаете Сергея Николаевича? Да? Вот Том — отец Кучума.

И повторил рассказ, как подарили Кучума Сергею Николаевичу. И после этого они стали раскланиваться. Он с Томом провожал утром её до угла, а вечером до дома, рассказывал о своём внуке, который собирался в школу.

Когда Сима видела его издалека, сердце слегка замирало и такое приятное чувство разливалось в душе и в сердце. А потом долго они не встречались. Прошло полгода. Идет она с работы, думает о своём и, как всегда, никого не видит.

— Здравствуйте, — слышит она.

Он. Один. Без Тома.

— У Вас что-то случилось? — спрашивает он. — Вы как-то изменились. И я вас так давно не видел.

— Да. Случилось. У меня мама умерла.

— Ой, извините, пожалуйста. Простите меня за бестактность.

И так неожиданно ушёл. Почему-то смутился заданному вопросу.

Она потом всё время смотрела, искала его взглядом не только на прежнем месте, где всегда встречались, но и везде, всегда. Не привелось увидеться больше. Может быть, у него тоже что-то случилось, а Сима, не спросила. Не успела.

Встреча

Киевский вокзал. Поезд Москва — София отходит в восемь часов утра. Пасмурное осеннее утро. Моросящий дождь сопровождал эту уже немолодую женщину всю дорогу. На ней светлая курточка, без головного убора, в руках бежевый зонтик с неяркими жёлтыми ромашками и изящная светлая сумочка. Несмотря на дождь, волосы уложены хорошо, и глаза очень голубые, как говорят, со слезой. Взгляд взволнованный, напряжённый. Глазами ищет человека, с которым должна встретиться и которого прежде никогда не видела, но была знакома виртуально. Он уедет этим поездом, и пригласил её встретиться в половине восьмого утра на перроне.

Узнает ли она его? Её это очень беспокоило. Что скажет ему? Как начать разговор? Прикинуться весёлой и счастливой, но сможет ли? Это же её Мечта. Скорее всего, растеряется… Она всегда боится неожиданности в проявлении своих чувств, эмоций, с которыми не всегда может справиться. А играть ими… вряд ли…

И вдруг перед ней останавливается высокий красивый мужчина, тоже уже немолодой, с красивым букетом белых ромашек и роскошной улыбкой на благородном артистическом лице.

— Сима? Серафима Михайловна? Здравствуйте!

— О! Это Вы! — только и сумела произнести Сима.

Он что-то говорил и улыбался. А она слышала его голос, но не слушала, что он говорил. По её уже немолодому лицу бежали слёзы, и дрожала нижняя губа. Она не могла справиться с нахлынувшими чувствами, а он спрашивал её о чём-то, а она только отрицательно качала головой или кивком отвечала, ни слова не промолвив.

Если она заговорит, то не сможет сдержать слёз. Она держалась, молча, проглатывала слёзы. И сквозь них улыбалась, тонула в его глазах. Она знала, что это единственная встреча и последняя. Её Мечта была рядом, но ненадолго, всего на полчаса. Он сейчас зайдёт в вагон и уедет навсегда. А она будет вспоминать эту единственную встречу.

Кто-то включил магнитофон, и Михаил Шуфутинский пел: «Плачь, скрипка моя, плачь, расскажи о том, как я тоскую…» От этой песни становилось ещё невозможнее расстаться со своей Мечтой. «Скрипка, скрипка, не могу я больше, перестань, родимая, рыдать…»

Он сел в поезд, подошёл к окну, продолжал улыбаться и мимикой пытался взбодрить Серафиму Михайловну. Она спрятала лицо в подаренный ромашковый букет, а в глазах всё так и стояли слёзы. Поезд отходил медленно, она шла под дождём с ним рядом, пока он не набрал ход.

Светлая грусть

У Симы такой характер, назовём его ожидательным. Она всё время чего-то ждёт. В молодости ждала необыкновенной любви. Она считала, что обыкновенной любовь не бывает. И ей казалось, всё, что происходит с ней, — обыкновенное. Вот мечты её действительно были необыкновенными: то она мечтала поехать на далёкую Чукотку, жить в чуме и учить чукотских детей грамоте. Мечтала быть пианистом. Когда была дома одна, то играла что-то такое, сама сочиняла, бурное, громкое, неистовое. Потом поняла, что из неё получится лишь скромный учитель музыки, охладела. И так много всяких мечтаний было — просто кошмар. И поэтому ей снились удивительные сны, по которым можно было писать романы. А потом она вышла замуж. Ей казалось, что по любви.

Они были из разных городов. Поженились, но никак не могли объединиться в один город. Сима училась в аспирантуре и считала это очень важным, а может быть, и самым важным в своей жизни. А у него были больные родители, и к тому же он главный конструктор своего города. Там каждый дом, каждая улица были его. Как он мог всё это бросить?!

Писали друг другу письма. Она его всё время ждала и ждала от него много писем… Постоянно бегала к почтовому ящику за письмом. Считала, что он должен тоже, как и она, писать письма каждый день. Почту приносили два раза в день: с утра и после четырех часов дня. Сима, если была дома, бегала к почтовому ящику постоянно и проверяла, нет ли письма. Её маму вначале это смешило, потом стало раздражать. А она всё равно проверяла почтовый ящик.

Чего бы проще, бросить эту дурацкую аспирантуру, кому она, в конце концов, нужна! И уехать к нему. Потом она так и сделала. Оформила академический отпуск на неопределённое время, забрала ребёнка и уехала к нему. Сима думала, он будет счастлив с работы бежать скорее домой. Но где там! Опять ожидание. Весь день одна с ребёнком, телефона нет, да и друзей ещё не успела завести. Даже не поговорить. А если ребёнок болеет, не к кому обратиться. Днём все соседи на работе. Одна, совсем одна.

Опять ожидание. Ждёт, когда он придёт с работы, ждёт, когда хоть слово скажет. То совещание, то какой-то объект обвалился, экспертиза опять же… А бывали и шахматные турниры. Он хорошо играл в шахматы. То встретил одноклассника и два часа с ним проговорил. И к родителям надо обязательно зайти, угоститься у мамы, посидеть там и тоже помолчать. А Сима готовит ужин, старается. Он приходит, переодевается, идёт мыть руки, она накрывает на стол.

— Я у мамы поел. Есть не буду.

— А ты не мог сказать это раньше, до того, как я всё подогрела и выставила на стол?

Ухмыльнулся и пошёл читать газету или книгу.

Потом она устала ждать, бесконечно ждать. И уехала к себе в родной город. Но не избавилась от состояния ожидания. Она опять ждала. Ждала, что он бросит всё и приедет к ним или найдёт какие-то нужные слова, услышав которые она бы перестала ждать и стала бы с ним одним целым. Была бы рядом и была бы этим счастлива.

Неправильно Сима жила. Не надо ничего ждать, надо жить и радоваться тому, кто с тобой. Это уже счастье! А она думала, что счастье придёт к ней на ногах и скажет: «Вот — Я, твоё счастье!»

До чего же глупо так строить свою жизнь! Разве можно построить схему жизни? Жизнь сама по себе идёт, а ты с ней, прислушиваешься, принимаешь или нет. Но лучше принимать, что предлагает жизнь, если предложенное вполне приемлемо для нормального существования. А всю жизнь витать в облаках, мечтать о чём-то или о ком-то, кто вовсе и не существует, наверное, глупо. Тем более что жизнь у каждого одна, её не перепишешь.

Сейчас Серафима Михайловна всё равно чего-то ждёт. Она просто привыкла ждать. Дома всё приготовит и ждёт: когда внучка придёт, когда дочь придёт, когда они ей позвонят. Она закалила в себе это дурацкое состояние ожидания. Очень активно живёт, но всё равно ждёт внимания, сочувствия, понимания и ещё чего-то, чего сама не знает.

А время утекает, не возвращается, бежит вперёд и вперёд. И так Серафиме Михайловне хочется наконец-то вздохнуть и сказать себе: «Ну, вот и всё! Я, кажется, успокоилась».

Всю ночь падали белые пушистые снежинки. А под утро на землю легло снежное покрывало. И эта белизна, по которой ещё никто не прошёл, светилась девственной невинной чистотой.

Серафима Михайловна проснулась от необычной тишины и видит: из-за штор, прикрывающих окно, проникает свет, которого в столь ранний час никогда не было. Она раскрыла шторы и ахнула от увиденной белизны:

«Надо же, как светло в такую рань! Снега-то сколько намело!»

Сима уже почти две недели болела и не выглядывала в окно, потому что не вставала с постели. И радость, которую ей подарило это утро, помогла подняться и почувствовать, что, кажется, стала отпускать её хворь, так неожиданно навалившаяся на Симу.

Глядя на эту зимнюю картинку через окно, вспомнилось ей Мечта, которую она осенью встретила и проводила навсегда.

— Вот, кажется, и всё, — думала себе Серафима, — никогда больше я его не увижу. А говорят, мечты сбываются. У кого, видимо, как. А мне суждено было расстаться раз и навсегда.

Слёз у неё уже не было. Жизнь прошла как миг, мгновение. А хотелось бы ещё почувствовать и помечтать. Ещё раз взглянула Сима в окно и решила выйти на улицу и пройтись по этой белизне, пока её никто не затоптал.

«А вдруг это последняя зима в моей жизни? И я больше никогда не увижу этой красоты? Пойду, пройдусь! Возьму в руки этот белый снежок, услышу его тихий хруст, почувствую его морозность и буду счастлива этим, пожалуй».

Вышла, а тут дворники с лопатами подоспели. Но всё-таки успела Сима первой пройтись по снежной тропинке, тихо повспоминать былое. И белая тропа приняла её нелёгкие шаги, как бы поприветствовала.

«Ну, что ж, — думает себе Серафима Михайловна, — свою жизненную программу выполнила сполна, теперь уже можно успокоиться. Но мечтать-то я всё равно буду!»

Улыбнулась Сима своим мыслям, глянула на тропу, которая только что сверкала своей белизной, а там уже весь снег сгребли дворники и свалили на газон, отчего снег стал серый.

Вот так всегда. Чуть-чуть порадуешься необычному — а тут грусть тебя поджидает.

Первый снег осени

В дверь позвонили. Сима не ждала никого, удивилась звонку и открыла дверь.

— Здравствуйте, Сима!

— Здравствуйте.

— Вы меня не признаёте?

— Что-то не припоминаю.

— А помните, я Вам рассказывал, стоя у Вас под окном, про чудную зимнюю ночь?

— Вы говорили, падал белый-белый пушистый снег, и от этого ночь стала светлой, а тогда была осень.

— Ну вот, припомнили. А можно пройти?

— Проходите, присаживайтесь.

Семён оглядел комнату и заметил, что мебель уже другая, а в книжном шкафу и книжных полках всё так же беспорядочно расставлены книги, фотографии, открытки.

Сима ушла в кухню приготовить чай. Семён подошёл к книжному шкафу и стал рассматривать открытки и фотографии. В дальнем углу стояла его фотография. «Я мало изменился, а она меня, как бы, не узнала, подыграла, это точно!»

— Вот и чай готов, — пригласила Сима гостя.

— Вспомним былое?

— А чего нам вспоминать? Только и помню, как падал пушистый снег, и Вы красиво об этом говорили. Былого не было.

— Сима, да будет тебе притворяться! Помнишь, как мы с тобой музыку писали для компьютера, и он нам выдавал такое электронное звучание, что сердце замирало?

— Ну что всё: помнишь, помнишь? Почему я должна что-то помнить? Всё напрочь забыла.

— А я всё время спрашивал тебя: ты любишь меня?

— Я тебе говорила: люблю. Ты так хорошо играл на баяне!

— «А Михаила ты тоже любишь?» — спрашивал я тебя.

— И его люблю, смеялась я в ответ.

— «Но так же не бывает!» И я продолжал задавать тебе вопросы: выйдешь за меня?

— А я тебе говорила: разведись со своей Ритой, тогда поговорим. Ты улыбался и не знал, что сказать. За тебя тогда Володя сказал: «Не верь ей, ты разведёшься, а она скажет тебе: я пошутила».

— Помнишь, помнишь… всё ты помнишь.

— А ты собрал наконец-то свой электронный орган? — смеётся Сима. — Сколько лет ты его собирал!

— Давно собрал, ещё тогда, но я тебя так долго не видел…

Он улыбался, слушая её. И падал пушистый белый снег. А на дворе была осень.

Уныние

Если ты думаешь, что нет более ничего интересного в жизни, то вполне возможно, что ты прав. Если жизнь пробежала и ничего не оставила в сердце: ни боли, ни радости, а только разочарования, — то скорее ты прав, чем нет. Та беспечность, что присуща молодости, покинула навсегда, и остались лишь вопросы: почему и зачем.

Так рассуждала Серафима, глубоко задумавшись о прожитом, и о не совершённом. За окном падал хлопьями снег, на душе было тускло и очень одиноко. Серафима вспоминала ту радость, которую испытывала в молодости, любуясь на падающий хлопьями снег. Теперь она уже ничего не загадывала, ни о чём не мечтала. Жила как «день пережит — и слава богу». Каждый день воспринимала как подарок. И стала говорить, что живёт по блату. А сколько было надежд, желаний, стремлений… И, пожалуйста, не надо говорить, что старость — одно из лучших времён жизни. Это время ничего не даёт.

В комнату вбегает внучка.

— Бабуль, ты видишь, какой снег пушистый?

— А ты любишь такую погоду?

— Обожаю, бабуль! У меня настроение поднимается!

«Надо же, — думает Серафима, — и мне когда-то было так же хорошо, а сейчас ничего не радует».

Дочь пришла с работы.

— Мама, сейчас на улице так красиво! Снег возле фонаря светится и кружится. Иди, погуляй, полюбуйся этой красотой!

Но уныние взяло верх над всем: над радостью детей, над красотой, которую погода нарисовала. Этот снег, что искрится и поскрипывает под ногами, не поднял настроение Серафиме. И она поняла, что заболела. У неё не осталось сил радоваться, восхищаться и переживать. Эти клеточки уснули, и их уже никто никогда не разбудит и не воскресит. Пусть рядом с ней есть всегда кто-то из близких и родных, а она всё равно одна-одинёшенька. Так она думала.

Но вот с утра Серафима чего-то ждала. И вдруг после обильного вчерашнего снегопада выглянуло солнце. Холодное солнце, но капнуло радостью на сердце, и Серафима облегчённо вздохнула.

Уходит время потихоньку,

Уходят люди навсегда,

А я кричу друзьям вдогонку:

Не уходи — там пустота…

Да, время всех нас прибирает.

И были мы, и ты была.

А следующий кто — не знаем,

Но жизнь прожили мы не зря.

И радовались, и смеялись,

И даже плакали порой.

Мечты, бывало, исполнялись,

Всё полосой… всё полосой…

Палата 23

Лежать в больнице — тоска, когда боли и у тебя, и вокруг тебя. Каждый погружён в свою боль, и боль соседа усиливает твою. В палате пять человек. Все пожилого возраста, от шестидесяти и старше. Трое ждут день изо дня обследования сердца, называемое коронарографией. Это когда… по-моему, лучше не знать, что это такое. В общем, ждут приговора или, наоборот, хорошей вести. Но какие только мысли не посещают задумчивых больных.

На улице тепло, солнце, но не жарко, чуть прохладный ветер. Окно открыто настежь круглые сутки. Четвёртый этаж, а деревья такие высокие, что дотянулись до него, и птички расчирикались. Прыгают по подоконнику, в основном голуби воркуют и разгуливают и подпрыгивают воробьи. Валя их подкармливает. Голуби наглые, гоняют воробышек, а те всё равно прилетают и ждут удобного момента, чтобы ухватить свой кусочек. Всё как у людей. Кто посильнее, тот и командир. Кто половчее, тот своего не упустит.

Валя уже давно ждёт приговора врачей, а они всё откладывают и откладывают. На днях к ним в палату поступила пожилая дама Оля с острой болью в левом межреберье, в основном тихо постанывает или выходит в коридор и там ходит-ходит, как бы успокаивая свою боль. Потом медсестра ей делает обезболивание и она засыпает.

Очень скрипят кровати, стоит повернуться чуть — и такой скрип, что если кто спал, то непременно проснётся. Врачи называют эти кровати музыкальными, зато, говорят, вам нескучно.

— Господи, — говорит Валя, — хоть бы радио какое было или телевизор. Я уже целый месяц не знаю, что творится в мире и вообще… Так хочется послушать, знаете что? Вот бывает по радио литературный час, какой-нибудь актёр читает рассказ или повесть, я бы закрыла глаза, лежала и слушала.

Все, молча, слушают Валю.

— Как там моя Муська? — опять Валя страдает по своей кошечке, которая осталась без хозяйки, но под присмотром.

После пяти вечера приходят навещать больных близкие.

— Мама, я принесла тебе ноутбук, чтобы ты не скучала, — говорит дочь пожилой даме Оле.

— Мне не до компьютера, так всё болит, ничего не хочу. — А потом вспомнила про Валю и говорит: — Ну, ладно, оставь, пригодится.

После ужина кто говорит по мобильнику, кто листает старые журналы, а Валя всё у окна. И решила Оля включить на ноутбуке аудиозапись Zombie — это миниатюры Сергея Горцева, которые читает Карина Мансурова. Все улеглись и стали слушать. Двадцать минут в палате стояла тишина, и только проникновенный, ровный голос Карины звучал успокаивающе и завораживающе. Оля привстала и посмотрела на Валю: та лежала, слушала, закрыв глаза. Спустя минуту, после окончания чтения, все стали говорить своё мнение и впечатление.

— Валя, тебе понравился рассказ «Моника»? Я только из-за этого рассказа включила запись, ты так скучаешь по своей Муське!

— А знаете, Ольга, мне больше понравился рассказ «Крым. Изабела». Я после него остальное не очень слушала, а всё думала: ну почему автор этот, Сергей Горцев, не закончил его на мысли о продолжении? Ведь могла же она написать ему свой телефон, а не просто спасибо. И вот я бы потом мечтала, как они встретились или нет, позвонил ли он ей.

Оля решила показать свой видеофильм «Музыкальные новеллы», который длится немного более часа, где звучат стихи Геннадия Рудягина в авторском исполнении. Кто просто слушал лёжа, а кто и слушал, и смотрел. А в конце Татьяна — самая молодая больная, ей всего пятьдесят девять — расплакалась и сквозь слёзы:

— Я вообще не знала, что такое бывает в жизни, как красиво, какой голос, какие стихи! Как хорошо, Оля, что я с Вами повстречалась.

Пришла медсестра, каждому вколола то, что нужно на ночь, а Оле обезболивание, и она уснула. Время от времени музыкальные кровати издавали свои неожиданные звуки, когда кто-нибудь поворачивался или вставал, и опять ночь беспокойная, тревожная. Валя думает про Крым, где когда-то отдыхала, и про Изабелу, почему она не оставила ему номер телефона.

А Татьяна думала свою горькую думу о муже, которого недавно потеряла, и эти стихи так взволновали её, что время от времени она всхлипывала.

У окна

Свекровь у Зины Несчастливцевой, что бы ни делала, всё время поглядывала в окно. Переделав все дела по дому, садилась к окну и, подперев трудовой рукой с заскорузлыми пальцами щёку, ждала своего бедового сына. И была-то она ещё не очень старая, а лицо землянистого цвета и с глубокими морщинами. Вся трудная жизнь выражена в этих морщинах. Ждёт сына: придёт ли домой или опять загремит куда-нибудь? В ожиданиях проводила всё оставшееся от работы время.

Потом и Зина стала пристраиваться с ней рядом и тоже поджидала своего бедового мужа. Так и ждали они его вдвоём. А окно — как надежда на встречу. Успеть увидеть его, чтоб от сердца отлегла вся эта тяжесть ожидания. Когда дожидались его, а когда и нет.

Спустя годы Зина присаживалась к окну и, подперев ладонью своё красивое лицо, также ждала своего бедового мужа, но уже одна. Так и шёл год за годом.

Теперь уже Зине Несчастливцевой не так уж много лет осталось до ста, а она всё поглядывает в это же окно. Давно нет ни свекрови, ни бедового мужа. Присядет у окна, как её свекровь, и, подперев уже состарившееся, когда-то красивое лицо рукой с заскорузлыми пальцами, как эти скрюченные ветки у старого высохшего дерева под окном, думает свою думу.

Когда дождь за окном, Зине кажется, что он хочет помочь ей смыть все печали. Вот прольёт дождь, смоет всю грязь — и ей станет легче. Когда снег густой стеной падает на землю, то кажется Зине, что он хочет засыпать все её тяжкие переживания, а было их столько, что не рассказать. Вот запорошит он её думы — и всё забудется.

А когда по весне солнце засияет и на проталинах появляется зелёная трава, Зине кажется, что опять обманет её весна. Не будет счастья Зине Несчастливцевой. Ей уже и ждать некого, и нет дел на этой земле. От яркого солнца начинают слезиться глаза. Нет, это не слёзы. Слёз уже давно нет, как и счастья, которое так и обошло её стороной.

Сейчас уже она не видит ясно, лишь очертания. И вся жизнь теперь как в тумане. Сколько сил и труда в неё, в эту жизнь, было вложено, но не оправдали: ни надежды, ни старания. Только окно в маленьком домишке притягивало к себе, и, глядя через него на это старое потрескавшееся дерево, она грустно сравнивала себя с этим деревом. Зина Несчастливцева помнила, как оно зеленело, распуская свою крону. «Умереть бы только летом, когда всё цветёт, — думает Зина, — чтоб не в мёрзлую землю ложиться». Может быть, хотя бы в этом ей повезёт.

Первый поцелуй

Августа всё осложняла в жизни: отношения между людьми, саму любовь и вообще всякие чувства. Внешне всегда весёлая и простая, а внутри борьба, сомнения, переживания. Очень любила читать про сложные отношения между людьми. Ей всегда хотелось узнать, как разберутся герои произведения. А если в жизни у неё такое случится?

Сама в жизни лишь думала, рассуждала, но всегда обходила стороной то, чего не могла понять. И поэтому была одна. Любовь она не притягивала. Хотя мечтала о ней втайне. Тайники её души были закрыты для всех, и только она одна сама пыталась в них разобраться.

Августа любила речной воздух, смотреть на движущуюся реку и любоваться красивыми речными берегами. Часто летом плавала на теплоходе. Волга! До чего же она хороша! Широкая, полноводная. Очень любила стоять в носовой части судна и смотреть, как разрезает теплоход водяную гладь. Как бы возмущаясь этому действию, вода вскипала и пенилась, а брызги с шумом разлетались в стороны. Ветер дул в лицо, и был слышен только его шум и бурное возмущение воды. Тогда можно было кричать во весь голос, и никто тебя не услышит. В этом крике Августе хотелось выплеснуть всё накопившееся напряжение, освобождаясь от тяжести, которая тянет душу, и хочется уйти от всех и навсегда.

А река… она движется и своим непрерывным течением успокаивает. Потому что река знает, куда ей двигаться и как. И Августа после этого просто смотрит на воду и ни о чём не думает, наслаждаясь звуками, всплесками воды и красотой речных берегов. Иногда хотелось выпрыгнуть прямо с борта теплохода в реку и поплыть далеко-далеко, лёжа на спине, широко раскинув руки. В ней всегда жил страх перед неизведанным. Вот хотелось спрыгнуть за борт, но она этого никогда не сделает, потому что страшно утонуть, да и плавать Августа не умеет.

Влюблялась, но не культивировала это чувство, прогоняла прочь, потому что неизвестно, как воспримет её чувства тот, в которого влюбилась. Страшно: вдруг отвергнет или посмеётся? И в этом была у неё самая большая трудность. Да и мама часто говорила — это нельзя, то нельзя: «Если тебе парень не нравится, не давай ему надежду, сразу скажи о своём отношении. Любовь — это страшно. Сколько несчастий из-за этой любви». И Августа ей верила.

Так и текла её тихая запуганная жизнь с мечтами о любви, о несбыточном счастье. Кто знает, как бы сложилась её жизнь, если бы не этот теплоход Москва — Астрахань. Середина августа, жаркое лето, теплоход делает остановки на живописных берегах реки Волги и в волжских городах. Все отдыхающие с теплохода выходят на берег и бегут в воду искупаться.

Августа не умеет плавать и смотрит с тихой улыбкой на тех, кто плывёт. А тут и водные мотоциклы катают по водной поверхности желающих острых ощущений.

— Девушка, а почему Вы не плаваете?

— Не умею. Ах, это Вы, Клим!

— Я наблюдаю за Вами. Вы всё время одна. Ни с кем не общаетесь.

— Отдыхаю в полном смысле слова, — улыбается Августа.

Она уже давно заметила, что Клим пытается с ней завести разговор, а она избегала. Ей не хотелось заводить новых знакомств. Но… его внимание было приятно.

Клим музыкант. Летом подрабатывает на теплоходе в качестве музыкального ведущего для отдыхающих. Он выше среднего роста, худощав, сложен хорошо, шатен, богатая волнистая шевелюра, носит очки, близорук. Очкарики всегда вызывали симпатию у Августы. Этот недостаток человека её не отталкивал, а напротив — привлекал. Она сразу чувствовала себя сильнее и хотела придать человеку уверенность. У него глаза с грустинкой, хоть и улыбаются. И это очень привлекательно.

Вечерами на палубе теплохода бывали танцы. Иногда Клим сам играл на синтезаторе, а когда отдыхал, то ставил музыкальный диск и тогда имел возможность потанцевать. Августа не танцевала, но приходила посмотреть на танцующих. Она садилась в уголочке в кресло и улыбалась чуть-чуть.

Особенно было интересно наблюдать за детьми. Они вели себя как взрослые. Не баловались — видимо, музыка их как-то вдохновляла на приличное поведение. Маленькие мальчики приглашали танцевать маленьких девочек, которые с нетерпением ждали приглашений. И все взрослые улыбались, глядя на них. Очень забавная была одна пара: ей почти шесть лет, а ему уже семь, он в эту осень идёт в первый класс и считает себя вполне взрослым кавалером. Эти дети танцевали по-современному, без стеснения. Все за ними наблюдали, а они никого не замечали, на танцы ходили каждый день. В стороне за ними присматривали их мамы. И Августа всегда любовалась этой детской парой.

— Разрешите пригласить Вас. — Клим так важно стоял в поклоне, как герцог из позапрошлого века.

— Клим, я не танцую.

— Я понимаю, что современные танцы Вы не принимаете, а это танго.

Августа подумала, как бы нехотя приняла приглашение. Музыка ей понравилась. Очень старое танго «Под дождём осенним мы с тобой бродили…». Вёл танец Клим хорошо, она почувствовала уверенную руку партнёра и прикрыла глаза. Вдруг ей стало неловко, и она решила разрядить обстановку разговором.

— Клим, а я заметила, что Вы часто ставите диск со старыми мелодиями, которым, наверное, уже сто лет. Но мне они нравятся.

— И мне нравятся. Может, перейдём на «ты»? Ты — не против?

— Да нет, конечно! А то на отдыхе — да ещё тон выдерживай, — с улыбкой согласилась Августа. — Я поняла, что ты музыкант и здесь подрабатываешь. А в остальное время года что делаешь?

— То же самое. Только не на теплоходе, а на вечерах, юбилеях, свадьбах. Я не обучался музыке, я самоучка.

— А так хорошо играешь! Я думала, ты профессионал.

— В своём роде профессионал, только без диплома, хотя и обучал себя сам. Я играю на многих инструментах.

— И на чём ещё? — опять улыбаясь, тихо спросила Августа, глядя на него внимательно.

Он видел близко её глаза, в которых он вдруг заметил своё отражение. Ещё не затуманились её чудесные глаза тоской, заботой и переживаниями. И в них можно увидеть себя, вернее своё отражение, как в зеркале. Удивительные глаза! Он был поражён этим.

— Клим, ты мне не ответил.

— Ах, да, загляделся на твои удивительные глаза, или, вернее, в твои удивительные глаза. Ещё играю на аккордеоне, его мне отец подарил, когда мне было десять лет. Я взял его в руки, растянул, стал нажимать на клавиши, и они заиграли, мне так понравилось! Вначале не мог игру пальцами совместить с растяжкой мехов — знаешь, что это такое? Ну вот, а потом и кнопки для левой руки освоил легко. Слух у меня абсолютный. И ещё, наверное, кто-то свыше водит моими руками. Я не знаю. И гитару легко освоил, взял и заиграл. А пианино после аккордеона вообще легко. Я тогда нот не знал. Всё на слух. Ноты потом освоил, но всё равно до сих пор играю без нот, импровизирую сам любую мелодию.

— Надо же, подумать только! Талант! А мне одно время нравился трубач. Он так играл на трубе, что всё на свете забудешь.

— А ты играешь на чём-нибудь?

— Нет, только слушаю, — улыбнулась ясноглазая Августа.

— А что за трубач?

— Он в соседнем доме жил, я не была с ним знакома, но слышала, как он играет. Летом, окно отрыто, и когда он брал высокие ноты, переходил к низким и опять к верхним — это просто восторг. Мне казалось, что даже все птицы слетались на дерево под его окном и слушали, а когда он замолкал, начинали вторить ему. Музыка — это великая сила!

— А ты чем занимаешься?

— Я учусь в литературном институте и пишу стихи. Это с детства любовь к стихам, с Пушкина.

Танго закончилось, и Клим пошёл продолжать вечер отдыхающих, а Августе предложил:

— После танцев ты не против посидеть на самой верхней палубе? Мы ещё не всё договорили.

— Не против, Клим.

Августа удивлялась самой себе: почему ей так легко с этим Климом? Сразу какое-то родственное чувство появилось. Разве так бывает? Значит, бывает, если так случилось.

Августа пошла к месту назначенного свидания, Клим уже ждал её.

— Августа, ты мне сказала, что стихи пишешь. Почитай что-нибудь.

— Скорее не стихи у меня, а пока ещё стишата. Вот слушай мои крохотули:

Пусть печаль уйдёт

И тоска за ней,

Как луна взойдёт —

На душе теплей.

Ещё?

— Конечно! Я пока не понял…

— Хочу послушать Листа дождь,

На что же он похож?

На слёзы, нежность, на печаль

Или на грустное «прощай»?

Ну, вот и ещё, — робко глядя на замолчавшего Клима, предложила Августа:

Ты знаешь, было изначально,

Где что-то плакало печально,

И было радостно порой,

Вот если рядом ты со мной.

— Августа, мне нравятся твои стишата. Ещё можешь что-нибудь поведать?

— Могу!

Иду, иду я за тобой,

Но где тот рай? Ты знаешь?

Никак не справлюсь я с собой,

Ведь я не знаю этот край…

Ты мне покажешь?

Глаза у Клима стали совсем тёмные. Он смотрел на Августу с восторгом. Вышла полная луна и пролила свой свет по реке в виде манящей вдаль дорожки, и кажется, ступи на неё, и можно добраться до ночного светила.

— Августа, ты — прелесть!

И Августа продолжила:

— Обними меня покрепче,

Чтоб растаял снег на мне.

Будет нам с тобою легче.

Даже если ты во сне.

Клим обнял Августу и поцеловал. Он не знал, что это был первый поцелуй в её жизни.

— Так это не во сне, Клим!

Корабль

Я стою на большом корабле и смотрю в уходящую даль… Ветер дует в лицо. И вижу свою уходящую жизнь.

Начало своей жизни вижу в серых красках. Война… Мне два года, но я уже знаю слово «ИНФОРМБЮРО». Как продвигаются войска, сколько потерь. Я боюсь выходить на улицу, там стоит солдат с ружьём — охраняет военный склад. Я боюсь, что он меня застрелит из своего ружья, потому что я вышла на улицу. Сестра силой выносит меня на улицу, я впиваюсь лицом ей в плечо и ору: «Домой, домой!»

Во дворе всё серо, даже трава. Дома мама почернела от горя, всегда с больной головой, туго перетянутой полотенцем. У неё часто болит голова.

Я стою на корабле и вижу уходящую жизнь.

Закончилась война, победа.

Я прыгаю на пружинистой железной кровати и восклицаю: «Папа приедет, папа приедет!»

Но все грустные. У нас не вернётся брат…

Я стою на корабле и вижу уходящую жизнь.

Начальные классы школы. В перемену все бегут к печке погреться, холодно. Отапливают помещение дровами. Все одеты тепло, но всё равно холодно.

Война закончилась, но всё ещё холодно и голодно.

В классе сорок три ученицы. Учительница молодая, фронтовичка, доброе лицо, улыбается.

Я маленького роста, но сижу за последней партой, потому что моя мама не ходит в школу и не просит меня пересадить, я еле достаю до стола парты. Поэтому пишу грязно, ставлю чернильные пятна.

Постепенно появляются цветные краски, чуть-чуть, не яркие, блёклые, но серый цвет уходит.

Я вижу свою уходящую жизнь.

Музыкальная школа радует музыкой и праздником концертов.

Учительница всё время говорит: «Не барабань по клавишам, извлекай глубокий звук, у тебя пальцы крепкие, старайся!» Я очень стараюсь и радуюсь пятёркам.

Я стою на корабле и вижу уходящую юность.

А вот и средняя школа позади, выпускной вечер, скромный, всю ночь гуляние на мосту — и утром домой.

Вижу, как уходит самая счастливая пора в моей жизни — время учёбы в университете. Незабываемое, самое счастливое время.

Вся жизнь проходит перед глазами. Любовь, увлечение, интересная любимая работа, интересные знакомства, семья, дети… Очарования, разочарования, боль, тоска, поиск смысла жизни…

Я стою на корабле и вижу уходящую жизнь.

Я плыву куда-то. Не знаю, где причалит этот корабль.

Душа должна найти приют.

Ей там будет тепло и спокойно.

Но если её никто не приютит, она продолжит искать своё пристанище.

А где оно — душа не знает.

Это как корабль в бескрайнем море-океане.

Ветер, шторм кидают его из стороны в сторону.

Он пытается выстоять, причалить куда-нибудь, а никто не принимает. Берегов не видно. Он один, без помощи, безо всякой надежды.

Но всё равно ищет ту гавань, которая ждёт и примет его и мятущуюся душу.

Если корабль не найдёт свою гавань, а душа — свой приют, то корабль утонет, а душа улетит неведомо куда.

Небо очень голубое, солнце светит ярко. Тучи ещё не набрали силы, чтобы обрушить свой поток на притихшую землю.

Я стою на корабле и вижу свою уходящую жизнь.

И плыву дальше, но куда? Не знаю… Ветер дует в лицо.

Мачо

В летнем ресторанчике «Шатёр», плавающем на двух понтонах прямо на воде, народу было мало. Занято всего несколько столиков. Отчего так? Наверное, лето, все в отпусках, на море.

Инна любит сюда заглянуть, отведать кусочек вкуснейшего абрикосового пирога с творожной начинкой, посидеть, любуясь на Чистые пруды, запивая любование свежевыжитым ананасовым соком и наслаждаясь территориальной близостью со своим любимым театром. Такое случается не часто, но бывает.

Потягивая из трубочки сок, заметила за соседним столиком мужчину. Шевелюра роскошная, но седая, а усы тёмные. Интересно. А что, усы не седеют вместе с шевелюрой? Глянула — и уже не могла не смотреть на него.

Потихоньку поглядывала. Такой статный, сильный, притягательный. Мачо! Такое она ему дала определение. И вдруг он ей улыбнулся. Она ответила ему улыбкой. Взглядом спросил: можно ли присесть за её столик? Она тоже взглядом с улыбкой пригласила.

— Вы, я вижу, одна. Не скучно?

— Нет, здесь не скучаю никогда.

— Мороженое будете? Жарко всё-таки.

— С удовольствием!

— Какое? Фисташковое?

— Да-а-а-а! А почему именно фисташковое? Угадали! Я так его люблю!

— А я сразу это понял.

— Почему?

— Мне кажется, это Ваш любимый цвет, — продолжал улыбаться Мачо.

— Интересно, неужели с первого взгляда можно догадаться, кто что любит?

— Да что там любит, влюбляются с первого взгляда! Вы мне показались женщиной спокойной, а этот цвет спокойный.

— О, не скажите! Я бы не сказала, что я спокойный человек, но цвет действительно успокаивает.

Инна с интересом смотрела на этого Мачо и слегка улыбалась, а в глазах загорелся огонёк. Мачо говорил уверенно, хрипловато и с улыбкой, которая пряталась в усы, но слегка выглядывала. Взгляд цепкий, уверенного в себе человека. Подсел к женщине, скоротать время. Здесь проездом, через три дня улетает в Голландию. Инна любила новые, ничего не значащие знакомства. Поговорить, освежиться новыми впечатлениями для неё большое удовольствие, вместе с Чистыми прудами, её театром, апельсиновым соком и кусочком абрикосового пирога.

— Влюбляются, говорите, с первого взгляда? Случается… — задумчиво сказала Инна.

— Давно в Москве?

— Всю жизнь. Это мой город.

— А я проездом. Из Сибири. Через три дня еду в Голландию, по делам. Поехали со мной! Я много раз бывал в Амстердаме. Красиво там.

— Да Вы что? Через три дня! Я бы с удовольствием, при одном упоминании: Голландия, Амстердам — сердце так забилось! Но там же облако, аэропорты закрыты! — рассмеялась Инна.

— А мы с Вами облако разгоним и поедем в Новую Голландию — на остров в Адмиралтейском районе Санкт-Петербурга, ограниченный рекой Мойкой, Крюковым и Адмиралтейским каналами.

И он рассмеялся. Долго беседовали Мачо и Инна. Качался шатёр на Чистых прудах, им не хотелось прощаться.

Сиреневый туман

Какого цвета туман? Все считают, что сиреневого. Оля тоже так считала.

А особенно весной, когда цветёт сирень. В воздухе всё сиреневое. А у Оли теперь в памяти ещё сиреневое утро.

Пашка прислал телеграмму: «Проездом в Челябинск буду седьмого в семь утра Жду Целую Паша».

Оля читает, и улыбается, и бурчит себе под нос:

«Ну и бестолковый! Ни номера поезда, ни номера вагона. Как же я его найду? Ну, ладно. По расписанию посмотрю, какой поезд прибывает к нам в семь утра из Москвы в Челябинск. А там видно будет!» Всю ночь прокрутилась, боялась крепко уснуть, проспать всё на свете. Они так редко встречаются. Всё письма, письма, а телефонов не было. Увидеть дорогого Пашку, обнять, расцеловать, разглядеть тайну в его огромных сиренево-голубых глазах! Конечно! Они у него тоже сиреневые! Какими же они могут быть ещё в сиреневое утро?! А у него всегда в них улыбающаяся тайна.

Вот Оля добралась до вокзала, взглянула на расписание, поезд вычислила и стала слушать диктора о прибытии поездов. Поезд прибыл. Остановка двадцать минут. Оля на перроне туда-сюда глазами, не видит. Состав большой. Побежала вдоль вагонов от первого, заглядывает в окна.

В отчаянии, хоть кричи на весь перрон «ПАША!!!».

Наконец видит — бежит Паша от последнего вагона. Схватил её — и давай крутить! Поставил и отошёл в сторону:

— Дай я на тебя погляжу со стороны! Какая ты, ух, какая ты…

— Говори скорее, какая, а то поезд уйдёт!

— Ты — самая дорогая, любимая, лучшая, королева!

И больше не могли они оторваться друг от друга все эти двадцать минут. Объявили посадку. Они побежали к его вагону. Стояли на перроне до тех пор, пока поезд не поехал.

Кондуктор кричит и смеётся над ним:

— Прыгай скорее, влюблённый!

Оля долго бежала за поездом, а он на подножке махал ей рукой.

И утро было сиреневое, и ветер был сиреневый. И глаза у него сиреневые, и её слёзы расставания тоже были сиреневые.

И сиреневый туман…

Во всём виноват фильм

— Скучный фильм, тебе не показалось?

— Нет, мне понравился. Это в моём духе. Мелодрама и романтика. — Рита замолчала. Ей не хотелось его обсуждать сейчас. Он взволновал её, посеял грусть и тоску.

Её спутница Шурочка что-то ещё говорила про своё впечатление, смеялась, но Рита её не слушала. Она думала о своём. Музыка красивая, и актёры играли без лишних эмоций, всё на уровне взглядов и незначительных слов, но так сумели передать чувства двоих, что в данный момент хотелось только думать, мечтать и не обсуждать. Шурочка намного старше Риты. Никогда не была замужем и ни с кем никогда не встречалась. Она красивая, умная, но одна. Многие девушки её поколения остались одни, их кавалеры 1922 — 25 года рождения погибли на войне.

Но она уже о своём личном и не думала. Рита тоже была уже ближе к тридцати. Но мечтала найти свою любовь и ждала её. Про себя отметила, что у героини фильма фасон платья, как у неё сейчас, и длина такая же. Только не понятно, какого цвета, кино-то чёрно-белое. А у Риты синее платье. Решила, что у героини тоже синее. Шла и улыбалась, вспоминая, как та танцевала.

Рита с мамой приехала в гости к Шурочке. Она у неё впервые. Их родители какой-то период жизни прошли вместе и решили организовать встречу. Шурочка купила билеты на новый фильм «Каждый вечер в одиннадцать». Чёрно-белое кино, серые волны моря дополняли тихую, нежную музыку фильма. В главных ролях всеми любимый тогда Михаил Ножкин и очаровательная Маргарита Володина. Немного придя в себя, Рита услышала Шурочку:

— А мне больше нравятся фильмы, где всё ясно и понятно. А тут додумывай да разумей. Очень сентиментально.

— У каждого своё мнение, мне нравятся такие фильмы.

Наконец дошли до дома. Особо говорить им было не о чем.

— А вот и мы, — радостно сообщила Шурочка.

— А вас тут гость дожидается.

— О, Костенька, пришёл! Вот знакомься. Маргарита — наша гостья, о которой мы тебе говорили.

Костя — самый любимый Шурочкин племянник — очень обаятельный, застенчивый, синеглазый, с копной пушистых русых волос.

— Здравствуйте, а я вас заждался, уже давно пришёл. Не знал, что вы в кино отправились, — смущенно и слегка покраснев, густым голосом высказался Костя.

Рита с интересом рассматривала его. И думала: «Надо же, покраснел слегка, не мальчик ведь, а красив этот Костя!» Она ещё находилась под впечатлением от фильма и отвечала на вопросы кратко, без встречных обязательных вопросов. Костя ещё немного посидел, расспросил про фильм и ушёл.

— У Кости жена скоро должна родить. Пять лет уже женаты, но детей не заводили, потому что жена училась в институте. А сейчас уже можно, институт закончила, — рассказывает Шурочка. — Но не очень они хорошо между собой ладят. Вот уж родится ребёнок, может быть, и найдут общий язык. Костя у нас очень хороший, ответственный, серьёзный, ценится на работе. А ей всё чего-то надо. То не так, это не эдак. Избалованная. Папа профессор, мама доцент, дома полная чаша. Привыкла жить на всём готовом.

Рита слушала и думала: «Неужели даже такие красивые мужчины бывают не устроены в жизни? А я думала, что только женщинам не везёт». Потом Костя заходил к ним ещё несколько раз. А когда Рита с мамой уезжали, он пришёл их провожать с большим букетом алых роз.

Прошло два года. Уже росла дочь у Кости — и вдруг звонок.

— Алло, это я, Костя. Еду к вам в командировку, никогда прежде не бывал у вас в городе. Встретишь?

— Да, да, конечно, встречу! Ты самолётом? Во сколько?

Он прилетел, моросил мелкий осенний дождь. Был вечер. Она под зонтиком, а он так, с открытой головой и улыбается во весь рот, глаза совсем синие-синие.

— Костя, вставай под зонтик!

— Да нет, не растаю!

Немного помолчали. Рита не знала, как начать разговор.

— Рита, я развёлся с женой. Приехал к тебе.

— Ты что? У тебя там ребёнок!

— Не получается у нас мирная жизнь. А вот как увидел тебя тогда в первый раз и подумал: «Неужели такие девушки есть в жизни, на самом деле?» Я думал, что только в кино такие бывают. И с тех пор о тебе думаю. Я написал как-то письмо тебе, а ты не ответила.

— Я твоей маме написала, что получила от тебя письмо, у меня всё по-прежнему. Я правда не знаю, что тебе сказать, Костя!

— Скажи, что выйдешь за меня замуж. Мы же тогда с тобой встретились долгим взглядом, и я понял, что это ТЫ.

Заблудившаяся

Кажется, забыла я о времени.

Удалилась далеко назад.

Теперь вот думаю, была ли ТАМ когда-нибудь?

Я думаю, что нет.

Совсем не Я, а кто-то, слегка похожий на меня.

Теперь живу другой я жизнью,

и по инерции лишь повторяю

дела давно минувших лет.

И не пойму сейчас, что явь, а что похожее на сон.

Быть может нахожусь во сне?

И не проснуться мне никак!

Очнись, о, заблудившаяся дева!

Проснись! Открой глаза!

То время убежало и не вернётся НИКОГДА!

Как грустно мне сейчас, и стало жаль себя!!!

Про них…

Это было очень давно…

Они — это Мила и Аркадий — прожили долгую-предолгую жизнь. Вместе пятьдесят четыре года. Сейчас их уже нет. А началось всё в далёкой молодости. Мила была хорошенькая, голубоглазая, с красивым носиком. Аристократка, изящного телосложения. Весёлая, смешливая, сочиняла стихи и пела очень хорошо.

Училась в техникуме, в девчачьем. Ребят совсем не было. А Аркаша учился в лесотехническом техникуме, и у них почти не было девочек. Стали эти учебные заведения дружить, приглашать друг друга на вечера. Мила, когда увидела Аркадия впервые, ну потеряла покой и сон.

Он высокий, красивый, играет на гитаре, поёт. На Новый год в девчачий техникум пригласили этих ребят. Мила стала думать: как ей завлечь Аркашу? А он на неё внимания не обращает. Она маленькая, хрупкая, незаметная, хоть и красивая.

Дождалась Мила Аркадия у раздевалки. Он повесил пальто, взял номерок и пошёл в зал. Мила подошла к гардеробщице и попросила, чтобы её пальто повесили на его номер, успела подглядеть.

На танцах Мила пригласила несколько раз Аркадия на белый танец, но он всё так же равнодушен был к ней. Вот уже все собрались домой. Аркадий подал номерок, ему дают два пальто.

— У меня одно пальто, это не моё, — возмутился он.

Но гардеробщица уже отпускала других и его не слушала, народу было много. Мила стояла в стороне и наблюдала, что он будет делать с этим пальто.

— Эй, друзья-товарищи, — кричит на весь вестибюль Аркадий и высоко держит пальто, — чьё это?

Мила вся заулыбалась, подбежала и радостно сообщила:

— Моё, моё, как оно к тебе попало?

— Да кто его знает. Висело на моём, — смеётся и смотрит на неё. — Все уже ушли почти, я уж не знал, что мне с этим пальто делать, хотел обратно отдать, а гардеробщица не берёт. Ты где живёшь?

— Тут недалеко, в центре. Если хочешь — проводи, я не против, — сверкая своими голубыми глазищами, предложила Мила.

По дороге разговорились: оба в этом году заканчивают свою учёбу. Так и подружились. А после окончания поженились и вместе уехали работать в Сибирь.

Любовь на всю жизнь, на все пятьдесят четыре года!

Когда друзья Аркадия меняли жён, он сказал:

— Нет, я Милку ни на кого не променяю. Она же всё про меня знает! Ей не надо говорить, что я хочу и что я люблю. Она вперёд меня успеет всё предусмотреть.

А у Милы всегда:

— Сейчас Аркаша приедет, надо ему пельмени сделать, только большие, он маленькие не любит!

Приехал Аркадий, поели пельмени. Все родственники собрались. Мила суетится:

— Дайте гитару! Аркаша, спой мой любимый романс, — и запела «Утро туманное, утро седое…».

А Аркадий уже пожилой, прикрыв глаза, наигрывает и подпевает своей Милочке.

Красота, Любовь и Счастье — это самое главное!

Пишу тебе

Здравствуй, Слава!

Решила написать тебе письмо. Это письмо, наверное, в никуда, так как, думаю, ты уже никогда его не прочтёшь. И я не знаю, жив ли ты и живёшь ли в нашей стране. В трудные перестроечные годы многие покинули свою родину. И я ничего о тебе не знаю.

У нас с тобой была недолгая встреча, всего около года, а она оставила память на всю жизнь. Когда уже пройдена вся жизнь и остались лишь воспоминания, я часто мысленно улетаю в то далёкое время, конец замечательных шестидесятых годов прошлого (XX) века.

Ты помнишь, как мы с тобой познакомились у касс Театра на Таганке?

Я только накануне сдала экзамены в аспирантуру и утром помчалась в заветный театр, чтобы попытаться купить билет, но увы… Зато я встретила тебя. Ты произвёл на меня впечатление молодого студента. Высокий, по-моему, у тебя рост был 186 см, худенький, русоволосый, с большими голубыми-голубыми глазами, которые прикрывали очки. Мне казалось, что я старше тебя, а ты студент. Но, познакомившись, узнала, что ты постарше меня и заканчиваешь аспирантуру в Институте стали и сплавов при Академии наук. А худенький, потому что жил в общежитии. Питался кое-как, на аспирантскую стипендию не разживёшься.

В первый же день мы не могли никак с тобой расстаться. И в оружейную палату сходили, и в театр им. Ермоловой сходили, и в ресторане посидели, и не было сил оторваться друг от друга.

В Москву я приезжала каждый месяц к руководителю по аспирантским делам. После того как устроюсь в гостинице, первое, что я делала, — бежала в твоё общежитие (а это не так близко было), чтобы в твоей почтовой ячейке оставить записочку о своём приезде. Тогда ещё не было сотовых телефонов для быстрого контакта и приходилось преодолевать расстояния. Пока я добиралась обратно в гостиницу, ты уже сидел у дежурной на этаже и ждал меня.

Уставший, утомлённый после своих доменных печей, но прибегал.

Тебя уже знали все дежурные на этажах. Иногда я не замечала тебя и пробегала мимо, дежурная меня окликала, а ты сидишь и улыбаешься своей доброй роскошной улыбкой. И мы опять весь вечер вместе.

Посещали каждый день концерты, театры, кино. Как нам было хорошо, не забывается! А помнишь ресторан «Арагви» на Тверской (тогда это была улица Горького)? Ты — бедный аспирант, и я пригласила тебя в этот ресторан. Я была в командировке и при деньгах. Ты очень сопротивлялся по этому поводу, но я тебя уговорила. Как мы там хорошо посидели, потанцевали, а потом долго гуляли в сквере. Разве это всё забудешь?!

Однажды в кинотеатре «Художественный» на Арбате мы с тобой встретили родственников моего будущего мужа. Ты всё время держал меня за руку и время от времени целовал руку. Я чувствовала себя немного неловко. Они, увидев всё это, передали моему будущему мужу: «Пока ты думаешь и раскачиваешься, её уже, кажется, увел от тебя такой красивый парень».

И он забил тревогу и разлучил нас. Но не в нём дело. Я знала, что ты женат и у тебя есть сын, твоя семья живёт в другом городе и ты будешь разводиться. Тайно думала, что все мужчины вне дома «холостые» или «разводятся». Мне не очень хотелось участвовать в этом, тем более ребёнок, и я приняла другое решение.

Ты мне писал такие письма! Я их читала и перечитывала и не знала, как тебе отвечать. Ты не писал о себе, ты мне рассказывал, какая я. О себе, конечно, читать приятно. Но терялась в ответах на твои письма, мои казались скучными и очень правильными. Я не была, наверное, такой, как ты меня представлял, а может быть, и была, мне трудно о себе судить.

Главное, что ты восхищался, называл меня королевой, доброй и стойкой, не такой, как все: кто погладил, тот и хозяин. И тебе нравилось, что я такая, со своими убеждениями и своей моралью. А я сейчас об этом очень жалею. Ты был такой уютный и интересный во всех отношениях. Я помню, как ты мне рассказывал все фестивальные фильмы, а я не знаю, слушала ли то, о чём ты говорил, или слушала, скорее всего, как ты говорил.

Спустя некоторое время я снова приехала в Москву в командировку. Остановилась в той же гостинице. Администратор, которая меня оформляла, спросила, что так долго меня не было. Я еле узнала ту дежурную по этажу, она стала уже администратором. Я сказала, что вышла замуж, родила ребёнка. «Вы за того молодого человека вышли замуж, который всегда вас поджидал?»

Тебя помнят даже дежурные в гостинице и меня тоже. А мы не вместе, как жаль! Много чего жаль.

Я уехала жить к мужу, а твои письма остались в моём доме. Когда я вернулась домой, писем не оказалось на месте. Я хотела их почитать, так они меня грели! А оказывается, мама их уничтожила, боялась, что эти письма смогут внести разлад в мою семью, если вдруг случайно мой муж их обнаружит. Я плакала и возмущалась, как она могла так сделать? Но я всё равно их помню. Их было много, ты писал часто и так красиво! Когда я вышла замуж, ты ещё не знал об этом и продолжал писать письма. Мама заставила меня ответить тебе и сообщить, что изменилась моя жизнь. И ты замолчал. Больше от тебя не было писем. А я всё равно ждала.

Так хочется тебя увидеть! Я, конечно, уже совсем другая, со всеми недостатками своего пожилого возраста. А ты, наверное, всё такой же уютный, с роскошной улыбкой и голубыми-голубыми глазами.

Я счастлива от того, что у меня была такая встреча в жизни, которая сохранилась в памяти как доброе и прекрасное время. Где же ты, милый Слава? Я помню о тебе даже в конце жизни. А помнишь ли ты меня? Возможно, что я прошла в твоей жизни как незначительный эпизод. А может быть, и нет…

Не скажу

Когда летел тополиный пух и стелился под ногами белым пушистым покрывалом, Эля чихала и нос у неё краснел. Этот пух она и обожала, и ненавидела одновременно. Обожала за пушистость, лёгкость и схожесть со снежинками в зимнюю пору. А летом такой очаровательный снежок восхищал.

Но до чего же он противный! Забивает нос и лезет везде. И Эля становилась некрасивой. Она и так была не очень-то привлекательной, но этот противно-очаровательный пух… Эле было почти двадцать лет. А любимого у неё ещё не было. «Неужели и в двадцать лет я буду одна? — обречённо думала милая Эля. — Ну и пусть буду одна. Конечно, я же некрасивая! Кому же нравятся некрасивые? Никому. Зато я свободная! Вот закончу институт и буду путешествовать по всему миру! Сколько стран можно посмотреть!» — не унывала Эля. Мама ей всегда внушала, что свободной быть — это лучше всего!

Шла Эля не торопясь, сдувала пух тополиный со своего носа, выпятив нижнюю губу, улыбалась. И мечтала о своей счастливой будущей жизни.

— Привет, красавица!

— Здравствуй! Почему красавица? Смеёшься?

— Нет, не смеюсь, ты такая смешная, когда сдуваешь пух! Хочу спросить тебя: как пройти на улицу Краснодонская? Сказали, что где-то здесь, а я найти не могу.

— Я иду в ту сторону, покажу. Как тебя зовут?

— Алексей, можно Лёша. А тебя?

— Не скажу.

— Почему?

— Ты же меня уже назвал — Красавица. Так и зови.

— Вот говорю же, что ты смешная. Сразу заметил!

— Получается, что и Красавица, и смешная. Сам смешной!

Они шли, смеялись, болтали про всё на свете. А пук летал вокруг них и радовался, что встретились двое.

Возраст

Сидим за ужином. Наталья Михайловна говорит:

— Вот пройдёт некоторое количество лет, и будет нам лет по восемьдесят. Встретимся, быть может, в каком-нибудь санатории, а может быть, и здесь — узнаем ли мы друг друга?

На эту тему её натолкнул взгляд на очень стареньких отдыхающих.

Когда старость встречается в большом количестве (а нас было многовато), это очень печально выглядит. Никакие песни, ни танцы, ни смех не могут заглушить или затемнить возраст. Он особенно явно проступает, когда пожилые веселятся, танцуют. Они, кажется, забыли, сколько им лет. Их душа встрепенулась, взлетела, запела, закружилась и засмеялась. А внешность как бы пытается вернуть всё на свои места. Со стороны это выглядит очень печально и грустно, и больно до слёз.

Жизнь, жизнь, жизнь… Как ты коротка и длинна в то же время. А возраст?

Она высокая, совсем-совсем седая, очень прямая. Идёт с палочкой. Ей восемьдесят шесть лет. Доктор технических наук, профессор. Умный взгляд. Видно, что в молодости была красива. Но возраст взял и всё смял. Заставил пожухнуть, увять. А где-то из глубины годов выглядывает былая красота. Одета строго, элегантно, в брюках, на уставших ногах мокасины. Ноги особенно подчёркивают возраст, на них как будто нанизаны года. И эта тяжесть визуально ощущается. Руки ухожены, маникюр, но такое впечатление, что на руки надеты мятые перчатки, а сверху красивые перстни, кольца. Седые волосы собраны на затылке в пучок. Она о чём-то рассказывает своей спутнице. Голос низкий, хорошо поставлен, чувствуется преподаватель. А глаза карие, большие, красивые. В них насмешливость, грусть и недоумение: «Что ж так быстро-то?!» Да. Вот так быстро пролетели эти восемьдесят шесть лет. И всё прошло на её глазах: и разруха, и восстановление, опять разруха и опять восстановление. И уже в который раз всё это ею пережито.

Она уехала, а я всё время смотрю на то место в столовой. Она как будто оставила свой образ здесь, хотя там уже сидит совсем другой человек…

А вот та дама шестидесяти двух лет… Её врач предупредила: ни сауну, ни бассейн не посещать! А тут такие шикарные дни: тепло, всё закрасовалось вокруг. Вечером на улице возле главного входа артисты из Москонцерта организовали танцы под своё исполнение.

Пенсионеры забыли обо всём на свете: сколько кому лет, кто как выглядит. Танцевали как молодые, прыгали, не жалея сил, и подпевали. Я сидела вдали на скамеечке, наблюдала всю эту картину с щемящим чувством. Мне почему-то всех было жалко. Очень жалко. И вдруг слышу:

— Смотри, смотри, как она отплясывает. А говорит, что сердце больное и врачи запретили бассейн и сауну. А она везде уже побывала и ещё отплясывает…

Заиграли «Цыганочку». Она отплясывает её и говорит:

— Умру, а цыганочку спляшу!

И вдруг вижу, она падает навзничь, замертво. Всё. И ничто не спасает её.

Она ушла, вернее, улетела в пляске под музыку «Цыганочки». Её не стало в одно мгновение, как будто и не было никогда.

Я пыталась разглядеть её лицо и не смогла. Её лицо почему-то в моём воображении не зафиксировалось, хотя долго на неё смотрела. Помню только беленькие симпатичные ботиночки на горочке и белые кудри на асфальте с воздушной лёгкостью легли. Вот так вот. Всё.

Одна уехала с печальным взором,

Другая улетела в мир иной.

Как сложно в этом мире строгом

Порою быть самим собой.

И вдруг въезжает свадебный кортеж на территорию санатория. В машине музыка, невеста в красивом белом платье и нарядный жених выходят из машины и, не обращая внимание на труп, помещённый в чёрный полиэтиленовый мешок, влетают в просторный вестибюль красивого санатория. Трагедия и счастье в одном сплетении.

А Жизнь продолжается…

А было ли это

Ещё одна весна. Незаметно распустились листочки. А вот и два тюльпанчика показались, один жёлтый, а другой красный, ножки ещё коротенькие, а бутон уже красиво распустился. Тепло. Люся накинула палантин и села в кресло любоваться солнечным весенним утром. Рядом на солнышке разлёгся кот Васька и замурлыкал свою песенку. А было ли это?

…Тридцать пять лет — это возраст уже уходящей молодости и только-только наступившей зрелости. Люся была по-нежному, по-тихому хороша, к ней надо было присмотреться, услышать её грудной негромкий голос и посмотреть в её глаза, в которых было, кажется, всё: и ожидание, и разочарование, и робость, и какая-то давняя боль.

Когда умерла мама, ей было всего девять лет, а ещё были брат Кирилл семи лет и сестрёнка Надюшка двух лет. Отец растерялся в этом положении, у него опустились руки, и он стал пить. Глядя на него, Люся поняла, что теперь она не только старшая в семье, но и опора для младших. Да и с отцом надо было что-то делать. Люся хочет учиться, За Надей надо было кому-то присматривать, а детского сада в их деревне не было. И Кирилл должен идти в первый класс. А как же быть с Надюшкой? Люся решила поговорить с отцом, когда он был трезвый.

— Папа, перестань пить! Нам ведь ещё жить надо. Здесь, в деревне, школа только начальная. В сентябре мне надо идти в пятый класс, значит, я буду ходить в райцентр. Это далеко, и мне придётся зимой там жить. А Кирилл в первый класс пойдёт. Надю с кем-то надо оставлять. Может быть, попросишь соседку тётю Марию присмотреть за Надей? А в каникулы я с ней буду. Папа, я хочу учиться! — И Люся расплакалась.

— Эх, Люська, Люська… Всё правильно говоришь. Не могу смириться, что нет с нами нашей мамы. Марию, говоришь, попросить. Так она замуж за меня захочет, уж давно за мной ходит.

— Она хорошая женщина, и детей у неё нет, вот и женись на ней. Она за всеми вами и присмотрит.

— Так не могу я, Люся, не могу! Понимаешь? Я ж вашу маму до сих пор люблю. Эх, мала ты ещё, ничего не поймёшь…

— Это тебе кажется, что не пойму, всё пойму, и не маленькая я уже, и книг много прочитала про всё. Вот ты и должен бросить пить и жениться, чтоб о нас подумать. Мария хорошая, она поможет тебе.

Эта боль за свою семью так и осталась в сердце у Люси. Всю жизнь она оберегала отца и вместе с Марией боролась и за него, и за детей.

Отправляя Люсю в райцентр в среднюю школу, отец с Марией предусмотрели вроде бы всё. Купили ей чёрные ботинки на толстой подошве на вырост, и Мария связала ей добротные, высокие белые шерстяные носки. Форменное платье тоже было куплено с расчётом на два-три года. Волосы коротко постигли. Отец договорился с дальней родственницей, где будет Люся жить весь учебный год, дал денег на питание. Родственница была молчаливая и хмурая, неприветливая. Ей эта девочка не нужна была, но не отказала родственнику. Кормила Люсю скупо, почти с ней не разговаривала.

Когда Люся пришла в класс, то девчонки переглянулись и стали хихикать над ней. Райцентр — это почти город, все одеты по-городскому, с бантами, а Люся в одежде с запасом на несколько лет. Было неприятно слышать смешки в свой адрес, но Люся не стала обращать внимание на насмешки. Она была рада, что в семье навела порядок и продолжит учёбу.

И вот начались уроки. Больше всего Люся любила учиться. Какой бы вопрос учительница ни задала, все сидят, улыбаются, а руки не понимают. Люся решила отвечать. И когда по всем предметам она отвечала на все вопросы, то ученики уже смотрели на неё не с насмешкой, а с интересом. И в переменку к ней подходили и спрашивали, откуда она и где живёт. Зауважали грамотную девочку. Люсе стало легче на душе. Так началась её самостоятельная взрослая жизнь.

Есть такой фильм «Уроки французского». И уже потом, будучи совсем взрослым человеком, когда этот фильм демонстрировали по телевизору, Люся всегда его смотрела и всегда со слезами. Вспоминала своё то время, когда никого родных рядом и хмурая тётушка со взглядом из-под бровей. И очень равнодушные учителя, хотя училась Люся лучше всех.

На каникулы Люся приезжала домой и возилась с Надей. Надя никак не могла привыкнуть к Марии, хотя та изо всех сил старалась ей угодить. Ждала Люсю. И не отходила от неё ни на шаг. А с Кириллом проблем не было, он много время проводил с отцом. Так и жили.

А потом Люся закончила школу и уехала учиться в город. Поступила в институт на вечернее отделение и устроилась на работу, получила общежитие, тогда и забрала Надю. Объяснила отцу, что Надя очень способный ребёнок и ей надо учиться в хорошей школе. Сама училась и работала, Надю отдала в математическую школу. Так и жили они вдвоём. Надя выросла стройной красивой девочкой.

Люся не могла устроить свою личную жизнь, потому что учила Надю и хотела устроить её жизнь, а уж потом подумать о себе. Но о себе подумать не было времени. А время шло, годы бежали, Надя выросла, повзрослела и влюбилась в художника, у которого все стремления были в живописи, искусстве и ни о какой семье он и не думал. Он делал портреты с Нади, которые имели успех на выставках. Она с ним, и его это вполне устраивало. Но не устраивало Люсю. У неё у самой нет семьи, и она, конечно же, хотела, устроить жизнь сестры. А та увлеклась художником не на шутку. Что делать? Люся любовалась на свою Надю, на её трогательную красоту, и ещё больше страдала её душа за сестру. Но не могла она убедить Надю, что эта её любовь к художнику ни к чему хорошему не приведёт, уходят годы, тускнеет красота, а жизнь не бесконечна. Любовь такая штука, что не объяснишь. Когда человек любит, он становится глухим и не может понять здравый смысл. Надя закончила институт, ей предложили аспирантуру после блестящей защиты диплома. Её исследования в области электромагнитных колебаний заинтересовали учёных, и ей предложили продолжить эти исследования в НИИ. Люся еле уговорила Надю не отказываться от этого предложения. Люсина мечта сбылась — Надя всерьёз занялась наукой.

Через четыре года Надя защитила кандидатскую и занялась докторской диссертацией. Её успехи в науке радовали Люсю. Любовь к художнику так и не прошла. Они оба творили. Он на полотнах, а она в науке.

«Ну, что ж, — подумала Люся, — кажется, я всё сделала и теперь могу поехать отдохнуть». Купила себе путёвку на шведский горнолыжный курорт Оре. Люся стала собирать себе горнолыжное снаряжение и уже вся ушла мыслями в Швецию. Она много читала про эту страну, про этот курорт, и очень хотелось там побывать. Её восхитили эти маленькие домики с покатыми крышами. Такое впечатление, что находишься в сказке у Снежной королевы. Снег белый-белый, и без тёмных очков можно ослепнуть от этой белизны.

Люся немного умела управлять горными лыжами, но не всегда у неё получалось, и она старалась упасть как можно мягче и потом скатывалась со смехом. За ней следом часто ехал мужчина и подсмеивался над ней.

— Девушка, может быть, Вам лучше дома на диванчике сидеть с книгой в руках? — смеялся он.

Люся злилась на него, но ничего не отвечала. А он и за завтраком рядом, и за ужином. У неё был горнолыжный костюм голубого цвета с белой отделкой, и он так шёл к её глазам. Фигура у неё стройная. Ей уже тридцать пять, а выглядит на двадцать лет с небольшим. А мужчине, по-видимому, было не больше тридцати, так ей показалось, и она не ошиблась. Ему всё время хотелось её оберегать и обязательно быть рядом. Через три дня он всё-таки решил с ней заговорить и познакомиться.

Его звали Олег, по профессии биолог. А Люся — преподаватель общей физики в педагогическом институте. Олег был весёлый, с юмором и очень заботливый, без навязчивости. О Люсе так никто ещё в жизни не заботился. И ей хотелось взять его за руку и положить голову на плечо, но он такой высокий, что не дотянуться. А он от нахлынувших чувств крутил её, как ребёнка. А потом в сугроб и не отпускает. Она вырывается из его рук и хохочет до слёз. Вот и пробил её час любви. Пришёл её черёд влюбиться.

Домой они возвращались вместе. Он каждый год ездил сюда отдыхать и встречать Новый год в горах.

— Всё-таки нашёл я тебя, моя Снегурка, в горах, в окружении ослепительно-белого снега. Если бы ты только знала, как долго я тебя искал!

— А я тебя не искала, я просто ждала тебя, мой Снеговичок!

Вот и встретились наконец-то высокий кареглазый брюнет с хорошим чувством юмора и маленькая, худенькая, ничем не примечательная блондиночка с уже уходящей молодостью и неутолимой жаждой любви в огромных голубых глазах. Встретились они не зря, так угодно было судьбе, которая оберегала её от других ненужных встреч, чтобы эта долгожданная встреча стала самой дорогой и значимой в её жизни.

Всё бы хорошо было, если бы не эта поездка к друзьям в Даллас. Его друзья, тоже биологи, жили там уже несколько лет и предложили ему очень интересную работу. Он рассказал Люсе про заманчивое предложение и решил поехать, а ей сказал, что обязательно за ней приедет. Люся плакала, не хотела его отпускать, но интересное дело, о котором он только мечтал, перетянуло всё.

Сначала ждала каждого звонка, потом звонки стали реже. Иногда приходили письма, но потом и их становилось меньше, пока не исчезли совсем. Кто-то ей передал, что он уже переехал в другой штат. И она перестала ждать. Потихоньку стала стареть. Люся уже реже стала появляться на людях. Всё лето жила на даче, копалась в огороде, а зимой помогала по физике и математике своим племянникам, потом детям племянников. Олег так и не объявлялся, а она о нём всё время вспоминала и думала. И никто уже из знакомых ничего ей не рассказывал про него, да и со знакомыми уже Люся не встречалась. Но в душе тихо благодарила судьбу за ту встречу, за те добрые и нежные годы, что прошли с ним. Всё-таки было счастье, было… было… хоть и не на всю жизнь, но она о нём помнит и живёт этим воспоминанием.

Солнце спряталось за тучу, откуда-то появившуюся, и стало прохладно. Кот Васька вскочил, потянулся и скрылся в кустах. Люся ушла в дом. На комоде стояла фотография Олега, ей показалось сегодня, что он чувствует свою вину и она у него во взгляде. «Не печалься, Олежка, всё было хорошо. Только бы у тебя сейчас тоже было всё хорошо!» Люся смотрела в окно. Вдали сверкнула молния, и пошёл дождь.

Заболевание

Ранним утром они стояли в прихожей. Он в плаще, а она в пижаме и в бигудях, и вся решительно-растерянная.

— Я поехал. Подумай. Забери заявление. Нам не нужен развод. Дочка вырастет, она тебя осудит. Она будет на моей стороне. Подумай, что ты делаешь. Ты сама потом будешь жалеть.

Она молчит, смотрит на него. «Пусть мне будет хуже, — думает она, — жалеть буду! Подумаешь! Дочь осудит! Ничего не осудит! Нет чтобы уговорить, а он мне грозит, что жалеть буду. Тоже мне!»

Ей хочется броситься ему на шею, обнять его и сказать, что да, он прав. Но нет. Раз подала заявление — назад не возьму. И сама с собой молча беседует, а он ждёт.

«Александр Фёдорович всегда, когда доказывал сходимость какого-нибудь метода вычислений, задавался погрешностью и говорил: „Пусть нам будет хуже“. Вот… Пусть мне будет хуже».

— Потом передумаешь, но я не вернусь. Я назад не возвращаюсь. Думай, пока не поздно.

Не дождавшись от неё никакого решения, он хлопнул дверью. И уехал… навсегда.

Налила себе кофе покрепче, щеки горят. «Наверно, он меня ругает, вот и щёки горят. Сейчас попью кофе и поеду в аэропорт. Я скажу ему, что всё, он прав, как всегда. Я дура. Тогда он будет доволен, будет улыбаться и смотреть на неё как на дуру. Не хочется видеть его довольного лица, он победил.

Он не понимает, почему я уехала. Почему я подала на развод. Он думает — это моя блажь. Избалованная, как говорит его мама. Он чудо-мальчик, хороший, не пьёт, не курит, не бабник — так говорит вся его родня. Насчёт бабника никто не знает, кроме него».

— С таким парнем да не жить. Чего ещё ей надо? Такого парня бросила, дура! — так говорит вся его родня.

Вот насчёт «чего ещё надо» не только они не понимают, но и он даже и не задумывается.

А как это объяснишь? Это не объясняется, это чувствовать надо.

«Лучше я буду жить одна, — думает она, — по крайней мере, я буду знать, что одна. Я сама должна думать о себе и ребёнке, чем ждать эту милостыню, которую он соблаговолит подать, в виде своего драгоценного внимания. Пусть! Не поеду в аэропорт. Нет. Решила — и всё».

И ей стало так плохо — как никогда. Плакать нельзя, родители не должны видеть. Они считают, что ей это всё легко, она же не подаёт вида, каково ей. А на работе Ленка про неё всегда говорит: «Мне ничего не надо, мне лишь бы было трудно».

Села и встать не может, тут дочь бегает, чего-то ей надо. А она как онемела. «На развод не поеду. Напишу письмо, что не могу приехать, и всё. На третий раз разведут».

В жизни больше никакой любви не хотела, бежала от неё, как от чумы. Чума заразная и смертельная. Любовь тоже. Любовь — это заболевание очень заразное и плохо поддаётся лечению. Как у Булгакова: «И сердце здоровое, и печень здоровая, и желудок здоровый, а такая боль во всём!» Лучше ею не болеть — подумала она. Не дай бог подцепить!

Ветер

Огонь свечи дрожит, трепещет…

Свистулька жалобно «фью-фью»,

А за окошком дождик хлещет

И ветер прошептал: «Люблю-ю-ю-ю»…

Ищу: откуда прилетело?

Быть может, это только «фью»?

Но это слово так пригрело,

И я в ответ: «Люблю-ю-ю-ю!»

Кричать я громко не умею.

Возможно, он и так услышит

Слова, что вслух сказать не смею,

Они от сердца и без лжи…

Конечно, ветер окаянный

Себе присвоил шёпот мой,

Но, ветер, ты не постоянный,

А всё кричишь: «Пропой — пропой…»

Паланга — любовь моя

По-моему, главное в жизни — это дружба, взаимопонимание и любовь между народами. Я часто отдыхала в Литве, в городе Паланге. Последний раз в Паланге была в 1988 году. С тех пор очень многое изменилось в нашей стране, а вот как в Паланге, не знаю. Думаю, мало что изменилось, потому что, как там было хорошо, лучше быть не может, а хуже не должно быть. Когда приехала в Палангу впервые, то была поражена всем абсолютно: чистотой, порядком, красотой, людьми, едой, обслуживанием и т. д.

Литовцы — люди мало эмоциональные, спокойные, не любят хамства и нахалов. Думаю, всё то, что восхищало меня, не изменилось. В то время я жила в Башкирии, и наш институт снимал частный сектор в этом прекрасном городе на берегу Балтийского моря для отдыха своих сотрудников. Путёвка была практически бесплатная для проживания: для работника института шесть рублей за двадцать дней, а для членов семьи четырнадцать рублей. Можно сказать, жилье было бесплатное. А уж экскурсии, питание и все остальные удовольствия — за свой счет.

Экскурсии в городе для любого желающего были организованы хорошо, питание тоже — на каждом шагу кафе, бистро, столовые, рестораны. И надо отдать должное городским властям: всё было на высшем уровне, и качество, и обслуживание.

— Вы откуда? — спрашивают меня.

Говорю, что из Башкирии, они так обрадовались.

— Это где Казань, да?

— Ну да, недалеко от Казани.

— У нас в прошлом году отдыхали из Казани, такие хорошие люди!

И с тех пор там меня очень тепло принимали, дарили изделия из янтаря. Я до сих пор пользуюсь этими украшениями.

Каждый год жила по разным адресам и всегда была в дружбе с литовцами. Они мне очень нравятся. Такие трудяги. У них полный порядок в доме и во дворе, где они живут. Кругом цветники, и они с любовью ухаживают за цветами. Клумба никогда не бывает пустой, на ней всё лето цветут разные цветы. А в частных домах даже специальные дорожки для колес автомобиля.

Кругом газонная трава, а чтобы машина не помяла травку, выделена колея для проезда, а между колесами тоже газонная трава, и никто не нарушает этот заезд и выезд. Это как же надо любить место, где ты живешь, чтобы так его беречь! А какой изумительный ботанический сад и музей янтаря, с какой любовью они все это оберегают.

А в кафешках как хорошо! Такой кофе обалденный! Выпечка — пальчики оближешь. Я отдыхала с дочкой. Первый раз поехали, ей было семь лет — и так до окончания школы. И всегда наслаждались этим отдыхом. Пьяных мы там не видели, один раз шел литовец подшофе и очень извинялся перед нами, что выпил. Мусор у них вывозили машины два раза в день, в семь часов утра и в семь часов вечера. Он нигде не складировался, люди выходили с мусором и ждали машину, машина всегда подъезжала вовремя. Даже бумажку на тротуаре не увидишь.

Обедали мы обычно в каком-нибудь ресторане. Я уж и названия подзабыла. Помню «Ванга», «Васара», «Балтия», «Паюрис» и еще много других. Мы чаще всего посещали «Паюрис», очень там хорошо готовили, и блюда были разнообразные, на все вкусы. Этот ресторан работал круглый год, он был при гостинице, а остальные — летние. Но тоже очень хорошие.

В Литве, надо отметить, очень трепетное отношение к детям. Мы как-то пришли обедать в «Паюрис». В меню были указаны блинчики с мясом, и на второе для дочки я заказываю это блюдо.

— Блинчики у нас были на завтрак.

— Понимаете, у меня дочка хочет блинчики — и всё. Что же мне делать?

— Хочу блинчики, — ноет дочка.

Официантка приняла заказ, ничего не сказала и принесла то, что я просила. Видно было, что блинчики с пылу с жару. У них так: раз ребёнок просит, надо ему сделать. Дети у них с малого возраста пользовались вилкой и ножом, как не все взрослые могут. А на первое, никогда не забуду, холодный борщ в высокой кружке и отдельно на тарелочке горячий картофель. И ещё у литовцев есть такое блюдо, называется цепелины, это объедение просто. Сами литовцы готовят его отменно.

На остановках такси родителей с детьми пропускали без очереди. Если кто-то спорил, водитель спокойно приглашал родителей с детьми. И никаких возражений. Культурная республика была. Какая она сейчас?

Два раза отдыхали под Палангой в сельской местности, называлось Швентойи. И там такой же рай. Дорога к морю шла через сосновый бор. Воздух насыщен хвоей и морем. Чудесные места, ухоженные, чувствуется, что ждут гостей и рады встретить их если не теплом, то чистотой и порядком.

А море… Какое море… Песок мелкий-мелкий, как мука. Строили из песка замки. И еще дюны! О! Эти дюны, такой восторг! Мы гуляли вечером, даже когда прохладно, в куртках и босыми ногами по воде. Берег там низкий, море мелкое. И так до захода солнца. Красота! А солнце — такой большой оранжевый круг садился за горизонт, как будто опускался в воду. Часто стояли на пирсе. Улица (раньше называлась Басанавичюс), которая вела к морю и к пирсу, была каштановой. Каштаны — такие высокие и толстые стволы. Встанешь около этого дерева — и тебя не видно. Мы отдыхали в разные месяцы. У нас даже свой фотограф — литовец — был. Каждый год нас фотографировал.

В августе 1988 года мне выпало большое счастье. В аэропорту города Паланги я увидела своего любимого поэта Андрея Вознесенского. Мы вместе стояли на посадку. Мне так хотелось подойти к нему, сказать, как я его люблю, но моя дочь — девочка очень строгих правил — мне запретила это сделать. Но я всё равно к нему подлетела, что-то сказала. Наверное, он и без слов увидел мой восторг и, улыбаясь, дал нам автограф на книге Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев». А в самолёте я написала стихи и хотела отдать ему, он сидел впереди меня, а дочь опять меня одёрнула и сказала:

— Ты с ума сошла!

И я её послушалась, но до сих пор об этом сожалею. В Паланге много было интересного: и природа, и замечательное море.

А как там хорошо организован отдых!

Открытие и закрытие сезона начинает карнавальное шествие — с масками, костюмами, ведьмами и прочими сказочными героями по улице Витаутаса (сейчас, может быть, уже по-другому улица называется). Парашютисты в разноцветных парашютах показывают свои прыжки над пирсом уже после захода солнца.

Паланга, я тебя люблю! Увижу ли я тебя когда-нибудь ещё?

В отпуске

Люблю эту бескрайность моря. Я сижу на скамейке-качалке на берегу серого Балтийского моря, укутавшись в плед, и смотрю на штурмующие волны. Сижу не у самого края берега, чуть подальше, и до меня долетают брызги бушующей водной стихии. Вокруг никого. Только я, море и моя маленькая Алёнка. Она бегает по берегу, прыгает и что-то кричит мне. А я её не слышу, потому что морской шторм заглушает все звуки.

Алёнка была маленькая, а я совсем молодая, и нам было в эти минуты так хорошо, как никогда потом. Она радовалась новым впечатлениям, а я качалась на скамейке-качалке и мечтала о чём-то или о ком-то несуществующем вовсе.

— Мама, я янтарь нашла, — кричит счастливая Алёнка.

— Покажи, — громко кричу я, чтобы она меня услышала.

А морской шум заглушает наши голоса. В такой день мы долго сидим на берегу, дышим морским воздухом, оздоровляемся. Нам не холодно, она в куртке, а я закуталась в плед. Такие дни здесь часто бывают. Алёнка собирает янтарные камушки, и мы с ней их долго разглядываем.

Потом уже становится совсем прохладно, и я говорю, что нам пора домой. Она не возражает, потому что знает, что сейчас мы зайдём в ресторан BANGA и очень вкусно поужинаем. Я закажу всё, что она пожелает, а себе возьму рыбу и горячий кофе. Официант будет очень вежлив и приветлив, там так принято с клиентами. И тихая музыка. После морского шума здесь кажется тихо и божественно уютно.

Алёнка рассматривает всех широко раскрытыми глазами и часто глазами показывает на кого-нибудь, кто привлёк её внимание.

— Мама, — спрашивает меня Алёнка, — а почему ты не выйдешь замуж ещё раз?

— А ты этого хочешь?

— Да, хочу. Хочешь, я сама тебе найду мужа?

— Да что ты говоришь! — смеюсь я.

— Вот сейчас выберу, подойду и скажу ему: хотите жениться на моей маме?

— Это что, морской ветер тебе нашептал? Нет, Алёнка, не хочу. Мне с тобой так хорошо, что лучше не бывает.

— Но ты так часто грустишь, я думала, тебе скучно.

— Ну что ты! Грущу просто так. Грусть — она помогает во многом разобраться. А если всегда весело, то многое проходит мимо тебя незамеченным.

— Я вот думаю, вы с папой так похожи друг на друга, а вместе не живёте. Значит, вы не нравитесь друг другу? Мне кажется, что вы как журавль и цапля. То он к тебе, а ты от него, то наоборот. Вот точно журавль и цапля.

— Ну, всё, философ ты мой! Пора расплачиваться за ужин и домой спать. Завтра обещают солнечный день и штиль на море. Будем купаться.

Домой идём не торопясь. Я со всем обмундированием с моря, а Алёнка убегает вперёд, подпрыгивая. И так проходят двадцать дней отпуска.

Желание

Хочу обнять, поцеловать,

Слова любви ему сказать.

На травку нежную упасть,

Смотреть на голубое небо

И заворожено мечтать…

Но тут… проехала телега,

Нарушив тишину.

Замекала коза…

И вот открыла я глаза

И вижу: сад в цвету и неге,

Ни облачка на небе.

А только солнца луч

Ласкает, гладит по щеке.

Не видно туч,

И Он в окне…

Вся обомлела и заволновалась,

К нему навстречу побежала,

К его груди припала, не дышу,

В глаза смотрю и всё молчу…

Но это было лишь в бреду,

А грустно очень — наяву…

Не надейся!

Как хлыстом

по больному месту,

резким словом по

нежному сердцу.

Разорвал ты мне в клочья душу,

но тебя всё равно я слышу.

Я б забыла тебя навеки,

но ты же расставил сети.

Я запуталась в этих путах.

Ты забрал мою душу, укутав

в оболочку из слов незначащих.

Не держи меня нитью невидимой!

Отпусти, не зови,

Не зови, трави и

не смейся.

А сама уйти не смогу,

Не надейся!

Заметки про поездку в Париж

Bonjour

Кто не мечтал там побывать? Наверное, таких нет. Мы все, читая французские романы, мысленно переносились в эту страну, в этот загадочный и, можно сказать, сказочный город Париж. Каждый представлял его по-своему.

Я первый раз в чужой стране. У меня нет опыта путешественника. В советские времена бывала и в Литве, и в Латвии, и в Белоруссии, но тогда это всё была наша страна. Кроме русского, не владею никаким другим языком. Я пытаюсь разговаривать с французами по-русски. Они сразу реагируют: «Русси?» — и добродушно улыбаются.

Я подтверждаю — да. И мне кажется, что я могу что-то объяснить, чтобы поняли, но нет… не получается.

Внучка владеет английским и всё время пытается меня остановить, чтобы я не говорила, она сама всё, что надо, выяснит. Обслуживающий персонал понимает инглиш. Но я неугомонная.

Поначалу я не приняла Париж, он мне показался нашим городом на Неве. И тогда я сказала: «Зачем я сюда приехала? У нас есть свой такой город! Вот иду вдоль Сены, а мне кажется, что иду вдоль Невы!»

Внучка меня не понимает, потому что она уже была в Париже и влюбилась в него. Её возмущает моё негативное настроение, и мы с ней начинаем спорить. В конце концов, через два дня я заявила:

«Знаешь, Катя, я НЕ влюбилась в Париж!»

Но у Кати хватало терпения выносить весь мой негатив и ждать, когда я улыбнусь и приму её любимый город, как он того заслуживает. Всю неделю тёплая, почти жаркая погода, солнце яркое, трава у них ярко-зелёная. Очень много туристов. Самое бойкое туристическое время.

Когда я побывала в Лувре, то заявила: «Ну вот, самое главное я посмотрела: Венеру без рук, Нику без головы и совсем небольшую картину „Мону Лизу Джоконду“. На большее у меня нет сил. Теперь можно и умереть, но только после возвращения на Родину».

По этим залам пройтись бы тихо, не спеша, когда нет массового наплыва. А тут экскурсия за экскурсией, гиды пытаются перекричать друг друга. И вот мы с внучкой потеряли друг друга. Мобильники в Лувре не работают. Но есть седьмое чувство, которое нас с ней привело в один зал, я обрадовалась, а она стояла расстроенная.

— Бабуля, ты почему такая весёлая? Я уже не знала, где тебя искать!

— А что меня искать? Могли бы встретиться около пирамиды или в гостинице, а что?

Очень понравилась поездка в Нормандию. Поразил город Руан своим сказочным дальневековым обликом и историей удивительной Жанны — Девы Орлеанской. И далее — в любимый французами курортный город Довиль. Как приятно искупаться в Атлантическом океане в конце августа! И я, конечно же, вспомнила Палангу и Балтийское море. На берегу такой же мелкий песочек и широкая пляжная полоса, а небо высокое и очень голубое, но нет дюн.

В общем, Франция — чудесная страна, что и говорить.

Экскурсоводы стараются рассказать нам побольше интересного из истории и современной жизни. Когда время подошло возвращаться домой, я повеселела и почти полюбила Париж.

В Версаль нас сопровождал очень интересный и обаятельный гид Юрий.

— Я пенсионер, преподаю в университете.

— А какая у Вас пенсия?

— Спросите меня что-нибудь ещё…

Все смеются.

— Не надо смеяться, я не клоун и не гид, чтобы вам рассказывать небылицы, меня попросили провести несколько экскурсий, я преподаватель.

Его рассказы с юмором. Добрались до Версаля, народу — тьма! Каждый гид с опознавательным флажком или зонтиком, чтобы мы не потерялись, а Юрий с вытянутой рукой, и его видно издалека. Рассказы про королей сопровождаются сарказмом. Все они мелкие росточком, лысые и некрасивые, а художники их делают красавцами. По пути он кого-нибудь из группы выхватывает взглядом и что-нибудь скажет этакое.

— Вот Вы, мадам, в панаме, но думаю, что под ней у Вас что-то есть. Сейчас Вы бедная и носите панамку, а вот станете богатой — купите себе шляпу с пером.

И, таким образом, снимается напряжение от толпы туристов и духоты.

Мне кажется, что у нас в музеях поддерживается хорошая температура и духоты нет.

Не понравилось парижское метро: не приспособлено для пожилых людей и очень душно. Спуститься в подземку по крутой винтовой лестнице — это нечто!

Очень много парков и скверов, где люди отдыхают и не слышат городского шума.

Я считала, что улица художников пишется «Монмартр», а оказывается, «Montmartr». Подниматься по ней нелегко к собору Сакрэ Кёр, это не для меня, осилить не смогла, но внучка всё мне рассказала, сфотографировала и показала. Правда, я дошла до стены, где на всех языках мира написано «Я тебя люблю». Подъём я оставила на потом, когда постарше буду.

Эйфелева башня произвела большое впечатление, весь Париж как на ладони и ощущение высоты.

И, наконец, кабаре Moulin Rouge — красочное шоу! Это не рассказать, это надо смотреть и слушать. Всё выполнено со вкусом, а какие девушки, а какие юноши! Удовольствие полное во всём!

— Ну как, бабуля, ты довольна поездкой?

— Ещё бы! — отвечает бабуля.

До встречи в саду Тюильри!

Париж во сне иль на яву

Когда сбывается мечта,

Невыносимо грустно,

Теперь не светит вам она,

И… очень-очень скучно.

Мечтала о Париже, но

давно, что вспомнить страшно…

Открылось вдруг в Париж окно,

Я понеслась отважно.

Что рассказать вам про Париж?..

Париж — красивый город.

Он верно держит свой престиж,

Забыв про возраст, молод.

Его я видела во сне,

Когда Дюма читала,

Дружила с Эльзой Триоле,

Ролланом увлекалась.

И вот приехала в Париж!

Увидела всё наяву,

Пожалуй, растерялась лишь.

И что со мною, не пойму…

Под впечатлением живу…

Не просто увидала,

Я новую прочла главу,

Её я не читала.

Все по-французски говорят,

И Монтмартр во всей красе.

Зашла в Тюильри — дивный сад,

Там отдохнула в тишине.

Гранд-опера! Великолепен!

Всё красиво, без изъян!

Его не видела во сне,

До чего ж красив, друзья!

Лувр, Елисейские поля,

Версаль, Луары замки

Открыли новое, храня

Истории веками.

А с Эйфелевой высоты

Парижский ветер слышу,

Сбываются порой мечты!

Париж, тебя я вижу!

Некоторые впечатления о Франции

Прошло ровно две недели, как я вернулась из прекрасной Франции. У нас сейчас началась настоящая дождливая осень. Тихие пасмурные дни помогают восстановить в памяти впечатления, которые получила от путешествия, для меня совсем неожиданного и нечаянного. Я совсем не была к этому готова и трудно воспринимала увиденное и услышанное.

Сейчас в моей памяти всплывают прекрасные солнечные дни, проведённые в Париже и его окрестностях. Мне понравились люди, с которыми приходилось общаться по мере необходимости.

В отеле, куда нас поселили, мне понравилось то, что у нас не спрашивали никакие документы, мы передали им ваучер, который получили в туристическом агентстве, и нам сразу дали ключ от номера. Я хотела подать наши паспорта, думала, что придётся заполнять (как обычно при устройстве в отель) анкету. Нам вежливо улыбнулись, проводили до лифта, указали этаж. И всё.

Вежливость везде: в аэропорту при встрече, в отеле при устройстве, в магазинах, в музеях, в ресторанах.

Везде ощущается покой. Для нас, привыкших торопиться, бежать, нагрубить, это особенно удивительно. Там никто не спешит. Улыбка и вежливость.

У нас так случилось, что в Лувре мы с внучкой разминулись. Она уже вышла из музея, а я ещё была там. Она переволновалась и подошла на вход, но, чтобы зайти снова, нужен входной билет, она объяснила, что потеряла бабушку, которая осталась в музее. И её пропустили.

А вот мы не живём неспешно и спокойно.

Ещё меня удивили отношения в семьях. Мы обычно ужинали и пару раз обедали в ресторанчике около нашего отеля и часто наблюдали такую картину. Приходили несколько семей. Сдвигали столы для всей компании. В каждой семье по двое-трое детей. Дети в возрасте от полугода до пяти лет. Малые дети в колясках. Детям постарше дают листок бумаги, фломастер, и те, что закончили трапезу, рисуют с таким азартом и что-то рассказывают, похоже, сами себе. Родители беседуют между собой. За детьми присматривают папы, а мамы (некоторые складывают ноги на соседний стул) что-то обсуждают. Ребёнок в коляске хочет привстать, но не мама (как у нас принято), а папа его успокаивает, ему что-то говорит. И тот ребёнок, который выбежал из-за стола на улицу и пытается поймать птичку, тоже под присмотром папы. Поели, им принесли счёт, расплачивается папа, он же собирает своих детей и ведёт их, а мамы так и трещат между собой, не обращая никакого внимания на детей, полностью доверив их отцам.

И так везде. И в музеи они ходят с детьми самого разного возраста, и везде папы с ними и детям показывают, рассказывают, а мамы спокойно, не отвлекаясь на детей, смотрят экспозиции. У меня осталось такое ощущение, что во Франции к женщине с уважением все.

И в отеле тоже.

У нас был включён завтрак, я, как нигде и никогда, столько внимания к себе видела со стороны официантов, которые обслуживали, приятно вспомнить. Улыбка и обязательно «Бонжур, мадам!».

Каждую экскурсию проводили разные гиды, в какую группу попадёшь. Все мне понравились: Наталья, Кристина, Оля, Алёна, Юрий и все, все остальные. Их рассказы очень интересные, много не только из истории страны, но и из современной жизни. Кое-что в этой поездке было впервые в моей длинной жизни. Например, я впервые была дважды на дегустации вин. Один раз в городе Онфлёр на дегустации яблочных вин, а второй раз в Нормандии на дегустации виноградных вин разных сортов винограда. Очень понравилось такое мероприятие.

Попробовала настоящий луковый суп. Нам рассказали, что вообще во Франции супы не едят, но вот луковый суп сохранился в меню, как истинное французское блюдо. Это еда бедных пастухов, которые, уходя со стадом на долгое время на пастбище, не могли взять с собой какие-либо продукты, кроме как лук, хлеб и сыр. Но луковый суп всё же на любителя. Отведала с удовольствием.

Мне прежде рассказывали, что в Париже очень много клошаров. Но я видела только одну женщину-клошарку, которая сидела, но в основном лежала, почти у дороги, у перехода поблизости от Грандопера. Мы это место проходили каждый день, потому что группы собирались у главного входа театра. Она и в дождь там возлежала как статуя, завернувшись в брезент. Всегда смеялась во весь рот. Счастливая какая-то. И под мостом их много, но если бы мне внучка не показала, я бы и не заметила их. Они там как-то пристроились и в глаза не бросается.

Мне показалось, что в Париже коренного населения меньше, чем представителей других стран. Но я не знаю, как на самом деле, но так представилось.

Ещё вспомнила про отношение родителей к детям. Они не кричат на детей и не ругают их, дают им свободу. Я сидела на скамейке на Монтмартре, ждала внучку. Рядом со мной присел папа с ребёнком. Тот что-то просил у отца, а отец ему отказывал. Мальчик уселся на асфальт, орал, требовал, а отец спокойно сидел и ждал, когда тот накричится и сам себя успокоит. Потом они мирно ушли. Мы к детям не всегда терпимы. Орём, шлёпаем.

Видимо, детьми занимаются отцы, а мамы, наверное, делают карьеру и занимаются собой, чтобы выглядеть красивой… Что-то говорили гиды про такое. Метро мне не понравилось. Как-то неуютно на станциях, грязновато, за перила лучше не браться, и очень неудобный спуск, по винтовой лестнице так долго вниз, для пожилых не приспособлено. У нас метро красивое, удобное, уютное и чистое. Мы только дважды пользовались метро. Атак, в крайнем случае, брали такси, таксисты хорошо знают город, и у них есть навигатор.

Очень хорошая экология. Воздух улиц не пропитан выхлопными газами. У них, наверное, другой вид топлива для автомобилей. И из крана течёт вкусная чистая вода. Они воду пьют из крана, а мы заказываем баллоны с водой.

Интересной была поездка в Нормандию. Но об этом отдельно.

Виртуальная любовь

«Прости, что я любовь не отпускаю

И жарко, жадно её к сердцу прижимаю,

И от любви горячей своей таю,

И от восторга в небо улетаю.

Как без любви прожить хоть день — не знаю

И потому я настежь сердце открываю,

И как цветок навстречу солнцу расцветаю,

И все надежды лучики хватаю,

Их в золотой один венок сплетаю

И, увидав тебя, венок тебе бросаю,

Ответь мне на любовь, я умоляю

И в ожидании ответа замираю»

Александра Панкратова

В жизни всякое случается. А с Миррой всегда история. Она не от мира сего. Вся в мечтах, в переживаниях. Её друг — гитара. Перебирает струны и у неё получается песня. Всегда задушевная и часто грустная. Натура влюбчивая, но сдержанная в проявлении своих чувств. Только если в стихах или на гитаре…

У неё роскошные светлые волосы, пышные, слегка вьющиеся. Их даже укладывать не нужно. Носик небольшой, аккуратный, губы пухлые и всегда улыбаются, зубы — жемчуг. Высокая, фигура — скульптурное изваяние.

Но так случилось, не встретилась ей настоящая любовь. Поклонников много было, но всё не настоящее. Никто не зацепил за сердце. И она предавалась музыке, песням. Часто участвовала на фестивалях авторской песни. Но мечта о любимом не оставляла её. С мужем жизнь не сложилась. И она все свои чувства выкладывала в стихах и песнях.

У Мирры был тихий, мягкий и певучий голосок. Слабенький для пения со сцены. Но очень любила петь. Сочиняла песни. Вначале стихи, а потом перекладывала их на мелодии, придуманные ею.

Мелодии всегда были нежные, как и слова. Озвучивала всё под своё исполнение на гитаре и размещала их на музыкальном сайте в интернете. Вначале никто не обращал внимания на её песни. Но постепенно стали появляться слушатели. Писали ей отзывы вполне добродушные. Она обрадовалась и стала сочинять с ещё большим азартом.

Мирра радовалась, что у неё появилась аудитория слушателей, их набралось несколько десятков. И среди них один стал постоянно присылать ей отзывы и письма.

Она с радостью отзывалась на эти послания. Звали его Кястутис. Он жил в Литве. Тоже увлекался музыкой. У них образовалась виртуальная дружба, которая так была необходима Мирре, перенёсший за последние годы много переживаний и обид. Его тёплые, нежные слова так ласкали её настроение, что он стал её Музой.

С его именем Мирра просыпалась и с ним засыпала. Теперь уже небо ей казалось прекрасным в любом виде: хмуром, чистом, солнечном, туманном. Солнце светило, пожалуй, только ей, Мирре, которая, буквально, летала. И песен становилось всё больше.

Поскольку они с Кястутисом жили далеко друг от друга, стали общаться через интернет, где есть возможность поговорить, услышать голос друг друга и может быть где-то подсказать по поводу музыки, улучшить некоторые моменты. Да и вообще что-то виртуально подарить друг другу.

И началось…

Он ей звонит, она не отходит от компьютера, беседуют поначалу долго. Хотелось кое-что узнать друг о друге. Прислушаться к голосу. К его интонациям. Попробовать представить себе человека из далёкого мира, который где-то там… И Мирра влюбилась!

Ей уже было сорок два года, а она до сих пор ещё не полюбила никого, чтобы «потерять голову». Влюбилась в его голос, в его акцент, в его изысканность в рассуждениях. Он ей рассказывал о своём городе, где жил.

Это небольшой курортный город на берегу Балтийского моря, где всё так мило и красиво: и море, как сказка, и песочек мелкий-мелкий и дюны.

Он говорил: «Когда лежу в дюнах, думаю, может быть и Вы здесь были, на этом самом месте, помните? Там недалеко карликовая сосна, вцепившись корнями в песочный грунт, как бы говорит: „я тут навечно“. Ещё очень люблю вечером постоять на пирсе, понаблюдать за чайками, которые с криком летят низко над морем, выискивая добычу. И ещё люблю просто смотреть на воду, которая, мне кажется, тоже поёт. Когда штиль, то нежные звуки всплеска воды, чайки, чистое небо создают грустно-нежное настроение. И я, стоя на пирсе, чувствую себя маленькой песчинкой в этом огромном мире… и думаю о Вас с нежностью».

Всё это он произносит мягко, нежно, задумчиво. Мирра слушает Кястутиса, затаив дыхание, и представляет всё-всё, о чём он рассказывает. Мирра бывала в этом городе, но прежде, когда в Литву можно было поехать свободно.

Поначалу она молча любила. Они творили песни и передавали друг другу импульсы счастья и нежности. Он пел ей. Она слушала и замирала.

«О, Боже мой! Какое счастье мне выпало общаться с таким интересным человеком!» — мечтательно думала Мирра.

Ей нравился его бархатный баритон, выговор мягкий, и некоторые звуки поражали своей энергетикой, магнетизмом. По голосу она думала, что он намного старше её, но он сказал, что ему сорок восемь лет. Она не стала ему говорить о своих предположениях. Мирра просто влюбилась во всё, что в нём есть. И если бы он позвал её на край света, то она, не задумываясь, в эту же минуту, отправилась бы! Такого с ней ещё никогда не было.

«Наверное, я скажу ему, что люблю его и только его, и буду всегда любить, несмотря ни на что, нужна, не нужна ли ему! Это неважно! Главное — я люблю! И это моё счастье! Это подарок судьбы, случай!» — всё время думала об этом Мирра.

Каждая женщина ждёт своего счастья. Своего часа любви именно с одним, только с ним, который где-то обязательно есть. И не всегда его встретишь. А тут ей казалось, что ВСЁ — ЭТО ОН!!! А может быть это долгий прекрасный сон? Но никак не могла решиться сказать ему об этом.

Они не переступили порог панибратства. По-прежнему называли друг друга на «Вы». Мирре всегда трудно перейти на простое «ты». И Кястутис не торопился.

Он уже немного поостыл к этому общению. Виртуальность есть виртуальность. Она же ничем не закреплена. Это как дуновение ветра, которому свойственна лёгкость, воздушность. И так же легко может улететь.

Как-то Кястутис сказал Мирре, что в общем-то уже все это ему надоело и надо закончить с песнями. Он уже тяготился этим общением, но не решался резко оборвать, боялся обидеть хорошего человека, но утомлялся очень. Не знал, что говорить, что писать. И они пересылали друг другу только смайлики.

Она ему — солнышко, что означало в её представлении «Ты — солнце моё», а он ей цветочек в знак благодарности за постоянство. Он стал совсем редко писать. И тогда Мирра решилась и записала целый альбом своих песен в своём исполнении и переслала ему адрес, где помещён этот альбом и написала, что это подарок ему. Ответа долго не было. Она решила, что он не прочитал сообщение, и отправила ещё раз. На этот раз он ей написал довольно кратко, холодно и обидно.

Подарок принять не может. Ему ничего не понравилось, и просил больше его не беспокоить. И назвал её «нескромной обывательшей с испорченным вкусом» и ещё много обидных слов.

Мирра читает и не верит своим глазам. Щёки запылали огнём, дыхание перехватило, минут тридцать она была, как окаменевшая.

И отвечает ему:

«Прочитала Ваше назидание, полное презрения и отторжения и, Кястутис, больше Вы меня не увидите и не услышите. Просто Вы меня не так поняли или, вернее сказать, вообще не поняли. Будьте счастливы и спокойны. Удачи».

Несколько дней Мирра ни спать, ни есть, ни думать ни о чём не могла. Работа не продвигалась. Со всех сторон «шишки» на неё падали по поводу работы, а она приходила домой, заворачивалась в одеяло, пытаясь согреться. И молчала. Внутри поселился холод, который не покидал её.

Она представляла себе серое Балтийское море в холодный штормовой день, когда волны безжалостно налетали на берег и смывали с него всё, что могли захватить.

Молчала и всё думала, думала, почему же так вдруг резко. Неожиданно. Пыталась понять, что случилось? Она же ничего в ответ не просит! Она просто выразила свои чувства! Почему такая реакция!?

«Возможно, я ему очень надоела своей навязчивостью, постоянным вниманием. Он от этого всего утомился, и уже не может ни слышать меня, ни видеть мои обращения. И мой голос его раздражает. Его от меня тошнит. А я так привыкла к общению с ним, мне так дорого всё это. Мне не надо было перешагивать запретную черту».

Навязчивость — это очень плохо, да, она знала. Но где-то ей показалось, что он не против общения по делу и даже просто так — для души. И Мирра была бесконечно рада этому. Но, видимо, ошиблась. Желаемое приняла за действительное. И она ему написала:

«Мои плохие „песни“ — это не совсем о Вас, это просто о моих впечатлениях по жизни. Я же тоже когда-то любила и была любима взаимно, и страдала, и переживала, и радовалась каждому дню. Вот по памяти записала. Просто встреча с Вами вдохновила меня передать это песнями. Кястутис, не сердитесь на меня, не раздражайтесь, я ничего плохого не сделала. Что ужасного я сделала? Все пишут в своих стихах-песнях про свои чувства открыто. А я должна молчать?»

И он опять написал ей, что ему этого ничего не нужно более. И что ему «есть с кем говорить о любви, и Вы мне очень мешаете».

Опять Мирра думает о том, что он же сам был не против общения, пел ей, присылал свои записи песен! Ведь это было! Для чего? Чтобы потом так оскорбить, унизить и всё уничтожить?! Несколько дней Мирра была, как в агонии. Жар сменялся ледяным холодом, не отпускал её. Жгло холодом везде: на сердце, в душе и во всём теле. И забыть это всё никак невозможно, и не слышать его и не читать его записок, даже таких обидных, нет сил.

Ей казалось, что небо навсегда повесило тёмную тучу, которая никогда не уйдёт, и ливни утопят её вместе с её печалью. Она много лет не позволяла себе никаких романов. А тут вот, на тебе, случилось, совсем нежданно. Не обида её глодала, а невозможность понять такое отторжение. Она просто подарила ему альбом, ничего не прося взамен. А он вот так её выхлестал словами. На душе боль, подавленность и унижение.

«Я не могу его забыть. И даже эти слова и фразы, которые занозой засели в сердце, мне дороги. Я всё равно его люблю униженной и оскорблённой».

Мирра пыталась себе объяснить, что это мираж, что это всего лишь иллюзия счастья, это не реально, это эфемерно. Это нельзя попробовать, потрогать, ощутить. Это всего лишь воздух, ветер, который исчезает так же быстро и неожиданно, как и появляется. Но ничего она не могла с собой поделать, не могла себя убедить. Нужно уметь управлять своими чувствами.

Из всех его песен, которые он ей прислал, она сделала альбом и назвала его «Мой Кястутис». Часто включает его, слушает и вспоминает те золотые дни. Когда слушала этот альбом, Мирра тонула в слезах. Может быть, тогда у него были какие-то неприятности, и он на ней сорвался? Так она пыталась оправдать его ответы. Мирра задумалась и замолчала надолго.

И вдруг… по почте приходит ей ролик с его новой песней! От него! С пожеланиями всех благ! Неужели…он снова будет с ней? Она готова ждать, надеяться, верить.

Она никогда его не видела, не представляла, какой он? Возможно он совсем не тот, кого она себе нарисовала в своём воображении.

Но его голос…

Его песни…

Разве они могут обмануть?!

Content

Ольга Реймова
Парус, ветер и любовь. Повести, рассказы и миниатюры

А впереди целая жизнь Повесть

Мамина дочка Повесть

Сделать первый шаг

Сомнения

Отчаяние

Мечтательница

Парус, ветер и любовь

Лунная соната

Незнакомые знакомые

Встреча

Светлая грусть

Первый снег осени

Уныние

Палата 23

У окна

Первый поцелуй

Корабль

Мачо

Сиреневый туман

Во всём виноват фильм

Заблудившаяся

Про них…

Пишу тебе

Не скажу

Возраст

А было ли это

Заболевание

Ветер

Паланга — любовь моя

В отпуске

Желание

Не надейся!

Заметки про поездку в Париж

Bonjour

Париж во сне иль на яву

Некоторые впечатления о Франции

Виртуальная любовь