Вероника Кунгурцева

Дроздово поле, или Ваня Житный на войне

Пролог

В девять лет мальчик-сирота Ваня Житный, долгое время живший в больнице, а потом оказавшийся у бабушки Василисы Гордеевны, отправился за волшебным мелом.

Этот мел делает невидимым все, что попадает внутрь очерченного им круга. Таким образом бабушка и внук хотели оградиться от тех, кто решил снести их дом. Вместе с мальчиком за мелом ходили домовик Шишок и петух Перкун. Многое повидав, путники в конце концов оказались в Москве, в самое неподходящее — не детское — время: по улицам столицы сновали танки, противники стреляли друг в друга, был осажден Белый дом… В Москве Ваня нашел мать, которую давно разыскивал. Правда, Валентина Житная отказалась от мальчика: дескать, я участница конкурса «Краса России», мне всего восемнадцать, и, значит, сына у меня быть не может… Врала, однако.[1]

А пару лет спустя Ваня вместе с девчонкой-десантницей Стешей и малым лешаком Березаем съездил на Кавказ. Ничего путного из этого не вышло, поскольку из захваченной террористами больницы города Буденновска, где друзья случайно оказались, их вынесло в совершенно невероятное место. Можно сказать, что они там отсиделись…

Но вернуться им удалось с большим трудом, после череды различных испытаний и потрясений. В этом странном мире у ребят и лешего появилась посестрима (названая сестра): крылатая девушка Златыгорка, к которой все они очень привязались. Ну а когда путники вернулись в свой мир (раньше дня исчезновения), то их ждало еще одно испытание, наверное, страшнейшее: они встретили самих себя, так как стали ведогонями.

Ване и Стеше удалось-таки выполнить задание, которое, по словам девочки, им поручили военные, а именно: освободить из чеченского плена капитана Туртыгина. Но когда они возвращались домой, случилось еще одно несчастье: при взрыве, прогремевшем на вокзале, ведогони ребят — те, которые и совершили хождение в иной мир, — исчезли, а лешака замуровало в привокзальной березке.

Ваня вернулся домой, к бабушке, а девочка Стеша с капитаном укатили в свой город…[2]

Глава 1

Де Фолт и другие…

Ваня Житный давно уже вел оседлый образ жизни: никуда дальше соседних улиц не отлучался и о поездочках вспоминал редко. Иногда ему казалось, что кто-то вставил в него кассету со странным содержанием, а на самом деле он из своей избы не уезжал, сидел на теплой печи да плевал в потолок, бредил событиями, которых не было и не могло быть.

И вот ведь: так и не написала ему Степанида Дымова… вернее, Туртыгина, девчонка-десантница. Целый год он ждал от нее письма, почтальоншу в окнах выглядывал, но дородная тетка с пестерем через плечо проходила мимо их дома, не останавливаясь, даже вроде ускоряла шаги. Облезлый дерматиновый пестерь раз от разу становился хлипче: народ, подтянувший животы, на газеты-журналы не хотел тратиться, да и переписка с родными, живущими в других городах, сошла, видать, на нет. В конце концов и Ваня перестал ждать письма. Решил, это все равно, что надеяться, будто тебе ответит Терминатор из фильма. Смешно! А один пацан из их класса написал Терминатору-2 и ждал ответа!.. Хотя всем известно, что с тем Терминатором сталось — и как бы он пацану ответил?!

Ваня ходил теперь в школу, как все, а не сидел дурак-дураком на домашнем обучении. И дела в школе шли у него неплохо: в отличниках, конечно, не состоял — да отличников в классе и не жаловали, — но учился на твердые четверки. Вот только английский подтянуть — тогда бы он выбился в настоящие хорошисты, но тут ведь нужно чужие слова знать, а когда их учить, если бабушка Василиса Гордеевна, не успеешь закинуть рюкзак на печь, наваливает столько работы, что успеть бы переделать до ночи!

По всем предметам Ваня схватывал знания на лету, на уроках, и домашние задания старался выполнить в школе — на чердаке. Там у него местечко имелось, под крышей: парты пятидесятых годов были составлены друг на друге; Ваня забирался на самую верхотуру и строчил там свои уроки. И со временем темечком уперся в испод крыши. Если еще вырастет, придется ее разбирать: сам в темнице, а башка на улице. Тут же и программную литературу читал, а дочитывал дома, с фонариком, под одеялом.

Бабушка Василиса Гордеевна продолжала обучать Ваню на свой лад, только велела никому не говорить, чему он дома учится, а то неровен час… А что — неровен час?! Раньше бабушка ничего на свете не боялась — а тут на тебе! Когда Ваня спросил, что может случиться, если кто-то узнает, что они дождь, к примеру, вызвали наперекор тем, кто тучи за каким-то лешим расстрелял, Василиса Гордеевна, нахмурившись, рассказала про свою прабабушку Феофанию. Ее обвинили в том, что она холерой заразила деревню, и утопили в колодце. Береженого, мол, бог бережет… И нечего шпионов всяких в дом водить!

Мальчик только вздыхал, зная, что под «шпионами» бабушка разумеет его одноклассников. С ним и так никто дружить не хотел, а бабушка и последних ребят отвадила. Придут, дескать, и шарятся, выглядывают всё да вынюхивают… А кому надо что-то у них вынюхивать… Было бы что! Ничего интересного для пацанов в допотопной избе: ни телевизора, ни видика, ни игровой приставки, даже роботов-трансформеров не было! Эх!

А фильмы про Терминатора Ваня у соседа Коли Лабоды посмотрел. Пару лет назад бабка Лабода, мать алкаша, обратилась со слезной просьбой к Василисе Гордеевне: дескать, Гордеевна, не могу больше, как пришел с армии да запил, так и не просыхат, вот уж двадцать с лишком лет! То хоть мирной был, а тут на-ко! Руки стал распускать да еще почал из дома всё тащить — надысь едва успела половик спасти, за хвост поймала, а то бы упер, за бутылку бы отдал, а половик непростой, персидской… Возьми ты этот упасенный половик, но избавь меня, за ради Христа, от горя горького.

Бабушка от половика отказалась — у нас, де, свои имеются, но бабке Лабоде помогла: дала ей заговоренного настою, дескать, подливай его в суп, в чай, в кашу, куда угодно, три дня по три раза в день, — и станет Колька твой трезвенником. Только чем-то его потом занять надо: лучше всего на войну отправить, а то как бы не затосковал мужик!.. Бабка Лабода замахала на Василису Гордеевну обеими руками: еще чего, на войну! Тогда уж пущай лучше пьет…

Но войны не понадобилось: Коля Лабода, вышедший из двадцатилетнего запоя, решил заняться бизнесом. Продал-таки — уже с благословения бабки Лабоды — персидский ковер, привезенный отцом из Средней Азии, и на вырученные денежки полетел в Китай, набрал полны сумки штанов с лампасами и увлекся торговлишкой. Арендовал один из ларьков, которые росли, как железные грибы, запрудив бывший пустырь рядом с 3-й Земледельческой улицей, и вывесил свой штанной товар. Оказалось, что портки такие каждому во как нужны! Распродал штанцы за месяц и наварился вдвое. Потом, как купец Афанасий Никитин, опять понесся невесть куда, привез новую партию, да в придачу какой-то ширпотреб — и дело пошло. Вместо себя поставил чернавку-реализаторшу, ларек выкупил, потом взял еще два, закрутился, зачелночил — и глядь: стал настоящим хозяином! Скоро накупил в избу всякой передовой техники, а во двор поставил подержанный «форд».

Бабка Лабода теперь пеши не ходила, а как английская королева выглядывала из фордовских окошечек, только в отличие от Елизаветы Второй проедет — и ручкой не сделает; с Василисой Гордеевной здоровалась через губу. А сам Лабода даже на колодец, по воду, ездил исключительно на машине. Случилось волшебное превращение: из горького пьяницы вылупился новый русский Коля!

Вот тогда Ване и удалось посмотреть по видику про Терминатора. Коля, в отличие от заважничавшей матери, носа не задирал и мимоездом совал мальчишке то жвачку, то банку колы, то чипсы, то еще какую-нибудь вредоносную ерунду, зная, что дома парню ничего подобного в жизни не перепадет! А в свободное время и в гости Ваню зазывал — угощу, дескать, на славу, и кассету поставлю, какую захочешь. Только вот времени у Лабоды было теперь совсем мало — весь в делах. Но на то, чтоб поставить двух «Терминаторов» да одного «Рембо», время выкроилось, а большего Ване и не надо. А то ведь перед пацанами стыдно: все смотрели, один Ваня не видел! Но вот уж и он всё, что надо в этой жизни, повидал — теперь и помирать не страшно! Но Ваня, конечно, не помер — не пришел еще его час… А вот с Колей Лабодой стряслась большая беда!

В прошлые летние каникулы случилось неладное: грянул дефолт — и Коля разорился под чистую. Просто ужасно: распродав накопленное за пару лет торговлишки имущество, остался в долгах, как в шелках. И бабка Лабода, оказавшаяся без крыши «Форда» над головой и вынужденная опять, как все добрые люди, передвигаться по земле на своих двоих, вновь приковыляла за помощью к Василисе Гордеевне. Дескать, разреши ты его, Гордеевна! Бабушка, с поджатыми губами сидевшая за прялкой и выпрядавшая из черной шерстяной тучи суровую нитку, спросила, подернув плечом:

— И как же я его разрешу?

Бабка Лабода, мявшаяся у порога, шагнула вперед:

— Как хочешь! А то он руки на себя наложит, я чую: так не обойдется. Али повесится, али в бане угорит! Пущай лучше пьет, чем этот бизнес проклятый! Разреши ты Колю, Гордеевна, — нехай пьяный да живой! Эти-то посмотрят на него такого: увидят, что нечего с него взять — да и оставят в покое! А по-иному не оставят: ежели сам не уберется со свету, то добрые люди уберут! Вот ведь какие у нас нонче дела, Гордеевна! Помоги! — и соседка упала на колени — то ли перед прялкой, увенчанной злой тучей, то ли перед Василисой Гордеевной, хозяйничавшей в черных облаках, как у себя дома. Ваня бросился подымать старуху, но та вырывалась и, отмахиваясь от мальчика, упорно валилась на пол.

Тогда Василиса Гордеевна, не отрываясь от своего дела, проворчала, что уж так и быть, поможет еще раз. Да только зря, де, бабка Лабода думает, что те, кому Коля остался должен, оставят его, пьяненького, в покое, не таковские это люди…

Соседка зашлась в плаче, заикала. «Икота, икота, поди на болота», — машинально произнесла бабушка, и Лабода, перестав икать, вымолвила, что делать нечего: придется продавать избу, а самим по миру идти. Да еще как бы избяных денег хватило, чтоб отдать злые долги, ведь, дескать, мой дурень, коммерсант хренов, надумал расширяться, магазин снарядился покупать, да и назанимал — а тут этот демон иностранный, как его… де Фолт и выскочи наружу! И бабка Лабода вновь заголосила, но Василиса Гордеевна прицыкнула на нее и велела замереть, что та беспрекословно и выполнила. А бабушка полезла в подпол, долгонько не показывалась оттуда, а когда наконец выбралась, держала в руках какую-то затянутую паутиной склянку не склянку… чашу на ножке. Протерла ее полой фартука — и оказалось, что чаша чуть не золотая, а изображены на ней — ни много, ни мало — грешники в аду, на которых черти воду возят… или водку.

Когда Василиса Гордеевна протянула чашу бабке Лабоде, та сразу и отмерла, на сокровище уставилась, глаза у соседки загорелись, как яхонты, а руки сами собой потянулись к посудине. Уста же, судорогой сведенные, отверзлись и произнесли: «Это чего — золото, что ль, будет?!»

— Золото, золото, — проворчала бабушка. — Напоишь Кольку из этой чаши, коль пожелала, чтоб опять змей твой запил…

— А чем напоить-то? — деловито спросила соседка, потянув чашу к себе.

— Да не торопись хватать-от! — не выпускала пока чертову емкость из рук Василиса Гордеевна. — Налей хоть колодезной водицы! А как опорожнит он чашу, стукни его ею по темечку три раза — вот и все дела: кончится запрет на опойство. Только гляди, не убей — чаша не легонькая! Но хорошо ты подумала? Не пожалеешь опосля?

Бабка Лабода затрясла головой отрицательно, — и золотая емкость оказалась наконец в ее руках. А бабушка Василиса Гордеевна договорила:

— Про черный день держала — вот он и настал: черный вторник! Чашу после продадите. Дорогая она, смотрите, не продешевите! И отдайте долги, должно хватить…

Тут соседка во второй раз бухнулась бабушке в ноги: дескать, как же я тебя отблагодарю, Гордеевна, за эдакую невиданную и неслыханную помощь…

— А как в следующий раз в колымаге железной доведется вдруг катить, — ответствовала, сощурившись, бабушка, — дак хоть, может, не переедешь нас с Ванькой американским колесом!

…И уже в этом году, аккурат в зимние каникулы, случилось еще одно событие, из-за которого Ваня Житный чуть было вновь не отправился в путь-дорогу.

Только успел мальчик продышать отдушину в разрисованном пальмами-альбиносами морозном стекле и глянул в самодельный глазок на улицу, как вдруг увидал: напротив избы черный «мерс» остановился. С двух сторон из него выскочили два черных мужлана в черных куртках, негритянские лица казались негативами на фоне недавно выпавшего и всё запорошившего белого снега. Ваня испугался: вдруг это за Колей Лабодой разборщики из черного вторника пожаловали… Хоть и рассчитался сосед с долгами и опять ушел в запой на очередные двадцать лет, да, может, все-таки кому-то чем-то не потрафил…

Но тут один из мужиков с непроявленным лицом распахнул дверку — и из машины вынырнула красавица в собольем тулупе, с распущенными по плечам золотыми волосами. Она что-то приказала неграм и, разметая снег полами долгой шубы, двинулась… к воротам Василисы Гордеевны. Это что ж такое? Неужто разборщики избы перепутали — и сейчас начнется тут пальба?! Надо бабушку предупредить!..

Ваня вбежал в кухню, бормоча про Колю, негров, красавицу и разборки, но бабушка ничего не поняла, а в дверь без стука уже ввалилась соболеносица. Ваня подбежал к ней — и тулуп незнамо как скользнул ему в руки. А мальчик так и замер, погребенный соболями, потому что узнал, наконец, красавицу… Это была Валентина… его пропащая мать!

Василиса Гордеевна у печки стояла, вытирала мучные руки о фартук. А Валентина Житная, как бегунья перед стартом, вся устремленная к финишу, наклонилась к Василисе Гордеевне, но та повернулась спиной и ускользнула в кухонный закуток. Лицо Валентины подернулось судорогой. Она поглядела на Ваню, но тот мог поклясться, что она его не видит, думает, что тулуп попал как раз по назначению, на вешалку, — и двинулась вслед за матерью. Ваня остался стоять столбом — заметил, что на голову ниже Валентины, а он гордился, что наконец-таки вытянулся…

Сбросил тулуп на лавку и метнулся вслед за гостьей. Но был выдворен из кухни сердитой Василисой Гордеевной, дескать, тебя еще тут не хватало, иди в сени — и чтоб ни шагу в избу! И смотри мне: не подслушивать, а то я тебя, стервеца, знаю. Ваня, чуть не плача, — а было ему уж четырнадцать, того гляди, паспорт получать, — удалился в место ссылки. Очень ему хотелось узнать, про что мать с бабкой будут гуторить, но ослушаться в такую минуту Василису Гордеевну себе дороже: возьмет да сгоряча брякнет, чтоб ты рыжим тараканом бегал весь нонешний год, потом, конечно, пожалеет сто раз, да ведь слово — не воробей… Вот и стоял мальчик в ледяных сенях, но холода совсем не чувствовал.

Наконец дверь распахнулась, и, обдав его светом, заключив в облако нежнейших духов — тех самых, девяносто третьего года, о, как он помнил этот запах! — появилась Валентина Житная. Схватила его за руку и потащила на крыльцо. Здесь, укрыв его и себя одним тулупом, так что Ваня плечом прижимался к ее предплечью, а золотые пахучие волосы лезли ему и в нос и в рот, Валентина, потянув его по ступенькам вниз, зачастила:

— Ваня, я знаю, ты мальчошка шустрый, разумный, а она тебе и учиться, поди, не велит…

— Нет, я в школу теперь хожу, — испугался обвинений против бабушки Ваня и приостановился на одной из ступенек.

— Тепе-ерь, — протянула саркастически Валентина.

— Нет, я давно хожу, — поправился мальчик. — Четвертый год…

— Эх ты, четвертый год! — засмеялась красавица, поплотнее укутала его в тулуп и потянула куда-то, не слушая, как Ваня бормочет:

— Конечно, долгонько пришлось на домашнем обучении сидеть… Но теперь — всё! Я ведь уже в восьмом!

— У нас с Виктором детей нет, — тем временем выпевала свое мать, — а денег немеряно. Поехали со мной! Получишь достойное образование, за границей будешь жить — у нас там замок… Станешь потом единственным наследником… А, Вань? Поедем?..

Мальчик замер… Не мог он поверить такому счастью: неужто?! Столько лет ждал — и вот дождался: она приехала за ним, позвала с собой! Наконец-то он будет жить с матерью… В собольей шубе было так тепло, уютно, дремотно, как в предчувствии сладкой жизни. И он сбежал вместе с Валентиной Житной по ступенькам, и вдвоем они мигом преодолели склизкий деревянный тротуар, а полог тулупа струился за ними звериными крыльями. Вот открылись ворота — вот мальчик шагнул за них… И вот он на заснеженной улице: серые избы, надевшие белые треуголки, выстроились с двух сторон… И вот уж негр, шутовски кланяясь и ухмыляясь, распахивает перед ним дверь «Мерседеса»…

Валентина подтолкнула Ваню в спину, дескать, чего ты мешкаешь… Но тут в окошках зажегся свет… В ответ светящиеся квадраты замерцали на снеговой дороге — мальчик ступил в снеговое оконце, обернулся на настоящее и охолонул: а бабушка?! Как же он так — даже не попрощавшись… Да и разве в силах он ее оставить — единственную, которая пожалела его, воспитала, научила, чему могла?! А теперь Василиса Гордеевна «шпионов» каких-то боится, сдала совсем, состарилась… И он ее — такую — бросит, поедет в чужие теплые страны?! За каким лешим?!

Ваня вынырнул из соболиного плена. Но Валентина Житная так просто сдаваться не хотела, она вновь попыталась накинуть на него тулуп из мертвых зверьков. Ваня ловко увернулся, тогда она схватила его за руку и потащила в машину, бормоча: «Пожалуйста, ну, пожалуйста, ты не понимаешь, ты должен поехать со мной…»

Ваня Житный вырвался и побежал к воротам. Но Валентина бросилась следом, уронив в сугроб накинутый на одно плечо тулуп и не заметив, продолжая бормотать как заведенная:

— Ну чего тебе тут?.. Зачем ты тут?.. А там хорошо, тепло, безопасно, там всё у тебя будет. Ну смотри, на кого ты похож — охламон охламоном, а там приоденем тебя, приголубим, будешь красавчиком, девочки станут сохнуть… — Подбежавший негр набросил тулуп на них двоих. — Ну да, я виновата, не писала, не приезжала, но я не могла, ты должен понять! Виктору нет ходу в Россию, появится — сразу арестуют… Ну, и меня тоже могут… Понял, Ваня? Я из-за вас рисковала, из-за тебя рисковала… А ты так, да? — она попыталась оторвать его побелевшие пальцы от ворот. — А за кейсом я уж так, попутно… Витя припрятал кейс в одном месте, не пропадать же деньгам, пришлось рискнуть!.. И так столько ждали! Но главное, я вас хотела увидеть… Ее и тебя, конечно… Поедем со мной, очень тебя прошу!

Но тут Ваня, которого в этом мертвецком тулупе сильно клонило ко сну, и сопротивляться хотелось все меньше и меньше, выскочил на морозец, живо нахлопавший его по щекам, и твердо заявил:

— Нет, я не поеду! Прости! Я дома хочу, с бабушкой…

И Валентина, наконец, сдалась, вдела руки в рукава с раструбами, запахнулась, стояла с опущенной головой, так что заиндевевшие волосы занавесили оконце-лицо. Потом сказала:

— Хорошо. Оставайся. Наверно, так лучше… Но тогда… — она нырнула в машину, раскрыла какой-то чемодан, выхватила несколько толстых пачек, перетянутых банковскими бумажками, и стала совать Ване в руки. — Возьми! Иначе не уеду! Это не ей — тебе! Пригодятся! На учебу или еще на что… А сейчас вон хоть плеер себе купишь и джинсы — а то, небось, ребята смеются… Доллары эти хорошие, не воровские, нефтедоллары, ничего… А ей не показывай — она их в фантики обратит, с нее станется. Впрочем, можешь и показать, как хочешь… Ну ладно, прощай, Ваня! Не знаю, свидимся ли…

Но это был еще не конец. Валентина Житная схлопала себя по соболиным бокам — совсем, как Василиса Гордеевна, крикнула: «Ой, балда, совсем забыла!» — и что-то скомандовала по-английски своим черным прихвостням. А те из недр машины выпростали тяжелую картонную коробку и поволокли в избу. Форточка распахнулась — выглянула разъяренная Василиса Гордеевна, собиравшаяся выкрикнуть необратимое, но дочь, топтавшаяся в снегу, опередила ее:

— Погоди сердиться-то! И не превращай моих охранников в воронов! Это для Вани, не для тебя, нехай поглядит когда-никогда передачу «Вокруг света»… Раз уж не удастся ему со мной по свету поездить… Уж такую малость ты можешь уступить? Прощай, не поминай заграничну дочь лихом!

Форточка с бряком захлопнулась — неужто бабушка сдалась?.. Валентина Житная трижды расцеловала Ваню, трижды перекрестила, — и черный «мерс», со снеговым всхлипом развернувшись, исчез с 3-й Земледельческой навсегда.

Глава 2

Электрическая гостья

Ночью Ване Житному опять приснился ужасный сон. Снилось, будто он, Стеша и Березай бродят по какому-то темному полю и собирают страшный урожай: части тела расчлененной девушки. Снился ему этот сон не впервой, с одними и теми же кровавыми подробностями. И всякий раз Ваня просыпался на одном и том же месте: лешачонок Березай показывал ему завешенную слипшимися желтыми кудрями голову с жалко растянутым ртом.

Мальчик спрятался с головой под одеяло, но до свету не мог уснуть, вертелся так, что доски старых полатей исстонались под ним.

Слышал, как, охая, поднялась бабушка, как затеплила печку, как стряпать принялась, бряцая чугунками и ухватами. Потихоньку перебрался с полатей на печь, потом соскользнул на пол, прошлепал к умывальнику, но застыл возле поясного зеркала… Показалось ему, что с тусклым отражением неладное… Приблизил нос к зеркалу показал отражению зубы — но… зеркальный Ваня не улыбался нарочитой улыбкой, оставался серьезен и глядел даже как-то осуждающе, дескать, чего лыбишься-то!.. Ваня обомлел, смигнул: нет, показалось — улыбается отражение. Мальчик, перестав щерить зубы, потер дурацкий шрам на лбу в виде бабочки — последствия взрыва на армавирском вокзале, поглядел: а у зеркального-то и нет шрама… Что за чертовщина сегодня! Сощурился: белеет шрам. Сплюнул и, не глядя больше в зеркало, отправился умываться.

Джинсы Ваня так и не купил, чтоб не мозолить глаза Василисе Гордеевне. Та, едва он успел заикнуться о новых штанцах, объявила: чтобы духу его не было в избе, если наденет эту униформу! Поэтому ходил он в испытанных временем брюках, перешитых из дедушкиных. «Бостоновые, — хвалилась бабушка, — износу им нет!» Ваня только вздыхал: действительно, никак штаны не изнашивались, одна надежда, что он еще вытянется — и отпускать их внизу станет уже нечем. Ну а плеер с наушниками он все-таки приобрел, ведь в его ухо бабушка Василиса Гордеевна не влезет по примеру крошечки-Хаврошечки. Откуда ей знать, чего он там слушает! С плеером вырос и Ванин авторитет у одноклассников.

Остался в избе и телевизор, который Валентина Житная умудрилась внедрить в их быт. Василиса Гордеевна — вот ведь как! — смирилась с вражеским ящиком. При бабушке Ваня никогда его не включал, да и без нее не часто… Так что оба делали вид, что телевизора, прикрытого кружевной салфеткой, вроде как не существует.

Ну и про пачки долларов, оставленные матерью, Ваня докладываться Василисе Гордеевне не стал. А то ведь и впрямь превратит деньги в фантики, не хуже того демона де Фолта… Недаром бабушка ворчала: наша, де, планета — зеленая, оклеенная долларами, как стена обоями, пора уж те обои ободрать да новые наклеить… Мальчик сунул доллары — от бабушки подальше — в пустую трехлитровку, а банку спрятал в подпол, и, отделив сотенку, больше к нефтедолларам не прикасался. Не знал даже, сколь их там.

* * *

По дороге в школу Ваня остановился понаблюдать за воробьишками, подравшимися из-за куска городской булки. Показалось ему, разбирает он отдельные слова в птичьем гвалте, один вроде говорит:

— Моя булка! Я первый увидал!

А другой противоречит:

— Моя, де!

А тут третий исподтишка скок-поскок, утянул из-под соседских клювов булку — и взлетел с белым куском на березовую ветку да еще и вякает оттуда:

— А вот чья булка-то! Потому как я ее съел!

Ваня понимает, что глупости это: не может он знать, про что воробьи галдят, а вот поди ж ты! Чуть в школу из-за разбойников не опоздал — и ведь не в первый раз! Его уж дразнить начали, кличку дали — Птицелов. Потому как не мог он спокойно мимо птах пройти, обязательно остановится да посмотрит, чего они там вытворяют. И птицы Ваню не боялись: иной раз чуть на голову ему не садились, будто он не живой, а памятник.

Опоздал на урок, а там контрольная по алгебре, — успел вроде все решить, а с другой стороны, кто его знает… Бояться ему, конечно, нечего — бабушке Василисе Гордеевне все равно, пускай он хоть одни голимые двойки носит, в дневник она не заглядывает, Ваня сам за нее и расписывается, а все-таки не хочется пару схлопотать!

Последним уроком была география. Географичка вызвала к доске двоечника Гайдабурова, велела показать страны: Словению, Боснию и Герцеговину, Хорватию, Македонию… Гайдабуров пробуровил носом всю карту, но нигде не мог найти неожиданных государств… В классе похихикивали — рассеянная географичка перепутала: повесила политическую карту мира советских времен, и ни один отличник — не то, что Гайдабуров, — не смог бы найти на ней новообразования.

В этот момент в открытую форточку влетела птаха и уселась на большой глобус, стоящий на шкафу с учебными пособиями. Глобус крутнулся, и птаха с недовольным воплем взмыла над неверным шаром, попробовала опять покорить Северный полюс — но с тем же успехом. Гайдабуров, искавший во вчерашнем дне сегодняшний, сразу был забыт — класс переключился на новую забаву, девчонки завопили: «Ой, воробей! К нам воробей залетел, Анна Иванна, глядите! На полюсе сидит!» Но никакой это был не воробей, а соловушка, уж в птицах-то Ваня разбирался. А тут еще одна птаха сунулась в открытую форточку, правда, пересекать опасную черту, отделявшую улицу от класса, не стала: вцепилась лапками в деревянный бордюр. Это оказалась утренняя птица — жаворонок. Ване померещилось, что осторожный жаворонок неодобрительно покачивал головушкой, наблюдая за действиями соловья.

Вдруг соловейко оставил попытки оседлать глобус, взвился в воздух и… спикировал на Ванино плечо. Он выщелкивал что-то грозно-радостное, чуть ухо в кровь не расклевал. Ване даже показалось, что он разбирает слова — причем матершинные… В классе поднялся такой шум, что Анна Ивановна никак не могла угомонить распоясавшихся ребят, которые орали:

— Птицелов дрессировщиком заделался!

— Вань, ты в цирке теперь выступаешь?

— Когда представленье?

— Нас-то пригласишь?

А тут и жаворонок покинул наблюдательный пост — тоже впорхнул в класс, опустился на другое Ванино плечо и запел что-то — кажется, вместе с соседом ругается! Ну и ну! Новые волны крика покатились по классу. Географичка, не хуже птиц, носилась туда-сюда, размахивая руками, — требовала тишины. В конце концов Анне Ивановне удалось-таки переорать класс:

— Житный, это твои птицы?!

Все замолчали — уставились на Ваню, чего он скажет… И что-то екнуло у мальчика в груди: ну не мог он откреститься от этих смешных птах, пусть и задразнят его теперь до смерти — и… кивнул.

— Вон из класса! — заорала географичка.

Ване ничего не оставалось, как покинуть школу с вещами и птахами на плечах. И долго еще вслед ему раздавалось:

— Без родителей на мои уроки не приходи! Завтра же к директору! Сорвамши урок! И это — восьмой класс! Устроили праздничек! Безобразие какое!

* * *

А Коля Лабода встал в это утро в самом паршивом настроении: во рту будто кошки нассали, а заместо головы недруги пристроили чугунную гирю. Опохмелиться было нечем и, что еще хуже, не на что. Некоторое время Коля занимался ностальгическими расчетами, высчитывая, сколько водяры можно было купить на те бабки, что у него когда-то водились, и которые он, как дурак, тратил на что угодно, но только не на выпивку. Вышла цифра с таким количеством нулей, что Коля заскрежетал зубами, — сейчас бы ему хоть одну поллитровку из тех, что он мог раньше купить, ну, хоть не целую, а полбутылки, даже четвертинки бы хватило. Но, увы, стоило открыть глаза: и ящики с водкой, громоздившиеся по всей избе до самого потолка, растаяли, как дым и утренний туман. Коля Лабода резко поднялся с постели, на автопилоте оделся и, покинув неубранное жилье, как сомнамбула, двинулся по направлению к магнетическому напитку. Что-то подсказывало Коле: не он один в эти минуты тоскует и мучается, авось, и те, кто так же, как он, не находят этим утром покоя и утешения, окажутся рядом с магазином, и, может, у тех дела с покупательной способностью обстоят лучше, чем у него…

Коля завернул со своей деревенской улочки на широкий проспект, на котором, как известно, и стоят всяческие магазины и даже гипер— и супермаркеты, как вдруг…

Между просмоленными электрическими столбами, поднявшимися гигантской буквой — то ли «Л», то ли «Я» — появилась здоровенная девица, одетая несколько странно… Но это бы ладно… На плечах у нее сидели птички-невелички, — и это тоже можно было принять. Но тут столбовая красавица, немного поизучав Колю, а также улочку за его спиной, взвилась кверху, по-балетному вытянув носочки замшевых сапожек, и преодолела расстояние, разделявшее их, по воздуху… За спиной девушки Коля углядел распростертые крылья, вроде как у грача. Между прочим, грачи тоже присутствовали: сидели на проводах, свесив любопытные клювы.

— Белая горячка, — сказал себе Коля и в прямом смысле сел в грязную мартовскую лужу. Он мог бы поспорить на бутылку, что за секунду до появления крылатой девушки между скрещенными столбами ничего и никого не было: один только загазованный воздух.

Оказалось, что он не только сел, но и лег в эту лужу, скандальным образом потеряв перед электрической незнакомкой сознание.

Пришел в себя Коля Лабода уже не в луже, а на сухом месте — над ним склонилось невероятно красивое и, как самодовольно отметил Коля, обеспокоенное лицо. Правда, мельтешившие вокруг них пташки так и норовили ткнуть ему в глаза то клювами, то острыми крыльями.

— С вами что-то неладно, — сказала девушка на чистом русском языке, — вам надо домой. Пойдемте, я отведу… — и шикнула на птах.

Коля молча указал пальцем на свою избу, отметив про себя, что матери удачно нет дома…

Каким-то невероятным образом на улице им никто не попался, правда, Коля почти бежал до ворот… Он косил глазами так, чтобы не видеть крыльев сопровождавшей его девушки. А та, то шагая по-людски по земле, то по-птичьи взмывая над непролазной грязью, всю дорогу выспрашивала про Ваню Житного: дескать, где его дом, да как он живет, да с кем… Коля отвечал, что Ванька сейчас в школе, под вечер только придет, а пока заходите в гости, чайку с вареньем попьем, небось, устали с дороги-то, отдохнете… «Эх-ма, — вздыхал Коля про себя, — даже угостить гостью по-настоящему нечем, не то что в „форде“ прокатить… Прилетела бы она в прошлом году!» Правда, показалось ему, что «фордик» для гостьи маловат бы оказался… За чаем и познакомились. Коля разглядел, что левая рука электрической девушки вроде как искусственная, похоже, сделана из какого-то металла, вроде даже из серебра, но действует совсем как настоящая… Впрочем, он решил ничему не удивляться: горячка так горячка! Ну а чаёк Златыгорке, — так звали девушку, — понравился, выхлебала весь самовар и опорожнила литровую банку вишневого варенья. После чего скинула с головы малахай, и на свободу выбились тугие желтые кудри.

— Ты раздевайся, раздевайся, и жилетик скидывай, — уговаривал Коля, — у нас тепло, натоплено! — Но девушка покачала головой и стала выспрашивать про школу, дескать, какая такая школа? Коля объяснил, как мог: ребята в ней учатся, за партами сидят по двое, а учительница — женщина лет сорока-пятидесяти, объясняет да на доске пишет…

— У нас ведь нынче вместо диктатуры пролетариата — диктатура врачей и учителей, — пояснил Лабода. — Теперь они — гегемоны, уверенные, что им нечего терять, кроме своих цепей.

Чужестранная гостья только глазки распахнула, услыхав кучу незнакомых слов.

— Ну а сама школа — это такой кирпичный дом, в четыре этажа, там вон стоит, — Коля указал направление и не принял во внимание, что птахи Златыгоркины с победными криками вылетели в форточку. Подумал только: «Туда вам и дорога!» — и закрыл фортку.

Когда самовар закипел во второй раз и красавица, давно, видать, не евшая сладкого, уплела банку клубничного варенья, Коля, косясь на неприлично оперенные крылья иностранки, сказал, адресуясь в пространство: дескать, хирурги нынче чудеса творят… Златыгорка сделала вид, что не понимает, и он уточнил: крылышки можно ведь чикнуть — и будешь ты не девушка, а загляденье… Но гостья тут понахмурилась, и Коля прикусил язык: еще ударит током, кто ее, электрическую, знает, и исправился: «Это я так, гипотетически, не хочешь — не надо, ты мне и такая нравишься, и вообще нет людей без недостатков…» «Хотя, — подумалось, — это не недостаток, а скорее, избыток…»

Когда же опустела третья банка — на сей раз с малиновым вареньем — Коля Лабода решился сделать предложение. Златыгорка вздернула сросшиеся брови, и Коля заторопился, дескать, если насчет выпивки она опасается, так он завяжет с этим делом, бросал уж раз, у него воля железная, раз сказал — всё! Его слово — закон, это все знают, спроси хоть у партнеров…

Но тут в стекло забились возвратившиеся птахи. Златыгорка мигом открыла им форточку, и они, оказавшись в избе, так загомонили, что Колина чугунная башка чуть не лопнула. А Златыгорка поблагодарила за угощенье, в пояс поклонилась — и… была такова! Улетела — будто и не появлялась!

* * *

Ваня очень удивился, когда птахи, стоило ему оказаться на улице, сорвались с его плеч, где, казалось, сидели так уютно, и стремглав унеслись прочь. Мальчик покачал головой: можно подумать, что злые птицы просто хотели доставить ему неприятность. Или… выманить из школы?..

Когда Ваня, подойдя к своим воротам, завозился со щеколдой, показалось ему, что с Колиного двора вылетел… снаряд не снаряд, скатанный персидский ковер? Но вспомнил, что продали соседи ковер-то. Мальчик повернулся рассмотреть, что такое вылетело со двора Коли Лабоды, и увидел… девушку… Что ж это Колька ими разбрасывается?! Притом, что была незнакомка удивительной красоты, с сияющим солнечным ликом. И… и птахи-провокаторы сидели у нее по плечам, что-то напевая в оба уха… Ване показалось, что где-то уже он такую видел… Ну да, во сне, это ее отрезанную голову показывал ему Березай! Вдруг Ваня заметил за спиной незнакомки… крылья, как у птицы! И тут она подлетела к нему, спугнув пташек со своих крутых плеч, и… бросилась обнимать да целовать. И в тот же миг Ваня вспомнил имя — Златыгорка… Откуда-то он знал, как ее зовут!

Ваня мигал, а крылатая красавица, смеясь, спрашивала, что это с ним. Что ж ты, забыл, дескать, названую сестру, и не стыдно тебе, побратимушко? А ее птички летали вокруг них кругами и восьмерками, щекотно касаясь крылышками щек, лба, поднятых рук… Ваня засмеялся — так ему стало радостно, но… вспомнить ничего не мог! И позвал Златыгорку в гости… На мгновение смутился, подумав, что скажет бабушка Василиса Гордеевна, не примет ли странную гостью за очередную «шпионку»?! Но быстро отмел все сомнения и с твердостью повел к себе крылатую девушку вместе с птичьим довеском, не покидавшим ее плеч.

Первым делом Златыгорка стукнулась о дверную притолоку, так что малахай ее слетел на пол, и жёлты кудри рассыпались по плечам, а потом, неловко повернувшись, сбила крылышками жестяной умывальник, разлив воду…

— Что за шум, что за гам? — вышла из кухни грозная Василиса Гордеевна.

И умные птахи быстрёхонько юркнули на печь, за занавеску, от греха подальше… Златыгорка поясно поклонилась бабушке, коснувшись рукой пола, дескать, извиняй, добрая хозяйка, сейчас всё подотру… Василиса Гордеевна махнула рукой: пустое, де. И велела гостье повернуться кругом, а, поглядев на крылышки, хмыкнула: вот оно значит как! Ваня заторопился загладить возникшую неловкость: как мог, представил девушку — это его знакомая, прибыла из дальних краев. А та смущенно заявила: только Ваня сильно изменился, едва его узнала — так вырос, а он почему-то и вовсе ее забыл. О чем ни заведешь речь — ничего не помнит… А ведь столько всего пережито вместе!

Василиса Гордеевна задумалась, потом сказала, что знает, в чем тут дело — это ведогонь запер одну из горенок в Ванином мозгу, запретная, де, комната — нельзя в нее входить, вот Ваня и не входит, и не может вспомнить того, что было. Ничего, это дело поправимое, сейчас попробуем отомкнуть тайник — и выпустим запертые воспоминанья… Только вначале прошу к столу — картофельные шаньги поспели… Златыгорка, извиняясь, отговорилась: только из-за стола, а потчевали ее всякими вареньями из великанских ягод… Узнав, где ее потчевали, Василиса Гордеевна пренебрежительно махнула рукой: дескать, разве у бабки Лабоды — ягода? Мелочь одна, а не ягода, а вот она сейчас принесет своего варе-енья-а… Но побледневшая девушка умоляла отложить угощенье до ужина, а сейчас с побратимушкой бы разобраться, потому как тяжко это, когда тебя не узнают…

И бабушка сдалась. Пока гостья усаживалась на продавленный диван, стараясь не пялиться на чужой удивительный быт, Василиса Гордеевна полезла в подпол и принесла хрустальный шар, который, видать, хорошенько был припрятан, поскольку Ваня никогда его раньше не видал. Златыгорка вскочила на резвы ножки и воскликнула: «Откуда у вас Хрустальное царство?!» И стала бормотать: вот когда мы с Ваней и другими расстались у Огненной реки, так при первом же случае Смеян украл у нее хрустальный шар — и был с ним таков! Ваня только плечами пожимал, ничего не понимая, а Василиса Гордеевна отвечала, что шар этот ей в наследство достался от покойного мужа Серафима Петровича, а в роду Житных передавался от отца к сыну, и значит, в конце концов достанется Ване… Ну а про Смеяна она и слыхом не слыхивала, не знает, кто таков…

Златыгорка смутилась:

— Хрустальное царство не мне ведь принадлежит… Оно само по себе…

Бабушка Василиса Гордеевна посадила Ваню на табуретку посреди комнаты и велела, не отвлекаясь, глядеть в хрустальный шар, а сама забормотала: «На море-окияне, на острове Буяне лежал бел-горюч камень Алатырь. На том камне сидела Заря-заряница, красная девица. Под тем белым камнем лежал железный ключ. Заря-заряница, утренняя, вечерняя, бел-горюч камень подыми, железный ключ возьми, тайную дверь отомкни!»

Ваня уставился в сияющий шар, откуда вылетали радужные молнийки, и вдруг почувствовал, что затягивает его внутрь…

И Ваня тут вспомнил всё, единым рывком преодолев путь из Другого леса до горы, на вершине которой стоял Соснач. Между его широко расставленных сосновых ног и кувыркнулся Ваня, а следом Стеша — в свой день… Но что было дальше — он не помнил, видел только скорый поезд, но дверь в девятый вагон была заперта! А на часах стоял безликий проводник. Ваня попытался проникнуть в вагон зайцем — и не сумел… И под стук вагонных колес уходящего поезда опять оказался в знакомой комнате, на табурете, над ним возвышалась бабушка Василиса Гордеевна, державшая в руках хрустальный шар, а позади него, на краешке дивана, распустив по нему пестрые крылышки, сидела посестрима…

Ваня обернулся к ней — и посмотрел долгим знающим взглядом. Златыгорка вскочила и расцеловала Ваню, а после Василису Гордеевну, которая отмахнулась от экзальтированной гостьи. Тут и соловей с жаворлёночком вылетели из-за занавески и, опустившись Ване на плечи, загомонили по-своему. Мальчик поглядел вопросительно на посестриму: а почему я их не понимаю, одни матерны слова мерещатся…

— Не всё ведь сразу, побратимушко! — отвечала, улыбаясь, крылатая девушка.

Глава 3

Сундук домовика

Бабушка Василиса Гордеевна затеяла баньку: дескать, надо попарить гостью, а то не по-людски выходит… Ваня натаскал дров, натопил бревенчато строенье от души — и бабы отправились в первый пар. Только непонятно, как бабушка спину станет шоркать крылатой девушке… И вообще — можно ли мочить те крылышки? Птички Златыгоркины тоже сунулись было в парилку, но сразу с ужасными криками вылетели обратно. А посестрима, вернувшись, хорошенько отряхнула крылья в сенцах и окропила выбежавшего ей навстречу Ваню с головы до ног.

После того, как и мальчик намылся, уселись наконец за стол, и картофельные шаньги пошли на ура, а птахи склевали все крошки до единой.

— Вона как! — обрадовалась Василиса Гордеевна. — И со стола сметать не надо!

После угощенья бабушка принялась расспрашивать чужестранную гостью: дескать, чего ж ты, милая, пожаловала к Ване Житному? Али наскучилась, али по делу какому?

Златыгорка отвечала, что наскучиться тоже наскучилась, но больше явилась по делу: едва добралась до Старой Планины, как вынуждена была ринуться вслед за побратимушкой… Ваня удивился: что ж ты, четыре года добиралась до дому?! Али досюда столько годков летела? Златыгорка покачала головой: нет, новый месяц раз только народился, пока я неслась к своим горам… А сюда я и вовсе скакнула единым духом. Ваня почесал в затылке и решил, что, видать, время там и тут течет по разным руслам…

А гостья продолжала: мать, де, белая Вида, повела ее к Девичьему источнику, тому самому, что возвращает девичество, но только заглянула в источник — так отпрянула. Увидала Вида в том источнике некое белое дитя, и было оно последней вилой на белом свете. И открылось белой Виде, что дитю тому грозит страшная опасность… И еще открылось самовиле, что живет дитя там же, где и названый ее сын Ваня, и в те же самые мгновения. Вот что спела Вида, отправляя дочь свою Златыгорку за помощью к побратиму:

Когда ястреб снесет железны яйца,

Когда упадут те яйца на землю

И порушат хороший мост,

То в грозе погибнет последняя вила,

Самогорска-прекуморска.

А как не будет на свете белой вилы,

Так и белый свет не устоит ведь…

Мальчик покачал головой: ну, известное дело — апокалипсис, следующий год — двухтысячный! Ваня не очень верил в такие пророчества, но уж больно издалёка прилетела Златыгорка, чтобы беспокоиться по пустякам… А крылатая девушка продолжала высоким голосом, от которого стекла в окнах лихорадочно дребезжали и стаканы стукались друг о дружку безо всякого людского участия:

Воспитают самовилу чужие люди,

Взлелеют сироту и воскормят,

Но вспорхнула голубка —

Улетела в дальние края.

А узнаете вилу по двум крылам,

По двум крылам да по первым словам:

С просьбой обратится самовила к вам…

И, спев всё, что требовалось, посестрима сказала: вот почему я тут! Мать думает, что мы можем спасти последнюю вилу и сохранить белый свет!

Василиса Гордеевна отнеслась к предсказанию со всей серьезностью. Дескать, вилы шутить не любят!

— А ты откудова знаешь? — удивился Ваня. — Ты разве с ними знакома?

Бабушка хмыкнула: что ж она, совсем темная личность, дескать, в ранешные-то времена, бают, и здесь живали такие крылаты девушки, звали их берегинями. Потом, правда, повывелись они. А ее прабабушка Феофания рассказывала и про вил, знакомство с ними не водила, а слыхать про них слыхала… Феофания гуторила, что проживали они в то время в некотором царстве…

— В каком?! — хором воскликнули побратим с посестримой.

— Ой, в далеком! — отвечала Василиса Гордеевна. — Где-то в Балканских горах! Может, и эта последняя из вил тоже там проживат?!

Златыгорка вознамерилась сразу лететь на поиски последней вилы, но бабушка ее остановила: дескать, обмарковать всё надо, здешних мест ты не знаешь, жизни нашей — тоже… И потом, с твоими крылышками далеко не улетишь — как раз до первого милиционера…

Тут Ваня, обеспокоенный тем, что про него забыли, воскликнул:

— А я? Ты думаешь, я брошу Златыгорку, дома останусь?.. Не-ет, я тоже поеду…

— Поедешь-поедешь, — отмахнулась бабушка. — Да толку от тебя не больно много! Вон даже усы еще не пробиваются, и молоко на губах не обсохло!

Ваня страшно обиделся, машинально щупая легкий пушок над верхней губой. Как это — не пробиваются?! Но тотчас забыл все обиды — потому что бабушка Василиса Гордеевна сказала вдруг такое!.. Дескать, что ни говори, а ведь опять придется Шишка звать на подмогу! Ваня даже заикаться начал:

— К-к-к-как Шишка? Ты же уверяла, он п-п-п-плоть себе десять лет будет высиживать, я п-п-п-посчитал: в девяносто третьем году мы за мелом ходили, значит, т-т-т-теперь т-только в две тысячи третьем его можно вызывать!

Но Василиса Гордеевна отмахнулась от Вани: молчи уж, математик, а попытка, дескать, не пытка. И принялась шарить в ящиках комода, наверное, кудель искать… А как же козлиная шерсть, которая тоже требуется для вызова домовика?! Ведь Мекеши нет на свете — погиб козел безвременной смертью, нажравшись какого-то просроченного лекарства в заулочной балке, куда сваливают что ни попадя. Закопали Мекешу в дальнем конце огорода — уж и тоненький развиленный клен успел вырасти из упокоенного козлиного тела. Даже Ваня тосковал по Мекеше, даже осиротевшие дворовые ворота поскучнели — никто с ними не разговаривал, никто на них не посягал, кроме дождя да снега!.. А уж бабушка как печаловалась! После гибели козла и стала сдавать Василиса Гордеевна — завела речь о шпионах…

Но как теперь быть с козлиной бородкой, которую требуется затолкать в левое ухо? Но, оказалось, что бабушка вовсе не о шерсти печется — фонарик ищет. Ване батареешный светильник сунула, затеплила керосиновую лампу — и первая отправилась в подпол. Ваня со Златыгоркой — следом. А птахи, конечно, не полезли под землю: мы, де, не кроты, кроты — не мы!

Когда по узкому подземному ходу, уводившему из подпола, добрались до темного провала — отсюда в прошлый раз и выкликали они домовика, — бабушка Василиса Гордеевна, поглядев на Златыгоркины крылышки, прозрачно намекнула, что надо вниз спуститься, потому как на зов постень нонче вряд ли откликнется… Посестрима, ни о чем не спрашивая, кивнула, вначале посадила на спину Василису Гордеевну и спустилась с бабушкой на дно темного колодца, а после пригласила Ваню: присаживайся, де, побратимушко…

Свет фонарика выхватывал из тьмы однообразные земляные стены, прошитые какими-то белыми кореньями, только раз из бокового хода выметнулась стая летучих мышей и чуть не смела Ваню с посестриминой спины. Далеко-далеко внизу дрожало тусклое пятно света — это бабушкина керосиновая лампа служила маяком.

Наконец Златыгорка опустилась на твердую почву, и Ваня, выпустив из рук верхушки изогнутых крыльев, соскользнул со спины посестримы. Василиса Гордеевна велела Златыгорке вертаться в избу: дескать, они дадут знать, когда решат подыматься — и вила с видимым облегчением кивнула. Знать, крылатой девушке не по себе было под землей-то!

Самовила с шумным порсканьем умчалась наверх, а бабушка и внук остались в подземном колодце.

Василиса Гордеевна открыла висячий замок, висевший на заросшей землицей дугообразной дверце. Та со скрипом отворилась, и они ступили внутрь, немедленно напоровшись на стол, который стоял почему-то поперек входа. Сдвинуть столик не вышло — ножки вросли в землю, так что пришлось пролезать под ним, чтоб оказаться внутри помещенья.

Вылезли из-под стола и оказались вроде как в своей кухне! Все тут было, как наверху: и печь, и ухваты, и чугунки, даже стол с табуретками в том же месте. Правда, дверца, их пропустившая, помещалась там, где у них находилось окно. Поэтому и пришлось им пролезать под столом. И все было в десять рядов затянуто паутиной — даже чугунки с кастрюлями, куда бабушка позаглядывала, инспектируя насчет еды. На дне ведра спала здоровенная жаба, приоткрыла на керосиновый свет глаза и тут же снова заснула.

Коридорчик оказался с правой стороны. Ваня не поленился заглянуть на полати, но там никто не спал. И вывел коридор не в прихожую, а в зал! И, получалось, окна тут обращены не на дорогу, а… в сенцы, что ли? Окошки были плотно занавешены старыми половиками, а отодвигать половики, чтобы взглянуть, что там, за ними, не хотелось…

Ваня осветил фонариком фотографии в простенке: Шишок на них блистал во всей красе, а вот дедушка Серафим Петрович с боевыми товарищами, оружие, пушки, грузовики, самолет и даже лошади были какими-то призрачными, то ли есть они, то ли нет их…

Мальчик заметил, что угол между столом и комодом странно вытянут — не прямой, а острый… Ваня протиснулся за комод и шагнул в угол, потом сделал еще шаг, еще один… и, к его удивлению, сколь ни шел, никак не упирался в стенки. Угол все вытягивался и вытягивался — вот бы математичка удивилась! Тут мальчик опамятовался и решил повернуть, обернулся: а сзади полная тьма, непроницаемая для жалкого фонарного света! Побежал, что есть ног — а жилища все нет, что за чертовщина! Наконец увидел Ваня дверь — точь-в-точь такая, как у них, в сенцы ведет: с разбегу толкнул дверку и вправду оказался в сенях, отпахнул другую дверь — и выметнулся на крыльцо, сгоряча сбежал по ступенькам и посреди лестницы остановился… Лесенка висела в полной пустоте! Тяжелая, смрадная тьма окружала его. И снизу пахнуло вдруг чем-то таким нездешним, аж волосы на голове шевельнулись… Ваня развернулся и сделал один осторожный шажок наверх, другой… Но что-то тянуло его сбежать вниз, причем прыгать через три ступеньки разом, а может, и на перила сесть — да и ухнуть вниз! Мальчик остановился с занесенной ногой — не развернуться ли?.. Но тут светлый прямоугольник возник где-то далеко-далеко вверху — в двери стояла с керосиновой лампой бабушка Василиса Гордеевна, вглядывалась в бездну. Разглядела что-то, спустилась до Вани, ухватила его за руку и молча потянула наверх.

Когда обе двери закрылись за ними, спросила: ты что ж, в тартарары собрался? Дак там Шишка ведь нету. Не отставай, держись меня…

Больше Ваня на уловки углов, которые по-прежнему нет-нет да вытягивались, не попадался. Да постеня ни в одном перекошенном углу и вправду не видать было!

Подошел мальчик к холодной печи — и вдруг до слуха донесся какой-то шум, приложил ухо к беленой стене и услыхал: будто всплеск, после скрип… Это что такое? Оглянулся вопросительно на Василису Гордеевну, а та сказала: дескать, печка, знать, вокруг нашего колодца сложена. Ведро спустили в колодец — вот и плеснуло, а потом пошли вытягивать скрипучим воротом… Бабушка и внук покачали головами: вот те на! Это что ж выходит: огонь вблизи воды обосновался?.. Если, конечно, Шишок когда-нибудь топит печь…

Нашли балалайку, валявшуюся в спаленке, на полу: розетка, над которой тянулись три струны, тоже была в поперечной паутине, хочешь — обычным манером играй, хочешь — на паутинных струнах наяривай…

Коврик над заправленной, но густо засыпанной землицей кроватью домовика тоже имелся. Да только вот лицо сестрицы Аленушки оказалось сильно искажено: один глаз выше, другой ниже, нос — на лбу, рот на щеке… Да и вся картина из каких-то кубов, призм да треугольников. Так что Ваня, покумекав, в конце концов решил, что над Шишковым жилищем хорошенько потрудился какой-нибудь кубист. А может, и сюрреалист. Не иначе, на чай к постеню захаживали Пикассо с Дали — вот и результат!

На крышке сундука, запертого на внушительный замок, лежала истрепанная книжка в пыльной обложке-оборванке. Ваня частично прочел, частично восстановил название: «Повесть о настоящем человеке». И вдруг книжка подпрыгнула, как живая, — это крышка сундука заходила ходуном, снизу удары доносились и стоны… Неужто в сундучке кто-то погребен?!

Пудовый замок внезапно сорвался со своего места, едва Ване в висок не угодил! Крышка откинулась — Ваня успел подхватить книгу и… и ничего! Мальчик, усмотрев Василису Гордеевну, которая ушла зачем-то в соседнюю комнату, осмелился заглянуть в сундук… И заорал благим матом!

Там, свернувшись эмбрионом, в каком-то пузыре лежал… некто… Вот, прорвав пленку пузыря, высунулись кончики пальцев, вот рука показалась… Удар ноги — пузырь с треском лопнул! А из сундука уж выбирается домовик собственной персоной, все в той же Ваниной больничной пижаме, на груди медаль «За отвагу», и на чем свет стоит ругается.

— Опять они воплями меня встречают! И это вместо праздничного салюта! Тьфу, что за пакость! — Шишок отплюнулся от обрывков пленки, обтер губы, продрал загноившиеся глаза и уставился на Ваню.

Лицо домовика было похоже на гладкий колобок, безо всякого людского образа. Но постень быстро исправился, помял свою харю, как глину: и тотчас вылепилось на нем нынешнее лицо мальчика, даже удивление то же самое. А Ваня заметил, что левый рукав у пижамы пустой, заткнут за солдатский ремень… Это что такое?! И… еще от постеня заметно попахивало нафталином, как будто перед тем, как залечь в спячку, он решил обезопасить свои буйны кудри от происков зловредной моли…

А тут и Василиса Гордеевна появилась, подняв повыше керосиновую лампу и ворча: дескать, зарос ты грязью, Шишок, по самое горло, никакого порядку у тебя нет, и все у тебя, куда ни глянь, сикось-накось идет…

Домовик, позевывая, отговорился:

— Жонки-то нету у меня, некому за порядком следить…

— Меньше дрыхнуть надо, — проворчала бабушка. — Тогда и порядок какой-никакой будет… А то стыдоба ведь! Вот пришли к тебе гости — и что?..

— А я никого не звал! — осердился домовик, вырвал у Вани книгу и стукнул о сундук, аж столб пыли полетел от книжицы. — И по договору как: я к вам могу ходить, а вы ко мне — ни-ни! Пришли незваные — и чужую избу хаете! Сами вы нарушители порядка!

— А что у тебя с рукой, Шишок? — решил вмешаться в неприятный разговор Ваня.

— Что-что! Не видишь что? Ничто! Еще левая рука не успела вырасти, а вы уж тут как тут! Никак без домового не управятся! Хорошо хоть ноги имеются, а то бы как героя Мересьева заставили: ползи, Шишок, выполняй людские поручения… — домовик потряс перед Ваниным носом «Повестью». — Никакого житья от вас нет! Еще и пустые пришли: нет бы гостинцев каких принести, сколь лет маковой росинки во рту не было… Лежал позабыт, позаброшен… — постень всхлипнул и утерся пустым рукавом.

Тут бабушка Василиса Гордеевна сказала, что у них наверху давно угощенье приготовлено: и шанежки, и перепечки, так что хватит болтать и жаловаться по пустякам…

— А сушки есть? — ворчливо спросил Шишок, сглатывая слюнки.

— И сушки есть, — закивал Ваня. — Даже «Барбарис» купили — леденцы такие, вкусны-е… — Он с сердечной тоской заметил, что домовик, в отличие от него, нисколь с девяносто третьего года не вырос.

— Ну ладно, что с вами сделашь, все равно не отвяжетесь, пошли уж! — и постень, сунув книжку за ремень и подхватив балалайку, повел их какими-то своими путями.

Завернули в угол, оказавшийся тупым, потом Шишок нырнул в узкий лаз — поди, крысиный, — бабушка с Ваней следом… И так, на четвереньках, поползли по извилистому ходу наверх, пока не оказались в тесном, душном и ужасно жарком помещении. Ваня даже заподозрил, что завел их разобидевшийся домовой в тартар… Но Шишок поддел башкой крышку, которая взлетела к задымленному потолку, поймал ее, положил на бок и кивнул: выходите!

Оказалось, что это была крышка полка, а вылезли они в своей собственной, еще не выстывшей бане. Василиса Гордеевна покосилась на сломанный полок, но пенять Шишку не стала, а Ваня вздохнул — ну вот, теперь ему баню ремонтировать…

А настроение домовика подскочило до высшей ртутной отметки, когда увидал сиятельную девушку с большими крыльями, встречавшую их в дверях со словами: что ж так долго-то, я уж беспокоиться начала…

— О-о-о, какие у вас тут изменения! — воскликнул Шишок. — Так бы сразу и сказали, а то темнят, мудрят…

— Кто темнит? — строго отозвалась Василиса Гордеевна. — Как раз в помощь Златыгорке тебя и разбудили… А ты, не выслушав как следует, начинашь… — И бабушка многозначительно представила вилу: — Это Ванина посестрима …

Шишок — великий знаток этикета — шаркнул ножкой, приложился к ручке дамы и тут только спохватился:

— Как посестрима?! Хозяину — названая сестра? Выходит…

— Выходит, и тебе тоже… — кивнула бабушка и докончила: — Не чужой человек… — и шепнула на ухо Шишку: — Значит, свататься к ней ты никак не могёшь…

— Всегда вот так! — вздохнул домовик. — Ложка дегтю в бочку меду!

— Ты — как раз эта ложка дегтя и есть! — беззлобно поддела его Василиса Гордеевна.

Глава 4

Восьмое марта

Ваня собирался проснуться раньше всех, но не тут-то было. Когда встал, оказалось, что бабушка уже гоношится на кухне, а Шишок со Златыгоркой меряются силой… Уселись за стол, — причем малорослый домовик коленками встал на стул, — локти укрепили на столешнице и каждый старается положить руку другого… Утренний армрестлинг, одним словом! Но главное… Мальчик чуть не опупел, когда увидел: левая рука у постеня на месте! Ваня подбежал с криком:

— Шишок, выросла рука-то?!

Но домовик сердито махнул на него башкой: дескать, не мешай… Потом процедил сквозь зубы:

— На пять-то минут могу я себе позволить руку, или уж и в такой малости мне откажете…

Ваня прикусил язычок и, подтащив поближе табуретку, стал наблюдать за борьбой, не зная, за кого болеть… Зато пташки знали, на чьей они стороне, с гомоном летали вокруг участников и явно орали что-то в поддержку своей хозяйки. Постень от натуги покраснел, как флаг, лоб у него сложился гармошкой, подбородок выпятился, рот превратился в минус, а у Златыгорки, — хоть видать было, что и ей нелегко, — лицо совсем не исказилось. Соловей, чтоб помочь девушке, уселся на лохматую башку домовика, вроде как в гнездо, и попытался проклевать ему темечко. Шишок заорал, а Ваня успел вовремя согнать птицу, которая, разозлившись, тюкнула его в палец.

Уж полчаса шло сражение, час — ни одна десница не ложилась на стол. Наконец Златыгорка предложила:

— Может, ничья, а, Шишок?

И домовик, подумав минут десять, согласился. После чего руки расцепились, и Шишок заорал:

— Ах, ты ж моя красавица, силачка ты этакая, дай я тя расцелую! — и, обращаясь к Ване, сказал: — Мы с ней «богатыри — не вы»! — и тут левая пятерня его растаяла, и рукав пижамы опять сдулся… Домовик, проводив взглядом исчезающую плоть, кивнул на серебряную руку Златыгорки:

— А где бы и мне такого мастера найти, чтоб подобный протез соорудить?

Побратим с посестримой переглянулись, вспомнив про удалого Потока, выковавшего Златыгорке чудесную ручку. Но далёко был мастер, и девушка со вздохом объяснила, что нельзя сюда вызвать кузнеца, да и туда ход тоже покамесь закрыт…

— Ну что ж, на нет — и суда нет, — вздохнул Шишок и побежал поглядеть, что там с завтраком.

А Ваня Житный наконец отправился на толкучку, где с утра пораньше собирался купить цветы для бабушки и посестримы. Вообще-то сначала он намеревался приобрести подарки получше: духи «Шанель № 5», коробку конфет размером со стиральную доску, а может, и бусы-серьги… Ведь нынче женский праздник! Но, кроме того, сегодня был и Ванин день рождения… Ну да, угораздило его родиться в самый неподходящий для мужика день в году! 08.03.84 г. — было указано в записке, приживленной к покрывалу брошенного младеня.

Но дни рождения в доме не праздновались: ни его, ни бабушкин… Да и, строго говоря, 8 марта тоже никогда не отмечали, равно как 23 февраля. Но сегодня в честь посестримы мальчику захотелось сделать исключение… Однако надо поздравлять обеих баб, а кто его знает, как воспримет Василиса Гордеевна подарок, вдруг да решит, что сделан он с намеком — вроде как Ваня отдарка ждет… И потом бабушка на дух не выносила вещественных сюрпризов! Вот почему мальчик решил ограничиться цветами.

Сбоку от лоточников пристроились торговки живым товаром. Ваня выбрал два букетика мимозы, которая мазала того, кто совал в нее нос, золотистой пудрой, и поспешил обратно. Вручил букеты: Златыгорка тотчас сплела из мимозы венок и водрузила на свою золотоволосую голову — получилось чудо как хорошо! А Василиса Гордеевна, хмыкнув, поставила все ж таки букет в литровую банку. Кажется, обошлось! Но Шишок и тут заорал: дескать, а мне цветы?! Это что такое: всем дарят, а мне — нет… Ваня опешил от такой наглости и живо просветил неуча, который, лежа в своем сундуке, забыл, небось, про женский день, и под конец сгоряча брякнул, что это у него нынче день рожденья, а ни у кого иного… И зачем он это сказал! Домовик, характер которого от многолетней лежки заметно испортился, в отличие от выдержанного вина, которое с годами, говорят, только лучше становится, завопил:

— Ох, ох, ох, что ж я маленький не сдох! Таких людишек, как ты, на Земле несколько миллиардов — еще всем дни рождения справлять! Дней на вас не напасешься! И подарков тоже… Да ты знашь, что даже я свой день рожденья не отмечаю?! А домовики, в отличие от человеков, сейчас все наперечет! Меня в красну книгу надо заносить, и в белу тоже, да и в черную не мешает… А я уже… сколь это? — Шишок выставил веером пальцы единственной руки, потряс ими, пошевелил пальцами ног, что-то быстрёхонько посчитал, и дал ответ: — сто шестьдесят два раза день рожденья не отмечал. А почему? Да потому что я патриот! Родился в «России черный день», двадцать девятого января, когда нашего Пушкина на дуэли у Черной речки этот провокатор Дантес ухлопал — и сижу, ни о чем не заикаюсь… А ты?! День рожде-ения у него… — и уже несколько смягчившись, уточнил: — Сколь стукнуло-то?

Бедный Ваня, как-то выстоявший под Шишковой шрапнелью, со вздохом ответил:

— Пятнадцать.

Потом вспомнил, что в этом году двухсотлетний юбилей Пушкина будет отмечаться…

Домовик кивнул и с важностью сказал:

— Правильно гуторишь: со дня рождения поэта — юбилей, а со дня смерти — убилей.

И все-таки без праздничного угощенья не обошлось: бабушка затеяла любимый Ванин пирог с налёвкой из распаренной сушеной малины, смешанной с мороженой клюквой, а пока пирог пекся, Златыгорка еще раз — персонально для домовика — исполнила свою песню. Шишок в затылке стал чесать: дескать, чего-то мне кажется, тут куплеты перепутаны, не по порядку идут, и вроде как будущее с прошлым местами поменялось… А после друзья принялись обсуждать всякие насущные вопросы: как до Балкан добираться, что брать в поход, где эту неизвестную вилу искать — и прочее, и прочее.

Шишок во время обсуждения полеживал на диване, свернувшись калачиком: видать, все не мог отвыкнуть, что уже не в сундуке. Златыгорка сидела на табурете, распустив крылышки по полу, но так, чтоб оставался проход. Соловей с жаворлёночком разместились по ее плечам. Ваня пристроился на стуле. Василиса Гордеевна курсировала между кухней и залом. Вдруг домовик сказал: «А откуда у вас телевизор взялся?..» Ваня осторожно объяснил. Шишок покачал головой:

— Василиса Гордеевна, ты куда смотришь? Почему потачишь хозяина мово? Распусти-ились тут без меня! Ну ничё, я у вас порядки-то наведу!..

— Наведи, наведи, милой, — согласилась бабушка, мимоходом погладив постеня по взлохмаченной голове.

— И наведу, — проворчал Шишок, потом кивнул Ване на ящик: — Ну-ка включи мне его, поглядим, чего этот каженник кажет…

Мальчик нажал на пульт — телевизор включился. Златыгорка от неожиданности взмахнула крыльями и взвилась к потолку, крепко стукнувшись затылком. Когда она, потирая ушибленное место, вернулась на пол, Ваня попытался объяснить ей систему работы телевещания, но, кажется, не слишком удачно.

По телеку показывали праздничный концерт. И самовила, и домовик, усевшийся поближе к телевизору, во все глаза уставились в экран и уши навострили. Даже малые птахи примолкли… Телек же то пищал, то гнусавил, то выл, то орал — Шишок, вытянув шею, разглядывал беспардонных исполнителей. Наконец спросил в недоумении:

— Это чего они?

Ваня пожал плечами:

— Поют… Поп-музыка называется, попса, одним словом.

Домовик, полуоткрыв рот, поглядел еще пять минут, а потом как шваркнет кулаком… по подвернувшемуся пульту. И экран послушно погас.

— На лесоповал! — заорал Шишок и ногами затопал. — На Колыму! Всех — к едрене фене! Хоть помощь будет народному хозяйству! Этому лосю с волосами — вот ведь отрастил, Самсон позавидует! — только лес и валить! Остальные на подхвате, пущай сучки обрубают! Всем дело найдется!

— Ну, это ты загнул, — осторожно сказал Ваня.

— Ничё не загнул! В лагере им самое место!

— А по какой статье?

— Известно по какой: порча народного… вкуса! Да они нам сами потом спасибо скажут! Не говорю уж о телевизионных и прочих зрителях… Это ведь как они сейчас живут, бедолаги — врагу не пожелашь! Не судьба, а пшик один, пошлятина. А в лагере — милое дело: настрадаются, дак глядишь, может, еще и в мученики выйдут!.. Вон Русланова, певица была, — она к нам на фронт приезжала, — как в лагерь ее отправили, дак думать забыла о бриллиантах и прочей беде-ерунде… Вот это, я понимаю: судьба! Позавидуешь! А это что — смех один! Фарс! Бог-то ухохатывается наверху!

Ваня Житный почесал в затылке — все его сверстники думали совершенно иначе: дескать, нет удела слаще, чем быть поп-звездой! Да и насчет лагерей в школе внушали иное. Но послушать Шишка…

— А если тебя — в лагерь? — задал мальчик провокационный вопрос.

— И что ж: я с моим удовольствием! — ответствовал домовой. — Да не каждому так везет! Моя б воля — дак я бы и не вылазил оттудова, пока б не помер уготованной хорошей смертью. Стал бы не домовик, а лагерник! И ведь самое обидное, в подходяще время жил — а вот: обошли твого Шишка… Не взяли! Теперь только локти кусай! И бывшего мого хозяина Серафима Петровича тоже меж пальцев пропустили. А зря!

— Да-а, — протянул Ваня, не зная, как относиться к заявлениям Шишка.

Но тут он вспомнил о своем плеере, где была записана совсем другая музыка: heavy metal — может, она Шишку глянется! Ваня достал из рюкзака магнитофончик, засунул постеню за ремень с красной звездой, а наушники воткнул в уши, — не бойся, дескать, ничего страшного, — и нажал кнопку…

Что тут началось! При первых же звуках глаза Шишка едва не выскочили из орбит, домовик вжал голову в плечи, затряс башкой и… рухнул как подкошенный. Падучая у него, что ли? Мальчик, ожидавший совсем иной реакции, быстро выдернул наушники из Шишковых ушей.

Но домовик никак не приходил в себя. Василисе Гордеевне едва удалось привести его в чувство: Зарю-заряницу вызвала, все ветра собрала, солнце уломала в избу сойти, самого Христа на помощь призвала — наконец открыл постень глаза и с великой укоризной поглядел на Ваню:

— Я к тебе со всей душой — а ты так, да? Угробить задумал Шишка, записал где-то музыку чертей, которой они в аду сквернословов пытают… Эх ты, а еще товарищ называешься!

А когда все немного утряслось, Златыгорка, улучив момент, отвела Ваню Житного в сени и велела:

— Открой рот, закрой глаза!

Что мальчик и выполнил, ожидая получить сладкую конфету… Каково же было его удивление, когда посестрима харкнула ему в рот… Ваня, открыв глаза, ответно плюнул в девичьи уста, и после того как вся процедура была проделана трижды, побежал в избу.

Птахи сидели на окошке, в цветочных горшках, и оттуда поглядывали на дорогу. По ту сторону стекла, на проводах, разместились воробьишки, которые поддразнивали комнатных птиц: дескать, чего взаперти сидите? На улицу не пускают вас, а самим слабо вылететь…

Жаворлёночек ответствовал:

— А нам и тут хорошо… Тепло, светло и… мух полно…

Про мух было явной ложью. Ваня захохотал.

Птахи оглянулись, и соловей присвистнул:

— Ли-ко: опять он научился нашему языку, коршун его подери! — И больше на Ваню Житного не отвлекался — птичьи дела были важнее, а с проводов уж орали:

— А ну, выходите!.. Силушку вашу поизведаем!

Соловей отвечал:

— Да пошли вы! Еще связываться со всякой мелочью… Сейчас вылетим — крылья-то вам пообломаем!

Воробьи чирикали:

— Ой, ой, ой, как страшно! Ну-ка, попробуйте… Мы сами вам шеи свернем!

Ваня слушал птичью перепалку как ангельское пение… Вот это подарочек преподнесла ему Златыгорка! Побежал и расцеловал посестриму, спасибо, де, тебе большое… Опять он понимал птичий язык! А что может быть лучше!

Под вечер Ваня с Шишком отправились на барахолку — купить чего надо в путь-дорогу. Златыгорка осталась дома. Василиса Гордеевна посоветовала ей крылышки первым встречным не казать и пользоваться ими только в самом крайнем случае, чтобы не попасть впросак…

Ну а деньжата у Вани на сей раз имелись. Он слазил в подполье и вытащил из стеклянной банки пачку нефтедолларов, потом подумал-подумал и решил взять в дорогу еще несколько, но одну вязанку все-таки приберег, оставил про черный день. Кто его, этого демона де Фолта знает…

Базар широко раскинулся, заняв обе снесенные улицы: и 1-ю Земледельческую, и 2-ю, и похож был на цветастый цыганский табор, только вместо кибиток — ларьки. В одном из них Шишок углядел маскировочную армейскую форму, висящую на плечиках, и ткнул в нее: дескать, всем троим такая одежка бы пригодилась, с учетом того, что нас в тех Балканах ждет. Может, по болотам ползать придется, в лесах укрываться. Но, узнав цену пятнистой одежды, домовик схватился за голову:

— Вот проиграл ты тогда, у трех вокзалов, неразменную тыщу… Что теперь делать? Отвлечь ведь придется ларечницу да и… увести маскхалаты…

— Во-первых, это не маскхалаты, а камуфляж, — поправил Ваня всё проспавшего постеня. — А во-вторых, гляди! — и мальчик достал из рюкзака толстую пачку нефтедолларов.

Шишок, воровато оглянувшись по сторонам, вырвал у Вани денежную кипу и запихал в свой полосатый карман.

— У меня надежней! Бывшая левая рука у меня шибко чувствительная — враз чужие пальцы почует…

Действительно, долго ждать не пришлось: оттопыренный карман малорослого Шишка живо привлек внимание какого-то мазурика, чья рука потянула аппетитную пачку к себе… Домовик в это время комментировал Златыгоркину песню: дескать, железны яйца ястреба — это не иначе как бомбы… Ваня плечами жал: откуда там бомбам взяться…

— А значит, эта форма… — продолжал Шишок, но тут раздался дикий вопль. Ваня Житный вздрогнул… За спиной постеня стоял воришка, полезший, куда не надо, и теперь в ужасе глядевший на свою пятерню: фаланги пальцев у него напрочь отсутствовали… валялись в пыли…

Мальчик вытаращил глаза: вместо шуицы из полосатого рукава Шишка высовывалась… ручная пила. Незадачливый вор похватал обрубки из-под ног потенциальных покупателей и с воем исчез в толпе. А железная пила тотчас куда-то втянулась: остался один пустой рукав.

— Это… это что такое было? — остолбенело спросил Ваня.

— Я ж говорю — рука теперь вылезает, когда ей вздумается! Да притом действует самостоятельно, без моего приказа, ин-стинк-тив-но! Поэтому под левую руку никому соваться не советую.

Наконец приобрели три камуфляжа: самый маленький — для Шишка, таёжку; самый большой — для Златыгорки, болотку; и средний — для Вани, березку. Исходив рынок из конца в конец, взяли также три пары сапог, — Златыгорке наугад сорок восьмой размер. Плюс пять метров брезента, чтоб укутать крылышки, черные перчатки, чтоб скрыть серебряную ручку, командирские часы для Шишка, а также рюкзаки, фонарики, аптечку и так далее, и тому подобное…

Когда, закупив все, выбирались из караван-сарая, увидели: из-за лотка с пирожками выскочила драная кошка со вздыбленной шерстью, поперек морды торчала добыча — пирожок. А вслед кошке летел увесистый булыжник, посланный разгневанной лоточницей. Но киска ловко увернулась, метнувшись под ноги Шишку, который от неожиданности потерял равновесие и рухнул на асфальт. Кошка же со своим пирожком скрылась, ловко лавируя среди ног прохожих.

— Вот сволочь! — потирая ушибленное место, пробормотал постень.

Правда, кто из них сволочь: кошка или лоточница — Ваня не понял. И в утешение решил купить Шишку воздушной кукурузы: дескать, хочешь поп-корн? Вкусны-ый!.. Раздосадованный падением домовик покачал головой: еще чего, не буду я есть этот поп-корм! Ваня исправил постеня: поп-корн… А тот не соглашается: нет — поп-корм, нехай твоя попса его лопает. Это поп-еда — как для кур комбикорм…

— Ну а почему попса моя? — вздохнул мальчик.

— Телевизор — твой? Твой! Для тебя его Валька привезла, не для Василисы же Гордеевны! Значит, и попса, и все, что ни есть в этом ящике, — твое! Тебе за него и ответ держать! А не хочешь отвечать, спровадь ящик на переплавку!

Когда свернули на свою улицу, вновь увидали кошку-воровку. Она сидела у завалинки и доедала пирожок: причем начинка была — повидло… Домовик внимательно оглядел уличную жительницу, потом позвал мерзко-тоненьким голоском:

— Марта, Марта, кыс-кыс-кыс! Иди ко мне, моя кысонька… — И кошка, гнусаво замяукав, подошла к домовику и потерлась о полосатые ноги. А Ваня с возрастающим напряжением следил за постенем — кто знает, что еще его левая рука учудит… И схватил домовика за пустой рукав:

— Не надо, Шишок, пожалуйста…

Но домовой удивился:

— Чего не надо?.. Ты за кого меня держишь: что я — изверг разве какой? Кошка хорошая — нехай с нами идет… Сколь времени изба без кошки стоит — не ладно это! И Мекеша концы отдал — все одно к одному! Гляди, Марта — семицветка, и всем в масть: серые пятна — седые волосы Василисы Гордеевны, сивые — мои, желтые — Златыгоркины, соломенные — твои…

Ваня, уверившись, что домовик не собирается расправляться с животным, спросил:

— А вон еще белые, черные и рыжие — они тогда чьи?..

— Это — пятна дня, ночи и… солнышка, что ли? Хорошая кошка Марта!

Ваня пригляделся, и почему-то ему не понравились глаза хорошей кошки: в точности, как у крокодила, которого он видел в Чудовском зверинце. Правда, свое мнение мальчик оставил при себе, чтоб не провоцировать домовика на всякие непредвиденные поступки.

И кошка с глазами крокодила, которая ко всему прочему оказалась весьма понятливой особой, не отставая ни на шаг, бежала за ними до самого дома мягкой кошачьей побежкой, время от времени издавая победные кличи простуженным — а может, пропитым, — голосом.

Глава 5

Снова на юг

Как и следовало ожидать, птахи окрысились на кошку. И не мудрено: в первую же ночь хорошая Марта совершила покушение на жаворлёночка. Правда, птицы были настороже, и жаворонку удалось вовремя вспорхнуть, так что в лапах у Марты осталось всего несколько хвостовых перышек. Но и этого было достаточно — обе пташки покрыли незадачливую киллершу самой отборной бранью.

— Чтоб тебя коршун забрал! — орал в темноте жаворонок.

— Нет, коршуну с этой лахудрой не управиться! — выщёлкивал соловей. — Чтоб тебя помойный пес сожрал!

— Чтоб у тебя хвост облез!

— Чтоб ты от чумки околела!

Наконец Шишок не выдержал и запустил в птиц подушкой: дескать, чего разгалделись! А умная Марта молчала: в темноте мерцали страшные крокодиловые глаза.

Златыгорка спала исключительно на животе, вверх нечеловеческими выростами, а малые пташки забивались под теплые крылья хозяйки. Но теперь они вынуждены были взлететь повыше и оседлали ходики: слева примостился жаворонок, справа — соловей, а снизу, сообщая о времени, выскакивала кукушка. Образовался тройственный союз! Правда, жаворонок каждые пятнадцать минут призывал на голову механического сородича, мешавшего ему уснуть, всех железных ястребов на свете!..

А кошка по утрам терлась о первые попавшиеся ноги и сипло жаловалась, что злые силы лишают ее ночного ужина. Марта была всеядна, Шишок проверял: принесет отруби — кошка съест, положит дольку лимона — схряпает, сырую картошку — сгрызет, даже ядовитые бульонные кубики жрала. Зато шкура у Марты в самом скором времени заблестела, как шелк, и перестала стоять дыбом.

Бабушка Василиса Гордеевна приняла кошку с величайшим почетом, а когда Ваня заикнулся насчет ее прошлого — известно ведь, что у кошек девять жизней, так вот, мол, не была ли Марта в одной из этих жизней крокодилом — бабушка перетасовала все кошачьи жизни и сказала, что никакого крокодильего прошлого у Марты нет… Но Ваня все равно сомневался: может, тогда будущее у кошки не совсем беспорочное…

Кошка Марта казалась сверхпослушной, внешне это выражалось в том, что как ты ее ни положишь — позы она не поменяет… До тех пор, пока ты не отвернешься. Шишок проделывал над гибким кошачьим телом различные опыты: закручивал — Марта соглашалась быть хоть спиралью ДНК, лишь бы Шишку угодить, держал вниз головой — Марта терпела, сажал себе на колени кверху лапами — Марта стоически выносила и это. Правда, после ее наглаживали, как парадный костюм, и давали плошку молока. Даже кошкина пятнистость радовала домовика: дескать, точь-в-точь, как их камуфляжная форма, и не взять ли нам Марту с собой… Но тут Василиса Гордеевна воспротивилась: а я с кем останусь, когда вы все укатите?!

— Действительно! — чесал в затылке Шишок. — Придется оставить тебя, Марта, дома, хоть ты и выглядишь, как полковой командир!

Ваня перестал ходить в школу — чего уж тут… Да и бабушка Василиса Гордеевна обещалась спроворить такую справку, что не подкопаешься, как, мол, вернешься — снесешь директору.

Для Златыгорки Василиса Гордеевна сшила удивительную плащ-палатку из брезента. В спине камуфляжной куртки проделали дыры, куда продевались крылышки, ну а уж сверху надевался плащ. Посестрима со скрипом и тяжкими вздохами примеряла новую одежку — скрытые, крылышки казались чудовищным горбом… Но что поделаешь: горбатая — зато не крылатая!

Соловейко недоумевал:

— Зачем самую красоту прятать? И летать тогда как?

Жаворонок высказывал опасения:

— А нам с тобой они не вздумают костюмы сшить? Я надысь видел пса в лапсердаке — ужас!

— Пущай только попробуют!

Пару раз в избу забредал сосед Коля Лабода, но Ваня был начеку: Златыгорку прятали в сенной чулан. Коля просил взаймы, а сам шарил глазами по сторонам, неуклюже выпытывая: а разве к ним никто нынче не прилетел?..

— На самолете, что ль? — прикидывалась Василиса Гордеевна. — Не-е, никто у нас не был…

Вдруг соловей, подружившийся в конце концов с воробьями, юркнул с весенней воли в открытую форточку, и Коля принялся тыкать в него пальцем: а это тогда кто?! Ваня пожал плечами, дескать, случайная птица в окно залетела… Соловейко возмутился:

— Я — случайная птица?! Да закономернее соловья ничего на свете нет!

Мальчик знаками попросил его на время удалиться — жаворонок сидел в чулане, на плече посестримы. Разобиженная птаха, выпархивая в окошко, просвистела:

— Могу и вовсе не ворочаться! Подумаешь! Только хозяйку жалко… Заклюете вы ее тут!

Ваня с опаской покосился на Колю, но, как и следовало ожидать, тот ни словечка из птичьих речей не понял.

А Василиса Гордеевна соседу даже денег одолжила, чего никогда не делала. Но Коля и деньгам не обрадовался, заглянул на прощанье под стол и удалился. Подошли к окошкам — поглядели в тщедушную Колину спину.

— Жалко его, — сказала бабушка. — Да ведь куда! Потом хуже будет… Нехай думает, что она ему привиделась… Ничё, счас пойдет нажрется — да и забудет про все…

— Дурак он будет, ежели забудет! — сказал Шишок. — Я бы на его месте не забыл…

А Ваня Житный, высунувшись в форточку, принялся выкликать соловушку, вертайся, де, чего обиделся?.. Бабушка пошла выпускать Златыгорку из чулана. А домовик случайно сел на пульт — и телевизор опять включился.

На сей раз по телеку казали трупы… Шишок глаза выпучил от изумления: дескать, всего я ожидал от энтого каженника, но тако-ого!..

За кадром говорили, что это сорок пять мирных албанских жителей, расстрелянных югославской полицией у деревни Рачак, в Южной Сербии. А вот младенец, захлебнувшийся в крови собственной матери. ОБСЕ подтверждает все факты. Мировая общественность возмущена до предела!

— Ой, вру-ут! — закипятился домовик. — Эй, мировая общественность, ты их не слушай, ты сюда смотри! — И ткнул пальцем в экранного младенца. — Гляньте: это ж кукла! Ну и ну! Почто они глаза мировой общественности замазывают?! — оглянулся постень на Ваню. — А тут, — Шишок продолжал тыкать в экранных мертвяков, — навьё все несвежее, лежалое… Могилы, знать, раскопали да стаскали сюда навяков, видать, чтоб этот, как его… «ОБОССЭ» полюбовался. Срамота! Во-во, гляди, хозяин: этот навяк лет пять уж как упокоился… А эта навячка лежала в земле полгода… Я их, как облупленных, знаю — навяков этих… Дату смерти могу указать с точностью до минуты! Это кто ж такой спектакль устроил, заставил мертвяков роли играть? Посмертно записали в актеришки! Бр-р! Совсем охренел твой каженник!

А по телевизору вещали: переговоры в Рамбуйе по вине сербов фактически сорваны, Милошевич уперся и своих позиций не сдает. Госсекретарь Соединенных Штатов Мадлен Олбрайт заявляет, что пора положить этому конец…

— Конечно, пора положить конец брехне вашего каженника! Долго я терпел, но и мое ангельское терпение лопнуло! — воскликнул Шишок и так бабахнул по телевизору кулаком, что расплющил ящик в лепешку — только горячие внутренности брызнули во все стороны. Какая-то деталька угодила в Марту, мирно спавшую на валике дивана. Кошка отчаянно мяукнула и унеслась в кухню жаловаться бабушке на дурное обращение.

Ваня покачал головой. Ему казалось, что надо было просто на кнопку нажать, не все же каналы такие, как этот… Но что уж теперь…

Вечером, накануне отъезда, Василиса Гордеевна принялась прясть. Шерстяное облако оказалось на сей раз закатного цвета, и нитка из облака вилась кровавая. Златыгорка готовые нити накручивала на вытянутые Шишковы запястья, которыми он с готовностью ворочал (левая рука по такому случаю вновь показалась из рукава). Крылатая девушка напевала дивную самовильскую песню. Птахи, устроившиеся на плечах хозяйки, подсвистывали ей. Ваня сидел напротив, подперев щеку рукой, — так что стал на правую половину китайцем, — и блаженно улыбался.

И вот время пришло, и все — даже бабушка Василиса Гордеевна, даже кошка Марта — отправились на вокзал. Хорошая кошка то бежала своим ходом, то ехала у кого-нибудь на руках.

Когда проводник поинтересовался хозяином четвертого билета, — одно место, чтоб не вызывать лишних вопросов у возможного соседа, тоже выкупили, — домовик показал ему свою левую руку, кулак которой вмиг стал похож на голову самого домовика (а значит, и Вани). И шуица, поклонившись, невнятно пожелала проводнику доброго пути. Правда, мальчику показалось, что это Шишок занялся чревовещанием… Проводник мигнул и спросил: зачем же вы ребенку купили взрослый билет?..

— Дураки, ой, дураки, учат нас, учат, — закивал Шишок и указал на Ваню. — Это все он: транжира несчастный… — и зашептал трагическим шепотом: — Пасынок самого Воронского… Олигархи, что с них взять!

Домовик, как и все, был в камуфляже, — рукава и штанины бабушка обрезала по росту Шишка и подрубила, — и медаль «За отвагу» перекочевала с полосатой пижамы на пятнистую куртку. Под курткой вокруг талии домового был обмотан толстый кушак, под завязку набитый деньгами — решено было укрыть нефтедоллары, чтобы не искушать мазуриков. У Златыгорки под плащом бугрился горб величиной с чемодан, а серебряная шуица была спрятана в черную шерстяную перчатку. Ваня в мятом камуфляже мялся рядом с бабушкой, одетой по-деревенски. Проводник оглядел всю полуинвалидную команду и усмехнулся: шутите, де…

И вот поезд дальнего следования тронулся, а бабушка Василиса Гордеевна осталась на перроне, она бормотала заговор на дальний путь. Марта сидела у ее ног и злорадно мерцала жуткими глазами. На сердце у Вани было неспокойно. Правда, крокодилом Марта была только по отношению к мышам и птицам, да и смешно думать: чтобы какая-то кошка провела Василису Гордеевну!.. И все же… Ведь говорят, что кошка, когда ей стукнет двадцать лет, превращается в ведьму! А, судя по облезлой морде, Марта была не молоденькая — кто знает, сколь ей исполнилось… Впрочем, опомнился мальчик, не заразился ли он от Василисы Гордеевны: всюду мерещатся шпионы…

Но на всякий случай Ваня Житный прочитал встречный оберег для остающихся дома: «Заря-заряница, красная девица, спаси и сохрани бабушку от бед, напастей, от напрасной смерти, от злых людей и злых зверей…» И, подумав, добавил: «И от злых машин…»

Ваня, Шишок и Златыгорка то по очереди, а то и по двое, отталкивая друг друга, высовывались в окошко и изо всех сил махали руками. А лихие птахи выпорхнули из набиравшего ход вагона и, слетев на перрон, уселись Василисе Гордеевне на плечи: дескать, нам поезд догнать — раз плюнуть! Но Златыгорка заорала: «А ну, вернитесь!..» И соловей с жаворонком вскорости нагнали скорый: вместе с дорожным ветром ворвались в окошко своего купе.

* * *

Домовик по слогам читал книжку «Повесть о настоящем человеке»: развлекал спутников. В конце концов Ваня не выдержал и предложил, на свою голову, сыграть в «дурака». Шишок тут же согласился: дескать, это лучший способ убить время (пространство они перечеркивали с большим успехом).

Весь день напролет играли втроем, но, поскольку самовила — новичок в игре — все время оставалась дурой (хотя птицы метались по купе, заглядывая в чужие карты, и азартно подсказывали хозяйке), на вторые сутки домовик вытащил из левого рукава четвертого игрока: дескать, придется играть двое на двое…

Ваня играл в паре с посестримой, а Шишок со своей рукой. Мальчишок-с-локоток, выскочивший из рукава, уселся по-турецки на стол — и игра пошла. Ручной пацаненок, хоть не говорил ни слова, зато отлично читал по пальцам, а правая рука домовика изображала дактилями все: так что карты Шишка моментально становились известны его напарнику. В конце концов Ване со Златыгоркой надоело всю дорогу сидеть в дураках, и мальчик бросил карты на стол.

— Ты жульничаешь, — угрюмо сказал он. — Нельзя играть в паре с собственной рукой…

Шишок стал горячиться: и вы советуйтесь со своими пальцами, кто вам мешает…

— Ты врешь как телевизор, — безжалостно продолжал Ваня. — Чем ты лучше?!

Домовой от такого чудовищного обвинения даже поперхнулся — попутно пили чай, который принес проводник.

— Думай, что говоришь! — заорал Шишок. — Сравнил хрен с пальцем! Ложь бывает разная… И разной крепости… У меня всего лишь три процента, а у них — все девяносто семь! От меня вреда только тебе со Златыгоркой. Да и то неизвестно, есть ли вред, может, пользы больше: хоть играть выучитесь! А из их брехни еще неизвестно что выйдет! Пои спиртягой мировую общественность изо дня в день — что получится? Наша-то общественность привычная — выдюжит… А ихняя? И спирт ведь горит, учти!

Как раз отъезжали от какой-то южной станции. Ваня отвернулся к окну: на здании вокзала висела табличка «Армавир». Мальчик напрягся и, забыв про раздоры с домовиком, вскочил с места и раздернул окошко: где же это?.. Или на другой стороне?.. Выскочил в коридор, оттоптав ноги Златыгорке, и выглянул в оконный проем: да, вон она, береза, за рельсами, на другой платформе… Хорошо, что встречный поезд не помешал смотреть. Береза, в отличие от своих родичей из средней полосы, уже покрывалась нежнейшими почками, рядом с деревом сидел желтый, как песок пустыни, вокзальный пес… Он прижался к белому стволу так, будто ему дали команду «к ноге!» Это что же… береза приручила собаку?!

Ваня глядел, до предела высунув голову в узкое оконце. А пес вдруг лег на брюхо, вытянув перед собой передние лапы, словно ему скомандовали: «Лежать!» Не может быть! Почему не может?.. Береза с собакой уже скрылись из виду, за окном мелькали какие-то низкие вокзальные строения, бетонные заборы, шпалы, сложенные штабелями… Но Ваня уже решился, с криком: «Там Березай, выходим!» метнулся в купе и принялся стаскивать с верхней полки багаж. Златыгорка восклицала: «Березай?! Где? Где?» Шишок пожимал плечами: «Какой еще Березай?» Видать, домовик напрочь забыл лешачонка. «И зачем нам выходить? — недоумевал постень. — И главное: как?» Да, поезд уже разогнался, за окном мелькали предместья, но Ване все было ясно: наступил тот крайний случай, когда Златыгорка может воспользоваться крылышками.

Бегом промчались по коридору — дверь была еще открыта. Шишок отодвинул проводника:

— Па-азвольте, гражданин хороший!

Оторопевший проводник хотел что-то возразить, но тут горбунья скинула плащ-палатку — и наружу выбились громадные крылья, ужаснувшие проводника до дрожи в коленках. Он прижался к стене, а оба паренька — большой и маленький — оседлали бывшую инвалидку, и их вынесло в дверь… Проводник осмелился выглянуть наружу: горбунья летела, махая крыльями, как ворона, парни, свесив ноги, кое-как уместились на ее спине, а вещи у бывших пассажиров висели из пяти рук. «Правда, был ведь еще ребятенок!» — опомнился проводник, но, не найдя в покинутом купе никаких детей, решил, что ребенок тоже улетел. Ну, хоть это ладно — нет лишних проблем!

— Станция Березай — кому надо вылезай! — пробормотал недовольно Шишок, сидевший за Ваниной спиной.

— Только эта станция — Армавир! — сказал мальчик. Он командовал полетом, чтобы посестрима невзначай не зацепила провода. Пташки, летевшие налегке, обогнали хозяйку и унеслись вперед.

Внизу мелькали домишки, огороженные заборами, из подворотен выбегали шавки и облаивали воздухоплавателей. Полупьяные к вечеру мужички размахивали руками: дескать, спускайтесь к нам, поговорим!.. Пацаны кидались каменьями — правда, ни разу не попали. Златыгорка, от греха подальше, поднялась повыше. Наконец Ваня приглядел подходящий пустырь, и самовила с грузом на борту приземлилась.

Когда подошли к нужной платформе, соловей с жаворлёночком уже ждали их на березе. Желтый пес сидел на своем посту. Увидав троицу, пес пролаял три раза, будто ему дали команду «голос». Ваня закусил губу: как же освободить лешака из березового плена? Был один способ… надо свалить деревья макушками внутрь, встать в получившийся круг и звать полесового. Но что скажет милиция, если они начнут рубить хилые привокзальные кипарисы… Небось, не «спасибо»!

Вдруг Златыгорка подошла к березе и постучала по стволу:

— Побратимушко, выходи, чего тебе там сидеть! Видишь, мы с Ваней за тобой пришли…

И Шишок одновременно с ней треснул по стволу ладонью:

— Хватит в прятки играть! Выходи, малый, дядька Шишок тебя нашел! — Видать, вспомнил домовик про игры с лешачонком в Теряевском лесу.

А желтый пес жалобно заскулил и, как в запертую дверь, заскребся в белый — в черных прочерках — ствол.

И внезапно береза затряслась, ровно в лихорадке, ствол треснул вдоль от комля до макушки, и откуда-то изнутри выдрался худющий парень, ростом со Златыгорку… А ствол, как ни в чем ни бывало, вновь сошелся по разрезу.

У жердяя были зеленоватые волосы, круглые глаза, лишенные ресниц, и бровей на иссохшем лице тоже не наблюдалось… Неужто это…

— Березай!!! — заорали хором человек, домовой и вила и кинулись обнимать лешачонка, но не рассчитали своих сил и свалили дистрофика, да и сами повалились на него — настоящая куча мала. Пташек во время березовой лихорадки стрясло на землю, и теперь они, нахохлившись, сидели на мусорной урне. Желтый, как пустыня, пес, взлаивая, пытался вытащить за ногу лежащего в самом низу Березая.

Народ на перроне пропустил торжественный момент выхода лешака из дерева. Но бурную встречу приметил и теперь вовсю обсуждал событие: дескать, знакомого, что ли, встретили, давно не виделись…

— Парень с зоны воротился, видать, вон как отощал! — предположил кто-то.

— И обносился — спортивный костюм на нем лохмотьями висит!

— Ага, ага… А эти — с собакой — встречают. Свояки!

— Небось, зек туберкулезник, — вякнула вдруг женщина с девочкой на руках.

— И педикулезник, — подбавила другая.

И толпа, собравшаяся вокруг четверых двуногих и одного четвероногого, быстрехонько рассосалась.

Глава 6

За бугор!

Лешак, оглядев компанию, вдруг произнес мерзким голосом вокзального диспетчера:

— Уважаемые пассажиры! Запрещается открывать двери вагонов на ходу поезда!

Ваня Житный заорал:

— Какие двери! Березай, это же я — Ваня! А вот Златыгорка, посестрима твоя и моя! Ты что, забыл, как мы путешествовали? Стеша еще была. Ну, вспомни Степаниду Дымову!

Лешак, снова оглядев окружающих, видать, вспомнил-таки Стешу — и девочки как раз не досчитался: круглые шары его наполнились слезами. Ваня, испугавшись, что лешачонок сейчас заревет, выпалил, что, ну да, Стеши нет сейчас с ними, дома, де, осталась. Но слезы успели пролиться, Шишок мигом подставил палец, облизал — и выпучил глаза: чистый березовый сок! Как бы еще полесового порасстраивать… Ваня сердито ткнул домовика в бок.

А лешачонок обнял пса, который так на него кидался, что чуть опять не сронил, облизал лешему всю харю — тоже, небось, оценил березовый сок! — и от избытка чувств принялся скакать вокруг четверки, как дикий конь, мечтающий сбросить невидимого наездника. Соловей с жаворонком дружно осудили действия вокзального пса и во избежание эксцессов взлетели на крышу ближайшего вагона, который тотчас куда-то покатил.

Поскольку о том, чтобы оставить желтого пса на вокзале, и речи быть не могло, решили взять его с собой. Домовик чесал в затылке: дескать, как узнать имя собаки, есть же у нее кличка?! Покосился на лешака — тот силился что-то сказать, и не сумел. Тут носильщик, который шел мимо, просветил постеня: дескать, Ерхан это, бездомный пес, облюбовал березку на третьей платформе и не уходит от дерева, сколько гнали его — ни в какую! Потом плюнули: он безвредный, Ерхан этот — не лает, не кусает, а гадить кудай-то убегает.

На армавирской барахолке нашелся и для Березая подходящий пятнистый костюмчик — березка. Правда, армейский камуфляж висел на исхудавшем лешаке, как на лесном пугале… Недетский рост шестилетнего лешачонка Ваня Житный объяснял тем, что отец его, Соснач, был примерно со стоеросовую версту, ну а худобу — тем, что кроме грунтовых вод да дождя, ничего полесовому последние четыре года не доставалось… Приодев, накормили лешака. Хорошо, что Ваня приметил на пустыре, куда они давеча приземлились, гору сучьев — видать, на юге обрезка деревьев шла полным ходом. Освободив пустырь от хвороста, Березай перестал быть похожим на дистрофика из Бухенвальда.

Надо было ехать дальше, а как? Ведь у лешака аллергия на железо… Но оказалось, что лешачонок, четыре года простоявший по соседству с мотавшимися туда-сюда составами, пропитался чадным духом и перестал реагировать на железные раздражители. Березай доказал это, пробежавшись по рельсам босиком, безо всякого урона для своих подошв.

В вагоне электрички уселись на скамейках друг против друга. За окнами было темно, и друзья, попарно привалившись друг к дружке, стали кемарить. И пес под лавкой задрых, и птахи под Златыгоркиной плащ-палаткой уснули. Но тут лешак на весь вагон трубным голосом возвестил:

— Уважаемые пассажиры, будьте внимательны и осторожны: скорый поезд номер сто четыре «Москва — Адлер» отправляется с третьего пути, платформа номер четыре! Повтор-ряю…

— Не надо! — заорали подскочившие Шишок с Ваней.

Но Березай был неумолим:

— Повторяю: скорый поезд номер сто четыре… — и ведь повторил! Во всем этом было только одно хорошее — Березай не картавил, как прежде.

Привычный к вокзальному шуму Ерхан даже глаз не открыл. Аразбуженные пассажиры подивились: дескать, станции никакой нет, электричка несется через темные поля — а тут такие объявления! Потом решили, что это машинисты развлекаются.

Наконец прибыли в город Краснодар и в зале ожидания кое-как скоротали остаток ночи. Даже Ваня выспался, справедливо полагая, что на вокзале объявления о прибытии или отбытии поездов никого не смутят.

Наутро Шишок проснулся первым, — правда, его милиционер растолкал, — а домовик уж поднял Ваню со Златыгоркой, и все дружно уставились на Березая: из лешачьей морды пробивалась молодая березовая поросль… Лешачонок флегматично обрывал со щек свежие листья и отправлял себе в пасть. Домовик даже рот раскрыл от изумления, а после захлопнул и протянул:

— Да-а, обзавидуешься ведь: всего шесть лет от роду — и уж борода растет! А у тебя, хозяин, морда босая, как у девки, значит, и у меня никакой щетины в ближайшее время не предвидится… Как мой старый хозяин Серафим Петрович помер, так я без бороды и хожу. Позорище! — Еще понаблюдав за тем, как Березай завтракает, Шишок одобрительно кивнул: — Безотходное производство! Если бы мужики брились да волосья себе в рот отправляли, вот бы лафа была! И о пропитании заботиться не надо, что вырастил — то и съел! Да, хозяин?

Посмеялись и отправились дальше: покупать самолетные билеты до города Афин. Но тут их ждало непредвиденное осложнение. Хотя уж Ваня должен был его просчитать, а вот — прошляпил! Оказалось, нужны паспорта — да не простые, а заграничные… А где их взять, если ни у кого из четверых и российских-то паспортов не имелось?! Шишок принялся ворчать:

— Какой паспорт? С ума они, что ли, посходили? В Теряеве во время войны — да и после — люди все были беспашпортные, а не то, что домовые… Да и когда мы Европу освобождали от коричневой чумы, дак что-то тогда нашими паспортами ни одно заграничное дерево, ни один дом и ни один город не интересовались! Дескать, братушки, спасите-помогите! А теперь, выходит, паспорта им подавай?!

Но, как оказалось, волшебные нефтедоллары все делают — в том числе и загранпаспорта… После некоторых поисков и заминок нашлась паспортистка, которая за зеленую мзду согласилась выправить документы всем, даже Ерхану с птахами. Домовик для представительности намял себе лицо — так что покрылось оно сетью морщин — и беспрерывно тряс медалью «За отвагу». Но паспортистка на звон медали не реагировала, долго мурыжила их, придралась к тому, что Шишок на фотографии вышел какой-то прозрачный, вроде три дня не евши, а, сунув, наконец, новенькие книжечки, укорила: дескать, та якие вы все дурны, уж лучше она будэ черным бисам робить паспорта, чем таким уродам… Дескать, одна тильки псина у вас гарная… Птахи тотчас обиделись:

— А мы что ж — не гарные? Мы тоже гарные…

Но паспортистка замахала на них руками: — Та шо цо такэ? Расшумелись, як на гае!

Домовик же на «уродов» смиренно отвечал:

— Какие уж уродились…

А выйдя из отделения милиции, сразу заслал между решеток паспортного кабинета мальчика на побегушках из своей левой руки…

Дверь сейфа, из которой торчали ключи, была приоткрыта… Паспортистка сидела, балакая по телефону, и ни о чем не подозревала. Третий этаж, на окнах решетки: что может случиться?! Мальчишок-с-локоток осторожно нырнул в сейф за ее спиной, сложил в пластиковую суму все, что мог: незаполненные бланки, кипу паспортных книжечек, — по шторке, раскачавшись, ловко метнулся на подоконник, протолкнул через решетку вначале груз, а после и сам пролез.

Златыгорка, которая вновь решила воспользоваться крылышками, уже ждала левака с той стороны окна: и сумочка, и мальчик были благополучно доставлены на землю.

После все бумаги сожгли на берегу реки Кубани: не будет пустых бланков, так и неповадно станет нечистой на руку паспортистке прописывать черных бисов в красном городе.

Но, как оказалось, паспорта — это еще не все: нужны визы, которые выдает посольство, а все посольства — в Москве… Шишок схватился за голову и решил плюнуть на законопослушность: опять пустил в ход призрачную левую руку, которая рассыпалась на нужное количество виз.

Морщинистый домовик записал всю молодежь на себя, так что вскоре в Краснодарском аэропорту сидели: самовила — Златыгорка Шишковна Житная, лешак — Березай Шишкович Житный, человек — Иван Шишкович Житный… Ваня против своего отчества — как и все остальные — ничего не имел. Тем более что в его свидетельстве о рождении было записано безотносительное — Васильевич. Поскольку отец мальчика был неизвестен, отчество в инфекционке ему дали по имени тогдашнего начальника Ужгинского горздравотдела…

Компания ощетинилась во все стороны паспортами, визами и билетами, как загнанный дикобраз колючками. Пес сжимал челюстями свою книжечку, в которой значилось, что дворянин Ерхан привит от всех в мире болезней, у соловья с жаворонком из клювов торчали удостоверения личности.

Но при проверке документов случилась новая заминка: собаке нужен намордник, а птиц следует посадить в клетку! Домовик, который никак не думал, что за границу попадают с такими сложностями, не выдержал и завопил: дескать, он многодетный отец семейства, рвется показать детям развалины Кносского дворца, а его задерживают! А если дворец за это время окончательно развалится?! А вот они, его бедные дети, никогда не видавшие никаких развалин… Тут Шишок, подпрыгивая, попытался погладить по голове Ваню, Березая и даже Златыгорку, не остались непоглаженными и Ерхан с птахами. И он, де, не намерен сажать своих детей в клетки, чтоб доставить к развалинам, а также не согласен надевать на них намордники — его дети не кусаются! Ваня Житный стал опасаться, что постеню на помощь опять придет левая рука и выкинет что-нибудь тако-ое… Но тут случилось чудо: «многодетного отца» и его «детей» решили пустить в самолет без всяких клеток и намордников!

И вот все кое-как расселись по креслам, кое-как пристегнулись ремнями, — и взлетели-таки в небо! Соловей, уставившись с плеча хозяйки на нескончаемый рулон облачного ватина, разматывавшийся в иллюминаторе, пренебрежительно присвистнул:

— И мы так могём, да, Златыгорушка? Над облаками-то?

Самовила едва заметно кивнула. Она сидела на самом краешке кресла (ком крыльев мешал ей откинуться), уставившись в окошко. Крылатая девушка изо всех самогорских сил старалась ничему не удивляться: во всяком случае не высказывалась вслух, хотя, конечно, ее поразило, что вначале они забрались в железные кишки на колесах и покатили, а теперь вот летят в железной крестовине!

А жаворлёночек тотчас запел. Видать, небо — даже из-за толстых стенок — действовало на него рефлекторно. Ване с Шишком довелось летать на самолете, а вот Березай никогда еще так высоко не забирался, впрочем, и полесовый ничем — кроме зеленой березовой рвоты — своего удивления не выказал.

И вот самолет приземлился. В Афинах оказалось жарко, как летом. Пташки порхали возле лица хозяйки, устраивая ей посильный ветерок.

Ваня, пытаясь на плохом английском объяснить таксисту, куда им надобно, вдруг услыхал чистейшую английскую речь, кажись, еще и с оксфордским выговором — обернулся: кто это такой сердобольный хочет им помочь… Глядь — а это Златыгорка гуторит на чужом наречии, как на своем собственном! На вокзал нас отвезите, please! У Вани от изумления язык отнялся. А крылатая девушка подмигнула ему: дескать, не беспокойся, побратимушко, сейчас и ты так закурлычешь… А жаворлёночек тут подбавил: мол, что ж ты думаешь, это труднее, чем научиться птичьему языку?!

И в желтом такси самовила живо-два научила мальчика чужой речи: метод обучения был прежним. И оказалось, что Ваня стал разуметь не только по-английски (это еще надо было проверить!), но и по-гречески — ведь радио в машине вещало на этом языке. Но, услыхав радийные новости, мальчик схватился за голову… Таксист прибавил звук. Златыгорка в это время «учила» домовика с лешаком разным, способным им пригодиться наречиям. А то неудобно, когда речь вроде человеческая, но ничего не понять…

Греческий таксист не обращал на манипуляции на заднем сиденье, которые в другое время повергли бы его в шок, ни малейшего внимания: тоже слушал радио. Шишок, проглотив вилину слюнку, вытаращил глаза и заорал:

— А я понимаю, чего ихний диктор лопочет!.. — но тут же осекся.

По радио говорили:

— Генеральный секретарь НАТО Хавьер Солана и Билл Клинтон, президент США, объявили о начале бомбардировок Югославии. Генсек дал приказ американскому генералу Уэсли Кларку начать военную операцию: тяжелые бомбардировщиков ВВС США Б-52 с крылатыми ракетами на борту вылетели с базы в Фейрфорде, что в Великобритании… Около десяти городов Югославии: Белград, Приштина, Нови-Сад, Панчево, Подгорица и другие подверглись ударам с воздуха. На военных объектах, куда сброшены ракеты и бомбы, есть жертвы, в том числе среди членов семей военнослужащих…

Домовик выматерился и зловеще проговорил: мол, вот они, железные яйца ястреба! Так он и думал: война! Не зря энтот каженник старался — небось, в каждом земном доме, что ни день, провокации устраивал! Теперь мировая общественность, поди, руки потирает — дескать, так этим сербам и надо! Ох, ядрит ее, эту общественность, налево! Теперь, де, надо поторапливаться!

Удивительно, но Шишок говорил и даже ругался на чистейшем греческом языке!

— Где же нам искать эту последнюю вилу? — чуть не в сотый раз за дорогу спрашивал Ваня, кстати, на сей раз тоже по-гречески. Домовик осердился:

— Опять двадцать пять! Я ж говорю: притянет ее к Златыгорке, как к магниту. Рыбак рыбака видит издалека! Ну и самовила самовилу!

— А вы греки, что ль? — вмешался в разговор таксист. — А чего ж сразу не сказали? Наверно, понтийцы?

Ваня на вопрос ответил, как надо:

— Понт тут ни при чем, просто у нас очень хорошее образование… — и подмигнул посестриме.

Конечно, со знанием греческого языка им теперь сам Пан был не брат. Или, скорее, брат… Греки принимали их за своих, а они, в случае чего, легко переходили на русский, а с русского вновь на греческий: просто — как переправиться через Стикс, а после обратно…

Сверившись с картой, решили ехать поездом до Салоник, а уж оттуда в Югославию — и дальше разбираться на месте. Златыгорка уверяла, что где-то в горах надо искать последнюю вилу.

— В горах, так в горах! — соглашался Шишок. — Как увидим подходящие горы, так и выскочим из поезда!

К вечеру в сидячем вагоне — места были мягкие, не то что в армавирской электричке, и повернуты все в одну сторону, как в автобусе, — добрались до избранного города, вдосталь налюбовавшись в окошки на колыбель цивилизации. Больше всего в этой колыбели — всех, даже вилу — поразило море! Только соловей пожимал крылышками:

— Мы с жаворонком это море, коршун его подери, в два счета перелетим!

А жаворлёночек подпевал товарищу:

— Вон чайки гуторят, тут островов, как собак нерезаных! Уж найдем, где отдохнуть, аль аварийную посадку совершить!

Ерхан на «нерезаных собак» не прореагировал — все-таки хорошо, что пес не знал птичьего языка!

Но, приехав в Салоники, путешественники узнали, что поезда до Белграда, в связи с началом боевых действий, отменили. Пришлось несколько дней проторчать в греческой гостинице, прежде чем дождались белградского состава.

Поезд отправлялся вечером, и оказалось, что уже утром они будут на месте. Ежели, конечно, не захотят по пути выйти. Шишок пожимал плечами: дескать, все расстояния в энтой старушке-Европе какие-то несурьезные, то ли дело у них — двое суток тащились до юга своей страны, аж от тряски кишки с легкими местами поменялись!

Места в вагоне вновь оказались сидячие: никак не выспишься! Березай с размаху уселся на свободное сиденье, и тут с соседнего кресла раздался девичий голосок:

— Простите, но вы сели на мою книгу… Не могли бы вы, молодой человек, встать, чтобы я взяла свою книжку, если, конечно, это вас не слишком затруднит…

Ваня почувствовал, как в голове у него что-то будто щелкнуло: словно каналы переключили. Ну и ну! Теперь он понимал и по-сербски!..

Глава 7

Поезд № 393

Березай тотчас подскочил и вытащил из-под себя небольшую книженцию в мягкой обложке… Но отдавать не торопился — лешачонок изумленно вертел томик в руках, вдруг он раскрылся, лешак понюхал страницы и попытался кусок книжицы отгрызть…

Владелица книжки настолько, видать, была ошарашена, что не делала никаких попыток спасти свое имущество. Ваня, несмотря на сопротивление лешего, умудрился вырвать книгу, — только небольшой уголок ее вместе с частью напечатанных слов исчез в пасти лешака, и протянул томик девушке, или, скорее, девочке…

Она взяла пострадавшую книжицу, и, сверкнув очками, язвительно сказала:

— Никогда не думала, что знания можно получать и таким путем…

Пока Ваня Житный неуклюже извинялся, вмешался домовик: дескать, лешаку никогда еще не попадали в руки книги, поэтому, де, он, не зная, что с книжкой делать, решил проверить, какова она на вкус… Мальчик толкнул постеня в бок — мол, думай, что говоришь… Но Шишок проворчал:

— Чего пихаешься? Неправда, что ли? И потом книжки разные бывают. Иные дак ни один желудок не переварит! Раз лешак не выплюнул страницы — значит, читать можно, книжка хорошая, цензурой полесового одобрена! Может, ему сквозь страницы белое березовое лицо просвечивало… Откуда нам знать, из какого дерева книжка сделана? Конечно, Березаю обидно! Сколь ведь деревьев изводят понапрасну!

Леший согласно кивал, а Шишок продолжил: вот я, дескать, тоже книжки люблю, только не всякие, например, «Повесть о настоящем человеке», читала ты, нет?

Девочка покачала головой и спрятала свою книжицу в кожаный рюкзачок — от греха подальше. Она была очень симпатичная: с темно-русыми волосами, завязанными в длинный хвост витой красной резинкой, в джинсах и майке пуп-наружу. Глаза за стеклами очков синие впрозелень, в пушистейших ресницах, брови соболиные, нос точеный, только вот подбородок подкачал: в точности как у Виктора Цоя… И никакой косметики, впрочем, девочка была настолько хороша, несмотря на выпяченный подбородок, что любая краска на ее лице оказалась бы некстати.

Девочка протянула Ване Житному ладошку и представилась:

— Росица Брегович.

Ваня назвался в ответ, потом представил своих друзей. Росица поглядела вниз, на Ерхана, устроившегося у лешего в ногах, и сказала:

— У вашей собаки глаза как у дяди Тома!

Ваня поглядел на пса: глаза, обведенные коричневым ободком, были с такими большими, налитыми влагой, карими яблоками, что белка не видать. И в глазах — вся тоска бездомного собачьего племени. Конечно, выразительные глаза, но… кто такой дядя Том?!

— Вашего дядю зовут Томом? — учтиво уточнил Ваня.

Но девочка, тряхнув русым хвостом, спросила:

— Ты, конечно, читал «Хижину дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу?

Мальчик почесал в затылке: он на своих полатях, ночью, под одеялом, не всю-то программную литературу прочел, какая уж тут «Хижина»… А безжалостная Росица продолжала:

— Тебе ведь… примерно пятнадцать?.. В твоем возрасте… Я думаю, ты должен был прочесть эту книжку лет восемь назад!

Ваня подумал, что лет восемь назад он жил в инфекционной больнице и читал только больничные плакаты на стенах. Врать ему не хотелось, и мальчик признался, что не читал этой книжки, но когда-нибудь обязательно прочтет.

— А вы, конечно, читали? — обратилась Росица к Шишку.

Тот угрюмо покачал головой, бормоча: дескать, незнайка на печи лежит, а знайка далеко-о бежит… Мол, некоторым, чтоб стать знайками, не обязательно читать все что ни попадя, достаточно просто дышать, к некоторым знания прямиком из солнечного света поступают: стоит только захотеть. Девочка недоверчиво хмыкнула. А Ваня Житный заподозрил, что «Повесть о настоящем человеке» — единственная книжка, которую прочел домовик.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что и Росице вот-вот стукнет пятнадцать, первого мая. Ваня поинтересовался, что за книжку погрыз Березай. Росица отвечала, что это «Хазарский словарь» Милорада Павича и с высокомерной усмешкой заявила:

— Конечно, ты не читал?!

Ваня удрученно покачал головой. Девчонка явно была отличницей из отличниц и занудой из зануд. И еще мальчик решил, что все-таки у нее ужасный подбородок, да и нижняя губа оттопырена. Бабушка Василиса Гордеевна сказала бы: «Разве-есила отопки»…

Тут пташки, сидевшие на плечах Златыгорки, принялись вопить, что и они не читали «Хазарский словарь», да им никакие словари и не нужны. Ежели что, дак Златыгорка живо обучит их и вообще всех, кого захочет, — хоть эту сову в очках, — хазарскому языку! Но, как и следовало ожидать, Росица Брегович, несмотря на свою начитанность, птичьих речей не поняла. Даже на «сову в очках» не среагировала. А жаворлёночек продолжал:

— А читать и мы умеем, — и в доказательство они с соловьем слово за словом прочли английскую надпись на майке Росицы «У меня нет всего, что я люблю, но я люблю все, что у меня есть». Но опять похвалы от «совы» не дождались.

А Росица Брегович, повозившись, вынула из рюкзака упаковку с поп-корном и протянула Ване: хочешь? Мальчик покосился на домовика, который сидел через проход, и отказался. Но Росица на этом не успокоилась и принялась методично предлагать свой дурацкий попкорн всем новым знакомым… Птахи угощенью обрадовались — клевали с рук Златыгорки. Ерхан уминал кукурузу на полу. Лешачонок, конечно, отрекся от воздушного блюда — он ел только всякие древесные отходы. И, разумеется, Шишок, узнав поп-корм, брезгливо повел носом…

— Берите, дедушка, угощайтесь, — не отставала от домовика настырная Росица Брегович.

— Тамбовский волк тебе дедушка, — процедил сквозь зубы Шишок.

— А у меня правда дедушку Вуком звали, — не обидевшись, сообщила Росица.

У Вани в голове что-то щелкнуло, слово стало двоиться, из-за одного выскользнуло другое: волк — вук…

Постень же принялся рожи строить и ворчать: дескать, «спрос рождает предложе-ение»! Как бы не так! Надо было устранять дефицит, умеривая аппетит. А теперь предложение раздувает спрос. Появляются такие предложения, которых у спроса не было и в воображении. «Спрос рождает предложение» — вот вам образчик демфарисейства!

Ваня, чтобы развести Шишка с Росицей, явно не глянувшихся друг другу, принялся выспрашивать у девочки, куда едет и откудова, если не секрет… Росица Брегович пожала плечами: никакого секрета нет, ездила осматривать Кносский дворец на Крите. Ваня, прыснув, покосился на «многодетного отца семейства». Девочка удивилась: а что тут такого смешного?.. Но мальчик быстро посерьезнел и объяснил, что просто они тоже собирались смотреть эти развалины, а после сменили направление…

— Ведь ты слышала, конечно, — продолжал Ваня, — про натовские бомбежки?!

— Как не слыхать! — отвечала Росица Брегович. — Из-за них я и застряла в Греции. Но CNN передает, что бомбят только военные объекты, и я думаю, что все это со дня на день прекратится. Потому что демократические страны понимают, что делают… Известно, что демократия, которая как раз из Греции и пошла гулять по миру, — лучшая форма правления. Вспомните знаменитое высказывание Черчилля… Конечно, и демократия — не сахар, но ведь, согласитесь, это лучше, чем тоталитаризм! Конечно, лучше! Это общее место. Сразу вспоминаются режимы Гитлера и Сталина… И…

Но тут Шишок, слушавший с открытым ртом, не выдержал, пулей выметнулся из мягкого кресла и завопил:

— Да как ты смеешь их рядом ставить, чертова кукла! Всем изве-естно, общее ме-есто… Черчилль-Рузвельт! Читаешь ты, читаешь, а своих мозгов нет, вставные у тебя мозги-то, пластиковые! Тьфу!

— Вы что же, отрицаете западные ценности?! — заморгала Росица.

— Западные це-енности! — передразнил домовик. — Цивилизация, скажу я вам, нужна человеку, как ящерице хвост, который отбросится, когда выведенный из терпения Творец попытается задержать преступника. Твою страну каженный день бомбят цивилизованные западные страны, а ты пластинку про западные ценности завела… Эх ты! Как будто и не сербка…

И тут Росица Брегович поразила всех, кто еще не успел уснуть, своим ответом:

— Я — гражданка мира!

Даже домовик не нашелся, что сказать — закрыл глаза и нарочито захрапел, в унисон со Златыгоркой. Птахи посестримы, устроившись на ее плечах, давно спали, сунув головки под крылышки. И Ерхан, желтый, как песок пустыни, дрых, повизгивая во сне. Один Березай, сидевший между Ваней и девочкой и без конца наклонявшийся, чтоб с любопытством заглянуть то в лицо новой знакомой, чьи очки его очень занимали, то в лицо сердившегося на что-то домовика, слушал разговор. Но теперь и лешак перестал вертеться. Да и Ваня Житный, отвернувшись от Росицы Брегович, за которой осталось последнее слово, прикрыл глаза. И вскоре вправду задремал.

Проснулся Ваня оттого, что Шишок тряс его за плечо:

— Хозяин, проснись, что-то тут не ладно, воздух сгустился… вот-вот лопнет…

Мальчик вначале отмахивался от домовика: очень уж хотелось спать, — а после все-таки поднялся. Пробрались к темному окошку и высунули головы наружу: рельсы шли дугой, так что весь состав до самого головного вагона оказался на виду. Луна как раз вышла из-за облаков и осветила гористую местность. Перед составом маячил железнодорожный мост — поезд вот-вот должен был въехать на него, как вдруг…

Ване показалось, что заложило уши: был миг какой-то провальной тишины, и… чудовищный взрыв, встряхнувший состав до самого основания. Мальчику почудилось, что обреченные молекулы внутри него перестроились в какого-то нового Ваню. Когда он открыл глаза, вместо моста через реку перекинулся чадный факел. Поезд с разгону остановился, и мальчик повалился на домовика. А тот, вскочив на ноги, уже командовал: выходите на улицу, все, живо! Заспанные пассажиры не понимали, в чем дело, некоторые ворчали, дескать, зачем на улицу, это обычная остановка, а за окном — гроза, гром гремит, чего панику разводить, сейчас дальше поедем…

— Какой дальше! Там мост разбомбили! Марш из вагона! — орал Шишок, выдергивая пассажиров со своих мест. Многие уже теснились к выходу, другие выглядывали из окон, третьи все еще сомневались.

Соловей с жаворлёночком давно вылетели через окошко на улицу, Златыгорка, слегка приподнявшись над полом, летела где-то впереди. Ерхан скулил, а Березай голосом вокзальной справочной службы объявлял:

— Провожающих просим выйти из вагонов! Провожающие, срочно покиньте вагоны — поезд отправляется! Повтор-ряю!

Ваня Житный тащил за собой Росицу Брегович, бормоча:

— Шишок зря паниковать не будет, пошли отсюда, да скорей же!

Тут скакавший прямо по креслам домовик схватил девчонку за руку и так дернул, что той волей-неволей пришлось следовать за ним.

Едва они, в числе многих, вывалились из вагона, как Шишок, заплясав на месте, заорал, тыча пальцем кверху:

— Вон он, вон, паскуда!

В облачной тьме небес со шмелиным гулом летел бомбардировщик, вот он железным туловом закрыл луну, вдруг развернулся — и… полетел обратно!.. Домовик молча схватил Ваню за руку (а мальчик тащил за собой балду Росицу, которая бормотала: это, де, ошибка, это страшная ошибка), указал пальцем на какую-то лощину — и они помчались. Рядом неслась понятливая Златыгорка, бежал Березай, перед которым расступались деревья и кусты, Ерхан не отставал от хозяина. А голоса пташек раздавались откуда-то сверху, из верхушек темных деревьев. Соловей горячечно выпевал:

— Ястреб, это железный ястреб, коршун его задери!

Жаворлёночек попискивал, как неоперившийся птенец:

— Ой, птицы мои, хочу обратно в скорлупу!

А из нутра темного бомбардировщика вылетело ядовитое железное жало и с фатальной, рассчитанной неизбежностью вонзилось в состав «Салоники — Белград».

Мгновения порядка прошли — наступил огненный хаос. Поглядев друг на друга, беженцы, углубившиеся в лес, не сговариваясь, помчались обратно: к пожарищу. Два вагона, — в том числе тот, где они только что ехали, — лежали на боку и полыхали, еще два стояли, накренившись, вот-вот рухнут под откос. Из них отовсюду: из окон, из дверей — гроздьями сыпались люди. На насыпи лежали раненые и стонали. Кто-то кричал: «Доктора! Остановите кровь!» «Мама, мама! Мама не встает! Вставай, мама!» «Господи, помогите! Да кто-нибудь!»

Из левого рукава домовика высунулся вороненый автоматный ствол и устремился в небо — раздалась очередь, но бомбардировщик летел слишком высоко, даже Шишку было до него не дотянуться… Домовой в бессильной ярости грозил единственным кулаком туче, в которой скрылся толстобрюхий ночной тать, топал ногами и орал:

— А ну, вертайся, пакостник! Али боишься? Сидишь там в безопасности и пакостничаешь! А ну спускайся вниз, поговорим, как мужики! Лицом к лицу слабо тебе, да, курва американская? Укрылся за тучами! Али детишек с мамками испугался? Гад-деныш! Мы еще с тобой встретимся, ты Шишка не знаешь, я твой самолет на всю жизнь запомнил, так и знай, паскуда!

Тут взгляд его упал на Росицу Брегович, заладившую, как испорченная пластинка, одно и то же:

— Это ошибка, это страшная ошибка, этого не может быть! Ошибка, ошибка…

Домовик хлестнул девчонку по щеке, после чего пластинка враз выключилась. И постень, тыча пальцем в небо, зашипел, как змея:

— Западные ценности, да? Вон западные ценности на башку тебе валятся! Ошибка! Не ошибка это, а точное попадание — это Шишок тебе говорит!

Златыгорку решено было послать за помощью в ближайший населенный пункт — городок Лесковац. Тут уж было не до маскировки — надо было поспешать. И самовила, узнав направление, сильно взмахивая крыльями, поднялась в воздух и стремительно полетела над зубчатыми верхушками темных деревьев. Росица с полуоткрытым ртом следила за полетом девушки, торопливо протерла очки, надела снова…

— Это ангел?! — воскликнула пораженная девочка.

— Ангел, ангел, — пробурчал Шишок. — Ангелица! Чем бесполезные вопросы задавать, лучше б делом занялась!

И домовик показал пример: полез в накренившийся вагон и принялся вытаскивать тех, кто уже не мог выйти оттуда своими ногами. Но вот вагон закачался и с грохотом рухнул, кажется, кого-то придавив. Ваня, рывшийся в вещмешке в поисках аптечки, замер. Но домовик показался сверху, из выбитого окошка, — бок вагона стал теперь крышей, — за собой он тащил кого-то, может быть, еще дышавшего…

Ваня Житный делал перевязку раненой женщине. Росица подбежала к нему и принялась помогать: дескать, у нее тетушка Ефросима в больнице работает, так что она немножко умеет. Тогда мальчик отправил ее к другим: тут ведь не одна раненая…

В чудовищном свете полыхавших вагонов и моста через реку все было ясно видно — как на воинственной планете Марс красным днем. Пассажиры клубились вокруг состава, не зная, что предпринять, кто-то утягивался в стороны, кто-то пытался помогать. И раненых было много, слишком много, только успевай поворачиваться. У обочины, прикрыв лицо ладонями, лежал мужчина, Ваня с трудом отнял его руки — и не мог не охнуть: все лицо было залито кровью, осколки стекла впились в плоть, как злые слепни. Нужен был пинцет! Ваня позвал Росицу — у нее, конечно, был, — и велел вытаскивать стеклянных слепней. А сам побежал дальше.

У многих были оторваны руки-ноги, так что Шишок больше не выделялся отсутствующей шуицей. Нужно было остановить кровь, бьющую фонтаном из тел, лишенных конечностей, из перебитых артерий… Но, спасая одного, он неминуемо не поспевал к другому. Тогда Ваня влез на ступеньки целого вагона, подтянулся, заскреб подошвой по поручню, но не сорвался, вскарабкался на крышу и встал во весь рост в жаре и свете пожарища. И, раскинув руки, заорал, обращаясь к чуть посветлевшему востоку:

— Встану — благословлюсь, пойду — перекрещусь на людовитый океан. В людовитом океане ехал состав. В том составе двенадцать вагонов, сорок восемь дверей. В том составе лежал камень, на камне сидела дева. Она шила-вышивала, шелку не достало. У людей божьих… Имен-то я не знаю… — всполошился мальчик и крикнул: — Имена, ваши имена!.. Быстрее!

И снизу зашелестели имена: кто мог, шептал своими губами, а чьи-то имена выкликали родные…

А Ваня повторял:

— У людей божьих Рады, Цветаны, Момчила, Жиле, Нешо, Ацо, Неда, Загорки, Бояна, Елицы, Стойна, Милоша, Драганы, Радована, Яницы, Любиша, Бырко, Янко, Груи, Радки, Зорана, Манола, Вука, Бранко, Росицы, Стояна, Мейримы, Рабро, Миралена, Иво, Милицы, Богосава, Божаны — чтобы кровь перестала: жильная, костная, позакожная, нутряная.

Трижды прокричал мальчик загоравшейся заре свое слезное прошение — сделал все, что мог!

Увидал: Росица Брегович сидит на уступе уходящей к небу горы, рядом с ней — маленькая девочка в красной, как семафор, курточке, та, у которой мать осталась на холодной земле («Мама, мама, вставай: мама не встает!»). Росица прижала девочку к себе и читает ей свою взрослую книжку под названием «Хазарский словарь».

И вот уж Златыгорка летит с восточной стороны — крылушки крестом раскинуты. А с двух сторон от нее, как две серебряные звездочки — утренняя Зверяница и ночная Вечерница — птахи малые. Показалась Ване в тот миг посестрима Зарей…

Опустилась вила у догоравших вагонов, сообщила радостную весть: сейчас прибудет помощь из ласкового Лесковца, по рельсам дрезина сюда спешит, по шоссе машины «скорой помощи» катят, сейчас-сейчас, потерпите… Она, де, прямиком через лес махнула — вот и обогнала помощь, сидящую в железных самокатках.

Ваня уткнулся посестриме в грудь, а та по голове его погладила, как маленького: ну-ну, дескать, чего ты, побратимушко! Тут и Шишок подбежал, и чумазая Росица вон подходит, за руку девчурку ведет — и все смотрят на него… Эх! Ваня Житный осердился на себя за дурацкую слабость и вдруг с ужасом вспомнил, что давно не видел лешачонка. Стал оборачиваться по сторонам, заорал:

— А где Березай? Кто последним видел лешака?

Шишок головой качает, Росица плечами жмет, Златыгорка и не могла его видеть — не было ее тут. Заметались среди пассажиров: живых, раненых и мертвых — в поисках лешего. Но не было его ни среди первых, ни среди вторых, ни среди третьих. Ваня принялся тогда выкликать собаку:

— Ерхан, Ерхан!

И тоже — без ответа.

Мальчик проклинал себя: как он мог забыть, что лешачонок до одури боится огня, а тут — такой чудовищный пожар, они-то вернулись к разбомбленному поезду, а он побежал, небось, куда глаза глядят… Чужая страна, бомбежки! Одно только утешало: лешак в любом лесу, как у себя дома.

Правда… правда, это было до того, как он провел четыре года на перроне вокзала!..

Глава 8

Девочка Яна и цыганка Гордана

Отняв ручонку у Росицы Брегович, белоголовая, с волосами, как одуванчик, девочка подбежала к Златыгорке и требовательно сказала:

— Тетя, верни мою маму! Ты слетела с неба, я видела… У тебя там знакомые, ты, наверно, самого Бога знаешь! Скажи им, что я без мамы не могу, это они плохо сделали, не подумавши.

Бедная посестрима — что ей еще оставалось — обещала попросить, кого следует, но, дескать, остальное не от нее зависит…

— Ты только попроси, они тебя послушают, — уверял ребенок, вцепившись в руку своей заступницы (в левой руке девочка держала какую-то мягкую игрушку).

Златыгорка опустила голову. А Ваня, узнав у Росицы Брегович имя девочки, присел перед малышкой на корточки и спросил:

— Яна, а как зовут твою маму?

Девочка отвечала: Вилина.

Ваня с Шишком и Златыгоркой переглянулись: Вилина?! Конечно, могло быть простым совпадением, что это имя так похоже на…

Уже совсем развиднелось. Они стояли на вершине холма, а внизу, казалось, навеки застыл покореженный поезд, и вот он — мост через реку: чернеет дымящийся, переломленный посередине, искореженный остов. Ваня отвел Златыгорку в сторону, — правда, Яна так и не отцепилась от крылатой девушки, но мальчик решил, что детские уши тут не помеха, — и попросил посестриму еще раз спеть: как там было про мост в песне Виды? Только не слишком громко: ему не хотелось, чтобы Росица Брегович услыхала предсказание… И Златыгорка тихонечко напела:

Когда ястреб снесет железны яйца,

Когда упадут те яйца на землю

И порушат хороший мост,

То в грозе погибнет последняя вила,

Самогорска-прекуморска.

А как не будет на свете белой вилы…

— Да-да, понятно, — махнул Ваня рукой на плохую концовку. — И что там дальше…

Посестрима закончила:

Воспитают самовилу чужие люди,

Взлелеют сироту и воскормят,

Но вспорхнула голубка —

Улетела в дальние края.

А узнаете вилу по двум крылам,

По двум крылам, да по первым словам:

С просьбой обратится самовила к вам…

Да, кивнул Ваня. С просьбой… Просьба была: вернуть маму.

А внизу, вокруг поезда, похожего на полураздавленную гусеницу, копошились люди-муравьи: пришла, наконец, дрезина, приехали врачи на машинах «скорой помощи», — транспорт остался на шоссе за лесом, — даже вертолет прилетел с военными.

Мальчик приметил одинокое тело женщины в белом пальто — на него указывала Яна — и стремглав бросился вниз. Шишок — за ним.

Ваня наклонился послушать сердце — не бьется. Женщина лежала на боку — посмотрели: нет, крыльев у нее нет, и, живая, она не обращалась к ним с какой-либо просьбой… Переглянулись: слава богу, значит, не вила! И все же… Вот он — разбомбленный мост! И… вон на склоне стоит маленькая Яна, которая, лишь увидав Златыгорку-вилу, тотчас прилепилась к ней — как и говорил Шишок.

А домовик стал уверять, будто помнит эту женщину: мать с дочкой ехали в том же вагоне, что они… Выходит, постень спас девочку — когда чуть не силком выпроваживал всех из вагона. Неужто Яна — и есть вила?! Вполне возможно, что ее когда-то удочерили, только этого, им, скорей всего, не узнать… Пока еще она бескрылая — да ведь и сама Златыгорка обзавелась крылышками, уже став взрослой!

— Значит, что же — дело сделано: вила спасена?! — спросил Ваня Житный у Шишка. Но тот покачал головой и многозначительно произнес:

— Война-то еще идет…

— Выходит, Яну от себя отпускать нельзя?!

Домовик кивнул: вот именно!

Рядом с мертвой женщиной лежала замшевая сумочка, Шишок, не раздумывая, подхватил ее и сунул за пазуху. Ваня посмотрел по сторонам: кажется, никто не заметил, а то ведь примут за мародеров!..

Поднялись к своим. Росица Брегович стала намекать, что не мешало бы отдать девочку властям, дескать, пускай полиция ищет родных Яны… Но Шишок отбрил ее, мол, они сами найдут всех родных, если уже не нашли… Пятилетняя девчурка на вопросы отвечала, что живет она в Белграде, в высотном доме, у нее есть бабушка, а папа живет в соседнем подъезде и приходит по выходным (сумку на предмет точного адреса еще предстояло перешерстить). Настырная Росица твердо сказала, что отвечает за девочку — поскольку первая ее нашла, поэтому куда они — туда и она…

— Тьфу ты! — сплюнул Шишок.

А Ваня в глубине души был даже рад такому повороту событий, хотя спросил:

— А твои родные тебя не потеряют?

— Не потеряют! Я им позвоню!

Но первым делом надо было найти Березая. В напрасных поисках лешака прочесали всю гористую округу. Златыгорка заслала жаворонка под самый облак, но птах и оттуда не смог ничего углядеть: вот ведь, на свою голову, одели лешего в камуфляж!

Белокурую Яну вила посадила себе на закорки. Но взлетать не взлетала, как ни просила ее девочка, говорившая: а давай я с тобой на небо полечу да и сама там попрошу, кого следует, насчет мамы…

Совсем вымотались, голоса сорвали, звавши лешака, — и к середине дня решили все ж таки покинуть пропащее место: дитёка просила пить-есть, да и самим подкрепиться не мешало.

Мальчик по секрету от Росицы рассказал посестриме, мол, они с Шишком решили, что Яна, судя по всему, вила и есть, а что ты думаешь по этому поводу?.. Но первыми высказались птахи — стали бурно протестовать. Соловей присвистнул:

— Эта белобрысая сопля — вила? Да я тогда сокол-сапсан!

Жаворлёночек поддерживал товарища:

— А я сойка! А я сойка!

Но Ваня понимал, что птахи просто приревновали: они не могли, как прежде, восседать на плечах хозяйки, поскольку на закорках теперь сидела девочка, сплетя пальцы на горле Златыгорки. Ну а посестрима (несмотря на уверенья Шишка, что рыбак рыбака видит издалека, а следовательно, и самовила — самовилу), не могла с точностью сказать, что Яна — та, кого они ищут. Ежели бы, дескать, у ней пробивались крылышки… Но крылышки не пробивались!

На привале девочка принялась баюкать своего мягкого зверька. Ваня Житный, разглядев, что это Микки-Маус, сгоряча сказал: натовец, плохая игрушка!..

Яна вытаращила глазенки:

— Так это он нас бомбил?! — и швырнула мышь в кусты.

Росица Брегович покрутила Ване у виска. Но, едва они двинулись дальше, Яна бросилась обратно, подобрала своего мышонка и сказала мальчику, что она взяла натовца, потому что бомбил не он, а другие, она точно сейчас узнала… И принялась воспитывать мышь:

— Вы, конечно, думали, что в нашем поезде едут коты и кошки, да? Том едет, с которым Джерри не ладит, и еще другие?.. А ехали мы с мамой… Ты там передай своим натовцам, чтоб они в нас ракеты больше не пускали… А то в другой раз я не стану за тобой возвращаться, будешь лежать в грязи до самой смерти…

Отчитав провинившегося Микки-Мауса, Яна с чистой совестью вновь принялась баюкать страшненького несмышленыша. Соловей с жаворонком, наблюдавшие за процессом с ближайшей буковой ветки, заворчали: дескать, это чудище неизвестной породы надо было оставить в лесу, коршуну на расклевание!

И вот спустились наконец к шоссе и направились к Лесковцу — Златыгорка частью своей птичьей души в точности помнила направление. Огибая очередной взгорок, за поворотом увидели сидящую на обочине женщину, которую все: и сербы, и русские, и взрослые, и дети — тотчас признали за цыганку. То ли одежка была у ней цыганская, то ли лицо, то ли стать, то ли повадка, то ли всё вместе, но, только бросив на нее один взгляд, каждый твердо знал: вот цыганка. И каждый, как Нострадамус, мог с точностью предсказать, что сейчас эта цыганка сделает…

Так и вышло: женщина несколько лениво поднялась, отряхнула линялый подол и двинулась навстречу путникам. Встала поперек дороги и, когда компания поравнялась с ней, преградила путь Златыгорке, низким голосом бормоча привычные слова:

— Бриллиантовая моя, позолоти ручку, погадаю, всю правду скажу…

Вила ссадила Яну на землю — а цыганка тут же сунула нос в ладонь Златыгорки, цокая языком, покачивая головой и даже вскрикивая. Шишок попытался отшить приставалу, но крылатая девушка кивком его остановила: видать, посестриму, в отличие от остальных, никогда не видавшую цыганок, очень удивило, что такого могла найти эта женщина в ее ладони. Рука как рука!

— У меня пять пальцев, так же, как у тебя, — на всякий случай уточнила Златыгорка.

Цыганка же вопила: дескать, бедная ты бедная, прибыла сюда из далеких краев, где оставила мать и суженого, и никогда ты с ними не свидишься!.. Посестрима при этих словах страшно побледнела. Но тут цыганка повела пальцем по линии жизни и в свою очередь побледнела, а после и посерела: линия жизни просочилась куда-то под рукав. Торопливо завернув его, цыганка увидала: жизненная линия тянется до… локтевого сгиба! Цыганка тихо выругалась и потребовала снять перчатку с левой руки. Шишок зашипел: не снимай, де! Но Златыгорка все ж таки сдернула черную перчатку. Когда серебряная шуица оказалась на свету, цыганка повалилась на домовика, которого, конечно, нелегко было сронить на землю. Придя в себя, женщина с жадностью вцепилась в серебряную ручку, на ладони которой были прорисованы все обычные линии, имелся даже бугор Венеры, да и с рисунками на пальцах, дающими отпечатки, у каждого на особицу, все было, кажись, в порядке. Понюхав руку, цыганка, в конце концов, воскликнула:

— Не хочу денег! Ничего с тебя не возьму! В первый раз такое вижу! Меня Гордана зовут, а тебя как?

Златыгорка представилась. Как зовут остальных, цыганку не волновало, но ради горбуньи-серебряной ручки она выслушала и другие имена. И, пристроившись сбоку, потелепалась с компанией. Шишок вновь хотел спровадить цыганку, дескать, иди своей дорогой, но вила неожиданно встала на защиту Горданы. Разве она мешает? Пускай идет, дорога-то общая… А цыганка принялась рассказывать, обращаясь большей частью к Златыгорке, но и на остальных иногда взглядывая.

Она, де, с поезда! Слыхали — американцы пассажирский состав разбомбили, из Салоник ехал! А она на заработки в Грецию ездила… Все пропало, бомба угодила в вагон — и все деньги, все платья, все куртки сгорели! С ней еще подруги ехали — никого не осталось, всех на кусочки разорвало! На мелкие цыганские кусочки! А метили-то в нее! Да. Крылатая ракета метила в нее, в Гордану! Но она перехитрила глупую ракету: как увидела, что та промахнулась, в мост угодила, так прямо на ходу, в чем была, с поезда соскочила — и деру! Только боится она, что этим дело не кончится… Ей бабка — когда она еще пешком под брюхом коня проходила — говорила: придет, дескать, такое время, когда за тобой топор станет гоняться! А топор — по-ихнему томагавк! Они так свою дурацкую ракету назвали! Вот охота и началась! Три месяца, мол, будет летать за тобой топор, разрушит полстраны, а попадет ли в нее, Гордану, нет ли — так и не сказала ведь бабка. Померла.

Тут Шишок в третий раз решил отвязаться от цыганки — к тому ж еще не простой, а сумасшедшей: дескать, ежели за ней ракеты станут гоняться, так им тем более не по пути! Как-то вот не хочется оказаться подле цыганки в момент, когда тот томагавк в нее жахнет! И в третий раз Златыгорка, уже совсем рассердившись, сказала, чтобы домовик оставил Гордану в покое, она пойдет с ними и до тех пор будет идти, покуда сама не решит свернуть в свою сторону…

«Ничего себе заявочки!» — переглянулись Ваня Житный и Шишок. Но поскольку все они оказались на Балканах из-за Златыгорки, явившейся невесть откуда, чтобы спасти белую вилу, а заодно и белый свет, то последнее слово, конечно, осталось за крылатой девушкой.

В попутном микроавтобусе катили в Лесковац, который, по словам Росицы Брегович, был знаменит тем, что здесь родился Гойко Митич, как раз и бегавший с томагавками в фильмах про индейцев. Но Ваня про кино знал мало, а уж Шишок со Златыгоркой — тем более… Только Гордана, услыхав про томагавки, заинтересовалась, да птахи, услыхав название фильма «След сокола», где тот Гойко снимался, стали кричать, что лететь в этот город, где такие следы, им чего-то вот не хочется!

Вышли на окраине городка. Шишок метил в столовую, дескать, он бы сейчас с превеликим удовольствием каши потрескал, но столовых что-то не наблюдалось, пришлось идти в бар «Чао». В баре с прощальным названием было пустовато, только за столиком в самом углу сидели двое мужчин в черной форме.

Толстый бармен за стойкой мрачно сказал, что света нет, поэтому кофе тоже нет. Предложить он может только ракию — хоть сливянку, хоть грушовку…

— А вода простая есть? — спросил Шишок. — И чего-нибудь пожрать…

— И еще позвонить бы… — попросила Росица Брегович, но бармен, поджав губы, отвечал, что воды тоже нет, и телефон не работает, что они, с луны свалились? После бомбежки все коммуникации нарушены… Тут цыганка Гордана закричала, что они не с луны, а как раз с разбомбленного поезда и свалились, с ними ребенок, все пить-есть хотят, что за беспредел!

Бармен тут мигом принес им соки, минералку, гору бутербродов и даже две тарелки каши — только вчерашней, холодной.

— И от рюмочки ракии никому еще плохо не становилось, — подойдя к посетителям во второй раз, мигнул бармен Шишку на графинчик в одной руке и букет рюмок — в другой.

Домовик, вздохнув, согласился. Но Ваня, помня, что постень после выпивки становится буйным, был начеку — извинился: дескать, нельзя ему… Зато Гордана от сливянки не отказалась, да и Златыгорка выпила рюмашку и облизнулась. Дескать, ого, лучше, чем винище!

— А то! — обрадовался бармен и представился: меня Стояном зовут, и подлил женщинам, да и себе плеснул.

Яна, видя, что ее заступница взялась за рюмку, мигом придвинулась поближе к Росице Брегович. А Шишок, учуяв, что происходит ущемление мужских прав и достоинств, понахмурился — и налил себе до краев. Ваня только охнул. Златыгорка же и соловью с жаворлёночком дала попробовать ракии, после чего птахи кверху лапками рухнули в тарелку с манной кашей, едва не утопли.

Люди в черной форме вышли из бара, грохнула стеклянная дверь. А бармен кивнул на них: дескать, наши ребята, армейские! А под утро, мол, сюда шиптары понаведались, совсем обнаглели! Ваня с Шишком непонимающе переглянулись: какие шиптары?.. Бармен удивился — что вы, совсем не в себе, контузило, что ли, вас? Албанцы, конечно! Он, де, не знает, как живой остался, обслуживая боевиков под автоматными стволами. Кстати, шиптары в таком же камуфляже были, что и вы… И чего им тут надо было?! Своим уж дал наводку, с ними парень был странный, вот, поди ж ты какой: с зеленой бородой и желтой собакой!

— Что?! — в три голоса вскричали домовик, человек и вила.

— Где они?! Куда подевались?! — заорал Шишок и шарахнул кулаком по столу.

Бармен пожал плечами, кто, де, их знает — они ж не по-сербски гуторили, разобрал он, правда, одно слово: Приштина — так, может, туда направились… Ежели, конечно, наши не пришьют их по дороге…

Шишок принялся выспрашивать у Стояна, как обращались шиптары с зеленобородым, бармен отвечал: никак не обращались, он понял так, что парень — тоже шиптар, говорил-то ведь по-ихнему!

И Ваня, ужасаясь, понял, что произошло: Березай по пятнистой одежке принял первых встречных за своих… Или решил, что они приведут к своим… Ну а услыхав албанскую речь, лешачонок, знать, тут же переключился на нее и стал делать свои вокзальные объявления на этом языке (дар Златыгорки тут боком вышел!), шиптары же, услыхав, что малый говорит по-албански, видать, тоже решили, что это свой!

Решено было двигаться по следу Березая — в Приштину. Благо, оказалось, что езды до этого города всего ничего.

Расплачиваясь за выпивку и еду, бесшабашный после сливянки Шишок расстегнул куртку, так что показалась больничная полосатая пижама, и вытянул из кушака американскую купюру. А Ваня, поймав цепкий взгляд цыганки, брошенный на вздутый кушак, затосковал: ну вот, как пить дать, останется Гордана без пальцев, а ведь они бы еще ого как могли пригодиться ей в ее цыганской работе!

Глава 9

Комолая корова

И цыганке Гордане, как оказалось, тоже надо было в Приштину.

— Вот совпаденье! — саркастически воскликнул Шишок.

Пока ждали автобус, поменяли часть долларов на местные динары, постаравшись сделать это незаметно для цыганки — Ваня настоял.

Росица Брегович второпях написала родным письмецо и кинула его в почтовый ящик, дескать, авось дойдет. И тут же сунула нос в свой «Хазарский словарь», мол, немного осталось. Яна попросила почитать вслух — и некоторое время упорно слушала, хоть глаза у нее слипались. Росица читала:

— «В человеческих снах хазары видели буквы, они пытались найти в них прачеловека, предвечного Адама Кадмона, который был мужчиной и женщиной. Они считали, что каждому человеку принадлежит по одной букве азбуки, а что каждая из букв представляет собой частицу тела Адама Кадмона на Земле». Тут кусок отгрызен, — извинилась Росица.

А Яна похвалилась, что она тоже знает азбуку, и стала тыкать пальцем в знакомые буквы.

— «В человеческих же снах эти буквы оживают и комбинируются в теле Адама…» — продолжала читать Росица.

Но тут уж дитёнок не вынес — и, притулившись к Златыгорке, заснул. Ваня подумал, что неплохо было бы заглянуть в Янины сны — может, из снов стало бы ясно: вила эта девочка или нет…

А Шишок, с открытым ртом слушавший мудреный текст, безапелляционно заявил: дескать, Бог давно не читает книгу под названием «Человек», поскольку конец у каждой книжки — один, и давно ему известен, скучно, мол, читать такую белиберду! Он, лишь книжица до конца допишется, сейчас ее в ячейку сует, на свое место, а уж кто ее будет читать — неизвестно… Может, и найдутся такие…

Ваня Житный тем временем достал сумку погибшей матери Яны, покопался в ней и нашел документы: фамилия девочки была Божич, адрес тоже имелся… Что ж, не миновать им, видать, города Белграда!..

Купив в ларьках, кому чего надо, загрузились в автобус, очень похожий на тот, что в 93-м году вез Ваню с домовиком в Теряево. И даже дерматин на сиденьях был порезан так же, и вон — желтый поролон прет наружу. Шишок живо занял хорошее местечко у окошка, рядом с ним уселась Росица, а Ваня — перед ними, на боковое сиденье.

Не успели выехать за город, как увидали: за окнами, за разрушенным бетонным забором мелькнула черная воронка. Водитель пояснил в микрофон, дескать, здесь фабрика стояла «Здравле», лекарства выпускала, американская бомбежка… А еще в городе школу разрушили и больницу. По радио передавали, что в Барике тоже разбомбили завод, где делали хлориды, а в Панчево — нефтехимическую фабрику, да это что! Говорят, в Гроске чудом в ядерный реактор не попали! Вот чего гады делают, кислород хотят перекрыть, выкурить сербов с родной земли… А знаете, де, как НАТО свою операцию назвало? Пассажиры с передних сидений покачали головами отрицательно.

— «Милосердные ангелы»!

Шишок закрутил такое витиеватое ругательство, что чуть не вошел в штопор. Он подталкивал в бок Росицу Брегович, дескать, слушай, гражданка мира, чего тут деется! Росица только хмурилась. Вдруг шофер выругался: — Вот сволота! — а смотрел он не на дорогу, а куда-то гораздо выше.

Пассажиры стали выглядывать наружу: в небе летела тройка натовских самолетов. Домовик мигом определил: американский, английский и немецкий… И пробурчал:

— Куда немчура опять суется?! Мало они тут в сороковые набомбили!

А водитель свое ворчал: дескать, и где ж они, русские братья, эх, сюда бы сейчас С-300, систему противовоздушной обороны!

Ваня с укоризной поглядел на Шишка, как будто домовик, когда-то служивший в армии, был в ответе за действия, — вернее, за бездействие, — наших военных. Гордана, тоже углядевшая бомбардировщики, принялась творить какую-то свою цыганскую молитву — чтоб крылатые «томагавки» не нашли ее в раздолбанном автобусе.

И самолеты со своим смертоносным грузом на борту пролетели мимо. А Шишок, перестав пихать Росицу в бок, стал угрюмо интересоваться: а чего, дескать, шиптары у вас тут командуют, с оружием расхаживают, как у себя дома, в Албании? Росица Брегович даже рот разинула, до того удивилась: вы чего, мол, правда, с луны свалились? Таких простых вещей не знаете? Тогда Ваня, переглянувшись с Шишком, сказал:

— Мы не с луны, мы из России…

Девочка стащила с носа очки, протерла — и через протертые диоптрические стекла поглядела на новых знакомых:

— Ничего себе! Никогда еще русских не встречала! А я гляжу: у вас, — она кивнула на медаль Шишка, — по-русски тут написано: «За отвагу»…

— А ты понимаешь, что ль? — обрадовался домовик и потер пустым рукавом медальку чтоб шибче блестела.

— У нас в школе до пятого класса русский язык был. А вы разве сербский учили? Шпарите так, будто он вам родной…

Поскольку домовик принялся строить глубокомысленные рожи, а в ответ — ни слова, пришлось Ване, чтоб не впутывать посестриму, опять ссылаться на чудеса отечественного образования.

Тут мальчик опомнился и оглянулся: Гордана сидела за тремя парными сиденьями. Через проход от нее: Златыгорка, Яна — рядом, у окошка. Цыганка, выставив худые колени в проход и склонившись к мнимой горбунье, что-то горячо ей говорила и не могла, конечно, слышать последних высказываний. Мальчик, как и домовик, цыганке не доверявший, думал, что чем меньше она будет знать — тем крепче они могут спать.

А Росица Брегович, сунувшая в рот жвачку, приобретенную в Лесковце, проводила тем временем ликбез, дескать, Югославия — страна многонациональная, как и бывший Советский Союз, у вас, мол, чеченцы бегают с автоматами, а у нас — шиптары. Кстати, они тоже мусульмане. А до этого — боснийцы с хорватами бегали. Дескать, период распада последних империй… Так ведь и в Римской империи было, когда она по всем швам трещала, а после на кусочки развалилась…

— Что ж — и тогда НАТО всюду свой ракетный нос совало? — поинтересовался Шишок.

Когда миновали Косовский блокпост, домовик, отклонившись от натовской темы, кивнул на рот Росицы:

— А чего это ты как корова все жуешь-жуешь, никак не проглотишь?

Ваня с Росицей объяснили домовику: это жевательная резинка, жвачка… И добрая Росица стала угощать Шишка, а Ваня, глянув на упаковку, поддакнул: это, де, «орбит» — хорошая жвачка, изо рта малиной будет нести… А еще, дескать, есть «дирол», тоже неплохая… Домовик хмуро отказался, мол, видал я в Германии, на Эльбе, как америкашки такое жуют… Я, де, лучше землю стану жевать, чем жвачку эту, пущай от меня лучше могилой несет, чем малиной…

Ваня понял, что постень не на шутку рассердился: глаза его подозрительно покраснели. С ужасом он подумал, что домовик, скорей всего, еще не протрезвел после ракии — зря он его подзуживал с этой жвачкой, и стал коситься на левый рукав домового, чтобы в случае чего предотвратить катастрофу… А Шишок уже орал:

— «Милосердные ангелы», да?! А еще — «Малыш» с «Толстяком», да?! Пошлые черти! Сентиментальные дьяволы! Я бы на месте японцев, при встрече с америко-с-с-ами этими, только плевался бы! На порог бы не пустил! А они им — ба-азы! Это после атомных бомб, после мерзкого «Малыша», которого на Хиросиму сбросили, и гаденыша «Толстяка», что на Нагасаки напустили! Тьфу! — домовик заскрежетал зубами, но продолжил: — У-учят всех, как жить надо! А кроме них-то, атомную бомбу никто ведь что-то не применя-ал… Передовики цивилизации! Учитель Вест! И все-то они нам оценки ставят, а в отличниках у них Горбач с Ельциным ходят, которые родную страну в расход пустили, обкорнали так, что на карте вместо одной шестой части земли осталась одна десятая. А Сталин у них, конечно, — двоечник… Неуд вам по поведению, товарищ Сталин, от дяди Веста! А зачем войну выиграли, зачем Гитлера победили, зачем гнали до самого Берлина! Еле ведь дяденька Вест успел второй фронт открыть, испугался, что пройдут русские до самого Ла-Манша, и портянки в том Ла-Манше выстирают! И выстирали бы! Ох, какой нехороший этот Сталин! Направил дяденька Вест микроскоп — и чернильное пятно лагерей углядел в общей тетрадке Сталина, и расплылось то пятно в глазах мировой общественности на всю тетрадь… А в тетради — одни решенные задачи: промышленность поднята, атомная бомба для защиты имеется, а главное — Российская Империя реставрирована! Двойка вам за это по поведению, товарищ Сталин, от всей мировой общественности! — Шишок кривлялся и плевался так, что всем вокруг приходилось утираться. — Ох, какие двоечники эти русские! — продолжал меж тем домовик. — То они Наполеону пенделя дадут, который решил им урок цивилизации преподать, и до самого Парижу бедного гувернера будут гнать, то Гитлера в Берлине прищучат, еще одного учителя, который всех славян собирался расставить по углам! Нет бы сдаться, как хорошие западные детки делают, на милость победителя! Не-ет, все рыпаются, двойки, им, видите ли, хочется от дяди Веста по Истории получать! А Наполеон у дяди Веста — отличник на все времена, в отличие от Сталина! А ведь Сталин на чужие земли лапы не накладывал, не жег Парижу, не учил французиков, как надо жить! — тут Росица хмыкнула, но Шишок этого хмыка не заметил, он на всех парах летел дальше: — Дяде Весту на коленях надо перед Сталиным стоять: к июлю сорок пятого мы бы всю Европу прошли, потому как за пять лет к войне, как к пахоте привыкли, а к ноябрю — уж вся Америка была бы наша! Зря Иосиф Виссарионович остановил войска — вот какое спасибо от Веста получил: два неуда подряд в дневнике! А пять с плюсом дяденька Вест тому поставит, кто всю Россию сведет до одной Московской области! Вот тогда мы будем молодцы, освободим дяденьке Весту нефтегазоносные земли. Ой, какие мы тогда будем отличники — те, кто еще останутся! Ведь у дяди Веста не заржавеет двойку поставить в виде очередного «Толстяка». Дядя Вест все обоснует и докажет мировой общественности как дважды два, дескать, чего-то как-то это несправедливо: почему под упрямой двоечницей Россией столько газа с нефтью оказалось, а под демократичным и цивилизованным дядей Вестом — нет! Их, де, западная задница от российских кнопочек в виде нефтяных вышек не откажется, подставляйте, мол, свои острые кнопки — мы зад-то сейчас приподымем! Дядя Вест и сам себе готов те нефтяные вышки подставить — и сесть на них!

Росица Брегович, слушая, вертелась, как угорь на сковороде, наконец, не выдержала и высказалась — на свою голову:

— Ну, с этим еще можно согласиться… А вот с тем, что Сталин другие страны не учил, как надо жить — тут можно и поспо-орить! — в этот момент изо рта девочки выдулся преогромный пузырь, который случайно коснулся Шишковой щеки и… с громким треском лопнул. Обозленный домовик, видать, воспринял это, как личное оскорбление — из глаз его полыхнуло пламя. Он подскочил и, треснувшись головой о поручень, встал в проходе и вдруг совершенно спокойным голосом произнес:

— Ходить тебе, Росица Брегович, комолой коровой и жевать жвачку до тех пор, покудова первый встречный не поцелует тебя.

Ваня, сидевший сбоку, был отброшен чьей-то массой к двери: это на месте обрушенного переднего сиденья стояла удивленная белая корова. В проход улетел рюкзачок Росицы, очки ее запутались у Шишка в волосах. А одежда девочки нигде не валялась, видать, стала волосяным покровом коровы. Но хвост был игриво повязан красной резинкой Росицы Брегович.

Ноги коровы разъехались в стороны, как у новорожденного теленка, она перестала жевать жвачку и вопросительно сказала:

— М-м-у-у-у?

Пассажиры повскакали с мест. Златыгорка со своей подопечной и цыганкой протолкнулись к корове. Жаворлёночек прощебетал:

— Вот те на!

А соловей только присвистнул. Маленькая Яна говорила: ой, де, какая красивая коровка, на голове серое пятнышко, а можно ее погладить?

Шишок, выдрав из своих всклокоченных волос очки Росицы и сунув их в карман, кивнул: погладь, мол, она не бодается… Вишь, комолая…

— А это чего — комолая? — спросила девчурка.

— Безрогая, — бодливой демократической корове Шишок рогов не дал.

Впрочем, обломок правого рога у коровы всё ж таки имелся, а на месте левого рога, и вправду, оказалась только шишка.

Тут автобус остановился, и водитель велел пассажирам с коровой выметаться из автобуса, и как это, дескать, они корову в автобус протащили — а он и не заметил, всякое он видал, но тако-ое! До чего народ ушлый, шагайте дальше на своих двоих…

«А кто и на своих четырех», — подумал Ваня, поглядев, как бедная корова, чтоб не спускаться по ступенькам, выпрыгивает из двери — едва ведь ноги не переломала.

Пришлось всем выходить. Видать, ставить водителя по стойке «смирно» домовику не хотелось — а может, запал пропал.

Все ж таки хорошо, что большую часть пути они уже проехали. Потому что словно нарочно, чтоб досадить тем, с кем она так неосторожно связалась, корова Росица еле ноги переставляла. Шишок, ругаясь, на чем свет стоит, пытался подгонять ее хворостиной. Ваня хворостину у него вырвал, дескать, он не даст обижать девочку, пусть она даже и комолая… Только пташкам было хорошо: они сидели на тощем хребте Росицы и озирали оттуда гористые окрестности.

Ваня Житный шипел на Шишка: дескать, ты сначала делаешь, а после думаешь, вот теперь пешочком придется топать до Приштины-то!

— Ничего, — отвечал несколько смущенный домовой, — я, бывалоча, и до Берлина пешочком доходил!

Яна Божич, как обычно, ехала на Златыгорке. Цыганка Гордана шагала рядом и радовалась: вот как хорошо, можно корову продать да заработать! Обомлевший мальчик закричал, чтоб она даже не думала об этом! Корова эта не продается! Гордана пожала плечами: чего, мол, так орать, не продается — так не продается…

А Ваня, дернув Шишка за рукав, чтоб приотстал, принялся просить: ну-ка, сейчас же расколдовывай Росицу, а то греха не оберешься, вон цыганка уже положила на корову глаз, да и морока одна с этой коровой…

— Я и рад бы — да не могу! — отрезал домовик, и, вздыхая, продолжил, дескать, он уж сам сто раз пожалел о содеянном, да что поделаешь: слово — не воробей…

— Заколдовать-то сумел… — укорял Ваня.

— Сумел, — соглашался Шишок. — Звезды так сошлись. Пожелание аккурат в нужный момент угодило. Для всего на свете есть свое время — это было время коровьего заклятья! Атеперь момента для отмены пожеланья сто лет можно ждать — и не дождаться. А, с другой стороны, может и через час оно наступит, попробуй тут попади!

— С заклятьем-то попал! — опять укорил мальчик.

— Да, — самодовольно согласился домовик, — попал!

— Вот и тут попади!

— Ну не могу же я каждую минуту, как попугай, обратное пожеланье бормотать, это несерьезно! — сердился Шишок.

Ваня закричал:

— А это серьезно: ждать, когда ее первый встречный поцелует?! Были бы мы сейчас в Индии — так был бы хоть какой-то шанс! Там корова — священное животное, авось какой-нибудь кришнаит решился бы Росицу поцеловать, а тут надеяться не на кого… — и Ване в голову пришла новая идея: — А, может, мне притвориться первым встречным? Хотя, конечно, целовать сейчас Росицу Брегович… бр-р…

— Не, не пойдет, — вздохнул Шишок. — Настоящий первый встречный не должен знать о том, что корова изнутри человек. И просить кого-то о поцелуе тоже нельзя — так заклятье не снимешь!

— Тьфу! — от души сплюнул мальчик.

Дорога спустилась к реке, а мост через нее был разрушен: превратился в два крутых асфальтовых склона, с рядами фонарей посередке, между новообразованными «горами» струилась, сердито бурля, водотеча.

У оборвавшейся дороги скопился разномастный транспорт. От водителей они узнали, что во время бомбежки по мосту катил автобус — и большинство пассажиров погибло. А несколько разогнавшихся машин скатились в воду, кто-то сумел выплыть, кто-то пошел на корм рыбам…

Водилы, глядя на водотечину, говорили меж собой: дескать, придется в объезд ехать, там дальше есть старый деревянный мост, так его, де, пока не разбомбили. Шишок по привычке ткнул Росицу в бок: мол, смотри, гражданка мира, чего с твоей страной творят… Но потом вспомнил, что говорит с коровой, и тяжко вздохнул.

Решили сделать привал. Расселись в стороне от моста, на цветущем склоне, и достали припасы. А Яна Божич, подкрепившись, стала просить молока. Ваня сказал, что у них нет молока, пускай потерпит до города, там купят, но девочка указала пальцем на корову, дескать, пускай она даст молока… Подоить ее надо! Ваня против воли покосился, есть ли у коровы вымя… А Шишок, со знанием дела, отвечал девчонке:

— Наша корова молодая, яловая, у нее нет молока!

— Ну да, — обрадовался Ваня, — теленочка же у нее нет, значит, и молока быть не может…

Яна удивилась, дескать, она думала, что у коров всегда есть молоко, что они для того и существуют, чтобы давать молоко, а иначе — зачем же они тогда нужны…

Цыганка покачала головой, вот, мол, городские дети-то: никакого соображенья, драть их надо, как Сидоровых коз. Отдали бы девчонку ей на воспитанье, она бы живо ее научила всему, чему надо, а чему не надо — не учила бы.

Златыгорка с Яной спустились к реке — умыться, Гордана, конечно, потащилась за ними. И пташки полетели следом, водицы, де, попьем. Когда вернулись, девочка похвалилась, что они в ледяной воде ноги мочили…

— Ну и молодцы, — сказал, думая о своем, Ваня. Его пугало, что не найдут они лешака в этих чужих гористых лесах, в чужих городах да селах.

Чтобы выйти на дорогу, ведущую к деревянному мосту, решили сократить путь, и пока выбились на проселок, совсем замучались с коровой. Оказалось, что комолая корова, так же, как Росица Брегович, близорука — без очков ничего не видит, через раз натыкается на кусты и деревья, запинается о сучья и пни, одно хорошо: что четыре ноги устойчивее двух, хоть не падает! Теперь стало понятно, почему коровушка так плелась — видать, каждый раз глядела, куда ступить. А как стемнело — и вовсе стало невмоготу: корова была слепа, как рок, и норовила сшибить всякого (хорошо, что без рогов забодать не могла), и то и дело норовила свернуть в обрыв. Пришлось подсвечивать ей путь фонариком — Ваня понял, что, кроме всего прочего, Росица Брегович страдала куриной слепотой.

Наконец перешли по целому мосту на ту сторону и уже в полной темноте свернули на жиденький огонек какого-то жилища, постучались в ворота и попросились переночевать, дескать, с нами ребенок, пустите, люди добрые, сколь времени не спавши… Про цыганку и корову решено было умолчать. Но они сами о себе напомнили…

Впрочем, старик-хозяин, вышедший на крики, ничему не удивлялся, дескать, нынче беженцев полно: а цыгане, коровы ли — ему все равно. Лишь бы не шиптары… По-сербски, дескать, говорите — и ладно, значит, свои… Ночуйте, только вповалку придется, кроватей на всех не хватит, свою лежанку он девочке с маткой уступит — за матку старик принял Златыгорку, которая держала на руках спящего ребенка. Ну а коровку, мол, в хлев поставьте — у него там своя Буренка имеется, вот пускай и ночуют вдвоем, сенца он подбросит…

Тут Росица Брегович бросила на Ваню такой взгляд, что мальчику неловко стало, и он шепнул в мягкое ухо коровушки, что в первом же «Макдоналдсе» купит ей гамбургеров, будут у нее полны ясли любимой еды. А пока, де, накормлю тебя хлебцем, мяконький, вкусный…

Старый Ненад, бросая на пол какие-то одеяла, бормотал: электричества-то нет после бомбежек, так не обессудьте уж… Они вдвоем на все село остались: он да Буренка, а больше никого…

— Остальные от бомбежек убегли?! — полуутвердительно спрашивал Шишок.

— Да не-ет, еще раньше шиптары всех повыгребли, кого ведь как… А с шиптарами после полиция разобралась.

Все улеглись, пристроив маленькую Яну в середку, в тепло, а старик долго еще бормотал в соседней комнате, в приоткрытую дверь было слыхать:

— Только эти, бомбардировщики-то, покоя не дают, шныряют в тучах: туда-сюда, туда-сюда, все чего-то ищут, а чего? А кого? Летите, мол, к себе домой, не-ет… А внутри самолетов-то — малые чертенята в беретках! Они играть любят, рушить все. Их большие шлют. Учитесь, мол, как надо, на людском племени, после ведь с небесным воинством воевать придется — вот и учатся… Ох-хо-хонюшки!

Утром, поблагодарив старика за приют, по безжизненной деревеньке двинулись прочь. Странно было видеть цветущие сады, посреди которых стояли пустые дома с выбитыми стеклами и скрипучими дверями, ими ветер играл — то открывал их, то закрывал. Боязно было за деда, звали его с собой — но тот не согласился, дескать, тут родился — тут и помру, куда уж бежать-то, от себя не уйдешь.

Старый Ненад в кацавейке, опираясь на кизиловую клюку, долго стоял у ворот и махал им вслед смешной старой шляпой с синим перышком. Соловейко уверял, что перо на шляпе павлинье, а жаворлёночек противоречил, нет, дескать, это перышко птицы Алконост.

Глава 10

Гранд-отель

На попутном тракторе доехали до какого-то безвестного городка — корову общими усилиями погрузили в прицеп. Тракторист, вздыхая, согласился везти коровенку, дескать, ну ладно, не оставлять ведь животину — ее тут, как пить дать, пришьют.

В городишке купили жратвы, и, по настоянию Яны Божич, колокольчик для коровы. Когда проходили мимо «Оптики», Ваня спросил у домовика, дескать, очки Росицы не потерял еще? Шишок показал — вот они. Ваня внимательно поглядел: маловаты будут! Домовик понял его с полуслова, они заскочили в очковое заведение, а остальная команда осталась на улице сторожить комолую корову. Шишок протянул приемщице очки Росицы Брегович, дескать, нам бы с такими же стеклами — но только самого большого размера.

— Расстояние между зрачками? — потребовала женщина. Пришлось с линейкой бежать на улицу измерять коровью морду. — В миллиметрах! — уточнила очковая женщина им вслед.

— Четыреста! — от двери заорал Ваня. Услыхав ответ, приемщица рухнула на пол, а, встав, сказала, что у них таких очков нет, и в ближайшее время не будет. В конце концов они купили очки в железной оправе с самым большим, какое только имелось, расстоянием между линзами.

Кое-как с помощью веревочек и скотча укрепили дужки на дефективных рогах, правда, один коровий глаз был все ж таки не за стеклом, — но все равно, получив привычные очки, Росица Брегович явно воспрянула духом: помчалась вперед так, что только поспевай за ней.

— Вот так бы давно! — подхваливал свое произведение Шишок.

Далеко за городом столкнулись с беженцами, лагерем сидевшими на обочине, задрипанные автобусы стояли на дороге, у одного был поднят капот. Чернявые женщины, все как одна, курили, бойкие дети, которых было что-то очень уж много — по десятку на каждую, — играли и дрались. Беженки, косясь на прохожих, принялись гомонить… В голове у Вани опять что-то щелкнуло: он стал понимать новый язык! А из недружелюбного гомона выбились слова:

— Нет, вы поглядите, что делается! Корова в очках! Что-то с миром стряслось!

— Никак подслепая: видать, надели, чтоб по ошибке «коровью смерть» не сожрала.

— Коровья смерть сейчас не из земли растет, а из неба!

— И человечья тоже…

— Последние времена настали!

— Это уж точно! Кругом знамения! Помните, вчера наши-то везли парня с зеленой бородой — а борода лиственная… Я листок сорвала — попробовала…

Ваня с Шишком, — который тоже понял, про что говорят, — переглянулись, и домовик заговорил на новом наречье, дескать, а что бабоньки, куда этого парня с зеленой бородкой повезли, не слыхали часом?

Женщины, узнав по языку своих, побросали окурки и окружили команду: дескать, куда вас несет, айда с нами… Уходить надо, нехорошо тут сейчас, мол, в их колонну бомба натовская угодила — так человек сорок на обочинах осталось, бомба-то ведь не разбирает, серб ты или албанец! И Хашим уходить велел, — листовки OAK разбрасывала, — идите, дескать, в Албанию али Боснию, там уж все для приема готово. А как НАТО сухопутные войска введет — тогда уж и будем вертаться, Америка сербам покажет, где раки зимуют!

Но Шишок объяснил, мол, они за своими идут, потерялись по дороге, а после уж, дескать, и они — того… А плотная толпа темных женщин напирала… Вот-вот сомнут! Места для отступленья не было. Кое-кто из беженок уж покашивался на слишком светлые волосенки Яны Божич… Девочка, ощутив недобрые взгляды, спрятала лицо на Златыгоркином плече, а Ваня в ужасе думал: а ну как дитёка закричит по-сербски — и их раскусят! Женщины, похоже, из тех, что разорвут в клочки — и не оглянутся. Хорошо хоть желтые кудри Златыгорки спрятаны под малахаем. И хорошо, что Гордана была черна, как галка. Умная цыганка тоже помалкивала, выставляя руку, дескать, но-но, не напирай!

Корова Росица Брегович только мычала, сдавленная со всех сторон, даже хвостом не могла отмахнуться. Обеспокоенные птахи метались над людской толпой, соловейко высвистывал, мол, надо звать воронов на подмогу, иначе от этих лярв не отбиться!

А Шишок добродушно бурчал на родном для женщин языке, дескать, а вот все ж таки: куда ваши-то нашего повезли, то есть, тьфу, наши этого парнишку по кличке Зеленая Борода… в какую местность, интересно бы знать, не в Приштину?

Кто-то отвечал: через Приштину они поехали в Призрен, а оттуда на Белый Дрим, туда, где базы OAK. Кто-то уточнил, дескать, в село Горня. А вам зачем? И кто-то заворчал: а чего это, мол, вы все выспрашиваете да выпытываете?.. И чья-то дерзкая рука сорвала завесистую шапку со Златыгоркиной головы — так что желтые кудри девушки рассыпались по плечам, и чей-то голос ядовито спросил: а чего это, дескать, ваши бабы молчат, да и парень не больно говорлив?! Но посестрима тут открыла рот и такое загнула на новом для себя наречье, что женщины отшатнулись от нее, после почесали в головах, ну-ну, сразу видать — албанка, и разошлись по детям.

Некоторое время шли в полном молчании. Потом Шишок проворчал в пространство:

— А про что эти ведьмы говорили? Что это за OAK такой? — и покосился на корову Росицу, которая наверняка про OAK знала, да сказать не могла! Но ответ все ж таки получил — откуда и не ждал: цыганка Гордана ответила, пожимая плечами:

— Кто ж этого не знает? OAK — Освободительная армия Косово… Это террористы, ОАК-то… А Милошевич с ними борется, да не больно удачно. А тут еще «томагавки» всюду летают — воду мутят, всех путают. Я ж говорю: меня они ищут! Вон колонну разбомбили — думали, я там… А я — тут… Опять обознались! Попробуй, попади в цыганку: Гордана-то маленькая — а страна большая! Мы еще посмотрим — кто кого: Гордана тоже не проста, Гордана слово знает!

Тут у Вани мелькнула мысль: ведь и цыганка ехала с ними в том поезде, когда был разрушен хороший мост, — а ну как?.. Мальчик будто случайно споткнулся и якобы, чтоб не упасть, налетел на идущую впереди Гордану в накинутой на плечи шали, и ладонями нащупал худые лопатки цыганки. Отпрянул: кто его знает — а вдруг это начатки крылушек?.. Цыганка, резко повернувшись, замахнулась, но Ваня успел отклониться, да и сама Гордана свела замах на нет… Конечно, цыганка на роль вилы мало подходит — а все ж…

На очередном привале Ваня уединился с посестримой и попытался выяснить: могут ли, дескать, крылья у вилы пробиться лет этак в сорок?.. Златыгорка отвечала, что крылья могут вырасти и у самой старой старухи… в момент перехода в иной мир. Вот так так! Получалось, что цыганку тоже надо включать в подозреваемые!.. И вон ведь как она к Златыгорке льнет, как изношенная подкова к сладкому магниту!

К вечеру показалась Приштина.

— Это столица Косовского края, — просветила их цыганка. А у Вани слово стало двоиться, отбрасывая лексическую тень: кос — дрозд. Косовский край — край Дроздов!

Город Приштина лежал в низине и дымился, как огромная головешка.

Шли прямо по трассе — редкие машины обгоняли их и со скрежетом тормозов сворачивали в темные улочки, состоящие из глинобитных домов, откуда вылетали пыльные смерчи и выползал смрадный дым. Улицы, заваленные мусором и битым стеклом, были пустынны: город вымер или готовился к смерти. Златыгорка принюхивалась, а Яна Божич говорила, что видела уж этот фильм, там монстры всех жителей съели, а собаки одичали и сбились в стаи, надо, де, беречь нашу коровку от нападения, да и самим поберечься…

На дверях всех магазинов висели одинаковые таблички «Закрыто».

— Какой-то город закрытых дверей, — ворчал домовик.

Комолая корова подбежала к телефонной будке и жалобно замычала. Ну да, бедная Росица Брегович все еще надеялась дозвониться до родных, чтоб не беспокоились о ней. Но куда звонить — корова не могла сказать. Да и телефон, как убедился Ваня, не работал. Связи и здесь не было.

Вдруг из воздушного коридора меж высотками вылетела стая визжащих галок, явно нацелившихся на какую-то добычу… Услыхав дикие птичьи вопли, соловей с жаворлёночком, от греха подальше, метнулись под плащ-палатку хозяйки. А стая галок, похожая на взлетевшее торфяное болото, пронеслась над самыми головами путников и на крыльях воющего ветра скользнула в следующий воздушный коридор.

Шишок вздохнул: дескать, бомбардировщики проклятые, всех с толку сбивают — вон уж и птицы сами на себя не похожи стали!

У случайного прохожего спросили, где тут гостиница, он указал в сторону центра, мол, «Гранд-отель» там, а остальные гостиницы не работают, только вы бы лучше в подвал спустились, подполье нынче лучше всякой гостиницы, бомбить ведь скоро начнут!

Но подвалы домов, как уверял Шишок, — не самое надежное укрытие, дескать, ежели ракета угодит в дом, так все девять этажей, разрушившись в щебенку, курганом насыплются над тем подвалом. Вот радость будет археологам новых времен, как раскопают массовое погребенье! Так что идемте, мол, в «Гранд-отель»!

У портье на стойке стояла свеча, а подле свечки лежала книга «Замок». Оторвавшись от интересного чтения, ночной портье вгляделся в неожиданных посетителей — и лицо у него вытянулось, достав подбородком до страниц.

— Куда, куда, куда?! Вот деревня! С коровами нельзя! Это вам не хлев, а «Гранд-отель»! Да еще и в монокле коровенка, что за фокусы!

Услыхав про фокусы, Шишок призрачной левой рукой мигом сорвал с цыганки Горданы шаль и набросил цветастый покров на белую корову, после чего она, так же, как рука домовика, скрылась из глаз. А постень, облокотившись о стойку, говорил: где, дескать, вы видите корову? Никакой коровы нет, что они не понимают, что ли — с коровами в приличное заведение не ходят!

Портье поморгал и спросил, чего они хотят. Тут вперед сунулась цыганка Гордана, мол, как чего хотят, что он из себя строит: коль в гостиницу пришли — значит, номер хотят, лучший, какой только в этом вшивом отеле имеется! Портье пробурчал, что ночь в «Гранд-отеле» стоит шестьдесят долларов, только ни воды, ни света здесь нет. Да и еще рядом наш военный штаб, который американцы наверняка будут бомбить, может, даже этой ночью!

Путники переглянулись, но выбирать не приходилось. Получив ключи, посетители уехали в грузовом лифте, а портье в могильной темноте долго еще прислушивался: ему казалось, что где-то легонько звенит медный колокольчик.

Златыгорка с девочкой и цыганкой получили один номер, а Шишок с Ваней и коровой — другой, напротив. Гордана уверяла, что корове в девчачьем отделении будет лучше, но Ваня с домовиком думали иначе: подальше от цыганки положишь — поближе возьмешь. Выглянули за окошко и выхватили фонариками, метрах в тридцати от отеля, здание штаба, из которого щетиной торчали антенны. Домовик покачал головой: дескать, вот подлец портье, хоть бы на другой стороне дал номер, отель ведь явно пустует!

Росица, подломив ноги, улеглась на полу, и добрый Ваня Житный накрыл ее одеялом. После и сами улеглись.

Среди ночи город бомбили, но где-то в стороне от «Гранд-отеля», в штаб явно не попали, они тут, по соседству, узнали бы об этом в первую голову.

Под утро Ваню с домовиком разбудил жаворлёночек, влетевший в открытую фортку и поднявший страшный шум. Вы тут, дескать, дрыхните без задних ног, а Златыгорку злые люди умыкнули, засунули в железную самокатку и увезли! Быстрее за мной, может, еще не поздно!

Ваня с Шишком подскочили: что? где? Ничего понять не могут! Забежали в соседний номер: а там одна Яна спит — разметалась, да соловейко лежит на тумбочке, в липкой лужице… Поглядели — вроде живой! Понюхали лужу: сливянка — вон и рюмки стоят. Видать, наклюкалась птица, как свинья! А ни посестримы, ни цыганки нет! Только этого еще не хватало! Мало им заблудшего Березая, коровы Росицы — так теперь еще и Златыгорка пропала!

Заскочили в свой номер, велев корове приглядывать за Яной: ты, де, нынче, остаешься и домовничать, и за няньку!.. Ребенок там один, на тебя, мол, вся надежда, а мы скоро — и бегом в лифт, вон из этого паскудного «Гранд-отеля»!

Жаворонок их на воле поджидает, от нетерпения крылышками бьет, дескать, сколь можно ждать! А Шишок углядел легковушку навроде «Жигулей», из левого рукава его выскочили подходящие ключи, которые он ловко поймал правой рукой — и скоро уж сидели они в машине и мчались за жаворонком, который летел впереди, дорогу указывал. То скроется, спрямляя путь между домами, то вновь покажется…

Один раз стая галок путь малому птаху преградила, чуть было не засосала в свое болотисто тело, но жаворлёночек взвился над трясиной, под белый облак, и поверху миновал препятствие, а после вновь снизился до уровня города.

Шишок руль то туда, то сюда заворачивал — машина только тормозами жаловалась. Хорошо, что дорога была пустая, так никто никого не сбил!

Промчались мимо разбомбленного стадиона, вывернули из-за угла и увидали жаворонка — птах сидел на проводах и кричал: дескать, вот она, я ее вижу, лежит, бедная, не двигается, уж живая ли? Да скорее же! Домовик резко затормозил, и они с мальчиком с двух сторон выскочили из машины. Провода тянулись над забором, сложенным из необожженного кирпича; возле забора стояла белая легковушка с распахнутыми дверьми, точь-в-точь как та, на которой они приехали.

Шишок метнулся в пролом забора, Ваня Житный — за ним.

Они оказались во внутреннем дворике: домишки со ставнями, по стенке вьется виноградная лоза. И… и здесь, возле мертвого фонтана покоилась посестрима — босая, штанины закатаны. Обе ее ножищи: и правая золотая, и левая простая — оказались на виду… Сапоги валялись в стороне, перчатка с серебряной ручушки была содрана. Плащ-палатка завернулась — и помятые крылышки вилы оказались на виду. И над ней склонилась цыганка Гордана с большой пилой…

Ваня заорал, а домовик, ни секунды не медля, одним прыжком пересек дворик и свалил цыганку, одновременно выбив из ее рук ржавую пилу.

Жаворонок спикировал с проводов на грудь вилы, причитая: ой, да на кого ж ты нас покину-ула-а! Ой, да где ж мы еще найдем такую крылатую хозяюшку-у! Ой, да все ж такие-то повывели-ись! Ой, да на какую сторонку ни лети, хоть на летню-ю, хоть на полуночну-ю, хоть на восточну-ю, а хоть на западну-ю, а такой-то девушки не найдешь ведь, ой!

Шишок ухватил жаворлёночка за крылышко и вскинул кверху, освобождая место, и Ваня, приложив ухо, стал слушать сердечко: бьется ведь! Поднял на домовика радостный взор, а после — обозленный — перевел на Гордану, которая и не думала бежать, а сидела тут же, сунув голову в колени.

А подлая цыганка, вскочив на ноги, с плачем стала их же укорять: дескать, как же вы могли?! Мурыжили ее, мурыжили — скрыли, что ангела с собой возите, эх вы! Да разве бы она посягнула на ангела! Разве б решилась на злой поступок, когда б знала про крылья?! Увидала тогда на речке-то золотую ножку, как пошли они все втроем мыться, и как кто ее в сердце шилом кольнул: должна ты, Гордана, отпилить золотую ножку и серебряную ручку горбуньи… Известно, теперь кто это был — искуситель! А из-за кого это искушение вышло? Из-за вас! Ну разве бы решилась она поднять руку на ангела… Эх, ввели вы Гордану в искушение, никогда себе не прощу!

— А я тебе не прощу! — парировал Шишок, насмешливо слушавший цыганкины речи.

Конечно, можно было оправдать Гордану, собиравшуюся отпилить драгоценные конечности, научным интересом: дескать, золотоносная ли кровь течет по венам в золотой ножке, и золотая ли кость там, внутри… Так ведь нет — интерес был чисто практический, да и научный никак не мог быть оправдан!

Постень велел Ване Житному собрать Златыгоркины пожитки, а сам взвалил могучую девушку на спину и, придавленный крылатой тяжестью, чуть носом землю не вспахал, но донес-таки самовилу до легковушки и устроил на заднем сиденье. Поехали. Жаворонок на ходу влетел в приоткрытое окошко и, привычно устроившись на левом плече спящей, стал рассказывать, как дело было.

Дескать, вчера, как сопля эта Янка уснула, так Гордана куда-то побегла и принесла сливянки, мол, устроим девишник! А, как известно, хозяюшка-то не может отказаться от сладкого вина, а теперь, выходит, и от горькой сливянки!.. Им, птахам, тоже по капельке налили. Соловейко выпил — вон до сих пор не оклемался! А он, жаворлёночек, дескать, пить не стал, а только клюв намочил — да и этого делать не стоило! Потому как на короткое время он тоже потерял над собой всякий контроль.

Очухался: хозяйки с цыганкой нет! Да только недалеко ушла злодейка… Как раз выворачивала на своей самокатке от «Гранд-отеля», нырнул он незаметно в машину, где спала, как вот сейчас, хозяюшка, и проследил весь путь… Обратно так летел — ракета межконтинентальная позавидовала бы! И вот — хорошо, что успели! А то сколь же можно: то злой Кузнец расчленил девушку, а теперь цыганка туда же!.. И Гордана, как пить дать, подмешала Златыгорке сонного зелья: хозяюшка ведь не соловей — ее просто так с ног не свалишь!

Шишок с Ваней Житным одновременно кивнули головами — они думали так же.

Когда шли мимо портье, читавшего все ту же книжку, только теперь без свечки, и проводившего их изумленным взглядом, постень из-под Златыгорки, укрытой плащ-палаткой, просипел, опережая возможные вопросы:

— А тебе кака разница, в каком положении: вертикальном или горизонтальном — появляются постояльцы в твоем «Гранд-отеле», а?!

Глава 11

Грузовик «Застава»

Как только занесли крылатую девушку в номер и свалили на широкую кровать, Яна Божич заорала: дескать, что со Златыгоркой?! Она тоже умерла? Бросила меня, как мама… Ваня Житный поспешил успокоить девочку, мол, спит она, скоро проснется.

— Так же, как мой соловушка? — спросила дитёка, и Ваня увидал, что она нашла себе новую игрушку: положила беспробудно спящего птаха рядом с Микки-Маусом на белую подушку. Соловей лежал, как барин в лазарете, один клюв торчал наружу, а мышь мягкой лапой обнимал его. Жаворонок дар речи потерял при виде этой картины.

А корова Росица Брегович стояла перед зеркалом и внимательнейшим образом себя разглядывала. Яна Божич шепнула Ване, что она уж два часа так стоит, все смотрит и смотрит. Дескать, я уж и хвостик ей расчесала, и резинку заново перевязала, и колокольчиком звенела — нет, ничего не действует, стоит и с места не сходит.

— Ну ладно, ладно, — проворчал Шишок, поймавший на себе укоризненный Ванин взгляд, — что, Росица корову никогда не видала? Подумаешь — трагедия! Два-ста рогаста, четыре-ста ходаста, один махтун, два ухтахта — чем плохах-то?!

Вдруг дверь отворилась, и в номер скользнула понурая цыганка Гордана.

— Этта, этта… этта что такое?! — заорал Шишок. — Этта зачем здесь?! А ну вон отседова, пока я из тебя цыганскую лапшу не настрогал!

Но Гордана рухнула на колени, вопя, что она теперь от ангела никуда, ангел — защита ей от томагавка, а она защита ангелу, вместе — до самого конца! Пускай хоть режут ее, пускай хоть душат ее, карты отберут — она отсюда ни ногой!

Ваня потащил Шишка в ванную — пока левая рука домовика и вправду не взялась за цыганку — и рассказал о своих подозрениях: а вдруг, де, Гордана — вила и есть, а они ее выгонят, тогда как наоборот должны всячески защищать! Постень стал плеваться: он ни за что не хотел поверить, что цыганка может быть той, которая им нужна. Ваня Житный говорил, что она ему самому не нравится, а вдруг… Надо, дескать, смотреть правде в глаза — коль она с ними, значит, что-то тут есть…

— Тут есть чем поживиться! — негодовал Шишок. — Вот и все дела!

Ваня просительно сказал:

— Пускай остается с нами! Будем за ней приглядывать в шесть глаз: твои да мои да еще жаворлёночка!

— Ничего себе… А Златыгорка?! — вскричал Шишок. — А еще за Яной надо будет смотреть и за коровой, — а ну как она за них возьмется?

— Ничего, — отвечал мальчик. — Просто… просто теперь мы не станем разделяться, все будем вместе!

Домовик безнадежно махнул рукой — дескать, все это на него навалится, ему теперь придется ночами не спать! Ну да ладно, мол, воля твоя, хозяин, делай, как знаешь, но под твою ответственность!

Ваня Житный взял с Горданы честное цыганское слово, что она ни под каким видом не сделает Златыгорке ничего худого. Гордана заорала:

— Ни-ни-ни, никогда! Лохушкой буду, если слово цыганское не сдержу!

Златыгорке решено было не говорить про происки Горданы, и жаворлёночку тоже велели молчать — чтобы девушку не расстраивать. Жаворонок, скрепя сердце, согласился. Только спросил:

— И соловейке ничего не говорить?

— И соловейке! — подтвердил Ваня.

Птах тяжко вздохнул — видать, у него никогда еще секретов от товарища не было.

Пока посестрима с соловушкой дрыхли, Шишок в коридоре столковался с тремя сербскими военными, которые как раз ехали на Белый Дрим.

— И так тут задержались! — косился домовик на цыганку, которая учила Яну Божич раскладывать пасьянс. — Хотя лешак-то, конечно, не должен дать себя в обиду, — продолжал постень, — да вот незадача: не взрослый он, ребятенок тоже, хотя с виду столб столбом! Ох, связался я с малыми ребятами… И ты, хозяин, не знай когда повзрослеешь — надеюсь, уж в следующий наш поход обзаведешься бородой?!

Наконец дождались: проснулась самовила, а соловейко еще раньше головку вскинул — как увидал, в чьих объятиях спал, так смахнул незадачливого мыша крылом и выругался по-вороньи. Яна Божич, тяжко вздыхая, подняла свою игрушку, дескать, никто-то тебя, бедненький мышонок, не любит…

Соловей с похмелья все перья встопорщил и, видать, все слова, кроме как про воронью мать, позабыл. Так что к нему никто — даже жаворонок — не рисковал соваться.

Златыгорка же, очнувшись, почувствовала себя виноватой — дескать, белый день за окном, все собраны, только она дрыхнет. Цыганка — ажно колода в воздух взлетела — кинулась к девушке, мол, я все про твои крылышки знаю:

— Ты — ангел!

Вила замахала руками:

— Нет, это не я! Я не виновата! Я не милосердный ангел!

Никто ничего понять не мог, наконец, разобрались: оказалось, Златыгорка, прослышавшая про то, как натовская операция называется, решила, что ее обвиняют в содеянном «милосердными ангелами»!

А Шишок, пока суть да дело, увел Ваню Житного в сторонку и рассказал: дескать, пришлось ведь сознаться солдатам-то, что мы — русские, а то не хотели брать.

— Но и то, правда, сомневались — дескать, не журналисты ли мы?! Какой, говорю, журналисты! Ну, тут они медаль мою увидали — и живо согласились! — хвастал домовик. — Понимают…

Как раз и сербские войники в дверь заглянули, мол, ежели едете, так давайте быстрее.

— У них камуфляж, как у нас с тобой, — толкнул Ваня постеня в бок. А тот кивнул и прошептал: только у них винтовочки снайперские, а у нас — временно — никаких!

Златыгорка соловья подхватила, который на крыле не стоял, Яна — Микки-Мауса. Ваня Житный с Шишком коровенку потащили от зеркала за хвост, хоть и упиралась она всеми четырьмя копытами…

— Что за мазохизм! — ворчал домовик.

В конце концов пришлось зеркало покрывалом завесить. Ваню кольнуло — ох, нехорошая примета! Но некогда было рассусоливать — грузовик под окнами «Гранд-отеля» уж фырчал мотором.

Оба солдата с водителем сидели в кабине, так что корову Росицу Брегович под дирижерское мановение левой руки Шишка удалось незамеченной загрузить в кузов, в передней части которого стояли деревянные ящики и пулемет в кожухе. На капоте Ваня увидел грязные разводы: то ли масло вытекло, то ли тормозная жидкость — видать, грузовичок был прострелен во многих местах. Судя по всему, машина попадала в серьезные переделки!

Кузов тоже оказался не простой: борта укреплены двумя рядами досок да еще резиной, и в бортах — бойницы, как будто это не грузовик, а крепость на колесах.

И вот — поехали! Корова лежала подле крытых ящиков и жевала свою вечную жвачку, поглядывая одним застекленным глазом, вторым простым на кружащиеся вокруг грузовика горы в зеленом весеннем пуху. Остальные сидели подле Росицы.

Домовик — видать, вспомнив про фронтовые дороги Отечественной войны, — весь напыжился и вдруг заорал:

Соловей, соловей, пташечка,

Канаре-е-чка жалобно поет!

Эй, раз! Эй, два!

Горе — не беда!

Канаре-е-чка жалобно поет!

Соловей от песни пришел в себя, встрепенулся и прощелкал: какая, де, удивительная песня! Это самая лучшая песня, какую ему довелось слышать в своей соловьиной жизни! А Шишок, велев всем подпевать, затянул тут новую:

Солдатушки, бравы ребяту-ушки,

Где же ваши же-о-оны?

Все дружно грянули:

Наши жены — ружья заряжены,

Вот где наши жены!

Даже корова подмукивала:

Солдатушки, бравы ребяту-ушки,

Где же ваши деды?

Грузовик вдруг остановился — это сербские солдатушки, не выдержав, решили перебраться в кузов, и подхватили песню:

Наши де-еды — славные побе-еды,

Вот где наши деды!

А после войники и сербским песням выучили попутчиков, дескать, сербы ведь тоже без песен да шуток на войну не ходят! Конечно, контрабандная корова не осталась незамеченной — но когда все сообща поют, тут уж не до рогатого скота!

Как охрипли, стали знакомиться. Сербов звали Явор и Деша. А водитель Драган, словно услышав, что про него говорят, выставил из кабины руку и помахал.

Явор вытащил из кармана пачку сигарет и принялся угощать Шишка, дескать, это югославская «Дрина», сигареты хоть и без фильтра, но нормальные такие. Домовик медлил, и Гордана шепнула ему в ухо: у сербов, когда что-то дают, отказываться не принято, обидишь! Шишок вытянул сигаретку, бормоча, что с войны, де, не курил, ну да ладно…. Потом стал интересоваться, а вот, дескать, папиросы «Герцеговина-флор», которые генералиссимус уважал, в Югославии еще выпускают? Оказалось, не выпускают.

— Зря! — осудил домовик.

Деша принялся говорить, что сейчас уж ничего в Югославии не выпускают, и неизвестно, когда станут что-либо выпускать! Дескать, они поехали в Приштину за патронами, и вот все, что надыбали, — показал на ящики, — и то случайно! Все военные заводы лежат в руинах. Ящик патронов на роту дают — и все! Чем стрелять-то?! Как захватишь базу оаковскую — больше всего радуешься, если там боеприпасы остались! Эх, ведь! А у шиптар-то в последнее время: и тебе мины, и тебе средства связи, и тебе приборы ночного видения — все по последнему слову техники. НАТО старается, под видом гуманитарной помощи шлет!

А Явор, с гордостью подняв свою винтовку кверху, сказал: но, дескать, наше-то ружьишко, ПТР-42, хоть и сорок второго года выпуска, и еще немцев било…

— Ого! — восхитился Шишок. — Вот это я понимаю!!!

— А действует — дай бог всякому, — докончил Явор. Оптический прицел, мол, на него насадили — и все дела! Бьет шиптара на расстоянии двух километров! «Бэтээр» насквозь проносит, и танк сбоку пробивает! Нет, дескать, мы свои «Черные стрелы» ни на какое натовское добро не променяем!

Деша же, чтоб невзначай оружие не сглазить, перевел разговор: дескать, мы почему вас взяли-то, у нас командир ведь — русский, Медведь, может, слыхали?.. Больше русских тут почитай что нет, он один, неужто не знаете: подполковник, разведчик-диверсант?.. Пассажиры качали головами отрицательно — а Росица настороженно замычала, видать, решила, что медведь, хоть и подполковник, корове не товарищ.

Явор с Дешей, уж и забыв почти про попутчиков, наперебой стали вспоминать: дескать, а помнишь, как Медведь, в красном берете, письмо жене писал? Дело было на горе Паштрик, на самой границе с Албанией, в карауле Горожуп. Снайперы шиптарские бьют, а он пишет, пишет… А красный берет — это ж находка для снайпера!

— Медведь себе красный спецназовский берет специально из Белграда выписал, мы-то носим защитные… — пояснил Деша.

— А помнишь, как он танкистов на… девушках легкого поведения оженил? — Явор, обращаясь, к пассажирам, рассказал тут свою историю: Медведь, дескать, для операции пару танков выписал в штабе бригады, а танкисты приехали не одни… Да еще с ракией… Ну, Медведь не стал танкистов наказывать: у них работа больно нервная, танкист ведь — постоянная мишень для всех. В танках, замаскированных под кущи, те танкисты с бабами и ночевали… А среди ночи орудийный залп раздался! Все подскочили: оказалось, одна из девок выстрел случайно произвела — хорошо, что в сторону Албании снаряд улетел! А перед тем как танкистам уехать, Медведь их поженил! Въехали в село на танках, а после в магазин — прямо сквозь стеклянную витрину, вдрызг ее расколотили! Медведь самолично выбрал смокинги танкистам, а девкам белые платья, а как полиция приехала — объяснили им: у танкистов, дескать, свадьба! Все гуляем, ребята!

— А недавно, я слыхал, — добавил Деша, — танки те сгорели, натовская бомбежка… Девушки-то недолго честными женками побыли. И где они теперь?..

Опустились сумерки, и решено было остановиться, заночевать в стороне от дороги, дескать, ночью-то в шиптарские засады и попадают. Мол, шиптар-разведчик закопается по горло в землю, листвой себя закидает и ночь напролет так стоит, караулит сербских войников, после по рации доложит своим, а те встречают… Так что тут, де, под каждым деревом — шиптар, глядите внимательно под ноги! Маленькая Яна наступила на корягу и вскрикнула:

— Ой, шиптар!

Явор сказал:

— Да шутит Деша, не бойся! И мы ведь тут, с тобой!

Ваня отошел в кусточки и случайно подслушал разговор — вначале выйти никак не мог, а после уж поздно оказалось… Голоса были — женский и мужской. Мальчик, спрятавшись за колонну букового ствола, в прорехи лиственных ветвей какого-то кустарника увидел двоих: Драгана и… Гордану! Чего это они?.. А цыганка тут произнесла:

— Не хотела говорить — да ведь придется!

— Ну что, что такое? — нетерпеливо спрашивал шофер.

— Ты не очень-то на грузовик свой надейся: потому как примешь через него смерть!..

Драган остолбенел, а цыганка кивнула, дескать, Гордана зря говорить не будет, так что постарайся, де, на другой транспорт пересесть, а эту развалюху неплохо бы в утиль списать! И оказалось, что не только Ваня Житный подслушивает, раздались знакомые птичьи голоса. Соловейко прощелкал:

— Вот вор-рона!

А жаворлёночек прощебетал:

— Чтоб ей в небе пусто было!

Драган же только усмехнулся, поворотился и прочь пошел.

И вдруг глухой гул залепил уши: это по небу, подобно осиному рою, летели натовские бомбардировщики со смертоносным грузом на подкрылках. Их были десятки, с опознавательными знаками шестнадцати цивилизованных государств: дескать, мы в своем праве, праве сильного, а ну-ка — попробуйте, остановите нас! Никто, де, вам не поможет — ни Бог, ни царь и не герой! И страны такой нету, чтоб помогла вам, одни вы теперь на всем белом свете!

Молча, подняв скорбные лица к занесенному железными тучами небу, жались к жалкому грузовичку люди и птицы, самовила и домовой, взрослые и дети, военные и мирные. И уже где-то, — не так чтоб далеко, — раздались взрывы: опрастывались черевостые бомбами самолеты…

После полегли в кузове вокруг коровы Росицы, кое-как укрывшись брезентом, на часах оставили Шишка с соловьем.

С утра пораньше отправились в путь. В грузовичке «Застава» — сербы и с машиной познакомили попутчиков — трясло на горной дороге немилосердно. Дескать, вот поднимемся на вершину — и дома, в своем подразделении! А лес сдавил горбатую дорогу так, что ветки скребли по бортам и норовили сшибить тех, кто сидел в кузове.

Явор содрал с пулемета кожух и, раздвинув ящики, водрузил орудие на кабину. Ваня понял, что это неспроста и принялся внимательно глядеть по сторонам: правда, ничего не увидел. А Златыгорка послала на разведку пташек и прижала Яну к себе. Шишок же принялся поглаживать пустой левый рукав, словно собирался спустить руку с цепи. Гордана поднялась в рост и стала оглядывать местность: дескать, тут, ежели что, не «томагавки» ведь будут пускать — так что ей бояться нечего!

Грузовик летел вниз по крутому склону а тут сбоку — еще дорога, и обе сходятся в одну… И вдруг из лесу птичьи крики раздались: мол, там, на встречнике, люди в кустах, перекликаются нашими голосами, берегитесь, де! Но уже раздался первый выстрел! Грузовичок с разгону выехал на ровное место и… встал: из него на ходу еще выскочил Драган и стал дугою палить в кусты, а после откатился за колеса. Ваня тут вспомнил предсказание Горданы и, свесив из-за борта голову, с беспокойством поглядел на шофера: но с ним все вроде было в порядке. А с кабины Явор жарит из пулемета очередями… кажись, по яворам! Ваня, глядя в дырку борта, людей в лесу не замечал, хоть стреляли оттуда так, что головы не поднять. А из соседней бойницы целился куда-то Деша. Шишок же, оскалясь, вытолкнул в следующую бойницу свою левую руку да нет, не шуица то была: снайперская винтовка — в точности такая, как у Деши, даже оптический прицел в наличии! Ваня оглянулся: Златыгорка прикрыла могучим телом Яну, а Гордана — вот ведь! — навалилась на «ангела», верно, все думала, что пули ее не возьмут — то ж не «томагавки»! Корова Росица старалась сжаться в белую моль, правда, безуспешно.

Но тут Явор упал на дно кузова — из плеча кровища хлещет! Ваня, путаясь в коровьих ногах, бросился к нему, на ходу пытаясь открыть вещмешок, чтоб достать бинты, но Явор заорал: стреляй, де, вишь, орудие простаивает! Ваня, поднявшись в рост, нажал на гашетку пулемета — вышло ведь! Только получил в грудь так, что отлетел. Тут домовик подбежал, показал, как надо стрелять. Ваня оттолкнул его и сам стал бабахать: куда уж летели пули — неизвестно, хорошо, что не в свой кузов!

А Шишок вдруг выпрыгнул из машины, ружье кверху поднял и заорал:

— За Родину! За Сталина! — а после: — За Родину! За Пушкина! — и понесся куда-то в заросли. Деша с Драганом — за ним!

И вдруг — все стихло: и сразу слышно стало, как жаворонок с соловейкой выкликают из кустов свои птичьи поздравленья, дескать, тут люди полегли, а другие по винограднику вниз побегли …

Но вдруг еще пара выстрелов раздалась: оставшиеся в кузове вздрогнули. Ваня со Златыгоркой спрыгнули на землю поглядеть, что там в кустах случилось…

Но уж вертались сербы с домовиком, под завязку нагруженные трофейным шиптарским оружием. Сложили гранатометы с автоматами у коровьих копыт, задний борт закрыли — и Деша велел Драгану ехать потише, чтоб вконец не растрясти раненого Явора.

Жаворонок сидел на длинном стволе шиптарского гранатомета. А соловей слетел на дно кузова, куда капала кровь из раны скорчившегося подле коровьей морды Явора, и принялся, запрокидывая головку, пить эти капли: опохмеляться, что ль после попойки в «Гранд-отеле»?! Златыгорка подняла соловейку, на плечо себе посадила и прочирикала: дескать, теперь Явор — твой побратим ведь! А соловушка вздохнул: жаль, де, только он об этом не знает! Ваня ждал: а вдруг Явор случайно коснется губами коровьего рта… Но — увы, боец переменил положение: и морда Росицы оказалась в стороне.

Ваня Житный принялся, заговаривая кровь-руду, перевязку делать: «На реке Яне, на острове Буяне стоит стол дубовый. За этим столом сидят тридцать три девицы, все они сестрицы. Они шьют-пошивают, кровавые раны зашивают. Ты, ворон, не крякни, кровь у Явора не капни». Посестрима, превратившись в сестру милосердия, помогала мальчику. Яна Божич, услыхав свое имя, перелезла через коровий хребет и, усевшись на ящик, стала отирать пот со лба раненого.

Деша говорил, что им, де, еще повезло: гранатометчик OAK промахнулся и с ходу, с первого выстрела, не попал в грузовик — а то бы не сдобровать им…

— Эх, «бэтээров» у нас нет! — вздыхал серб.

Дальше без всяких приключений добрались до села Леджана, состоявшего из двухэтажных, большей частью, домов, в основном пустующих.

Из ближайшего дома выбежали солдаты, помогли перенести раненого, после добытое оружие да ящики с патронами стали выгружать и сообщили: Медведя-то, дескать, похоронили ведь, да… третьего дня еще… Пошли мы громить гнездо террористов в селе Резало, командир в дом заскочил, где они сгрудились, как почал стрелять — и тут в дом случайная мина саданула, и всех, кто там был, в клочки разнесло! Дескать, клочки те мы собрали и похоронили — вон и могилка, там, на поляне, и честной крест уж стоит…

Деша с Драганом свои защитные береты стащили с голов, а у Вани с Шишком беретов не было — так они просто головы повесили. Вот ведь — всю дорогу говорили об этом Медведе: и на тебе! Вот оно — занавешенное зеркало в номере «Гранд-отеля»! Хоть бы Явор оклемался: пуля где-то возле легкого ведь застряла!

Все покинули грузовик, корова одна осталась в кузове и жалобно мычала, дескать, спустите меня на землю.

Тут появился жирный мужик в пятнистой армейской форме, но в белом поварском колпаке, средняя пуговица камуфляжа отскочила, и из района пупка выглядывала застиранная майка. Шишок шепнул Ване: большинству фигур, де, подобает носить свои складки в складках тоги, а не обтягиваться одеждой, будь то даже военная форма — надо, мол, уметь прилично драпироваться.

А повар, потирая руки, говорил:

— Ну, где тут коровка? Мне уж передали, что вы говядину привезли, молодцы, ребята!

Вот те и на! Корова Росица Брегович повалилась на дно кузова, мечтая стать микробом. А Драган с Дешей стали неуверенно противоречить, дескать, Баня, это не наша корова-то, чужая…

— Ничего, ничего, — говорил Баня, заглядывая в кузов, — на войне — все общее. Помянуть ведь надо Медведя-то, сегодня как раз три дня, а у меня кроме фасоли — ничего! Раз вы никакой жратвы, окромя коровы, не привезли — будем варить говядину! Ну а ракии у меня на всех хватит! — подмигнул повар новоприбывшим.

Деша с Драганом пожали плечами и виновато посмотрели на попутчиков, дескать, что ж делать — придется стрелить корову-то, поминки — ничего не попишешь! И Шишок… неожиданно согласился, что ж — святое дело! Сейчас, де, мы ее сами выгрузим, а вы уж тут разбирайтесь, мол! Ваня Житный глаза выпучил: неужто до того возненавидел домовой демократку Росицу, что готов сдать на поминальную лапшу?!

А Шишок шепнул мимоходом Ване да Златыгорке с Горданой, дескать, живо в кузов! Мальчик без долгих разговоров перелез через борт, хотел бабам помочь — а они уж с другого борта ноги переметывают, Яну Божич за руки втаскивают.

Постень же мигом оказался в кабине, левую руку из рукава выпустил, в руль вцепился, на педали нажал — и грузовик «Застава» сорвался с места. Мальчик велел женщинам и корове лечь на всякий случай на дно. Выглянул…. Орали сербы-то, ругались почем зря, но стрелять не стреляли — ни в воздух, ни в колеса: берегли патроны для шиптар.

Глава 12

Бой у села Горня

Грузовик мчался по жуткой дороге по направлению к Албании. Ваня пересел в кабину — чтоб с Шишком совет держать. Под зеркалом у водителя болтался деревянный крест на витой веревке. И на всех свободных от приборов жестяных поверхностях красовались поблекшие от времени девушки с переводных немецких картинок.

У женщины с выводком детей, идущих обочиной, спросили по-албански, где село Горня. Женщина указала и попросила подвезти, ей, дескать, в ту же сторону, но Шишок отбился от нежданных попутчиков, нас, де, могут обстрелять по дороге! Обстрелять и впрямь могли: вполне возможно террористам OAK грузовичок «Застава» с этими номерами уж все глаза выел.

Село Горня оправдывало свое название — в таких горах находилось, что у машины от натуги мотор перегрелся. Решено было грузовик поставить в леске, у заросшего склона, хорошенько замаскировав. Ребенка под присмотром посестримы, а также цыганку и корову оставили при «Заставе». Златыгорка сейчас же вытащила из-за голенища ножик и, срезав длинную ореховую вицу принялась выстругивать лук, — дескать, на всякий случай. Шишок вздохнул, но ничего не сказал насчет того, что куда уж тут с луком против гранатометов…

Жаворонку наказали приглядывать за Горданой. Птах прощебетал: будьте, де, покойны, ежели что не так — так я ей мигом шары-те повыклюю! Ну а соловья взяли с собой — в качестве разведчика. И пошли. И полетели.

Сельцо Горня располагалось в ложбине меж двумя горными отрогами; разведчикам удалось незамеченными подняться на поросший ежевикой взгорок и из колючек понаблюдать за шиптарами. Домовик из левого рукава достал очень нужную сейчас вещь: цейсовский бинокль, пояснив мальчику, дескать, у твоего дедушки Серафима Петровича на фронте такой же был, трофейный! Долго лежали в иглистом пологе и, передавая друг другу бинокль, по очереди, сквозь щетинистую с исподу листву, глядели.

Дома из шлакоблоков, двухэтажные, в цветущих садах — и аж до колючника доходит весенний дух: Шишок с затяжками вдыхает пьянящий запах цветенья. Во дворах, за каменными заборами женщины снуют по хозяйству, опять же — множество ребятишек. Псы огромные, рыжие, лохматые, вроде кавказских овчарок, а морды тяжелые, как у ротвейлеров, и такие же черные, — но где же, где же тут желтый, как песок пустыни, Ерхан?.. Нет, не видать…

Орут голосистые петухи. Вроде село — как село. Но вот из одного дома выскочил мужик в березовом камуфляже (эта форма, небось, и подвигла Березая на то, чтоб пойти с чужанами), за ним другой вышел — в болотке, сел на крыльцо и принялся автомат чистить. Еще один — в окошко видать — по рации с кем-то связывается… Все понятно — боевики OAK на месте! И откуда-то заунывная песня доносится:

Спрашивает меня шиптарица:

Разрушена ли Грачаница?

Стыжусь, что еще нет,

Но не гневайся, любимая, —

Счет уж на минуты идет…

Переглянулись Ваня с Шишком: что это за Грачаница, которую мечтают разрушить шиптар с шиптарицей?

Но где же искать Березая? Что-то не видать полесового… А ну как его здесь нет?! А ну как давным-давно слинял лешачонок и затерялся в злых Балканских горах… И все же: надо ведь поразведать! Решили пустить соловья, глядишь — высмотрит птах лешака, а может, и желтого пса увидит!..

Полетел соловейко, сел на ветку ближайшего к крайнему дому дерева, после к другому жилищу метнулся, потом — к следующему… И на задние дворы позаглядывал: к курам, клюющим пшено, посудачил с гусями да утками, попутно перехватив там да сям по зернышку. И дальше, дальше летит серенький разведчик.

И вот уж вернулся. Сообщила домашняя птица, что Зеленую Бороду в яму-зиндан посадили, где будущих мертвецов держат, и по слухам, сегодня, де, будет кровавый пир: псы шаргорские больно уж радуются, — дескать, достанутся им чьи-то потроха…

Ваня охнул, а Шишок выругался. Хотели послать птицу поразведать, где та яма-зиндан находится, — оказалось, соловей уж все уточнил: в шестом отсюда дворе. Дескать, запор там крепкий, ой, а крышка-то стальная — не прогрызть Древожору таковскую…

Шишок, избавившись от бинокля, вытащил из левого рукава подручного — немого мальчишку на побегушках. Понятливый мальчишок-с-локоток без слов знал, что делать: оседлал соловейку, и птах скрытно полетел к заднему двору шестого дома.

Уселся мальчишок на ветке, ножки свесил, а соловей рядом — не видать разведчиков среди частых белокипенных цветков старой груши. Только пчелы да шмели досаждают. Долго ждали птах с ручным мальчишкой, подкрепились на пару гусеницами да жучками… Наконец вывернула из-за дому женщина в широких штанах, направилась к зиндану. И тут же всадник на крылатом коне спланировал к забору, мальчишок на ходу соскочил и укрылся за корытом с утячьей водой.

Женщина открыла ключом замок, крышку с трудом отодвинула, нагнулась и прокричала в темную яму: дескать, серборез уж точат, готовьтесь, плюнула вниз — и крышку закрыла, а ключи сунула в карман шаровар. Подбежали к женщине утки с курами, стали, путаясь в ногах, попрошайничать, мальчишок в суматохе забрался на спину белого петуха и сзади, цепляясь острыми коготками, вскарабкался по широкой штанине, сунул ручонку в карман, схватил ключ — и тут же обратно, кочету на спину. Оттуда — кувырк на землю: и за корыто. Женщина остановилась, оглянулась: ничего подозрительного не заметила, ногу сквозь штанину почесала — и продолжила свой путь. А соловейко доставил разведчика в кусты ежевики.

Темноты-то ждать — это кровавого пира дожидаться ведь! Поэтому решили действовать немедленно. Совместно попросили Полудницу Полдневную лучами солнечными застить глаза шиптарам, шиптарицам и шиптарятам, чтоб не заметили они человека с домовиком, Ваню да с Шишком. А еще поклонились всем четырем ветрам, чтобы ветры их не выдали шаргорским псам, а дули бы не от разведчиков, а к ним — так, чтобы духа их лохматые псы не учуяли. А для верности еще посыльного-малютку отправили на ближайший двор стащить грязные обноски, которыми понатерлись — так что стало от них нести шиптарами. Шишок ажно нос на сторону своротил от собственного духу.

Спустились с ежевичного склона, открытое место миновали по-пластунски, перекатились в какую-то канаву: вот и бетонный забор крайнего дома, обошли его, и с задов, по саду, по виноградарью, перебегая от ствола к стволу, от голой лозы к лозе, где ползком, где кувырком, кое-как добрались до шестого подворья. Шишок переметнулся через двухметровую ограду, Ване помог миновать препятствие и велел хорошенько по сторонам смотреть. Мальчик глядит, а коленки-то подрагивают. Голоса слышны, но никто пока на зады дома не суется.

Шишок же подскочил к злой яме, отомкнул замок, крышку отодвинул — и выпустил из левого рукава веревочную лестницу: дескать, Березайка, гад, вылезай скорей! И вот уж лешачонок показался в дыру: бороды-то нет, видать, с голодухи всю объел — торчат одни голые вички. Но не один лешак-от, тащит за собой какого-то тощего человека, только разинул лешачонок рот, чтоб сделать очередное диспетчерское объявление, как домовик пасть ему заткнул — молчи, де, сами все знаем: «серборез уж точат», серба надо брать с собой! А мужик жмурится — после тьмы-то, ничего, знать, не видит! А на правой щеке у него — вот диво! — родинка в виде креста.

И шепчет пленник:

— Ох, прошу вас, оставьте меня тут, со мной вам одна морока!

Но Шишок уж за шиворот драного свитера вытащил доходягу. А тот никак не успокоится: ох, спасибо, де, вам, не знаю, как вас звать-величать. А я, де, Боян Югович.

— Ладно, ладно, — бормочет Шишок. — После!

Ваня с Березаем под мышки подхватили лядащего и потащили к забору, переметнулись на ту сторону, но лешачонок тут застопорился и дал-таки справку: дескать, бездомным животным запрещается находиться в залах вокзала. Благодарим за внимание! Повтор-ряю!

— Понятно, понятно, — зашипел Шишок. — Только не повторяй! — и к Ване обратился: мол, ведь не пойдет этот леший без собаки, придется и Ерхана выручать… И домовик вновь выпустил на волю ручного мальчишку, а в помощники ему дал соловейку, дескать, поищите уж пса.

Но Березай и после этого не хотел уходить: видать, решил дожидаться своего четвероногого друга в тени ненадежного шиптарского забора… И Ваня Житный в самое лешачье ухо, поросшее зеленоватым мхом, мерзким вокзальным голосом прогундосил:

— Поезд отправляется! Сейчас уйдет! Опаздываем! Последний поезд-то — больше не будет!

Лешачонок глаза вытаращил, что-то покумекал и перестал противиться — пошел впереди всех головным вагоном. За полесовым-то лафа бежать: перед ним деревья да кусты — хоть и садовые — братски расступаются, а за спинами беглецов смыкаются.

И вот уж в лесок свернули, в гору полезли: село в низине осталось. Теперь только бы до грузовика добраться! Да ослабевший в застенке Боян Югович отстает — где-то позади всех телепается.

По бревенчатым мосткам перешли бурный горный ручей, оглянулись: серб поскользнулся на бревнах и упал.

— Да чтоб тебя! — пробормотал Шишок, скачками помчался назад, чтоб взвалить растяпу себе на спину, как прежде Златыгорку, этот груз-то полегче ведь будет раз в десять!.. Как вдруг впереди из-за деревьев шиптары посыпались.

— Руки вверх, — орут, — ни с места! — А для острастки в землю под ногами из автоматов стреляют!

Ох, ядрена вошь! Шишок тык-мык — а отстреливаться-то нечем, не из чего выкроить снайперскую винтовочку: весь ручной материал на мальчишку пошел, который где-то там, в Горне остался, пса Ерхана ищет. Пришлось поднять единственную руку.

Между толпой боевиков вверху и Шишком с Бояном Юговичем у ручья оказались Ваня с Березаем — и все руки подняли, опасаясь меткого выстрела.

А шиптары переговариваются меж собой, усмехаются: дескать, безоружные сербы-то, дескать, еще шпионов поймали, далеко-то не ушли с беглецами… Ну, устроим, мол, сегодня развлеченьице: сдерем с живых кожу ведь! А кое-кого, де, четвертуем, распилим на части, на чурочки!

Березай, как услыхал про чурочки, дал справку на лешачьем языке — и словно бы ветер вершинный пронесся… И вдруг крепкая вроде сосна задрожала, напряглась — и, переломившись у основания, рухнула на шиптар: парочку-то придавила, а нескольких вниз с горы сверзила. Громовые выстрелы раздались, но подставились деревья: и попали пули с гранатами в смолистые стволы да в сучья сосновые, сбив град шишек шиптарам на головы! И тут сверху, с ближайшей сосны, меткие стрелы полетели: да все не в бровь шиптарам, а в глаз! Пригвоздило к земле головы пятерых человек. Но остальные-то все стреляли ведь!

Ваня укрылся в сосновых ветвях — лесина как раз к его ногам рухнула. А леший, сколь он ему ни кричал, остался стоять посреди родственного леса, как белая береза, и шептал соснам просьбы слезные: ажно по стволам смола встречными янтарными каплями покатилась.

Шишок же, когда дерево рухнуло, успел спрятаться, и теперь, обойдя боевиков с тылу, уж подбирался с дубиной к крайнему — и обрушил страшный удар на шиптарскую голову, и тотчас укрылся за толстым стволом. Ох, не стал Ваня смотреть, что с тем шиптаром сделалось… Да остальные-то все стреляли ведь! И пытались сбить с сосны Златыгорушку, у которой, видать, кончились желтые стрелки! Уж отстрелили ветку, на которой сидела посестрима, рухнула книзу мохнатая веточка, Златыгорка взлетела выше, отстрелили и этот сук — Златыгорка взлетела выше! Ну, сейчас в небо придется взлететь самовиле, а там деревья — родня лешака — ей не защита! Тут соловей опустился на плечо крылатой девушки, чтоб с хозяйкой вместе сгинуть здесь, а удастся — так закрыть собой сердце вилы. А шиптары снизу орут: живьем, живьем, дескать, надо брать снайпершу, и — ну, мы ей сегодня пока-ажем, де!..

И послышался гневный лай: по мосткам несется желтый пес Ерхан, метится рвать шиптарское горло, а верхом на собаке, вцепившись в шерсть, сидит немтырь мальчишок-с-локоток. Тут раздался меткий шиптарский выстрел: кувыркнулся пес — и упал в ручей.

Березай завопил, как железнодорожный состав, увидевший встречный скорый: ажно все в лесу замерло от небывалых звуков. Мальчишок же выбрался из ручья и от ствола к стволу, от куста к кусту, подбирался к домовику. Шишок вытянул правую руку чтоб схватить ручного мальчишку… Березай, забыв обо всем, бежал вниз к ручью… Сосны больше не слышали его просьб-молитв и, прекратив самоубийственную игру в поддавки, одеревенели. Боевики, стоявшие на возвышении, перезарядили автоматы.

И вдруг отвесный склон за пятнистыми шиптарскими спинами затрясся, земля раздалась, просела, обвалилась — и из хребта, весь в глине, выскочил… Красноголовик. Неужто какой-то местный горный дух, вроде Цмока?!

Красноголовик-то оказался с гранатометом в руках, и, заорав: «Муслимы, здесь Медведь!» (опешившие боевики развернулись на сто восемьдесят градусов), принялся бабахать из современного орудия. Неужто это тот, развороченный миной подполковник-диверсант, выбрался из-под земли, чтоб и мертвым воевать?!

И шиптары, один за другим, как танцующие марионетки, стали падать на землю. А Шишок, который променял мальчишка-с-локоток на «Черную стрелу», подмогнул мертвецу.

Ваня приходил в себя после боя. Под соснами, на солнечном припеке лежали в глупых позах тела в камуфляже. Златыгорка спустилась с небоскребной сосны и, поцеловав соловейку в клюв, отправила птаха к «Заставе», дескать, погляди, что там. Шишок мирно беседовал с Медведем, который мало походил на навяка…

Березай сидел подле мертвой собаки, уткнув в бок пса кудлатую буро-зеленую голову. И тут из-под моста вылез Боян Югович: мокрехонький, но живехонький! Дескать, увы, мне, конечно, но я, мол, никогда боев не видал, а не то чтобы самому участвовать, только изучал войны, учитель, де, я, в приштинском профтехучилище историю преподаю… преподавал.

— Поторапливаться надо! — сказал Медведь, не обращая внимания на лепет историка. — Я уж слышал от Шишка про «Заставу», вы должны мне помочь доставить до грузовика оружие. Тут подземный ход, — кивнул на дыру в горе, откуда недавно вылез. — Несколько километров — и Албания! Давненько, сразу после Второй мировой начали прокладывать тоннели-то, и рыли, говорят, лет тридцать; некоторые ходы аж до Призрен-града ведут! Из Албании по ним несчетно народу перешло, сами здешние шиптары не все ходы знают, я случайно наткнулся! Раскурочил на той стороне базу боевиков, жаль много оружия не смог унесть!

Медведь скрылся в пещере и выкатил из зева горы мотоцикл с коляской, которая с верхом была нагружена трофеями. Сказал со вздохом:

— Кое-как доехал, посреди дороги бензин, блин, кончился! Мотоцикл тоже ведь трофейный!

После чего подполковник направил свой гранатомет на бревенчатый мост, — и от мостков осталось только воспоминание в виде дров и щепок.

Желтого, в красных подпалинах, Ерхана, которого Березай оставлять ни в какую не хотел, положили поверх автоматов, гранатометов, мин и прочего, — и все вместе покатили мотоцикл в гору. А как выбрались на дорогу, глядь-поглядь: едет грузовичок «Застава», за рулем цыганка Гордана, на руле сидит соловей, а из кузова им машет Яна, на плече которой устроился жаворлёночек. И слышится радостное коровье «м-м-у-у-у!»

Глава 13

Медведь и Боян

И вот, погрузив мотоцикл вместе со всем добром в кузов — корове пришлось потесниться, — едут они прочь от страшного шиптарского села. Правда, вначале подполковник вытащил из кармана баночку гуаши, капнул туда из фляжки и пальцем косо вывел на ветровом стекле: «Медведь».

— Это зачем?! — спросил Шишок.

— Чтоб все знали, кто едет! — отвечал подполковник, любуясь надписью. — Шиптарам во устрашение, а сербская полиция чтоб без толку не останавливала, — потом приглушенным голосом добавил:

— Обычно в таких случаях я кровью пишу… чужой кровью, но сегодня — нет, потому как тут женщины и дети! Сегодня совершенно случайно со мной не только гранатомет, но и охра.

Боян Югович же, едва забрался в кузов, тут же представился. И Гордана воскликнула:

— Вот так фами-илия!

Ваня подумал: чему это она так удивляется — фамилия как фамилия! Разве что: Югович — Югославия? Так у них в классе девочка есть Таня Русских — и что?

Домовик, по-прежнему не доверявший цыганке, сам сел за руль и понесся по встречному отпечатку рифленых колес «Заставы» — обратно в Леджан. Медведь дал гарантию, что с их коровой ничего не случится. Дескать, поминки-то ведь теперь справлять не надо! Узнав, что похоронен, подполковник сильно удивился и, почесав голову под красным беретом, рассказал, как было дело. Дескать, перед тем как мина в дом попала, он в окошко ушел, а ребятам только дверь была видна, вот они и решили… А живых-то, мол, в том доме и до мины никого не было, так что, де, опоздала она, сердешная…

— Надо бы свернуть к Резалу-селу, там у меня схрон, я ведь оружие шиптарское из того дома успел вынести: гранатометы, патроны, рожки… Да уж ладно — после!

А Ваня Житный во все глаза смотрел на подполковника: у Медведя было красивое круглое лицо с густыми, разросшимися бровями, ясный взгляд больших серых глаз и губы с приподнятыми уголками, — так что казалось, будто он все время чему-то радуется, — и лет ему было гораздо меньше тридцати! Вот ведь! Ваня-то, по рассказам Явора и Деши представил, что это какой-то пожилой Терминатор… Но нет, Медведь и могуч не был: двухметровой Златыгорке где-то по плечо. Да и горы мускулов, судя по всему у него не имелось, а вот, поди ж ты: Медведь!

Грузовик мчался мимо горной речки Белый Дрим, которая скрытно текла в густых зарослях, лишь иногда показываясь серебристыми промельками.

Березай держал на коленях мертвого Ерхана, а Яна гладила пса и уверяла лешего, что собачка скоро встанет и побежит.

— Как же, побежит она!.. — проворчал соловей.

А девочка — вот диво! — ответила:

— Еще как побежит! Есть человечий рай, а есть собачий — и туда все псы попадают.

Соловейко с подозрением уставился на жаворонка:

— Она по-птичьи понимает?

Жаворлёночек стал оправдываться, дескать, она не плохая — Сопля-то, и раз уж, дескать, Златыгорка так ее привечает, то вот он и решил научить девчонку нормальному языку — а вдруг да она, вправду, самовила! А, как известно, все вилы должны знать птичий язык!

Соловей тут же с презрением отвернулся от товарища. А Ваня хмыкнул: как уж жаворонок учил девочку птичьему языку — непонятно, но, судя по всему, дело обошлось без плевков! А Яна Божич тут сказала, погладив соловья по перышкам:

— Ты тоже хорошая птичка, я вас обоих усыновлю!

Березай, до тех пор скорбно молчавший, произнес голосом вокзальной справочной службы:

— Комната матери и ребенка находится на первом этаже здания вокзала. Повтор-ряю! Комната матери и ребенка…

Медведь засмеялся: дескать, веселые вы ребята и, главное, — боевые!

— До меня еще сколь шиптаров положили! А с виду-то — и не скажешь! — он ласково поглядел на Златыгорку, не расстающуюся с самодельным луком. — А тебя, красавица, я персонально приглашаю в свой отряд! Ты просто прирожденный снайпер! Нам такие во как нужны!

Но посестрима смущенно помотала головой. Соловей зато за нее ответил:

— Не, мы не можем, у нас свое задание: нам самовилу надо найти и попутно вас всех — и шиптаров в том числе — спасти!

Но Медведь его, конечно, не понял. Подполковник уже знал, что тут русские, и улыбка ярче прорисовалась на его лице, он выспрашивал, откуда они… Ваня Житный отвечал, что из Чудова.

— И Шишок?

Мальчик кивнул. Оказалось, что Медведь из саратовской глубинки. Ваня вспомнил песню:

— Огней так много золотых на улица-ax Саратова, парней так много холостых, а я люблю жена-то-ва!

— Во-во! — подтвердил подполковник.

Он говорил, что и Шишка бы взял в свой отряд, боевой дед, хоть и калека… Ваня хотел поправить его, дескать, не калека — а калика перехожая, все они калики перехожие, но смолчал. А Медведь сказал, что он бы их всех у себя оставил, раз уж они тут оказались: русские сейчас, как никогда, должны помогать сербам… А помощи нет никакой ниоткуда, он тут один за всех отдувается! Эх, будь его воля… Да что говорить!

Боян Югович, узнав, что его освободители — русские, не удержавшись, воскликнул:

— Вот это да!

А цыганка Гордана только плечами пожала и покосилась на тайные крылышки Златыгорки, дескать, что там какие-то русские, тут есть создания почище!

— Скажите, господин подполковник, — обратился тут по-сербски Боян Югович. Но Медведь оборвал его, дескать, я не господин — я товарищ.

— Скажите, товарищ подполковник, — исправился историк, — как же вам удалось в одиночку уничтожить базу террористов в Албании?

— А я специалист по боевым действиям. И я не знал, что ребята тут меня — без меня — похоронят. А то, может, подумал еще, идти ли туда… Я ведь сгоряча нырнул в Албанию! И потом, скажу я вам, это не первая моя спонтанная творческая командировка…

— А… где вы научились так воевать? — продолжал свои расспросы историк. — Ведь… лет вам, вижу, совсем немного?

— В Чечне учился, в Боснии тоже. В отличниках ходил и там, и тут… У нас в советское время в армии значок такой давали: отличник боевой и политической подготовки. Я бы от такого значка не отказался, хотя, впрочем, по политической подготовке нынешние российские генералы мне б, скорей всего, двойку влепили…

— Вы смерти ищете? — задал тут Боян Югович неожиданный вопрос.

— Я не смерти ищу — справедливости. Я считаю: миру нечего ждать от янки кроме очередной подлянки. Некоторые не понимают, кто за этими, так называемыми локальными конфликтами стоит, но Медведь-то все понимает — а, значит, должен действовать: на то он и Медведь!

Боян Югович стал интересоваться, что за автомат такой у Медведя. Подполковник, с изумлением поглядев на историка, объяснил, что это не автомат — а гранатомет «Золя», между прочим, в Югославии изготовлен, бьет на четыреста пятьдесят метров. Если, дескать, ты бацаешь в какой-либо танк, башню отрывает полностью, со всем боекомплектом поднимает ее в воздух на высоту трехэтажного дома.

Но тут Медведю наскучили, видать, расспросы историка, и он поинтересовался у Вани:

— А чего это у вас корова в очках?

Мальчик переглянулся со Златыгоркой и нашелся: она, де, у нас, ученая, цирковая, и попросил корову, прижатую к мотоциклу:

— Ну-ка, Росица, посчитай, сколько человек в грузовике и ответь нам?

Комолая корова с готовностью записной отличницы промычала девять раз.

— Ошиблась! — воскликнул подполковник, окинув взором семерку пассажиров да прибавив Шишка-водителя.

Ваня Житный почесал в голове: конечно, Росица Брегович и себя записала в люди!

В сумерках прибыли в Леджан. Грузовик «Застава» с кровавой надписью на ветровом стекле влетел на площадь, развернулся и стал. Из дома с водруженным на крышу флагом Югославии повыскакивали сербские войники, лица у всех раскрасневшиеся, защитные береты лихо заломлены на сторону, некоторые с автоматами, другие с бутылками ракии — видать, поминки идут полным ходом! И вон в толпе: Деша с Драганом, и Баня тут же. Орут, дескать, ага-а, вернулись угонщики, ну, погодите, ужо мы вам!

Но тут из кузова выпрыгнул Медведь, стащил с головы красный берет, и крикнул: ну как, дескать, не опоздал ли я на собственные поминки, а то на похоронах-то ведь не был?!

Бойцы его чуть наземь не обрушились, попятились к дому, мол, Медведь, на ночь глядя, из мертвых восстал, покосились: крест-то над могилкой стоит вроде, не пошатнулся…

Тут подполковник испустил такое изысканное сербское ругательство, что бойцы оторопели, и Деша заорал: ни одному, де, мертвяку такое не под силу — это живой Медведь! Качай его! И поминальщики с воплями принялись подкидывать подполковника в небо, которому он нежно улыбался.

И вот уж все прибывшие на грузовике «Застава» сидят за столами: поминки обратились в обмыванье благополучного воскрешения командира. Даже корова Росица Брегович присутствует: стоит за Ваниной спиной, и он ее потчует с разливочной ложки вареной фасолью к великой радости повара Бани, который восклицает: вот, дескать, даже корова оценила его готовку, вон как наворачивает, а бойцы не ценят, вечно ворчат, то недосолил, то пересолил!..

Медведь, по десятому разу рассказавший, как он вышел в окошко и отправился в Албанию бить террористов, спохватывается, дескать, кто на часах-то? Узнав, что люди на часах расставлены, размякает и продолжает подливать сливянку Шишку со Златыгоркой. Ваня с тоской смотрит: но, увы, поделать ничего не может. Соловейко, ко всеобщему удовольствию, порхает вокруг Златыгоркиной чарки, время от времени запуская в ракию клюв. Чуть крылышки себе не опалил на огне свечи — электричества-то нет — но с застолья не улетел, только воронью мать помянул.

Баня, подсев к Златыгорке, гуторит, глядя на птаха:

— Хочу — щебет слушаю, хочу — с кашей кушаю! Заметь, горбунья, это мое отношение как к птицам, так и к женщинам!

Самовила отодвигается от повара, который делает вид, что хочет словить птаха, но пребольно получает клювом по лбу. Шишок, выглядывая из-за Златыгорки, грозит Бане пальцем призрачной левой руки, дескать, смотри у меня, а то я тебя самого с кашей скушаю!

Повар, скосив глаза, смотрит на палец, который все вытягивается, вытягивается и, наконец, упирается ему в грудь. Баня икает и машет на палец, мол, изыди, белая указка!

Цыганка Гордана не пьет, но жаворонок, — у которого тоже сухой закон, — бдительно следит за ней на пару с Ваней. Яна Божич прижимается к мальчику, спрашивая, дескать, а Златыгорушка опять не исчезнет, как в тот раз, в отеле?

— Не-ет, — успокаивает ее Ваня и интересуется у Деши: — А как Явор?

Тот отвечает: отправили, де, в госпиталь, авось, все обойдется…

Березай, конечно, тоже не пьет — хотя подполковник и ему пытается всучить чарку, дескать, он, Медведь, в его годы уже так употреблял! На что лешак заявляет:

— Курить и распивать спиртные напитки на перронах и в залах вокзала категорически запрещается! Нарушители подвергаются штрафу. Благодарим за внимание!

Захмелевший Медведь, сдвинув набекрень красный берет, чешет в голове, и тут ему докладывают, дескать, без тебя ведь снайпер у нас объявился: Радована с Дэном положил…

Подполковник, стукнув кулаком по столу спрашивает: почему мол, не вычислили подлеца?! Войники качают головами, дескать, каждый раз из разных точек выстрелы раздавались… Может, снайпер на деревья залезал и оттуда шпарил, а после, по тропе назад, в шиптарское село убирался…

Медведь бормочет: мол, ничего без него не могут, вот ни на минуту их оставить нельзя, как дети малые…

А Шишок задает вопрос историку: дескать, я вот историей интересуюсь, чего этим шиптарам все-таки неймется?

Сутуловатый Боян Югович, одетый в коричневый свитер, вытянутый на локтях, со спущенными во многих местах петлями, сильно отличается от ладных военных в пятнистой форме. Он тоже не пьет и с готовностью принимается отвечать: дескать, известно чего, опять ведь на «Великую Албанию» нацелились, хотят оттяпать Косово, да и не только его, у них планы-то наполеоновские! Фашисты раз в истории помогли уж им, тогда сербов напрочь изгнали из Космета… — видя, изумленный взгляд Шишка, историк пояснил: дескать, Косово и Метохия край-то называется. У Вани, слушавшего краем уха, в голове отпечаталось: Метохия — монастырская вотчина.

— В Космете находится тысяча четыреста монастырей и церквей, — уточнил Боян, — в том числе четырнадцатого века, к примеру: Высокие Дечаны в Проклятых горах, монастырь Зочиште, Грачаница, неподалеку от Приштины…

Ваня с домовиком переглянулись, вспомнив песню, услышанную в селе Горня: так вот какую Грачаницу мечтают разрушить шиптар с шиптарицей!

А историк продолжает:

— Ведь албанцы-то на стороне немцев воевали!

— Вот суки! — стукнул Шишок кулаком по столу.

— Согласен! — встрял в разговор Медведь. — И хочу вам авторитетно заявить, что Югославия единственная из всех европейских стран самостоятельно освободилась от немцев! Практически без нашего участия. В этих горах такая партизанская война шла, что ого-го!

А Боян Югович рассказал: дескать, в сорок первом году Гитлер предложил Сербии пакт о нейтралитете, но сербы, де, вышли на улицы Белграда с плакатами: «Лучше в гробу, чем быть рабу» («Боле гроб него роб» — отпечаталось в голове у Вани). И, дескать, фашистская Германия вынуждена была держать здесь тридцать семь дивизий и перенести план «Барбаросса» с шестнадцатого мая на двадцать второе июня.

Подполковник кивнул, поправил красный берет и сказал:

— Вы, небось, думаете, что шиптар — это что-нибудь такое обидное, вроде чурки, а вот и нет — это просто самоназванье албанцев!

Боян Югович подтвердил, дескать, а турки называли албанцев — арнауты. И пояснил: Сербия, де, пятьсот лет была под турецким игом, куда больше, чем Русь под татарским. Только, мол, в самом конце девятнадцатого века освободились, да можно считать, что окончательно — в начале двадцатого! Страшная битва случилась неподалеку отсюда, на Косовом поле, в 1389 году в Видов день, пятнадцатого июня, через девять лет после вашей Куликовской битвы, — у Вани в голове пронеслись стаи птиц: косы — дрозды, (одна битва — на Косовом поле) и кулики (другая — на Куликовом).

А Боян продолжал:

— Вам удалось тогда победить татаро-монгол, а турки ведь нас одолели: случилось предательство… А потом, в 1453 году пал Константинополь! Рухнула Византия — и тьма нависла над Балканами. А что касается шиптар — прежде, пока они были христианами, мы с ними кое-как уживались. А как началась исламизация, так и… Они быстро в ислам перешли и стали страшнее турок: арнауты-то! Христиане, сами знаете, в османской империи были людьми второго сорта, райя нас называли: стадо. Жизнь серба ни во что не ставилась. Арнаутская корова, — тут Боян Югович покосился на корову Росицу, мирно жующую жвачку, и под взглядом историка настороженно замершую, — стоила в Косове дороже серба. Мы крепко держались за свою веру, и все же многие не выдерживали: переходили в ислам, чтобы физически выжить. Вон на Шар-горе живут горанцы-мусульмане, так они до сих пор по-сербски говорят, но большинство и язык свой променяло на албанский!

Тут опять Медведь вмешался: дескать, и сейчас не все ведь шиптары воюют, есть мирные, которые никуда не лезут и живут себе тихо, вон Баня в соседнее село к знакомому шиптару кофе ходит пить…

— Уже не хожу, — отозвался Баня. — Застрелили оаковцы Сулеймана.

— Во-во! — воскликнул Медведь. — У них так: кто не с нами, тот против нас!

Захмелевший Шишок уже носом клевал, как соловейко, закемаривший подле тарелки с остатками фасоли, но тут прибежал один из часовых, дескать, опять свет на горе!

Пятнистая толпа вывалилась на улицу. Медведю сунули прибор ночного видения, он посмотрел в сторону выкатившейся из-за горы спелой луны и, закусив губу, кивнул. Ему объяснили: дескать, уж который раз то там, то тут светящиеся точки видят, а ведь территория-то наша! Днем, мол, пойдем: нежилой дом или амбар какой-нибудь стоит, и, конечно, — никого! Дескать, небось, засел там шиптарский дозор с приборами для лазерной и радарной подсветки целей, делает наводку для авиации НАТО, вон бомбардировщики полетели… Как бы чего не вышло!

Баня, уставившись в опасное небо, спросил, а вот интересно, чего они только ночью летают? Деша ответил:

— Не знаешь, что ли? Вся нечисть только во тьме выходит на промысел.

Пьяный Шишок поддакивает:

— Правильно гуторишь! Написано «Новый свет» — читай «Новая тьма»!

Но кто-то из войников объяснил, дескать, они потому ночью летают, что в Америке сейчас день, мол, чтобы CNN в новостях немедленно отрапортовало американцам о своих «победах».

А Медведь, невзирая на тьму, а также всеобщее подпитие, берет с собой нескольких человек, — в том числе Шишка со Златыгоркой и не пожелавшего отстать от своих Ваню, — и отправляется на гору исследовать, что там за таинственный свет.

Домовик сразу говорит, что они, дескать, своим путем пойдут, посмотрим, кто первым доберется до огонечка! Медведь смеется, вы, мол, ни троп не знаете, ни обрывов, лучше, нас держитесь, а то ни за грош пропадете! Но Шишок, в кураже, настаивает, дескать, — а на спор!

— А давай, дед! — говорит подполковник.

— Выиграю: ты мне свой красный берет! — наглеет Шишок.

— А ты мне: медаль «За отвагу»! — не отстает в наглости Медведь.

Домовик мрачнеет, но все ж таки соглашается. Баня разбивает сцепленные руки. Медведь, чтоб все было по-честному и Шишку вручает прибор ночного видения, и сербские войники со своим русским командиром уходят первыми.

Шишок говорит им вслед: мы, де, вам еще фору даем! А сам, только Медведь с Дешей, Драганом и другими скрываются во тьме горного леса, сейчас же влезает Златыгорке на спину, Ваню позади себя сажает и велит самовиле скрытно, не поднимаясь над деревьями, лететь к горному огню.

Медведь, идя тропой, увидел, как над пропастью пронеслась какая-то гигантская птица, но протер глаза — и… ничего!

Спрямили путь по воздуху-то — и первыми оказались на вершине, вблизи странного огонечка, который светил из окна домишки-бирюка. Шишок в очки таращится, после Ване дал посмотреть, а тот — посестриме: как вроде на том свете оказались, все в зеленом сиянье…

— Вот до чего техника дошла, — ворчит домовой, — явную ночь в навий день превращает! Ужасти! Нам с Василисой Гордеевной такое и во сне не снилось! Я тебе, хозяин, так скажу: научно-техническую революцию совершают высоколобые, а их плодами пользуются толстозадые. Это я, конечно, не про нас с тобой, а про Баню, но и…

— Хватит болтать, — обрывает его мальчик, испугавшись, что их услышат. И вправду: вон свет мигнул в окошке — и погас.

Шишок, глядя в прибор, вытащил из левого рукава безотказную винтовку ПТР-42 и чуть раньше выстрела, ухнувшего из дома, подскочил, перекувыркнулся в воздухе, в кувырке выбил ногой стекло, и вместе с осколками влетел в помещение, откуда грянул новый выстрел… Ваня со Златыгоркой упали на землю и поползли к двери.

Тихо. Переглянулись посестрима с побратимом, подождали немного и осторожно открыли заскрипевшую дверь. Златыгорка натянула свой большой лук… А из дома голос пьяного домовика раздается:

— Заходите, гости дорогие, я уж взял его!.. И все натовские игрушки отнял!

Ваня Житный со Златыгоркой вбежали в темное помещение. Шишок сунул Ване зеленые очки, мальчик поглядел сквозь них: постень веревкой связывает руки шиптару, а у того уж кляп во рту.

— Он один, больше никого? — удивляется крылатая девушка.

— Оди-ин, — вздыхает домовик, — зато больно вредный: всего меня исщипал, пока вязал его.

Самовила вышла на улицу — и вовремя: Медведь со своими был уж тут. Разглядел, видать, горбунью — и показался из тьмы.

Обратно все вместе возвращались, кое-как спустились в темноте с горного хребта, натовского пособника заперли на крепкий запор, дескать, завтра с гадом разберемся — и спать полегли. Но прежде подполковник собственноручно нахлобучил на лохматую Шишкову башку легендарный красный берет! Дескать, выиграл спор — носи! Слово Медведя — закон! А уж как домовик был доволен: сиял, как начищенный армейский ботинок, — даже в приборе ночного виденья было заметно!

А утром, как шиптара-то привели, Медведь глянул в его сверкающие черные глаза и, что-то заподозрив, сорвал с пленника шапку: по плечам рассыпались темные волосы, перед ним стояла шиптарица! Как кляп вытащили — то она всех мужиков так отбрила, что поторопились опять заклепать красивый рот.

Подполковник, надевший, как все, защитный берет, угрюмо сказал, что придется ее отправить в Приштину, в штаб, пускай, де, там с ней разбираются.

Деша проворчал, дескать, к стенке ее надо — и все дела, ведь при ней и снайперская винтовочка была, помимо другого натовского снаряжения, небось, это она и уложила парней, больше некому, и шиптары-то, мол, наших баб не пожалели бы, они б такое с ними сотворили…

Тут ясные глаза подполковника потемнели, углы губ вдруг опустились, и он гаркнул:

— Но я-то ведь не шиптар! — И докончил: — Медведь с женщинами не воюет!

— Они зато с тобой воюют, — проворчал Деша.

А Драган в это время уговаривал Златыгорку выстрелить из винтовки по консервной банке из-под фасоли, дескать, что твой лук! что твои желтые стрелки! — вила взялась выстругивать заместо утраченных новые, — а вот попробуй, де, стрельни из моей «Черной стрелы», ох, как понравится, за уши не оттянешь! Но горбунья отнекивалась, мол, я уж так как-нибудь, я из лука, де, привыкла, и мать моя из лука стреляла, как же я громобой в руки возьму, не-ет, не могу…

Шишок, в лихо заломленном красном берете, издаля смотрел и посмеивался.

Росица Брегович паслась на лугу. Ваня Житный с беспокойством наблюдал за ней — ест траву, как простая корова, причем хоть бы выбирала людскую съедобную зелень: конский щавель там, мокрицу, одуванчики, так нет — лопает все подряд! Где же тот первый встречный, что расколдует бедную демократку? Что-то ведь желающие в очередь не выстраиваются, а вон сколь тут солдат! А ну как потом поздно будет: освоится девочка в коровьей шкуре и навсегда останется парнокопытной!

Яна Божич, в ромашковом венке, сидела неподалеку от Росицы, плела еще один венок, как оказалось, для коровы… На правом плечике дитёки сидел жаворлёночек — тоже в веночке из ромашек, а соловей, изрыгая вороньи проклятья, кружил над ними.

Тут Росица Брегович подняла голову от травостоя, Ваню увидела и в лесок побежала — понятно зачем: комолая корова отличалась большой щепетильностью в вопросах отправления естественных надобностей.

А Гордана уж гадала какому-то бойцу, уверяя, что он проживет до 2099 года — солдатик, сняв с руки часы, безропотно отдал их цыганке.

Березай наконец решился расстаться с трупом желтого пса: похоронили Ерхана рядом с несостоявшейся могилой Медведя. Лешачонок притащил откуда-то саженец березки, посадил и дал сигнал отбывающего со станции поезда.

И как раз пришла пора отбывать: правда, пока что не с этого света, а только с этого нагорья. Драган сел за руль своего заслуженного грузовичка, в кабину которого посадили связанную шиптарицу с тем, чтобы отвезти в город, в штаб по соседству с «Гранд-отелем», ежели, конечно, тот штаб еще цел.

И вот калики перехожие да переезжие, попрощавшись с гостеприимными сербскими солдатушками, полезли в кузов. Машина уж завелась, уж чуть с места не тронулась, когда прибежал подполковник Медведь и, схватившись за борт, крикнул:

— Эй, а то оставайтесь?! Учитывая, как вы себя в деле показали, я ведь вас не рядовыми возьму, сразу нашивки получите… А, дед?

Шишок с сожалением покачал головой, дескать, извини, командир, будь моя воля, так я бы, не раздумывая, но… — и бросил сердитый взгляд на Ваню, как будто это он был виноват, что им приходится уезжать. Мальчик отвел глаза, он бы и сам с удовольствием остался под началом Медведя, но ведь у них дело… Хотя как с ним справляться, как выяснять, кто в их компании вила — непонятно, и ежели нет тут никаких самовил, то где ее искать?! Эх-ма!

Грузовик «Застава» несся так, что на поворотах задние колеса чуть в кювет не заносило — видать, Драган, опасаясь засады, хотел поскорее миновать спорные места.

Березай тоскливо смотрел назад — туда, где в сырой земле остался его верный привокзальный друг. Шишок тоже хмурился — и песен про бравых солдатушек не заводил. Корова Росица Брегович задумчиво жевала слетевший с ее комолой головы ромашковый венок. Цыганка Гордана, у которой ветром шаль с плеч сорвало, повязывала ее на голову. Соловейко сидел на правом плече Златыгорки, а жаворлёночек на узком, зато тоже правом, плечике Яны. Девочка, щебетавшая с жаворонком, оказалась между вилой и Ваней, а историк рядом с мальчиком сидел.

Ваня Житный стал спрашивать, а вот, дескать, что это за серборез такой, про него нам… наш разведчик доложил, — мальчик покосился на птаха, не решившись представить пернатого разведчика, — шиптарица, мол, говорила, что серборез уж точат, готовьтесь, де…

Боян Югович потер свою родинку в виде креста и шепотом, чтоб девочка не услыхала, отвечал: дескать, не знает он, чье это ужасное изобретение, но видел, как шиптары серборез применяли. С ним, до Березая-то, сидел пленный сербский воин и… И вот приехал в село к шиптарам какой-то их главный, и нас вытащили из зиндана. Парня этого первым в круг вытолкнули и… нет, не могу рассказывать, извини…

После, поглядев на беспечное солнышко и весенние горы, Боян Югович уже во весь голос спросил у девочки, знает ли она песню про красотку Яну? Девчурка помотала головой отрицательно, дескать, зато она знает английскую поздравительную песенку, и пропела: «Happy birthday to you, happy birthday to you, happy birthday to Yahna, Happy birthday to you!»

— Понятно, — кивнул Югович, одернул свой затрапезный свитер и спросил, хочет ли она послушать про красотку Яну. Девочка кивнула, и Боян запел:

«Отдашь, отдашь ли горец Йово,

Красотку Яну в турецкую веру?»

«Эй, воевода, голову дам вам,

Яну не дам в турецкую веру!»

Руки по локоть ему отрубили,

Снова о том же спрашивать стали:

«Отдашь, отдашь ли, горец Йово,

Красотку Яну в турецкую веру?»

«Эй, воевода, голову дам вам,

Яну не дам в турецкую веру!»

Обе ноги ему отрубили,

Снова о том же спрашивать стали:

«Отдашь, отдашь ли, горец Йово,

Красотку Яну в турецкую веру?»

«Эй, воевода, голову дам вам,

Яну не дам вам в турецкую веру!»

Тогда Йово выдрали очи,

Спрашивать больше его не стали.

Схватили турки красотку Яну

И посадили на вороного,

Угнать решили полем-низиной,

Полем-низиной в село к татарам.

Яна Йовану тихо сказала:

«Прощай, Йован мой, брат мой родимый!»

«Будь же здорова, сестрица Яна!

Нет глаз у Йово, чтобы взглянул он,

Нет рук у Йово, чтоб мог обнять он,

Нет ног у Йово, чтоб проводил он!»

Тихо стало в грузовике «Застава». И крикнула Яна Божич: дескать, нету у меня родимого брата, только вот этот Йово — и вцепилась в Ваню. Но, мол, никогда Яна не пойдет в турецкую веру, пускай мне лучше руки-ноги поотрубают, как Йовану, и глаза выдерут!

И соловейко, обращаясь к жаворлёночку, просвистал со Златыгоркина плеча:

— Коршун меня подери! А ведь ты прав: эта Сопля — самая настоящая вила и есть!

Глава 14

Бомба-букварь и надувные игрушки

И вот на развилке остановились — и все, кроме шиптарицы, покинули машину. Драган спешил в Приштину, а то, дескать, уйдут все из штаба-то, и что он с этой стервой шиптарской делать будет?! А путешественники, посовещавшись, решили отправиться в Грачаницу. Боян Югович всех уговорил, мол, посмотрим фрески, не пожалеете…

Златыгорка нагнулась и грузовичок в фары расцеловала, похлопала по бамперу, дескать, ну что ж, прощай, хорошая «Застава»! Ваня Житный засмеялся:

— Посестрима милая, то ж не олень и не конь — машина!

А Драган, горячась, стал говорить: нет-нет, дескать, она права Златыгорка-то — это не просто машина! Всем грузовикам грузовик! Мотор ни разу не заглох во время погони! Ни один человек в нем еще не был убит, все пули грузовик в себя старался принять! Только вон Явора не уберег — и то ведь ранило его, не убило! Это настоящий боевой товарищ, не просто машина! И, покосившись на цыганку, добавил:

— И нечего на грузовик наговоры наговаривать…

А Шишок спросил, сколь «Заставе» лет. Водитель ответил:

— Пятнадцать.

Ваня подумал: «Мы ровесники».

А домовик сказал:

— На самом деле средняя продолжительность жизни лошади и автомобиля одна и та же: пятнадцать лет… Так что…

— Не-ет, он еще протянет, рано его списывать на металлолом, — качал головой Драган. Потом пожал всем руки, Златыгоркину же никак не хотел выпускать, а деликатная вила не решалась ручку выдернуть.

И вот, длинно сигналя, грузовик поехал прочь по темной асфальтовой дороге, пролегшей средь зеленых взгорий, а они, пока слышался гудок «Заставы», все не трогались с места, руками махали и крыльями. Ваня, на всякий случай, принялся заговор читать на добрый путь, но не успел мальчик произнести оберегающих слов до конца, как вдруг увидел, что Шишок лицо к небу поднял и выругался, дескать, это что еще за шутки: днем — бомбардировщик?! И тут, заметив промельк над деревьями, калики перехожие услышали страшный взрыв, от которого внутренности сотряслись: и вот показались клубы желтого дыма там, над холмом, куда уехал автомобиль.

Переглянулись — и с криками помчались вперед, но догнали только обломки грузовика «Застава», раскиданные по всей дороге и дальним обочинам.

На чудом сохранившемся уголке ветрового стекла в рамке оплавленного буро-зеленого железа, засаженного в ствол придорожной осины, сидели всех опередившие птицы. Ясно читался остаток охристой росписи Медведя: «…ведь». Тел не нашли: только две руки — серба и шиптарицы оказались почему-то крепко сплетены в смертельном рукопожатии. Березай подбежал к осинке и осторожно выдернул кусочек кабины, поранивший деревце. А Шишок забрал у него частичку погибшей «Заставы» и сунул в вещмешок.

Молча свернули на свою дорогу, но не прошли и километра, как вдруг жаворлёночек, улетевший в сторону, закричал, крылышками захлопал:

— Ой, тут какая-то книга стоит, воткнутая в землю, уж не словарь ли какой? Вон на обложке что-то написано…

Заинтересовавшаяся корова Росица вскачь понеслась к птаху. А соловейко, раньше нее подлетевший к жаворонковой книге, просвистал:

— Никакая это не книга, это железное яйцо, небось, ястребица снесла!

И Шишок заорал всем, кто побежал к интересному предмету:

— Всем стоять! Оставайтесь на местах! Счас я сам проверю, что там за книги такие на полках-пригорках расставлены…

Корова замерла на полпути к «словарю», жаворонок взлетел с коричневой, как старый пергамент, обложки ввысь. Домовик подошел к цилиндру и крикнул: дескать, никакая это не книга, это неразорвавшаяся натовская бомба! Мол, воткнулась в землю-матушку не головой, а хвостом, — потому и не взорвалась, а, впрочем, и в голове взрывателя что-то не видать, соскочил, знать, по дороге… Идите, дескать, сюда, опасности нету… И, с натугой выдернув бомбу из земли, положил плашмя.

Жаворонок, оседлав странный предмет, проворчал:

— Ежели это не книга, почему тогда тут слова?..

— Это по-английски, — сказал подошедший Ваня Житный.

Яна Божич подбежала к бомбе и стала тыкать в буквы пальчиком, дескать, меня мама учила английской азбуке: вот буква S, а это Е, а вот R и В. И, прочитав слово целиком: «SERB», — с вопросом в глазах уставилась на взрослых.

Ваня, ядовито усмехаясь, прочел остальное:

— Тут написано: «Ты все еще хочешь быть сербом?»

— Хочу, — с готовностью ответила на вопрос бомбы маленькая Яна. И оба птаха тут же оседлали плечики девочки, наперебой гомоня:

— И мы хотим! И мы! Мы тоже будем сербами!

Шишок вообще дар речи потерял, только кулак единственной руки сжал, ажно чуть было когтями кожу, мясо и кость насквозь не просадил. Боян Югович покраснел, стыдясь за тех, кто мог поставить подлую надпись. А Златыгорка, с интересом поглядев на железный цилиндр с игривым желтым ободком по краю, спросила:

— Неужто внутри такой малости помещается сотня смертей?

— Найти бы этого писаку да в глотку ему эту бомбу засадить! — смог наконец найти подходящие слова домовик. — Вот люди! Такое ни одному бесу в голову не придет! Гад-дёныши англосаксонские!

После на пару с богатыршей Златыгоркой уволокли натовскую бомбу и столкнули в подходящую балку и стремглав — вила, по такому случаю, решила показать крылышки тем, кто еще не видел, — улетели в сторону. И бомба-фарисейка взорвалась ведь, выпустив клубы вонючего дыма!

Отправились дальше. Шишок, прокашлявшись после смраду, говорил: дескать, трус-бомбардировщик, опасаясь средств противовоздушной обороны, летит на такой высоте, что людей на земле не различает. Дома ему кажутся спичечными коробками, дороги — узкими клейкими лентами, перебинтовавшими землю там и сям. А… грузовик наш ему, небось, игрушечной машинкой представился с муравьями внутри… Который сломать очень легко и весело!.. Что ж…

Скоро городок показался. Обилич — отрекомендовал населенный пункт Боян Югович, но вдаваться в топонимику не стал, решил: неподходящий момент.

Завернули на почту. Серб очень хотел прессу посмотреть, ежели, конечно, она досюда доходит, дескать, сколь времени газет не читал! Оказалось, периодика имеется — хоть и не больно свежая: ну, что ж, значит, кой-какие типографии еще работают!

Почтовая служащая рассказала: неподалеку тюрьму разбомбили, во время налета сотня человек была убита, столько же раненых — а кто на ногах стоял, разбежались, де, так что теперь надо, кроме всего прочего, уголовников опасаться! А еще, мол, передавали: в Крагуевце автомобильный завод сравняли с землей, «Заставу»-то…

Путники переглянулись, и Шишок воскликнул: выходит, дескать, не только грузовичок наш порешили, но и его родителя, чтоб уж никаких машин у сербов боле не рождалось, вот курвы-то!

А почтовая служащая продолжала: говорят, де, рабочие отказались уходить с завода, взяли на себя роль «живого щита». Так американцы-то не посмотрели на «живой щит» — ракеты свои напустили на завод, и полегла там, говорят, тьма-тьмущая народу…

Узнав по сарафанному радио страшные новости, решили все ж таки и в газеты заглянуть. Усевшись в ближайшем скверике, принялись слушать: Боян Югович обложился прессой и принялся читать вслух. А корова Росица заглядывала в газетку из-за плеча историка, — знать, сильно наскучилась по буквам.

«Совет Безопасности ООН отклонил резолюцию о незамедлительном прекращении применения силы против Югославии и срочном возобновлении переговоров по Косово. На резолюцию было наложено вето сразу тремя постоянными членами Совбеза — США, Великобританией и Францией. „За“ голосовали только Россия, Китай и Намибия. (Соавтором документа вместе с Россией и Белоруссией выступила Индия.)»

— Та-ак, — зловеще произнес Шишок. — Ну-ка, ну-ка, что там еще!

Боян Югович продолжал: дескать, агентство «Танюг» сообщает: «Ночью были сбиты истребитель-бомбардировщик „Торнадо“ и несколько крылатых ракет „Томагавк“, пущенных с натовских кораблей в Адриатическом море».

Домовик радостно потер руки, цыганка Гордана засмеялась, дескать, молодцы наши, воюют за меня!

Но историк продолжал:

— «Всего в ночном налете участвовало до трехсот самолетов НАТО, и было выпущено семьдесят крылатых ракет. Двадцать мирных жителей убиты, шестьдесят ранены во время бомбардировки города Сурдулицы: бомба поразила жилые кварталы. По версии НАТО, произошел сбой при наведении бомбы на цель».

Все переглянулись. А цыганка Гордана кивнула и расправила плечи, дескать, да, произошел сбой — цель ведь тут сидит, целая и невредимая!

— «При ночной бомбежке Косово, — читал далее Югович, — натовские бомбы упали в селе Корица, где во дворе фермы ночевали около четырехсот албанских беженцев. Очевидцы заявили, что погибло около ста человек. При бомбежке моста возле Приштины в результате попадания натовской бомбы в пассажирский автобус погибли сорок семь и ранены шестнадцать человек. Через час по тому же мосту был нанесен повторный удар, накрывший машины „скорой помощи“».

— «Милосердные ангелы», ёханый бабай! — воскликнул Шишок и покосился на Росицу Брегович, жующую свою жвачку, дескать, понимает ли демократка, что происходит?!

Когда обзор прессы был закончен, лешак все газеты педантично сжевал, дабы не засорять зеленый сквер. Боян Югович и бровью не повел: видать, после жизни в зиндане он отвык чему-либо удивляться.

Заночевать решили в почтовом отделении, мол, служащая-то ночью все равно сюда не прибежит, да и полиции тут делать нечего — сигнализацию Шишок, с помощью ручного мальчишка-с-локоток, отключил…

Домовик, оказавшись внутри темного помещения, включил фонарик — и живо проник за стойку, дескать, никогда по ту сторону не был.

В задней каморке оказался целый город, построенный из посылок и бандеролей, между которыми приходилось лавировать. А Ваня покамесь открытки поздравительные высветил, выставленные на стенде — знать, не пользовались они нынче спросом: все праздники канули в лету.

Корова Росица Брегович, увидав письма в больших мешках, жалобно замычала: видать, корреспонденцию давно не отправляли, — и комолая корова заподозрила, что и ее письмецо застряло в Лесковце.

Ваня Житный погладил белую коровушку по голове и сказал: дескать, знал бы номер телефона твоих родных, так позвонил бы — тут связь имеется. Корова схватила мальчика зубами за пятнистый рукав и потянула к телефону, мол, звони, давай. Ваня переводил непонимающий взгляд с коровы на телефонный аппарат и обратно. Тогда Росица принялась мычаньем изображать, чего хочет: промычит несколько раз, замолкнет, опять промычит — замолкнет. Ваня тут сообразил, схватил со стола ручку и записал количество мычаний до каждой паузы. Получились цифры телефонного номера. Только вот кого спрашивать? Как же Росица Брегович говорила, зовут ее тетушку?.. Кажется, Ефросима! Имена родителей неизвестны, так хоть какое-то имя, чтоб не быть голословным…

Ваня набрал номер и долго слушал гудки… Потом приложил трубку к уху коровы, дескать, никого нет дома — она послушала и по-коровьи тяжко вздохнула. Но тут же вновь принялась мычать — и намычала новый номер. Мальчик набрал и его: ответил женский голос.

Ваня поздоровался и сказал, что Росица Брегович, которая ехала в поезде триста девяносто три «Салоники — Белград», жива, только, к сожалению, сама позвонить не может. Женщина на том конце провода закричала:

— Почему не может, она что — ранена, она в больнице?!

Ваня, взглянув на корову, покачал головой, дескать, и не ранена она, просто… временно лишилась человеческой речи… вернее, голоса, а как обретет голос, так сама позвонит, не беспокойтесь, де…

Тут Росица так громко замычала, что даже Березай — обладатель вокзального контральто оглянулся в испуге, и мальчик поторопился положить трубку.

Корова благодарно ткнулась губами в Ванину руку, мальчик смутился и сказал:

— Ну ладно, чего ты!.. Все обойдется!

Шишок, вновь поймавший укоризненный Ванин взгляд, и беспросветно печальный коровий, подошел к Росице и сказал, глядя прямо ей в глаза:

— Хорошо: как станешь человеком, обещаю выполнить любое твое желание! Слово домовика! Но только одно желание, учти!

А Ваня Житный стал спрашивать у Бояна Юговича, почему он не звонит своим, не сообщает, что освободился из плена — небось, ведь беспокоятся родные?

— И вправду, почему?! — удивился домовик.

Но историк, освещавший фонариком текст очередной газетки, покачал головой: мне, дескать, некому звонить — нет у меня родных, только ученики да коллеги, ну, соседи еще. Я ведь детдомовский! Можно, конечно, кому-то из коллег звякнуть — да ведь поздно уже, спят, небось, все! Да и чего людей беспокоить… Вот как вернусь, мол, домой — так люди и узнают, что со мной все в порядке…

Ваня покосился на Юговича — нет родных… И у села Горня мост ведь тоже был! Конечно, не особенно хороший — так, мостки обыкновенные, а все ж!.. И еще: историк-то, едва только показался из ямы, тотчас обратился к ним с просьбой, дескать, оставьте меня, чтоб не возиться! Но… но разве мужчины могут быть самовилами?!

С утра пораньше покинули почтовый приют, отлично выспавшись на мешках с письмами — ничуть не хуже, чем на тюфяках. Шишок принялся выспрашивать у прохожих, где тут самый большой магазин…

— Да, — кивнула Гордана, — поесть бы не мешало!

Но оказалось, что постень не о пропитании заботится, вернее, не только о нем. Первым делом Шишок выкатил на улицу несколько простеньких велосипедов, после вышел с тяжеленными тюками, которые велел укрепить на багажниках. Ваня спросил, что в тюках, но ответа не получил. Домовик был зол и сосредоточен.

Лешак, несколько раз сверзившись на землю, живо выучился езде на велосипеде. При этом Березай изображал поезд, на этот раз в точности как шестилетний пацан: «чух-чух-чух» орал и «ту-ту-у-у». Самовила же, чувствуя, что вот-вот упадет, распускала крылышки — и вместе с непослушным велосипедом приподнималась над дорогой, добросовестно продолжая крутить педали. Маленькую Яну Златыгорка посадила на раму перед собой. Комолая корова мчалась, стараясь не отставать от велосипедистов, и звенела своим колокольчиком не хуже, чем те сигнальными звонками. Птахи были страшно рады велосипедной гонке… Усевшись задом наперед на плечи Златыгорки, — которая по праву могла бы надеть желтую майку лидера, кабы не крылышки, которые под майку не затолкаешь, — птицы орали: наддай, дескать, хозяюшка, нас Шишок догоняет, мол, опять ведь выпустил левую руку на свободу!

А домовик, обогнав-таки велосипедистку-самовилу, свернул вдруг в чистое поле и покатил по ухабам и буеракам, остальные двинулись за ним. Шишок, соскочив на землю, принялся распаковывать свой тюк и Ване велел открывать свой. Вслед за постенем положили на бок рогатый транспорт прочие калики переезжие. Ваня не мог понять: что задумал Шишок, почему такая таинственность, даже ему ничего не говорит…

Оказалось, в тюках — рулоны черной полиэтиленовой пленки. Мальчик с тревогой поглядел на Шишка: уж не тронулся ли постень умом…

Яна Божич закричала: «Как красиво!» — и, раскинув руки, побежала полем, поросшим алыми, похожими на маки, цветами. Боян Югович сказал: это, де, божуры, они нигде в мире больше не растут, только тут, на Косовом поле, — и потер крестовую родинку на правой щеке.

А Шишок, поглядев на свои командирские часы, охнул: дескать, поторапливаться ведь надо…

И вот Ваня Житный, по указке домового, сел на багажник Златыгоркиного велосипеда, одной рукой держась за посестриму, а другой ухватив пленку за концы, и самовила, сломя голову, понеслась вперед, а домовик с туго скатанным рулоном остался стоять — и полиэтилен, бешено вращаясь, стал разматываться. Шишок едва удерживал в руках скачущий рулон. И скоро поле, подернутое красными божурами, перечеркнула черная дорога, примяв немало весенних цветков.

А потом распаковали остальные тюки: в них лежали надувные игрушки! И Ваня с еще большей тревогой поглядел на домовика… Что все это значит?!

Когда в определенном порядке разложили игрушки и насосами надули — в поле выросли танки… По размерам едва ли уступающие настоящим, только резиновые. Шишок что — решил поиграть в войну? Мало ему настоящей войны — так он еще потешные бои решил устроить?.. На все вопросы постень отвечал одно: потерпите, сейчас, де, все увидите… Только маленькая Яна была радехонька: спрашивала, нельзя ли залезть на танк и там покувыркаться.

И вот домовой привел свою армию на высокий холм, вновь вооружился трофейным биноклем Ваниного дедушки Серафима Петровича и, еще раз взглянув на часы, сказал: дескать, сейчас, знать, начнется…

И — началось! В небе послышалось шмелиное гудение… Шишок объяснил: видать, алгоритм натовских полетов изменился — он, де, в отличие от некоторых, заметил вчера час бомбежки и решил, что сегодня будут бомбить примерно в это же время…

И вот: бомбы посыпались! Наведя бинокль, домовик уверял, что прочел на одной бомбе: «Надеемся, что вам это понравится». Этот-то подписанный снаряд и ухнул на полиэтиленовую дорогу, где стояла дутая колонна… Игрушечные танки лопались, как мыльные пузыри, в воздух взлетали куски пленки и резины!..

Шишок заорал:

— Ага, купился, трус! — и бросился в сумасшедший пляс.

Ваня прошелся колесом. Златыгорка с Яной на руках взвилась в воздух, самовила подбрасывала девочку кверху и ловила. Дитенок визжал от восторга. Птахи порхали вокруг них с криками, «ух», «еще раз!» и «ну, Сопля, полетела!»

А Яна Божич вопить тут принялась:

— Обманули дурака на четыре кулака!

Цыганка трясла плечами, притопывала и орала:

— Какие вы русские, вы — ромалэ!

Лешачонок Березай проговорил гнусавым вокзальным тенорком:

— Уважаемые пассажиры! Не оставляйте без присмотра свой багаж и не доверяйте присмотр за ним другим пассажирам.

А Боян Югович даже всплакнул, дескать, братцы мои, братцы мои, — мы их надули, натовцев-то!

Глава 15

Бура и шахматы

Сели на велосипеды и, скатившись с горы, приехали к липовой дороге: два танка оказались целыми! Подмигивая и ухмыляясь, Шишок принялся сдувать игрушки — дескать, они нам еще пригодятся, остальным велел скатывать остатки дороги-самобранки.

Не успели сложить резиновые дутики и черный полиэтилен в тюки, как вдруг земля задрожала. По привычке посмотрели вверх, — все плохое в последнее время шло оттуда, — но на этот раз небо было чистым, поганые бомбардировщики его не искажали. Дрожь земли усилилась: и вот в клубах пыли показалось стадо коров, которое неслось прямо на них. Глаза у коров были безумные, казалось, вместо добрых коровьих глаз им вставили косые волчьи.

— По коням! — заорал домовик, но все и без него уж оседлали велосипеды и прыснули в разные стороны от взбесившегося стада.

Ваня Житный летел за домовиком и так крутил педали, что икроножные мышцы готовы были лопнуть. Лешачонок обогнал его и, оглянувшись, крикнул:

— Уважаемые пассажиры, будьте внимательны и осторожны: скорый поезд прибывает на первый путь, платформа номер два!

Гордана, склонившись к рулю, наравне с Ваней ехала, правда, далеко в стороне — бахромчатая шаль развевалась за спиной, навроде черно-красных крыльев. Как бы не упала цыганская гонщица!

Вдруг по его голове колесо покатилось, Ваня успел пригнуться: это Златыгорка на велике взлетала, в руль вцепилась — и летит, а девочка у ней на закорках. Мальчик обернулся взглянуть, что там с остальными…

Корова Росица Брегович в противоположную сторону понеслась — но вроде монолитное стадо ее не заденет… Но… вот вопрос: не побежит ли комолая корова за своими?! Впрочем, тут Ваня другое заметил — и забыл о корове: Боян Югович опять отстал!.. Стадо было совсем рядом и сворачивать не собиралось — сейчас Боян окажется в самой сердцевине и его стопчут. Неужто от шиптарского сербореза ушел историк для того, чтоб погибнуть под копытами коров?! Но тут посестрима тоже, видать, заметившая что Юговичу сейчас не поздоровится, повернула обратно и, направив велик к земле, сняла тщедушного историка с его «коня», выцепив из-под самых копыт передовых коров, и, мазнув бешено крутящимися колесами по рогам, вспорола воздух. Велик историка, поддетый рогами, ажно кверху взлетел и упал на спину одной из буренок.

И вот сумасшедшее стадо пронеслось мимо: одинокое колесо юговского велосипеда катилось вслед за пылящими коровами, второе в восьмерку свернулось и подпрыгивало, а прочие велосипедные детали погнулись так, что их и узнать было нельзя.

Комолая корова, пропустив стадо мимо себя, побежала к запыхавшимся велосипедистам — значит, людское начало в ней все ж таки возобладало! Ваня поинтересовался: дескать, что это с коровами, Росица, ты не знаешь? Коровка что-то промычала в ответ — но, конечно, никто ничего не понял.

Сели на велосипеды и выехали на грунтовую дорогу. У крестьянина, проверявшего на полях пшеничные всходы, спросили, мол, не знает он, уж не сибирская ли язва у местного скота аль другая какая болезнь: бешенство, к примеру?.. (Ваня беспокоился о Росице: они-то скотьими болячками, скорей всего, не заболеют, а вот комолая корова — неизвестно…)

Но крестьянин ответил: нет, дескать, о такой напасти он пока не слыхивал. Тут Шишок встрял в разговор: а чего тогда коровы у вас носятся, как бешеные, прямо все на своем пути сминают…

Крестьянин со вздохом отвечал: а это, дескать, ферму недалеко отсюда разбомбили, а было там больше двух сотен коровушек, небось, спасшиеся коровки-то и взбесились, а полегло их там — страшно глядеть, разделали бомбы буренок так, как никакому мяснику и не снилось, ох-хо-хо ведь!

— Тьфу! — сплюнул домовик. — Зла не хватает!

Поехали дальше. Боян Югович теперь сидел за рулем, а Шишок, вновь утративший руку — на багажнике велосипеда. Остановились перекусить, подальше от дороги отошли, чтобы пыль не глотать — и в кустах наткнулись на погибшую коровенку. Уж и черви ползали по ней, занимаясь своим исконным промыслом. Златыгорка увела Яну в сторону и, по своей привычке, принялась лук гнуть да стрелки выстругивать. А Шишок, почесав голову под красным беретом, глубокомысленно заявил:

— Смерть — это феодальная раздробленность жизни!

Уловив немой вопрос во взгляде мальчика, пояснил:

— Ведь труп животного, хозяин, кишит червями, как множеством новых жизней…

И о смерти им еще раз в тот день напомнили… Спрямляя пути к Грачанице, повернули на проселочную дорогу и оказались на сельском кладбище. И сюда, знать, угодила натовская бомба!.. Гигантская воронка зияла посреди кладбища, как спуск к адовым кругам. Земля вокруг воронки, утянувшей внутрь коры с десяток могил, была взрыта. Валялись осколки мраморных памятников, деревянные кресты развалились на пары обычных досок, лежали, завитые в странные украшения, стебли железных оградок — чудовищный ювелир постарался для неведомой дамы.

Цыганка, пожимая плечами, говорила: дескать, ну разве можно так промахиваться! Ладно, автозавод они разбомбили, думая, что Гордана в цехе штамповщицей; ладно, в тюрьму попали — могла-могла она там сидеть, что уж говорить; ладно, ферму угрохали, — да, и скотницей могла Гордана быть; так ведь на кладбище-то она еще не лежит — это натовским генералам должно быть известно!

Ваня Житный обратил внимание, что на некоторых уцелевших могилах стоят странные сдвоенные памятники: даты рождения и смерти одного из умерших проставлены, а рядом — только год рождения и… ничего больше. Боян Югович пояснил, что это супруги… Но мальчик все равно не понял — дескать, а что: Далибор Малкович — он бессмертный? Почему там, где дата смерти, только прочерк стоит? Серб сказал: мол, он еще по земле ходит, этот Малкович, а как умрет, подложат его к жене Дубравке, и на том свете супруги непременно воссоединятся! Домовик похвалил чужой обычай: дескать, и в жизни, и в смерти у супругов одно ложе — так и должно быть! А жаворлёночек, сидевший на крестовине, прочирикал: мол, он бы и товарищей вместе хоронил, ежели они, скажем, не женатые…

Калики перехожие катили рогатые велики прочь от оскверненного бомбой кладбища — и как-то вдруг сразу стемнело! Не видать ни зги — тьма нависла над всем Косовским краем: электростанции-то, знать, тоже в руинах.

В потемках, подскакивая на ухабах, приехали в пустующее село — видать, к нему кладбище и относилось. Правда, теперь в какой дом ни зайдешь — ни одного живого человека: знать, все, кто не умер, ушли.

Пропустили те дома, где полы кто-то упер, и те, где рамы оказались вырваны, и те, где дверей не было. Кое-как отыскали более-менее сносный дом: только стекол в окнах не хватает — так ведь это сущие пустяки! Занавесили окошки сбереженными кусками черного полиэтилена, фонарики включили, свечи запалили: вот и ожил дом! Последки домашнего скарба сдвинули в сторону — знать, второпях уходили жильцы-то! Вон даже настенные часы сохранились, правда, стрелки на месте стоят… Снял домовик часы, по своим поставил, завел — пошли, тикают за милую душу!

На перевернутых дощатых ящиках собрали ужин. Уселись на сдутые танки — чем не кресла! Напились, наелись, спать полегли на тех же сморщенных танках, как вдруг стук в дверь раздался, и голоса: дескать, есть тут кто живой?..

Шишок подскочил и, направив свет фонарика на дверь, заорал:

— Есть — и что?!

— Пустите, люди добрые, переночевать, мы вас не потесним…

Те, кто проснулся (девчурка мирно спала, так же, как птицы и комолая корова), переглянулись: мол, вроде не шиптары — говорят по-сербски…

Домовик все ж таки, на всякий случай, решил отбояриться:

— Других домов полно — занимайте любой, чего сюда суетесь?!

Но Боян Югович стал его за рукав дергать, дескать, зачем же так-то: у нас хоть более-менее тепло, а в тех домах — холодина, и еда у нас есть, а вдруг эти люди тоже из шиптарского плена сбежали, давайте пустим их…

Шишок поглядел вопросительно на остальных: дескать, как — пускать? Нет? Ваня с посестримой кивнули, а Гордана покачала головой — не надо, де! Березай же проговорил диспетчерским сопрано:

— До отправления поезда остается пять минут, просим пассажиров занять свои места в вагонах и проверить наличие билетов! Повтор-ряю!

Но повторять не пришлось. Домовик откинул крючок, и в дом вошли двое мужчин. Были они людьми вроде приличными: при костюмах, правда, несколько обтерханных. Один худой высокий, другой — худой низкий. Оба с вожделением поглядывали на стол с остатками ужина — видать, давненько не ели. Боян Югович, оглядываясь просительно на домовика, стал говорить, присаживайтесь, де, и угощайтесь… Высокий, отряхивая брюки, помотал головой: мол, спасибо на приглашении, но не хотим быть в тягость. Низенький, с укоризной поглядев на длинного, сунул нос в банку с тушенкой, но банка оказалась пуста, и нос вновь был предъявлен честной компании. Историк смутился: поскольку еды, почитай что, и не было…

Высокий, оглаживая рукав, счел нужным представиться: я, дескать, Игнатий, а это — указал на товарища — Кресимир.

Боян Югович назвался, и, представив остальных, спросил: дескать, откуда путь держите? Беженцы ли вы, али, может, в шиптарском плену пропадали?

— В плену, — тотчас кивнул Игнатий.

— Пропадали, — поддержал его Кресимир и, поглядев на зевавшую цыганку, спросил, нет ли у нее колоды, в картишки бы сыграть, давненько что-то не играли…

— Посреди ночи? — удивился Ваня.

А Игнатий пожал плечами и с апломбом заявил: мол, в карты, мальчик, играть никогда не поздно!

И Шишок, до тех пор смотревший на гостей с подозрением, вдруг оживился (видать, вспомнил свои «дурацкие» победы в поезде), дескать, а что ж, можно — все равно, видать, заснуть уж не удастся! Гордана небрежно вытащила из-за лифа мятую колоду и бросила на ящик. Игнатий тотчас подхватил ее и принялся, как фокусник, тасовать карты — так что между каждой картонкой получался значительный зазор, колода в его руках то, как меха гармоники, растягивалась, то складывалась обратно в стопку. Боян Югович живо смел со «стола» в угол комнаты остатки ужина.

Кресимир спросил:

— Дорогие хозяева, кто будет с нами играть?

Кроме домовика вызвалась цыганка, которая, видать, не могла спокойно смотреть на карточную игру и не принимать в ней посильного участия, и еще — Златыгорка!.. Ваня Житный покачал головой, помня, как они с посестримой без конца оставались в дураках. Боян Югович отказался, сославшись на то, что не умеет. С Березая и спросу не было, хотя лешачонок с любопытством поглядывал на колоду, но, видать, у него был тут свой интерес — гастрономический.

— Придется звать болвана, — вздохнул Игнатий.

— Какого еще болвана?! — воскликнул Шишок, подозрения которого вновь ожили.

Но гости наперебой стали объяснять, что болвана на самом деле нет, то есть «болван» — это просто так говорится, «болвану», де, раздают карты, а играть он не будет, за него будет играть Игнатий, потому что, де, коль хозяев трое, то и гостей должно быть столько же — так, мол, у нас принято…

— У кого это у нас? — спросил домовик, отмахиваясь от историка, которому казалось, что они, как хозяева, недостаточно гостеприимны.

— У нас, у сербов, — сделав удивленное лицо, сказал Кресимир.

Шишок поглядел на Юговича, но тот развел руками: дескать, карточных сербских обрядов он, к сожалению, не знает… Гордана смигнула, но ничего не сказала. Пламя свечи метнулось — Ваня вдруг заметил на пальцах Игнатия наколку и, ткнув Шишка в бок, залепетал, извините, де, мне надо что-то дедушке сказать…

— Пожалуйста, пожалуйста, никому не возбраняется говорить, — кивнул Кресимир.

— Ежели есть чем, — поддержал его Игнатий.

Мальчик, уведя домовика подальше от гостей, горячо зашептал ему в ухо: дескать, Шишок, — это зэки! Помнишь, на почте женщина рассказывала, что тюрьму разбомбили, и часть уголовников сбежала? Так вот это точно кто-то из них! Постень пожал плечами, дескать, ну и что?!

— Как что, как что?! Ты сдурел, что ли?! А вдруг это убийцы-рецидивисты?!

Но домовик и на «убийц-рецидивистов» не среагировал: мол, с волками жить — по-волчьи выть!

— Ну, раз та-ак! — воскликнул мальчик: — Тогда я умываю руки!

— Какие ставки? — спросил Шишок, возвернувшись. Но гости отвечали: дескать, играть предлагаем на желание…

— В «американку» что ль? — уточнил Ваня. Но Игнатий покачал головой, нет, играем в буру, а выигравший загадывает, чего он хочет: ежели тот игрок гостем окажется, хозяева исполняют желание, а ежели везунчик из хозяев, то, соответственно, гости исполняют желание доможилов. Шишок закричал:

— Не, так не пойдет! Кто вас, с вашими желаньями, знает…

Кресимир с Игнатием переглянулись и, сверху вниз глядя на домовика, с пренебрежением проговорили, мол, в штаны наложил, что ли, игрок ты никудышный, а еще — в красном берете, небось, подтибрил где-нибудь берет и красуешься!

— Я — подтибрил?! Я — в штаны наложил?! — Шишок так разволновался, что глаза у него покраснели, как косовские божуры. — Да я кровь за Родину проливал! Руки на фронте лишился! — домовик предъявил пустой пятнистый рукав и выпятил грудь с пристегнутой к карману медалью «За отвагу». Но гости, видать, в наградах не очень-то разбирались. — А берет мне сам Медведь вручил — тоже не за просто так…

Ваня шепнул Шишку: дескать, правильно, не надо с этими мазуриками играть! Но слова мальчика возымели противоположный эффект… Домовик, крикнув:

— Я, хозяин, ничего еще не решил! — неожиданно согласился на «американку»! Дескать, ла-адно, хотите — давайте сыграем на желание, посмотрим еще кто кого, только потом не жалуйтесь! Я, дескать, такое желание загадаю…

Раздали по три карты, принялись объяснять правила — и в пробной игре победила… Златыгорка! Шишок пробормотал:

— Фортуна-фортуна, повернись к лесу задом, ко мне передом!

И стали играть всерьез, причем на этот раз раздали карты и «болвану».

Ваня подозревал, что зэки будут мухлевать, и пытался контролировать игру, но без большого успеха. Впрочем, и Гордана, видать, вовсю старалась выиграть, ничем для этого не брезгуя, к тому же колоду она знала, как свои пять пальцев, поэтому неизвестно еще, кто победит. Хотя, с другой стороны, кто знает, какие и у цыганки желания!.. Одним словом, игра шла напряженная.

— Ход мой — у меня «молодка»! — выкрикнул Кресимир.

— Какая «молодка»? — удивилась Златыгорка. Ей еще раз объяснили — это, де, три карты одной масти.

— Помню, я еще молодушкой была, наша армия в поход куда-то шла! — распевал Кресимир.

— А у меня три туза! Значит, я хожу! — выскочила тут цыганка.

В колоде было еще полно карт — Шишок закусил губу, и, видать, решившись, хлопнул своими тремя о край ящика:

— А у меня, товарищи, бура!

У домовика оказались три козыря: король, дама и девятка. Он победно поглядел на Ваню, дескать, вишь, хозяин, а ты боялся!

Кресимир надулся, Игнатий, взглянув в свои карты, вздохнул — Шишок потирал уж руки, но тут худой длинный стал по одной переворачивать карты «болвана»: козырный валет, козырная десятка, которую в этой игре бил только туз, и… сам козырный туз!

— У «болвана» тоже бура! — усмехнулся Игнатий. — И он тебя перебурил! «Болван» загадывает желание!

Тишина повисла в горнице с черными шторами.

От сквозняка пламя свечи вновь качнулось, и Ваня заметил некую странность в татуировке Игнатия… На пальцах левой руки, — кроме большого, — было выколото по цифре, и все вместе читалось, как 1878. Что бы это значило? Ведь не год же рождения?! Может, у сербов принято накалывать на теле даты каких-то значимых событий: русско-турецкой войны, к примеру?.. Но не успел он уточнить у историка, так ли это, как дверь распахнулась — свечу задуло, и голос Кресимира произнес во тьме:

— А вот и сам «болван»!

— Это что еще за шутки?! — воскликнул домовик, пытаясь зажечь спичку. Ваня нашарил фонарик — и одновременно вспыхнули два огня.

В дверях стоял человек в… черной форме фашистского офицера!

— Что за маскарад?! — заорал Шишок, мгновенно выхватил из рукава «Черную стрелу» и направил ее на вошедшего. Офицер СС, щелкнув каблуками, гаркнул:

— Это не машкарад! Das ist fantastisch![3] — и ощерил рот в улыбке.

Кресимир с Игнатием живо подбежали и встали с двух сторон от эсесовца.

— Предатели! — воскликнули одновременно Шишок и Боян Югович.

Но гости покачали головами, глаза у них вспыхнули в точности, как у домовика, когда он сильно разозлится. Кресимир, подойдя к окну, сдернул с него черную драпировку — и комната вдруг осветилась мертвенным зеленоватым светом, как будто всем раздали приборы ночного видения. Ваня Житный, стоявший неподалеку от окошка, выглянул в него и оторопел: дом оказался окружен толпой празднично одетых людей. И… и глаза каждого горели мертвенным неоновым светом…

— Навяки? — шепнул Ваня стоявшему рядом домовому, и тот кивнул, раздался ответный шепот: — Влипли мы, хозяин! Тут никакое оружие не поможет!

А немец промаршировал к ящику, вытягивая носки своих нечищеных лет этак пятьдесят пять сапог, заглянул в свои карты и сказал:

— Что ж — пора начинайт! Мой Wunsch[4] есть такой: молодка!

— Три карты одной масти! — заученно сказала Златыгорка.

Но эсесовец покачал головой, снял с себя фуражку с высокой тульей и швырнул ее в угол комнаты. В полете фуражку окутало неоновым свечением, головной убор приземлился вниз козырьком на полку, рядом с забытой коробкой шахмат, поверх которой устроились птахи. А под полкой спала Яна Божич.

Разбуженные птицы вспорхнули, и соловей прощелкал, уставившись на двуглавого орла фуражки:

— Это что еще за урод?

Жаворлёночек попрекнул его:

— Не богохульствуй! Это Бог пернатых!

— Я — атеист! — возразил соловей и опустился в фуражку со словами: — Подходящее гнездышко…

— Das Mädchen![5] — сказал немец и для полной ясности указал пальцем в сторону крепко спящей девочки. Златыгорка тут же натянула свой новый лук — трое гостей в ответ лишь засмеялись. Кресимир распахнул пиджак и со словами «Стреляйте, гады!» разодрал гнилое полотно рубахи, показав хозяевам совершенно пустую грудную клетку…

— Руки прочь от нашего ребятенка! — завопил Шишок и встал у постели Яны, загородив спящую своим небольшим телом. Златыгорка, не расставаясь с бесполезным луком, присоединилась к нему. Ваня встал рядом. Птахи орали:

— Только через наши трупы!

Березай, как диспетчер, объявил:

— Фирменный скорый поезд «Берлин — Москва» прибывает на первый путь, пятую платформу! Будьте осторожны!

А Боян Югович попытался воззвать к национальному чувству сербских мертвецов: дескать, и вам не стыдно быть заодно с врагом…

Но тут с улицы раздались вопли навья, окружившего дом:

— Кро-ви, кро-ви! — скандировали мертвяки. — Пить, пить! Мы хотим пить! Кровь младенца… Она утоляет жажду!

В окно, по головам, взлезла какая-то растрепанная женщина в белом платье, изъеденном слизнями, и, медленно наступая, стала говорить:

— Мы голодны! К нам никто не приходит уж который год! Все ушли из Неродимле — и поминок не справляют: красных яичек на могилки не кладут, крошек не крошат, ракии не льют. Мы совсем одни! Мой муж бросил меня, мертвую! Где он: умер на чужбине, живет за океаном?.. Мы лежали тихо, никому не мешали — а теперь нас растревожили, наши мертвые тела вы, живые, рвете на части! Какого же снисхождения вы ждете от своих мертвецов?!

— Это бомба упала на кладбище! — воскликнул Ваня Житный.

Его поддержал Боян Югович:

— Это натовская бомба — мы не можем за них отвечать!

— Мы не виноваты! — сделал еще одну попытку Ваня, видя, что навяки трясут головами, как китайские болванчики.

— Все живые отвечают друг за друга! — зловеще проговорила навячка и придвинулась к нему вплотную, так что повеяло могильным холодом.

— Но, но! — воскликнул домовик, протискиваясь между нею и мальчиком. — Вначале Шишка возьми, Дубравка Малкович!

Лешачонок Березай тут, волнуясь, сказал:

— Уважаемые пассажиры, я люблю дубравы… поезд номер девятьсот девяносто девять «Неродимле — Белград» отправляется… дубравы — это лучшие леса… с третьего пути… после березовых и сосновых!

Ваня, несмотря на сложную ситуацию, обрадовался, что сквозь затверженные объявления у лешака свои слова стали пробиваться.

Дубравка вздрогнула и, взглянув в лицо лешего, спросила:

— Живяк, почему из твоего лица зеленая поросль тянется, в точности как из моего?

— Иди с миром, Дубравка! — сказал тут домовой. — Ложись на свое место… Зачем тебе кровь сербского ребенка, ты ж не шиптарица! Если твой муж жив, мы найдем его и попросим вернуться домой, если мертв, обещаем перенести к тебе его прах!

Дубравка Малкович закрыла руками лицо в страшных пятнах и отступила. Но стали надвигаться трое других гостей — и тут Златыгорка вытащила из кармана блестящий наконечник и насадила его на свою желтую стрелку… Кресимир мигом спрятался за спину Игнатия, воскликнув:

— Ого! Наконечник-то серебряный!

Игнатий прошептал:

— Но это не серебряная пуля!.. Она не сможет…

Воодушевленный Шишок тут же воскликнул:

— А вот это мы сейчас и проверим: сможет или не сможет!

И тут Боян Югович встрял в разговор: дескать, а давайте по-другому по-хорошему… Мы, мол, проиграли в одну игру, а не сыграть ли нам в другую, чтоб окончательно все решить, в шахматишки, к примеру? Никто не желает?

Немецкий офицер приостановился и, покосившись на стрелу с серебряным наконечником, сказал:

— Jawohl![6] Пусть будет так! Aber![7] Ты проиграйт — das Mädchen есть наша! Конец!

Боян Югович оглянулся на своих, потер крестовую родинку на щеке, кивнул и сказал:

— Но если я выиграю, вы немедленно оставите нас в покое и вернетесь туда, откуда пришли!

— В хорошую землю, — уточнил Шишок.

— По рукам! — воскликнул Игнатий, и живой с мертвым ударили по рукам.

Историк, идя за коробкой, успел шепнуть: дескать, не беспокойтесь — у меня второй разряд по шахматам…

В коробке не хватало нескольких черных пешек. Игнатий с усмешкой обломил свои татуированные пальцы, подержал в горсти — и бросил в коробку голые темные кости. Домовик пожал плечами, дескать, подумаешь: этак и я могу…

Фаланги пальцев и стали недостающими пешками. Расставили фигуры: Юговичу досталось играть белыми.

Партия шла с переменным успехом: видать, немец тоже не был профаном в шахматной игре. И все ж таки, в конце концов, историк стал выигрывать: черных фигур на поле осталось всего ничего. Лешачонок, запустив руку в отбой, потихоньку съедал черные деревянные фигуры, на верхосытку выбрал убитого черного коня… И тут отвлекшийся Ваня заметил, что коварная фаланга среднего пальца, — на ней недавно была наколота цифра восемь, — подползла к краю поля белых. И эсесовец живо заменил ее на черного ферзя! Мальчик готов был закричать, что пешка восемь ходила не по правилам (ни домовик, ни цыганка, ни Златыгорка, ни — уж тем более — Березай, в шахматы никогда не игравшие, ничего, видать, не поняли!), но тут Боян Югович объявил черным шах и мат! Пешка-фаланга зря старалась!

Немец выругался: «Donner wetter![8]» А историк произнес: дескать, ну, теперь, как обещали, вы должны разойтись, господа хорошие, по своим могилкам… Но не тут-то было! Игнатий, приставивший фаланги и вновь нарастивший на них мясо, заорал вместе с Кресимиром: не-ет, дескать, так не пойдет! Мы, мол, выиграли в первой игре, выходит, счет-то ничейный!

И тут из толпы навяков, тянувших в окна руки в трупных пятнах, выбился и перелез через подоконник еще один навий… Это… это был Драган! Бывший водитель грузовика «Застава», не взглянув на своих недавних пассажиров, обратился к эсесовцу, Игнатию и Кресимиру: дескать, дайте мне с этими живяками поговорить… У меня, мол, к ним свои счеты… Я, дескать, живо все решу — и выдам вам девчонку, останетесь довольны…

Эсесовец спросил:

— Кто это?

Кресимир с готовностью отвечал:

— Жених! Молодой совсем, свежий! Вчера под бомбежкой погиб! — Увидев изменившееся лицо немца, заторопился: — Не по вашей вине, герр офицер, это новая вина, старая-то уж быльем поросла…

Трое еще посовещались меж собой — и покинули дом: дескать, действуй, резидент мертвецов.

И Драган повернулся к живым…

Глава 16

Шесть глотков вина

— Пейте! — угрюмо сказал водитель взорванной «Заставы», снимая с пояса какую-то фляжку всю в земле и плесени, и протягивая ее Шишку. — Другого выхода у вас нет… И поторопитесь, пока они… не нахлынули.

— Что это? — спросил домовик, открутив крышку и понюхав.

— Виноградное вино, очень старое, где-то… да, кажется, четырнадцатого века. Пейте! — повторил Драган.

Домовик с сомнением поглядел на Медведева войника и спросил: дескать, и что дальше? Уж не отравленное ли вино ты нам подносишь? Уж не хочешь ли сделать нас такими же, как сам?!

— Вы должны верить мне, если хотите… остаться в живых! — говорил Драган. — Просто поверьте мне! Как… как другу, как бывшему другу!

И Шишок, еще раз понюхав вино, мол, не уксус ли это, приложил фляжку ко рту, но тут Драган остановил его:

— Погодите! Я сам вас напою, да отпусти фляжку-то! Вы должны сделать по… — он покосился на Бояна Юговича и усмехнулся: — по шесть глотков каждый! Пьете, не отрываясь. Птахи и корова тоже! Златыгорка — первая. Быстрей же!

Посестрима, никогда не отказывавшаяся от выпивки, живо подскочила к несчастному водителю. А в окне показалась… шиптарица, которую Драган вез в Приштину, она жалобно звала его:

— Драган, Драган, наше ложе готово! Твоя суженая пить хочет… Гости «горько» кричат! Тащи на свадебный пир девчонку…

Войник ласково отвечал:

— Сейчас, моя люба, потерпи, — он задернул черную скрипучую штору и, левой рукой выталкивая мертвую шиптарицу, правой стал поить живую Златыгорку…

И после шести глотков… самовила исчезла! Дружный крик раздался в стане живых, но войник сказал, не беспокойтесь, де, с ней все в порядке — она в другом месте. Вы сейчас к ней присоединитесь… Скорее же!

— А ты… — спросил Ваня, — а с тобой что будет? Тебе они ничего не сделают?..

— Хуже, чем есть, не будет, — усмехнулся бывший водитель. — Разбудите девочку!

— Ну, смотри, — ворчал домовик, — ежели обманешь — пеняй на себя! Из-под земли достану!

— Достань, достань меня из-под земли, Шишок! — с горечью говорил Драган.

Вторым войник напоил Бояна Юговича — и историк растворился без следа, Березай испил непривычного пойла — и тоже пропал. Яна Божич проснулась, протерла глаза, дескать, а что — уже утро? Ей дали питья из фляжки — и девчурка исчезла из мертвого дома.

Тут птахи подлетели к Драгану: мол, нас, нас напои, воронья сыть, куда самовилы, туда и мы! Испив затхлого винца, птицы взмахнули крылышками — и выпали из людского гнезда. Вслед за ними войник напоил старым вином цыганку Гордану — та только шалью успела взмахнуть… Пробудили корову Росицу Брегович, которая долго мотала головой: дескать, я вино-то не пью и никогда не пила… Ее напоили почти силком, после чего жидкости во фляге осталось на донышке.

Шишок Ваню Житного вперед выталкивал, а мальчик домовика перед собой пропускал… А в промежуток между черной шторкой и окном уж просунулась лохматая голова шиптарицы, дверь распахнулась… и трое прежних гостей с горящими глазами входили в горницу, а за их спинами толклись навяки в истлевших праздничных гробовых одеждах.

Драган сунул фляжку к Ваниным губам — мальчик сделал глоток: стены дома растаяли, и поселка уже не было, вокруг — чистое поле. Второй глоток — противоестественный скачок солнца на небосклоне с запада на восток, третий — осенний кленовый лист, кружась, падает к носкам его грубых ботинок на толстой подошве, четвертый — он стоит по колено в сугробе, пятый — поле зацвело красными божурами, с шестым глотком в уши вонзился шум, топот, вой, крики… Мимо просвистела стрела — и вонзилась в ольховый ствол.

Ваня Житный рухнул на землю, будто ему подставили подножку, кто-то дернул его за руку: он скатился в заросшую кустарником котловину. По одну сторону от него лежала цыганка Гордана, с головой накрывшись своей цветастой шалью, по другую — маленькая Яна, дальше — Боян Югович и Березай. Корова Росица стояла, нагнув голову и, видать, с большим трудом подавляла в себе трубное мычание.

Вой, топот и крик по-прежнему рвали ушные перепонки. Ваня выполз на кручу: они оказались на холме, сквозь заросли — единым взглядом не охватить — просвечивало поле битвы, кишащее людьми и лошадьми, которые неслись куда-то, сшибались, падали… Там и сям мелькали яркие треугольники знамен, взблескивали на солнце скрещенные мечи и летящие копья, — и все смешалось в едином страшном коловращении. А вдали покойно текла, серебрилась на солнце река.

— Это… это что такое? — успел спросить мальчик, но ответа не получил — в этот момент перед ним, точно из-под земли, выросла фигурка страшно ругавшегося домовика. Ваня свалил Шишка на землю — шальная стрела вонзилась в сучок прямо против сердца постеня. Домовой привстал, чтоб выяснить, что за шум, но, в отличие от мальчика, мигом сообразил: дескать, битва идет, ядреный корень!

Ваня заметил, что камуфляж Шишка разодран в нескольких местах, а правый рукав полуоторван, на немой вопрос домовик махнул рукой: мол, пришлось отбиваться от навья, да это, де, что! А вот куда мы ухнули, интересно бы знать, вот Драган удружил: отправил, куда Макар телят не гонял!

Корова Росица, услыхав про телят, не вынесла — и издала наконец страшное мычание, правда, мык этот потерялся в бранном шуме. Ваня оглядел присутствующих на холме и спросил:

— А где Златыгорка? И пташки?

Поднял голову и увидал посестриму на самой верхушке могучего дуба, тут же висел ее лук, а птицы, пристроившиеся по обе стороны от лука, щебетали…

Соловей:

— Вот это мы попали так попали!

И жаворлёночек:

— А воронов-то в небе, матушки мои, что черных крошек!

Ваня стал кликать посестриму: дескать, слезай давай, а то не ровен час… Но самовила, вся устремленная туда — в страшную сечу, только отмахивалась.

Шишок, тоже с большим интересом, — из-под руки, чтоб солнце не мешало, — наблюдавший за сражением, упал наземь и, оглянувшись на калик, приложил палец к губам. Послышались голоса, едва различимые в шуме битвы: говорили по-сербски. Ваня подполз к домовику: по склону бежали двое, пестрый плащ одного зацепился за колючие ветки как раз напротив наблюдателей, — и человек приотстал, чтоб освободить полу. Другой, поджидая его, говорил:

— Нет, воевода Милош, не удастся тебе задуманное: полчища мусульман неисчислимы, нас же слишком мало. Если бы стало наше войско солью, турецкий плов был бы недосолен! И взгляни: белый шатер Мурата в самой сердцевине вражеского стана! Даже если бы ты умел летать и, подобно соколу, пал на проклятого турка из облака, обратно тебе не подняться…

— Что ж, побратим Иван, значит, так богом суждено! Но то, что я обещал властелину-князю — сделаю, клянусь святым Видом: заколю турецкого султана и придавлю ему горло ногой!

Ваня обернулся и заметил: с историком творится что-то неладное. Он выпучил глаза и разевал рот, ровно рыба, выброшенная на берег.

— Султан Мурат!.. — наконец выговорил Боян Югович. — Воевода Милош… Милош Обилич! — последние слова он выкрикнул, перекрыв шум битвы, так что двое, ушедшие уже довольно далеко, обернулись.

— Кто звал меня?! — воскликнул воевода Милош.

И Боян Югович, забыв про стрелы, забыв, видать, обо всем на свете, напролом, сквозь кусты, бросился к войникам. Ваня, Шишок и Березай, переглядываясь на ходу, последовали за ним. А историк орал:

— Это — Косовское сражение, да?! Сейчас 1389 год?! О-о-о-о, я не могу! Бывает же такое! Увидеть все своими глазами! Мне никто не поверит!

А воеводы вытащили вострые мечи из ножен и спросили: дескать, а вы кто такие будете, почему по кустам жметесь, уж не вражеские ли лазутчики?! Али, может, латины — что за красный берет на вашем карлике?

Шишок надулся то ли на «карлика», то ли на «латина», и Ваня испугался, что дело принимает нехороший оборот, но историк тут представился: дескать, Боян Югович я, а это… Но не успел он представить друзей, как Милош Обилич, пристально в него вглядываясь, воскликнул: мол, все восемь Юговичей сейчас на поле боя, вместе с отцом Югом-Богданом… А тебя, де, самозванец, я знать не знаю!

— Девять, — машинально поправил воеводу историк.

— Что?!

— Девять сыновей было у старого Юга, и все они…

Тут второй войник стал торопить Милоша Обилича: до разговоров ли сейчас, брат Милош, мы разведали все, что хотели, — пора ведь в бой, а этих людей, дескать, с собой возьмем, оружия у них нет, так зато у павших его много. Пускай сражаются, как подобает мужам, ежели не хотят навлечь на свой род вечное проклятье!

— Я готов! — неожиданно воскликнул Боян Югович и блаженно улыбаясь, добавил: — Мне просто не верится: Милош Обилич и Иван Косанчич! Вы же Иван Косанчич? — обратился тщедушный историк к могучему воеводе. Тот кивнул и велел следовать за ними. Но вдруг порсканье крыльев раздалось — и с дуба, едва не свалив Бояна с ног, слетела крылатая девушка, держа за плечами свой лук.

— Вила, разрази ее бог! — воскликнул Иван Косанчич. — Чего тебе надобно, горная вила?! Не до тебя нам сейчас! Мало нам напастей — так ты еще тут! Прочь с дороги!

Златыгорка сильно удивилась, что ее так быстро раскусили, и сказала: дескать, я плохого вам не хочу, наоборот… Я, де, услыхала ваш разговор: про то, что к султану Мурату не пробиться, разве только имея крылья, так, мол, крылышки у меня имеются… И, сбросив защитную плащ-палатку, которую хозяйственный домовой тут же подобрал и сложил в мешок, предъявила тайные крылья. Садись, де, Милош Обилич на меня, попробую доставить тебя к шатру турецкого султана!..

И воевода без долгих разговоров согласился: дескать, спасибо тебе, горная вила, знать, правду пели в старых песнях, что в тугую годину и вилы участвуют в злых сраженьях, помогают войникам. И тут же указал самовиле: мол, видишь, сестрица-вила, белую точку вдали? Это и есть шатер, там сейчас султан Мурат!

Но тут цыганка Гордана, переборовшая свой страх, выскочила из кустов и бросилась к Златыгорке: дескать, не летай туда, милый ангел, а то, не дай бог, погибнешь, или стрела в крыло вонзится, что тогда будешь делать?

Златыгорка нахмурилась, а Милош Обилич покосился на Гордану и сказал: сгинь, отродье, не в свое дело не мешайся!

А тут и Яна Божич подбежала и, ухватившись за руку Златыгорки, принялась вопить-причитать: дескать, убьют тебя, и я опять одна останусь!..

Но птахи уселись по плечикам девочки, выпевая: хватит, де, веньгать, Сопля Ивановна, али ты не вила?!

— Вила, — отвечала девочка. — Только у меня пока еще крылышки не отросли.

А птахи взлетели на дуб и стали о чем-то вполголоса совещаться с косовскими птицами. И вдруг с дуба прыснули в разные стороны воробушки.

Девчурка, выглядывая из-за Златыгоркиной ножищи и страшно смущаясь, сказала Милошу Обиличу:

— А мы в городе Обиличе вчера были, на почте, на мешках с письмами ночевали…

Воевода понахмурился: нет ведь в округе такого города — Обилич! А Иван Косанчич, услыхав о письмах, проговорил: дескать, нашему князю Лазару. Илья-пророк накануне сражения письмо доставил от Богородицы…

— Да-да, — обрадовался Боян Югович и, припомнив, процитировал:

«Лазар-царь, надёжа сербского колена! Какое царство в твоем сердце? Царство небесное или царство земное? Какому благоволишь? Возможно, падет земное царство — но вечно царство небесное! За него поведешь сербов в бой!» Но… разве это не миф?

— Ты нас обвиняешь во лжи, самозваный Югович?! — вскричал Милош Обилич. — Письмо и побратим мой видел, и я! Была гроза, сверкнула молния — и на пустом пергаменте, который лежал перед властелином-князем, появились слова, как вроде росчерки молнии…

Вдруг раздалось подобное грому мычанье — это корова Росица, не пожелавшая отстать от своих, выбралась из кустов и ткнулась мягкими губами в руку мальчика.

Воеводы удивились: что за бедолаги оказались на Косовом поле — с детьми, с цыганками, с коровами…

Но пришла пора разделиться. Златыгорка, посадив себе на спину Милоша Обилича, взметнулась кверху: чтобы откуда не ждут, ринуться в гущу янычар, охраняющих шатер султана. Тяжеленько пришлось самовиле — потому как воевода был далеко не пушинкой, хоть и снял с себя пудовые доспехи, чтобы крылатой девушке легче было ввысь взлетать.

Боян Югович начал говорить: мол, будьте осторожны, потому как… но не договорил историк, только рукой махнул.

Ваня поднял голову: на голубом небосводе, на фоне когтевых облаков, отчетливо видна была самовила, верхом на которой, как на крылатом коне, сидел воевода Милош. Эх, ведь заметят басурманы летучих лазутчиков, вот сейчас полетят в них тучи турецких стрел! Но вдруг тысячи златоперых дроздов со всех косовских деревьев, подобно извилистым ручейкам, устремились к Златыгорке с Милошем Обиличем, и закрыло разведчиков щебечущее облако! И среди золотисто-крапчатого облака мелькнули две знакомых сереньких фигурки: соловей с жаворлёночком полетели вместе с хозяйкой.

Шишок, тоже заметивший птичий маневр, даже в ладоши схлопал, дескать, вот это, я понимаю, камуфляж! Молодца, пернатые, отлично сработано!

А Ваня, стукнув себя по лбу, закричал:

— Ничего не отлично! Ой, дураки мы! Шишок, доставай скорей из рукава «Черную стрелу», которая на два километра шибает, — отсюда срежем султана!

Но домовик хмыкнул: дескать, а ты думаешь, я не пытался оружие получить?! С первой минуты, как сюда попали, стараюсь: ничего не выходит! То ли шуица вот-вот должна вырасти окончательно, то ли… то ли оружие двадцатого века в четырнадцатом не матери-а-лизуется!

Ваня Житный и нос повесил: а он-то думал — сейчас они наведут тут порядки снайперской винтовочкой…

Очень хотелось поглядеть, чем дело кончится у лазутчиков в птичьем камуфляже, но некогда было, передвигались стремительно: Иван Косанчич сильно спешил. Историк чуть не вприпрыжку бежал, стараясь не отставать от воеводы, и все говорил-говорил: дескать, сто сорок тысяч ведь человек в турецком войске, а наших-то — в три раза меньше, так вот, мол, хитростью бы надо брать! Дескать, в устье, где Лаба в Ситницу впадает, надо больше войск направить!

Ваня видел, что воевода со все большим подозрением косится на Юговича, который ничего не замечал. И еще мальчику очень хотелось спросить у историка, удастся ли Милошу Обиличу убить турецкого султана, но при Иване Косанчиче никак нельзя было!

В отсутствие Златыгорки человеческого детеныша посадил на спину лешак. Корова Росица ломилась прямиком через кусты. Гордане, которая то и дело втягивала голову в плечи, Шишок сказал: дескать, а тебе-то чего бояться, ведь натовские генералы «томагавки» сюда не пошлют, так что ты тут в полной безопасности! Цыганка даже остановилась и воскликнула:

— Ей-ей, правда! Какое хорошее бомбоубежище!

А Иван Косанчич достиг тайного места, где в густых зарослях укрывался засадный полк, заждавшийся своего воеводу. К деревьям были привязаны кони, взлетел Косанчич в седло и указал на сивого коня, мол, коль воеводу Милоша сейчас сама вила несет, так можете взять его Серко… Не знаю, дескать, что вы за люди такие, но ежели честные воины, так пойдете со мной в бой, там и поглядим на вас…Но оружие, де, придется самим добывать.

Боян Югович кивнул и попытался взлезть на коня Милоша Обилича, но не тут-то было! Шишок, подсаживая историка, слегка его подбросил — и угодил Югович прямиком в седло. Ваня уселся позади историка, домовик — впереди. А остальные?! Думали оставить их тут, в затишье, но не хотелось еще раз разделяться: мало им, что ли, улетевшей Златыгорки? Как потом всем сходиться?.. Решили уж всем вместе держаться.

Лешачонок, Ваня знал, бегает так, что никаким скороходам не угнаться, и дитека за его деревянной спиной, почитай, в безопасности. А как быть с коровой и цыганкой? Выход нашелся: корова Росица Брегович, попытавшаяся мычаньем изобразить ржанье, указала таким образом, что и она может побыть какое-то время лошадкой. И седло запасное нашлось у одного из войников. Гордана долго отнекивалась, но, делать нечего, согласилась, только вздыхала: дескать, хорошо, что бабушка умерла и не видит этакого позора — цыганка верхом на корове!

И вот уж гикнул воевода и помчался, а войники его — за ним. От топота сотен коней земля задрожала. Серко, видать, привыкший быть впереди, не отставал от скакуна Ивана Косанчича.

И тут Ваня Житный увидал, что к ним повернула часть турецкой конницы, — и свистят уж стрелы, словно ядовитый дождь пошел… А лешак вровень с лошадиными мордами бежит и попутно объявление делает:

— Вниманию пассажиров! Запрещается переходить железнодорожные пути, если до идущего поезда менее четырехсот метров! — и дает предупреждающий сигнал. Яна Божич за его спиной мотыляется.

Ваня оглянулся: рассыпались всадники по полю, а белая корова с верховой цыганкой далекуще отстали. Попытался он крикнуть домовику, чтобы попридержал коня, но куда там: Шишку удалось вытащить из левого рукава длинномерное копье, которое он занес уж над головой.

И вот Шишково копье полетело и вонзилось в знаменосца басурман. Уронил турок знамя, откинулся назад. А они уж мимо пролетают — и, чуть не выскочив из седла, на всем скаку постень выдернул свое копье из груди павшего.

А вокруг ужасные оскаленные лица людей и лошадей — и грохот, шум, вопли, стенанья, как на концерте группы металлистов. Мальчик поглядел по сторонам: где же Березай с Яной? Слава богу, лешак догадался свернуть в сторону, и укрыли его с девочкой дружественные кусты ракиты. А коровы с цыганкой нигде не видать!.. Эх, все ж таки надо было оставить их на холме! И тут до Вани доходит, что Боян Югович давно уже что-то кричит…

Историк орал, что им непременно надо к властелину сербов Лазару, дескать, он все понял, он понял, почему они сюда попали: нужно изменить ход Косовского сражения! Нельзя, де, чтоб Видов день 1389 стал черным вторником сербской истории… Исправлять, мол, надо ошибку… Тогда и в 1999-м бомбежек не будет! Он, дескать, что-то важное должен сказать князю! Выглядывайте знамя Лазара Хребеляновича: златое яблоко на синем треугольном поле, а над яблоком — златой крест!

Знать, и Шишок услыхал слова историка: подошвами уперся в конский круп, после вскарабкался Бояну Юговичу на плечи и принялся обозревать поле боя. И… углядел-таки яблочное знамя, соскочил в седло, повернул коня… И, выскочив из самой гущи кровавой сечи, помчались три наездника в сторону реки Ситницы.

Глава 17

Историк попадает в историю

За ними устремились несколько турецких конников с кривыми мечами, полетели вслед копья и стрелы, но Серко-конь не выдал: неожиданно вкось побежал, на всем скаку преодолел препятствие из груды порубанных тел — и отстали басурмане.

Мчится Серко… А Шишок, спрыгнув на ходу с коня и держась за стремя, вырвал из груди убитого янычара меч сербского войника, который тут же, рядом с врагом лежал. Но на янычарский ятаган, поразивший серба, домовик не позарился, миг — и он уж на коне, обтер окровавленный меч о Серкову гриву и сунул оружие Ване Житному. И еще дважды повторил домовик свой маневр: добыл меч себе и безоружному историку. Ощетинились всадники длинным копьем да короткими мечами, теперь хоть могли они отбиваться от противника. Конечно, первый удар постень на себя принимал — гикая, поперечным своим копьецом валил турок с коней, а неугомонных мечом привечал. Но и Бояну Юговичу с Ваней досталось помахать мечами: турки-то теснили со всех сторон.

Мальчику казалось, что он в войнушку играет: враги, выряженные в восточные костюмы, уж больно казались ненастоящими, вроде манекенов в модных Чудовских бутиках. А с манекенами биться поди-ка не страшно! Да и кровь, которая лилась на Косовом поле ручьем, казалась ему не вполне реальной: ведь уж шестьсот лет назад окропила она матушку-землю, шестьсот десять раз вырастали из нее печальные цветы — божуры!

Войник с хоругвью, — где яблоко-солнце горит, а над ним златой крест сияет, — носится по полю, разгоняя турок, как верный пес, разгоняющий с огорода чужих кур: знать, сербский властелин Лазар Хребелянович где-то поблизости.

И ведь пробились они к царю Лазару, вкруг которого сплотилось множество сербских войников, — у них, дескать, важное донесение о вражеском войске! Соскочили все трое с коней, и Шишок вперед историка вытолкнул, дескать, говори, чего хотел…

Седобородый князь, вложивший на время меч в ножны, не слезая с серого в яблоках скакуна, чепраки которого расшиты были золотом, сверху вниз глядел на неизвестных: мол, ну, какое-такое у вас донесение, может, изменник Милош убил султана Мурата, как похвалялся? Вижу я, де, у вас славный конь воеводы, которого я и подарил ему когда-то, видать, не ценит Милош Обилич царские подарки, коль первым встречным одалживает своего Серко…

Боян Югович замахал тут руками, закричал: дескать, да какой же изменник Милош Обилич! Не там, князь, измену ищешь! И убьет он, убьет султана — это как пить дать! Только… нет, не буду… А о коне-то и речи нету — это, де, неважно, не он нам дал коня! Разуй, мол, глаза-то, князь-надёжа: ведь предаст тебя Вук Бранкович, твой старший зять, вот за кем глаз да глаз нужен! Вели, дескать, властелин, послать к Вуковым латникам надежного человека — вон хоть твоего любимого знаменосца Павла Орловича, а то хоть Янко Юришича: надо, чтоб проследил кто-нибудь за Бранковичем, чтоб не увел, гад, своих людей за студеную Ситницу и в самый ответственный момент битвы не обнажил левый фланг! А лучше бы — киллера прислать, чтоб пришил он проклятого Вука! А еще, де, прошу тебя, князь, не меняй ты своего коня, когда, утомившись, станет он спотыкаться, не уезжай назад, а то войники твои, привыкшие видеть тебя впереди на добром коне, дрогнут, решат, что ты отступить хочешь…

Ваня Житный почуял, что происходит неладное: лицо князя исказилось, а историк ничего не замечал, вываливая на царя исторические сведения… Властелин сербов до того, видать, опешил от дерзких речей, что никак слов не мог найти. Наконец нашлись слова: связать, де, клеветников-предателей, а после того, как победим, тогда уж станем с ними разбираться!

Ваня с Шишком не сопротивлялись, когда их вязали, а Боян Югович прямо из себя выходил, извивался, чуть из веревок не выскочил и кричал, кричал: дескать, нет, нет, нет, великий князь, ты меня послушай! Ты, мол, не понимаешь: остановить надо Вука Бранковича во что бы то ни стало! Коня ни в коем случае не менять, а иначе, де, падет Сербское царство, турки нас завоюют, полтысячелетия будем маяться под османским игом! А потом американцы… — конечно, Америку пока что не открыли, но скоро ведь откроют! — станут нас бомбить!

Но тут засунули Юговичу кляп в рот, и больше историк ни слова не мог вымолвить, как ни старался.

Ускакал князь Лазар, войники его за ним, битва куда-то в сторону сдвинулась, и калики, связанные, одни остались: никто их не охранял, знать, каждый человек в сербском войске был наперечет. Ваня стал говорить Шишку: дескать, давай рви веревки-то, а после нас с историком развяжешь — вишь, дескать, как мычит Боян Югович, не хуже Росицы…

Но домовик, связанный по рукам и ногам, в облака пялился, мол, отвянь, хозяин, дескать, сто лет вот так в небо не глядел: все недосуг было! Ты, де, погляди только — какая красота в горних! А мы тут все чего-то воюем, все чего-то поделить не можем: эх! Не ценим мы того, что нам даром дадено!

Но тут Ваня вдруг корову увидал и как закричит:

— Смотрите — Росица!

Комолая коровушка выбиралась из ближайших зарослей — но в каком же была она виде: ноги как вроде в черных чулках, и очки где-то посеяла!.. Вслед за коровой Росицей тащилась цыганка Гордана: вся грязная, да к тому же без своей цветастой шали.

Шишок напряг мускулы — лопнули на нем веревки, и постень живо-два освободил спеленатых товарищей.

Гордана, завидев своих, ажно чуть не всплакнула, дескать, наконец-то! Мол, ох, вот это я понимаю, война так война: все лицом к лицу! Да лица-то все какие страшенные! А у нас, дескать, как: натовцы эти в бомбардировщиках своих засядут — и лупят бомбами, ангельских лиц не показывая…

Дескать, турки-то за ними ка-ак ринутся! А Росица от погони в болото метнулась — и едва ведь не завязли там. Кое-как, де, выбрались: корова вызднулась на твердь, а она за хвост коровий ухватилась — и тоже спаслась.

Росица Брегович недовольно взмахнула хвостом с кисточкой на конце, показывая, что на нем нет красной резинки…

— Что делать будем? — спросил, смигнув, Ваня.

Боян Югович настаивал на том, что надо еще раз поговорить с князем Лазаром. Но домовик вздыхал, дескать, боюсь, что результат будет тот же — то есть плачевный. Тут мальчик и спроси:

— Шишок, а как мы обратно попадем, ты вызнал у Драгана?

Домовик стал отводить глаза и зачесал башку под красным беретом.

— Ты что — не спросил его об этом?!

— А сам чего не спрашивал? Все на Шишка надеетесь… Вызнал я… Да… вот незадача: надо было во фляжку воды набрать из двадцатого века, али жидкости какой… Минералку вы всю за ужином выдули, а где бы я воду взял, когда дом навяки окружили… — и домовик потряс пустой флягой, из которой их Драган старым вином поил.

— Значит… мы теперь до конца своих дней тут останемся?! — воскликнул мальчик.

— А я даже рад, — произнес историк.

Ваня вздохнул, думая, что же с бабушкой Василисой Гордеевной станется, когда они с Шишком домой не воротятся… А домовик говорил: ничего, дескать, и тут жить можно, мол, после битвы к себе будем пробираться — на русскую землю!

И тут Ваня увидал Березая: лешак шел со стороны сечи, в руках держал павшее дерево, толщиной так в три обхвата. Увидал их — расплылся в улыбке, которую лиственные усы занавесили, и уткнул лесину одним концом в землю. А на закорках у него… никого не было!

— Где Яна?! — заорал мальчик.

Березай ответил, как положено вокзальному диспетчеру:

— Граждане пассажиры, приглашаем вас посетить детскую комнату!

Но Ваню Житного такой ответ не устроил, он подскочил к лешаку и завопил:

— Какая детская комната, Березай, тебя как человека попросили, а ты?! И хватит объявления делать — ты давно не на вокзале! Ты мне за ребенка отвечаешь! Где девочка, я тебя спрашиваю?!

Тогда лешачонок указал на огромный кряковистый дуб, стоявший посреди Косова поля. Шишок тут же вытащил из рукава бинокль, поглядел в него и протянул Ване. Мальчик пристроил бинокль к глазам: вначале чуть не в лицо ему полетел турок в феске с занесенным ятаганом, потом косо придвинулся дуб, в корявом стволе которого, высоко над землей, оказалось продолговатое дупло.

— Девочка в дупле? — спросил опешивший Ваня.

А лешак заявил, пожимая плечами:

— В детской комнате большой выбор игрушек и настольных игр! Спасибо!

Шишок сказал: ничего, дескать, там, может, сейчас самое безопасное место на всем Косовом поле, в дупле-то! Главное, чтоб не высовывалась. А Березай головой замотал: высовываться из окон идущего поезда, прыгать с платформы вниз и толкать товарищей на железнодорожные пути — запрещено!

Мальчик с домовиком переглянулись, но ничего не сказали.

Вдруг прямо из белого облака пал на Ванины плечи соловей, а после на второе плечо жаворлёночек опустился. Мальчик вскрикнул:

— А… а где Златыгорка? И… Милош Обилич?

Историк, опередив птичек, ответил на вопрос: мол, это каждому сербскому первокласснику известно — погиб ведь Милош Обилич-то! Хоть и султану Мурату не удалось спастись… А вот про Златыгорку ни в песнях, ни в хрониках ничего, де, не говорится… Поэтому, что с ней, не знаю…

Жаворонок, покосившись на Юговича, стал выщелкивать: дескать, в плен ведь попала наша хозяюшка! Ой, сколько они с воеводой Милошем турок положили, уходя от погони: страсть! Никак не меньше десяти тысяч!

— Бери больше! — противоречит соловей. — Двенадцать тыщ басурман полегло, как минимум!

И принялись пернатые вестники докладывать мальчику по очереди в левое да правое ухо…

Когда сошло птичье облако с небес и опустилось прямиком перед белым султановым шатром, Милош Обилич, как ветер ворвался внутрь, раскидал янычариков и вонзил свой вострый нож в сердце султана. Ох, что тут началось! Окружили сербского воеводу янычары, в точности как бешеные псы снежного барса на Шар-горе, повисли на нем — загнали в угол, не дают уйти к белой вершине. Но тут Златыгорушка пришла на помощь воеводе — и вдвоем-то как почали они бить басурман, дак только держись ведь! Расчистили просеку в кривом лесу янычарских мечей и выбрались из шатра на волю…

Ох, тут бы и взлететь виле самогорской прекуморской вместе с воеводой к белому облаку, да ведь злой рой ядовитых стрел настигнет беглецов… Дрозды не смогли укрыть двух лазутчиков, мечутся пташки вкруг бранников, как осенние листья на ветру да вострые ятаганы и сам воздух рассекают ведь, а не то что малых птах — посекли янычары всех косовских дроздов в мелкое крошево… Да и Милошу Обиличу отсекли правую ногу по самое колено… Опирается воевода на длинномерное копье, а кровь-то ручьем хлещет и по новому руслу прямиком течет в студеную Ситницу…

И тут разделили янычарские псы двух лазутчиков: загнали вилу в красную от крови речку, где плывут по теченью шапки, отсеченные чьи-то ноги, отсеченные чьи-то руки… Понамокли самовильские крылышки в кровавых водах — не взлететь уж Златыгорке к белому облаку. И полонили тут басурмане хозяюшку, связали, скрутили пеньковыми канатами, схватили за желтую косу, и, как волокушу, поволокли в белый шатер. А сами-то похваляются, дескать, отдадим вилу в гарем Якубу, старшему сыну убитого султана, а то младшему — Баязиту, а нет — так себе возьмем, до смерти понатешимся хорошим белым телом, да еще ведь со крылышками… А одноногий воевода Милош вспомнил, знать, как летел на самовиле над полем брани под самым облаком, как Бог-вседержитель над злой Землей, оттолкнулся он длиннотенным копьем, и прянул на пятьдесят локтей над гущей янычар: угодил на цветущий майдан — да слетелись псы янычарики! Прянул воевода во второй након: угодил на болотисты кочки — да слетелись псы янычарики! И метнулся Милош Обилии во третий након — выставили янычары в небо вострые копья, и поймали на них воеводу ведь…

Ваня Житный закусил губу: до слез было жалко Милоша Обилича! Но… но бедная посестрима! И заорали мальчик и домовик:

— Выручать надо Златыгорку!

— Мы укажем дорогу! — воскликнули птахи.

Историк же головой качает, мол, вначале остановить надо Вука Бранковича, времени-то остается все меньше: вон уж солнце в зените! А после двух часов Фортуна повернется к сербам задом! Ежели бы, дескать, был он так же силен, как Шишок, так непременно бы разделался с изменником-воеводой…

Домовик резонно отвечает: но ведь пока не предал Вук, а вдруг да и вовсе не изменит, а они его — того… Что историки-то скажут: кто окажется в предателях? Был бы хоть он сербский постень — тогда другое дело, а так… Шестьсот лет дурным словом будут поминать русского домового, убившего славного воеводу, а заодно с ним и всех русских проклянут — нет уж, дескать, Боян, этак не годится! Да и не могут они оставить посестриму на расправу турецким янычарам — первым делом надо спасать Златыгорку, а там уж, мол, попробуем пробраться к латникам Вука Бранковича, проследим за воеводой и постараемся остановить — ежели решит он удрать с поля боя.

Историк вынужден был согласиться, только добавил: дескать, по приказу младшего Баязита Якуб — старший сын султана — тут же, на Косовом поле будет убит, вот, мол, кто не размышляет, а действует, и не в благородных целях, а чтоб престол занять…

Коня у них теперь не имелось: князь Лазар посадил на Серко кого-то из своих войников. Приходилось становиться пехотой. Шишок выстроил свою роту так: сам впереди, по бокам Ваня с Березаем, замыкающим — Боян Югович, а цыганка с коровой — посередке. И велел перебежками передвигаться, используя неровности местности: укрываться за холмами, деревьями и кустами. Будем, де, маневрировать! И ни в коем, де, случае — не подставляться! Главное, мол, без потерь добраться до проклятого шатра.

И вот — где бегом, где ползком, где, прорубаясь сквозь лавину турок, где, уклоняясь от сражения, где просачиваясь сквозь сечу, продвигалась Шишкова рота к Златыгоркиной белой тюрьме.

Двигались они по правому флангу сербских конников, где бок о бок сражались молодцы — один другому под стать, а во главе их — старец-воевода. Уж пробились было — вот-вот окажутся в авангарде сербского войска, как вдруг крик раздался!

Шишок обернулся: дескать, что там еще такое?! И Ваня, и Березай, и цыганка с коровой обернулись: сербский воевода остановил зачем-то Бояна Юговича. А молодые войники, по приказу воеводы, окружили Шишкову роту, чтоб не помешали переговорщикам турки.

Соскочил старик со своего коня и спрашивает историка: не янычар ли ты, чужеземец? Одежда на тебе не сербская, но и не турецкая, так ответь, дескать, мне — откудова ты?

Боян Югович одернул затрапезный свитер и ответил: я и здешний и не здешний, можно так сказать… А старик удивляется: мол, говоришь ты по-сербски, но как-то странно… Никак родом с севера? Историк молвит, что на самом деле и сам не знает — с севера ли он али с юга, потому как родителей своих не помнит, воспитывался у чужих людей…

— А как звать тебя? — воскликнул тут старый воин.

Историк признался: Боян Югович, де. Что тут сталось с воеводой: он набросился на историка, так что Шишок уж хотел вмешаться — как бы не повалил могучий старец хилого Юговича наземь… И вскричал старик: ты ведь мой пропавший сын! Дескать, девять сынов было у меня и две дочери, да украла одного из сыновей во младенчестве проклятая цыганка…

Услыхав об этом, Гордана — от греха подальше — спряталась за корову Росицу. А старый войник продолжал: боялся, мол, что продали сына туркам и сделали янычаром, хуже смерти ведь это… А теперь, де, вижу, что у сына моего в руках честной сербский меч! Я, дескать, Юг-Богдан — твой родной отец! А вон, мол, сражаются твои восемь братьев: и Дамян тут, и Воин, и младший — Бошко! А одна из твоих сестер, Милица, — жена сербского властелина Лазара! Обними, де, меня, сынок мой, Боян!

Опешивший историк стал было отнекиваться: дескать, этого никак не может быть, потому что этого не может быть никогда! Но Юг-Богдан засмеялся: я ведь узнал тебя, сын, по родинке-кресту на правой щеке да еще по имени: вот два знака, де! А третий: это встреча на Косовом поле, в день решительной для сербов битвы! Сколько же, дескать, еще тебе знаков надо, сын мой Боян?!

И что-то такое зажглось в глазах сироты-историка… Ваня почувствовал, что поверил Боян Югович, — несмотря на всю невозможность такого отцовства, — будто старый Юг и впрямь его отец! Глаза обоих наполнились слезами — и обнялись отец и сын, разлученные столетьями.

Березай, с повышенным интересом наблюдавший за встречей, угостил буреломной лесиной нескольких ретивых янычар, способных помешать объятьям, и на все Косово поле возвестил:

— Уважаемые пассажиры! Кто нашел потерявшегося мальчика, просьба отвести ребенка в детскую комнату вокзала! Здесь его ожидают родные! Повтор-ряю… Кто нашел потерявшегося мальчика…

Шишок стал торопить Бояна Юговича: дескать, все это хорошо, даже отлично — но нам, де, надо пробираться к шатру, где держат Златыгорку, а после мы сразу отправляемся домой! Мол, чую я, что наше вмешательство в дела давно минувших дней ни к чему не приведет… Так что надо, де, собирать манатки и дуть отсюда…

— Как — домой? — обомлел Ваня Житный. — Каким образом?!

А домовик отвечает:

— Березовый сок…

Мальчик плечами жмет, ничего понять не может — причем тут березовый сок?! А Шишок ничего не разъясняет, там увидишь, де!

И вот уж привели коня для Бояна Юговича… Старый Юг-Богдан заскочил на своего скакуна и сетует: ох, дескать, кабы матушка твоя тебя увидала! Да ничего, мол, бог даст — вернемся с Косова поля, тогда и… И зовет Бояна с собой, дескать, пора ведь, сын…

И Шишок кличет историка: мол, ну что — ты с нами или как?..

Боян Югович подбежал к друзьям, а сам все на воеводу оглядывается. И сказал тут историк: дескать, сколь лет я мечтал о встрече с отцом, и вот где… довелось свидеться! И еще мечта у меня была: преподавать историю в Белградском университете, а преподавал всю жизнь в занюханном профтехучилище будущим штукатурам-каменщикам, которым совсем это было не интересно. Диссертацию еще хотел написать о Косовском сражении… А тут такая возможность: самому поучаствовать в знаменитой битве! И не просто поучаствовать, а… Профессора-то, де, университетские — обзавидуются ведь!

Тут цыганка Гордана, прятавшаяся за коровьим телом, не выдержала, выскочила из укрытия, подбежала к Бояну Юговичу и пропела: мол, «было в сербском войске Юговичей девять, и отец их Юг-Богдан, десятый», да ведь все они на Косовом поле полегли… Что ж ты, дескать, таких простых вещей не знаешь — а еще историк!

Ваня Житный переглянулся с Шишком, а Боян, сердито взглянув на цыганку, брюзгливо сказал: мол, история всякий раз наново пишется, ведь он теперь вместе с отцом и братьями может остановить изменника Вука Бранковича и повернуть ход сражения…

Юг-Богдан же свое говорил: дескать, скорее, сынок, не ждет ведь сеча-то, турки наступают… И еще, де, сынок-надёжа, прошу тебя, проследи уж ты в злой битве за младшим своим братом — Бошкой, ох, сорви-голова парень, а всего-то ему пятнадцать лет!

Историк влез тут на коня, — хоть криво сидел, но к холке не гнулся, — обернулся к потомкам Боян и крикнул: ничего, дескать, мы еще повоюем, мы еще поглядим — кто кого! Простите, мол, и… прощайте! В любом, де, случае — не свидимся ведь! Не поминайте Бояна Юговича лихом!

Глава 18

Грачаница

Солнце клонилось к закату: Шишок со своими оказался в эпицентре глохнувшего сражения. Уже знали они о предательстве Вука Бранковича, который увел с левого фланга тьму своих людей, а вслед за ними устремились дрогнувшие союзники — боснийцы. И Лазар-князь, пронеслась весть, взят в плен и уже казнен… Из последних сил сражалась обезглавленная сербская армия.

А калики перехожие пробились наконец к заветному шатру. Березай, размахивая павшим деревом, раскидал всех, кто вставал на его пути, и вслед за птахами влетел в шатер, где лицом книзу, крылышками кверху, лежала связанная Златыгорка. Пеньковые канаты, по команде полесового, стали со свистом разматываться, а, размотавшись, гадюками устремились к охранникам-янычарам — и, не успели те глазом моргнуть, как оказались туго прикрученными друг к другу.

Златыгорка тут же схватила в обе руки — простую и серебряную — по ятагану и вслед за лешаком выметнулась наружу. Соловей с жаворлёночком закричали: «Ура!» и сделали сальто.

Шишок с Ваней, стоя спина к спине, оборонялись от наседавших басурман. Цыганка, которой домовик раздобыл оружие, визжала не хуже янычар, и вслепую размахивала мечом. Белая корова стояла, прижавшись к шелковому шатру, и трубно мычала, выставив для защиты обломок единственного рога.

Ване Житному туго приходилось — но тут Златыгорка с Березаем пришли на помощь побратиму. Домовик заорал: дескать, к дубу надо пробиваться!.. И Березай принялся расчищать дорогу: кружась волчком, лешачонок своей ярой лесиной сбивал с ног и пеших, и конных.

Вырвались калики перехожие из гущи боя. Продвигаться вперед стало теперь с одной стороны легче: меньше было наседавших турок, но с другой — тяжелее… Чем ближе подвигались к бело-сербской стороне, тем гуще было покрыто поле ранеными, убитыми и умирающими, так что приходилось выбирать, куда ступить. Поле Косово стонало голосами тех, кто отдавал богу душу или, утратив сознание, звал кого-то или плакал — не хотелось умирать… Стаи черных воронов кружили над полем, и не видно было нигде золотых косовских дроздов.

Вдруг соловей с жаворлёночком взвились с плеч Златыгорки кверху — там летела пара воронов, чьи крылья лоснились от крови, в клювах, покрытых пеной, держали вещие птицы чью-то руку. Соловей с жаворонком клевать принялись черных птиц в голову — и вороны выпустили шуицу… Падала, переворачиваясь, рука: то перстом в небо казала, то в землю, — и упала в подставленный подол цыганки. Выхватил шуицу Шишок, зорко оглядел: рука оказалась в обрывке коричневого свитера со спущенной петлей… Положил домовик руку в вещмешок — и побрели калики дальше.

Вдруг видят: острием в землю вонзилось древко, на котором вьется знакомое знамя — яблоко златое, над солнечным яблоком горит честной крест. А под хоругвью лежит знаменосец сербского властелина — Павел Орлович. Ой-ё-ёй! Отсекли ему правую руку, отсекли ему левую ногу. Тут же лежат отсеченные части тела, где рука была — там нога, где нога была — там рука. Но дышит еще знаменосец, только, видать, находится в предсмертном томлении.

Вдруг открылись затуманенные очи, взгляд прояснился — и Павел Орлович заговорил: дескать, то мне чудится или это явь? Иль уж на том свете я иль еще на этом? Вижу я нашу комолую коровушку, матушкину любимицу: вон и правый рог обломан, а левого и вовсе нет… Голубушка наша, кормилица, знать, пришла меня утешить в последние мои мгновения, напомнить о милом доме…

— Наклонись же ко мне, — прошептал умирающий, и белая корова, подломив в коленях ноги, упала рядом со знаменосцем. А Павел Орлович обнял тут коровушку и… поцеловал.

Глядь: а вместо комолой коровы склонилась над ним девушка в белом платье, красоты неописанной.

Павел Орлович сумел улыбнуться, дескать, все ясно: я брежу, сейчас красавица исчезнет… Но девушка не исчезла, а взяла его за единственную руку и омочила горячими слезами. Умирающий сказал: дескать, косовская девица, сестрица, прости меня, я спутал — в бреду ты мне показалась нашей белой коровой… Уходи скорее в свой белый дом, пока янычары не набежали и не увели тебя в черный полон. Мол, видишь: на Косовом поле — всюду кровь, коням она до стремян доходит, воинам — до шелковых поясов, не кровавь, де, своих белых рукавов, не волочи подола в крови, беги скорее домой! Но… на прощанье, дескать, поцелуй меня еще раз…

Росица Брегович, плача навзрыд, поцеловала Павла Орловича — и скоро знаменосец отдал богу душу. А Росица молча надела очки, которые подал ей Шишок: домовик их сохранил, только правое стеколко треснуло. Ваня старался не глядеть на девочку — вот ведь как довелось ей вновь стать собой! И Росица не глядела на товарищей, не радовалась тому, что человеком стала, видать, все печаловалась о погибшем знаменосце.

А домовик Шишок вырвал тут сербское знамя из земли и, подняв его к небу, устремился на турок с криком:

— За мно-о-ой! Впере-ед! За Бояна Юговича! За Милоша Обилича! За Павла Орловича!

Ох, сколько басурман положили на закате Видова дня домовик, самовила да лешак с тремя подручными — людьми! Но так и не смогли они переломить ход Косовского сражения.

А вон и дуб, до которого рукой подать… Шишок сказал самовиле: дескать, Березай заставил дуб нянькой поработать — слетай, Златыгорушка туда, забери дитеку да будем, де, уходить домой: и в гостях, мол, нехорошо — и дома не лучше…

Посестрима полетела над самой землей: живых тут никого уж не было… Заглянула в дупло: а там пусто! Закричала! Замахала руками, дескать, нет в дупле дитенка! Вдруг видят: бредет вдалеке по Косову полю крохотная фигурка в красной курточке, переползает через ужасные препятствия… Как же нянька-дуб выпустил девочку из «детской комнаты»?!

Кто побежал, кто полетел к Яне Божич, но упредили их турки, подоспевшие с того края поля. Один подхватил девочку, орет, дескать, гяурка моя, я первый увидал! Другие гогочут, мол, общая будет гяурка — белая, как сахар, и, как сахар сладкая!

Ох, как побегли тут калики перехожие! Птахи-то первыми налетели — как ведь коршуны: и выклевали глаза изуверу-янычару который стиснул ребенка! Но тут второй перехватил девочку. И разъяренный Шишок набежал: глаза-то у домового цветом стали, точь-в-точь как красный берет, вот-вот пламень из них полыхнет! Как почал он копьем работать — так и измочалил басурман в ветошки! А Златыгорка, подлетев, подхватила Яну Божич и посадила себе на закорки, между пестрых крылышек. Обернулись: приближается турецкая волна…

— Все в сборе, уходить ведь надо, пока не поздно, а, Шишок? — кричит Ваня Житный. — Про какой сок ты говорил?.. Где он у тебя?

— Не у меня, а у Березая, — отвечает домовик. — Лешак наш — готовая фляга, в которой хранится березовый сок из двадцатого века, дело за малым: нажать куда надо, чтобы жидкость брызнула из глаз…

И нажал Шишок: стал печаловаться о вокзальном псе Ерхане, дескать, уж и собака у тебя была отличная, Березаюшка, — настоящий друг, второго такого вовек не сыскать! А какая умная: заднюю лапу пес на живые стволы не задирал, а токмо на мертвые столбы! А, помните, де, как Ерхан кинулся на шиптар-от, хотел нас защитить, не пожалел себя пес — и принял смерть на мосту от злой пули…

Слушал-слушал Березай — и закричал скорым поездом: слезы брызнули из глаз полесового… А домовик тут как тут: подставил фляжку — катятся слезы из правого глаза в емкость, а из левого даром пропадают, капают на землю… Цыганка Гордана не растерялась: ладошку-лодочку подставила к плачущему глазу — и тут же принялась глотать березовый сок.

— Не больше шести глотков! — успел крикнуть домовик.

Гордана выпила сколь надо — и пропала с глаз.

А волна турецких янычар-пехотинцев приближается ведь…

Домовик скорей Яну Божич напоил из фляжки: шесть глотков сделала девочка — и исчезла! Шишок не выдержал искушения и показал янычарам шиш: нате, дескать, выкусите!

А птахи на лету ловили березовые слезы: дюжину слезинок разделили на двоих — и пропали с Косова поля! Росица подставила ладошку к левому плачущему глазу — и, напившись горьких слез, растворилась. А домовик в это время поил Златыгорку из фляжки — и посестрима тоже улетела.

Остались трое на Косовом поле. Шишок тут стал саму березову «флягу» поить соком — как ни уворачивался расстроенный Березай, как ни плевался — а все ж сделал шесть глотков. Источник иссяк…

Домовик протянул Ване флягу, дескать, пей, хозяин! А мальчик говорит:

— Ты сперва…

А турки уж близехонько: копья не мечут, ятаганы не поднимают, стрел не шлют — хотят живыми брать! Домовик заорал: я-то отобьюсь, а ты, мол, попадешься, а мне потом перед Василисой Гордеевной отчет держать, а ну, де, живо пей! Ваня Житный сделал шесть торопливых глотков — и каждый глоток приближал его к своему веку.

Открывает глаза: опять он в заброшенном доме. Окружили его друзья, радуются, соловей выщелкивает: с благополучным, де, возвращеньицем! Только Березай в углу все еще проливает напрасные слезы по своему погибшему другу.

Пошатывает маленько Ваню Житного, а так — ничего: будто и не побывал в четырнадцатом веке, на Косовском сражении. Сорвал мальчик с окошка черный полиэтилен — и ослепили всех солнечные лучи. За окнами-то — раннее утро, в отличие от закатного дня 1389 года. Только… только что-то переменилось: листья на деревьях развернулись в полную силу, и вон уж плоды какие-то чернеются! Росица Брегович подошла, встала рядом и сказала, будто его мысли прочла:

— Думали, день прошел, а тут уж черешня-дичка начинает поспевать!

А цыганка Гордана неуверенно сказала:

— Может, и война кончилась, а?

Ваня пожал плечами — Шишка что-то долго не было…

Яна Божич выбежала на улицу, птахи за ней полетели, а Златыгорка за ними отправилась: девочку на спину посадила и взлетела, летает вокруг дерева, и обе на лету выбирают поспевшие ягоды, похожие на черемуху, да в рот отправляют. Пташки от них не отстают: уселись на изогнутые веточки, качаются, как на качелях, и склевывают сладкий урожай. Цыганка не выдержала — тоже побежала есть черешню.

А Березай сквозь слезы пророкотал:

— Вниманию пассажиров и встречающих!.. Если вы потеряли друг друга, обращайтесь в справочное бюро: диспетчеры справочной службы сделают объявление по радио вокзала — и вы обязательно встретитесь!

Ваня опустил голову а Росица скрытно оглянулась на часы, висящие на стене и заведенные вчера (только вчера?!) Шишком.

— Сколько уж там?

— Час прошел… — сказала девочка и заторопилась: — Но это ничего не значит, подумаешь… Фляжка ведь у него с собой… Будем ждать.

— Будем ждать, — эхом отозвался мальчик.

Посестрима зовет их с черешни: дескать, идите к нам!

Березай побежал вон из дома — то ли на зов посестримы откликнулся, то ли на зов плодоносного деревца. Ребята одни в доме остались.

Еще час прошел. Домовика все не было…

Вышли на улицу, Росица Брегович тоже залезла на дерево. Ване и сладкая черешня горькой кажется! Зачем, зачем он домового одного там оставил?! Как же теперь без него?!

Наевшись, сели под деревом на траву, молча смотрели на мертвый дом с тремя окошками, где стекла побиты, с распахнутой дверью, из которой никто не выходит.

День давно перевалил на вторую половину, когда Златыгорка сказала: дескать, делать нечего — надо уходить… Гордана ее поддержала, мол, не ночи же тут дожидаться: а то не ровен час — придут опять мертвецы-то! Яна Божич пить запросила и вспомнила вдруг про корову дескать, а куда наша комолая коровушка делась, попала в турецкий плен? Ваня покосился на Росицу и, чтоб отвлечь дитеку, а главное, чтоб время потянуть, спросил: зачем же ты из дупла вылезла, а, Яна?

Девочка отвечала: дескать, я с Дубом поссорилась… Вначале мы играли в «монополию»: я скупила все его желуди — и Дубу это не понравилось. Потом я из желудей зверюшек мастерила, дупло стало полем жизни — и Дубу это понравилось! Потом бомбила желудями янычар, только они меня не видели — думали, это Дуб… Он смеялся! Потом Дуб спел мне колыбельную «дубинушку» — и я уснула, и он во сне звал меня к себе под землю, мол, у него там свое царство-государство, он там царь, а я буду его внучкой-царевной в дубово-лиственной короне, там войны нет, там добрые черви ползают! Но я проснулась и сказала, что домой хочу, а Дуб тогда заругался, дескать, дупло — и есть теперь мой дом. Тогда я сказала, что он — дубина, вылезла из дупла и пошла по полю… А он крикнул, что я неблагодарная двуножка, своего счастья не понимаю — и что сейчас меня бабайка унесет! Но бабайка не унес — потому что тут вы появились!

— Вот тебе и «детская комната»! — воскликнул Ваня и покосился на Березая, который занимался «обрезкой» заброшенного сада: обгрызал сухие ветки.

Но… что ни говори: пора было уходить… Все теперь глядели на Ваню, ждали, чего он скажет… Мальчик еще помедлил — и скомандовал: подъем! Но велосипед домовика оставил на всякий случай на виду: у ствола черешни. Росица, подоткнув подол белого платья (из-под подола показались синие джинсы), села за руль цыганкиного велосипеда, а Гордана на багажнике лешачьего велика устроилась. И — покатили вон из пустого Неродимле.

На краю брошенного села стояла церквушка, сложенная из бугристых бутовых камней. На фронтоне Ваня увидал лепнину: колесо со сквозными лепестками солнца, лепестков было восемь, и круглое середышко — в точности такой оберег был на их деревянной избе, под коньком крыши Ваниного дома! Бабушка Василиса Гордеевна говорила, что солнце хоромину бережет…

Храм был пуст. Прошли мимо, и перед тем, как свернуть за полуразвалившуюся каменную ограду, Ваня еще раз оглянулся — так хотелось, чтобы мертвая улица ожила, чтоб помчался по ней Шишок, размахивая своим красным беретом и крича: «Я здесь! Подождите меня!» Но никто не бежал по пыльной дороге.

Зато небо наполнилось знакомым гулом, подняли головы: летят мракобесы! Неужто ничего не изменилось — ведь уж почти лето на дворе! Может, прав был Боян Югович: надо было во что бы то ни стало изменить ход Косовского сражения?! Ведь не все, что могли, они сделали… Не убили предателя Бранковича!

И тут удивительная картина предстала перед путниками, стоявшими на холме: поле вдалеке пересекает черная полиэтиленовая дорога, на которой стоят надувные танки! А с неба валятся бомбы, вдрызг разрывая резину и полиэтилен!

Калики переглянулись — и, переждав бомбовые удары, стремглав понеслись на своих рогатых, как олени, великах с холма, выкликая на разные голоса имя домового.

И видят: с соседнего возвышения сходят вооруженные сербские войники — и… и больно уж они высокие, значит, что — нет среди них Шишка?!

Объехали глубокую воронку и подкатили к бойцам, а вокруг, поднятые ветром, летают обрывки «дороги» и «техники».

— Здорово вы их сделали! — воскликнул Ваня, отлепляя от лица кусок полиэтилена.

Ратники кивнули, дескать, да, здорово. И объяснили: давно, мол, уж такое практикуем. Бомбардировщики-то ниже четырех с половиной тысяч метров не решаются опускаться, боятся ПВО. Жаль только, никто не знает, кто первым придумал подставлять под натовские удары дутую технику! Дескать, сколь бомб натовцы зря потратили, а каждая бомба, говорят, стоит больше миллиона долларов! Нехай, мол, америкосы тратят свои денежки на ложные цели, но главное — сохранятся настоящие объекты: дороги, мосты, поезда, заводы…

Ох, как Шишок бы возгордился, узнав, что переняли сербы его опыт!.. Но… где он — Шишок?..

Напоследок выяснили, какой сегодня день: оказалось, тринадцатое мая — и распрощались с военными. Росица воскликнула: дескать, поскольку мы апрель и половину мая на всех парах проскочили, то, выходит, мне уж пятнадцать исполнилось, да?! А Златыгорка спросила: куда теперь?

И Ваня Житный, подумав, сказал:

— Боян Югович в Грачаницу звал, поглядеть фрески… туда поедем.

Сели на своих двухколесных коней — и покатили. Вдруг видят указатель, а на нем надпись: «9 Юговичей»! Ваня ехал первым и не смог проехать мимо: свернул в деревеньку. Остальные — следом за ним. Проскочили сельцо насквозь — хорошо хоть живое оно, жителями не покинуто!

Росица рядом с Ваней едет и, крутя педали, гуторит:

— Никогда не думала, что один из девяти Юговичей — из нашего времени!

А мальчик спросил, как она себя в коровьей шкуре ощущала… Девочка промычала что-то, Ваня с испугом взглянул на нее: но Росица так шутила…

Потом говорит: дескать, все как во сне было — вроде и со мной происходит, а вроде и не со мной… И все — другое, весь мир другой! И видишь не так! Замечаешь каждую травинку в поле: которая как изогнута, какие у травки зазубринки, какие лепестки, какие цветики, интуитивно знаешь, которую можно есть, которую нельзя. Так странно: трава заслоняла даже солнце, казалась самым крупным, самым главным в мире, все остальное — жалкое приложение.

Ваня почесал в голове, но рассказывать про то, как однажды, очень давно, был жабой, не стал.

Скоро показалась Грачаница. Росица пояснила: дескать, монастырь основан еще до Косовского сражения, и где-то здесь сразу после битвы был похоронен Лазар Хребелянович, правда, потом мощи в другое место перенесли…

Велосипеды на бок положили — и вошли воротами. Церковь, сложенная из чередующихся рядов камня и кирпича, построена была в виде креста с пятью главами. Ваня спросил: а почему в храме купола не золоченые и кресты тоже? Мимо проходила черная монашка, остановилась и ответила: а потому, мол, братец, чтобы золото не содрали турки али арнауты и не наделали бы своим женам сережек, поэтому и вместо икон — фрески, попробуй унеси, разве только вместе со стеной…

— Можно еще взорвать! — криво усмехнулась Гордана. И все с опаской поглядели в пустое пока небо.

Ваня тут и спроси про солнечное колесо — оберег на заброшенном храме в Неродимле, дескать, такой же — на фронтоне его дома, в русском городе Чудове, вот как это может быть?!

Черноризица внимательно поглядела на мальчика и ответила: видать, де, и белые сербы, и русские растут из одного корня, знать, общая у них прародина, потому и обереги одни, и вера одна, и судьбы схожие!

Пернатые первыми оказались внутри храма и запели кто про что… Жаворлёночек: дескать, ой, а тут хозяюшка нарисована, а вот еще, и еще! И тут тоже — вон крылышки, мол, в точности, как у Златыгорки! Соловей же головкой качал: дескать, только почему-то волосы у всех крылатых вороные, а не желтые…

Посестрима, завозившись со свечкой, вошла последней — и замерла с задранной головой! И в испуге зашептала: дескать, побратимушко, глянь-ко — это ж самовилы, только мужеского полу! Как раз такие, про каких ей мать, белая Вида, рассказывала, те, которые улетели — и не вернулись!

Она даже Янину руку выпустила, и девочка, уставившись на чудесные фрески, от которых дух захватывало и кверху возносило так — безо всяких крыльев — крикнула Златыгорке: а у меня, мол, такие же крылышки вырастут, как у них и как у тебя, когда я стану вилой-ангелом?

Монашка, услышав девочку, подошла к ней и ласково спросила: дескать, и кто это тут собирается стать ангелом? Ангелов, де, среди людей нет, ангелы — они на небе!

Ваня с Росицей Брегович, зажигавшие свечки на подносах с песком, переглянулись, и понятливая Росица подбежала к дитенку, собираясь увести, мол, извините ее — она так играет… Но Яна Божич сдавать свои позиции не собиралась: дескать, у моей названой мамы крылышки — в точности, как у ангелов на этих фресках, она и летать умеет, мы только утром летали вокруг дерева и черешню ели… Хотите, де, на ейные крылышки поглядеть?!

— Златыгорка, пожалуйста, покажи, какие у тебя крылья красивые! — и девочка, подбежав к самовиле, принялась дергать ее за полу маскировочного плаща. Черноризица удивилась и подошла: она что — впрямь собралась взглянуть на крылья?! А посестрима, видать, решила, что ничего худого не будет, если добрая женщина увидит крылышки, чего, дескать, тут стыдиться, чего опасаться?! Ваня представил, что сейчас начнется! Сбегутся сестры, созовут своих начальниц и начальников — ой, нет! Этого никак нельзя допустить! И мальчик выкрикнул:

— Златыгорка, ты что: «милосердный ангел»?

Посестрима вздрогнула и замотала головой, дескать, нет, нет, она не виновата, это не она бомбила!

Монашенка поняла: у горбуньи не все дома — и оставила их.

А Ваня Житный вознес горячую молитву гневно-прекрасному Иоанну Крестителю, исступленный взгляд которого находил его в любом месте храма. Дескать, тезка — Иоанн Креститель… а также Иисус Христос, и Пресвятая Богородица, и все-все святые, и ангелы, и архангелы, и солнце, и месяц, и Заря-Заряница, вы все можете: пожалуйста, сделайте так, чтобы Шишок — наш с бабушкой домовой, вырвался из далекого прошлого! Иначе, де, как мне домой ворочаться, и какая это будет изба — без домовика-то! И что бабушка скажет, Василиса Гордеевна, ежели я один вернусь…

И друзья, видать, молились — каждый про себя — о том же… Березай, правда, вслух и своими словами:

— Граждане пассажиры, будьте осторожны: поезд «Косово поле — Грачаница» принимается на девятый путь, нумерация вагонов начинается с хвоста поезда! Повтор-ряю!

Ваня обернулся, будто его кто сзади дернул и видит: в дверях с беретом под мышкой, в обтерханной пятнистой форме, с медалью «За отвагу» на груди стоит маленький безрукий инвалид…

— Шишо-ок! — заорал мальчик, забыв, что в храме нельзя кричать. — Шишочек мой! — и кинулся на шею домовому рода Житных, вырванному из грозного прошлого да вымоленному.

Глава 19

Тест для американского летчика

Но не успели расспросить домовика, где он задержался, да почему, как вдруг гром грянул, от которого внутренности сотряслись. Значит, бомба упала где-то совсем рядом! Выскочили все, кто был в церкви, наружу: бомбардировщик, метивший в храм, промахнулся — удар пришелся на монастырский сад, где, по счастью, никого в это время не было. Знакомая монашенка, пробегая мимо, сказала об этом и еще вот о чем: дескать, Богоматерь над храмом Успения туманный покров расстелила — вот и не увидел летчик каменного креста.

— Чую: сейчас самолет возвернется, как в тот раз — над поездом! — закричал Шишок. — Надо что-то делать! Эх, зенитку бы сюда! Да не хватит меня на зенитную установку…

Выбрались за монастырскую ограду, домовик выпустил из рукава свою «Черную стрелу», а Ваня говорит ему: мол, сербские солдаты рассказывали, что натовские самолеты ниже четырех с половиной километров не опускаются, а ведь винтовка только на два бьет! Шишок поглядел на Златыгорку: та мигом все поняла, гуторит:

— Ну, «милосердные ангелы», сейчас мы вам покажем, где раки зимуют!

И Ваня, догадавшись, в чем дело, закричал: дескать, не успеете вы!.. И Росица Брегович, тоже сообразившая, что к чему, поддакивает: не надо, де, — застынете, холодно ведь там, где-то минус пятьдесят будет! Но постень оседлал уж посестриму, и, скинув плащ-палатку, взвилась она в небо не хуже крылатой ракеты…

И вот летит самовила с красноголовым всадником под праздничными кучевыми облаками, похожими на божественный город, и вот лучи брызнули в сквозину, открылись ворота: впустили их в белый град. И вроде как салютом встречают! Это Шишок выстрелил из снайперской винтовочки ПТР-42.

Попал или не попал?! Глядь: вроде как молниеносный огонь взблеснул в облаках-то, и громыхнуло — попал ведь! Развалился бомбардировщик на черные кусочки — и валятся они из белых облаков во все земные стороны.

— Ур-ра! — заорали калики перехожие и ногами затопали. — Мы самолет сбили! Ур-ра-а-а!

И вдруг замерли — увидали, что кто-то с неба спускается, да только не Шишок верхом на Златыгорке: это летчик катапультировался! Соловей с жаворлёночком заругались:

— Ах ты, гадина натовская!

— И перегадина штатовская!

И сообщили: мы полетели, де, искать гаденыша… А тут и Златыгорка с постенем на спине приземлились, все инеем покрытые: как вроде Фритьоф Нансен с Руалем Амундсеном. У Нансена-то зуб на зуб не попадает, но слова сквозь зубную дробь понемножку проскакивают:

— Я, к-как Василий Т-теркин — с-самолет вражеский сб-бил, но мед-даль у меня уже есть, я т-только на орден согласный. Или п-пускай мне Г-героя С-советского Союза д-дают!

Ваня Житный с Росицей Брегович и цыганкой Горданой повытаскивали из вещмешков все теплые вещи и укутали заоблачных странников. И мальчик сказал: дескать, ты забыл — Советского Союза уж половину моей жизни нет! А согревшийся Шишок отвечает:

— А Герои Советского Союза еще живы! Пока есть Герои страны — то и страна существует, хотя бы там, откудова мы с сестрицей вилой прибыли: на небесной карте союзными облаками писана!

А тут и жаворлёночек пожаловал, пал на плечо Златыгорки: мол, скорее! Нашли мы перегадину-то, тамако он!

И путники, оседлав велосипеды, ринулись вслед за пернатым поисковиком прямиком по полю. Едут, на кочках да ухабах подскакивают, мнут колесами алые божуры; после болотистая низина пошла, вода под колесами хлюпает, знать, пока они на Косовом поле сражались, тут дождь шел…

А жаворлёночек вьется над велосипедистами и рассказывает: дескать, соловей пилота охранять остался, такой дурак этот летчик из катапульты, мы его ругательски ругаем, а он ни бельмеса не понимает, гуторит: дескать, милые птички, вы прилетели поддержать меня своими песнями, мол, у нас в Канзасе тоже есть жаворонки и соловьи! Вот, сволочь, брешет, ну, скажите: разве могут там жаворонки жить?!

Птах полетел вперед и закружил над ракитовым кустом, первым к ориентиру примчался Шишок, на ходу соскочил с велосипеда и спрыгнул куда-то вниз. За ним — Златыгорка с Яной, после — Ваня, следом Березай с Горданой, и замыкающая Росица Брегович.

Оказалось, летчик прятался в канаве, и домовик, отняв оружие и закинув в болото средство спутниковой связи, вовсю уж отделывал пленника, приговаривая:

— Есть ведь риск, что самое последнее слово науки и техники будет нецензурным! До эры массовых технологий человек — животное общественное, а после — стадное… Да-а! Вот тебе, вот тебе твои права человека, член американского стада!

Ване неловко стало: а вдруг пилот раненый… Потом вспомнил мальчик слова подполковника Медведя, сказанные им Деше: дескать, я-то ведь не шиптар, чтоб с женщинами воевать! А они разве шиптары: так с пленными обращаться?! Ваня поглядел на брезгливо отвернувшуюся Росицу и попросил:

— Ладно, Шишок, хватит…

— Ничего, не хватит! — бормотал домовик, размахивая кулаками. — Это ему за Грачаницу, сейчас за остальное получит! — и постень так шваркнул пилота по лицу, что хруст раздался…

Ваня Житный заорал:

— Перестань, я сказал! Он — пленный…

— Он, курва, пленный?! — изумился домовик. — Да я его в расход сейчас пущу — враз перестанет быть пленным, — из Шишкова рукава показался черный ствол честной винтовки, но мальчик попытался выдернуть его, и… Росица Брегович пришла ему на помощь.

На пилота Ваня старался не смотреть, но все равно краем глаза видел: морда вся в крови и грязи, лежит в канаве, свернулся калачиком, как вроде в утробе своей катапульты. Жалко смотреть ведь на паскуду! А в бомбардировщике своем, в броне-то, над облаками — как ведь величался!.. Ох, понимал он Шишка! Но… но нельзя же так… Лучше б, конечно, пилот в небе погиб, чтоб не видеть перед собой этих жалко дрожащих губ…

— Судить его надо! — сказал мальчик, отворачиваясь.

А цыганка Гордана на сторону Шишка встала, дескать, расстрелять бы лучше — да и дело с концом! А Златыгорка поддакнула. Все поглядели на Березая. Тот шары — зеленые семафоры — вытаращил и объявил:

— Граждане, будьте бдительны! Обращайте внимание на пассажиров, проявляющих осторожность и беспокойство! О возникших подозрениях сразу сообщайте ближайшему сотруднику милиции или работнику железной дороги!

— Во! — обрадовался Ваня. — Лешак про милицию заговорил: значит, за то, чтоб судить!

— Три голоса против трех! — подытожил Шишок и повернулся к Яне Божич, которая цеплялась за руку Златыгорки.

— Детские голоса не считаются! — выскочила вперед Росица Брегович. — Она еще несовершеннолетняя, голосовать не может!

— А птичьи? — загомонили пернатые. — Мы, коршун побери, за то, чтоб расклевать этого ястреба, да и дело с концом! Птичьи должны считаться! Это ведь мы его нашли!

Вдруг голос раздался, откуда не ждали — из канавы:

— Пленных нельзя расстреливать… Это против всех правил! Запрещено Женевской конвенцией сорок девятого года! Напоминаю: Югославия подписала Женевскую конвенцию!

— А тебя не спрашивают — конве-енция! — плюнул в канаву домовик. — Лежи и молчи себе в тряпочку. — Тут лицо постеня вытянулось, потому что отвечал он американцу на его же языке. Шишок бросил в сторону Златыгорки укоризненный взгляд и попробовал прикусить себе язык…

А пилот сел на край канавы и, утирая юшку с лица, затараторил:

— Что я слышу — вы по-английски говорите?! Вы меня разыграли! Вы за мной прилетели, — вы рейнджеры, да? Я ведь сообщил по GPS, где нахожусь. Только зачем дрались, не понимаю… Не зря я молился! Не зря прятался в этой вонючей канаве! Конечно, вы американцы, я же вижу! Где вертолет?!

— Хрен тебе, а не вертолет! — совершенно спокойно сказал Шишок, выслушав белиберду, которую несет летчик, и добавил: — И мы такие же американцы, как ты, курва, — милосердный ангел!

А Росица похвалила домовика:

— Вы отлично говорите по-английски! Куда лучше, чем я!.. И знаете, что: однажды, когда я была… не в себе, вы пообещали исполнить мое желание, помните, в Обиличе, когда мы на почте ночевали? Вы тогда еще уточнили: только одно, мол, желание-то…

Домовик хмуро кивнул, пробормотав, что, наверно, это он был тогда не в себе, и с некоторой угрозой в голосе произнес:

— Ну-у и что ты хочешь этим сказать?!.

И все поглядели на Росицу: чего она пожелает… И Росица Брегович пожелала: дескать, предлагаю загадки загадывать, ежели летчик разгадает хотя бы одну — отпустим его на все четыре стороны, а нет…

— Тогда — к стенке! — закончил, потирая руки, домовик. И… девочка едва заметно кивнула.

— Только, чур, не больше трех загадок! — воскликнул Шишок. — А то больно жирно будет: еще загадки на паскуду тратить… Ну, сейчас я ему загадаю загадочку… Я ему сейчас такую загадку загадаю…

Яна Божич сказала, что тоже знает одну очень трудную загадку про лампочку:

— Висит груша…

Но Росица вмешалась, мол, поскольку это ее идея и… ее желание, то и загадки будет загадывать она сама. Домовик вынужден был согласиться, что это справедливо. А девочка продолжала: вернее, де, это не совсем даже загадки, а… такой своеобразный тест для…

— Как вас зовут?! — спросила Росица летчика, который переводил взгляд с одного на другого и бормотал, дескать, что за ерунда, так нельзя, это против правил… Какие еще загадки?! Что за русская рулетка?! Но имя свое (а может вымышленное) назвал: мол, я — лейтенант Джон Райн.

— Тест для лейтенанта ВВС США Джона Райна, — отрапортовала Росица Брегович и, прищелкнув каблуками, поправила очки.

Березай откуда-то буреломную лесину приволок и разлапистый пень из земли выкорчевал (может, пенек остался как раз от того дуба, в дупле которого пряталась Яна Божич во время Косовской сечи?). Росица указала пилоту на пень, а сама устроилась против него, на бревнышке, под ракитой, остальные уселись с двух сторон от нее.

Девочка поглядела на пилота, который глаза прятал и нервно почесывался.

— Это… будет нетрудный книжный тест…

Шишок поджал губы. А Ваня подумал: этого следовало ожидать!

— Джон Райн, вы, конечно, читали повесть Сент-Экзюпери «Ночной полет»? — начала Росица.

Домовик хмыкнул: дескать, подходящее название: он ведь, небось, что ни ночь в полеты вылетал, чтоб рукотворное да нерукотворное рушить…

А Росица Брегович продолжала:

— В повести есть летчик Фабьен. Помните, он летел над Патагонией от города к городу — и как бы пас эти маленькие городишки… Там очень красиво сказано, я точно не помню, кажется, так: «города приходили на водопой к берегам рек или щипали траву на равнинах»…

Но Шишок опять тут вмешался: мол, а наш Джон не пасет города, а выбирает, какой отправить на заклание, как овечек…

Тут уж цыганка Гордана не выдержала: дескать, да отстань, Шишок! Дай вопрос-то задать, а то уж стемнеет скоро…

— Вопрос простой: какой груз вез на своем самолете Фабьен?

— Бомбы, — ляпнула Гордана.

— Не подсказывай! — осердился Шишок.

Ваня не читал этой книжки, но мог бы поклясться, что и Джон Райн не читал.

Но надо было отвечать. Летчик подумал и сказал: дескать, разные грузы вез — продукты, промтовары, холодильники, стиральные машины, радиоприемники, аудио— и видеотехнику мобильные телефоны…

Росица Брегович на каждый названый груз медленно качала головой.

— Ну, я не знаю! — воскликнул летчик. — Бомбы?!

Девочка исподлобья поглядела на пилота и сказала:

— Ответ неверный! Летчик Фабьен, который думал, что «сидит в небе прочно», но, поднявшись над циклоном, заблудился среди звезд, вез почту.

— Отлично! — потирал руки постень. — Не угадал!

— Сосредоточьтесь, Джон Райн! — говорила Росица. — Ведь от этого зависит ваша жизнь… Сейчас будет о-очень простой вопрос… — и почему-то посмотрела на Ваню Житного, а после вновь перевела взгляд на пилота. — Этот роман, я уверена, читал каждый… «Преступление и наказание» называется…

Шишок потер руки:

— Тоже подходящее название!

Уж эту-то книжку Ваня, слава богу, прочел на школьном чердаке — до того зачитался, что школу заперли, пришлось в окошко вылезать… А Росица Брегович спрашивала:

— Так вот… Кого, кроме старухи-процентщицы, убил топором Родион Раскольников?

— Топором? — воскликнула цыганка Гордана. — Томагавком?

— Нет, обычным топором, которым дрова колют, — сказала девочка и расправила на коленях складки своего косовского одеяния. И Ваня вдруг посмотрел на нее новым взглядом: Росица Брегович в длинном белом платье с разрезами на рукавах, в очках с треснутым стеклом показалась ему безжалостной Фемидой.

Судя по выражению лица Джона Райна, он и о первом-то убийстве впервые слышал, поэтому что он мог сказать про второе?!

Домовик усмехался: дескать, что ж, тоже подходящий вопросик! Как раз для нашего летчика, который «томагавки» не брезгует опускать на головы старух, да и молодух тоже, а также женщин среднего возраста, мужчин и детей! Еще и Богу молится, курва, Бога своего американского призывает — ну, зови, зови! Старуха-процентщица! Знаю я, как, дескать, звать эту старуху-процентщицу: Северная Америка, вот как! Только что-то Родионов Раскольниковых на нее нету! Топор-то есть — а Родионов нету, эх! А кровь у этой старухи — вся протухшая, зеленая!

— Значит, не знаете, — со вздохом сказала девочка лейтенанту ВВС США Джону Райну — Второе убийство было непреднамеренным: Родион Раскольников убил топором сестру Алены Ивановны — Лизавету.

Пилот брюзгливо повел плечом и сказал, что не обязан читать всякие русские да французские книжонки, пускай, де, зададут ему вопрос из американской литературы…

— А вот выкуси! — сложил кукиш Шишок. — Отвечай, чего спрашивают!

— Хорошо, пусть будет из американской! — легко согласилась Росица. — Последний, третий вопрос! И… на выбор предлагаю трех авторов: Фолкнер, Фитцджеральд, Хемингуэй…

— Хемингуэй! — бросил летчик и отвернулся.

В Грачанице зазвонили к вечерне, и Росица, выпятив цоевский подбородок, прежде чем задать свой последний вопрос, сказала, что уж проще не бывает… Домовик заволновался, чего это, дескать, такое: проще не бывает, ты ему посложнее задай…

— Джон Райн, назовите эпиграф к роману «По ком звонит колокол»?

Лицо пилота осветила радостная улыбка, и он браво ответил:

— «Не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол: он звонит по Тебе!»

Шишок указал в сторону уцелевшего монастыря, над которым Богородица успела расстелить свой камуфляжный туман, и зловеще произнес:

— Джон Райн! Не отвечай никогда, по ком звонит Колокол: он звонит по Тебе! — из пятнистого обтрепанного рукава домовика выскочила винтовка.

— Я ответил на вопрос! — закричал пилот. — Вы обещали! Не имеете права! Я требую адвоката! Вы попадете под трибунал! Вас Гаагский суд будет судить! И Милошевича вашего тоже!

— Развонялся! — бросил домовик. — А тебя вместе с твоей страной Божий суд будет судить, коль на земле вы всех судий купили! Иди, американская вонючка! Мы, русские… и сербы, свое слово держим: иди, гаденыш, — на все четыре стороны! Только учти: пути тебе не будет! Поймают тебя и на первой осине повесят!

— Я… никуда отсюда не пойду, вы не имеете права, я… тут буду… — бормотал Джон Райн. — Оставьте меня!

— Ну и сиди в своей канаве, хоть до скончания века, — кивнул Шишок. — Тут тебе самое место… Молись своему американскому мамоне, может, чего и вымолишь!

Калики перехожие сели на велосипеды и во тьме и молчании покатили к монастырю, где и переночевали в гостинице для паломников.

Утром Росица Брегович сказала: дескать, как хотите, а надо ведь искать родных Яны Божич, ведь мы почитай что украли ребенка… Цыганка Гордана была страшно возмущена: и это называется «украли»?! Разве, де, так крадут?!

А Яна закричала, что не хочет к бабушке: та целыми днями у телевизора сидит, сериалы смотрит, а из дома совсем не выходит…

— А к папе? — спросила коварная Росица.

— Я со Златыгоркой лучше останусь, — отвечала девочка, игнорируя вопрос. — И с вами!

Ваня Житный — делать нечего — вытащил из вещмешка сумку погибшей Яниной матери, а Росица тут же свой нос в паспорт сунула, поглядела на адрес и сказала, что это в новом городе, у ней там подружка неподалеку живет… Так что она, пожалуй, может отвезти девочку домой…

— А нам, пожалуй, по пути! — отрезал Шишок. — Поглядим, что там за родные у Яны Божич!

— Да! — заорал соловей, усаживаясь на левое плечо девочки, а жаворлёночек, оседлав правое, высказал предположение:

— Может, отец у нее — ворон, а бабка — кукушка, откуда мы знаем?!

И вот, оставив верные велосипеды черным монашкам, вся компания через пару часов уже ехала в рейсовом автобусе, направлявшемся в Белград.

Ваня Житный сидел рядом с Шишком и пытался выспросить про то, почему он так задержался в 1389 году, но домовик пробурчал что-то невразумительное насчет того, что любопытной Варваре на базаре нос оторвали и меньше будешь знать — крепче будешь спать… Мальчик заволновался: что там с постенем приключилось?! Но настаивать не решился: захочет — сам потом расскажет…

По радио звучала легкая музыка, и вдруг водитель включил звук на полную мощность, в новостях передавали:

— Уменьшение числа пораженных целей военные объясняют плохой погодой. Но, подчеркнул Уилби, авиация НАТО оснащена самой передовой в мире технологией, имеет лучшие в мире средства «электронной войны» и будет эффективно бомбить, невзирая на погодные условия, хотя это и трудно. Коммодор подтвердил минувшим днем потерю сверхсовременного самолета-невидимки Ф-117А «стелс», намеренно избегая слова «сбит». Может быть, просто сломался. Зато он решительно опроверг все сообщения Белграда о других потерях натовской авиации. Но большое внимание уделил прекрасно проведенной операции отважных рейнджеров по поиску и спасению пилота на вражеской территории.

Мальчик с домовиком переглянулись, и Ваня воскликнул:

— Ну, ни фига себе! Выходит мы «невидимку» сбили? Самолет, что — и вправду был невидимый?

Шишок скривил рожу и сказал: дескать, для кого и Грачаница в дымке — невидимка, а мы де, и «стелс-невидимку» отлично видим!

— На летучую мышь, падла, похож!

Пернатые, сидевшие на правых плечах Златыгорки и Яны Божич, услыхав про летучую мышь, вспорхнули в воздух. Жаворлёночек заорал:

— Жалко, нас там не было!

А соловейко поддержал его:

— С летучей мышью и мы бы силушкой померялись!

А домовик принялся дальше комментировать сообщение:

— Эх, и зря мы его к стенке не поставили, этого Джона Райна! Вишь, гад, вымолил у своего мамоны спасение…

— Мы же слово дали: если он ответит хоть на один вопрос — отпустим его! — напомнил Ваня Житный постеню.

— Как дали — так и взяли б! Дурак я — вас, молокососов, послушался! — покосился Шишок на Росицу, которая сидела через проход, у окошка, и дочитывала свой «Хазарский словарь» (Ваня сохранил для нее книжку). — Тесты им, книжечки им, а не читали ли вы, дорогой пилот, того, а не читали ли вы этого?! А теперь вишь что: опять они молодцы, а мы — так, не пришей кобыле хвост… Самолет-невидимка у них взял, де, и сам собой в небе развалился!.. Тьфу! Словожуи мерзопакостные! В следующий раз ни одного райна не пожалею — пришью, и никакая комолая корова, будь она хоть семи пядей во лбу, меня не остановит!

Росица Брегович вздрогнула и втянула голову в плечи, но от книжки не оторвалась.

Глава 20

Мост Северины

Ехали не прямо, а то и дело пускались в объезд: мосты через водотечины были взорваны, а понтонные переправы не везде еще наладили.

Шишок поднял указательный палец, дескать, тихо! К звуку автобусного мотора примешался посторонний звучок: опять ведь, мол, летят! Водитель, видать, тоже услыхал неподобающие звуки, — а, может, знал, что время налетов приспело, — остановил автобус. Дескать, переждем на этой стороне Расины-речки, а то, вон, де, искушение для натовцев: совершенно целый мост впереди, как бы нам в черную минуту на том мосту не оказаться…

Кое-кто из пассажиров внутри автобуса остался, кто-то вышел, калики перехожие, выскочив наружу, проскользнули мимо автомобильной змеи вперед — к самому мосточку.

Это был старый, сложенный из бутовых камней, арочный виадук, только покрытие современное: асфальтовое, правда, почти совсем пустое: знать, народ в транспорте, наученный горьким опытом, — так же, как водитель их автобуса, — решил переждать налет с двух сторон от переправы. Впрочем, некоторые автомобили на предельной скорости летели сквозь мост, стремясь в мгновение ока достичь противоположного берега. Пешеходов же совсем не было. Вернее, был только один пешеход: паренек с каким-то транспарантом на длинной палке.

Парень шел решительной походкой, вовсю размахивая свободной рукой. Оказавшись на середине моста, он повернулся лицом к реке, транспарант на несколько мгновений оказался повернут к этому берегу — и Ваня прочел кроваво-красную надпись на английском: «Не бомбить! На мосту люди!» Затем парень обратил предупреждающую надпись к небу: транспарант он положил на голову, а палку придерживал вытянутой рукой.

— Во дурак! — воскликнула Росица Брегович. — Разве они разглядят сверху… — и последнюю фразу повторила криком. Парень не среагировал — он стоял под плакатом, как под зонтиком, устремив взор на течение.

— Во дурак! Разве это их остановит — даже если они и разглядят сверху! — воскликнул Шишок, передразнивая демократку, и двинулся по мосту: знать, затем, чтоб сказать парню в лицо все, что он о нем думает. Ваня Житный тут же тронулся следом, домовик попытался его остановить, но мальчик сказал: хватит с меня вчерашнего ожидания, уж лучше вместе, и не спорь, забыл, де, кто из нас хозяин?! Постень внимательно, снизу вверх поглядел на Ваню, хмыкнул, но ничего не сказал.

И вдруг вой раздался — знать, уж бомбу пустили, что ли?! Тут Златыгорка вновь решила показать всем, кто еще не видел, свои самовильские крылышки — и стрелой пролетела мимо двух пешеходов, на лету бросив им: бегом назад… Что Ваня с Шишком и сделали. Посестрима же схватила паренька, который так и не выпустил из рук свой дурацкий транспарант на ножке, поперек тулова и метнулась с брыкающейся ношей к своему берегу.

Ваня Житный у обрыва лежал, земелькой его присыпало, встал, отряхнулся и видит: Шишок беззвучно кривляется, вылитый Чарли Чаплин из немого кино, только, конечно, без усиков и трости, ну и вместо котелка — красный берет. Ване хотелось засмеяться, но голова сильно болела. Тут домовик замахнулся — и мальчик отпрянул.

— Щас как дам в ухо! — включился у Шишка звук. — Ты оглох?!

— Конечно, оглох! Не видишь, что ли — ничего не слышу! — осердился Ваня.

— Я спрашиваю: ты в порядке?

— Теперь, кажется, да, — проворчал мальчик.

Златыгорка с пареньком оказались позади всех: знать, все ж таки успела самовила утащить человека с моста.

А моста-то и не было. Подползли к краю: арки-опоры не выдержали неожиданного удара — и развалился виадук на камешки, один из которых прилетел прямо Шишку в руки, хорошо, что не в голову! Знать, строился мосточек в стародавние времена, когда никаких бомбовых ударов не предполагалось. Историк, наверно, мог бы многое рассказать про старые мосты, да где он теперь — Боян Югович, давно выросли из него красные косовские божуры…

А спасенный парень орал, как резаный: проклятые дельтапланеристы, зачем, дескать, вы меня оттуда унесли, кто вас просил?! Стоял, де, человек на мосту, никому не мешал — и вот опять я на берегу, ну, что мне теперь делать?!

Парень явно не собирался благодарить своих спасителей. И Шишок кивнул Златыгорке, мол, там остатки опор-то торчат из водоворотов, так, дескать, может снести его туда, нехай сидит на камне, как русалка, в водотечину свои нюни проливат?!

Посестрима показала кисть правой руки, дескать, он меня даже укусил — так не хотел с моста уходить! Постень схлопал себя по бокам, бормоча: «Надеюсь, он не бешеный?» — и к парню повернулся: — Вот ты кусаешься — а прививки у тебя все сделаны? Нет? Нас, мол, даже собаки не кусают, а ты, как шавка, на спасителей своих набросился, это вот что такое?!

Паренек попятился, а домовик наступал на него: дескать, чего ты, как баба, викаешь, если сжизнью решил счеты свести?! Зачем плакаты дурацкие пишешь?! Если не хотел умирать — чего тогда выступаешь?! Спасибо бы сказал — мы, де, из-за тебя, дурака, рисковали: нам-то свои жизни дороги, а уж Златыгоркина, — ее ты в руку тяпнул, — тем более… Таких, как ты, мол, несколько миллиардов, а она такая — одна… Вторую вот ищем, никак не найдем!

— Как звать-то тебя?! — закончил свое наступление на парня домовик.

— Балдо… — ответил парень и попятился от края обрыва, куда загнал его Шишок.

— Ка-ак?! — мальчик и домовой переглянулись.

— Балдо Тврко, — твердо ответил парень. И Ваня Житный с Шишком, как ни пытались, не смогли удержаться от смеха: вот это имечко!

Но тут вмешалась Росица Брегович, дескать, не вижу ничего смешного: вы, мол, конечно, помните, как звали любимого сына Одина… На лице лешака, глодавшего сухую веточку, отпечаталось такое изумление, что Ваня прыснул, хотя и сам не помнил, вернее, не знал, как звали любимого сына Одина… А девочка продолжала: дескать, его звали Бальдр, однажды ему стали сниться страшные сны о смерти, и его мать взяла клятву со всех существ и вещей, что те не причинят ему вреда, не взяла только клятвы с побега омелы, и вот злой Локки подсунул прут из омелы слепому богу Хёду и тот убил Бальдра — сны оказались пророческими…

— Мне тоже снятся страшные сны, — сказал Балдо, с интересом поглядывая на Росицу.

А Березай внимательно осмотрел ветку которую жевал — не омела ли это…

— И к чему ты это плела?! — удивился Шишок.

— А к тому — отвечала девочка, — что имя Балдо от Бальдра и происходит, так я думаю…

— Ах, ты так думаешь… — проворчал домовик.

— А у Пушкина есть сказка «О попе и работнике его Балде», там Балда жадного попа наказывает: от трех щелчков в лоб поп и языка лишился, и ум у него вышибло, — проявил эрудицию Ваня Житный.

— Прочитаешь мне эту сказку? — дернула мальчика за рукав Яна Божич, и Ваня кивнул.

— Вот-вот, — обрадовалась Росица. — Это богатырское, божественное имя, а вовсе не смешное!

Тут Балдо Тврко с еще большим интересом поглядел на Росицу Брегович и даже попытался задать ей традиционный вопрос, дескать, а что ты делаешь сегодня вечером?.. Но на «что ты…» поперхнулся и замолчал — лицо его помрачнело.

— Явилась — не запылилась! — пробормотал Балдо, взглянув на противоположный берег, и спрятался за спину могучей Златыгорки.

И все посмотрели туда, куда таращился парень. Трудно было разглядеть на том берегу, в толпе интересантов отдельную девушку, но Балдо Тврко разглядел. Впрочем, девушка выделялась из толпы хаотичными движениями: она махала руками, подпрыгивала, силясь что-то разглядеть, и даже пыталась соскользнуть с обрыва вниз, но ее удержали. Шишок с Ваней отлично все это увидели в бинокль Серафима Петровича.

И вот с того берега донесся приглушенный крик девушки, она звала Балдо, но от имени осталась одна нотка «до», остальное ветер унес: до-о-о-о…

Балдо же стоял за спиной Златыгорки и выходить не собирался, дескать, пускай-пускай поволнуется — ей полезно… Мол, мы вместе спасали мост Северины — так я его назвал, в честь нее же, а она сегодня не пришла… Мы здесь встречались — до бомбежек еще: она со своего берега приходила, я — со своего. А как бомбить начали, мы на мосту каждый день вдвоем стояли с этим плакатом — и они не бомбили! А сегодня она не пришла… И я знаю, почему она не пришла: накануне видел ее со старым кретином на «Опеле». Ясное дело: нашла себе богатого папика… Давно мне ребята говорили, а я не верил, а тут своими глазами увидал! Ну что ж, решил, один пойду — а то как раз сегодня и станут бомбить: или спасу мост Северины, или… А чем так жить!

Шишок тут снял с головы красный берет, шваркнул его об асфальт и закричал: дескать, ну, все они, курвы, одинаковые! Мол, вот взять его: заслуженный фронтовик, и горы готов был своротить, — ну, или нарастить, у нас гор-то нету, — чего еще бабе надо, да?! Не-ет! Это я про ту ведьму, бабушки твоей сестру Анфису Гордеевну — торопливо подсказал домовик мальчику. — Ваня ее, профурсетку, тоже, как облупленную, знает! На каждого козла, курва, вешалась, а меня отвергла: вишь, ростом не вышел! Даже с фрицем одним снюхалась — не побрезговала стать немецкой овчаркой! В партизанском лесу! Ну, правда, след партизанский никогда не брала — этого у нее не отнять… А мне говорила: подрастешь, дескать, тогда и приходи! А это, значит, — никогда! Всем ведь известно, что домовики не могут определенной черты пересечь: иначе из нас вся сила уйдет! Ну, что я сделаю: не бывают постени великанами! Так и состарилась в одиночестве… Не знаю, жива ли…

И две слезинки выкатились из покрасневших Шишковых глаз… Ваня даже рот разинул: впервые он видел, чтобы домовик плакал. И насторожился: как бы ведь чего не вышло… Но — кажется — обошлось!

Златыгорка тут тоже пригорюнилась: знать, вспомнила, как кузнец Поток принимал участие в соревнованиях на приз — красавицу Соколину, притом, что был помолвлен с ней, вилой…

Гордана всполошилась, закивала головой и заговорила про какого-то цыганского барона по кличке Рейтузы, которому она двадцать лет честно отдавала все свои заработки, не удерживая в свою пользу ни динара, а он, неблагодарный, даже ребенка не удосужился ей сделать!

А Росица Брегович воскликнула: дескать, не знаю, как я теперь жить буду! Я ведь даже лица его как следует не разглядела — без очков-то!

Ваня Житный с удивлением взглянул на девочку и… понял, о ком она говорит: знать, знаменосец Павел Орлович врезался ей в душу!

А Росица продолжала: мол, я теперь навсегда обречена читать его лицо в лицах других мужчин… Дескать, я знаю: всю жизнь буду изнуренно вглядываться в лица, везде мне будет мерещиться его лицо, лицо в тумане, лицо, которое я плохо разглядела, оно будет сквозить и просвечивать сквозь все мужские лица — и не найду я любимого никогда!

Тут и птахи вставили свое пернатое словцо в речи о несчастной любви, дескать, а мы всю весну из-за вас прозевали: у всех добрых птиц уж птенцы вывелись, а мы все воюем!

Лешачонок, заразившись всеобщей печалью, сделал вокзальное объявление:

— Уважаемые пассажиры! Провоз меньших братьев: собак… Ерха-ан… и кошек — без специального билета… Ерха-ан!.. запрещен! Повтор-ряю: покупайте билеты для меньших братьев в кассах нашего вокзала!

Только Ваня Житный с Яной Божич не принимали участия во всеобщей тризне… Ване, конечно, нравилась одно время одноклассница Таня Русских, но это было давно, еще в шестом классе, и никакой трагедией — кроме взаимных ударов рюкзаками по головам — это не кончилось!

Но маленькая Яна не хотела оставаться в стороне от воспоминаний о любовных передрягах и пожаловалась:

— Анделко у нас в садике есть, он меня один раз поцеловал. Его воспитательница раздела донага и в угол поставила, весь тихий час простоял!

А пока обменивались тяжелыми воспоминаниями, девушка Северина на том берегу нашла вёсельную лодку и пересекла водную преграду: уж на этот берег карабкалась! Златыгорка, заметив это, протянула девушке крепкую руку — и вот блондинка Северина, в честь которой был назван погибший мост, была выдернута из обрыва. «Краси-ивая», — подумал Ваня Житный. А Росица нижнюю губу оттопырила и плечами подернула: мол, ничего особенного! И она, дескать, такой будет, ежели волосы перекисью обесцветит!

Северина от земельки отряхнулась, по сторонам посмотрела и, увидав Балдо, нахмурилась: раз ты жив — почему не отзываешься? Она, де, голос сорвала — так орала!

Балдо Тврко проворчал: мол, никто ее не просил орать, дескать, надо было вовремя приходить — и орать бы не пришлось! Али ждала, когда он вместе с мостом взлетит в воздух — туда, мол, тебе, Балдо, и дорога, чтобы под ногами не путался?!

Северина опешила: дескать, что говоришь-то?! Мол, раз в жизни опоздала — ну откуда мне было знать, что именно сегодня они станут мост бомбить?!

Балдо лицо скривил: знаем, де, почему ты опоздала — со стариком на «опеле» раскатывала!

Девушка охнула, а потом засмеялась: ах, вот ты про что, ах, вот ты про кого! Ну, дескать, и дурак же ты, Балдо Тврко! Это ведь отец мой вернулся к нам! Пять лет мне было, когда бросил он нас с матерью, уехал в Штаты, да я, де, ведь рассказывала тебе об этом… А теперь, как бомбить-то нас стали, решил вернуться: дескать, раз вас Америка бомбит — то и меня пускай тоже! Вчера приехал, помирились они с мамой-то…

— Это правда? — слабым голосом произнес Балдо, поглядел мимо своих спасителей на реку и представил девушку:

— Вот моя Северина!

— Да уж мы видим! — ворчливо сказал Шишок.

А Балдо Тврко усмехнулся: мол, вот сны-то дурные и не сбылись! Правда, дескать, мост я не сберег — зато сам жив остался, да и любовь, выходит, жива: все ж-таки не снаружи она, не в мостах, которые нас соединяют, а в нас самих… И, дескать, милые мои дельтапланеристы, не расстраивайтесь: вы, де, тоже любовь свою отыщете, и ты, дедушка, не плачь — уверен, жива твоя бабушка, и все уж давно поняла…

Тут к ним подбежал водитель автобуса: мол, вы едете или нет — я уж вас обыскался! Кружным, де, путем поедем — там еще один мост есть через Расину, целый пока!

Тут Балдо заволновался: дескать, а может, останетесь, погостите в Крушевце? У нас кроме моста Северины много чего интересного и пока еще не разбомбленного, ведь тут был двор царицы Милицы и Лазара Хребеляновича, откуда наше войско выступило для битвы на Косовом Поле… Пойдемте, дескать, в гости, дед обрадуется, он тоже партизаном был…

Шишок зажегся, услыхав про деда-партизана и царя Лазара с царицей Милицей, но Ваня его за рукав дернул: мол, раз собрались в Белград — то и поедем, сколько можно останавливаться! Домовик вздохнул, сунул в вещмешок оплавленный камень с моста Северины, и путники принялись качать головами: дескать, извини, парень, в другой раз…

И вот калики перехожие в сопровождении Балдо и Северины побежали к своему автобусу. И долго еще юноша с девушкой, стоявшие под зеленой липой, махали им вслед.

Когда город вильнул в сторону, Ване пришло вдруг в голову, что парень ведь тоже подходил на роль самовилы… вернее, самовила: и мост был в наличии, и просьба, — не уносить его с моста, сопровождавшаяся укусом! Жаль только почти ничего они не выяснили про родных Балдо Тврка…

Ваня Житный сказал о своих предположениях Шишку, и тот забормотал: дескать, говорил я — надо остаться! Назад стал оборачиваться, ажно чуть шею не свернул. Но потом красный берет приподнял, почесал башку и гуторит: раз, де, не бросил Балдо свою Северину и с нами в путь не пустился — значит, магнит вилы тут не сработал, то есть паренек не тот, кого мы ищем! Выходит, мол, все-таки правильно, что мы не остались в Крушевце!

И, подняв указующий перст, постень значительно добавил: чую, де, в ближнем кругу надо искать последнюю вилу!

Глава 21

«Вопросительный знак»

Еще засветло прибыли в Белград — и домовик в который раз подивился мелочным расстояниям старушки-Европы: дескать, только что были на Косовом Поле — и вот уж в столице страны! Когда, мол, с боями-то пробиваешься по Европе, дак расстояния кажутся куда длиннее!.. Ваня тут вспомнил, как домовик в мертвом доме села Неродимле хвалился перед навьём своей потерянной на фронте рукой, и спросил: дескать, правда ли это, аль для красного словца было сказано?

Шишок даже дар речи потерял, а после орать принялся — ажно прохожие на улице принялись на них оборачиваться: как это для красного словца?! За кого ты меня принимаешь?! Почему, де, у меня шуица-то в последнюю очередь расти стала: потому как с Великой Отечественной возвернулся я без нее, в Польше оставил, под Краковом, где-то там и гниет моя бедная рученька, до дома не дотянулась! А вот у меня, мол, встречный вопрос будет: ну-ка, скажи, хозяин, откуда у тебя шрам над бровями?!

Ваня Житный схватился за лоб — он так давно не гляделся в зеркало, что напрочь забыл о шраме-бабочке, но рассказывать сейчас, при всех, про свои прошлые злоключения ему вовсе не хотелось, и мальчик сказал: дескать, гвозди забивал, да отлетел один прямо в лоб.

— Какой ведь гвоздь попался художественный! — саркастически воскликнул домовик, и на этом разговор про ранения закончился.

Раздался сигнал воздушной тревоги, друзья поглядели в грозящее небо, после — по сторонам: прохожие на улице князя Михаила даже шагу не прибавили. Парочки, как ни в чем ни бывало, болтали или выясняли отношения; дети уплетали мороженое; нарядная женщина в вечернем платье приостановилась, но только затем, чтоб в зеркало поглядеться и прическу поправить… Какой-то парнишка сделал в сторону неба неприличный жест. Товарищи его закричали: дескать, сегодня в «Макдоналдсе» бесплатные гамбургеры раздают — айда туда!

Ваня Житный покосился на Росицу Брегович, которая губешки поджала, а подбородок так выпятила вперед, что он дотянулся до ближайшего фонарного столба. Пойду, мол, домой позвоню — обрадую своих, что добралась-таки до Белграда…

Шишок поинтересовался у какой-то старушки: дескать, а чего ж ты, старая, в бомбоубежище не бежишь, вон ведь сирена как надрывается, для тебя, небось?! Женщина, катившая сумку на колесиках, проворчала: а сам, старый, чего не спешишь?! Знаешь ведь: пусты все бомбоубежища-то, нас в этом веке пятый раз уж бомбят — привычные мы! Вон, мол, даже ребятишки не боятся — видать, у сербов уж специальные гены выработались: бомбоупорные!

Тут Росица возвратилась, не дозвонилась, де, — видать, тетушка Ефросима сегодня на дежурстве! А тетушки Майдаленка с Милицей еще с работы не воротились.

— Да сколь их у тебя?! — воскликнул пораженный Ваня.

А девочка отвечает: дескать, три тетушки и еще один дядюшка Дойчин.

— Немец?! — строго спросил домовик.

— Нет, просто имя такое… Тетушки Майдаленка с Милицей — сестры, они старые девы и жизнь вместе коротают, ну а дядюшка Дойчин — их родной брат, тетушка Ефросима же — дядина жена.

— А родители твои где? — насторожился мальчик.

— Погибли в автокатастрофе, меня тетушки по очереди воспитывают, а больше всех тетка Ефросима, хоть по крови и не родная она мне…

Ваня с Шишком незаметно переглянулись: вот те на!

Шли по центральной улице в противоположную от крепости Калемегдан сторону. Яна Божич тут есть запросила и указала пальцем на вывеску где стоял жирный вопросительный знак (знак питанья, — тотчас отпечаталось в Ваниной голове). Оказалось, это трактир с таким пунктуационным названием.

Столики в трактире все были заняты. Правда, в углу сидел всего один человек — извинившись, подсели к нему. Березай под стол залез, птахи на солонку с перечницей уселись. Посестрима в плащ-палатку запахнулась, чтобы крылышки случайно не выбились наружу. Стали ждать.

Принесли еду: хлебные колобки, салат в большой миске, жареное мясо плескавицу. И все, кроме лешака, не признающего ничего, что не связано с деревом, принялись уплетать за обе щеки. А музыку на радио сменила сводка новостей:

— Обнаружены свидетельства, в том числе и фотографии, о пребывании Мадлен Олбрайт, нынешнего госсекретаря США, вместе с семьей в сербском местечке Врнячка Баня в качестве беженцев. Здесь в начале Второй мировой семья маленькой Мадлен нашла убежище, скрываясь от гитлеровских палачей, оккупировавших Чехию. На одной из фотографий изображена пухленькая четырехлетняя девочка, стоящая в обнимку с мальчиком того же возраста. Снимки предоставил журналистам Лютко Попич, именно он изображен на снимке. По его словам, он направил письмо госпоже Олбрайт с просьбой остановить воздушные налеты на Югославию, которая в свое время предоставила ей убежище. Однако ответа Попич не получил. Прошлой ночью — после того, как информация попала на телевидение, — Врнячка Баня подверглась бомбардировкам.

Сербский информационный центр в Приштине сообщает, что сорок четыре человека погибли от атаки НАТО на колонну беженцев на дороге между Дьяковицей и Призреном. Президент Сербии Милутинович выступил с заявлением и сказал, что «это не может быть объяснено простой ошибкой: на колонну с беженцами сбросили четыре бомбы». Представитель Пентагона Кеннет Бэйкон сообщил, что главнокомандующий НАТО Уэсли Кларк получил данные о том, что «после того, как по колонне был нанесен удар, вышли сербские военные и напали на мирных албанцев, так что потери среди беженцев должны быть списаны на сербов». Сегодня же были распространены заявления натовских летчиков, которые, по их словам, наносили удары только по военным целям…

Домовик, слушая новости, колобком подавился и раскашлялся: пришлось его по спине стукать, в результате чего хлебный шарик угодил в лоб незнакомцу, сидевшему за их столом. Росица принялась извиняться, а Шишок заорал, шваркнув кулаком по столу:

— Ну, Джон Райн!..

Незнакомец, утираясь, заявил, что вовсе он не Джон Райн, а Далибор Малкович, а что касается налетов — то он вполне товарища понимает…

Калики уставились на сотрапезника: это был довольно пожилой человек в скучной, какой-то школьной рубашке.

Цыганка Гордана тут же цапнула Малковича за руку и, выудив из его нагрудного кармана несколько динаров, принялась гадать, дескать, сейчас всю правду тебе скажу, изумрудный мой: жена, де, твоя умерла двадцать лет назад, звали ее Дубравка, а родом ты из села Неродимле…

Мужчина, попытавшийся вырвать руку, вытаращил глаза: мол, все так и есть… А Гордана, сощурившись, зловеще произнесла: дескать, одиноко Дубравке одной-то в могилке, да и в покинутом селе, не поминаешь, де, женку-то, на кладбище не ходишь, в Неродимле не приезжаешь… Ежели не воротишься в родное село, так, де, мертвая-то сама к тебе скоро нагрянет, до самого Белграда доберется! Покоя тебе не даст — а потому, мол, лучший для тебя выход: вернуться в Неродимле…

Далибор попытался отговориться тем, что он в Белграде уж сколь лет живет, карусели в парке ремонтирует, а сынок их с Дубравкой, Младен, женат, жена малого — во-он она, официантка в «Вопросительном знаке», внуки есть, приходят кататься на каруселях по воскресеньям…

Гордана кивнула: вот, де, и хорошо — все вместе в Неродимле и поезжайте! Чем деткам на воскресных каруселях вертеться, так не лучше ли в церковь сходить, где солнышко над входом, пустой ведь стоит храм в Неродимле, вот бы, дескать, оживить его… Жители в Неродимле появятся — и, глядишь, батюшку пришлют…

— А шиптары?! — шепнул Далибор Малкович. — Долго не проживем мы в Неродимле-то — все на тот свет, к Дубравке, отправимся…

Шишок, до этого одобрительно поглядывавший на цыганку, решил вмешаться: мол, а винтовки с ружьями на что?! Отряды самообороны, де, надо организовать, казачьи заставы… А то, дескать, проморгаете ведь Косово-то, мало того, что вся мировая цивилизация на вас ополчилась, хотят натовцы выжить сербов из сердца Сербии, так тут вы еще могилы в Неродимле побросали…

Березай счел нужным подать голос из-под стола:

— Внимание! Скорый поезд «Белград — Неродимле» отправляется с первого пути, нумерация вагонов начинается с хвоста поезда!

А домовик, намяв как следует лицо, вылепил на нем черты Дубравки и, придвинувшись к Малковичу, замогильным голосом произнес:

— Возвращайся-ка в Неродимле, Далибор!

Мужчина охнул и слабым голосом произнес: дескать, хорошо, он попытается уговорить своих, а нет… так один поедет!

Вдруг деревянный стол зашатался — и… со всеми тарелками-вилками-чашками обрушился на пол: это лешак, решивший по примеру товарищей подкрепиться, подчистую сгрыз одну из ножек…

Малкович с криком «Обещаю!», как скорый поезд, покинул «Вопросительный знак».

— Как думаешь, поедет Далибор Малкович в Неродимле? — спросил Ваня Житный у домовика, когда скандал был замят, и по счету — одним из пунктов которого значился изувеченный стол — уплачено. Шишок плечами пожал, сомневаюсь, де. Ваня кивнул — он тоже не очень-то поверил в возвращение Малковича в Неродимле.

Златыгорка в величавой плащ-палатке и Гордана в отрепье шли впереди, Яна Божич в грязной куртехе, после передряг уже не красной, а бурой, — между ними. Видать, девочка чувствовала себя блестящей дамой: вышагивала, ровно заморская цапля.

А Росица, — снявшая с себя косовский наряд, под которым скрывались джинсы и майка пуп-наружу — глядя на них, сказала: дескать, ночевать, разумеется, к нам пойдем, а к Яниным родным уж завтра отправимся, а то, мол, ребенок на чучело похож — надо, де, искупать хоть девочку, прежде чем предъявлять родственникам! А сейчас давайте к «Доктору Лазу Лазаревичу» съездим, это больница, где тетушка Ефросима работает, тут, дескать, не очень далеко. А то, де, мне прямо не терпится с тетенькой встретиться, не хочу утра дожидаться!..

И Ваня Житный поторопился кивнуть: он решил, что Росицу из виду лучше не выпускать.

На площади стояли автобусы, идущие по странному маршруту — до Ада, во всяком случае, надписи указывали это направление. Росица Брегович сказала, что им покамест на этот остров не нужно — и вскоре на обычном транспорте путники поехали в больницу.

Водитель их высадил, не доехав почему-то до остановки — и калики почуяли неладное; выскочили и увидали: дым поднимается из-за домов, навстречу люди бегут, которые в пижамах и тапочках, которые в белых халатах — но все с безумными глазами… Росица вскрикнула и бросилась вперед, остальные — за ней. Выметнулись из-за поворота: а там дом обугленный, перекрытия обрушились до самой земли, и вонючий хвост дыма окутал бледную луну.

Вдруг из развалин человек выбрался, похожий на полосатого черта: весь в копоти, остатки волос вокруг лысины встали дыбом, в одной руке держит обрывок белого халата, в другой — трубку для прослушивания и кричит:

— Ефросима, Ефросима, опять ты забыла свой фонендоскоп!

Росица Брегович поглядела на него, подбежала и тоже стала орать:

— Дядюшка Дойчин, где тетя?

Дядюшка нацепил на себя обрывок халата, который превратился в куртку с одной только левой стороной, и на повторный вопль девочки ответил: дескать, Ефросима уехала к моей матери Видосаве, давно, де, ее посылал в Проклятые горы, вот она и собралась наконец…

— Это… это правда? — жадно спрашивала Росица. — Ее тут не было, да?

Дядюшка Дойчин кивнул. Девочка полой полукуртки попыталась оттереть копоть с лица дяди и сказала, что он пойдет с ними.

— В город? — спросил дядюшка.

Росица кивнула:

— Домой.

— Давненько я не был дома, — сказал дядя Дойчин.

По дороге их обогнала медсестра, которая признала, видать, Росицу и, отведя в сторонку, принялась что-то рассказывать, причитая и охая.

Дядюшка Дойчин, оставшись без Росицы, стал сильно тревожиться, он по очереди вглядывался в лица калик перехожих — в том числе, наклонившись, стал тщательно разглядывать птиц, которые сидели по плечам Яны Божич, так что соловей, в конце концов, прищелкнул: дескать, чего это он нам в клювы заглядывает — будто червяка хочет отнять!.. А дядюшка Дойчин принялся тут вопить, оставляя между фразами равные промежутки:

— Спасите!.. Помогите!.. Меня похищают!.. Люди добрые… где вы?!

Росица Брегович подбежала и стала гладить дядю по плечу: дескать, милый дядюшка, успокойся, это же я, твоя племянница, ты что — не узнал меня?.. Дядя Дойчин, нахмурившись, уставился в лицо девочки и спросил:

— А ты кто?

— Росица я, — со вздохом отвечала девочка, взяла дядю под руку и повела к остановке.

Друзья чуть не на цыпочках шли следом, стараясь не испугать резкими движениями скорбного дядюшку, который признал, наконец, девочку и забормотал: маленькая Роса! Как же — помню-помню, я ведь тебя и нашел в Проклятых-то горах: пятнадцать лет тому! Дескать, пошел по вешенки — и напоролся! Вижу, де: висит плетеная колыбелька на большой ели, а в колыбели прехорошенькая малютка, вся в росе! Ветер, мол, колыбель раскачивает, играет с тобой, верхняя-то веточка лицо тебе щекочет, а ты хохочешь-заливаешься!

— Я достал тебя из колыбели, а в кулачке-то у тебя — шишка зажата!

Тут лешак, слушавший дядю со все возраставшим вниманием, заплетающимся языком задал вопрос, никак не связанный с вокзальными объявлениями:

— Ка-кая шиш-ка? Сос-но-ва-я?

— Нет, еловая, неспелая еще, маленький розовый еловчик, и Росица грызла ее с превеликим удовольствием, аж слюнки текли…

Ваня Житный переглядывался с Шишком и Златыгоркой, мальчика даже какая-то иголка, — может, тоже еловая, — в сердце кольнула: ну и ну!

Тряслись в автобусе — водитель гнал, и домовик, покосившись на Березая, проворчал: дескать, не дрова ведь везешь! Шли уж по улице, а Ваня все никак не мог в себя прийти: ну разве может быть такое, чтобы вила была демократкой?! Вернее, не так: чтобы демократка была вилой? Это уж ни в какие ворота не лезет!

Мальчик, глядя в спины идущих впереди дяди с племянницей, шепнул о своих сомнениях Шишку: может, просто дуркует дядя-то — видать же, что чокнутый?! Тот живо согласился: пока, дескать, окончательно не убедимся в своих выводах — брать демократку в расчет не будем! Но тут Ваня, подумав, покачал головой и сказал: мол, на самом-то деле это ведь не хуже того, ежели бы вилой оказался, к примеру, мужик.

Шишок категорично ответил, что уж лучше бы Боян Югович был самовилой, — вернее, самовилом. Он очень на эту роль подходил, правда, улетел голубь и пропал на чужой сторонке…

— Вернее, в чужой временной воронке, — поправил постеня мальчик и уже в полный голос произнес:

— А вдруг он и вправду был тем, кого мы искали — и теперь тут, того гляди, конец света наступит?!

И — словно в подтверждение его слов — где-то опять раздались взрывы: и не так ведь, чтоб далеко!

Шишок сказал загадочно:

— А может, он еще вернется! А насчет демократки: покамест у нас кроме дядиных слов ничего ведь нету… И все это требует тщательной проверки! И вон Яна-то Божич как липнет к Златыгорке, в отличие от Росицы! Нет, мы настоящую вилу не вычислим до тех пор, пока кто-нибудь из них не взлетит на наших глазах к облаку!

Ваня пожал плечами: дескать, что уж тогда вычислять — тогда все сразу станет ясно!

Калики поднимались по крутой лестнице старого дома: Росица Брегович вела их к себе, на верхотуру.

Первым делом она выкупала Яну, как обещалась. Ваня тоже решил облиться водицей, а домовик, лешак, вила, цыганка и дядя лезть под душ категорически отказались. Пернатые, заглянув в ванну, решили, что это какая-то ловушка для птиц, и взлетели на полку: в компанию к щеткам и тюбикам с зубной пастой.

Росица Брегович, сняв с антресолей коробку, принялась выуживать из нее платьица, чтобы переодеть ребенка в чистое, дескать, тетушка Ефросима такая бережливая… была, все ее детские вещи сохранила. Она, мол, сама ведь шила: всех родных обшивала, еще и заказы брала…

Шишок полностью одобрил деятельность Росициной тетушки, дескать, так и надо! Мафусаиловы века, мол, проживали люди ручной работы, а когда Творец поставил производство человека на поток, Ему стало дешевле создать новый организм, чем продлевать жизнь старого. Беря пример с раннего Вседержителя, человек упрямо не выпускал из обихода латаные-перелатаные пожитки. Подражая позднему Богу, нынешний потребитель сноровисто отправляет поношенные вещи на свалку и подержанные машины под пресс. Староверам более по сердцу ранний Бог, прогрессивным людям — поздний. Отсюда и раскол…

Ваня с Росицей слушали, разинув рты.

Яна Божич предпочла всем ситцево-шелковым нарядам новогодний костюм «снежинки»: дескать, я это платье надену, а другого мне не надоть! Тут из коробки выпал мешочек с цветными лоскутками — обрезки от шитья, и дитека тут же в него вцепилась, перебирать стала радужные тряпочки, я, де, из них костюмчики птичкам сошью, можно, Златыгорушка? Посестрима с сомнением посмотрела на пернатых… Соловей стал поминать тут коршуна и просвистал: он, мол, попугаем быть не намерен — и не просите! И жаворлёночек отказался — дескать, ну и что, что у меня хохолок на голове? Это еще ни о чем не говорит, мы с арами не родственники… Пришлось Яне выуживать из кармана куртешки забытого Микки-Мауса, чтобы мышь превратить в попугая.

Росица Брегович взяла девочку, которая не расставалась с лоскутками, к себе в постель, а дядя Дойчин улегся на супружеском ложе, от которого, видать, порядком отвык: потому что первым делом заглянул под кровать, потом проворчал, почему, де, на тумбочке лекарств нет, и стал требовать укола на ночь. Остальные вповалку полегли на полу.

Дядя никак не мог уснуть: он стонал так, что мороз подирал по коже. Пришлось Ване Житному усыпить его по способу бабушки Василисы Гордеевны — правда, так усыпляли бессонных детей, но мальчик решил, что и для впавшего в детство дядюшки метод сгодится:

— Заря-заряница, утренняя Марица, вечерняя Маремьяна, полуденная Марья, полуночная Марфа! У тебя есть невеста, а у нас жених, будем свататься-брататься, браны брать. Сними полуденные скорби, полуночные болезни, дикую бессонницу с буйной головы, с ясных очей. Сними, Заря, на себя прими.

Повторил мальчик заговор три раза, поглаживая лысое темечко, — и скорбный дядюшка захрапел.

Утром Ваня проснулся от громкого разговора, который дядя Дойчин вел с зеркалом: он стоял перед трюмо в левом обрывке куртки и спрашивал у своего отражения, одетого в правый обрывок:

— Мужик, ты кто? Я тебя не звал, и я тебя не знаю! Чего ты пришел?! Езжай в Проклятые горы — там твое место, а здесь тебе нечего делать, и так полон дом всяких психов! Вернулся с работы домой — Ефросимы нет! Зато какие-то побирушки поселились: птицы летают, инвалиды ходят, цыганки вертятся, дети спят — а я ничего им дать не могу, у меня нет ничего, все у жены… А знаешь что, мужик, пошли-ка пропустим по стаканчику, я давненько сливянки не пил! Ну, чего ты ждешь?! — интонация стала угрожающей: отражение не двигалось, набычившись, смотрело на дядюшку и таинственно молчало.

Но тут из своей комнаты вынырнула заспанная Росица и потащила дядю прочь от трюмо, дескать, пошли-ка, я тебе кофейку лучше сварю вместо сливянки-то…

— Какой Ефросима варит? — капризно спросил дядюшка и, услыхав, что именно такой — покорился и проследовал на кухню.

Вдруг звонок в дверь раздался. Росица побежала открывать, дескать, наверно, это тетушки Милица с Майдаленкой пожаловали, она им поздно вечером дозвонилась, распахнула дверь — и, вскрикнув: «Тетушка Ефросима!», бросилась на шею женщине с перебинтованной головой. Та закричала: «Росица!» — обе обнялись и заплакали.

Тут вышел недовольный дядюшка Дойчин: мол, Ефросима, ты почему так быстро вернулась, я тебя вчера только к матери своей отправил, а ты уж тут как тут! Опять, дескать, поругались, и чем матушка опять тебе не угодила?!

Женщина прошептала:

— Живой, Дойчин, ты живой! — и кинулась к нему, но он, выставив упреждающе руку хмуро смотрел на нее, ожидая отчета.

Тогда, утерев слезы, Ефросима сказала: дескать, я на самолете — потому так быстро обернулась…

— На Б-52? — уточнил дядюшка Дойчин.

У тетушки Ефросимы оказалось с собой лекарство, выпив которое, дядя Дойчин перестал приставать к своему отражению с каверзными вопросами.

Тетушка со всеми перезнакомилась, поблагодарила, что присмотрели за Росицей: она ведь такая неприспособленная, только книжки читать умеет, даже шить не выучилась, сколько я ей показывала — все впустую, у девочки не руки, а крюки!

НачтоРосица, расцеловав тетушку, отвечала: дескать, тетя, ты неисправима — сейчас ведь все готовое можно купить, на фабриках-то профессионалы шьют, а для тебя, мол, что ни говори, — это всего лишь увлеченье!

Тетушка Ефросима проворчала: дескать, зато такого платья, которое сошьешь своими руками, ни у кого не будет! А с книжками, мол, это все Милица виновата, ее влияние, сама читает сутками напролет (из книжного магазина, где работает, книжки таскает, как вроде из библиотеки) и девчонку приохотила!

А Росица Брегович, словно в подтверждение тетушкиных слов, хватилась своей книжки: а где мой «Хазарский словарь», никак, де, не добью его с этими бомбежками?!

Тетушка покачала головой и, вздыхая, стала говорить, что один корпус больницы сохранился, и, дескать, завтра придется ведь везти Дойчина обратно, пока, мол, бред не усугубился, пока он не стал опасен для самого себя…

Шишок пожал плечами и сказал: ну разговаривает человек сам с собой — что ж тут такого?.. И он, к примеру, бывает, болтает сам с собой, причем может только с собой и говорить — и это годами!

Тетушка со вздохом отвечала, что разговоры с собой — цветочки, есть и ягодки. К примеру, Дойчин твердо уверен, что нашел Росицу в лесу, тогда как она… Да много всего: склонность к суициду, например, — поэтому на окнах обязательно должны быть решетки. Всего и не перескажешь… Одним словом, его срочно нужно госпитализировать!

Больше в чужие дела решили не мешаться, тем более что Росица уж звала друзей за собой, дескать, приспело время ворочать Яну Божич родным… Домовик, нахлобучивая на голову красный берет, пробурчал: мол, это мы еще посмотрим!..

Приехали в новый город, поразивший Ваню Житного в самое сердце: кварталы высоток так напоминали спальные районы Чудова, что мальчику показалось, будто он никуда из своего города не уезжал, а всего лишь сел в трамвай, и вот — прибыл…

Домовик, не одобрявший новостройки, ворчал: дескать, пещерные люди сидят в сталагмитах многоэтажек…

Стали искать нужную высотку, справляясь у прохожих — и… нарвались на ответ: ночью как раз в дом под этим номером крылатая ракета угодила! Хорошо, Яна Божич болтала с пернатыми, оседлавшими ее белоснежные плечики, — то к одному нос поворачивала, то к другому, — и не услыхала про ракету.

Девочку на Златыгорку оставили и побегли убедиться. И — убедились: гигантская конусообразная воронка зияла на месте здания, дом будто провалился под землю. Толпившиеся вокруг воронки окрестные жители говорили: дескать, ракета в самый центр дома ухнула, знать, был наводчик, подававший сигнал… Никого, мол, в живых не осталось — и чем, де, им жилой дом не угодил? Не телецентр ведь это, не электроподстанция и не Генеральный штаб, которые, говорят, тоже разбомбили этой ночью.

Цыганка Гордана схватилась за голову, дескать, это по ее душу «томагавк» летел: а что бы было, если бы вечером они сюда пожаловали?! Вполне ведь могли у Яниных родных заночевать!.. Домовик, покосившись на Гордану, проворчал: дескать, тебе же «ангел» — защита… Он пристально глядел в воронку, словно надеялся обнаружить какие-то следы жизни. Соловей с жаворлёночком слетали на самое дно: нет, никого не осталось, и гнездо это годится разве для какого залетного Змея…

Вернувшись к посестриме с Яной, отправились вон от страшного места… Но тут с неба парашюты полетели — как вроде кто облака на куски, на тряпочки порвал, да вниз стал кидать… А на стропах-то не десантники висят, а какие-то оранжевые цилиндры… И еще — мячи, что ли?.. Но тут цилиндрики с мячами опустились на крыши домов, на деревья, выстроившиеся аллей, на дорогу — и принялись, бухтя, разрываться.

— Ложись! — домовик заорал, и все попадали.

Ну вот — опять бомбы, теперь в какой-то новой упаковке…

Двинулись дальше: мимо, с утробным воем, неслись кареты «скорой помощи» — знать, не всем прохожим повезло так, как каликам… Яна Божич указала на зависший среди ветвей цветущего каштана желтый мячик: дескать, а этот мяч не лопнул…

Березай живо вскарабкался на каштан и освободил старое дерево от гнусной игрушки, закинув шальной мячик подальше: туда, где ни людей не было, ни растений. И мяч взорвался, выпустив жуткое синее пламя…

Яна сказала, что ни за что теперь не станет играть в мяч: мол, никогда ведь не знаешь, что тебе под видом мяча подсунут… А какой-то прохожий просветил их: дескать, это кассетные бомбы, ими аэродромные покрытия разрушают. И применять эти бомбочки против гражданского населения категорически запрещено международными конвенциями, поскольку, де, десять процентов кассетных бомб при падении не разрывается, зато потом такая игрушка запросто может сработать — к примеру, при приближении к ней ребенка, позарившегося на бейсбольный мячик…

Шишок, чертыхаясь, пообещался обязательно сыграть с «ангелами» в их взрывной бейсбол…

— Ну что, Росица Брегович, сладки ли подарки демократии? Не подавилась еще?! Кровью еще не харкаешь? — спрашивал домовик, криво ухмыляясь. — Может, в «Макдоналдс» сходим, там ведь утешительные гамбургеры бесплатно раздают — довесок к бомбам!

Росица опустила голову.

А Ваня подумал: по всему выходит, что у Яны Божич не осталось теперь родных, и она будет воспитываться у чужих людей.

Глава 22

Синяя птица

Брели по загаженному берегу Дуная. Постень то и дело вырывал у лешака доски порушенных строений, выброшенные рекой, и с азартом швырял на середину широкой водотечи, а лешачонок, проводив удивленным взглядом улетевшую пищу, тут же находил новую палку-едалку и со смаком принимался хрустеть ею. Березай поднял было пустую пластиковую бутылку, — которых валялось не меньше, чем дощатого хлама, — но, обнюхав, разочарованно бросил.

Шишок же разошелся не на шутку: Ваня испугался, что он, того гляди, всю водную гладь, точно сетью, покроет выброшенным на берег дубьём. Глаза у домовика горели, как пара красных планет, — сейчас лучше было его не трогать.

Птахи примолкли, Яна жалась к Златыгорке, цыганка что-то тоскливое себе под нос напевала, а глупая Росица Брегович попыталась остановить домового, схватив за целую руку: Шишок подскочил, как ужаленный, и обратил к демократке помолодевшее, с резкими чертами лицо.

Девочка отшатнулась, а Шишок, наступая на нее, цедил сквозь зубы: дескать, по изнанкам деклараций их узнаете их!

— Демократия — это такая урна с щелью, куда можно подать голос, но не получить его обратно. Демократия — это процедуры. Процедура поиска: не выработка верного решения проблемы, начиная с нуля, а выбор одного из предопределенных ответов. Расширяющие этот круг обвиняются в нарушении правил демократического игрища.

Где это видано, чтобы миром правили не жрецы или воины, а юристы? Которые с полным правом могут сказать о себе: «Мы заключили союз со смертью и с преисподнею сделали договор… Всепоражающий бич не доходит до нас, потому что ложь сделали мы убежищем для себя, и обманом прикроем себя»!

Постень загнал Росицу Брегович по колено в воду, по пояс в воду, по горло в воду, и, швырнув на берег красный берет, саженками поплыл за демократкой, продолжая наступать:

— Американцы суть пришельцы — целый континент, где случилась полная подмена понятий. Янки давно уже живут на другой планете и грозят оттуда старосветским землянам. И не только бомбами — промывкой мозгов, что страшнее. Экспансия пришельцев. Это только проба пера. А скоро они напишут свой пошлый похабный рассказец на перечеркнутых страницах старой истории, где все называлось своими именами, и убийца в сердце своем стыдился назвать себя спасителем.

Мокрая Росица, сделав дугу, приплыла к берегу, и Шишок, махнув на нее рукой, тоже выбрался к своим, и, уже поостыв, продолжал бормотать:

— Была античность, средневековье, потом возрождение. Ну а сейчас идет посредственновековье. И этот мир уже поту-, а не посюсторонний, и один из симптомов в том, что вещный мирок заполнен хламом лишних предметов и явлений, не имеющих из-за своей никчемности даже внятных названий. Вот это сооружение из пластика, как его назвать — бутылкой? Емкость для некой жидкости, которая является профанацией питьевой воды? Что это? Мусор, исказивший берег реки? Что за дрянь такая, а?

Домовик весь изморщился — и лицо его стало ликом трехсотлетнего старца.

Тут жаворлёночек слетел Шишку на правое плечо, соловейко отметил левое. Гордана подошла и сказала: дескать, пускай этот мир потусторонний и все мы — вывернуты наизнанку, но ведь и нелюдям надо что-то в рот класть, особенно недорослям. Пошли-ка, де, Шишок, в потусторонний магазин, купим чего-нибудь съестного.

Вышли на улицу, где полно было всяческих супергипер— и минимаркетов. Мокрый постень с погасшими глазами тащился позади всех: пернатые по-прежнему сидели у него на плечах, Яна Божич держала его за руку, а Ваня Житный не смел подбодрить своего домовика. Росица Брегович, отжавшая в кустах одежонку но все равно мокрая, как курица, шагала одна, впереди. За ней плелись Златыгорка с Горданой.

Вдруг цыганка резко, будто на стенку напоролась, остановилась возле витрины: за толстым стеклом, на серебристо блестевших распялках, на разных уровнях развешаны были атласные бахромчатые шали необычайной красоты, — у ней даже рот приоткрылся при виде их.

Шишок искоса взглянул на Гордану и свернул в крутящуюся стеклянную дверь: два раза прокрутился вхолостую, а в третий вышел с голубой, в чудеснейших серебряных цветах, шалью, которую и накинул на плечи восхищенной цыганки. Гордана охнула, взвизгнула и расцеловала домовика в обе щеки, восклицая: дескать, мне даже цыганский барон Рейтузы не дарил ведь такой шали! Шишок надулся, как шар, и, утерев кулаком нос, ухмыльнулся. Потом поглядел на увядшего вслед за ним Ваню и сказал:

— Ничего, хозяин, не трусь — мы еще повоюем! Страшны ведь не только напрасные слова, но и буквы — например, первый звук в слове «трус»…

Тут к ним подошла ушедшая было далеко вперед Росица Брегович, с распущенными влажными волосами похожая на русалку в очках, и, ткнув пальцем в здание на другой стороне улицы, примирительно сказала: мол, а там вон — детский театр, где работает тетушка Майдаленка, может, сходим на какую-нибудь пьесу?

Яна Божич запрыгала на месте и в ладоши забила: театр, театр, хочу в театр!

Шишок покосился на Росицу и сказал: ну что ж, де, давайте сходим! И Росица Брегович разулыбалась, даже цоевский подбородок вроде как перестал выпирать.

Яна, водя по воздуху пальчиком, по слогам читала афишу: «Кот в сапогах», «Щелкунчик», «Спящая красавица»… Но эти спектакли шли в другие дни, а сегодня давали «Синюю птицу». Пернатые, услыхав название, благожелательно закивали: мол, сразу видно — умный человек писал!

Поглядели на часы: как раз ведь вовремя подошли — пьеса того гляди начнется! Росица, ведя дитеку за руку, рассказывала, что она, де, тут все спектакли раз по сто уж смотрела, и спросила: а ты, Яна, бывала здесь? Оказалось, что не бывала.

Подошли к дверям, где стояла обрывавшая корешки билетов круглолицая румяная контролерша в соломенной шляпке с букетиком незабудок, прицепленным к ленте. Это и была тетушка Майдаленка.

Завидев племянницу, она всплеснула руками и стала причитать: дескать, а уж похудела-то, а уж побледнела-то! И где тебя, дитятко, носило? Мы уж с Милицей, де, все глаза проглядели, ужас ведь, что творится, Росица: бомбы так и сыплются на наши головы, как вроде метеоритный дождь пошел! Мы вначале-то спускались, мол, в бомбоубежище, а потом надоело, и кто его знает: может, теперь всегда так жить придется, что ж по подвалам, что ль, скрываться, мы, чай, не бомжихи — интеллигентные ведь женщины!

Приговаривая, тетушка Майдаленка поспевала и билетики отрывать. Росица что-то шепнула тетке на ушко, сбив при этом ее шляпку набекрень. И тетя, поглядев на калик перехожих, столпившихся в сторонке, воскликнула: конечно! И обратилась к лешаку, почему-то посчитав его за главного: проходите, де, милости просим, наши актеры замечательно играют! Березай кивнул и сделал вокзальное сообщение:

— Билеты на все направления приобретайте в кассах нашего вокзала! Касса номер три работает круглосуточно!

Но тетушка воскликнула: какие, де, билеты — я вас так пропущу!

Народу в театре набралось достаточно: знать, «Синяя птица» во все времена шла нарасхват. Тетушка Майдаленка посадила друзей в первом ряду партера — и напрасно: потому как Березай стал проявлять к дощатому просцениуму повышенный интерес явно гастрономического характера. Его посадили между Шишком и Златыгоркой, чтобы, ежели что — сильно-могучие богатыри смогли бы удержать лешего от нападения на аппетитную сцену.

Свет в зале погас — действие началось. Появилась фея и стала интересоваться у пожилых травести, играющих Тильтиля и Митиль, нет ли у них Поющей Травы или Синей Птицы…

ТИЛЬТИЛЬ. Трава у нас есть, только она не поет…

MИТИЛЬ. У Тильтиля есть птица.

ТИЛЬТИЛЬ. Я ее не отдам…

ФЕЯ. Почему?..

ТИЛЬТИЛЬ. Потому что она моя.

ФЕЯ. Это, конечно, веский довод. А где птица?..

ТИЛЬТИЛЬ (показывает на клетку). В клетке…

Тут пернатые в зале защебетали и захлопали крылышками: в клетке сидела живая горлица. Они тут же взвились в воздух и спланировали прямиком на проволочную плетенку, насвистывая: дескать, бедолага ты, бедолага, сидишь на жердочке, даже крылышки размять не можешь, давай, де, мы попросим свою хозяюшку, дак она тебя живо выпустит на волю ведь. Горлица же, напыжившись, отвечала: мол, пошли вон, не мешайте спектаклю! Я, де, тутошняя прима, великая актриса, играю второй сезон, меня в конце действия и так выпустят в зал, а после я, по своей воле, вернусь обратно в клетку…

— Коршун побери, что за дурища такая, а еще пернатая! — поразился соловей.

Тильтиль и Митиль вместе с Феей замахали на них руками: дескать, это что еще за непредусмотренные действием птицы! Жаворлёночек воскликнул: мы, де, может, синие птицы-то и есть, которые вам нужны, только вы не бельмеса по-нашему не понимаете, что с вами разговаривать…

И оба разочарованных птаха вернулись в зрительный зал, на свои законные места: на правое да левое плечо Златыгорки.

Действие двинулось дальше, но тут появился актер в желтой собачьей маске и залепетал:

— Здравствуй, здравствуй, мое маленькое божество!.. Наконец-то, наконец-то мне можно говорить! Мне столько нужно сказать тебе!.. Напрасно я лаял и вилял хвостом — ты не понимал меня!.. Но теперь!.. Здравствуй! Здравствуй!.. Я люблю тебя… Я люблю тебя!.. Хочешь, я выкину что-нибудь из ряда вон выходящее?.. Хочешь, покажу фокус?.. Хочешь, пройдусь на передних лапах, попляшу на канате?..

ТИЛЬТИЛЬ (Фее). Кто этот господин с собачьей головой?..

Видно было, что и малому лешаку страшно хочется узнать ответ на этот вопрос. Он изогнул длиннющее туловище так, что просунул свой нос на сцену, и на весь зал завопил:

— Ерха-ан?

Может, он решил, что на сцене располагается собачий рай, и псы, после смерти попав в него, выглядят как люди с собачьими головами?!

Но фея уже отвечала Тильтилю:

— Разве ты его не узнал?.. Это Душа Тило, ты ее освободил…

Ваня, через голову Шишка принялся шептать, урезонивая лешачонка:

— Это не Ерхан — слышишь: это Тило.

Но Березай не желал успокаиваться, он подбежал к сцене и принялся высвистывать человека в маске, требуя, чтобы он спустился в зал, потом, столкнув не ожидавшего ничего подобного, Шишка на пол, завопил:

— Тило! Место! — и указал на освободившееся кресло рядом с собой.

Яна Божич, сидевшая по другую сторону от Златыгорки, хохотала: дескать, какой веселый спектакль! Шишок поднялся с полу, потирая ушибленный бок, и они вдвоем с вилой усадили-таки лешего, и домовик для верности заткнул ему рот кулаком.

Спектакль, наконец, пошел своим чередом. Герои попали во дворец Ночи, пытаясь за запертыми дверьми отыскать Синюю Птицу… Березай с Шишковым кулаком в пасти провожал упорным немигающим взглядом верного Тило.

Тильтиль подошел к одной из дверей и произнес:

— Теперь откроем эту… Что там?..

Ночь. Берегись!.. Там — Войны… Никогда еще не были они так ужасны и так сильны, как теперь. Не дай бог, если одна из них вырвется!.. К счастью, они все довольно тучные, неповоротливые… А все-таки мы должны быть настороже: ты только загляни — и мы сейчас же захлопнем дверь…

ТИЛЬТИЛЬ (с величайшей осторожностью приотворяет дверь и, заглянув через крошечную щелку в пещеру, сейчас же отшатывается). Закрывайте!.. Скорей, скорей!.. Они меня увидели!.. Они идут сюда!.. Ломятся в дверь!..

Ночь. А ну все разом!.. Наляжем на дверь!.. А ты, Хлеб, почему не помогаешь? Наляжем все вместе!.. И силачи же они!.. Ага!.. Ну вот и все… Сдались… А еще бы секунда…

И в эту секунду сильнейший взрыв до подвального основания потряс тело детского театра. Ряды кресел с конца зала принесло к сцене. С потолка рухнула люстра, и всех засыпало стеклом и известкой. В распахнутые двери центрального входа врывались вместе с клубами дыма языки пламени — видать, бомба угодила в фойе. Ваню придавило прилетевшими креслами, он попытался высвободиться, но неудачно. Тут откуда-то выполз Шишок и, подняв чужой ряд, поставил его перед первым. Нулевой ряд оказался пустым — может, детей на нем не было с самого начала?! Златыгорка прижимала к себе Яну Божич. Гордана мигала и куталась в шаль, бормоча: «Ну вот — опять! Я же говорю — куда цыганка: туда и „томагавк“! Преследует меня топор!» Шишок вскричал: «И впрямь! С чего бы это…»

А Березай лез на освещенную софитами сцену, где действие остановилось. Ночь сидела на полу и стонала. Тильтиль и Митиль куда-то пропали. А человек с собачьей головой лежал без движения. Лешак с воплем кинулся к нему и, схватив на руки, бестолково заметался по сцене.

Шишок заорал:

— Должен быть запасной выход! Зрители, на сцену!

Он уж заскочил на нее и спрашивал у перепуганных актеров: «Куда ведут эти запертые двери?» Огонь отвечал, никуда, де, не ведут. Но, мол, там, за гримёрками, и вправду есть выход и первым ринулся туда — прочь от настоящего огня.

Домовик командовал зрительным залом, в котором началась давка, дескать, без паники, все успеете, по одному, вереницей, вереницей! Как там, де, поется: «Мы длинной вереницей идем за синей птицей»!

— На сцену и — за мной!

И все скопом, а никак не вереницей, полезли на сцену, сметая декорации, ломая ложные двери. Домовик же, нюхом чуя, где в этом доме-театре выход, повел взрослых и детей за собой, крича: «Хозяин, за мной, бегом!» За ним со своей полусобачьей ношей несся Березай.

Ваня тоже полез было на сцену, но вдруг увидал: Росица Брегович с криком «Тетя!» рвется в противоположную сторону, пытаясь продраться сквозь толпу. Ваня спрыгнул на кого-то и, винтом ввернувшись в людское месиво, устремился следом, пытаясь остановить девочку.

Внезапно настежь распахнулись боковые двери фойе — и оттуда с огненным выдохом вынесло обгоревшую соломенную шляпку с обугленными незабудками. Шляпка, кружась в воздухе, упала вниз — и наделась на Росицу! Девочка завизжала, схватившись за голову.

Пернатые метались по сцене над клеткой с горлицей, звали Златыгорку: дескать, выпусти ты эту дуру, хозяюшка! И горлица уже не задирала клюва, а просила умильно: милые птахи, храбрые птахи, вы же не бросите даму одну в этом огне и бедламе?!

Самовила подлетела к клетке, Яна, сидевшая на ее спине, загодя протянув ручонку с растопыренными пальцами, быстро отодвинула задвижку — и горлица выпорхнула наружу. Птахи полетели над толпой за кулисы и по коридору, ведущему на волю, а горлица — за ними.

Тут Златыгорка обернулась — и увидела, что побратиму с Росицей туго приходится. И, взлетев над мечущимися зрителями, выдернула Росу и прижала к своему правому боку, после протянула серебряную руку и выцепила из давки Ваню. Он повис на левом локте посестримы, а между крыльями вилы, крепко обхватив ее за шею, сидела «снежинка» Яна Божич.

Росица же по-прежнему протягивала руку в сторону фойе, повторяя, как заведенная: «Тетя Майдаленка! Тетя! Тетя!» И посестрима устремилась к запертым дверям бельэтажей, и ребята одну за другой принялись открывать их — но только впускали в партер все новые клубы дыма и языки пламени: в фойе было не пробиться. Цыганка Гордана залезла в ожидании замешкавшегося «ангела» в ближний к сцене бельэтаж, туда, где по-прежнему светили софиты.

Самовила со своей тяжкой ношей развернулась, направляя полет к сцене. А проворные Дым да Огонь уже заняли все зрительные места в дальних бельэтажах и теперь по-свойски располагались в партере, где людей почти не осталось, собираясь за них досмотреть «Синюю птицу».

Вдруг лепной потолок затрещал, из него вывернулась балка и чудовищным маятником сорвалась вниз… Гордана, стоявшая на затянутом плюшем барьере бельэтажа, дико вскрикнула, схватилась за концы шали — и, расправив голубые крылья, в каком-то невероятном то ли прыжке, то ли полете обрушилась вниз, столкнув Златыгорку, увешанную гроздьями детей, с пути убийственного маятника. А сама отскочить не успела — и балка вдавилась в Гордану.

Ваня заорал, тыча пальцем в ту сторону. Посестрима приземлилась у дымящейся балки, дети соскочили на пол, а крылатая девушка бросилась к цыганке и попыталась приподнять конец тяжеленного бревна, но, увидав развороченную грудную клетку Горданы, охнула. Яна же, стараясь помочь Златыгорке, вцепилась в конец придавленной шали — и оторвала его, сама при этом упав.

Цыганка была уже при последнем издыхании, несколько прерывистых слов вырвались вместе с кровью из ее уст: дескать, вот ведь, права была бабушка-то — настиг ее топор… Натовцы добились своего: погубили цыганку! Но зато она ангела спасла… И уж теперь-то американцы успокоятся: перестанут бомбить ее родину, и люди заживут спокойно…

И с последним словом-выдохом о покое отдала бедная цыганка богу душу. Златыгорка плакала навзрыд, Ваня с Росицей и маленькая Яна потихоньку заныли: и дым ел глаза, и жалость к цыганке раздирала сердце.

А Огонь с Дымом рвались досмотреть спектакль, и вила, подхватив тех, кого успела спасти Гордана, полетела над сценой, а после по коридору, где хвостом раненой змеи двигались остатки зрителей — вон из разбомбленного детского театра.

Снаружи возле здания уже стояли «скорые», с воем подъезжали новые, разворачивались пожарные машины, откуда сыпались пожарники в блестящих касках, с бесконечными выдвижными лестницами, с кишками-брандспойтами.

Березай ни за что не хотел отдавать Тило с собачьей головой, а тому требовалась немедленная помощь, — тогда Шишок сорвал маску: и лешак, увидев обычное человечье лицо, вскрикнул и передал актера врачам «скорой помощи».

Златыгорка с детьми, нахватавшись свежего воздуха и прокашлявшись, сидели на газоне, в стороне от суеты. Соловей с жаворлёночком встретили их у черного хода, и теперь с облегчением уселись один на плечо вилы, другой — на «снежинковое», правда, несколько закопченное, плечико Яны. Над сутолокой металась горлица, птахи прощебетали, что она, де, ищет Фею.

Домовик, заметив, наконец, Ваню Житного и остальных, схватил за руку лешака, и, перескочив железную оградку газона, оба рухнули рядом с вилой и детьми.

Яна Божич молча протянула Шишку обрывок голубой, в красных пятнах, шали. Постень вскочил на ноги и заорал:

— Где цыганка? Ведь похоже, что она и есть та, которую мы…

Но не успел он договорить — посестрима с побратимом принялись рассказывать, как погибла Гордана… Домовик ни слова не произнес, только натянул красный берет до самого подбородка. Посидел так с полчаса, а после тщательно свернул все, что осталось от шали, и сложил в свой вещмешок.

Росица Брегович в обгорелой соломенной шляпке сидела под отцветавшим каштаном, обратив к друзьям угловатую спину. Березай что-то сказал дереву — и порыв ветра стряс с ветвей каштана невесомые розовые лампадки цветов, уронив одну на шляпку тетушки Майдаленки. Девочка дернула плечом: отстаньте, де!..

Шишок подошел к Росице и положил руку на плечо — надо бы помянуть наших-то: и тетушку твою, и цыганку…

Росица напряглась, но… не сбросила руку домового, только произнесла: дескать, у тети даже могилки ведь нет… некуда приходить…

Домовик указал на горящий театр:

— Вот их могила, путь сквозь землю на небо — кружной, а в огне они сразу окажутся, где надо!..

Девочка процедила сквозь зубы: мол, я бы предпочла, чтобы Джон Райн там оказался!

Тут прилетела горлица, так и не нашедшая свою Фею и запела: дескать, я вижу, что вы бродячие актеры, возьмите, де, меня в свою труппу!.. Я и в «Соловье и розе» могу играть, и в «Короле-птицелове», и даже в «Ромео и Джульетте», помните, де: «То жаворонок был — предвестник утра — не соловей. То жаворонок так поет фальшиво. Внося лишь несозвучность и разлад…»

Жаворонок, услыхав, что он поет фальшиво, тут же помянул воронью мать.

А горлица продолжала: впрочем, я ни на что не претендую, конечно, — у вас ведь есть настоящие соловей с жаворонком!..

Тут Златыгорка протянула серебряную руку ладонью кверху — и горлица опустилась на линию жизни, самовила поцеловала ее в клюв и сказала: дескать, никого тебе не надо играть, ты и так, мол, хороша… Хочешь, де, полетели с нами, выбирай любое плечо — и причеловечивайся!

Горлица воскликнула: дескать, ничего себе — они меня понимают! А соловей покровительственно прощелкал: мол, здесь все птиц понимают… Ну, или почти все… И скосил клюв на Росицу Брегович.

Самовила подошла к ней и, пристально глядя Росице в глаза, попросила пошире открыть рот, дескать, я хочу научить тебя птичьему языку… Завороженная Росица открыла — и Златыгорка плюнула ей на гланды, потом попросила то же сделать девочку, и вот после третьего обмена слюнкой Росица Брегович услышала, наконец, про что щебечут птицы…

А горлица спросила: можно мне сесть на твое плечо, Роса? Дескать, мне так нравится твое имя, оно, де, навевает на меня воспоминания об утре. В юности, мол, я жила в лесу и на рассвете любила пить жемчужные капельки росы… Это, де, лучше всякой мутной водицы на блюдечке и даже лучше кока-колы…

Росица Брегович сквозь пролившиеся, наконец, слезы улыбнулась и кивнула. И горлица опустилась на ее плечо.

Глава 23

Бабушка Видосава

По широкой лестнице, по стертым ступеням дома довоенной постройки поднимались в квартиру тетушек — старых дев: в книжном магазине им сказали, что у Милицы сегодня выходной. Росица Брегович отомкнула дверь ключом, и все осторожно вошли.

Темно и тихо. Пернатые первыми влетели в зал и защебетали: дескать, тетка здесь, здесь! Златыгорка сдвинула в сторону широкую шелковую гардину, отделявшую комнату от углового коридора: три стены в самодельных занозистых полках от пола до потолка заставлены книгами. На глубоком подоконнике единственного окна до самой форточки поднимаются книжные башни, так что свет вынужден пробиваться в щели между ними. Растрепанные тома лежат и на столе, и на стульях, вместо тумбочек у смятой постели — опять-таки батареи фолиантов.

В книжном сумраке не сразу и разглядели тетушку Милицу, которая читала, сидя в кресле-качалке: на голове женщины тоже оказалась соломенная шляпка, только за ленту заткнут был букет лютиков. И тетя не сразу заметила вошедших, а когда подняла наконец голову — Ваня Житный не смог удержаться от возгласа: это… это же тетушка Майдаленка!

Росица Брегович быстро шепнула: не надо пугаться, тетки — близнецы, и мальчик увидел, что тетя Милица далеко не такая румяная и круглолицая, какой была Майдаленка, а в остальном сходство поразительное…

Росица подошла к тетушке, которая даже не привстала, а распяленную книгу обложкой кверху держала на коленях. Ваня прочел название: «Принц и нищий». Девочка, присев перед чтицей на корточки, сказала: дескать, милая тетушка, так случилось, что…

И рассказала о том, что ее сестра Майдаленка погибла — бомба угодила в театр во время представления…

Тетя Милица не среагировала, она подняла с колен книгу и мирно продолжила чтение. Наконец тетушка встала, подошла к полкам, достала другую книгу, вновь уселась в кресло и, раскрыв том на середине, принялась читать. Мальчик взглянул на обложку: «Война и мир»!

Подождали еще: тетушка читала, переворачиваемые страницы шелестели в тишине. Шишок развернулся и на цыпочках пошел к выходу, остальные — за ним. Растерянная Росица постояла еще — и кинулась следом.

Она была уже на лестнице, когда тетя Милица, выскочив за дверь, закричала: ты, дескать, ничего не говорила, а я — ничего не слышала, поняла?! Ничего я не слышала, запомни! От тебя, де, одни неприятности — с самого начала! Явилась — и привела с собой тучу несчастий! Из-за тебя мы с Майдаленкой и замуж не вышли!

— Чтоб ты провалилась, лесное отродье! Видеть тебя не могу!

Наперегонки сбегали по лестничному серпантину, а в спину Росицы неслись проклятья книжницы Милицы. Ваня Житный даже ожидал, что тетушка запустит в племянницу увесистым томом «Войны и мира», но до этого не дошло.

Шли по центральной улице в сторону крепости Калемегдан, успев по дороге заскочить в другой дом Росицы Брегович — к тетушке Ефросиме, но та, видать, находилась на посту, в больнице, при своем скорбном муже.

Девочка переоделась в белое косовское платье: и теперь, в полуобгоревшей шляпке с цветком каштана за лентой да с горлицей на плече казалась пришелицей из другого мира.

Расположились у крепостной стены, а далеко-далеко внизу река Сава женихалась с Дунаем. Черным, похожим на «бородинский», хлебом да сливянкой поминали цыганку Гордану и тетушку Майдаленку, выплескивая спиртное на плиты крепости.

Пернатые поклевали крошек, глотнули сливянки и принялись чивиликать: дескать, надо бы и косовских дроздов ведь помянуть!

— И Ерхана! — подал голос Березай.

— Бояна Юговича! — воскликнул Ваня Житный.

— Павла Орловича, — сказала тихо Росица.

— Милоша Обилича, — вспомнила Златыгорка.

— Мою маму Вилину, — глядя в сдвоенную речную даль, шепнула маленькая Яна Божич.

— Всех, кто умер не дома! — завершил домовик и выпил.

На черные крошки, которые принялись разбрасывать калики перехожие, слетелась туча калемегданских голубей. Они тоже поминали всех, кто улетел в ирий, в царствие небесное.

А Росица, глядя на пламенеющий закат, — вечерняя заря подкрасила ее лицо в нежно-розовые тона, — вдруг сказала: и почему она назвала меня лесным отродьем? Всем ведь известно, что дядюшка Дойчин выдумал эту историю — про то, будто нашел меня в лесу!

Потом девочка вспомнила, что как раз отсюда, с этой стены дядюшка и хотел спрыгнуть перед тем, как его первый раз увезли в психушку. Тетушка Ефросима буквально в последний миг его удержала, он уж почти падал… А после с перил разных мостов его стаскивали, из окон тоже… Дядя Дойчин уверен, что умеет летать!

Ваня, Шишок и Златыгорка переглянулись: ничего себе! Тут домовик соскочил со стены, где сидел, свесив ноги в обрыв, и сказал: так, дескать, собирайтесь, надо ехать! Пора, де, и нам наведаться в Проклятые горы! Уверен, мол, там мы узнаем ответы на многие вопросы…

Росица Брегович воскликнула:

— Куда наведаться?!

— Куда-куда! К твоей бабушке Видосаве! Надеюсь, ты знаешь к ней дорогу?

Девочка пожала плечами: дескать, в общих чертах… Меня, де, туда совсем маленькой возили, но можно ведь у тетушки Ефросимы разузнать подробности пути. Только не пойму я: зачем нам туда, что у вас за вопросы?!

Ваня Житный поглядел на посестриму с домовиком, дескать, расскажем ей? Те кивнули, и тогда мальчик поведал Росице Брегович, зачем они сюда явились. Девочка почесала голову под шляпкой тетушки Майдаленки — ну и ну! А после проговорила:

— Выходит, вы не просто русские: вы чудесные русские, и волшебные русские?!

Шишок, подбоченившись, отвечал: да, мол, мы такие!

Путь на сей раз лежал в Черногорию, в городок Жабляк, а уж оттуда — в Проклятые горы. Ваня, услыхав название населенного пункта, вздрогнул, сразу вспомнив, как был однажды жабодлаком… Тетушка Ефросима указала, что в окрестностях высокой Майи надлежит искать домик ее свекрови Видосавы.

На автовокзале, ожидая транспорт, идущий в сторону Проклятья, прослушали сводку новостей:

— Французский бригадный генерал в отставке Пьер Мари Галуа сообщает еженедельнику «Новая Заря», что агрессия НАТО в отношении Югославии выполняется по желанию и замыслу госсекретаря США Мадлен Олбрайт. По его словам, американская внешняя политика никогда не была в худших руках, а Олбрайт — это не железная леди, а леди «бомбомет», чемпион мира по цинизму и надменности. «Для Европы, за исключением Германии, война США и остальных членов НАТО против суверенного европейского государства является катастрофой, а для остального мира опасным прецедентом, который поощряет атомное вооружение», — предупредил Галуа.

Погрузились в автобус и там уж дослушали конец выпуска:

— Сегодня Болгария предоставила НАТО свое воздушное пространство для ударов по Югославии, и авиация североатлантического блока нанесла удар по посольству Китайской народной республики в Белграде. Три дипломата убиты, двадцать ранены. Крылатая ракета попала также в здание детского театра, число жертв уточняется…

Ехали ночью — и весь путь проспали, склонив головы друг другу на плечи, так что птахам пришлось устраиваться на тех головах, которые им больше глянулись, а вернее, в большей степени напоминали гнезда: то есть на Шишковой, Ваниной да лешачьей.

Среди ночи несколько раз слышалось шмелиное гудение натовских бомбардировщиков и даже где-то раздавались бомбовые удары — но калики переезжие только глаза приоткрыли, а после вновь смежили веки: что ж теперь — не спать, что ли, вовсе?..

Утром, сделав в Жабляке пересадку, доехали до Колашина и двинулись в горы, беря за ориентиры деревеньки, ютившиеся по ущельям, озеро Око и скалистые хребты, похожие на волчьи клыки, на сталагмиты, на горбунью, которые указала тетушка Ефросима.

Чем выше поднимались, тем становилось холоднее — в скальных выемках белыми мазками еще лежал снег. Хорошо, что тетя предупредила о холодном нраве Проклятых гор, поэтому теплая одежонка имелась у всех: для Яны Божич Росица нашла в теткиных коробах свое детское клетчатое пальтецо с капюшоном.

Двигались гуськом по тропе, шириной в ступню, с мускулистой скалой слева и бездонной пропастью справа, когда вдруг низкая туча одним концом зацепилась за далекую базальтовую вершину, похожую на веретено, а из ближнего края вздутого покрова полил немилосердный дождь вперемешку с хлопьями снега.

Шишок, от греха подальше, разулся, дескать, я босиком-то камни, как вроде свое продолжение чую, а в предательских ботинках, того ведь гляди, сверзишься вниз, не успеешь и «Василиса» сказать! И не успел домовик договорить, как лешак, которому скальная порода тоже не глянулась, поскользнулся — и пропал с глаз. Хорошо, посестрима была начеку и, спланировав в гробовую пропасть, на лету подхватила Березая в самом низу, у клыкастых камней. (Яна, сидевшая на ее хребте, от неожиданности вскрикнула.) А лешачонок, падая, умудрился сорвать ветку сухого кустарника, невесть как выросшего в голой стене, и, когда его вернули на тропу, принялся на ходу с аппетитом закусывать.

Тропа вывела к висячему мосту, конец которого скрывал густой туман. Яна Божич верхом на Златыгорке пронеслась над пропастью — и обе пропали в клубящемся мареве. После откуда-то издалека донеслось эхо: дескать, дитека боится одна тут остава-аться, идите сами, де. Соловей с жаворлёночком бросились на крик хозяйки, а горлица почла за лучшее отсидеться на Росицыном плече.

Друг за другом шли по мосту, который состоял из реденьких дощечек, промежутки между которыми были иной раз в сажень: знать, многие из досок прогнили и обрушились в пропасть. Вместо перил с двух сторон были натянуты провисшие в иных местах до щиколоток пеньковые веревки.

Первым шел Березай, легко перешагивая с дощечки на дощечку, перед двухметровой воздушной сквозиной он замер, но деревяшка с той стороны моста сама скользнула ему навстречу. Оказавшись на родном дереве, лешачонок обернулся и подал Росице, которая следовала за ним, руку и перетащил ее на свою сторону. Шишок сиганул через воздушную ловушку, едва в нее не попавшись, но все ж таки удержался на доске. Ваня кое-как, повисая на поперечных канатах, умудрился миновать опасное место. Легкий туман отступал перед тяжкими шагами двуногих — и мост в конце концов миновали.

Оказались на туманном лугу — Ваня понял это, нащупав высокий травостой вкруг себя. Шершавые травы трогали всякого, кто пытался их примять, вырабатывая путь, и что-то приговаривали — да в разнобое шелестящих голосков слов было не разобрать, только согласные звуки: кр, хлб, кр, хлб.

И вдруг солнце выжгло своими лучами радужные ходы в тумане — пернатые мигом нырнули в них, издалека донесся голос горлицы: дескать, тут какой-то балаган, а зрителей нету!

Солнце вновь зашло за тучу. Когда двуногие уже решили, что вечно будут блуждать в тумане, — ежели, конечно, не свалятся в нежданно разверзшуюся пропасть, — он вдруг поплыл клочьями драной фаты. Миг — и рассеялся!

Из-за скалы-веретена, возвышавшейся теперь прямо перед ними, выглянуло дружелюбное солнышко. Поглядели: позади молочно-густое облако по-прежнему окружает луговину, а впереди, на солнечном припёке, домишко стоит. Основание высокое, бугристо-каменное, а сам домик бревенчатый — ну совсем как изба Вани Житного! Загородки подле дома нет, никаких хозяйственных построек тоже не имеется, окошечко одно — с крестовиной посредине, делящей окно на четыре равных стеклянных квадрата, а двери что-то не видать…

Обошли домок — и обнаружилось высокое крылечко, а на ступеньках старушонка сидит: старая-престарая. Поглядела на незваных гостей левым глазом — правый бельмом затянут — и гуторит:

— А ну помогите мне встать, а то что-то ноженьки не гнутся!

Златыгорка первой подскочила к старухе и помогла ей подняться: оказалось, что бабка от старости согнулась дугой и похожа на вопросительный знак, которому подпоркой — знак восклицательный. Вмиг — с помощью вилы — перекочевав с лестницы на землю, бабушка, опираясь на клюку, стала выспрашивать:

— Это… кто ж такие явились — в тумане не заблудились? От дела, бродники, лытаете али дело пытаете?

Тут Росица Брегович вышла вперед и ответила: дескать, бабушка Видосава, я ведь твоя внучка Росица, — аль не узнаешь?

Старушонка подняла к ней лицо-печёное яблоко — и Ваня отшатнулся. Хоть не на него вовсе был уставлен круглый глаз, но — он мог бы поклясться — и не на Росицу: куда-то внутрь себя око смотрело. Неизвестно, что оно там увидало, но бабушка кивнула и повела гостей в свое жилище.

В доме оказалась печка — такая же, как в избе Василисы Гордеевны, — и домовик одобрительно ее погладил, правда, белёная кладенка была холодная, не топленная. Старушка сказала намекающе: дескать, лес-то под боком, да некому дров принесть, и нечем, выходит, гостей попотчевать…

Березай сломя голову выскочил из избы — и, как встречный скорый, тут же прибыл, обрушив у крыльца буреломные лесины, а у печки сложил разнообразного вида коряги. Бабушка Видосава живо столкала дрова в печной зев, огонь развела и принялась жарить каштаны темной полировки, так что стрельба пошла по всей избе.

Шишок похвалил ратную пищу. А старушонка еще царские грибки подала, очень похожие на мухоморы, но по вкусу в точности как белые.

Каштанов с грибами наелись — родниковой водой запили: и так всех сморило после долгого-то пути, что спать попросились, дескать, мы тут, на циновках бы и полегли… Бабушка Видосава кивнула Росице на расписные сундуки, мол, раздай, внученька, подушки — и дрыхните на здоровье. А я, де, на свою лежанку пойду, тут у меня, рядом с облаком, хорошо ведь спится: час за день идет… А птахи вам усыпальную пропоют… И соловей с жаворлёночком запели колыбельную песню, а горлица принялась, как леди Макбет, декламировать: …И ворон, де, охрип, закаркав на приезд Дункана. Сюда ж, сюда, о демоны убийства!

Ваня Житный, услыхав о демонах убийства, охнул: уж не отравила ли их старуха своими мухоморными грибами?! Попытался подняться — и… не смог: оборол его тяжелый сон.

А когда проснулся — за окошком по-прежнему был белый день, хотя Ване показалось, что уж непременно ночь должна стоять при дверях: столько ему всяких снов наснилось, как будто жизнь проспал.

Бабушка Видосава вновь поставила перед гостями черную сковороду с боевыми каштанами, а грибов уж не подала.

Росица подошла к красному углу, где были наклеены старые фотографии вперемешку с журнальными картинками и литографическими портретами и, указав на какого-то бравого военного с пышными усами, сказала: дескать, а я знаю, это дедушка Вук — у тетушки Ефросимы с дядей Дойчином такой же висит!

Бабушка Видосава приковыляла к ней и, с большим трудом подняв голову к портрету, пожала плечами: мол, не помню, может, и Вук, а кто это, дескать, таков?

Росица Брегович разгорячилась: как кто таков?! Твой, де, покойный муж: отец моей мамы, дяди Дойчина и тетушек — Милицы и… и… Майдаленки (договорились не сказывать Видосаве о гибели дочери, чтоб не расстраивать старуху).

Бабушка вздернула брови: дескать, не помню никакого Вука. Вукашина помню, тщедушный очень был: шапку Момчилову надел — она ему на плечи свалилась, в один сапог Момчилы две Вукашиных ноги вошло! Из Скадара малый приехал, что на реке Бояне… Письма мне все писал, склонял отравить Момчилу, который до Вукашина был моим мужем! Еще Янко Юришич ко мне наведывался. И гайдук один ходил: Дебелый Новак — этого очень хорошо помню! А Вука не помню!

Росица Брегович проворчала: мол, да бабушка, окснись! Какой гайдук?! Гайдуков уж сто лет как нет! И про Момчилу с Вукашином ты спутала — из песен взяла… Да и про Юришича…

Бабушка Видосава понахмурилась: дескать, я спутала?! Я из песен взяла?! Тебе бы так спутать, дитятко: руки мне спутали, это да, привязали к хвостам лошадиным — едва ведь жива осталась твоя бабушка, потому Вукашин на мне и женился! А Янко не женился — он так ходил, хотя к тому времени Вукашин уж погиб, мог бы и взять юнак за себя молодку…

Тут домовик, сняв красный берет, так зачесал башку, что насекомые во все стороны посыпались: дескать, ну, ребята, вы даете! И, де, ладно — про мужей отложим: это дело, видать, сильно темное! И в лоб задал бабушке Видосаве свой вопрос:

— А скажи-ка мне, старая, находил ли твой сын Дойчин лет этак пятнадцать назад в лесу девочку Росицу?

Старуха выпростала из платка огромное синеватое ухо, похожее на вареник с черешней, и сказала:

— Ась?

Домовик покачал головой: мол, до сих пор у тебя со слухом все вроде было в порядке! Но все же проорал вопрос вторично — ажно узорчатый глиняный кувшин упал с полки и разбился вдребезги. Бабушка Видосава покосилась на осколки и молвила осуждающе: чего так орать, де, тут глухих нету!

Росица сЯной бросились заметать остатки кувшина, а старушка продолжала: Дойчин, де, много чего в лесу находил, он с детства такой был — находчивый! Как в лес пойдет — так что-нибудь тащит! То зайчонка найдет, то волчонка, а то девчонку! И всех, мол, приходилось в доме оставлять, вышвыривать не давал, так, бывалоча, заорет, что не один кувшин, а вся посуда попадает со своих мест!

Росица Брегович, уронив иглистый веник, воскликнула:

— Как?! Меня в лесу нашли?! Это что — правда?.. А как же мои родители? У меня и фотокарточка есть: мама на стуле сидит с резной спинкой, я, кудрявая, у ней на коленях, а папа рядом стоит и руку ей на плечо положил?..

Бабушка Видосава пожала плечами: дескать, фотографа мы с Милицей нашли, а тот уж отыскал подходящий к случаю снимок. Чтоб тебе было в кого пальчиком-то тыкать: это мама, вот это — папа, а эта малютка — я.

Девочка ушла к оконцу, в окраинный туман уставилась, горлица же села ей на плечо и принялась, как могла, утешать. Дескать, да не переживай ты так, я, мол, однажды яйца высиживала и из одного вывелся кукушонок, хоть и намаялась я с ним: ел за десятерых, но зато потом вырос в птичьего богатыря! Может, и с тобой такое случится!

Но Росице стать богатыршей явно не улыбалось, она повернулась к бабке и заорала:

— А я не верю! Дядя Дойчин сумасшедший, и ты такая же! Ум у вас за разум зашел!

Бабушка Видосава, ничуть не обидевшись, закивала:

— Да, да, он весь в меня пошел! Я ведь тоже находчивая: жонку ему сама нашла! А та его упрятала так, что он сам себя потерял — хорошая жена! С ними так и надо: чтоб больно много о себе не мнили и выше нас, женщин, не заносились!

И старушка продолжила так: а я ведь, дескать, не токмо жену Дойчину нашла, а и сестриц ему, маленькому, раздобыла. Скучно ему стало, и говорит он однажды: хочу, мати, чтобы были у меня сестренки, да не простые, а одинаковые, как капельки воды! Пришлось ведь сыскать таких! Да, по правде-то говоря, я и самого Дойчина ведь тоже нашла! Они у меня все, пожалуй, найденыши! У меня ведь много детей было — всех разве упомнишь! И все до одного куда-то пропали! Уйдут вниз — и не вернутся. Может, в тумане блукают! А вы молодцы: добрались до меня! Туман вам не помеха! Ишь, какие ухари!

И бабушка Видосава одобрительно ткнула Шишка в левый бок преострым коричневым когтем. Домовик подскочил до потолка и почел за лучшее укрыться от игривой старушки за широкой спиной Златыгорки и уж оттуда стал прощеваться: мол, давай, бабушка, разойдемся по-хорошему дескать, чую я, ничего ты нам путного не скажешь… Хотя, де, мнится мне, что у Дойчина твоего были ведь крылышки?! Жена, что ль, подрезала? Откуда ты его взяла-то — вот ведь вопрос?!

Бабушка Видосава плотоядно улыбнулась, так что над верхней губой показался единственный ее зуб, кривой и желтый, и сказала: дескать, оставайся-ко у меня, милок, дак я много чего тебе поведаю, на все вопросы отвечу, и еще сладкую добавку от меня получишь!

Но Шишок тут попятился и кубарем скатился со ступенек, прямиком к лесинам, принесенным Березаем, вскочил — и дай бог ноги. Остальные поспешили за ним. Бабушка же, опираясь на клюку, заковыляла следом, выкрикивая: а как, де, зовут тебя, милой красноголовик, царский мой грибок? Шишок, укрывшись в тумане, не отвечал.

Тогда бабушка Видосава, вновь усаживаясь на крылечко, пробормотала:

— Боишься сказать-то?! Правильно делаешь! Так и надо: зовут, де, зовуткой, величают уткой! А то я ведь такая — за мной не заржавеет: вмиг приворожу!

И старуха принялась прясть, поглядывая на черную тучу, зацепившуюся за скалу-веретено, и безголосо напевая:

Кто там стонет в городе Стамбуле:

Не змея ли, белая ли вила?

Не змея, не белая то вила,

Это Янко Юришич там стонет…

Глава 24

Бутмир!

Из облака, в котором брели калики перехожие, с того его края доносилось далекое пение бабушки Видосавы:

Отвечает ей Орлович Павел:

«Косовская девушка, сестрица,

В белый дом свой скорей возвращайся,

Не кровавь рукавов твоих белых,

Подола в крови не волочи ты».

Росица Брегович вскрикнула — и остановилась: лицо омочили слезы, а может, туман к щекам прильнул. Захотела она вернуться к бабушке Видосаве, чтоб спросить, откуда той известны слова, которые сказал ей на Косовом Поле знаменосец Павел Орлович, но не могла уж найти пути в тумане.

Белое лицо слезой омыла,

В белый дом свой идет без оглядки.

Причитает и рыдает горько:

«Бедная, мне нет на свете счастья.

Если ухвачусь за ветку ели,

Тотчас же зеленая засохнет».

Смутное эхо становилось все тише. Последние слова уже едва можно было разобрать; смолк дребезжащий голос — и туман рассеялся.

Оказалось, что и гиблый мост они уж миновали, и опасную тропу. Путь вниз показался каликам перехожим втрое короче, чем наверх — будто кто их выталкивал из Проклятья.

Скатившись в Жабляк, они заскочили в стеклянную забегаловку, чтобы не только перекусить, но и прийти в себя. Здесь, над барной стойкой, висел работающий телевизор. На экране, вслед за рекламой порошков, йогуртов и прокладок, появился ведущий программы новостей и сообщил:

— Четвертого июня сего года президенту Югославии Слободану Милошевичу, президенту Сербии Милану Милутиновичу, вице-премьеру Николаю Саиновичу, начальнику генштаба Драголюбу Ойданичу, министру внутренних дел Влайко Стойликовичу Гаагским трибуналом по Югославии вынесено обвинение в преступлениях против человечества.

Домовик вытаращил глаза и чуть куском не подавился. Все переглянулись. И не то удивило, что каким-то образом они вместо одного дня провели у бабушки Видосавы три недели, а… обвинение Гаагского трибунала подкосило всех.

Домовик покосился на Росицу Брегович: дескать, вишь, твой протеже-то Джон Райн слов на ветер не бросает — как сказал, так и вышло! Видать, знает свое правительство, а вкупе с ним и всю мировую общественность, как облупленных… Девочка замигала и принялась протирать очки.

Далее в новостях сообщалось, что такого-то числа, в столице Боснии городе Сараево намечается встреча госсекретаря США Мадлен Олбрайт с албанскими боевиками освободительной армии Косово. Показали и руководителя боевиков — Шишок чуть на барную стойку не влез, чтоб рассмотреть его получше.

И уж вышли из-за стола, тронулись к двери — когда в спины им понеслась завершающая выпуск новость, от которой все, в том числе пернатые, окаменели:

— Стало известно, что оружие с использованием обедненного урана, впервые примененное против Ирака и приведшее к тысячам случаев заболевания лейкемией и другими раковыми болезнями у детей, используется против Югославии. Обедненный уран — высокотоксичное вещество, активно применяется в США при производстве снарядов. Люди в районе бомбежек с применением такого оружия жить уже не могут, так как в большинстве случаев рождаются дети-уроды (шестьдесят семь процентов), происходит тотальное вымирание от рака, а распад этого вещества занимает миллиарды лет.

— Уходить ведь надо! — сказала Яна Божич, пытаясь прикосновениями своих слабеньких ручек оживить окаменевших. И, оживленные, пошли на выход. Шишок так шваркнул ни в чем не повинной дверью, что осколки стекла засыпали идущего следом за ним Березая. Лешачонок, отряхнувшись от осколков и вытащив несколько стекляшек, застрявших в лиственной бороде, громогласно сообщил: дескать, уважаемые пассажиры, не стойте на пути следования паровоза, будьте внимательны, проявляйте осторожность!

Не могли угнаться за домовиком, который и вправду мчался вперед, как паровоз. Даже лешак, изображавший первый вагон, не поспевал за ним; даже вила, в людном месте не дававшая воли своим крылышкам, приотстала; даже соловья с жаворлёночком, которые вовсю ругались по-вороньи, вводя в краску горлицу, поменявшую цвет перышек с голубых на розовые, он перегнал.

Ваня Житный крикнул: мол, куда тебя несет, подожди нас-то! Шишок остановился и обернулся:

— Я знаю, что нужно делать! И учтите: никто меня не остановит! И лживые демократические ценности мне не указ! Кто чужд мстительности, чужд и благодарности! Это только атеисты называют козни дьявола объективным ходом вещей, чтобы не противиться злу! Бомбы, упакованные в фантики от жвачек, крылатые ракеты, хорошенько сдобренные кетчупом, — меня от этого наизнанку выворачивает! Женщины, отирающие пот со лба межконтинентальных ракет и возливающие на них миро! Все — хватит! Мое терпение лопнуло! Кто хочет — за мной, кто не хочет — оставайтесь тута!

Ваня плечами пожимал, дескать, да куда за тобой-то — объясни хоть толком!

Домовик все объяснил одним словом:

— Сараево!

Никто не захотел оставаться в Жабляке, даже Росица Брегович. Визы для посещения новой страны постеню опять пришлось доставать из левого рукава, и вот калики переезжие вновь катят в рейсовом автобусе.

Небо над Черногорией — а после над Боснией — было чистым: натовцы не бомбили эти края. И Ваня Житный почувствовал, как железная рука, сжимавшая в Сербии его сердце, отпустила: знать, тяжеленько давалось сознание того, что в любой момент крылатая ракета аль бомба может угодить в тебя. Каково же было цыганке Гордане, уверенной, что топор-«томагавк» преследует именно ее?!

Мальчик пытался выспросить домовика о том, что тот задумал, но Шишок то ли притворно закрывал глаза, то ли вправду дрых, набираясь сил перед предстоящим. И Ваня уставился в окошко: горная дорога петляла, как заяц, путающий следы, ныряла в темные тоннели, подмигивающие в сто очей, перескакивала по виадукам бешеные реки — и виды на жизнь, мелькавшие за автобусным стеклом, уносились прочь, прочь.

Столица Боснии оказалась стиснута жерновами гор, места людским жилищам подле реки Миляцки не хватило — и они кособоко карабкались на склоны, образуя слаломные улочки.

Сели в трамвай — близнец того, что ходил по проспекту рядом с Ваниной 3-й Земледельческой, — и отправились в юго-западную часть города, называвшуюся Добрыня… Мальчик, услыхав, как район именуется, подумал: даже у нас нет ни одного места с таким богатырским названием… Вот бы бабушка Василиса Гордеевна подивилась!

Закопченные стены многих добрынинских домов оказались в отметинах снарядов и пуль. В Сараево тоже недавно шла война.

Приехали в аэропорт Бутмир — и Шишок оставил своих спутников в зале ожидания, дескать, подождите, я сейчас, мне надо, де… Где уж он бродил целый час — неведомо, но вернулся с ухмылкой на разгладившейся харе: мол, с помощью их же валюты устроим американцам знатный сюрприз! И похлопал себя по кушаку с зашитыми деньгами, после издержек пути изрядно потощавшему.

Переночевали в каком-то общежитии Добрыни, а утром отправились на встречу с работником аэродрома, которого Шишок, по его словам, завербовал. Свидание было назначено на площади, где стояла вышедшая в тираж военная техника, выставленная здесь в качестве музейных экспонатов.

Побродив среди пушек, танков, вертолетов, расписанных дурацкими граффити, залезли в вагон бронепоезда времен гражданской войны в России. Лешак обнюхал чугунные колеса, погладил стенку и, стоя на подножке, с важностью объявил:

— Поезд номер один отправляется с первого пути через одну минуту! Просьба пассажирам занять свои места!

А Шишок поддержал его песней:

— Мы мир-ные лю-ди, но наш броне-поезд стоит на за-пас-ном пути! Та-да-да-да!

Домовик так орал, высунувшись в окошко, под которым стояла косая надпись «Партизан», что на них стали оборачиваться, и Ваня решил его одернуть: дескать, где же конспирация, ведь у нас же тайная встреча?! Шишок замолчал, но, скорее, не из-за Ваниных слов, а из-за того, что увидал давно ожидаемого аэродромного агента. Тот залез в вагон и, передав постеню какую-то папку, отрывисто проговорил: завтра в пятнадцать ноль-ноль! Аэропорт, де, как я и предупреждал, будет оцеплен, сядут на запасном поле, это неподалеку от ангара. И, кивнув на папку, сказал: тут все, что вам надо, разбирайтесь сами, а я, мол, умываю руки и больше светиться не могу, давайте оставшуюся причитающуюся мне сумму!

И домовик, скрепя сердце, выдал аэроагенту заготовленную кипу «поясничных» денег.

В бухгалтерской папке оказались какие-то схемы, но Шишок, одним глазком заглянув в них и воскликнув: так, де, понятно! — тут же захлопнул картонную обложку, хотя Росица Брегович тоже попыталась сунуть в бумаги свой точеный нос. Постень покосился на улетевшие в угол вагона очки Росицы и велел следовать за ним.

Ваня в очередной раз принялся выспрашивать подробности плана, но Шишок только отмахивался: дескать, после, после, времени, де, нет… Сейчас мы отправляемся на Большую гору!

Попутно купили в скобяной лавке совковые лопаты и тачки. Яна Божич тут же уселась в железную коляску, и Березай, ухватившись за деревянные ручки, бегом покатил ее кверху, а пернатые полетели наперегонки с ними.

Отыскав среди расположенных террасами домов ряды гаражей, домовик принялся их пересчитывать и ткнул пальцем в двенадцатый: мол, откроем этот! Ваня с Росицей переглянулись: мы что — автомобиль угоняем?!

Но, когда, отперев замок, вошли внутрь, оказалось, что машинами там и не пахнет! Пернатые, что-то почуяв, залетать в темный гараж отказались: дескать, мы уж тут как-нибудь, на солнышке вас обождем!

А домовик вновь призвал на помощь мальчишка-с-левый-локоток: ворота задвинули, мальчишок снаружи закрыл замок и, по-пластунски протиснувшись в щель под воротами, вернулся в гараж.

В углу, за полками с разным хламом, оказалась потайная дверца, открыв которую, нырнули в темный коридор, за ним была еще одна железная дверь, а после — ступеньки. Подсвечивая себе фонариком, принялись спускаться вниз, вниз, вниз… Многоступенчатая лестница привела к первому из завалов, которые пришлось им разгребать: теперь стало ясно, зачем нужны лопаты. Работали в поте лица и наконец пробились к новой железной двери, ключа от которой не было. Когда общими усилиями трех богатырей — домового, вилы и лешего — выломали вход, то попали… внутрь атомного бомбоубежища, построенного, видать, в социалистические времена. Здесь даже электричество имелось!

Бомбоубежище оказалось настоящим городом с разветвлениями улиц-коридоров, со множеством неопрятных жилых комнат, со складами и запасниками. Заглянули на полки с картонными коробками, где, судя по надписям, должна была храниться сгущенка, но, увы, коробки оказались пусты… Так же, как многочисленная тара, разбросанная там и сям. Знать, во времена недавней войны бомбоубежище вовсю использовала одна из противоборствующих сторон: вон и тут щербины от пуль на стенах.

Домовик вновь заглянул в схему, которую не выпускал из рук, — и одна из прямых улиц подземного «города» привела к последней запертой двери. Мальчишок-с-локоток сунул в замочную скважину ручонку, что-то там поддел проволочными пальчиками: дверца и открылась!

За ней оказался узкий подземный ход, выбитый в скальной породе, и уже никаким кирпичом не отделанный. Ход шел наклонно вниз, и, чем дальше двигались, подсвечивая себе фонариками, тем неуютнее становилось: за шиворот капало, под ногами хлюпала какая-то жижа. После тащились по извилистому лазу, согнувшись в три погибели, потом ползли по шкуродеру, волоча за собой то и дело застревавшие тачки, и, наконец, ход расширился, но уперся в очередной завал. Вновь пришлось поработать.

Лаз впадал в узкий тоннель, который, по словам раздобрившегося на информацию Шишка, шел под аэродромом. Дескать, по словам аэроагента, тоннель во время боевых действий прорыли ооновские «голубые каски», чтобы снабжать продуктами — а больше оружием — отрезанных в своей части города мусульман-боснийцев, которые воевали с сербами. Тоннель, де, сейчас с двух концов взорван, но в середке сохранился. Мол, мы находимся как раз под аэродромом и наша задача: пробить выход на летное поле — и копать мы будем хоть до утра! Высветив светом фонарика скисшую совсем Росицу и чумазую Яну Божич, запросившуюся домой, домовик гаркнул: дескать, и без соплей мне тута! А то, де, сейчас Джона Райна позову, он быстро вас в ядерную пыль сотрет!

И богатыри, удвоив силы, принялись рыть землю, как бульдозеры, и тачками оттаскивать назад, оставляя себе узкий путь к отступлению. И вот до поверхности осталось несколько метров: уже слышен был гул приземлявшихся и взлетавших самолетов. Но дальше рыть не стали — домовик распорядился: мол, остальное завтра доделаем.

По своим же следам потянулись обратно в гору, заперли гараж и вместе с пернатыми поспешили в свое общежитие в Добрыне — отдыхать. Лежали, глядя в потолок, а боснийское радио сообщало: Югославия, де, сдалась — приняла условия НАТО, привезенные в Белград Ахтисаари и Черномырдиным, начинаются переговоры о деталях вывода югославских войск из Косова. Но, несмотря на это, победоносное НАТО усилило бомбардировки! Продолжается массовое применение стратегических бомбардировщиков Б-52 против позиций югославских войск в Косове. Ура!

Домовик закрыл глаза и отвернулся к стене, но долго так не пролежал — пойду, мол, пройдусь. Ваня Житный собрался было с ним, но Шишок, будучи сильно не в духе, прикрикнул на мальчика: не путайся, де, под ногами, я один пойду!

А когда вернулся, сказал, что ходил на барахолку: и в доказательство закатил под кровать железную крышку от канализационного люка…

В полдень следующего дня вновь отправились на Большую гору, но Яну Божич с горлицей оставили в общежитии. Ваня Житный слышал, как домовик наказывал девочке: дескать, ежели не воротимся сегодня, то утром отправляйся вот по этому адресу — мол, тут наши квартируют, которые входят в ооновский контингент, там тебе помогут.

Вышли из общаги, обернулись: в раскрытом окошке второго этажа видна вставшая на стул — чтобы лучше видеть уходящих — грустная девочка с пушистой головкой, в новогоднем платьице, а на плече у нее — синяя птица.

Шишок попер с собой крышку от люка — Ваня с Росицей только переглядывались да головами качали. Когда с крайней осторожностью прорыли в оставшемся завале под аэродромом узкий лаз, времени до посадки самолета оставалось в обрез.

Соловей же с жаворонком с раннего утра полетели в аэропорт заводить полезные знакомства с аэродромными птицами. Местные вороны хвастались, что пока аэропорт не работал, они гнездились в заржавевших фюзеляжах — вот, де, было времечко! Теперь, дескать, не то: самолеты пролету не дают! Железные великаны, хоть тоже птицы, но дурни страшные и к тому же слепошарые — ничего перед собой не видят, прут так, что на пути им не попадайся! И языка, де, нашего не понимают, коршун им в двигатель и голубь в фюзеляж!

Вороны, знавшие в лицо все самолеты, еще в небе углядели «боинга»-чужака и прокаркали: мол, вон он американец — летит! От обшивки за километр Атлантикой в клюв шибает! И соловей с жаворлёночком, сев на летное поле раньше самолета, засвистали «детям подземелья»: дескать, пора, пора, родимые! И скорехонько разлетелись в разные стороны, чтоб не оказаться на пути дурня-Боинга.

И — приземлился самолет! А домовик, вила и лешак — пока двигатели еще работали — пробились сквозь бетонную преграду летного поля точнехонько под брюхом самолета (Шишок уверял, что это не случайность, а точный расчет). Вылезать пока не вылезали.

Вот к «боингу» подвезли трап, суетящиеся рабочие на летном поле развернули красную дорожку и подтащили ее к лестнице. Вот помчались к самолету черные машины… А в промежутках ступеней показались мужские ноги в брюках и грубых ботинках, вот еще одни… Из машин уже вылезали какие-то люди, а на трапе появились, наконец, женские ноги в красных туфлях на каблуках — тут Шишок, державший наготове мальчишка-с-локоток (который, в свою очередь, держал в зубах вострый ножик, размером в половину мальчишка), выпустил его наружу. Мальчишок по изнанке трапа живо взобрался до чередующихся женских ног и, по серой юбке, по пиджаку — в мгновение ока вскарабкался женщине на плечи и приставил ножик к горлу. Не успела охрана и «вау» сказать!

Тут и «дети подземелья» выскочили наружу (дыру под самолетом домовик прикрыл канализационной крышкой).

Размахивая стареньким кольтом, — тоже, видать, купленным на барахолке, — Шишок первым помчался вверх по трапу, скомандовав охране: дескать, а ну, пропустите! И не вздумайте, де, стрелять, а то мы живо вашей Бабе-бомбе боеголовку-то открутим!

Златыгорка взлетела кверху и своими могучими крылышками смела под трап охранников, схватившихся, было, за оружие. Незнамо как все оказались в самолете. Ваня только помнил, как бежал за домовиком, мимо его щеки промелькнули птахи, устремившиеся вслед за хозяйкой, Березай через ступеньки скакал, Росица цеплялась за него…

И вот посестрима оттолкнула трап, который уехал на середину летного поля, и дверь закрыла, а Шишок кольтом направлял Мадлен Олбрайт с мальчишком, свесившим ей под воротник ножки, к двери в салон. И бросился со Златыгоркой осматривать самолет: оставшуюся охрану заперли в тыльной части «боинга», а летчиков вытолкали из кабины на летное поле, уходите, де, подобру-поздорову!

Попадали на мягкие кресла салона, укрепленные вокруг стола, на котором угощенье было расставлено да выпивка: кока-кола с виски. Шишок кивнул госсекретарю США, дескать, а ты чего — особого приглашенья дожидаешься?!

Та села, а Ваня уставился на мальчишка, который по-прежнему держал ножик у горла женщины: у него оказалось личико одного из боевиков OAK — того, что в Жабляке показывали по телевизору… После перевел взгляд на Мадлен Олбрайт: что-то неистребимо ястребиное было в ее лице.

На дверях встали часовые: вила с лешаком. Березай в задумчивости принялся вырывать листья из бороды и отправлять себе в рот.

Олбрайт, до тех пор ни произнесшая ни слова, вдруг начала говорить: дескать, кто бы вы ни были, прошу вас оставить самолет! Взойдя, де, на борт, вы оказались на суверенной территории Соединенных Штатов Америки! Таким образом, вы совершили нападение на госсекретаря США на территории США! И, мол, даром вам это не пройдет, вы, де, об этом горько пожалеете!

— Ох, ох, ох, что ж я маленький не сдох! — проговорил домовик, с прищуром глядя на женщину, и моргнул помощнику, чтобы опустил ножик.

Госсекретарь тотчас восприняла это как сдачу позиций и затарахтела: дескать, несмотря ни на что США и НАТО будут силой защищать по всему миру западные ценности. И никто, де, нас не остановит!

Тут Росица Брегович вмешалась: а кто же вашим ценностям угрожает, де?

Мадлен Олбрайт, покосившись на мальчишка-с-локоток, который соскочив с ее плеча на стол, бродил со своим ножиком среди столовых приборов, заглядывая в тарелки и рюмки, сказала: я вижу, вы сильно голодны, не стесняйтесь, де, угощайтесь… Никто не среагировал, ожидая ответа на вопрос девочки. Тогда Олбрайт пустилась в путаные объяснения: говорила про арабских террористов, которые угрожают либеральным ценностям, про злобных сербов с авторитарным Милошевичем во главе, которые не дают свободы другим народам бывшей Югославии, о русских, которые хоть и проиграли холодную войну и уверяют, что друзья, но камень-то за пазухой держат, потому как орел на их гербе одной головой повернут на Запад, а другой — на Восток… Русские, де, всегда были и будут главной угрозой торжества либерализма и универсальных прав человека!

Домовик, выслушав, устало сказал:

— Всегда знал, что у американцев за культом грубой силы таится пошлый страх. Отмечаете раз в году День благодарения и ежедневно празднуете труса. Свобода, свобода, свобода — адобовс, адобовс, адобовс! Что значит ваша свобода? Свободное общество — самая дешевая и практичная ширма власти. Некоторые Мюнхгаузены вытаскивают себя за волосы из болота вместе с лошадьми, но их свобода все же исключение, а не правило. Ну а мир не может быть не биполярным. Место холодной войны Советов и Штатов заступит арабо-американский террор. Борьба нелегального международного терроризма с легальным.

Шишок поднес к носу хрустальный бокал с минералкой и, щелкнув по нему, продолжил: дескать, сколько же преступлений зиждется на молчаливой уверенности в своей обделенности материальными благами! Обнесли на пиру жизни!.. Но пир жизни без чумы — это фарс. Трусливая подозрительность, что в будущем обнесут — тоже движитель преступлений. Ох, зенки-то завидущие! Не достанется, мол, на нашу долю ресурсов: электроэнергии, нефти, газа, воды… И загодя готовятся к расчистке чужого пространства, где что-то очень уж много этих ресурсов, де! Свои же ресурсы экономят, складывая в несгораемые шкафы. За долгую историю своего развития человечество прошло путь от Неопалимой купины к несгораемому шкафу. Вот она — история вашей цивилизации!

Но речь сейчас не об этом… Вот, дескать, тебе, Баба-бомба, сербы дали приют, когда ты совсем крохой была, и как, де, ты их за это отблагодарила! Надо было шейку-то тебе, четырехлеточке, свернуть — дак, кто ж знал, де, тогда… Но — ничего, дескать: еще не вечер! Жила, мол, ты во Врнячке-Бане — а это неподалеку от Крушевца, откуда шестьсот лет назад сербы во главе с Лазаром Хребеляновичем выступили, чтобы преградить путь туркам, готовым обрушиться на Европу и…

Но госсекретарь плечами стала жать: это же еще до открытия Америки было!

Шишок тут с мысли сбился, голову опустил, а после кивнул, хорошо, де, поговорим тогда о вещах близких и простых… И, сдвинув приборы на столе, поставил посередке свой грязный вещмешок, тесемки развязал и принялся выкладывать на гладкую белую столешницу — кусок ветрового стекла, оставшийся от грузовика «Застава», оплавленный камень с моста Северины, обрывок голубой, в бурых пятнах, шали Горданы… Росица Брегович сняла с головы обгоревшую шляпку тетушки Майдаленки и молча положила рядом с другими памятными вещами. Златыгорка с Березаем вытянули шеи от двери — хотели взглянуть, что там домовик складывает на стол.

А Шишок, криво ухмыляясь, сказал: хоть, де, у нас тут и не Гаагский трибунал, а улики тоже имеются… И обвиняемая есть. Встаньте, дескать, обвиняемая!

Мадлен Олбрайт засмеялась, что за ерунда! И смахнула улики на пол… Дескать, что это за утиль, выкинуть, де, на помойку! Но некому было исполнить ее приказание. Росица Брегович бросилась водворять улики на место, а Шишок тихо повторил:

— Обвиняемая, встаньте!

Женщина, пожимая плечами и бормоча о принуждении, встала, одернула пиджак, домовик тоже поднялся и проговорил:

— Мы, представители двух стран: России и Сербии — люди, домовой, самовила и леший, обвиняем вас, госпожа Баба-бомба, в гибели людей, животных, птиц, уничтожении домов, мостов, лесов, заражении воздуха и земли! И приговариваем вас к смертной казни через расстрел. Кто «за» прошу поднять руки, — и домовик, первым подняв свою десницу, поглядел на остальных… Все, следом за ним, потянули руки кверху, — а Березай свою растопырку выше всех, — и Шишок сказал:

— Единогласно!

— Последнее слово! — закричала подсудимая. — Требую слова!

Домовик кивнул, говори, де, а сам осторожно поглядел в иллюминатор. Ваня Житный — следом за ним — и тоже увидел: «боинг» оцепили спецназовцы, вдалеке разворачиваются пожарные машины. Знать, готовится спецоперация… Но мальчик подумал, что не жаль и погибнуть ведь — ежели свершится правосудие.

Подсудимая в это время говорила: дескать, сербы живут не на своих землях, всем известно, что они сюда только в седьмом веке пожаловали, во время великого переселения народов! А до тех пор тут жили иллирийцы, фракийцы, пеласги, — и, де, албанцы-то и есть потомки этих народов! Их язык, мол, — совсем особый, к группе индоевропейских языков не относится, и родственных ему языков в мире нет! Атилла, де, и другие завоеватели вытеснили те народы в труднодоступные горные районы — а теперь их далекие потомки албанцы хотят вернуться на свои исконные земли, а сербы им мешают!

Шишок засмеялся и сказал: но ведь все, о чем вы нам рассказываете, происходило до OAK.

— Что? — не поняла Олбрайт. — До освободительной армии Косово?

— До открытия Америки Колумбом! Вы ведь, как я понимаю, летоисчисление ведете с открытия Нового Света… — Тут домовик глянул на Ваню Житного. — И потом, я так думаю, хозяин, раз уж наводить порядок на земле, так во всех местах: надо тогда провести ревизию и в самих США…

Тут у подсудимой зазвонил телефон, который домовик живо отобрал и поднес к уху бормоча: мобильные телефоны, де, и другие плебейские забавы, «хлеба, зрелищ и связей!»

И гаркнул:

— Шишок на связи! Чего надо?

В трубке, видать, интересовались, с кем имеют дело, а также выдвигаемыми требованиями, потому что постень ответил: дескать, русский домовой с тобой, курва, разговаривает, а никакая не Аль-Каида! А требую, де, я одного: выпустить индейцев из резерваций и немедленно вернуть краснокожим их земли от Атлантики до Тихого океана! — и Шишок подморгнул своим.

Вдруг в салон влетели соловей с жаворлёночком, где-то пропадавшие, и заорали: ой, чего мы там увидали — ужас ведь один — в багажном-то отделении! Думали, де, сначала, что это аквариумы с рыбками, а там… И спиртягой, мол, несет от липовых аквариумов! Ох, пошлите-ка с нами, дак и сами увидите!

Шишок велел и подсудимой — плечи которой, как Эльбрус, вновь покорил мальчишок со своим ножиком-ледорубом — вместе с ними шагать в багажное отделение.

Под черным брезентом обнаружились запаянные толстостенные стеклянные кубы, шириной в ладонь, внутри которых плавали… Глаза! Ваня Житный, как и пернатые, вначале не понял, что это такое… Взял один кубик в руки — глаза, вырванные из лиц, казались особенно страшными сквозь толстые стекла: это были серые глаза. Росица подняла другой куб: голубая радужка. Шишок поднял куб с карими очами, которые уставились на него… Под брезентом оказались тысячи стеклянных кубиков с заспиртованными глазами разных цветов…

Домовик, не выпуская куба из рук, повернулся к Олбрайт: дескать, что это такое?!

— Игрушки, — усмехнулась женщина, и ястребиное в ее лице проявилось сильнее. — Игрушки для албанских детей с глазами сербов, которых мы уничтожили!

Ох, что тут сталось с домовиком: из глаз молнии посыпались — а громоотвода-то не было! И что тут случилось с посестримой: ой-ё-ё-ёй! Никогда Ваня Житный такой ее не видел, да и сама себя она такой не видала ведь…

Лицо Златыгорки вдруг вытянулось и покрылось перышками, нос изогнулся клювом, руки втянулись в тело, как шасси! А ноги обратились в хищные когтистые лапы, которыми хорошо раздирать добычу…

Обвиняемая стояла спиной к виле и не видела превращения. Огромная хищная птица взвилась к потолку Боинга и насела на вскрикнувшую Олбрайт, разодрав на спине и деловой пиджак, и кремовую блузку так, что спина обнажилась, а на коже остались кровавые следы птичьих когтей. Но оказалось, что на спине женщины есть не только новые отметины, но и старые глубокие рубцы в виде буквы «X»: как вроде кто нагайкой по спине госсекретаря прошелся ведь…

И вдруг хищная птица, по-человечески вскрикнув «мама!», вновь приняла свой прежний облик. Зашаталась Златыгорка, ухватившись за Ваню с Березаем, и пропела:

А как не будет на свете белой вилы,

Так и белый свет не устоит ведь…

Воспитают самовилу чужие люди,

Взлелеют сироту и воскормят,

Но вспорхнула голубка —

Улетела в дальние края.

А узнаете вилу по двум крылам,

По двум крылам, да по первым словам:

С просьбой обратится самовила к вам…

— «Кто бы вы ни были: прошу вас оставить самолет», — произнесла по памяти посестрима, и, бросившись к госсекретарю, вскричала:

— Откуда у тебя шрамы на спине, говори?

Олбрайт, придерживая на груди остатки блузки с пиджаком, закричала в ответ: да уж не садисты, как вы, измывались — операцию, де, доктора делали!

— Вот, вот, я все поняла! Все поняла! — говорила взволнованно Златыгорка. — Ампутация! Узнаете по двум крылам: это крылья самолета, а еще это ампутированные крылышки… «Улетела в дальние края» — в Америку! Да, все ясно, все теперь ясно — это подменыш! Ребенка когда-то подменили маленькой вилой, — может, как раз во Врнячке-Бане!.. Это не женщина — это вила, которую мы так долго искали! Злая американизированная самовила!

Все замерли, пооткрывав рты. А посестрима договорила: дескать, по вырванным глазам сразу можно было понять, что это вила… Ведь это обычная самовильская забава — глазыньки-то выкапывать…

А Росица Брегович тут произнесла:

— А я про белый свет поняла, который не устоит: теперь может начаться война между двумя атомными державами… — и девочка ехидно напомнила, мол, «это русский домовой с тобой, курва, говорит, а никакая не Аль-Каида»…

Шишок стоял, опустив голову. Ваня Житный спросил:

— И… и что теперь делать?

Домовик почесал башку под красным беретом и тихо сказал:

— Что ж… Придется отпустить… самовилу-бомбомет. Пусть свет стоит на своем месте, пусть… бут мир!..

— Пусть будет мир! — эхом отозвался мальчик.

Глава 25

Подвиг пернатых

Тут птахи защебетали: какой, де, мир, вы в окошки поглядите, что на свете деется!..

Поглядели — и вправду: «боинг» обложили, как матерущего волка. Госсекретарь злорадно ухмыльнулась, но тут мальчишок-с-локоток покрепче прижал ножик к ее горлу — и она перестала радоваться. А Златыгорка сказала: мол, лишившись крылышек Мадленка и сил самовильских лишилась ведь, знать, потому так любит эта американская вила военную силу, которая громоздится за ее плечами.

Ваня Житный кивнул на кабину: а слабо тебе, Шишок, с американским самолетом управиться?.. Домовик сплюнул на пол, мол, какой слабо: ежели я с немецким управлялся, чего с этим-то не управиться, да только… Да только, де, нас ведь дитека дожидается, мало того, что все родные у нее погибли, так тут мы еще вовремя не воротимся… Коль улетим — так к сегодня-то никак уж не успеем до Сараева доковылять…

Соловей пропел: дескать, и горлица ведь тоже ждет… Жаворлёночек заволновался: и кого это она ждет?! Но соловейко не ответил, а домовик сказал:

— Надо искать другой выход!

Тут Березай, помаргивая своими зелеными шарами, спросил, как человек, без всяких диспетчерских выкрутасов:

— А где наш лаз?

Домовик, быстро взглянув на него, принялся отмерять шаги и ткнул в пол: тута, де, а после пальцем круг очертил… Березай лег на пол и вгрызся в днище «боинга»… Бедный лешачонок: в обшивке самолета были дюралюминиевые слои, полимерная пленка — но ничего деревянного!

Полесовый выгрыз ход по следу пальца домового, и тот осторожно поддел толстый круг с рваными краями, вынул и положил к ногам самовилы Олбрайт.

А операция по освобождению госсекретаря уж началась: спецназовцы в черных масках пошли на приступ. Птахи крикнули своим: не торопитесь, де, — и первыми нырнули в прореху боинга-скворечника и на лету стали звать на помощь скучающих аэродромных воронов.

Внимательно глядели рейнджеры вперед и по сторонам тоже, но нападение случилось, откуда не ждали — сверху: налетели черные хичкоковские птицы и выбили оружие из разномастных рук.

А Шишок вместе с Мадлен Олбрайт, на шее которой по-прежнему сидел и болтал ножками вооруженный холодным оружием мальчишок-с-локоток, уж сиганул из рваной дыры на летное поле, сдвинул крышку канализационного люка в сторону — и вот один за другим сквозь землю стали проваливаться прыгающие из самолета калики.

А на головы отважных рейндежеров совершила посадку еще одна эскадрилья вещих птиц и направила острие клювов в глаза, блестевшие в прорезях черных масок.

Американская самовила фыркала через слово, бормоча: дескать, ну погодите, фак, мы из сербских косточек Вавилонскую башню возведем, фак, до самого неба! А не хватит сербских косточек — так, фак, славянских костей много: русские, например!

Шишок, стараясь ее не слушать, подтолкнул в меченую спину: мол, беги, курва, покамесь я не передумал! Мальчишок соскользнул по бедру, по коленке рваного чулка — и вот уж стоит он со своим вострым ножичком на бетоне. А Олбрайт, придерживая на груди остатки драной одежды, выскочила из-под «боинга» и побежала по полю, крича: не стреляйте, де, я здесь, это я!.. А после: они, де, тут, скорей, скорей!

Шишок с ручным помощником уже под ливнем пуль нырнул и в люк, домовик задвинул крышку и полез сквозь сыпавшуюся землю к «детям подземелья», те остановились в узком проходе, его дожидаючись, постень скомандовал: а ну, бегом, живо! Я, дескать, малость подзадержусь!

Ваня Житный на ходу беспокойно оглядывался назад: послышался глухой взрыв, через время — еще один, после — третий! Росица Брегович говорила: мол, Шишок на прежних — или на новых — местах завалы устраивает, видать, вчера на барахолке не только крышку от канализационного люка да кольт приобрел, но и взрывчатку тоже! Ваня покосился на девочку: зачем объяснять то, что всем без нее ясно! Важно другое: ничего ли там с ним не случилось?!

Добрались до гаража, но наружу не выходили — сидели в духоте, ждали.

Вот буткнула дверь, и Шишок, очень похожий на того чертенка, который по наущению Балды под кобылку подлез, но в отличие от беса поднял ее и пронес, сколь надо, появился в темном помещении! Никто ни словечка не проронил, но все заулыбались, даже Березай показал все свои сорок два боингодробильных героических лешачьих зуба!

И вот уж опять они в Добрыне, бегут в общежитие, где дожидается друзей Яна Божич, а с ней все три птицы. Соловей с жаворлёночком успели уж рассказать девочке с горлицей, где были да что делали. Яна надутая сидела: это что ж, дескать, — теперь у меня не будет таких крылушек, как у моей названой мамы?! Но Златыгорка утешила ее, как могла: ну, это мы еще посмотрим! Ты расти, дескать, давай, а остальное приложится…

За город выбирались кто в кузове попутного грузовика, кто в его же кабине. На выезде из Сараева пробка образовалась: полиция проверяла документы и делала досмотр… Водитель ругался на чем свет стоит: мол, по сарафанному радио передали, что в аэропорту пытались пришить эту суку американскую, да неудачно. Но, дескать, говорят, нападавшим удалось скрыться, теперь, знать, ищут… А я-то, де, чем виноват — мне груз везти надо, а вот стой тут — жди!

Дошла очередь и до них. Шишок, сидевший в кабине у окна, склонил голову в колени, намял свою рожу — и к полицейским обратил уже лицо Боснийского президента, дескать, ты, морда, что — у меня тоже будешь документы проверять и досмотр делать?! Очумевший полицейский отдал честь и без разговоров пропустил грузовик.

Одно было плохо — из страны на своей машине водитель выезжать не собирался. Распрощались на росстанях горных дорог: грузовик покатил налево, калики пошагали направо.

Несколько дней отсиживались в полупустой гостинице небольшого городка, узнавая из маленького навесного радиоприемничка последние новости. Война, дескать, закончилась: начался вывод югославских войск из Косово! Совет, де, Безопасности ООН принял Резолюцию 1244, согласно которой представители стран НАТО разделят Косово, которое — пока что — остается в составе Югославии, на пять секторов: американский, британский, немецкий, французский, итальянский. А, мол, России в собственном секторе отказано… Российские, де, миротворцы будут размещены в четырех секторах, в районах с преимущественно албанским населением в окружении натовского контингента.

Далее сообщалось, что с двадцать четвертого марта по восьмое июня 1999 года НАТО осуществило свыше 35 000 налетов на Югославию, было использовано более 1000 боевых самолетов (среди них Ф-15, Ф-16, Ф-17) и 206 вертолетов. Выпущено свыше 10 000 крылатых ракет и сброшено около 80 000 тонн взрывчатых веществ, включая 152 контейнера с 35 450 кассетными бомбами.

Шишок, лежа лицом вниз, все сильнее сжимал кулак единственной руки. Ваня Житный с тоской думал: эх, и почему не домовик стоит у руля государства! Ни за что бы постень не оставил Югославию одну в окружении высокоцивилизованных врагов, помог бы сербам и военной техникой, и людской силой. Не пришлось бы им сдаваться!.. Но что зря говорить! Пора было отправляться домой: в Россию, в городок Чудов, где дожидалась их бабушка Василиса Гордеевна.

Переходили по мосту пограничную речку Дрину, как вдруг посестрима, шагавшая позади всех, остановилась и сказала:

— Я дальше не пойду…

— Как так?! — всполошился Ваня.

Златыгорка, опустив голову, гуторила: дескать, я долго думала и поняла, что мне делать… Мол, обратного пути к себе домой я не знаю — мать мне его не указала, и думаю я, что откроется проход неожиданно… Но городов, де, я не люблю — непривычная я к ним… Да и тяжко, дескать, изо дня в день прятать ото всех свои крылушки, хочется летать, никого не пугая, поэтому, де, надумала я убираться в Проклятые горы — к бабушке Видосаве. Там, мол, мне глянулось — как вроде дома оказалась! В Проклятье, де, мое место!

— И я с тобой! — тотчас уцепилась за ее руку Яна Божич.

И Златыгорка… кивнула.

Ваня Житный, никак не ожидавший внезапного расставанья, пытался отговорить посестриму: дескать, нет, ты с нами должна остаться, ты у нас будешь жить, как же мы без тебя?!

Но домовик одернул мальчика: мол, окснись, все она правильно решила — что ж ей над электрическими проводами города Чудова темными ночками крылышки разминать, что ли?! Запоздалых прохожих пугать?! Али, дескать, ты ее за Колю Лабоду мечтаешь взамуж выдать?!

Ваня и голову повесил.

Соловей с жаворлёночком жалобно поглядывали на горлицу, с которой им тоже предстояло расстаться… После отпросились у хозяюшки: можно, де, мы их немножко проводим, скоро вернемся — догоним вас… Златыгорушка кивнула.

И вот распрощались: встала девушка на перила хорошего моста, сбросила в быструю Дрину маскировочную плащ-палатку мигом унесенную течением, Яну Божич Березай подсадил на спину посестримы, дитёка обняла вилу за шею, — и вот расправила Златыгорка ангельские крылья и полетела над синей рекой…

А после вильнула водотечина — и выступ прибрежной белой скалы скрыл улетевших из глаз.

Оставшиеся на мосту калики перехожие не утирали слез, капавших в многоводную Дрину, и долго махали вслед виле, несшей на спине человеческого детеныша. Только Росица Брегович подбавила чайную ложку дегтя в горную речку слез: дескать, зря Златыгорка потащила ребенка к бабушке, кого они там из нее воспитают?!

— Кого надо — того и воспитают! — хмуро отвечал домовик.

* * *

Шли по петлявшему среди гор шоссе, как вдруг грохот раздался, настороживший всех, поглядели в небо: чисто там. И тут из-за поворота, в золотистом нимбе дорожной пыли показалась колонна, состоявшая из бронетранспортеров и грузовиков. Солдаты, лихо оседлавшие броню, были в пятнистой форме, и каски у них пятнистые — пойди разбери, кто такие!

Шишок на пробу по-аглицки заговорил: дескать, куда вас несет, служивые?! Но солдаты, глядя на пешеходов, ни словечка не отвечали, домовик тогда на французский перешел, после, — сам себе удивляясь, — на итальянский: никакой реакции… Наконец, разозлившись, домовик выругался по-своему — и нате вам: какой-то служивый чуть с брони не свалился и заорал по-русски: дескать, ё-пэ-рэ-сэ-тэ! не верю своим ушам — тут по-нашему ругаются!

Колонна даже ход приостановила, а из одного «бэтээра» высунулся сердитый полковник, замахал передовому, мол, в чем дело, почему встали? Солдаты объяснили: дак тут наши вроде, плетутся, бедолаги, по обочине — откуда они взялись-то?!..

А Ваня Житный, взглянув на белобрысого полковника, попятился — чуть в обрыв не угодил — неужто?! Ну да — он!.. Точно — он!

Колонна уж тронулась — полковник вот-вот скроется в машине, мальчик побежал следом и выкрикнул:

— Егор Васильевич, а ведь я вас зна-ю!

Военный хмуро глянул на него, а Ваня заорал:

— Минеральные Воды, 1995 год,[9] вы были в чеченском плену, я — друг вашей дочери, Стеши, ну, помните: Ваня Житный?!

У полковника брови на лоб полезли, он заулыбался и теперь уж сам велел водителю притормозить, дескать, минута ничего не решает, в пути нагоним. Выскочил из «бэтээра» и, подбежав (не хромает уж! — отметил мальчик), пожал ему руку, мол, как же — помню! А ты, де, как здесь?! Вырос-то!

Ваня только плечами пожимал. Одно спросил: а Стеша где, не тут ли она? — и жадными глазами окинул высунувшихся из боевых машин солдат. Полковник Туртыгин качал головой отрицательно, он оглядел полуинвалидную команду — Ваня хотел кивнуть на лешачонка, дескать, а ведь его вы тоже знаете, но вспомнил о взрыве на армавирском вокзале, после чего Березай стал березкой — и смолчал. А Егор Туртыгин, оглядываясь на колонну, посматривая на часы, бормотал: вот незадача-то, времени совсем нет, спешим очень — некогда и поговорить…

Но тут Шишок, выпятив грудь с медалью «За отвагу», вмешался в разговор: дескать, а почему у вас танков нет? А если Т-34 против «бэтээра» пустить — то кто победит? А мы, де, в Прагу, в сорок пятом тоже на броне ведь въезжали!

Полковник, ничего не отвечая, внимательно поглядел на человечка в красном берете югославских спецназовцев, оглянулся еще раз на колонну, что-то покумекал и, махнув рукой, дескать, а-а, была не была, где наша не пропадала! — кивнул Ване Житному с его командой: давайте-ка, ребята, полезайте в «бэтээр», поедете с нами, по пути и поговорим!

Шишок потирал руки: а вот в бронетранспортерах-то мы еще и не езживали!

Домовику в бронированной машине страшно понравилось: дескать, как будто в родном сундуке сидишь, под печью, телеса наращиваешь… И вправду: жара в «бэтээре» была такая, что того гляди поджаришься, как шанежки Василисы Гордеевны!

Пернатые хоть и поворчали: мол, теснота у вас тут, как в гнезде серой куропатки, но плеч, на которых сидели, не покинули — соловей с жаворонком все никак не могли расстаться со своей разлюбезной горлицей. Обеспокоенный Ваня Житный уж несколько раз пытался отправить их вдогонку за Златыгоркой с Яной Божич, но соловейко говорил: мы сюда незнамо откуда прибыли — неужто, де, в Проклятье дороги не сыщем! А жаворлёночек его поддерживал: дескать, еще и опередим хозяюшку, она ведь с сопливым грузом, а мы порожние, — прилетит к бабушке Видосаве, а мы уж тамако!

Когда все примялись в душной тесноте, полковник Туртыгин принялся рассказывать Ване про дочку: Стеша заканчивает в этом году школу — на золотую медаль идет!.. У нее спортивный разряд по биатлону, поступать собирается в Рязанское высшее воздушно-десантное училище…

Ваня Житный, услыхав про десантное училище, восхищенно улыбнулся. А Березайка, выцедив из речи имя, взволновался и тут же заявил: моя, де, Стеша! Полковник покосился на лешака — но, так и не признав, стал спрашивать у мальчика, а как у тебя, дескать, дела? Но у Вани особых успехов не имелось, он по-прежнему только плечами жал, отмеченными птицами. Те ворчали: что ты нам волненье моря-то устраивашь, сиди, де, спокойно, не дергайся.

А Егор Туртыгин попытался узнать про другое: как Ваню и его друзей в Югославию занесло — в эдакое-то время?! Мальчик не мог признаться, зачем они сюда пожаловали, и опять плечами пожимал: да вот, мол, поехали отдохнуть и — попали! Шишок кивнул. Росица кивнула. Березай кивнул. Даже все три птахи одновременно кивнули головками. Но полковник смотрел как-то недоверчиво.

Домовик, в свою очередь, попытался вызнать, куда это наша колонна из Боснии направляется, но на этот раз полковник не стал колоться — дескать, а это покамест военная тайна!

И скоро все темы для разговоров иссякли — в «бэтээре» воцарилось неловкое молчание. Впрочем, у полковника было занятие: отдавать приказы. А калики переезжие не прочь были покемарить.

Проснулись от тишины — колонна, знать, остановилась. Полковника на месте не было, солдат — тоже. Друзья выметнулись из машины: конечно, на солнце было жарко, но все ж не так, как в бронированном сундуке.

Оказалось, встречу колонне попалась горстка югославских военных, которые уходили из Косова, а вместе с ними тянулась мирная колонна сербских беженцев на стареньких легковушках «Юго», тракторах с прицепами, грузовиках «Застава»… Полковник Туртыгин разговаривал с подполковником, который спиной стоял. Возле крытых брезентом грузовиков курили сербские войники — и Ваня Житный вдруг признал двоих: Деша и повар Баня! А тут и подполковник обернулся… Домовик, одновременно с мальчиком разглядев, кто это, заорал:

— Медведь, чтоб тебя мыши съели!

Подполковник подбежал к вышедшим из «бэтээра» каликам и обнял домовика: вот нежданная встреча-то! Вот они — дороги войны! Цел, де, еще мой любимый красный берет?!

— Целый! — Шишок отвечает, похлопывая по обереченной башке ладонью. — И бабам сильно нравится! Меня даже одна молодуха, по имени Видосава, ажно чуть не съела из-за твоего берета! — и домовик подморгнул своим.

Медведь захохотал, но сразу нахмурился, дескать, видите, что делается: сербы уходят с родной земли, ни фига они не верят ооновскому — якобы — контингенту, натовцы, мол, просто голубые каски напялили, настоящий маскарад тут устроили! Понятно, что теперь при попустительстве ООН (читай, НАТО) шиптары сербов будут гнобить (читай, резать), как все равно при турках! Тогда им прикрытием была Османская империя, а теперь — Американская. Эх, я бы этого гада Черномырдина, который, как мелкий бес, летал туда-сюда, вздернул бы на первом суку — догова-аривался он, на хрен, нефтяная морда!

Но тут полковник Туртыгин дал колонне добро следовать дальше, а сам на ходу уже вскарабкался на «бэтээр», проорав Ване Житному: дескать, что ж вы, едете, нет?! Но оказалось, что и подполковник Медведь со своими решил поворотить назад, в Косово, — мол, тут уж Сербия рядом: беженцы теперь сами доберутся. Да и многие из беженцев ведь развернули оглобли: коли русские идут в Косово, то есть надежда…

А калики перебрались под натянутый брезентовый полог грузовика, к знакомым сербским войникам. И подполковник Медведь тут спросил: а, дескать, не знаете ли, что сталось с нашим Драганом да со снайпершей шиптарской? Вместе ведь вы отправились в Приштину… Мы, де, грешным делом, вас всех уж похоронили…

Домовик рассказал, как было дело — и протянул подполковнику оправленный в радужное железо кусок ветрового стекла грузовика «Застава» с почти уж стершейся росписью Медведя.

Баня с Дешей наперебой стали спрашивать: а где же остальная ваша компания? Историк, дескать, где? Меткая горбунья? Цыганка? Дите малое? Даже ученой коровы не видать… «Неужто съели?!» — изумился повар. Ваня покосился на мигом уткнувшую очки в брезент Росицу Брегович, а Шишок со вздохом отвечал: кто где… Лучше и не спрашивайте! А вас, де, что так мало-то: всего пара грузовиков?..

Баня со вздохом отвечал: мол, вначале было нас тысяча двести ртов — готовить приходи-ило-ось! А к концу боевых действий осталось всего тридцать шесть человек — повару, почитай, и делать нечего: банки с фасолью пооткрываешь да сидишь в небо плюешь, правда, дескать, до бомбардировщика ни разу не доплюнул!

И вдруг Шишок насторожился, да и остальные уши навострили: в небе творилось что-то неладное… Медведь покосился на Баню: мол, накаркал — по звуку ведь Б-52!

Колонна продолжала ехать, Шишок, перебравшись на крышу кабины, гигантским прыжком преодолел расстояние до идущего впереди «бэтээра», где находился полковник Туртыгин, влез внутрь броневика и… машины остановились.

Полковник вылез из бронетранспортера, а подполковник с каликами выскочили из грузовика. Шишок с Медведем орали, что надо рассредоточиться, дескать, бомбить будет американец, а Егор Туртыгин головой качал: мол, наш батальон входит в контингент ООН, пускай мы не сообщили натовцам, куда идем — так и не должны были, у нас свое начальство. Не станет, де, Америка бомбить русскую колонну — это ж все равно, что начать Третью мировую, не совсем же они с приветом!

— Совсем! — в две глотки гаркнули домовик с Медведем.

А пока двуногие пререкались меж собой, соловей с жаворонком покинули плечи Вани Житного и… кверху полетели…

— Вы куда?! — Ваня им заорал. — А ну вернитесь!

Жаворлёночек крикнул: дескать, мы ему сейчас покажем, этому дурню Б-52, который птичьего языка не разбирает! А соловейко поддержал товарища: мы этому железному великану такие слова сейчас скажем, что даже «Б» поймет!

— Не надо! — заорал мальчик и ногами затопал. — Назад! Вниз! Ко мне!..

Но птахи на гребне вершинного ветра стремительно поднимались все выше — и вот… скрылись из глаз.

А Б-52, в связи с прекращением боевых действий, знать, уж не боялся никаких систем ПВО: летел довольно низко — его хорошо было видать с земли.

И… кажется, бомбардировщик пролетит мимо… кажется, он летит по каким-то своим натовским надобностям…

Да. Пронесло! Небо было чистым, уши не тревожил назойливый звук. Полковник Туртыгин, взглянув на Медведя, улыбнулся: дескать, а я что говорил! — и распорядился ехать дальше. Горлица вспорхнула с плеча Росицы и полетела к облаку: встречать отважных птиц… Но тут гул раздался с новой силой — Б-52, сделав петлю, знать, ворочался!

Домовик, ругаясь на чем свет стоит, вытащил из левого рукава бинокль Ваниного дедушки Серафима Петровича и приставил к глазам. Мальчик стал отбирать у него бинокль и — откуда только силы взялись — отнял!

Пусто, пусто… вот закатное солнышко, похожее на переспелое яблоко, вот на востоке объедок луны, брошенный на вылинявшую бледно-голубую скатерку. И вот он — огромный тупорылый бомбардировщик, под окном кабины нарисован мультяшный гриф, а на подкрылках-то у самолета… ой-ё-ё-й: «томагавки» ведь!..

— Шибают на две с половиной тыщи километров! — говорит рядом полковник Туртыгин, который тоже направил бинокль кверху, дескать, на кого-то они дальнего нацелились…

— Сблизи тоже очень даже могут поддать! — раздается с другой стороны голос Медведя.

А вон и птахи малые… Летят, как пущенные кем-то пернатые снаряды… Бомбардировщик, урча, следует своим путем, и вот-вот птицы врежутся в восьмимоторного великана… Шишок так свистнул, стараясь развернуть птичек, что у грузовиков брезент сорвало и в поля унесло, но пернатые и не думали сворачивать с самолетного пути. И вдруг соловейко-снаряд влетел в крайний мотор бомбардировщика, жаворлёночек-снаряд — в соседний… Зачем?! Ой, и были пташки — да не стало их!.. Только кровавые ошметки брызнули во все стороны: поработали натовские моторы над тельцами малых птах, как турецкие ятаганы, искромсавшие косовских дроздов в кровавую пыль…

А летающий железный дровосек, несший топоры подмышками, получив по птичьему заряду, затрясся всем своим гнусным телом, зашатался в небе, как надравшийся виски техасский фермер, и… потеряв ориентацию, стал падать на косовскую землю…

За холмами раздался тяжкий удар — и в небо взметнулись огонь с дымом, и во все стороны разлетелись части взорвавшегося вместе со смертоносными топорами железного американца.

Вернулась с небес огорченная горлица, спикировав на плечо застывшей, как белая статуя, Росицы Брегович.

И что-то еще, кружась, падало из-под белого облака — легкое и трепетное. Ваня Житный подставил ладонь — и на линии любви, жизни и судьбы опустилось окровавленное серенькое перышко: нет, не Финиста ясна сокола, а жаворонка или соловья.

Потрясенный мальчик стиснул кулак с зажатым в нем пером.

Глава 26

Поезд отправляется

Глухой полночью прибыли в Приштину, но столица Косовского края не спала: колонну встречали, и столько на дорогу выметнулось народу что машины вынуждены были заглушить моторы. Косовские девушки забросали бронетранспортеры полевыми божурами, капли цветов в неверном свете фар алели, ровно пролившаяся кровь. Старухи падали на колени, целуя пыльную, еще не остывшую, горячую от дневного солнца, словно бы живую броню. Мужики смеялись и в воздух палили, крича: дескать, ну, америкосы, так вас и перетак — и казали небу целый лес кукишей. И весь сербский люд говорил одно: мол, теперь можно остаться в Косове — братья пришли, у нас есть союзники, они нас защитят..

Егор Туртыгин, улыбаясь, спрашивал Шишка: похоже на Прагу-то сорок пятого? Домовик, лицо которого за день сморщилось, почернело и стало почти таким же древним, как лицо бабушки Видосавы, кивал: да, дескать, похоже, только… Только, де, тогда был белый день, а нынче — темная ночь, и снаружи, мол, и… внутри. И не смог постень удержаться от злых слез. И Ваня Житный тут завеньгал — и плевать ему было на то, что Росица Брегович его засмеет или полковник удивится: взрослый парень — и слезы проливает… Да и… сама ведь демократка отворотилась и торопливо принялась протирать запотевшие очки.

Лешачонок, который не понял, что сталось с улетевшими в небо птахами, вновь и вновь делал объявления: дескать, пассажирский поезд «Вечерница — Косово поле» прибывает на первый путь — и в звездное небо пялился… Но так и не дождался лесной диспетчер пернатых пассажиров.

В конце концов, колонну выпустили из людских объятий — и «бэтээры» рванули в Слатину. Калики переезжие знали, что цель пути — единственный уцелевший в Косове аэропорт, сладкий кусок для натовцев.

И вот с помощью саперов, которые во тьме как-то умудрились сделать проходы средь минных полей, прибыли в Слатину. Попутно пришлось отстреливаться от наседавших шиптар из OAK, которые никак не ждали русских и думали, что с минуты на минуты натовцы пожалуют… Те и пожаловали… Только маленько опоздали — аэропорт оказался занят.

…Ваня Житный, как и все в колонне, за ночь ни на минуту не сомкнувший глаз, стоял подле уходившей в бесконечность пустой взлетной полосы, освещенной жарким балканским солнцем. Вдруг сзади грузовик развернулся, из кабины Медведь с Шишком высовываются, зовут его: бегом, дескать, в машину, там ведь натовцы явились — да запылились!.. Мальчик живо вскарабкался в кузов — и грузовик, взвизгнув тормозами, рванул к контрольно-пропускному пункту.

Поперек дороги стоял «бэтээр», а за ним маялась колонна десантников-англичан, башня бронетранспортера недвусмысленно была развернута в английскую сторону, а на конце пулеметного ствола сидела синяя птица и поминала воронью мать! На броне, свесив ноги, развалились веселые служивые, а над их головами развивался российский флаг.

Какой-то англо-саксонец, вылупив зенки, интересовался у нашего лейтенантика: мол, откуда вы взялись и что все это значит?!

Тут Шишок, которому не терпелось, выбросился из кабины и на чистом английском — с оксфордским-то выговором — объяснил, что все это значит… Медведь захохотал, а лейтенантик слова домовика подтвердил: дескать, да, дорогие натовцы, опоздали вы на хрен, грызите теперь свои английские локти.

К вечеру прибыл натовский генерал Майкл Джексон — Ваня с Росицей, узнав, как зовут военного, переглянулись и прыснули в кулачки. Попсоименный генерал что-то долго пел нашим военным — но, знать, концерт успеха у зрителей не имел: никто из сладкой Слатины уходить не собирался.

Наоборот — аэропорт разминировали, выставили по периметру охрану, хотя полковник Туртыгин и ворчал, что двести штыков против нескольких тысяч натовских (те уж со всех сторон обложили Слатину) — это ведь всего ничего. Ждали подкрепления с родины, но летное поле пустовало — Болгария с Венгрией не давали нашим самолетам воздушных коридоров… Шишок ругался на чем свет стоит и в бессильной ярости призывал на бывших друзей по соцлагерю — а ныне жалких натовских прихвостней — громы небесные, а также молнии собственноручно от Ильи-пророка, с которым собирался по такому случаю лично договориться…

Тем временем калики перехожие помогали разбирать завалы в полуразрушенном здании аэровокзала. Дневать-ночевать, как и все, устроились в разбомбленном жилом городке, хотя без удобств, и с прорехой в крыше, зато с баней, которую солдатушки, бравы ребятушки, мигом соорудили в одном из отсеков.

А по радио, которое вещало на родном языке, поступали странные известия: дескать, первый замминистра иностранных дел Александр Авдеев заявил, что не знает, кто отдал приказ для ввода российских войск в Косово… Потом: министр иностранных дел России Игорь Иванов в интервью телекомпании CNN сказал, де, что это была ошибка, которая в ближайшее время будет исправлена….

Полковник Туртыгин, который постарался, чтобы подчиненные не услышали вредные новости, только руками разводил да головой качал: как это министры не знают, кто приказ отдавал? Известно кто — Квашнин из генштаба, и правильно, дескать, сделал! Ничего, де, бог даст, все образуется…

Домовик бормотал: вот, мол, крысы тыловые, что ж они там не могут НАТО перед фактом поставить, что ли? Войники, дескать, все, что могли, сделали: такой марш-бросок совершили — пятьсот километров за семь часов прошли! А они…

После парной с дубовым веничком, краснолицые — Шишков берет позавидует — калики сидели за колченогим столом в компании с Медведем да полковником Туртыгиным, глядели в пробитую стену на татуированную луну, уминали сухой паек — другого-то не было — да разговоры разговаривали…

Егор Туртыгин, опустив голову, говорил: я, дескать, из верных источников узнал, что натовцы хотели разбомбить нашу колонну… Ежели бы, дескать, не ваши пташки, не знаю, что бы и было… Как есть — Третья мировая началась бы!

Но Медведь стал вдруг противоречить: а может, и не началась бы — вполне возможно, что верховный-то главнокомандующий и разбомбленную русскую колонну проглотил бы, как многое другое от друга Билла…

Но все были заодно в том, что сидят они тут, живые и невредимые, благодаря жаворонку да соловью.

— По-хорошему-то: наградить бы их надо! — вздохнул Шишок.

Полковник Туртыгин кивал: дескать, только мы еще никогда к наградам пернатых не представляли — засмеют ведь в штабе-то, да и как, де, их представишь — они ведь в списках не значились… Вот если бы это были служебные собаки, тогда еще можно было что-нибудь сделать…

Березай, выгрызавший замысловатые узоры на стволе аэропортовской яблоньки, подрубленной бомбежкой («Зубы, что ль, точит?» — подумал Ваня), услыхав про собак, поднял голову и осторожно позвал: «Ерха-ан?»

А Медведь говорил полковнику: мол, ну, это дело поправимое… Я, де, их всех в свое подразделение возьму, после боев с шиптарами-то сильно поредевшее, давно, дескать, хотел — и подмигнул Шишку, величавшемуся в медведевом берете.

Вот так, нежданно-негаданно, стал Ваня Житный сержантом, Березай и Росица Брегович — ефрейторами, а Шишок — старшиной! Но домовику-то не привыкать-стать было старшинствовать, а вот остальным тяжелешенько пришлось… Медведь оказался настоящим зверем: гонял всех на тридцатиградусной жаре до седьмого поту, бегать заставлял задом наперед, в шахматном порядке, на бегу под ноги стрелять… Даже Шишок, съевший на фронте пуд соли, удивлялся мудреной муштре. Впрочем, недолго им пришлось задом наперед бегать…

Вскоре распрощались друзья со Слатиной и полковником Туртыгиным, потому что уходили вместе с Медведем и последними югославскими военными, которым места в Косове теперь не было. Полковник твердо обещал сделать все, чтобы посмертно наградили войников югославской армии: сержанта Соловья и сержанта Жаворонка, спасших русскую колонну! Старшина Шишок сказал: а пока, де, он сам награждает пернатых собственной медалью «За Отвагу», дескать, сейчас таких наград уж нету, — а медаль эта в самый раз для жаворлёночка с соловушкой!

И Ване в завываньях четырех ветров, которые гуляли по пустому летному полю, послышались веселые птичьи голоса… Соловей присвистнул: дескать, коршун побери! Никогда ведь за всю пернатую историю ни одна птица медалей-то не получала, да и сержантом, де, не бывала! А Жаворонок его поддержал: даже коршун сержантом, де, не был! И подбавил: а медаль, какая-никакая, разве только у сороки в гнезде сыщется, и то ежели подтибрит ее белобока у зазевавшегося фронтовика.

А как приехали в Белград, пришлось ратным каликам и с подполковником Медведем попрощаться, который покамест оставался в Югославии (хотя и он вот-вот должен был отправиться домой, в Саратов).

Стояли на перроне, подле своего вагона, на котором значилось: «Белград — Москва». Демократка Росица Брегович, поменявшая пятнистую форму, которую ей выдали в армии, на белое косовское платье, протягивала Шишку «Хазарский словарь» с отгрызенным уголком: дескать, это вам с Ваней, может, понравится, я, де, наконец-то дочитала ведь…

Домовик тогда вытащил из вещмешка свою книжку «Повесть о настоящем человеке» и протянул в ответ. А после, ухмыляясь и втягивая в себя солнечный свет, сказал: мол, первобытные дикари делились на кроманьонцев и неандертальцев, а нынешние высокоцивилизованные люди — на homo orbit и homo dirol. Смотри же, дескать, Росица Брегович, не жуй больше либеральную жвачку, а то ведь не ровен час… И девочка в ужасе схватилась за голову, с которой пока что ничего не случилось.

А горлица, сидевшая на плече Росицы, как вроде младшая сестренка, заладила: «В Москву, в Москву, в Москву…» А после: «Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах…» Домовик заворчал: дескать, мы уж и «ангелов» слышали, и видели все небо в алмазах, да не единожды, и над Москвой нам таких «ангелов», вооруженных алмазами, не надоть!

Горлица же взлетела с плеча девочки и прощебетала: а я ведь тоже надумала пуститься в путь…

— В ка-кой путь?! — обомлела Росица Брегович. — Куда ты собралась?! В Москву?!

А пташка отвечает: дескать, в какую Москву? В Проклятье, конечно… Должен же кто-нибудь рассказать Златыгорке про смерть ее паладинов, да и… нужней я там… Прости уж меня, Роса…

Девочка и голову опустила — знать, больно ей не хотелось расставаться с театральной пташкой. А Ваня Житный спросил у синей птицы:

— А долетишь? Путь-то ведь неблизкий…

И горлица ответила:

— Уж долечу как-нибудь! Я же все-таки какая-никакая, а птица, хоть и провела полжизни в клетке.

Тут Березай, оттопыривший ухо, — знать, хотел первым уловить звуковые волны, — в один голос с белградским вокзальным диспетчером объявил:

— Уважаемые пассажиры! Поезд «Белград — Москва» отправляется с первого пути! Нумерация вагонов начинается с головы поезда! Повтор-ряю!

И калики переезжие заскочили в свой вагон и, высунувшись в открытую дверь тамбура, принялись в пять рук махать девочке с цоевским подбородком и порхавшей над ее головой синей птице.

Вдруг Шишок крепко выругался: дескать, о-ох, голова моя садовая! Ваня вопросительно поглядел на него, а домовик сказал: мол, вспомнил я начало самовильской песни: «Когда ястреб снесет железны яйца, когда упадут те яйца на землю и порушат хороший мост…»

— А моста-то ведь там и не было!

— Где? — спросил мальчик.

— Где-где! В Бутмире, где мы самовилу Мадленку сыскали!

Ваня Житный призадумался и сказал: а, может, де, имелся в виду воздушный мост между странами?.. Но домовик покачал головой: дескать, боюсь я, что обмишулились мы — не ту приняли за вилу! Мальчик поглядел на одинокую фигурку на перроне, обратившуюся уже в белую точку, и упавшим голосом спросил:

— Значит — все-таки Росица Брегович?!

— Или Яна Божич… Или дядя Дойчин… Или Балдо Тврко… Или… бабушка Видосава…

— Опять двадцать пять! — воскликнул Ваня.

Всю дорогу и так и сяк мараковали, но ни к какому выводу не пришли. Мальчик упирал на то, что, дескать, раз сама Златыгорка решила, что госсекретарь США — вила, то, значит, так оно и есть! А домовик противоречил: мол, и на старуху бывает проруха — обозналась крылатая девушка, а они попали под магнетизм самовильских слов.

Лешак в это время по-прежнему занимался яблоневым стволом, который прихватил с собой: голый, вкусно пахнущий стволик расписывал следами своих крепких зубов. Ваня решил, что полесовый, в честь возвращенья на родину, готовит себе знатное угощенье — вроде праздничного торта, который украшают розочками и всякими подходящими к случаю глаголами: поздравляю, желаю, будь…

Но, между делом, успевали пассажиры и в картишки перекинуться: на сей раз втроем с мальчишком-с-локоток, который играл сам за себя. И продул мелкому пройдохе не только Ваня Житный, но и Шишок!

Как только пересекли границу, в первом же городке, домовик выскочил из вагона, пал на колени, приложился к перронной пыли и воскликнул: дескать, вот и дождались — прибыли! Вот, де, она — Рассея-матушка! И ажно чуть было не всплакнул опять.

* * *

…А в Москве, на площади у трех вокзалов, когда на последние денежки купили билеты до Чудова и шли уж на посадку, у подземного перехода Шишок вновь выпустил мальчишка-с-локоток из своего левого рукава. Ручной мальчишок, заскочив на пыльный ботинок домового, крепко обхватил его ногу в пятнистой штанине, показал Ване с Березаем малиновый язычишко и, скатившись по ступенькам, скрылся среди смешанного леса шагающих ног.

Ваня Житный спросил: куда это ты его послал? А Шишок отвечает: это, де, он меня послал, а я отпустил его на волю! Ваня так и сел: как это, дескать, на волю?.. Он же часть тебя!.. А домовик со вздохом сказал: мол, очень уж хорошо он нам послужил, многое сделал, не смог, де, я отказать мальчишку в такой малости…

Ваня воскликнул:

— А как же твоя рука — что ж ты на всю жизнь теперь останешься одноруким?!

Домовик ничего не ответил. Ваня Житный головой покачал и спросил: а не пропадет ли мальчишок-с-локоток на гиблом пространстве меж тремя вокзалами? Но потом подумал-подумал и решил: нет, не пропадет!..

И вот, наконец, сели трое друзей в поезд, который под перестук колес повез их домой. Денежки-то поясничные все кончились, так что пришлось затянуть пояса.

По радио бесконечный шансон крутили, а иногда передавали новости, из которых стало известно, что шестнадцатого июня под прикрытием войск НАТО боевики OAK вошли в Приштину — и началось массовое изгнание сербов из столицы Косова. К концу первой недели южные районы края покинули около восьмидесяти тысяч сербских беженцев.

Далее сообщалось, что в городе Призрен албанские сепаратисты сожгли женский монастырь пятнадцатого века. Двадцать третьего и двадцать четвертого июня на глазах натовских миротворцев был разрушен соборный храм в городе Джаковица, находившийся в самом центре города. Разграблен и сожжен монастырь Зочиште четырнадцатого века, главной святыней которого были мощи святых Косьмы и Дамиана, покоившиеся там уже многие века и дававшие исцеление десяткам тысяч людей, в том числе и албанцам. Сожжена церковь святого Стефана, построенная в четырнадцатом веке в селе Неродимле…

Услыхав про Неродимле, мальчик с домовиком переглянулись: неужто?! Значит, и солнышко-оберег не помог храму выстоять…

— Как там наша Грачаница — стоит ли еще?! — воскликнул в тоске Ваня Житный и вздохнул. — Получается, зря мы съездили: самовилу не нашли, да и… наши зря старались — занимали Слатину, ничего у них не вышло, вон что в Косове-то творится… Не помогли мы, значит, сербам…

Шишок отвернулся, долго молчал, после угрюмо выговорил:

— Жизнь прожить — что Косово поле перейти… Ну, да хоть показали наши дяде Весту, что есть еще порох в пороховницах, теперь натовцы, поди, семь раз отмерят, прежде чем станут резать… А что касается самовилы… Стоит ведь белый свет-от! Значит: так ли, иначе ли — а мы ее спасли, хоть и сами не ведаем как!..

Постень поплелся за кипятком, а мальчик крикнул вслед: и мне принеси чайку-то!.. Шишок кивнул, а Ваня тут заметил, что он вещмешок с собой прихватил — это еще зачем?!

Мальчик уж беспокоиться начал — да… воротился домовой!

Но что такое: уходил Шишок с одной рукой, вернулся… с двумя — несет стаканы, сунутые в железнодорожные подстаканники, в обеих руках!

Ваня Житный вскричал: дескать, как так?! А Шишок ухмыляется: а вот так, де! Стаканы на стол поставил, и оказалось: левая-то рука висит у домового чуть не до колена, и пальцы на ней куда длиньше, чем на правой… Что же это такое?!

А постень рукав тут задрал и показывает свежий рубец над локтем. Ваня ничего понять не может, и Шишок тогда хмуро пояснил: мол, это рука Бояна Юговича, помнишь, де, вороны сронили ее на Косовом Поле, а мы поймали, я сохранил ведь ее, а теперь взял да и приживил сербскую шуицу… Так что, дескать, я теперь частично историк… али, де, Боян Югович — частично я…

Мальчик только головой покачал: ничего себе!

Уже почти подъезжали, и Ваня Житный хватился вдруг перышка, которое слетело с неба, когда пернатые ценой жизни взорвали бомбардировщик Б-52… Все перерыл — нету пера! Страшно рассердился, стал пенять Шишку: дескать, это мальчишок твой украл перышко, больше, де, некому! Домовик плечами жмет: я, мол, за него не ответчик — у него теперь своя воля…

— Своя воля!.. — проворчал Ваня. — Мазуриком станет твой мальчишок, как пить дать: в форточки лазать умеет, финкой орудовать тоже… В криминальные структуры подастся…

Шишок проворчал: а может, наоборот — сыщиком заделается! Ваня недоверчиво хмыкнул. До слез было жаль перышка — ничего ведь теперь не осталось от пернатых героев…

И тут вдруг лешак, выслушав пререканья мальчика с домовиком, решил сделать еще одно вокзальное сообщение, как оказалось, последнее:

— Уважаемые пассажиры! Поезд «Косово Поле — Теряевский Лес» прибывает на четвертый путь, пятую платформу. Нумерация вагонов идет с хвоста поезда! Повтор-ряю!

Ваня выглянул в окошко: и вправду — приближается полустанок «Сороковой километр». Но ведь, как пить дать, проскочит его скорый на всех парах!

Ан нет — тормозить стал состав-от: может, Березай слово такое знает, которого слушаются поезда?! Может, приручил лешачонок железнодорожный состав, как верного пса…

Остановился поезд, друзья подбежали к двери, а та сама собой отворилась, часть пола откинулась, и показались железные ступени — Березай, державший в руке желтый яблоневый ствол, сплошь испещренный лесными рунами, протянул свой «торт» Ване Житному: дескать, это тебе! Мальчик, недоумевая, взял длинную толстую палку, которая кверху расширялась в набалдашник.

А лешак соскочил на землю и вдруг… Ваня оторопел: вдруг из леса выметнулась серая тень… Неужто?! Да, это был волк Ярчук, собственной персоной, нянька малого лешака, серый кардинал, который четыре года ждал возвращенья своего канувшего в небытие подопечного, и вот — дождался!

Поезд тронулся, а Березай, видать, скомандовал составу: «Голос!», потому что скорый дал такой восторженный гудок, да еще раз взлаял, да еще, — ажно чуть не оглушил всех своих пассажиров.

И увидели мальчик с домовиком, как лешачонок бросился Ярчуку на шею и свалил седого волка наземь. А потом помчались они в лесную чащобу наперегонки… Только бы лешак не вздумал дать поезду команду «Ко мне!»

И вот уж — все пропало. По окошку чиркает ветвями густой зеленый лес, и уже десятки тысяч деревянных шпал отделяют двух друзей от третьего.

Эпилог-посошок

— Вот он — милый град Чудов! — воскликнул Шишок, когда они вышли на станции. — Ну наконец-то дома… Ну хозяин, добрали-ись! Ажио не верится!

Ехали в трамвае — в окошки выглядывали, не могли дождаться своей остановки.

— На следующей выходите? — спрашивают, в сутолоке пробиваясь к выходу. Вперед глянули — и обомлели: дымный шатер качается над серым морем крыш… в той стороне, где их родимая улица… Испуганно переглянулись… Вот ущелье 3-й Земледельческой за окном мелькнуло: точно — где-то там пожар!

А проклятый трамвай едет, не останавливается… Да что такое! Заорали Ваня с домовиком в два голоса: «Остановка! Остановка!» А пассажиры им гуторят: дескать, перенесли остановку-то, потерпите, сейчас выйдете…

Протолкнулись к самым дверям, хоть изругали их в пух и прах. Вот уж толкучий рынок миновали, а трамвай все катит, дымный парашют теперь вправо утянулся… Да когда же?! Ваня со злости ткнул в закрытую дверь яблоневым посохом, который ему Березай подарил, и она… отворилась. Мальчик на повороте, на всем ходу вывалился из трамвая, а посох, пока он кувыркался по тверди, стукался об асфальт: раз, два, три — и вдруг… Ваня Житный, не переломав ног и не свернув шеи, взлетел над трамваем! Вроде кто ему пенделя дал хорошего, или же пращу мальчиком зарядили — в мгновение ока прилетел он, куда надобно: на свой двор.

Ох, не ошибся Ваня: у них горит!.. Но, слава богу, хоть не дом — баня полыхает июньским костром с дымом под самый облак! Да Огонь-то ведь не дремлет — вот-вот на избу перекинется, ворота уж загорелись, сейчас крыльцо займется! Да где же бабушка Василиса Гордеевна?!

Соседи туда-сюда снуют по лестницам, по двору: вытаскивают из избы вещи и тащат их в огород — подальше от прожорливого Огня-Агни. Вот и бабушка показалась — выскочила из-за крыльца, в руках балалайку Шишкову держит, бренчит на ней без складу и ладу и песню скрипит: «Ты-ы гори-и, гори, моя лучи-ина, до-огорю-у с тобо-ой и я!» Коля Лабода мимо нее с самоваром бежит, а Василиса Гордеевна спрашивает:

— Коль, ты Ваню не видал?.. Не сгорел ли уж он часом… Ли-ко: нигде не видать неслуха…

Тот кричит: дескать, Гордеевна, ополоумела ты, что ль, ведь пацан весной еще укатил, сама говорила… И брось, мол, балалайку-то, на хрена она тебе сдалася, выноси чего ни-то ценное, а то, де, сейчас ведь огонь на избу переметнется!

Понял Ваня: видать, бабушка-то не в себе, и от великого потрясения, знать, все заговоры противопожарные запамятовала… Тут Василиса Гордеевна увидела его и вскрикнула: Ванька, де, ты живой, ли че ли?

Но некогда было обниматься да разговоры разговаривать… Мальчик поглядел на свой новый посох, сорвал с бабушкиной головы платок и побежал следом за Колей (который отправился в огород), кран у самовара отвернул, намочил плат водицей, заткнул себе рот да нос мокредью — и принялся черту яблоневым посохом под самым носом у Агни очерчивать, бормоча:

— Ты пришел, Огонь, без ног, говоришь без языка, глядишь без глаз, ешь безо рта. Улетай без крыльев! Ты пришел, Огонь, без ног…

Ваня Житный круг около полыхавшей бани очертил, а горящие ворота подоспевший Шишок свалил ломом в уличную сторону.

И не смог ведь Огонь перейти яблоневу черту! Но тут, откуда ни возьмись, появилась хорошая кошка Марта: семицветная шерсть у ней дыбом стоит, глаза как у аллигатора амазонского, и мяргает она отнюдь не по-хорошему! Скакнула кошка на ступеньки — а из рыжих подпалин семицветки полыхнули языки пламени, и на-ко: крыльцо ведь занялось! А кошка между чьих-то ног в сенцы стрельнула. Домовик заорал не своим голосом — и за ней рванул! Ваня — следом. А за ними Василиса Гордеевна с балалайкой бежит, гуторит: дескать, это не кошка! Кошка не виновата, сама, де, я баньку топила — да, видать, уголь на пол сронила…

Но Шишок, не слушая бабушку, цапнул извивающуюся кошку за шкирку, а от шерсти-то искры сыплются — и уж половики задымились, да шторка занялась — потащил во двор, да как шваркнет в огненный круг… И что тут сталось с кошкой: оборотилась она теткой, правда, почему-то с огненным хвостом, зафыркала, замяукала огневка — пудовым кулаком погрозила, и… рассыпалась красными угольями!

Ваня с вытаращенными глазами стоял да с раскрытым ртом. После спрашивает у домовика: и чего это такое было? А тот отвечает: видать, де, Василиса Гордеевна кому-то в преисподней на любимую мозоль наступила — вот и хотели с ней рассчитаться! Да не вышло, опоздали, раньше надо было стараться — потому как домовик вернулся, а ежели, дескать, домовой дома, так уж не попустит, чтоб изба сгорела!

А Ваня Житный кивает на верхотуру: мол, а еще ведь у нас под крышей солнышко-оберег — и поперхнулся, вспомнив сожженный храм в селе Неродимле!..

Стены избы все прокоптились, почернели, и солнечное колесо на фронтоне превратилось в черную дыру — но все ж не загорелась изба!..

А бабушка Василиса Гордеевна, не выпуская балалайки из рук, плечами пожимала: дескать, не знаю я эту огневитую бабу никогда, де, в глаза не видела — вот, мол, шпионка-то тартарская, как ведь втерлась в доверие! Одного молока сколь извела на нее — и вот что вместо «спасибо» получила! Придется ведь теперь отстраивать баню-то… Лес покупать, людей нанимать, помочи-то нынче не дождешься — ох-хо-хонюшки!

— Ниче, — сказал Ваня. — Отстроим!

Сидели в огороде, среди высоких угольно-черных мальв, за кухонным столом, который вытащили сюда соседи, спасая от наступавшего огня. Вокруг сиротливо кособочился избяной скарб, придавивший грядки с огурцами, примявший картофельную ботву.

Самовар вскипятили на угольях, оставшихся от сгоревшей баньки. Василиса Гордеевна бормотала: дескать, не пропадать же добру, хоть какой-то толк от пожара… Сейчас чайку-то напьемся, дак живо в себя придем! Татары-то, мол, как говорят: чай не пьешь — какая сила… чай попил — совсем ослаб…

Бабушка была похожа на Золушку-Пепелюгу — вся-то в золе и пепле. Да и Ваня с Шишком выглядели как пара Ивашек Запечных!.. И Коля Лабода с матерью, тоже приглашенные на погорельское чаепитие, хорошо прокоптились на огне. Коля харкнул в сторону — даже слюнка у него оказалась с чернью… Да и баня-то — все еще дымилась ведь!

Лабода вытащил из-под стола мешавшую ногам картонную коробку, заглянул в нее: а там елочные игрушки, обрывки серпантина да серебряный дождь! А после вытянул на свет платье из пожелтевшей марли, расшитое стеклянными бусами, и вскричал:

— Ох, это ж Валькин новогодний костюм! Она в нем царевну Лебедь на празднике играла… А вот и звезда из фольги, которая во лбу горит… И месяц картонный… В шестом классе мы спектакль ставили с Еленой Игнатьевной «Сказка о царе Салтане»…

Шишок проворчал: а ты, небось, коршуном был… Но Коля покачал головой: дескать, н-е-е, я сватью бабу Бабариху играл.

Ваня прыснул, а бабка Лабода губы поджала и вздохнула:

— Да, Гордеевна, уж так Коле моему нравилась Валентина, а девчонка твоя только хвостом вертела — вот и довертелась до заграницы… И сгинула там ни за грош, вон по телевизору-то кажут, как наших девок в загранице используют: и в хвост и в гриву…

Василиса Гордеевна хмыкнула и сказала: мол, только «девке»-то этой в будущем году сорок пять, баба-ягодка опять!

Старуха Лабода стала прощеваться, а Коля завздыхал: дескать, одним голимым чаем поили… хоть бы водочки налили, такие тяжелые воспоминанья: царевна Лебедь, де, всю душу выклевала, да и… заслужил ведь я нынче…

Бабка Лабода со вздохом сказала:

— Ладно уж, Гордеевна, налей ты ему, коли есть, все равно ведь нажрется… Чем пить водку паленую, так лучше настойку зеленую…

Бабушка Василиса Гордеевна оглядела вынесенные вещи и под диваном, стоявшим кверху ножками на грядке с морковью, отыскала бутыль с травяной настойкой, мол, ладно уж, сегодня можно.

Коля выпил одну стопку, другую… и попросил на посошок…

Василиса Гордеевна головой покачала: дескать, первая рюмка на праву, вторая на леву ногу, третья — на посох. Не захромал бы!..

А как своей семьей-то остались, бабушка стала спрашивать: ну что — нашли вилу-то?

Шишок кивнул, кажись, де, нашли, вышел из-за стола и… принялся Ванины лопатки прощупывать… Мальчик плечами подернул и заорал:

— Ты сдурел, что ли?

— Нету крылушек, — вздохнул разочарованно домовик. — Что за притча!

— Конечно, нет! Откудова бы им взяться?!

— Так ведь полетел ты не хуже «томагавка», как из трамвая-то вывалился!.. Я готов был чем угодно поклясться, что у тебя, хозяин, крылья ведь за спиной… А что ж… Дедушка у тебя — Серафим, почему бы внуку не быть самовилом?!

— Дур-рак! — обиделся Ваня. — Тоже еще — нашел самовила…

Стали думать, как же Ваню Житного к пожару перенесло, тут Шишок хлопнул себя по лбу, схватил посох, прислоненный к столу и принялся его исследовать: обнаружилось, что набалдашник-то откручивается… Отвинтили посошку навершие, перевернули: а там!.. А там, в золотистой смоле, покоилось перышко жаворонка ли, соловья ли — то, которое с неба прилетело! Шишок заорал: дескать, вот оно — перо, а ты на мальчишка-с-локоток грешил!

Ваня Житный долго глядел на окровавленное перышко, которое просвечивало сквозь янтарные слезы деревьев, а после — по резьбе — закрутил крышку посоха.

Бабушка Василиса Гордеевна, положив посох перед собой, внимательно разглядывала лесные нарезы и говорила: дескать, это посошок-перышко, и цены ему нет! Только, де, надо бы выучиться, как им пользоваться…

Домовик, тоже сунувший нос в следы Березайкиных зубов, сказал: мол, ну, хозяин, теперь у тебя экипировка — будь здоров, всем на зависть! Только, дескать, надо бы расшифровать ведь лешаковы иероглифы-то! И я понял, де, как ты взлетел: видать, весь был нацелен на то, чтобы поскорее попасть на пожар — вот и дал посошку нужный приказ. А после — правильно гуторит Василиса Гордеевна — учиться ведь придется, как подходящие команды отдавать рядовому Посоху!.. Но… на то ты и сержант!

Второй самовар чаю выдулили, закопченные сушки приели, — вот и солнышко опустилось за девятиэтажные сталагмиты на той стороне проспекта, комары завели зудежную песню. И доможилые отправились в избу почивать.

Ваня наклонился над бабушкой, спавшей на полу, на матрасе, в обнимку с балалайкой, и попытался пальцы, крепко сжатые на грифе инструмента, расцепить — но не тут-то было…

Шишокзашипел на мальчика: дескать, оставь, нехай, спит Василиса спокойно, мне, де, балалайка покамест не нужна, пускай у ей остается… И поманил Ваню за собой, в пустую кухню с голым черным окном, где и сообщил, что пора ведь ему…

— Как — пора? Куда — пора? — страшным шепотом вскричал Ваня Житный.

— Куда-куда… К себе, — и домовик ткнул пальцем в подпол. — Кончилось наше хождение…

Ну вот… Опять они с бабушкой одни остаются! А сколько ведь дел-то завтра! Попробуй-ка: все, что из избы вынесли — обратно перетаскать да на свои места составить! А послезавтра — все отмывать! А послепослезавтра: баню придется строить, ворота ставить… Дел невпроворот! А домовик уходить собрался — эх! Но, конечно, просить его остаться — пустой номер! Да и… понятное дело — он же не простой мужик: домовой… Ваня тогда и спроси:

— А что ты делать будешь… у себя? — и кивнул на подполье.

Шишок с важностью ответил:

— Книжку буду писать…

— Че-го?! — Ваня опешил.

— Ты читай «Хазарский словарь», который Росица подарила, а я писать буду!.. Уж и названье для книжки есть «Повесть о настоящей стране».

— Это… про Сербию?! Про наше путешествие?!

— Не-ет, это научный труд, экономический, про прихватизацию. По мотивам «Повести о настоящем человеке». Содержание: Стагнация. Гангрена. Ползание… Экономический подъем на протезы после ампутации ног. Уроки танцев. Возвращение сверхдержавы за штурвал мировой истории. Утертые носы янки. Их выпоротые задницы. Вот так!

— Ну и ну! — мальчик только головой качал. — Это же экономическое чудо! Ты думаешь, такое возможно?.. По-моему, это чистая утопия…

— Знаешь, что я тебе скажу, хозяин: ежели не написать — то ничего и не будет, а вот как я напишу об этом, так по моему слову все и совершится. И потом я ж не говорю, что это завтра будет… Может, послезавтра… История-то, на одном конце которой Большой взрыв, а на другом — Большой хлопок, завтра ведь не кончается. До хлопка еще есть время… Это у нас с тобой, хозяин, все время вышло… Пора ведь прощеваться… Но — погоди! Лешак тебе сделал свой подарок, а я свой сделаю… На-ко вот, носи!

И домовик нацепил на хохлатую Ванину голову красный берет Медведя. Мальчик утер слезы. Обнялись они, троекратно расцеловались. Шишок велел Ване Житному к окошку отворотиться. Дважды хлопнула — откинувшись, а после закрывшись, — крышка подполья, обернулся Ваня: нет домовика. Ну, все…

Распахнул створки окна: а на дворе ситничек моросит, ох, ведь теперь мебель-то, утварь-то понамокнет… Помчался в огород, чтобы занести в избу, что сумеет. Хорошо бы, конечно, посошку-перышку приказать, чтоб весь скарб по своим местам рассовал да… да своими-то руками надежней!

Подошел Ваня Житный к поясному зеркалу, которое лежало на земле и ловило — помимо капель слепого дождя — отражение тучи и одинокой звезды, наклонился, чтобы занести в дом, да передумал, прислонил к стволу обожженного клена, под которым Мекеша покоится, вытер поверхность рукавом, мельком глянув в свое ночное лицо в дареном берете… Постоял-постоял, а после взял и… перевернул головной убор задом наперед — но… ничегошеньки не произошло. Тогда Ваня схватил зеркало и потащил в избу, на ходу думая, что все-таки эта красная шапка не простой, поди-ка, подарок.

* * *

Этой ночью 1999 год перевалил на вторую половину; пятнадцатилетний мальчик-сержант бежал по кромке очередного тысячелетья…

Примечания

1

Читайте книгу «Похождения Вани Житного, или Волшебный мел».

2

Читайте книгу «Ведогони, или новые похождения Вани Житного».

3

Это фантастика! (нем.)

4

Мое желание (нем.).

5

Девочка (нем.).

6

Конечно (нем.).

7

Но (нем.).

8

Черт возьми! (нем.)

9

См. предыдущий роман о приключениях Вани Житного «Ведогони».

Content

Вероника Кунгурцева
Дроздово поле, или Ваня Житный на войне

Пролог

Глава 1 Де Фолт и другие…

Глава 2 Электрическая гостья

Глава 3 Сундук домовика

Глава 4 Восьмое марта

Глава 5 Снова на юг

Глава 6 За бугор!

Глава 7 Поезд № 393

Глава 8 Девочка Яна и цыганка Гордана

Глава 9 Комолая корова

Глава 10 Гранд-отель

Глава 11 Грузовик «Застава»

Глава 12 Бой у села Горня

Глава 13 Медведь и Боян

Глава 14 Бомба-букварь и надувные игрушки

Глава 15 Бура и шахматы

Глава 16 Шесть глотков вина

Глава 17 Историк попадает в историю

Глава 18 Грачаница

Глава 19 Тест для американского летчика

Глава 20 Мост Северины

Глава 21 «Вопросительный знак»

Глава 22 Синяя птица

Глава 23 Бабушка Видосава

Глава 24 Бутмир!

Глава 25 Подвиг пернатых

Глава 26 Поезд отправляется

Эпилог-посошок

Примечания