Корнелия Функе

«Рыцарь-призрак»

Элле Виграм, которая послужила прообразом героини этой книги.

Лучшего и не найти.

I

Спровадили

Мне было одиннадцать, когда моя мать отправила меня в интернат в Солсбери. Да, положим, когда она привезла меня на станцию, у нее в глазах стояли слезы. Но в поезд-то она меня все равно посадила.

— Как бы порадовался твой отец, узнав, что ты будешь ходить в его старую школу! — сказала она с вымученной на губах улыбкой, а Бородай так бодро похлопал меня по плечу, что я готов был столкнуть его за это на рельсы.

Бородай… не успела моя мать в первый раз привести его к нам домой, как мои сестры тотчас же залезли к нему на колени. Я же объявил ему войну, едва он положил руку на мамино плечо.

Мой отец умер, когда мне было четыре года, и мне его, естественно, не хватало, хотя я его почти не помнил. Но это совсем не значило, что я хотел другого и, уж конечно, не какого-то там небритого зубного врача. Мужчиной в доме был я, защитник моих сестер, предмет забот моей мамы. И вот ни с того, ни с сего она больше не сидит со мной по вечерам перед телевизором, а ходит на свидания с Бородаем. Наш пес, всякого другого гнавший с нашего участка взашей, приносил к его ногам резиновые игрушки, а мои сестры рисовали ему огромные сердечки.

— Ах, Йон, ведь он такой милый! — без конца выслушивал я.

Милый… И что в нем было милого? Он убедил мою мать, что все, чем я любил полакомиться, было для меня вредно и что я слишком много смотрел телевизор.

Чтобы избавиться от Бородая, я испробовал поистине все. Тысячу раз исчезал ключ от дома, который дала ему мама; на его стоматологические журналы (да-да, есть и такие) выливалась кока-кола. В воду для полоскания, которую он постоянно рекламировал, подмешивался порошок, вызывающий зуд… Но все было напрасно. В поезд мама сажала меня, а не его. «Никогда нельзя недооценивать своих врагов!» — позднее научит меня Лонгспе. Но тогда, к несчастью, я еще не был с ним знаком.

Решение о моем изгнании было принято, вероятно, после того, как я уговорил мою младшую сестренку ложку за ложкой вылить кашу в башмак Бородая. А может быть, виной тому было также объявление о розыске террориста, куда я поместил его фотографию. Как бы то ни было… я готов был проиграть все мои видеоигры, поспорив, что эта идея с интернатом принадлежала ему, Бородаю, пусть даже моя мать отрицает это до сих пор.

Мама, разумеется, предложила доставить меня в мою новую школу лично и провести в Солсбери пару дней — «пока ты не освоишься», — но я это ее предложение отверг. Я был уверен, что она просто хотела успокоить свою совесть, — ведь они собирались лететь с Бородаем в Испанию в то самое время, как я один-одинешенек сражался бы с незнакомыми учителями, некачественной интернатской едой и с моими новыми однокашниками, большинство из которых наверняка окажутся сильнее и гораздо умнее меня. Ни разу я не бывал отлучен от моей семьи дольше чем на одни выходные. Я не любил спать в чужих кроватях и уж совершенно точно не испытывал никакого желания ходить в школу в городе, которому больше тысячи лет и который этим к тому же гордится. Моя восьмилетняя сестра с удовольствием бы со мной поменялась. С тех пор как она прочла «Гарри Поттера»,[1] она непременно хотела в интернат. Мне же мерещились дети в отвратительной школьной форме, которые сидели в мрачных залах перед мисками с водянистой кашей и которых стерегли учителя с палками метровой длины.

По дороге на станцию я не проронил ни слова. Я даже не поцеловал мать на прощание, когда она подняла мой чемодан в вагон, из страха предстать перед Бородаем существом, по-детски распустившим нюни. Время в пути я потратил на склеивание из обрезков газет шантажирующих писем, грозивших Бородаю самой позорной смертью в случае, если он не оставит мою мать в покое. Пожилой господин, сидевший рядом, наблюдал за мной со все возрастающей тревогой в лице, но в результате я выбросил письма в туалет, сказав себе, что мама наверняка догадалась бы, кто их автор, и после этого только еще больше стала бы предпочитать мне Бородая.

Знаю, я был в состоянии, достойном сожаления. Поездка продолжалась один час и девять минут. С тех пор прошло уже больше восьми лет, а я, несмотря ни на что, помню все еще очень точно. Клэпхем-Джанкшен, Бастингстоук, Андовер — все станции были на одно лицо, и с каждой милей я казался себе чем дальше, тем более отверженным. Через полчаса я уничтожил все плитки шоколада, которые мне дала с собой мама (насколько я помню, девять: у нее, должно быть, были сильные угрызения совести), и всякий раз, когда я смотрел в окно поезда и все расплывалось у меня перед глазами, я убеждал себя, что причиной тому не слезы, а капли дождя, бежавшие по стеклу.

Я же говорю: я был в состоянии, достойном сожаления.

Когда в Солсбери я вытаскивал чемодан из поезда, я ощущал себя отвратительно маленьким и в то же самое время на сто лет постаревшим по сравнению с моментом отъезда. Изгнанным. Отверженным. Без матери, без сестер и без пса. Да будет проклят Бородай! Отдавив себе чемоданом ногу, я обратил страстную молитву к преисподней, чтобы отыскалась в Испании какая-нибудь заразная болезнь, смертельная для стоматологов.

Предаваться ярости было куда приятнее, чем сожалеть о своей потерянной жизни. Кроме того, ярость служила надежной защитой от посторонних взглядов.

— Йон Уайткрофт?

У мужчины, взявшего у меня из рук чемодан и пожавшего мне мои перепачканные шоколадом пальцы, в противоположность Бородаю не было и намека на бороду. Круглое лицо Эдварда Поппельуэлла отличалось столь же малым количеством волос, что и мое (к его великому огорчению, как я установлю вскоре). У его жены, напротив, пробивались темные усики над верхней губой. А голос Альмы Поппельуэлл был ниже, чем у ее супруга.

— Добро пожаловать в Солсбери, Йон, — сказала она, с легкой дрожью всовывая мне в липкие пальцы носовой платок, — можешь называть меня Альма, а это — Эдвард. Мы приемные родители. Тебе мать наверняка сказала, что мы тебя здесь ждем, правда?

От нее так сильно разило лавандовым мылом, что мне сделалось плохо, хотя, может быть, тому виной были плитки шоколада. Приемные родители… только не это. Я хотел назад в мою прежнюю жизнь: к моему псу, к моей матери, к моим сестрам (хотя иной раз я мог бы обойтись и без них), к моим друзьям в старой школе… и чтобы никакого там Бородая, никакого безбородого приемного отца и никакой мыльно-лавандовой приемной матери.

Поппельуэллы, естественно, привыкли к ностальгирующим пришельцам. Едва мы покинули станцию, безбородый Эдвард прочно укоренил свою руку на моем плече, словно желая в зародыше задушить всякую мысль о попытке к бегству. Поппельуэллы были невысокого мнения о езде на машине (злые языки утверждали, что причиной тому было слишком сильное пристрастие Эдварда к виски и его твердая убежденность в том, что в один прекрасный день благодаря регулярному его употреблению у него начнет пробиваться щетина). Как бы то ни было, мы отправились пешком, и Эдвард затеял лекцию о Солсбери, обо всем, что можно рассказать за тридцать минут пешего хода. Альма перебивала своего супруга только тогда, когда он называл даты, так как Эдвард их немного перепутал. Могла бы не стараться. Я все равно не слушал.

Солсбери возник во влажных туманах темной древности. В городе 50 тысяч жителей и 3,2 миллиона туристов, желающих попялиться на кафедральный собор. Город встретил меня проливным дождем, а собор устремил к небу свою башню, словно предостерегающий перст над мокрыми крышами. Слушайте, Йон Уайткрофт и все сыны мира сего! Вы просто болваны, если думаете, что ваши матери вас любят больше всего на свете!

Мы шли по улицам, существовавшим уже во время последней чумы в Англии, а я не смотрел ни направо, ни налево. Эдвард Поппельуэлл купил мне по дороге мороженое («Мороженое можно есть и под дождем. Правильно, Йон?»). Но у меня в моей мировой скорби на губах не показалось даже «спасибо», вместо этого я воображал себе, как растеклись бы пятна от шоколадного мороженого по его бледно-серому галстуку.

Стоял конец сентября, и на улицах, несмотря на дождь, толпились туристы. Рестораны рекламировали фиш энд чипс, а витрина шоколадной лавки выглядела поистине заманчиво, но Поппельуэллы взяли курс на ворота в городской стене, с обоих флангов защищенные магазинчиками, где продавались соборы, рыцари и извергающие воду чудища из посеребренной пластмассы. Именно ради вида, который ожидает вас за воротами, и являются сюда все эти чужестранцы, толкавшиеся на главной улице с разноцветными рюкзаками и пакетами с бутербродами, но я даже головы не поднял, когда передо мной открылся двор кафедрального собора в Солсбери.

Я не удостоил взглядом ни собора с черной от дождя башней, ни старинных домов, окружавших его, словно толпа разряженных слуг. Передо мной был только рассевшийся на софе перед телевизором Бородай, слева от него — мать, справа — спорившие о том, кому первому взбираться к нему на колени, сестры, у ног — Ларри, предатель-пес.

Пока Поппельуэллы поверх моей головы спорили о том, в каком году был построен собор, я видел мою осиротевшую комнату и мое опустевшее место за партой в старой школе. Не то чтобы я особенно охотно за этой партой сидел, но теперь уже сама мысль о ней трогала меня до слез… которые я утирал Альминым, пропитанным лавандой, словно ядом (и между тем уже коричневым от шоколада), носовым платком.

Все остальные воспоминания о дне моего приезда окутаны туманом тоски по дому, но стоит мне поднапрячься, как все же всплывет пара размытых картин: вот ворота перед старым домом, где расквартированы ученики интерната («Построен в 1565 году, Йон!» — «Вздор, Эдвард, в 1594-м, а здание, где он будет ночевать, — в 1920-м»), вот узкие коридоры, комнаты, пахнувшие чужбиной, чужие голоса, чужие лица, еда, настолько по вкусу походившая на ностальгию, что мне едва кусок в горло лез…

* * *

Поппельуэллы определили меня в трехместную комнату.

— Йон, это Ангус Мальроней и Стьюарт Креншау, — объявила Альма, втолкнув меня в комнату. — Я уверена, что вы станете лучшими друзьями.

«Да неужели? А если нет?» — думал я, рассматривая плакаты, развешанные на стенах моими будущими соседями. Конечно, при этом нашелся плакат одной рок-группы, которую я ненавидел. Дома у меня была отдельная комната с вывеской на двери, гласившей: «Посторонним, а также членам семьи вход строго воспрещен» (пусть даже моя младшая сестренка этого и не могла прочесть). Ни рядом, ни подо мной никто не храпел. Никаких грязных носков на моем ковре (кроме моих собственных), никакой музыки, которую я терпеть не мог, а на стене — никаких плакатов рок-групп или футбольных команд, к которым я питал отвращение. Интернат. Моя ненависть к Бородаю была достойна Гамлета (правда, нельзя сказать, чтобы я тогда имел о Гамлете хоть какое-то представление).

Ангус и Стью изо всех сил старались меня подбодрить, но я был слишком удручен, чтобы сподобиться на нечто большее, чем только запомнить их имена. Я даже не взял леденцов, которые они достали для меня из своих тайных (и находящихся под строжайшим запретом) кладовых со сладким. Когда вечером позвонила моя мать, мое поведение не оставило больше никакого сомнения в том, что она пожертвовала счастьем единственного сына в угоду бородатому чужаку, и я положил трубку со свирепой уверенностью, что она проведет такую же бессонную ночь, как и я.

Интернат. Свет выключается в 20:30. К счастью, у меня был с собой карманный фонарик. Целые часы я проводил за тем, что мысленно выскребал имя Бородая на могильных камнях, в то же самое время изрыгая проклятия в адрес жесткого матраца и дурацкой плоской подушки.

Да. Моя первая ночь в Солсбери была довольно-таки мрачной. Причины моего глубочайшего горя были, разумеется, смехотворными в сравнении с тем, что последовало далее. Но откуда мне было знать, что тоска по дому и Бородай вскоре сделаются моими самыми незначительными заботами? С тех пор я частенько задаю себе вопрос: неужели и правда существует нечто наподобие судьбы? И если да, то можно ли ее избежать? Оказался бы я когда-нибудь в Солсбери, если бы моя мать не влюбилась вторично? И неужели я никогда бы не встретил Лонгспе, Эллу, Стуртона, не будь Бородая? Возможно…

II

Три мертвеца

На следующий день я увидел мою новую школу. От интерната ее отделял лишь короткий путь пешком через церковный двор, и на этот раз, когда Альма Поппельуэлл вела меня мимо собора, я все же удостоил его заспанным взглядом. Улицу позади него окаймляли буки, и она оглашалась криками чересчур бодрых первоклассников. Будто желая меня защитить, Альма положила мне руку на плечо, и мне стало от этого довольно-таки неловко, в особенности когда мимо нас промчались первые девчонки.

Школьный двор лежит в конце улицы за железными воротами, перелезая через которые, распарываешь себе штаны как нечего делать. Но в это утро ворота были широко раскрыты. Украшавший их герб являл всего-навсего скучную белую лилию на синем фоне, никаких тебе там единорогов или львов, как на городской стене.

— Что ж, в конце концов, это тоже королевский герб Стюартов, мистер Уайткрофт! — заявит с изнуренной миной мистер Рифкин, мой новый учитель истории, когда я несколько дней спустя сочту это обстоятельство достойным порицания, и на протяжении целого мучительного часа будет объяснять, почему трогательные геральдические звери совсем непригодны для приходской школы.

Моя старая школа напоминала цементную коробку. Новая — была дворцом.

— Отстроена в 1225 году, в качестве резиденции епископа, — поясняла мне Альма, возвышая голос, так как на нас напирала шумная и беспокойная толпа взрослых парней.

От страха меня мутило, и потому мало было пользы воображать себе в утешение, как на одном из громадных деревьев, растущих посреди газона перед школой, болтается Бородай.

Пока мы приближались по скрипящему гравию ко входу, Альма продолжала свою лекцию:

— Основное здание было возведено в 1225 году, в XV веке епископ Бошам[2] приказал построить с восточной стороны башню, фасад… — и так далее и тому подобное.

Она с благоговением назвала даже имена нескольких епископов, проживавших здесь раньше. Портреты их висят на лестничной клетке, и бросать им в лоб бумажные шарики перед контрольной якобы способствует удаче. Правда, у меня из этого никогда ничего не выходило. Как бы то ни было… от всех знаний, которыми Альма начинила в то первое утро мою утомленную голову, у меня в памяти застряло только одно: как у Якова II[3] (за одним из окон на третьем этаже) так сильно пошла из носу кровь, что он, вместо того чтобы сражаться против Вильгельма Оранского,[4] дни напролет валялся в постели.

Выучил я в этот первый день немного. Слишком уж я был занят тем, чтобы запомнить лица и имена и не потеряться в лабиринте коридоров и лестниц. Должен сознаться, было непохоже, чтобы мои соученики умирали с голоду, а темные залы, померещившиеся мне было сквозь слезы, я так нигде и не обнаружил. Даже учителя оказались вполне сносными. Но все это никак не меняло тот факт, что я был изгнанником, и потому я возвращался к Ангусу и Стью с одинаково мрачной физиономией, которую нацеплял на себя утром перед зеркалом в ванной. Я был графом Монте-Кристо, вынашивавшим план возвращения из ужасного заточения на острове, чтобы отомстить всем тем, кто его туда отправил. Я был Наполеоном, изгоем, в одиночестве погибавшим на острове Святой Елены, Гарри[5] под лестницей Дерсли.

Дом, где протекали ночи моей ссылки, историями о кровотечениях из королевского носа похвастаться не мог. Школьный интернат был переведен туда из епископальной резиденции совсем незадолго до моего поступления. Согласно рассказам Поппельуэллов, само здание тоже было довольно старым, но в современной пристройке, где мы спали, царил XXI век: линолеум, двухъярусные кровати, ванные комнаты, а на первом этаже гостиная с телевизором. Девочкам был отведен второй этаж, мальчикам — третий.

В нашей трехспальной комнате Ангус являлся неоспоримым обладателем отдельной кровати. На голову выше меня, на три четверти шотландского происхождения (о последней четверти он помалкивал), Ангус довольно ловко играл в рэгби и был одним из «избранных», как мы, в меньшей степени избранные, называли певчих в школьном хоре. Певчие облачались в одеяния, почти такие же древние, как и сам епископальный дворец, для репетиций их освобождали от занятий, и пели они не только в соборе, но и в местах с экзотическими названиями вроде Москвы и Нью-Йорка. (Не выдержав отбор в хор, я не очень-то удивился, но мама порядком подрасстроилась. Ведь отец мой как-никак был хористом.)

Над Ангусовой кроватью висели фотографии его собаки, двух канареек и ручной черепахи, но не было ни одной с изображением членов его семьи. Когда мы, Стью и я, с ними наконец познакомились, мы признали, что они и в самом деле собаке и канарейкам в обаянии сильно уступали. Правда, дедушка Ангуса имел очень большое сходство с черепахой. Ангус спал под горой мягких игрушек и носил пижамы с изображением собачек; оба эти обстоятельства, как я вскоре узнал, лучше было оставлять без комментария, если тебе не хотелось на собственной шкуре испытать, что такое объятие по-шотландски.

Стью занимал кровать наверху, мне же досталась та, что внизу, а с ней — матрац над моей головой, чей скрип в первые ночи будил меня всякий раз, когда Стью переворачивался. Стью был лишь немногим больше белки, а веснушек у него было столько, что они едва умещались на его лице. Кроме того, он отличался такой словоохотливостью, что я был чрезвычайно признателен Ангусу, когда тот ему время от времени просто зажимал рот. Стью не испытывал никакого пристрастия ни к мягким игрушкам, ни к пижамам с собачками. Зато он обожал покрывать свое щупленькое тельце фальшивыми татуировками, которые наносил себе водостойкими фломастерами на любое доступное место, хотя Альма Поппельуэлл два раза в неделю их безжалостно с его кожи соскабливала.

Эта парочка предпринимала все возможное, чтобы меня развеселить, но с моей убежденностью, что я несчастен и отвергнут, мои новые друзья ничего не могли поделать. К счастью, ни Ангус, ни Стью не принимали мое угрюмое молчание на свой счет. На Ангуса самого подчас нападала ностальгия, хотя он уже второй год жил в интернате, а Стью был слишком озабочен своей влюбленностью во всякую мало-мальски сносно выглядящую девчонку в школе, чтобы еще предаваться каким-то размышлениям обо мне.

Это была моя шестая ночь, когда мне стало ясно, что тоска по дому будет моей самой незначительной печалью в Солсбери. Ангус напевал сквозь сон какой-то гимн, который он разучивал для хора, а я лежал тут же и задавал себе все снова и снова вопрос, кто первый сдастся: моя мать — осознав наконец, что ее единственный сын все-таки важнее, чем бородатый стоматолог, или я — не перенеся свинцовой тяжести на сердце и взмолившись, чтобы она забрала меня домой.

Только было я хотел накрыть подушкой голову, чтобы скрыться от бормочащего Ангусова пения, как услыхал фырканье лошадей. До сих пор я помню, как, на ощупь пробираясь к окну, я спрашивал себя: может быть, это Эдвард Поппельуэлл, только что вернувшийся верхом из паба. Сонное мычание Ангуса, наша одежда на полу, свет дешевенького ночника, который Стью держал на письменном столе, — все это ни в коей мере не подготавливало меня к тому, что снаружи, среди залитой дождем ночи, меня могло ожидать нечто грозное.

Но это были они.

Три всадника, таких бледных, как если бы ночь покрыла их плесенью. И они в оцепенении смотрели вверх. На меня.

Все в них было бесцветным: накидки, сапоги, перчатки, пояса, а также и мечи на боку. Они походили на людей, которым ночь высосала всю кровь из тела. У самого рослого пряди волос спадали до плеч, а сквозь его тело я различал кирпичи в стене, которой был обнесен сад. Другой, рядом с ним, был почти совсем лысый, и равно, как и третий, настолько прозрачный, что дерево за ними, казалось, прорастало сквозь их грудину. Вокруг их шей тянулись темные рубцы, как если бы кто-то провел им тупым ножом по горлу. Но самыми ужасными были их глаза: пустые глазницы, наполненные жаждой крови. До сих пор они прожигают дыры в моем сердце.

Их лошади были такими же бледными, как и всадники, со шкурой пепельного цвета, покрывавшей их обнаженные кости, словно изношенная ткань.

Я хотел было зажать ладонями глаза — только бы не видеть бескровные лица, — но от страха, даже не мог пошевелить руками.

— Эй, Йон! Что ты там разглядываешь за окном?

Я даже не слышал, как Стью слез со своей кровати.

Самый рослый призрак указал на меня костлявым пальцем, а его безгубый рот изобразил беззвучную угрозу. Я отпрянул, но Стью протиснулся мимо меня и прижал нос к оконному стеклу.

— Ничего! — констатировал он разочарованно. — Ничего не видно!

— Оставь его в покое, Стью! — пробормотал Ангус сквозь сон. — Он, наверное, лунатик. Лунатики сходят с ума, если с ними заговорить.

— Лунатик?! Вы что, ослепли?! — В панике я стал так кричать, что Стью бросил озабоченный взгляд на дверь.

Но Поппельуэллы спали крепко.

Призрак с лицом хомяка осклабился. Его рот казался зияющей щелью на матовом лице. Потом он медленно-медленно начал доставать свой меч. С клинка закапала кровь, а я ощутил такую острую боль в груди, что с трудом переводил дух. Я упал на колени и, дрожа, притаился под подоконником.

До сих пор помню свой ужас. Я буду помнить его всегда.

— Черт побери, Йон, иди обратно спать! — Стью направился к своей кровати. — На улице ничего нет, кроме нескольких мусорных баков.

Он их действительно не видел.

Я собрал все свое мужество и выглянул из-под подоконника.

Ночь была темная и пустая. Боль у меня в груди исчезла, и я казался себе полным идиотом.

«Здорово, Йон, — думал я, заползая обратно под кусачее одеяло, — теперь ты еще и сбрендишь от тоски!» Может быть, у меня уже начались галлюцинации, ведь, кроме леденцов Ангуса и Стью, я ничего не ел.

Ангус спросонок опять затянул что-то себе под нос, а я еще пару раз вставал и прокрадывался к окну. Но все, что я снаружи увидел, это пустынная улица перед освещенным собором, и наконец я заснул с твердым намерением пропихнуть себе в желудок интернатскую еду.

III

Хартгилл[6]

На следующее утро я был таким разбитым, что едва мог завязать себе ботинки. Ангус и Стью озабоченно переглянулись, когда я направился к окну посмотреть вниз на стену, перед которой я видел призраков. Но о том, что в эту ночь произошло, ни один из нас не проронил ни слова, и я съел на завтрак столько каши, сколько смог проглотить, чтобы только не подавиться, приняв решение все предать забвению.

За обедом я уже опять предавался раздумьям о том, жарится ли тем временем Бородай с моей мамой в лучах испанского солнца, а к полднику контрольная по грамматике начисто изгладила три бледных образа из моей памяти.

Когда мистер Рифкин, как обычно, вечером собрал всех интернатских учеников перед школой, чтобы перевести их через скудно освещенный церковный двор обратно под опеку Альмы и Эдварда Поппельуэлл, только-только спустились сумерки. Никто из нас Рифкина не любил. Я думаю, он и сам себе не особенно-то нравился. Будучи лишь на самую малость выше нас ростом, он постоянно демонстрировал свою кислую мину, как будто мы вызывали у него зубную боль. Единственное, что делало его счастливым, — это прошедшие войны. Каждый раз Рифкин изводил от воодушевления дюжину мелков, рисуя нам на доске диспозицию войск в знаменитых сражениях. Это его увлечение, а вместе с ним и привычка столь же тщательно, сколь и малоуспешно зачесывать жидкие волосы на лысый череп принесли ему прозвище Бонопарт (да-да, я знаю, надо писать через «а», но у нас у всех были трудности с правописанием французских имен).

На газоне горели прожекторы перед собором, который они ночью освещали. Они высвечивали серые стены так, словно кто-то выстирал их в лунном свете. В этот час на церковном дворе уже почти никого не осталось, и Бонопарт нетерпеливо подгонял нас мимо припарковавшихся автомобилей. Вечер стоял прохладный, и, пока мы ежились от холодного английского ветра, я все спрашивал себя, есть ли у Бородая уже загар и не покажется ли он со слезающей кожей моей матери менее привлекательным.

Три всадника были теперь не более чем дурным сном, стертым у меня из памяти с наступлением дня. Но они меня не забыли. И на этот раз они доказали мне, что были не только игрой воображения.

Здание интерната выходит не прямо к улице. Оно расположено в конце широкого тротуара, сворачивающего от нее в сторону и ведущего вдоль нескольких домов к воротам, за которыми уже и находится дом с садом. Они дожидались рядом с воротами, верхом на лошадях, как и в прошлую ночь, и на этот раз были вчетвером.

Я так внезапно остановился, что Стью на меня налетел.

Конечно, он и на этот раз их не видел. Никто их не видел. Кроме меня.

Рядом с этим четвертым три других призрака казались оборванцами-разбойниками с большой дороги. На его лице со впалыми щеками застыло высокомерие, а его одежда наверняка принадлежала некогда состоятельному человеку. Зато на кистях у него болтались железные цепи, а на шее висела петля от виселицы.

Вид его был столь ужасен, что я только и мог в оцепенении воззриться на него, но Бонопарт прошествовал мимо него, даже не повернув головы.

«Признайся, Йон Уайткрофт, ты ведь догадываешься, почему никто, кроме тебя, их не видит? — нашептывал мне какой-то голос, пока я вот так стоял и не мог пошевельнуть ни рукой, ни ногой. — Они нацелились именно на тебя».

«Но почему? — кричало все во мне. — Почему я, черт побери?! Чего им от меня нужно?»

С одной из крыш закаркал ворон, и предводитель вонзил шпоры в бока своей лошади, как будто этот хриплый крик послужил ему сигналом. Лошадь с глухим ржанием взвилась на дыбы — и я, повернувшись, бросился прочь.

Бегун я не ахти. Но в ту ночь я боролся за свою жизнь. До сих пор я ощущаю свое бешено бьющееся сердце и уколы в легких. Я мчался мимо старых домов, которые притаились в тени собора, словно в поисках убежища от мира, шумевшего за пределами городской стены; мимо припаркованных машин, мимо освещенных окон и закрытых на замок садовых ворот. Беги, Йон! Позади меня раздавался стук копыт о сумеречный церковный двор, и мне уже чудилось дыхание адского коня у меня на затылке.

Бонопарт выкрикивал мое имя:

— Уайткрофт! Уайткрофт! Сейчас же остановись, дьявол тебя возьми!

…Но тот, кто за мной гнался, и был сам дьявол, и внезапно я услыхал другой голос… если только его можно назвать таковым.

Он звучал в моей голове, в моем сердце. Глухой, хриплый и настолько жуткий, что я ощущал его, словно тупой нож в моих внутренностях.

— Да, беги, Хартгилл! — насмехался он. — Беги! Никого не преследуем мы так охотно, как твое грязное отродье. И от нас еще никто не ускользнул.

Хартгилл? Это была девичья фамилия моей матери. По ним нельзя было сказать, что эта подробность их интересовала. Я бежал дальше, спотыкаясь и всхлипывая от страха. Тот, с прядями волос, отрезал мне дорогу, а остальные трое неслись вслед за мной. Справа от меня возносил свою башню к звездам собор.

Наверное, я мчался к нему, потому что он стоял там так, словно ничто не могло поколебать его стены. Но широкий газон, его окружавший, был мокрым от дождя, и я на каждом шагу поскальзывался, пока наконец, запыхавшись, не опустился на колени. Весь дрожа, я съежился на холодной земле, обхватив руками голову, как будто это могло укрыть меня от моих преследователей. Холод наполнял меня, словно туман, а надо мной раздавалось ржание лошади.

— Убийство без погони — лишь пол-удовольствия, Хартгилл, — нашептывал мне голос в моей голове, — но в конце заяц всегда мертв.

— Меня зовут Уайткрофт! — лепетал я. — Уайткрофт!

Я хотел было за себя постоять, драться, отправить их белые туловища на тот свет, туда, откуда они и явились. Но вместо этого я сидел на корточках во влажной траве и меня едва ли не тошнило от страха.

— Уайткрофт! — надо мной склонился Бонопарт. — Уайткрофт, вставай!

Никогда прежде не был я так счастлив услышать голос какого-нибудь учителя. Я зарылся лицом в траву и плакал навзрыд, но на этот раз от облегчения.

— Йон Уайткрофт! Посмотри на меня!

Я подчинился, и Бонопарт, увидав мое зареванное лицо, выудил из кармана носовой платок. Я схватил его дрожащими пальцами и с опаской посмотрел из-за Бонопарта.

Призраки пропали. Равно как и голос. Но страх остался. Он приклеился к моему сердцу, словно сажа.

— Господи, Уайткрофт. Ну вставай же! — Бонопарт поставил меня на ноги.

Остальные дети, выпучив глаза, стояли у края газона и оттуда пристально наблюдали за нами.

— Я полагаю, у тебя есть объяснение этому бесцельному прорыву сквозь ночь? — спросил Бонопарт, с отвращением разглядывая мои грязные штаны. — Или ты просто хотел нам всем показать, как быстро ты умеешь бегать?

«Самодовольное ничтожество!»

Коленки у меня все еще дрожали, но я сделал все от меня зависящее, чтобы мой ответ прозвучал с таким самообладанием, какое только было возможно:

— Тут было четыре призрака. Всадники на лошадях. Они… они гнались за мной.

Даже для моих ушей все это звучало по-идиотски. Мне было так стыдно, что я желал, чтобы влажный газон на месте проглотил бы меня. Страх и стыд. Могло ли быть что-нибудь хуже? О да, Йон.

Бонопарт вздохнул и взглянул на освещенный собор с таким укором, будто это он нашептал мне мою смехотворную историю.

— Ну хорошо, Уайткрофт, — сказал он (при этом он, не больно-то со мной церемонясь, тащил меня обратно к улице). — У меня складывается впечатление, что мы имеем здесь дело с необычайно сильным приступом ностальгии. Видимо, призраки повелели тебе безотлагательно бежать домой, не так ли?

Тем временем мы опять уже стояли рядом с другими, и одна из девчонок принялась хихикать. Но остальные уставились на меня так же озадаченно, как в предыдущую ночь Стью.

Мне бы прикусить язык и проглотить свое возмущение по поводу подобной слепоты и несправедливости насмешек, но я в проглатывании не слишком-то силен. В этом у меня нет сноровки и по сей день.

— Клянусь, они здесь были! Что я могу поделать, если их никто, никто, кроме меня, не видит? Они меня чуть не убили!

Установилось гнетущее молчание, и некоторые из малышей отошли от меня подальше, словно боялись, что мое помешательство может оказаться заразным.

— Потрясающе! — воскликнул Бонопарт, крепко вцепляясь своими короткими пальцами мне в плечи. — Надеюсь, в своем следующем сочинении по истории ты продемонстрируешь такую же изобретательность.

Бонопарт оставил мои плечи в покое только тогда, когда сдал меня Поппельуэллам. К счастью, он ни словом не обмолвился о том, что произошло, но Ангус и Стью весь остаток вечера были на редкость неразговорчивыми. Тем временем они были уже наверняка убеждены, что делят комнату с сумасшедшим, и спрашивали себя, что же будет, если я окончательно потеряю рассудок.

IV

Элла

Несмотря на события, Ангус и Стью спали и в эту ночь глубоко и крепко, а я, понятное дело, не сомкнул глаз. В своем отчаянии я даже подумывал позвонить матери. Но что мне было ей сказать? «Мама, забудь Испанию. Меня преследуют четыре всадника, а их предводитель называет меня Хартгиллом и грозится убить»? Нет. Помимо всего прочего, она ведь только и сделает, что перескажет эту историю Бородаю, а на нашей планете вряд ли отыщется зубной врач, который поверит в призраков. Он всего-навсего начнет ее уверять, что это — еще одна моя попытка усложнить ей жизнь.

«Придется тебе с этим смириться, Йон Уайткрофт, — сказал я себе. — Похоже, тебе не дотянуть даже до твоего двенадцатого дня рождения! — И в то время как за окном уже вставало солнце, я все ломал себе голову: неужели и я, если они меня убьют, превращусь в призрака и буду бродить в виде привидения по Солсбери, пугая Бонопарта и Поппельуэллов. — К сожалению, это не исключено, Йон, — говорил я себе, — но до того тебе предстоит кое-что уладить, а именно: не сделаться утром посмешищем всей школы!» Не то чтобы для того, кто, возможно, скоро умрет, это было действительно так важно, но, с другой стороны, мне не особо улыбалось, чтобы другие меня высмеивали.

На следующее утро я поведал Ангусу и Стью, что вся эта история с призраками была всего лишь моей попыткой выставить Бонопарта дураком. Оба изобразили огромное облегчение (кому же охота делить комнату с сумасшедшим?), а у Стью опасения уступили место восхищению. За завтраком он обнародовал мою новую версию событий, да с таким успехом, что, когда Бонопарт объяснял в четвертом классе стратегию нападения Ричарда Львиное Сердце[7] на Иерусалим, двое учеников разразились пронзительным визгом ужаса и стали утверждать, что видели у доски замаранный кровью призрак его королевского высочества. За это они, правда, составили мне компанию в библиотеке в выполнении нескольких штрафных домашних заданий, но я больше не слыл помешанным — я был героем.

Ах, если бы я себя таковым и ощущал! Вместо этого я почти что задыхался от страха. В то время как другие за обедом набивали себе живот мясным рулетом с картофельным пюре, я глядел из окна столовой и размышлял: «А вдруг этот серый сентябрьский день окажется для меня последним?..»

Только-только я проглотил кусок мясного рулета, сказав себе, что полуголодным не смогу быстро бегать, как на пустой стул передо мной опустилась девочка.

Рулет чуть не застрял у меня поперек горла.

Ничего похожего просто не бывало. Девочки моего возраста обычно держались от мальчиков в стороне. Даже те, что помладше, постоянно демонстрировали, сколь невыносимо желторотыми они нас считают.

Она была не из интернатских, но я ее уже пару раз видел на школьном дворе. Более всего бросались в глаза ее длинные темные волосы. Когда она бежала через двор, они развевались у нее как фата.

— Итак, их было четверо? — спросила она настолько мимоходом, словно говорила о еде на моей тарелке (о чем действительно сказать было особенно нечего).

При этом она разглядывала меня так, словно оценивала не только мою внешность, но и мой внутренний мир. Только Элла умеет смотреть на человека подобным образом. Имени ее я, естественно, тогда еще не знал. Она не представилась. Элла никогда не говорит лишнего.

Несмотря на двух сестер, я был тогда не слишком находчив в обращении с девчонками (может быть, сестры даже ухудшили дело). Я просто не знал, о чем с ними разговаривать. А Элла была к тому же еще и хорошенькой, обстоятельство, пренеприятнейшим образом ввергавшее меня обычно в краску. (К счастью, это между делом наладилось.) Но не важно… Словно «Отче наш», я опять забубнил мою историю про Бонопарта. Но один ее холодный взгляд — и слова застыли у меня на губах.

Она перекинулась через стол.

— Эту версию ты можешь рассказывать кому-нибудь другому, — сказала она, приглушив голос. — Как они выглядели?

Она хотела услышать правду! Это было непостижимо. Но как бы сильно мне ни хотелось ею с кем-нибудь поделиться — это ведь была девчонка! А что, если она меня поднимет на смех? Или расскажет всем своим подружкам, что Йон Уайткрофт — этот пустомеля — действительно верит в привидения?

— Так, как выглядят мертвецы! Как же еще?

Я избегал встречаться с ней взглядом и вместо этого воззрился на свои пальцы — только чтобы убедиться, какие грязные у меня ногти (в присутствии девчонки подобные вещи всегда бросаются в глаза). «И почему, черт побери, она не смущается? Потому что, идиот, такие, как она, смущаются медленнее, чем ты, раза в два, а то и более, — нашептывало что-то мне. — И они не начинают вдруг заикаться, как будто разучились говорить».

— А что было на них надето?

Ну не девчачий ли это вопрос? Элла взяла мою вилку и начала есть мое картофельное пюре.

— Всякая старомодная ерунда, — бурчал я. — накидки, мечи…

— Какого века? — Элла зачерпнула себе еще одну вилку картофельного пюре.

— Какого века? — спросил я в растерянности. — Откуда я знаю? Они выглядели так, как будто сошли с какой-нибудь картины, будь она проклята! («Кончай ругаться, Йон!» Когда я впадал в смущение, я всегда начинал ругаться. Моя мать уже несколько лет безуспешно пыталась меня от этого отучить.)

— И сквозь них можно было смотреть?

— Еще как!

Здорово, наконец-то можно с кем-то об этом поговорить! Пусть даже я все еще испытывал затруднения, что та, с кем я говорил о моих преследователях, была девчонкой.

Элла восприняла мое описание с таким хладнокровием, словно я описывал ей нашу школьную форму.

— Ну и?.. — спросила она. — Еще что-нибудь?

Я посмотрел по сторонам, но никто не обращал на нас внимания.

— У них были следы удушения, — прошептал я через стол, — так, словно… словно все они были висельниками! У их предводителя даже висит еще на шее петля. И они хотели меня прикончить, я знаю. Они сами сказали!

Признаюсь, я ожидал, что это откровение ее впечатлит. Но Элла только насмешливо приподняла брови. У нее были очень темные брови. Темнее, чем горький шоколад.

— Глупости, — заявила она презрительно. — Призраки не могут никого убить. Просто не сумеют.

На этот раз кровь в лицо мне бросилась уже от возмущения, что делало это обстоятельство не менее неприятным.

— Ну, чудесно! — напустился я на нее. — Когда они в следующий раз начнут гонять меня по церковному двору, я им это передам!

За соседним столом к нам обернулись несколько третьеклассников. Я бросил на них, как я надеялся, устрашающий взгляд и понизил голос.

— Тогда почему… — шипел я, пока Элла еще раз преспокойно угостилась моим картофельным пюре, — тогда почему у одного из них капала с меча кровь, когда я их в первый раз увидел?

Элла невозмутимо пожала плечами.

— Они любят все в таком духе, — сказала она скучающим голосом, — кровь, кости. Но это ничего не значит.

— Спасибо, что просветила! — накинулся я на нее. — Тебе, очевидно, известно все о проклятых призраках в этом городе! Но там, откуда я родом, далеко не в порядке вещей то, что они торчат по ночам у тебя под окнами и тычут в тебя окровавленными мечами!

На этот раз на меня уставилась вся столовая.

Но Элла бросила на меня только один из своих взглядов: «Йон Уайткрофт, ты и правда слишком легко выходишь из себя».

— Ну тогда ты, видимо, попал в переплет, — сказала она и возвратилась к столу, где сидели ее подружки, даже ни разу не оглянувшись.

Я смотрел ей вслед, должно быть, с довольно глупым выражением лица, потому что Ангус и Стью, перед тем как пересесть со своими подносами ко мне за стол, обменялись встревоженным взглядом.

— Только не говори, что ты здесь и сейчас тоже видишь привидения, — сказал Стью.

— Да, осторожно. Одно — уже на стуле, на который ты хочешь сесть! — раздраженно проворчал я в ответ и небрежно указал в сторону Эллы: — Знает кто-нибудь, что это там за девчонка? Вон та, с длинными темными волосами?

Элла встала и отнесла свою тарелку на мойку.

Ангус бросил быстрый взгляд в ее сторону и понизил голос:

— Это Элла Литтлджон. Ее бабушка проводит экскурсии по призракам для туристов. Мой отец говорит, это настоящая колдунья. Говорят, она разводит у себя в саду ручных жаб!

Стью презрительно захихикал.

— Чего тут смешного? — зашипел Ангус. (Элла тем временем уже скрылась с несколькими другими девчонками за дверью столовой.) — Папа говорит, ее бабушка уже четыре человека заколдовала!

— Твой отец также утверждал, что Стонхендж построили НЛО.

— Нет, он этого не говорил!

— Нет, говорил.

Я оставил обоих за их спором, а сам бросил взгляд за окно. Еще несколько часов — и стемнеет.

«Ну тогда ты, видимо, попал в переплет».

— Я… это… мне надо идти, — пробормотал я и, проигнорировав любопытный взгляд Стью, последовал за Эллой.

* * *

Я нашел ее на улице, хотя опять пошел дождь. Элла глядела на собор, прислонившись к дереву. Увидев меня, она, по-видимому, нисколько не удивилась.

— Моя бабушка утверждает, что в соборе есть Серая Госпожа, — сказала она, когда я встал рядом с ней, — но я до сих пор видела только мальчика, бродящего по крытой галерее. Это подмастерье каменотеса, он упал с лесов во время строительства шпиля башни, — и Элла поймала на язык каплю дождя. — Он любит пугать туристов. Нашептывает им всякие старомодные ругательства. Довольно нелепо, но, я полагаю, ему просто скучно. Я думаю, большинству призраков скучно.

Я счел это слабым оправданием тому, чтобы гонять одиннадцатилетнего мальчика по церковному двору, но свое мнение я оставил при себе.

Стены собора были темными от дождя, как будто их сделали из самого серого неба. До сих пор я относился к собору с презрением, как и ко всему, ради чего в Солсбери приезжали туристы. Но я прекрасно помнил, что в предыдущую ночь он мне показался единственным убежищем во всем этом чертовом городе. (Видите? Я чертыхаюсь также, когда мне страшно.) Тем убийственней была новость, что даже в его стенах водились привидения. Пусть даже это никакие не висельники, а только подмастерья каменотесов.

— Я… это… — Я стер с носа пару дождевых капель. С момента моего приезда в Солсбери они с такой настойчивостью капали с неба, словно весь мир растворился в воде. — Я слышал о твоей бабушке. Думаешь… то есть… как ты считаешь, могла бы она мне помочь?

Элла зачесала влажные волосы за уши и задумчиво на меня посмотрела.

— Очень даже возможно, — сказала она наконец. — Она много знает о призраках. Я до сих пор видела лишь нескольких, но Цельда встречала их сотни.

Сотни! Очевидно, мир — существенно более неспокойное место, чем я себе воображал. Собственно, до сих пор я считал, что бородатые зубные врачи были самым великим злом, какое только можно встретить.

— Ты ведь из интерната, да? Попроси у Поппельуэллов разрешения нас посетить. Или ты на выходные едешь домой?

Домой… если бы я туда сбежал, это на все времена означало бы записаться в ностальгирующие размазни, которые выдумывают истории о привидениях, только чтобы вернуться обратно к своим мамашам. «Ну и что? — слышу я ваш протест. — Решительность лучше, чем смерть». Но при моей гордости это уже тогда составляло проблему. Не говоря уж о том, что я совершенно не переносил соседку, присматривавшую за моими сестрами и псом…

— Нет, — пробормотал я. — Нет, я не поеду домой.

— Прекрасно! — сказала Элла и поймала на язык еще одну дождинку. (Элла была с меня ростом, хотя и на класс младше.) — Тогда я скажу бабушке, что ты завтра зайдешь.

— Завтра? Но это уже слишком поздно. Что, если они сегодня ночью опять придут? — Паника в моем голосе была просто непереносима.

Правда, у меня в голове все еще звучал глухой голос: Но в конце заяц всегда мертв.

Элла наморщила лоб:

— Я ведь сказала, они не в состоянии тебе навредить! Они не могут к тебе даже притронуться. Единственный вред, который привидения способны причинить, — это твой собственный страх.

Ну, чудно! Его-то у меня, к несчастью, было более чем достаточно!

Видимо, у меня на лбу было написано, что я в отчаянии, потому что Элла вздохнула.

— Ну ладно! — сказала она. — Тогда приходи сегодня. Но не позже половины пятого. С пяти Цельда имеет привычку прикорнуть и, если ее потревожат, бывает в ужасном настроении.

Она выудила ручку из кармана куртки и схватила меня за руку.

— Дом номер семь, — сказала она, записывая название улицы у меня на руке, — идти прямо, через овечий выгон. Дом — сразу за старой мельницей. Но смотри не наступи в саду на жаб. Моя бабушка от них просто без ума.

Жабы… Что до них, то Ангусов папаша был прав. Ну да все равно. Дождевая капля размыла одну из букв у меня на руке. Я поспешно натянул рукав. У Эллы был красивый почерк. Естественно.

— Ты живешь у бабушки? — спросил я.

— Только когда мои родители в турне.

— В турне?

— Вторая скрипка и флейта. Они работают в оркестре. Но в не слишком хорошем. — Она повернулась, чтобы идти. — Так что до половины пятого, — бросила она через плечо.

Она пошла обратно к зданию школы, а я смотрел ей вслед.

Четыре призрака и внучка колдуньи. Ничего более дикого, думал я, теперь уже, пожалуй, не случится. Но, конечно, это было заблуждением.

V

Старинное убийство

У меня была только одна возможность поговорить с Эллиной бабушкой, до того как она погрузится в вечерний сон: улизнуть в час, отведенный для домашних заданий. Грозило это мне существенными неприятностями, но надежда избавиться от призраков стоила любых замечаний в школе. Было десять минут пятого, когда я вылез через окно мужского туалета; по дороге к воротам я едва не налетел на Бонопарта, но, к счастью, он был так поглощен своими мыслями, что меня не заметил.

Когда я, спотыкаясь, бежал вдоль дороги, ведущей через болотистые луга к старой мельнице, с неба опять тоненькими ниточками заструился дождь. Солнца нигде не было видно, но я предполагал, что оно стоит уже угрожающе низко, и на каждом шагу оглядывался в страхе, что на этот раз четыре висельника нанесут мне визит еще раньше. Но все, что я видел, были лишь несколько мокрых овец да два гуляки, промокших до нитки точно так же, как я.

Дом Цельды Литтлджон стоял за заросшей боярышником изгородью, которая была такой высокой, что от него виднелась лишь самая макушка красной крыши. Садовые ворота заедали, и, когда я их наконец открыл, от них отпрыгнули две жабы. Третья сидела на циновке перед дверью. Она изумленно оглядела меня с головы до ног своими янтарными глазами и квакнула. Можно было подумать, что она никогда ничего более странного, чем я, не видела. Едва я нажал на слегка заржавевшую кнопку звонка и Элла открыла мне дверь, жаба попыталась, минуя ее, запрыгнуть в дом, но Элла оказалась проворнее и схватила ее натренированным жестом.

— Постыдилась бы даже пытаться! — сказала она, строго взглянув на брыкающийся предмет. — После всего, что сегодня утром произошло, вам запрещено переступать порог дома как минимум месяц.

Она посадила свою пленницу в большой горшок рядом с дверью, где уже сидели две другие жабы, и накрыла его сверху платком.

— Сегодня утром моя бабушка об одну из них споткнулась, — сказала Элла, подав мне знак следовать за ней. — Она вывихнула себе ногу, и все потому, что не хотела на нее наступить! Я уже Цельде сто раз говорила, что нечего впускать их в дом, но она просто слышать об этом не хочет!

Когда мы проходили мимо гостиной, я заметил еще двух жаб, они сидели на софе. Элла проследила за моим взглядом и вздохнула.

— Да, я знаю, они здесь везде, — сказала она, ведя меня по коридору. На обоях красовались такие громадные подсолнухи, что кружилась голова. — Цельда утверждает, что она держит их только потому, что они едят улиток, но это глупости. У нее весь сад кишит улитками, несмотря ни на каких жаб. Она была уже якобы в детстве от них без ума и без конца таскала их с собой в школу.

Я спрашивал себя, как бы отреагировал Бонопарт, обнаружь он у себя на кафедре жабу, но, прежде чем я в деталях нарисовал себе все последствия этого, Элла остановилась перед одной из дверей.

— Доктор говорит, что Цельда не сможет проводить экскурсии по крайней мере шесть недель! — прошептала она мне. — Так что у нее довольно-таки скверное настроение.

Я приготовился к худшему. Но старушка, лежавшая с перебинтованной ногой в кровати за дверью, выглядела не так уж и грозно. Цельда напоминала выпавшую из гнезда сову. Ее очки казались непомерно большими по сравнению с маленьким морщинистым личиком, а короткие седые волосы, покрывавшие голову, походили на выщипанные перья. Так же как и ее внучка, Цельда мало церемонилась с приветствиями и представлениями.

— Это он? — только и спросила она, разглядывая меня через толщенные стекла очков.

— Будь с ним поласковей, — сказала Элла, присаживаясь у нее в ногах. — Его зовут Йон, и эти привидения уже успели ему порядком досадить.

Но Цельда лишь презрительно сопела и рассматривала меня столь недоверчиво, что я покраснел. Возможно, она прочла у меня на лбу, что я считал ее внучку самой красивой девочкой в школе.

— Это про него ты говорила, что он видел четыре привидения? — поинтересовалась она и взяла чашку с кофе, стоявшую у нее на тумбочке. — По его бледности можно решить, что их была там целая дюжина! Странно, что они являются группами, — задумалась она, сделав глоток. — Большинство призраков ходят поодиночке.

— Элла… Элла говорит, что вы уже много их видели, — запинаясь вставил я.

— О да! Я вижу их повсюду. Уж и не знаю, с чего им так полюбилось меня посещать. Я ведь их даже не особо-то и чествую! Первый, кого я увидела, был мой дедушка. Однажды утром он сидел на моей кровати, и мне пришлось выслушивать, что ему не по вкусу новая прическа моей бабушки. Обычно я рекомендую не обращать на них внимания, но Элла говорит: те четверо, которых ты видел, уже начали порядком надоедать. Ну давай выкладывай поподробнее, что они там вытворяли, а я скажу, как от них избавиться.

В продолжение всего моего рассказа о всадниках у нас под окном и о погоне через церковный двор Цельда ни разу меня не перебила. Она только попивала свой кофеек и время от времени приподымала брови (у Цельды они такие же темные, как у Эллы; правда, она их подкрашивает). Только когда я дошел до сцены перед собором, она внезапно наморщила лоб.

— Он назвал тебя Хартгиллом?

— Да. Это девичья фамилия моей матери. Я, правда, не понимаю, откуда он это знает.

Цельда поставила кофе на тумбочку.

— Принеси-ка мне костыли, которые мне оставил доктор! — сказала она Элле.

— Но ведь тебе нельзя вставать! — запротестовала Элла.

— Неси костыли!

Элла пожала плечами и повиновалась. Хромая вдоль коридора, бабушка чертыхалась от боли. Бранилась Цельда названиями растений: дрянная крапива, корень-вонючка, сумах ядоносный… В этом смысле словарный запас ее был неисчерпаем. Она ковыляла прямиком в гостиную. В одном из шкафов рядом с дверью стояли ящики картотеки с ярлыками: «Призраки женщин в Солсбери», «Домовые Уилтшира», «История привидений в Юго-Западной Англии», «Проклятые дома Сассекса».

— Элла! — повелела Цельда и указала на ящик, стоявший в шкафу в самом низу.

Вынимая его, Элла бросила на меня тревожный взгляд. Столь же мало по душе пришлась мне надпись: «Мрачные истории».

С полузадушенным: «Дрянная крапива!» — Цельда опустилась на софу и, нахмурив лоб, принялась листать картотеку. Наконец она вытащила одну карточку.

— Вот пожалуйста! Хартгилл. Так я и знала… — пробормотала она, издав затем тяжелый вздох.

— Что там? — спросил я отказывающимся повиноваться голосом.

— О господи, Йон, — сказала Цельда, — и зачем твоим родителям понадобилось посылать тебя в школу именно в Солсбери? Ведь всю эту кутерьму можно было предвидеть заранее! До Килмингтона отсюда меньше часа.

— До Килмингтона? — лепетал я. — Что…

— Позвони маме, — перебила меня Цельда, — скажи ей, пусть пошлет тебя в другую школу как можно дальше от Солсбери.

Словно одобрив Цельдино предложение, одна из жаб на софе квакнула, и я почувствовал, как мои коленки становятся мягкими, как жабья икра.

— Как можно дальше? — запинался я. — Значит, с этим нельзя ничего поделать?

Цельда столкнула обеих жаб с софы и протянула Элле карточку из картотеки:

— Вот. Прочти ему. Кажется, я знаю, кто его преследует.

Наморщив лоб, Элла уставилась в карточку.

— «Лорд Стуртон, — прочла она, — казнен на Рыночной площади в Солсбери в 1557 году. Принимая во внимание его дворянское происхождение, его повесили на шелковой веревке. Похоронен он не в кафедральном соборе в Солсбери, как часто утверждают, хотя над гробницей, ошибочно ему приписываемой, порою можно видеть парящую в воздухе виселичную петлю. Стуртон был повешен вместе с четырьмя холопами и якобы является в облике привидения на кладбище в Килмингтоне».

Элла выронила карточку, а Цельда посмотрела на меня вопросительно:

— Похоже на них?

— Очень может быть… — Я непроизвольно схватился за горло. — Лорд Стуртон…

Правда, оттого что мой преследователь внезапно обрел имя, мне легче не стало.

— Но почему он ополчился на Йона? — спросила Элла.

— Читай дальше, — сказала Цельда.

Элла снова углубилась в карточку.

— «Стуртона и его холопов казнили за убийство… — она запнулась и посмотрела на меня, — Уильяма Хартгилла и его сына Джона».

Цельда сняла очки и принялась протирать стекла краешком своей блузки. Цветочки на ней были почти так же ужасны, как подсолнухи в коридоре.

— Это-то, видимо, и объясняет, почему его дух так критичен по отношению к Хартгиллам, не так ли? — сказала она. — Хартгилл был управляющим Стуртона. Несколько раз Стуртон предпринимал попытку убить его. Ужасная история. Джон Хартгилл дважды спасал своего отца, но в конце концов Стуртон заманил их в ловушку и убил обоих. Это было страшное убийство даже по тогдашним темным временам.

За софой кто-то заквакал.

— Дрянная крапива, там еще одна сидит! — простонала Цельда, заглянув за спинку. — Кажется, мне и правда придется избавиться от маленьких бестий. Может, просто их всем скопом отнести за мельницу на бол…

— Цельда! — строго перебила ее Элла. — Погоди ты про жаб! Как быть с Йоном? Ведь как-то надо от этих призраков отвязаться! Так, как тогда прогнали безголовую госпожу, любившую сидеть у твоего брата на кухне. Или домового со старой мельницы…

— Ничего подобного, его никто не прогонял. Ему там просто стало слишком шумно! — Цельда опять нацепила на нос очки. — Стуртон — призрак другого калибра. Истории о нем — это самые мрачные истории о привидениях на свете.

— Мрачные? — шепотом выдохнул я.

— Да, но не стоит им придавать значения, мой мальчик. — Цельда действительно старалась меня успокоить. — Блуждая в потемках, люди многое выдумывают. Но большая часть этого — лишь пустая болтовня, пусть даже для моих экскурсий эти истории на вес золота!

— Что за истории? Ну, говори же! — Элла и вправду умела быть довольно строгой.

— А я и говорю! Ничего, кроме болтовни! — Цельда со стоном потерла перевязанную ногу. — Этому мертвому лорду приписывают пару загадочных убийств здесь, в окрестностях, и люди толкуют, что все его жертвы были мужчинами из рода Хартгиллов.

— У… убийств? — пролепетал я. — Но… но Элла говорит, что призраки никому не причиняют вреда!

— Да, тоже верно! — сказала Цельда весьма решительным тоном. — Я же говорю… глупые пересуды! В Килмингтоне рассказывают, что Стуртон держит свору дьявольских собак, загоняющих свою жертву до смерти. А здесь, в Солсбери, курсирует басня, как он много лет назад столкнул одного хориста из окна вашей школы, и все только потому, что тот был родственником Хартгиллов в десятом колене. Все чепуха! Призраки — вещь надоедливая, и подчас они умеют внушить страх, но Элла правильно говорит. В конечном счете все они совершенно безобидные!

Безобидные?

В моей голове все еще звучал сиплый голос, а за спиной я ощущал клинок меча. «Безобидные» — было совсем не то, что мне по этому поводу приходило на ум.

Видимо, Эллу Цельдины слова убедили так же мало. Нахмурив лоб, она все еще изучала карточку в своих руках.

— А что, если эти истории — правда? — спросила она. — Что, если эти призраки действительно могут убить Йона?

Опираясь на костыли, Цельда поднялась с софы и пробормотала проклятие: «Чушь чертополошья».

— Не беспокойся, золотце мое! Они и пальцем его не тронут, даже если и дальше будут разбойничать. Ведь это мертвецы и все, чего им хочется, — внимание. Тем не менее, будь я Йоном, я бы поискала себе другую школу, так как этот Стуртон, судя по всему, — призрак довольно назойливый, и Йону, если он останется в Солсбери, особо много спать не придется. Давай! — сказала она. — Помоги-ка мне добраться обратно в спальню. Эта нога сведет меня с ума, я знаю. Наверное, мне надо было попросить врача ее отпилить. Разве не так всегда делают в фильмах?

Цельда настойчиво протянула Элле руку, но Элла не тронулась с места. Она умела быть довольно упрямой.

— А что, если они сегодня ночью опять придут? — спросила она.

Цельда поглядела на меня.

— Просто не обращай внимания, — сказала она. — Этого призраки не любят. И держись подальше от открытых окон. Тут никогда ведь не знаешь… — И она опять потянулась рукой в сторону своей внучки.

Но Элла и на этот раз не тронулась с места.

— А что насчет рыцаря? — спросила она. — Не ты ли говорила, что он только того и ждет, чтобы его позвали на помощь?

Рука Цельды упала.

— Господи, Элла! Это тоже только байка, которую я рассказываю туристам! Ты же знаешь, я рассказываю им кучу вещей, которые не соответствуют действительности.

— Об этом ты рассказывала моей маме на ночь, а она — мне.

— Ну, потому что это увлекательная история! Но ведь никто никогда его в лицо не видел!

— Потому что никто никогда его не вызывал!

Я не имел ни малейшего понятия, о ком они толкуют. Я знал только, что мне все еще было страшно. Так ужасно страшно, что даже тошнило. Окно Цельдиной гостиной выходило на мельничный пруд. В его воде отражалось серое сумеречное небо. Еще несколько часов — и станет темно. Где они на этот раз будут меня поджидать?

Элла и Цельда все еще спорили.

— Ну ладно тогда… — пробормотал я и повернулся, чтобы уйти. — Спасибо.

На выходе сидела жаба. Я поймал ее и посадил к остальным в горшок. Потом я вышел наружу и прикрыл за собой дверь.

Что теперь?

«Обратно в школу, что же еще, Йон, — думал я. — Может быть, тебе даже удастся всех убедить, что ты все это время просидел в туалете. Миссис Каннингем довольно доверчивая. А потом ты позвонишь маме».

По дороге к воротам в Цельдин сад я обдумывал, что мне ей сказать: «Мама, бабушка Эллы говорит, что ты должна меня перевести в другую школу. Ты что-нибудь слышала о лорде Стуртоне? Нет, это не из-за ностальгии и не из-за Бородая».

— Проклятие, — пробормотал я, закрывая за собой садовые ворота. — Она же не поверит ни одному моему слову.

Я уже сворачивал на дорогу, ведущую через луг, как вдруг услыхал за собой шаги.

— Куда ты? — Элла встала у меня на пути.

— Как куда? В школу! — ответил я. — Может быть, удастся избежать взбучки, если я вернусь до ужина!

Элла покачала головой:

— Глупости! Мы пойдем к собору.

— К собору? Зачем?

Вместо ответа она схватила меня за руку и потянула за собой.

Я уже говорил: Элла пустого не болтает.

VI

Давно забытая клятва

Старинные дома уже погрузились в сумрак, когда мы с Эллой снова очутились на церковном дворе. Хотя ворота городской стены закрывались лишь в десять, туристов перед собором уже почти не было, и меня в который раз посетило чувство, что время на церковном дворе вообще остановилось. Только припаркованные машины выдавали, что мы в XXI веке.

Собор вознес к небу свою башню, словно желая дотянуться до темных вечерних облаков, а его стены, казалось, обещали защиту от всех ужасов на земле. Но каким образом? Не мог же я на весь остаток учебного года спрятаться в церкви.

— Элла, что мы здесь будем делать? — спросил я, поспешая за ней по широкому газону, где меня настиг Стуртон и где я стоял на коленях перед Бонопартом. По левую руку от нас сквозь деревья виднелись стены школы. Миссис Каннингем между тем уже, без сомнения, доложила обо мне директору.

— Мы идем кое к кому в гости, кто тебе сможет помочь, — сказала Элла. — Или ты все взвесил и намерен все-таки позвонить маме?

Из ее уст это прозвучало еще унизительней.

— Нет! — грубо отрезал я. — Нет. Конечно нет. — И решил для начала не задавать больше никаких вопросов.

Мы направились через крытую галерею ко входу, которым, как правило, пользовались туристы. Каменные своды отбрасывали длинные тени, а на газоне между ними стоял, ловя ветвями темноту, огромный кедр, росший там уже много десятилетий.

Да будут мне свидетелями святые, взиравшие на нас с крыши собора, с кем хотела здесь встретиться Элла! Неужели она верила, что кто-нибудь из священнослужителей способен был прогнать Стуртона? Или один из каменных ангелов? Я поискал глазами между колоннами подмастерья каменотеса, но Элла нетерпеливо поманила меня ко входу в собор.

За тяжелыми дверями было так холодно, что я озяб, и сумеречный свет между серых стен улегся мне на плечи, словно оберегающий покров, пусть даже при виде этих стен мне вспоминалась Серая Госпожа, о которой рассказывала Элла.

Элла заплатила за нас обоих за вход и потащила меня по центральному проходу к алтарю. Позади алтаря на клиросе[8] пел чуть ли не каждый день свои гимны Ангус, которые он мычал про себя во сне по ночам. Вокруг нас росли похожие на лес колонны, а над нашими головами ветвились поддерживавшие потолок распорки, как если бы колонны выпустили каменные сучья. Громадная церковь была почти пустой. Едва ли дюжина посетителей затерялась в ее недрах, но, когда в тишине раздались наши шаги, я на одно мгновение поверил, что слышал шаги всех тех, кто в течение столетий приходил сюда, чтобы попросить о помощи.

Элла остановилась. Перед нами сгибались четыре колонны, поддерживавшие крышу соборной башни. Они действительно имели изгиб, так как сотни лет назад какой-то епископ вбил себе в голову, что кафедральный собор в Солсбери должен стать первой церковью с заостренной крышей. От дополнительной нагрузки башня чуть не обвалилась. Но Элла тащила меня не к погнутым колоннам, а к саркофагу, стоявшему справа от нас перед пилястром. Остатки дневного света падали через высокое церковное окно, и оно отбрасывало тень на стоптанные каменные плиты.

— Вот он! — прошептала Элла.

— Кто «он»?

В саркофаге покоился рыцарь. Он лежал, вытянувшись в своем каменном гробу, с мечом в руках, в перчатках, повернувшись лицом в сторону. Под шлемом, надетым на нем, черты его были едва различимы. На табличке рядом с гробом значилось, что раньше его скульптурный портрет был раскрашен, но от времени краски выцвели, и его каменные члены приобрели матовый оттенок, как кости покойника.

— Его имя — Уильям Лонгспе,[9] — шепотом продолжала Элла. — Это внебрачный сын Генриха II[10] и брат Ричарда Львиное Сердце. Он сможет защитить тебя от Стуртона. Тебе только надо его позвать!

Я воззрился на высеченное резцом лицо.

И вот для этого она меня сюда приволокла? Разочарование перехватило мне горло. Да, положим. Последние две ночи убедили меня на все времена, что мертвецы бывают очень даже живыми. Но это-то было не чем другим, как только фигурой из камня.

— Его сыну в соборе тоже поставили памятник, — прошелестела Элла, — но сам он похоронен в Израиле, так как погиб во время Крестовых походов. Цельда говорит, что его разрубили на куски. Довольно-таки гнусно.

Снаружи умирал день, и собор наполнялся темнотой. Видимо, Стуртон и его холопы уже дожидались меня.

— Проклятие, Элла! — прошипел я. — Это тот рыцарь, о котором ты расспрашивала Цельду?

— Да. Я уверена, что истории о нем — правда. Просто его давно никто не вызывал. И надо по-настоящему нуждаться в помощи, иначе он не придет!

Рядом с нами остановились две женщины и начали обсуждать скульптурные достоинства памятника Лонгспе. Но Элла так мрачно на них поглядела, что те в конце концов неловко замолчали и пошли дальше.

— Я написала о нем сочинение, — шепнула Элла, как только мы остались одни. — Возвратившись с войны, он якобы принял присягу! — Она приглушила голос: — «Я, Уильям Лонгспе, не обрету покоя до тех пор, пока не омою свою душу от всех постыдных дел, служа защитой невинным против жестоких и слабым против сильных. В том я поклялся, и да поможет мне Бог». Но потом он внезапно скончался и как будто все еще пытается исполнить свою клятву.

Элла посмотрела на меня, словно побуждая к действию.

— Ну, чего? — прошептал я. — Элла, это же полное безумие! Совсем не все мертвые приходят назад!

По крайней мере, я на это надеялся.

Элла закатила глаза и обвела взглядом все кругом, как будто взмолившись о помощи к святым, которые нас окружали. Думаю, я был на волосок от того, чтобы потерять ее дружбу.

— У тебя есть план поумнее? — прошептала она. — Кто лучше защитит тебя от призраков, как не другой призрак?

— Это никакой не план! — шипел я в ответ. — Это… это безрассудство!

Но Элла не обращала на меня внимания. Она уже отвернулась. Все больше и больше людей шли по центральному проходу к алтарю. Ясно: хористы скоро будут петь вечерню, и Ангус среди них. А что, если он расскажет Поппельуэллам, что видел меня в соборе?

Я схватил Эллу за руку и поспешно потащил ее мимо колонн за гроб Лонгспе.

— Твой рыцарь, по всей вероятности, и похоронен-то не здесь! — шепнул я ей, прислонившись к серому камню. — Разве Бонопарт вам не рассказывал, что могилы из собора без конца переносили с места на место? Иногда даже теряли по дороге кости и перепутывали их!

Вот, пожалуйста — между скамейками показались хористы в своих зеленых одеяниях. Ангус был среди первых, и он, как всегда, держал пальцы на высоком белом воротнике. Он вечно стонал, что эта жесткая штука ему перетягивает горло.

— Ну ладно, во всяком случае в этом гробу лежит Уильям Лонгспе! — прошипела Элла, пока хористы, а вслед за ними и священники, поднимались мимо нас к алтарю. — И знаешь почему? Потому что, когда гробницу перенесли сюда, в его черепе нашли мертвую крысу. Она выставлена в солсберийском музее!

Я подавил тошноту и собрал все силы, чтобы продолжить как ни в чем не бывало:

— Ну и?..

По поводу такой несообразительности Элла вздохнула:

— Лонгспе скончался совершенно внезапно, и все подумали, что его отравили. Но доказать этого не могли, пока не нашли крысу! Она была сплошной мышьяк!

История эта ей явно нравилась. Мне же — нисколько. Убийцы, убиенные. Что сталось с моей жизнью? На одну минуту я нарисовал себе, что в саркофаге покоится вылинявший и окаменевший Бородай. Но взгляд на темные окна церкви напомнил мне, что сейчас у меня действительно имеются другие печали.

Церковные служки зажигали за алтарем свечи, а снаружи Стуртон, по всей видимости, уже подыскивал окно, откуда он мог бы меня столкнуть. И в это самое время я беседую о мертвых рыцарях и отравленных крысах с девчонкой, с которой едва знаком.

— Ты должен его вызвать! — шептала Элла. — Как только мы останемся одни!

Хористы начали петь. Их голоса отзывались в темной церкви так, словно пела она сама.

— Одни? И как ты себе это представляешь? — шепотом спросил я. — Собор после вечерней мессы закрывается!

— Ну и что? Пусть нас закроют.

— Закроют?! Час от часу не легче!

Не говоря ни слова, Элла схватила меня за руку и потащила по северному проходу. Позади меня Ангус запевал свое соло, которое разучивал по утрам перед зеркалом в ванной. Но Элла остановилась перед дверью из темного дерева, обшитой железными гвоздями. Она нажала на ручку, бросила быстрый взгляд направо-налево и открыла ее. Помещение за ней было едва ли больше шкафа. Элла втолкнула меня вовнутрь и закрыла за нами дверь.

— Отлично, правда? — услышал я ее шепот. — Это показал мне один хорист.

— Ну, для чего? — Я начал нервничать оттого, что торчал с нею в таком тесном помещении в темноте.

— Он хотел меня поцеловать. — Нельзя было не услышать отвращение в Эллином голосе. — Но, к счастью, я сильнее их всех.

Я был рад, что в темноте она не видит, как я покраснел. Я как раз представлял себе, каковы на ощупь ее волосы.

Пение хористов проникало даже через закрытую дверь. Ангус утверждал, что своим голосом он мог заставить разлететься на куски стакан, но доказательства этого он нам со Стью так и не привел.

— Здорово звучит, правда? — прошептала Элла.

Не уверен. С тех пор как Бородай ворвался в мою жизнь, мне хотелось громкой музыки, а не мира во всем мире. И тем более меня удивляло, что без конца ввязывавшийся в драки и при каждой игре в регби терявший самообладание Ангус выдавал такие ангельские гармонии да еще получал при этом удовольствие.

— И как ты только можешь разгуливать в этом идиотском балдахине? — спросил я его, впервые увидев, как он напяливает на себя свое облачение (сам я только что провалился на приемном прослушивании в хор).

— Уайткрофт, тебе этого не понять! — только и ответил Ангус с улыбкой сострадания — и счистил собачью шерсть с зеленой ткани.

Видимо, он был прав, и это, к несчастью, распространялось не только на одежду хористов. В девчонках я определенно ничего не смыслил, и ожидание с Эллой в темном закутке выводило меня из равновесия почти так же, как и глухое нашептывание Стуртона.

— Да, да. И правда, звучит недурно, — пробормотал я и поспешно поджал локти, задев Эллину руку.

«Что ты здесь забыл, Йон Уайткрофт? — думал я. — Ты что, хочешь на полном серьезе выставить себя дураком, пытаясь разбудить мертвого рыцаря?»

Вечерняя месса длилась около часа, но мне показалось, что прошел целый год, когда наконец пение и орган замолкли и вместо них до нас долетел звук шагов и приглушенного смеха.

Они уходили.

Мы слышали, как закрывались двери, слышали одинокие шаги ключника, выключавшего свет, а после этого — ничего, кроме тишины.

Мы были в соборе одни.

Один на один с мертвецом.

VII

Мертвый рыцарь

Когда Элла приоткрыла дверь, в воздухе пахло расплавленным воском, и создавалось впечатление, что пение хористов все еще висело между колоннами.

Темнота делала собор еще больше. Казалось, ночь по-настоящему пробудила его к жизни, к его совершенно особенной жизни, и меня не удивило бы, если бы один из святых спустился со своего подеста и спросил бы нас, что мы, во имя дьявола (ах нет, скорее все же во имя Господа), в такой час здесь делаем.

«Как что? Выставляем себя на посмешище!» — думал я, пока Элла впихивала мне в руку карманный фонарик, который предусмотрительно захватила с собой. У нее, очевидно, все еще не было никаких сомнений относительно нашего плана.

— Как ты думаешь, — спросила она, направив луч фонарика вдоль колонн, — не подождать ли нам до полуночи? Цельда говорит, большинство призраков до сих пор предпочитает являться именно в этот час.

— До полуночи? — Я посмотрел на часы.

Оставалось еще почти четыре часа!

— Ну ладно! — сказала Элла. — Давай его вызовем сейчас. Идем.

«Подумай о Стуртоне, Йон! — размышлял я, ковыляя за ней. — Вряд ли что-нибудь может оказаться хуже!»

Снаружи через облака уже, видно, прокладывала себе дорогу луна. Ее свет падал на изображение Лонгспе и делал камень почти белоснежным. У него и в самом деле был вид, будто он спит. Ладонь в перчатке — на рукоятке меча, словно он только что выпустил его из рук.

Элла одобрительно кивнула и отошла на несколько шагов назад.

Ну давай, Йон. Она тебе никогда не простит, если ты по крайней мере не попытаешься.

Я подошел к саркофагу так близко, что мне стоило только вытянуть руку — и я бы дотронулся до перчатки Лонгспе.

— Йон! — прошептала Элла. — Это ведь рыцарь! Ты должен встать на колени!

На колени?

Этого еще не хватало… но я все же опустился на колени.

— Меня… хмм… меня зовут Йон Уайткрофт.

Мой голос, казалось, терялся в тишине и, как я ни силился говорить басом, оставался тоненьким голоском одиннадцатилетнего мальчика.

— Я… я пришел сюда, чтобы попросить тебя о помощи. Меня хотят убить. И так как это такие же мертвецы, как и ты, Элла подумала…

Я замолчал. Нет. Это просто какая-то чушь! Каменные плиты были холодными, как лед, а луна все еще заливала лицо Лонгспе мертвенно-бледным светом, как будто хотела мне напомнить, что колена-то я склонил перед мертвецом. Мне хотелось домой, забыть все, что произошло в последние месяцы, включая Стуртона и Бородая.

Но едва я поднялся, как услыхал позади себя шепот Эллы:

— Что ты делаешь? Стой на месте! Ты что, ничего не знаешь о рыцарях? Они часами напролет вот так простаивали на коленях!

Да. Об этом я уже слышал.

Я улавливал запах осенних цветов, стоявших перед алтарем, и думал о четырех убийцах с их переломанными шеями, о Уильяме Хартгилле и его сыне и о том, что я на самом деле не желаю никакого нового отца.

— Пожалуйста! — услышал я собственный шепот — слова выходили сами собой. — Пожалуйста, Уильям Лонгспе. Помоги мне.

И внезапно я услышал шаги. Дребезжащую походку, словно от выкованных из железа сапог. Я обернулся.

Он был здесь.

Стоит мне закрыть глаза, и я вижу его все так же отчетливо, как в ту ночь. И так будет всегда.

Плащ поверх его кольчуги изображал герб города Солсбери — трех золотых львов на синем фоне, но, в отличие от своего каменного двойника, он был без шлема. Бороды у него не было, глаза — светло-голубого цвета, а в коротких пепельных волосах проглядывала седина.

— Мальчик, вставай, — сказал он, — мне еще памятно, как затекают ноги от коленопреклонений. Я бы протянул тебе руку, но, поскольку она не из плоти и крови, это тебе мало чем поможет.

Снова подняться на ноги было и правда не так-то легко. Но в большей мере оттого, что у меня дрожали колени, чего он, надо надеяться, не заметил.

Он был больше, чем я ожидал, и его кольчуга сверкала так, словно ее выковала для него сама луна.

Выглядел он поразительно. Точно так, как рыцари, о которых я мечтал, продираясь у нас в саду сквозь заросли ежевики и воображая себе, что сражаюсь с драконами и великанами; с мечом в руках, делавшим меня непобедимым, и в латах, защищавших меня от всего, чего боится шестилетка, — более старших детей, кусачих соседских собак, ночной грозы или вопроса младших сестер, когда же наконец вернется наш папа…

Я неумело поклонился. Просто не знал, что мне предпринять. Ясно было одно: мой страх испарился, как если бы Лонгспе стер его из моего сердца.

Он улыбался, но улыбка была только на губах. Глаза его глядели так, как будто он вот уже лет сто не имел особых поводов улыбаться.

— Давно никто не просил меня о помощи, — сказал он голосом, раздававшимся как бы откуда-то издалека. — Я тебя едва расслышал. Мне снятся темные сны. Они почти не отпускают меня. Поэтому боюсь, ты не того рыцаря вызвал. — Он показал на саркофаг, стоявший на несколько шагов дальше с другой стороны прохода, Изображение рыцаря, покоившегося там, походило на великана. — Его имя — Ченей,[11] — продолжал Лонгспе, — он своенравный и заставляет за свою службу платить. Но, если ты положишь ему на лоб несколько монеток, я уверен, он поможет тебе.

Он огляделся, словно забыл, где находился.

— Позволь мне опять удалиться на покой, Йон Уайткрофт, — сказал он голосом, тяжелым от усталости. — Лишь сон дарит забытье, если тени твоей жизни преследуют тебя и ты тоскуешь по той, кого любишь.

Его черты стали расплываться, как на нечеткой фотографии, а весь облик побледнел.

Нет!

Я хотел было схватить его за руку, удержать, но вместо этого лишь неподвижно стоял и чувствовал, как опять закрадывается страх, — страх, одиночество, гнев, в то время как мерцающий образ Лонгспе, словно видение, рассеялся во мраке. Ну, ясно. Ничего, кроме игры воображения. Вперемешку со страхом, ностальгией и вечными Бонопартовыми разглагольствованиями о Львином Сердце!

— Но он вызвал тебя, а не Ченея!

Эллин голос звучал очень громко в безлюдном соборе. О ней я совершенно забыл.

На какой-то момент все замерло. Потом тишину прорезал голос Лонгспе, словно он стоял за одной из колонн.

— Смотри-ка, ты пришел не один, Йон Уайткрофт.

— Нет. Это… это Элла, — заикаясь, сказал я, — это была ее идея вызвать тебя.

— Элла? — Произнося это имя, Лонгспе смаковал на языке каждую букву.

Его образ опять сделался четче.

— Да. — Элла встала рядом со мной. — Как и твоя жена, Эла Лонгспе.[12] Но в аббатстве Лэкок, где находится ее могила, ее называют Эла. А как называл ее ты?

Образ Лонгспе дрогнул, словно отражение в темной воде.

— Элла, — ответил он. — Я всегда говорил: «Элла». С того самого дня, когда впервые увидел ее. Тогда она была, думаю, не старше тебя, но с белокурыми волосами и не такая рослая, как ты. Даже когда она выросла, она едва достигала мне до плеч. И, несмотря на это, она была сильнее любого мужчины, которого я в своей жизни знал.

Элла зачесала назад свои волосы. Так она часто делает, когда смущается. Правда, тогда я этого еще не знал.

— Да. То же самое рассказывала мне о ней мать. Она меня назвала в честь нее.

Лонгспе изучал Эллино лицо, словно, несмотря на всю разницу, мог различить в нем какие-то другие черты. Потом он снова огляделся вокруг.

— Интересно, как долго спал я на этот раз? Когда боишься ада, а рай еще надо заслужить, время течет очень медленно…

Он провел рукой по эфесу своего меча, и на один миг мне почудилось, что я увидел кровь у него на руках и на платье. Но, когда он ко мне повернулся, лунный свет все это уже стер.

— Какой помощи ты ожидаешь от мертвого рыцаря, Йон?

Казалось, весь собор, все святые и мертвые, спавшие в своих усыпальницах, внимательно слушали, пока я рассказывал Лонгспе о Стуртоне и его холопах. Он внимал мне с таким неподвижным лицом, как если бы был своим собственным очнувшимся к жизни изваянием. Элла пришла мне пару раз на помощь, но наконец мы оба замолчали, и Лонгспе посмотрел наверх, на темные окна, словно заметив там моих преследователей, стоящих снаружи под звездами.

— Эту породу людей я знаю, — произнес он наконец, — это смертельный яд. Хотя при жизни я не сражался на их стороне достаточно часто. — Он поглядел вдоль колонн, словно за каждой из них стояло воспоминание из его жизни. — Их четверо, и они являются тебе только по ночам?

Я кивнул:

— Они говорят, что будут гонять меня, пока я не умру. Эллина бабушка считает, что они не могут причинить мне вреда, но… — Голос отказал мне.

— Вытяни руку, Йон Уайткрофт, — сказал он.

Я повиновался.

На среднем пальце Лонгспе мерцало бледное, как призрак, изображение кольца. Герб на нем был неотчетливый, словно выцветшая фотография, но когда Лонгспе прижал это кольцо к моей ладони, оно обожгло меня, как лед, и оставило на коже отпечаток льва.

— Когда ты в следующий раз увидишь Стуртона, — сказал Лонгспе, — зажми в кулак мою печать, и я приду.

Потом он отступил назад и исчез, как если бы собор набрал в легкие побольше воздуха и снова сделал его частью себя. Лунный свет тоже поблек, словно Лонгспе унес его с собой, а мы с Эллой все стояли и смотрели друг на друга. В темноте мы едва что-либо могли различить, но это было все равно. Эллину широкую улыбку я видел несмотря ни на что. И, конечно, она, как всегда, нашла правильные слова.

— Вот видишь! — прошептала она.

Мы устроились на ночлег прямо рядом с саркофагом Уильяма, и, когда я засыпал, мне почудилось, будто я вижу, как Серая Госпожа идет по центральному проходу церкви. Но, может быть, это был всего лишь сон. Стуртон в эту ночь не показывался. Это все, что мне известно. И я чувствовал себя рядом с каменным гробом в такой безопасности, как если бы снова лежал дома в своей кровати.

VIII

Вполне себе сносный вечер

Когда нас с Эллой на следующее утро нашел ключник, я впервые за много дней чувствовал себя отлично выспавшимся, а львиная печать на моей ладони доказывала, что Лонгспе был не только сном. Миссис Каннингем с явно разобиженной миной допрашивала меня по поводу моего пятничного исчезновения, и я, запинаясь, сочинил пару трогательных предложений о новом ужасном спутнике жизни моей мамы и о том, как я надеялся, что он исчезнет, если я помолюсь об этом в соборе. (Я знаю, за это, собственно, меня должна была бы настигнуть молния со шпиля церковной башни, но, видимо, небеса питают сострадание к ревнивым сыновьям.) Я дюжину раз извинился перед миссис Каннингем и перед Поппельуэллами, полночи меня разыскивавшими, и торжественно поклялся больше никогда, никогда не вылезать из окна туалета в часы, отведенные на подготовку домашних заданий.

В одиннадцать лет уже знаешь сравнительно точно, что именно взрослые хотят от тебя услышать, и я, сознаюсь, был горд, когда директор школы, выслушав мою небылицу, сочувственно похлопал меня по плечу, а миссис Каннингем и Альма Поппельуэлл заключили в трогательные объятия. Правдивый рассказ со всей определенностью не возымел бы и отдаленно такого действия. Одиннадцатилетка, пытающийся с помощью молитв сжить со свету любовника своей матери, — это нечто в значительной степени менее тревожное, чем явление мертвого рыцаря.

Моим единственным наказанием стало сочинение о важности правил и их соблюдения, а также обязательство безотлучно провести выходные под наблюдением Поппельуэллов.

Услыхав об этом, Элла восторга не проявила. В конце концов, она тоже хотела присутствовать при том, как Лонгспе отправит Стуртона ко всем чертям. Она уже уговорила Цельду позволить нам провести ночь в ее доме в надежде на то, что, может быть, мои преследователи там объявятся. Но мой домашний арест сорвал этот великолепный план.

Эллу домашний арест не постиг. Цельда удовлетворилась объяснением, что, найдя меня в соборе в столь плачевном состоянии, ее внучка целые часы напролет меня утешала и нас по недосмотру заперли в соборе. Да, знаю, Цельда бывает очень доверчивой.

О Лонгспе Элла ей не сказала ни слова.

— Зачем? — возразила она, когда я ее об этом спросил. — Ведь тогда Цельда захочет с ним встретиться, задать ему всякие вопросы о его жизни, о его жене. Она бывает подчас ужасной невежей!

* * *

Ангус и Стью уехали на выходные домой, а я так и просидел всю субботу один в нашей комнате, разглядывая отпечаток на моей ладони и не зная, бояться ли мне наступления вечера или, наоборот, его подгонять.

Около четырех пришла в гости Элла. Она все еще возмущалась по поводу моего домашнего ареста.

— Ну вот, спасибочки! — сказала она, когда мы сидели внизу у ручья на садовой ограде и кормили сухими гренками проплывавших мимо уток. — Значит, все удовольствие достанется тебе одному!

— Удовольствие? — спросил я. — Ничего себе удовольствие! Ведь Лонгспе должен принять на себя удар четырех призраков. Может статься, когда мы увидимся в следующий раз, я буду таким же мертвецом, как и он!

Элла прокомментировала это взглядом, говорящим: «Йон Уайткрофт, ты что меня за дурочку держишь?» Да, согласен. Касательно Уильяма Лонгспе в роли защитника я был настроен весьма оптимистически.

— Мне еще нужно удовлетворительное объяснение, почему я исчез в пятницу после школы, — сказал я, чтобы отклониться от темы, — вся эта чушь с молитвами в соборе отлично подходит для взрослых. Но распространись такое по школе, это на месяцы вперед подорвет мой авторитет.

— Легко, — сказала Элла, вытащив бутерброды, которые ей дала с собой Цельда. (Цельда приделала им глазки из луковиц, чтобы они были похожи на жаб.) — Попросту скажи им правду. Только опусти главу о Лонгспе. Скажи, я показывала тебе за дверью чулан и мы слишком поздно заметили, что нас заперли. Если хочешь, можешь сказать, что мы там целовались. Мальчишки любят подобные вещи.

Я, естественно, покраснел, как колбаса, которую Цельда положила на бутерброды, и пробурчал, что мне как пить дать никто не поверит.

— Еще как поверят, — заверила меня Элла. — Мальчишки такие дураки. За некоторыми исключениями, — добавила она благосклонно.

Стоял непривычно солнечный день, что после проливных дождей было просто здорово, и мы сидели на старой стене, смотрели на ручей, ели Цельдины бутерброды-жабы и молчали. Элла наверняка думала, что я размышляю о Стуртоне и Лонгспе, а я воображал себе физиономию Стью, если бы я стал утверждать, что целовался с Эллой Литтлджон.

В парке, на другом берегу ручья, несколько мальчиков играли в футбол. Мимо проплывали два лебедя, а на одной из скамеек сидел старик и делился своим сливочным мороженым в вафельном стаканчике с довольно упитанным псом. Стоял вполне сносный вечер, и я помню, как я подумал, что Солсбери, может быть, и не самый плохой городишко. Я погладил львиную печать у меня на ладони. Кожа была все еще как замороженная.

— Элла! — окликнул ее я. — Ты ведь тоже думаешь, что он придет, правда?

Элла слизнула кетчуп с пальцев.

— Конечно, — сказала она.

Конечно.

Я стряхнул со штанины муравья.

— Жена Лонгспе… другая Эла… что тебе о ней известно?

— Довольно много. — Элла подставила лицо к солнцу. — Моя мать от нее без ума. — Она понизила голос. — Эта Эла, представь себе, была первой женщиной-шерифом в Уилтшире! Она присутствовала при подписании Великой хартии![13]

Порыв ветра бросил ей в лицо темный волос.

— Львиное Сердце отдал ее Лонгспе в жены, когда она была еще совсем юной. Мама говорит, что, хотя он был намного старше ее, они жили друг с другом очень счастливо. И что у них было восемь детей. Но потом корабль Уильяма утонул, и, поскольку Эла была графиней Солсберийской, ее хотели принудить снова выйти замуж. Она сказала: «Нет. Уильям не умер. Вы еще увидите. Он вернется» — и была права. Но когда он наконец вернулся, то совершенно внезапно скончался. Эла вынула его сердце и похоронила в Лэкоке. Так же она поступила позднее с сердцем своего младшего сына. А потом в один прекрасный день постриглась в монахини.

Солнце исчезло за деревьями, и я, озябнув, поднял воротник куртки. Сад позади нас наполнялся тенями.

— Тогда ничего удивительного, что у него такой печальный вид, — пробормотал я.

Элла прогнала со своей коленки осу.

— Цельда говорит, у всех призраков печальное прошлое, с которым они просто не могут смириться.

Старик поднялся и пошел со своей собакой домой. Лебеди уплывали по ручью прочь, а мальчишки, игравшие в футбол, исчезли. Мы с Эллой, казалось, были единственными живыми существами в мире.

— Мне пора, — сказала Элла. — Врач велел мне следить, чтобы Цельда не проводила слишком много времени на ногах. Словно она станет меня слушаться! — Она положила мне руку на плечо. — Держись сегодня вечером подальше от раскрытых окон!

Мне было трудно себе представить, что закрытые окна смогут удержать привидения, но я кивнул.

— Позвони мне, — сказала Элла. — Вот. Это Цельдин телефон. А это — моих родителей. Они вернутся завтра домой.

На этот раз она написала не на моей руке, а на клочке бумаги. Всунув мне его в руку, она соскользнула со стены.

— Йон… — Голос Эллы внезапно перешел на шепот.

Я сунул листок в карман штанов.

— Что? — Я обернулся.

Между розовыми кустами Альмы Поппельуэлл стояли две собаки. У Поппельуэллов не было никаких собак, не говоря уже о целых двух, да еще черных как ночь.

Элла кусала себе губы. Это был первый раз, когда я видел на ее лице страх.

— НЕНАВИЖУ собак! — прошелестела она.

Я бы не сказал, что они походили на обыкновенных собак, но оставил это при себе. Шерсть у них ощетинилась, как у настоящих, но у обычных нет красных глаз и они не бывают высотой с телят. Кем бы они ни были, они оскалили зубы, словно поняли, что сказала Элла.

«В Килмингтоне рассказывают, что Стуртон держит свору дьявольских собак, гоняющих свою жертву до смерти».

Я был уверен, что Элла тоже помнит Цельдину историю. «Проклятие! — подумал я, поспешно хватая две головни, которые Эдвард Поппельуэлл сложил у стены на дрова. — И еще ведь даже не стемнело!»

— Вот! — прошептал я и протянул Элле одну из головешек. — У моего дедушки была весьма противная овчарка. Вдарь им головней по морде, если они нападут.

Элла бросила на меня испуганный взгляд, но головню все же взяла. По ней я понял, что она была того же мнения, что и я: здесь мы имеем дело не просто с кучкой бродячих собак.

— Чего ты еще дожидаешься? — прошептала она. — Зови Лонгспе!

Собаки стали рычать, что заставило нас содрогнуться, и там, где они стояли, поднялся черный туман из все еще влажной от дождя земли. Он стлался грязной пеленой по саду, становясь все гуще и гуще, пока в нем не скрылось все: деревья, дом, садовые стены. Весь Солсбери растворился в темноте, а тени сгустились и приняли форму лошадей, с которыми я тем временем уже успел свести знакомство. На этот раз явились все: лорд Стуртон и его холопы-убийцы в погоне за следующим Хартгиллом. Трое из них возникли слева, а четвертый вместе со своим господином — оттуда, где только что виднелся дом Поппельуэллов.

— Йон! — прошептала Элла. — Чего ты ждешь?

Да, чего? Пять, нашептывало во мне нечто. Пять штук. Что может один против пятерых убийц? Но, несмотря ни на что, я зажал в кулак львиную печать, в то время как дьявольские собаки, почесываясь, смотрели на своих повелителей, словно умоляя их дать приказ начать травлю.

Уильям Лонгспе, пожалуйста, помоги мне.

Он явился сразу же, как только мои пальцы сжали отметину. Его кольчуга сияла так ярко, что темноту, казалось, внезапно залил свет. Лонгспе выхватил свой меч и встал между нами и всадниками, так что лошади-призраки отпрянули назад, а черные собаки съежились в траве.

— Смотри-ка, пять душегубов, — сказал он, не повышая голоса, — у вас дичь перевелась, что ли, что вы теперь на детей кидаетесь?

Бледные лошади захрапели, и темнота обступила их, словно ядовитый дым.

— Уйди с дороги… — Голос Стуртона звучал так хрипло, словно его горло все еще сдавливала петля, висевшая у него на шее. — Не заблудился ли ты во времени? Дни рыцарства миновали уже тогда, когда у меня на костях еще были плоть и кровь.

— А что с твоими днями? — дал сдачу Лонгспе. — Им, как видно, положила конец шелковая веревка. Не слишком-то славная смерть!

Черные собаки зарычали, будто почуяв гнев своего хозяина, а Стуртон оскалил зубы, словно был одной из них.

Мне передался Эллин трепет. Я был рад, что она стоит рядом, но в то же время желал бы, чтобы она оказалась как можно дальше отсюда — в Цельдином доме, где человеку грозила единственная опасность: споткнуться об одну из жаб.

— Ага! Теперь я знаю, кто ты такой! — выпалил Стуртон, в то время как его холопы подогнали к нему своих лошадей. — Ты — тот королевский ублюдок, которого похоронили в соборе. Что ты здесь забыл? Я думал, ты вознесся прямиком в небеса, судя по тому благородству, какое тебе приписывают!

— А ты почему ж все еще не в преисподней? — Лонгспе не спускал глаз с холопов Стуртона. — Такому трусливому душегубу, как ты, дорогу туда, полагаю, не трудно отыскать. Или от тебя даже сам дьявол отказался?

Стуртон выпрямился в седле. Его бескровное лицо светилось, напоминая ядовитый цветок, а тьма ласкала его, словно князя[14] своего, черными руками.

— В преисподнюю я въеду как король, — проворчал он, — но только тогда, когда под солнцем больше не останется ни одного Хартгилла.

Он поднял руку, костлявую, как у самой смерти, а когда его холопы вынули свои мечи, с клинков опять заструилась кровь. Мне послышалось, будто откуда-то издалека Альма Поппельуэлл окликнула меня по имени, но мир, где имелись приемные родители и другие безобидные существа, казалось, был теперь дальше луны. Лонгспе сделал шаг назад, и я увидел, как его рука крепче сжала рукоятку меча. Их было пятеро! Пятеро против одного! Внезапно мне стало так страшно за него, что я хотел было броситься и встать рядом с ним. Но Элла удержала меня.

— Нет, Йон! — прошептала она.

В тот же миг Стуртон погнал свою лошадь прямо на Лонгспе.

Едва он замахнулся мечом, я закричал, но Лонгспе был проворнее. Он уклонился от клинка и воткнул висельнику меч в бок. Лошадь Стуртона взвилась на дыбы, когда ее господин свалился с нее. Он упал во влажную траву, и я увидел, как за ребрами у него тлеет, напоминая черные уголья, сердце. С хриплым проклятием он снова поднялся на ноги. Кровь бежала у него по белесым, словно плесень, платьям, она была такой же призрачно-бледной, как и его кожа. Яростным гавканьем он приструнил слуг, и его окутала своим покрывалом темнота. Рядом с ним пригнулись с ощетинившейся шкурой черные псы и оскалили зубы.

Уильям оглянулся на нас. Не могу сказать, что я увидел на его лице. Существует ли страх после смерти? Если да, то тогда это был страх за нас.

Стуртон все еще нетвердо стоял на ногах, но он выдрал свой меч из травы. За ним ждали его холопы.

— Повторяю. Прочь с дороги, глупец! — напустился он на Лонгспе. — Мальчишка — мой. Он принадлежит мне, с тех пор как Хартгиллово отродье накинуло мне на шею веревку.

Закатное солнце грело мне спину, но оно было частью другого мира. Его лучи задыхались в нависшем над садом тумане.

— Убирайся, — сказал Лонгспе спокойным голосом, — убирайся и не думай возвращаться.

В ответ раздался злорадный, напоминавший собачий лай хохот Стуртона. При этом рот его зиял, словно на этом месте треснула его бледная, как пергамент, кожа.

— Разорвать его! — крикнул он, и собаки, оскалившись, прыгнули на Лонгспе.

Первой, еще до того как та успела вцепиться зубами в его тело, он отсек голову. Другая повисла у него на руке, но Лонгспе воткнул ей меч в спину, и чудовище растворилось в грязном тумане. Их вой разрывал мне уши, и, прежде чем я успел оглянуться, Элла рванула меня к земле и, желая защитить, обвила руками. Над нами дребезжали скрещенные мечи. Холод леденил мне кожу.

Пятеро против одного.

Я видел, как по кольчуге Лонгспе скользили лезвия, как они проткнули ему плечо, распороли бедро. Я видел кровь — раны, которые снова затягивались, как если бы окружавший Лонгспе свет вновь скреплял их печатью. Двое из Стуртоновых холопов пали, когда Лонгспе проткнул им мечом то место, где когда-то билось их сердце; из их груди заструилась тьма, приняла человеческий облик и с криком растворилась. Третьему — хомячьей морде, поджидавшей меня под окнами, — рыцарь рассек голову. Его тело рассыпалось в прах и развеялось по ветру. Лицо Стуртона пламенело от ненависти, когда угасающий день вернулся обратно в сад.

Но Лонгспе тяжело дышал. Когда последний из холопов набросился на него, он зашатался и левая рука его повисла без движения.

Я вырвался от Эллы, чтобы прийти ему на помощь. Но внезапно надо мной вырос Стуртон. Отпрянув, я споткнулся. Элла, отважная Элла, бросилась мне на выручку с поленом, которое я впихнул ей в руки, чтобы защищаться от собак, но что может какая-то головешка против бессмертного убийцы? Стуртон дунул ей в лицо своим гнилым дыханием, и она упала в траву. Я услышал свой собственный крик и почувствовал, как сжимаются мои кулаки, чтобы как следует врезать ему по свирепой образине. Но Стуртон только злорадно надо мной захохотал и вознес меч.

Вот и все, Йон Уайткрофт, пронеслось у меня в голове. Как они объяснят себе твою кончину? Что ты с тоски утопился в ручье? Что сам себя разрезал на куски, что задохнулся от черного дыма и еще прихватил с собой несчастную Эллу Литтлджон? Между ребер я уже почти ощущал Стуртонов клинок. Элла ошибалась, совершенно точно. Конечно, он мог нас прикончить. Да он разрубит нас на куски!.. Но вдруг глаза Стуртона потухли, словно охладевшие уголья, а костлявые руки выпустили меч. Спереди из груди у него торчал клинок Лонгспе. Выкованное железо так почернело, как будто его вымазали в саже, и висельник-лорд упал к моим ногам. Из раны у него в груди валил дым, а его стон ледяной ладонью водил мне по лицу, будто он пытался прихватить с собой и меня. Но потом все внезапно смолкло, и передо мной лежала лишь пустая оболочка, словно кожа вылупившейся стрекозы.

Я дрожал всем телом. Просто не мог остановиться, пока темный туман вокруг меня не рассеялся и я вдруг снова не увидел окон интерната в глубине сада.

— Элла? — проговорил я срывающимся голосом.

Из страха, что она, может быть, лежит позади меня на траве мертвая, я не решался обернуться, и сердце мое запрыгало от облегчения, когда подле меня раздался ее голос.

— Ах, как это отвратительно! — сказала она.

Она стояла тут же, живая, с сухими листьями в волосах и парой царапин на лбу, и с отвращением глядела на пустую оболочку из-под Стуртона, таявшую в лучах вечернего солнца.

В последних солнечных лучах поблекли и черты Лонгспе. Когда он вложил свой меч обратно в ножны, я едва мог его узнать.

— Спасибо, — запинаясь пролепетал я. — Спасибо. Мы…

Но Лонгспе мне только молча кивнул, одарил нас тенью улыбки — и исчез.

Заходящее солнце залило сад золотом и пурпуром, и я не мог больше обнаружить никаких следов борьбы, кроме нескольких сломанных веток и отпечатков лап, оставшихся на выжженной траве.

— Йон! — услышал я, как зовет меня Альма Поппельуэлл, и на этот раз ее басу не пришлось пробиваться ко мне сквозь черный туман, как будто с другой планеты. — Йон!

— Мы здесь! В саду! — воскликнул я в ответ, удивившись, что мой голос снова звучит вполне сносно.

Когда мы подходили к дому, у Эллы дрожали коленки точно так же, как у меня.

— Йон! Тебе звонит мама! — крикнула нам Альма навстречу. — Не могу поверить, что вы оба были в саду! Вы видели туман? Спрашивается, что вы там такое в саду подожгли!

Мы с Эллой быстро переглянулись. Мы были убеждены, что все случившееся с нами можно было прочесть у нас на лице, но Альма изумилась лишь по поводу листьев у Эллы в волосах и мокрой земли на моих штанах.

— Там были две собаки, — сказал я, — весьма мерзкие животные. Но мы их прогнали.

— Собаки? — Альма бросила тревожный взгляд в сад. — О да! Иной раз они гоняют уток в пруду, а потом перепрыгивают через стену. Я считаю, нужно действительно запретить спускать их в парке с поводка. Подойди к телефону в бюро, Йон. Элла может тем временем попробовать пудинг, который я приготовила.

Пудинг. Разговор по телефону с мамой… Жизнь и правда продолжалась.

После всего, что произошло, было весьма странно отвечать на вопросы вроде: «У тебя уже появились новые друзья?» или «Как там еда?» «Мама, — хотел я вместо этого спросить, — ты в курсе, как опасно твоему сыну находиться в Солсбери?» Но я от этого удержался. Лонгспе послал Стуртона ко всем чертям, и все было хорошо.

Судя по голосу, мать была счастлива. Правда, ее единственный сын только что едва-едва спасся от лорда-призрака, потому что она отправила его в самое опасное место, какое только есть для членов нашей семьи, но она распространялась об отпуске с Бородаем и о том, как он мил с моими сестрами. Плевать. Мне было на все наплевать. Просто я радовался, что остался в живых и что с Эллой ничего не случилось. И что всем страхам теперь пришел конец.

— Йон? Что ты на это скажешь?

Ой, я что-то пропустил!

— Скажу — по поводу чего?

— …что мы вдвоем мило проведем выходные! Я приеду в пятницу и пробуду до вечера воскресенья. Ты ведь знаешь, у нас в доме полно строителей, так как Мэту срочно требуется бюро, иначе я бы тебя, конечно, с большим удовольствием забрала сюда. Но ты ведь тоже считаешь, что будет лучше, если мы пару дней побудем наедине? Мы могли бы съездить в Стонхендж, погулять, поужинать на старой мельнице. Когда мы смотрели школу, у нас было времени всего несколько часов, но на этот раз мы могли бы, например, послушать пение на вечерней мессе в соборе! Я еще ни разу не была вечером в соборе, это, наверное, чудесно… как ты думаешь?

— Наверняка, — пробормотал я и вдруг почувствовал, как ужасно я по ней скучаю.

Мне захотелось рассказать ей обо всем, что со мной в последнее время произошло (пусть даже я был почти уверен, что она не поверит ни единому моему слову). Я хотел познакомить ее с Ангусом и Стью и с Эллой, да, особенно с Эллой, хотя… наверное, эта идея была не такая уж и хорошая. Матери бывают страшно неловкими, когда им представляешь друзей. Прежде всего если это девочки. Но внезапно у меня мелькнула другая мысль. Минуточку. Она и не могла приехать! Ведь она — из Хартгиллов, как и я! «Ну и что из того? — спросила наиболее рассудительная часть моего существа. — Стуртон мертв, его нет, он рассеялся, или как там это еще у привидений зовется. Наваждение миновало. А кроме того… разве Цельда не сказала, что он подстерегает только мужчин Хартгиллов?»

— Йон?

Я уставился на телефон.

— Да… мама, я слушаю.

— Хочешь, я приеду?

— Ясное дело. — Коль скоро за ней не потащится Бородай…

Расслабься, Йон Уайткрофт! Наваждение миновало. Больше никаких мертвых убийц, никаких черных собак. Единственная загвоздка, оставшаяся еще в твоей жизни, носит бороду; но мама говорит, что она его с собой не возьмет. Я посмотрел себе на руку. Она была в крови. Я ободрал ее об стену.

Элла просунула голову в дверь. В руке у нее было две кружки с горячим какао. Альма варила очень хорошее какао. Пудинг удавался ей меньше.

— Я перезвоню в понедельник, — сказала мать. — Как только решу, с каким поездом приеду. Тебе что-нибудь привезти?

— Что-нибудь вкусненькое, — промычал я, все еще изучая покорябанную руку. — Шоколадку, лакрицы, леденцы…

Все это было в королевстве Поппельуэллов под запретом, но об этом я ей сообщать не обязан. Может быть, Ангус одолжит мне одну из своих мягких игрушек, чтобы было где припрятать запасы.

Элла подняла брови, услышав мой перечень. Лакрицы и леденцы она ненавидела — что, естественно, мне было на руку. В одиннадцать лет нет ничего хуже, чем иметь друзей, любящих те же сладости, что и ты.

Альма разрешила Элле остаться на фильм, который показывали в комнате общего пользования. Это был какой-то древний фильм ужасов, где привидения напоминали бродячие простыни и не были в состоянии напугать даже второклашку. Но Элла и я ни разу не засмеялись. Мы сидели бок о бок и пытались вычеркнуть из памяти привидений, которых встретили в саду. Хотя нам обоим было ясно, что об ужасе, нами испытанном, мы будем помнить даже тогда, когда станем такими же старыми, как Цельда.

И тем не менее в тот вечер мы и в самом деле думали, что благодаря Лонгспе Стуртон и его холопы навсегда исчезли из нашей жизни. Но, как выяснилось в дальнейшем, даже Элле предстояло узнать о призраках кое-что новое.

IX

Краденое сердце

После фильма Эдвард Поппельуэлл доставил Эллу обратно к Цельде. Путь через овечий выгон был по вечерам всегда зловещим, но я уверен, что в эту ночь Элла была особенно признательна за сопровождение, — пусть даже Эдвард по дороге рассказывал ей про старую систему водоснабжения в Солсбери. Мы оба решили ни Цельду, ни Эллиных родителей в наши приключения не посвящать. Иначе по вполне понятным причинам они тотчас же запретили бы ей со мной водиться.

— Мы все расскажем им, когда нам исполнится восемнадцать, — шепнула мне Элла на прощание, — хотя они точно в это не поверят.

Я забрался в кровать и понял, что мне не хватает сонного мычания Ангуса и вздохов Стью вперемешку с именем очередной девчонки, и все же ни одна другая ночь не была для меня слаще. Страх зиял еще свежей раной, но впервые за несколько дней я был твердо уверен в том, что доживу до своего двенадцатого дня рождения.

Тем не менее в какой-то момент я отправился к окну, чтобы удостовериться в том, что внизу на меня действительно больше не пялятся никакие бескровные лица. И — содрогнулся: рядом с мусорными баками что-то шевелилось… Но это оказалась всего лишь Альма, выносившая на улицу мусор.

Стояла ясная ночь, а в небе сияло столько звезд, словно они там, наверху, устроили фейерверк по поводу того, что Лонгспе доконал Стуртона. Я спрашивал себя, где он теперь? Опять в соборе? Ждет, что придет следующий отчаявшийся мальчишка и попросит его о помощи? Как бы я хотел узнать о нем побольше, о его жизни, о поступках, от которых он жаждал очистить душу! Мне бы хотелось отблагодарить его за все, что он для меня сделал. Но больше всего — снова с ним увидеться.

«Ну и?.. Чего же ты ждешь, Йон? — думал я. — Иди к нему. Это как раз подходящая ночь, чтобы сказать спасибо. Отважней, чем сегодня, ты, видимо, не будешь никогда».

Сказано — сделано.

Я сунул парочку Ангусовых мягких игрушек под одеяло, чтобы все выглядело так, как будто под ним лежу я. Потом я снова оделся и проскользнул в одних носках мимо двери Поппельуэллов вниз, ботинки я держал в руках. К счастью, Поппельуэллы оставляли на ночь в двери ключ. Я вынул его и взял с собой в надежде, что, пока я не вернусь, они ничего не заметят.

На этот раз, когда я приблизился к собору, на церковном дворе не было ни людей, ни привидений. Стена вокруг галереи такой высоты, что даже взрослому нелегко на нее взобраться, но, к счастью, я обнаружил дерево, по веткам которого я на руках перебрался на противоположную сторону. Спрыгнув на каменные плиты за стеной, я приземлился так жестко, что на минуту подумал, не сломалась ли у меня лодыжка; но боль прошла, призрак каменотесова подмастерья тоже не показывался. Между колоннами ничто не шевелилось. Луна рисовала серебряные узоры на траве и на камнях. И, конечно, двери собора были на засове, как бы сильно я их ни тряс. Чего я ожидал?

— Лонгспе? — прошептал я и приложил ухо к старым доскам.

Все было тихо, только ветер шелестел среди веток кедра. Я уселся на плиты, прислонившись спиной к закрытым дверям, и стал разглядывать льва на моей ладони. Отпечаток выцвел. Ничего удивительного, задачу свою он выполнил. Я никогда больше не увижу Лонгспе. Я чувствовал, как к глазам моим подступают слезы. Проклятие. С тех пор как я здесь, они наворачивались у меня быстрее, чем у моих младших сестер! Я провел рукавом по лицу и сжал пальцами побледневшего льва.

— Почему ты плачешь, Йон?

Я поглядел наверх.

С высоты своего роста на меня смотрел Лонгспе. Его накидка была все еще в крови.

— Пустяки. Абсолютные пустяки, — заикаясь, пролепетал я и поднялся на ноги. Я был так счастлив опять с ним увидеться. Так по-дурацки счастлив.

— Мои сыновья тоже так говорили, когда я заставал их в слезах. Не надо стыдиться своих слез. Я за свою жизнь пролил их очень много, но все же недостаточно.

Меч, которым он проткнул Стуртону грудь, висел у него на боку.

— Что? — Он проследил за моим взглядом. — Ты смотришь на него так, будто никогда не видел меча.

Мечи я видал. Дюжины. В фильмах, в музеях. Но я никогда прежде не видел, как пользуются таким мечом в настоящем сражении. Это было ужасно, хотя это всего лишь меч призрака. И я не мог от него оторвать глаз.

— Он наверняка очень тяжелый.

— О да! Я все еще помню, как быстро у меня заболели руки, когда мой брат впервые дал его мне. Мои пальцы были слишком короткие, чтобы сжать рукоятку, и после первого урока я даже ложку не мог поднять.

— Твой брат? Львиное Сердце?

— У меня было много братьев. Больше чем человеку нужно. Все старше меня. И все сильнее. Они всегда без лишних раздумий готовы были попортить кровь внебрачному сыну своего отца. К счастью, за нас горой стояла наша мачеха… Единственный, кому от нее все сходило с рук, был Иоанн.

Его мачеха. Элеонора Аквитанская.[15] Разумеется, Бонопарт нам о ней рассказывал. А Иоанн — это Иоанн Безземельный,[16] принц Джон. Тот, который преследовал Робин-Гуда, если он действительно существовал. Бонопарт это яростно отрицал. Я хотел спросить о нем Лонгспе, но он, казалось, погрузился в свои воспоминания. Он смотрел вниз на темную галерею, как будто видел там своих братьев, стоящих между колоннами.

— Можно… можно мне один разок подержать меч?

Да, знаю. Просто детский сад. Но тогда мне было одиннадцать (хотя, если честно… сегодня я, думаю, попросил бы его о том же).

Лонгспе засмеялся. Смех стер с его лица печаль.

— Нет. Ты что, забыл? Это ведь меч призрака! Всего лишь тень, равно как и я.

— Но твое кольцо! — Я показал отпечаток на моей ладони.

— Печать у меня осталась потому, что смерть хочет быть уверенной, что я сдержу свою клятву. Все же остальное — это не более чем тень и мгла.

Он посмотрел на меня.

— Моя душа покрыта тьмою, словно сажей, Йон. Как бы я желал еще раз иметь такую, как твоя: молодую, не запятнанную ни гневом, ни завистью, ни поддельным честолюбием! Ни воспоминаний о кровопролитии, преследующих тебя, ни жестокости, покрывающей тебя вечным позором, ни предательств, забирающих у тебя веру в себя.

Я опустил голову. Молодую, незапятнанную? Я размышлял о надгробных памятниках, которые я рисовал для Бородая, и обо всех видах казней, которые я для него выдумывал.

Лонгспе тихо засмеялся.

— И что я тут разглагольствую? — сказал он мне, заговорщически понизив голос. — Конечно, обо всех этих вещах тебе тоже известно. Когда я был такой, как ты, я хотел убить по крайней мере двоих моих братьев. А любовницу отца я столкнул с винтовой лестницы. За что получил самую сильную взбучку в моей жизни.

Подобное признание меня подбодрило. Но я все еще не мог отвести глаз от меча.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты меня этому научил, — тихо сказал я.

— Научил чему?

— Сражаться.

Он изучал меня в раздумье.

— В твоем возрасте я тоже хотел учиться только этому. Кое-что я тогда уже даже знал. Мне еще не было семи, когда меня произвели в оруженосцы. — На один миг черты его опять расплылись, словно он углубился в воспоминания. — Существует только один способ преподать тебе науку сражения, — сказал он наконец. — Но я не уверен, что он правильный. Возможно, ты научишься вещам, о которых тебе и знать-то ничего не захочется.

— Что это за способ? — спросил я.

Лонгспе посмотрел на меня так, будто колебался, стоит ли мне его показывать.

— Йон Уайткрофт станет Уильямом Лонгспе, — ответил он наконец, — на пару сердечных ударов…

— Как это?

Мой голос почти перешел на шепот. Никем другим я так не жаждал сделаться, как им, никем другим во всем мире, пусть даже он был мертвецом.

— Подойди поближе! — сказал он.

Я повиновался. Я подошел к нему вплотную, так что в сиянии, его окружавшем, моя кожа приняла тот же призрачный цвет, что и его собственная, а холод, исходивший от него, проник ко мне под одежду.

— Ближе, Йон! — сказал он.

У меня возникло чувство, будто бы я таял. Я ощущал другое тело, еще более молодое, чем мое, пояс, нагрудник из кожи… и там был другой рыцарь, такой же рослый, как Лонгспе, с мечом в руках. Он напал на меня. У меня тоже был меч, короткий и тяжелый. Я взмахнул им, но недостаточно быстро. Боль. У меня на предплечье кровь. Голос: «Готфрид! Это же твой брат!» — «Ну и что?»

Боль ужасная, я едва соображаю. Где я? Кто я?

Я ощущал, как растет мое тело. Я был большим и сильным, но там было еще больше крови. И боли. Там были мечи, много мечей, копья, ножи, лошади. Я сражался. На этот раз меч был таким длинным, что я держал его двумя руками. Я почувствовал, как мои руки втыкают его в другое тело. Я слышал собственное дыхание, тяжелое, частое, ощущал дождь на моем лице. Он был соленым на вкус. До меня долетал запах моря. Почва у меня под ногами была влажной и вязкой. Я поскользнулся, упал. Что-то вонзилось мне в ногу. Стрела. Я закричал от боли. Или от ярости? Мои глаза налились кровью. Мои или другого рыцаря?

Кого-то звали по имени. Снова и снова.

— Йооооон!..

Мне было холодно, но внезапно стало опять тепло. Я отступал назад, пока не уперся спиной в стену. Стрелу в своей ноге я все еще чувствовал. Мои пальцы ощупывали ногу, словно желали удостовериться, не торчит ли в самом деле у меня в теле стрела. Глазами я искал Лонгспе.

Он был почти невидим. Свет, его окружавший, померк. Он стал тенью, ничем более.

— В этой битве меня чуть не убили… — Голос его, казалось, доносился откуда-то издалека, совсем издалека. — И таких боев было много, очень много. Все, что остается, — это боль, страх, шум. Сражения против французов, сражения против моих собственных соотечественников, сражения за моих братьев, сражения против них, сражения… — Голос Лонгспе, казалось, исходил из стен, из окаймлявших портик надгробий, из плит у меня под ногами. — Мы оправдывали любое насилие — ведь сражались мы за правое дело; жестокость была нашим священным орудием, таким же священным, как кости мучеников, которые мы носили на шеях. И вот теперь я стою здесь, обагренный кровью, узник неба и ада, связанный своей собственной клятвой и разлученный с единственной, кто в силах разогнать эту тьму.

От его печали мне было так же больно, как от стрелы.

— Чем я могу помочь? — пролепетал я. — Могу я что-нибудь сделать?

Лицо Лонгспе все еще проступало сквозь мрак. Некоторое время он не отвечал. Когда же он открыл рот, это был совсем не тот ответ, который я рассчитывал услышать.

— Иди домой, Йон, — сказал он, в то время как тень его продолжала сливаться со стенами собора. — Забудь Уильяма Лонгспе. Он проклят. Из-за собственной клятвы и из-за двуличия другого. Он потерял свое сердце и ту, которую он любит. Без нее нет никакого выхода из тьмы.

И он исчез.

— Нет! Подожди! — Мой голос так громко отдавался в старинных проходах, что я даже сам испугался. Я вслушивался в ночь, но ни сторож, ни священник, ни мертвый рыцарь больше не являлись.

Я упал на колени. Это было единственное, что мне пришло в голову. Элла бы мной гордилась.

— Лонгспе! — звал я. — Уильям Лонгспе! Вернись! Рыцарю подобает быть при своем оруженосце!

Ничего. Только ворона, каркая, слетела с кедра, словно ябедничая на мой крик.

Прочь.

Я стоял на коленях и ощущал меч в своей руке. Под ногами — грязь. В груди — его сердце. «Вставай Йон! — сказал я себе. — На этот раз его действительно больше нет». Но едва я хотел подняться, как услышал голос Лонгспе позади меня:

— Мертвому оруженосец ни к чему, Йон Уайткрофт.

— Нет, к чему! — запинался я. — Я точно знаю.

— Ах вот как? И зачем же?

Ну давай, Йон! Иначе он сейчас опять пропадет.

— Чтобы… выполнить клятву, — выпалил я, — чтобы… чтобы отшлифовать мрамор на твоем надгробии, чтобы составить тебе компанию… чтобы… чтобы найти выход из тьмы и ту, которую ты любишь. Да мало ли для чего! Должно же быть что-то, что я мог бы сделать!

Он молчал. И смотрел на меня.

Я думал, он больше никогда ничего не скажет. Но образ его сделался опять четче.

— Существует только одно, о чем бы я мог тебя попросить, — сказал он наконец, — но это, видимо, невозможно.

— Что?

Я с таким удовольствием сделал бы для него что-нибудь. Никогда я не желал ничего сильнее. В обмен на это я бы даже смирился с тем, что в моей жизни останется Бородай.

Лонгспе помедлил с ответом.

Потом он сказал:

— Ты готов еще раз опуститься в мою тьму?

Я кивнул.

И опять приблизился к нему, пока меня не охватил его холод.

Я был в соборе. На похоронах. Сотни людей толпились между колоннами. Мужчины, женщины, дети. Я видел священника и хористов точно в таком же облачении, какое носил Ангус. Свечи, факелы. В их непостоянном свете — мертвое тело Лонгспе. Мой собственный труп. Я лежал там почти так же, как его каменное изображение. Рядом со мной, выпрямившись, стояла женщина с тремя мальчиками и двумя девочками. Эла. Я ощущал, как мои губы силились произнести ее имя, но я был нем и уже давно не властелин своего тела. Все было в белом. Все было в черном. И внезапно мне представилась другая картина. Надо мной склонялся мужчина.

— Я слыхал, ты просил свою жену взять с собой твое сердце, — услышал я его нашептывания над моим трупом. — Очень трогательно. Ты надеялся, что так она всегда сможет тебя защитить, эта разумница Эла Солсберийская? Ты ошибся! Не для того я отравил тебя, чтобы она и после смерти еще хранила тебе верность. Нет. Твоя жена прижмет к своей груди сердце моего слуги. Именно для этого я приказал его зарубить, хотя он был мне добрым слугой. А твое сердце я повелел зарыть между старыми дольменами,[17] чьи ядовитые тени так же надежно убивают любовь, как мой яд — твое тело. Ты пропал, Уильям Лонгспе. Ибо я уверен, без твоей любви ты — ничто. Ты захлебнешься в чувстве вины, и твоя душа останется во тьме без всякой надежды на то, что все твое благородство ее когда-либо омоет. Свою смехотворную клятву ты не выполнишь никогда. Напрасно станет Эла дожидаться тебя здесь и на небесах. И так будет наконец положен предел вашей абсурдной верности!

Я с трудом переводил дух, ярость Уильяма душила меня. Ненависть… Отчаяние… И я лишь тогда снова превратился в Йона Уайткрофта, когда Лонгспе в третий раз окликнул меня по имени.

— Кто это был? — пролепетал я, все еще ощущая его ярость как свою собственную.

— Мой убийца, — ответил Лонгспе. — Отыщи мое сердце, Йон. Отыщи его и похорони в ногах моей жены. Только так обрету я надежду однажды снова с ней увидеться и исполнить мою клятву.

X

Ядовитые тени

Альма, должно быть, слышала, как я прокрался обратно в дом. Когда я снимал штаны, она уже шла по коридору, и я насилу успел спихнуть с постели Агнусовых плюшевых зверей и залезть под одеяло, до того как она показалась в комнате. К счастью, Альма не заметила ни мокрых штанин, ни грязных ботинок у меня под кроватью. Наконец она затворила за собой дверь, и я с облегчением выдохнул в подушку.

В эту ночь я спал как убитый, хотя мне снился гнусный сон о том, как Стуртон вырезал мне сердце и похоронил его под виселицей. На следующее утро, в воскресенье, я, как только проснулся, сразу же позвонил Элле. Она была у родителей, и отца ее не слишком порадовал тот факт, что в воскресенье утром его дочери трезвонит какой-то незнакомый молодой человек. Но в конце концов он позвал Эллу к телефону. Она молча выслушала все, что я хотел ей сообщить, и продолжала молчать даже тогда, когда я закончил. Я уже подумал, что отец отправил ее обратно в комнату, когда она, откашлявшись, своим обычным Эллиным «меня не так-то легко вывести из равновесия» голосом спросила:

— Ну и? Что ты теперь намерен делать?

Собственно, я надеялся, что она мне подскажет. Я так привык к ее советам, что даже не испытывал больше неудобства оттого, что получал их от девчонки (хотя меня все еще приводило в смятение то, что она была такой хорошенькой). Элла была лучшим другом, какой у меня когда-либо был. Совместная борьба против дьявольских собак и призраков-душегубов сильно связывает людей друг с другом.

— Йон! Что ты теперь намерен делать? — Еще раз спросила она.

Я тупо воззрился на телефон.

— Пожалуй… — ответил я наконец, понизив голос (Эдвард Поппельуэлл как раз забивал гвоздь в другом конце коридора и при этом не слишком-то искусно), — прежде всего я должен отыскать этот дольмен!

— Отыскать? О чем ты говоришь? Сердце находится в Стонхендже, и нигде более!

Стонхендж. Конечно. Самые знаменитые дольмены в мире. Даже моя младшая сестренка умела их рисовать. Я идиот. Тупой, жалкий идиот. Но Элла опять великодушно повернула дело так, словно она этого все еще не заметила.

— Я попрошу Цельду нас туда отвезти, — сказала она. — Мои родители станут только донимать вопросами. Они без конца волнуются. Просто с ума сойти!

Да уж, их дочь чуть не разорвали дьявольские собаки, а потом едва не отравило дыхание мертвого убийцы. Я понимал, у них были все основания для беспокойства. Но, естественно, я этого не сказал.

Когда я спросил Поппельуэллов, нельзя ли мне перенести мой домашний арест на следующее воскресенье, так как Литтлджоны пригласили меня в Стонхендж, они удалились к себе на совещание. Проспорив почти целых полчаса, они дали наконец свое согласие (на самом деле это были очень симпатичные приемные родители, и я бы с удовольствием подарил безбородому Эдварду пару щетинок в знак благодарности).

— Только будьте осторожны, чтобы туристы вас там не затоптали до смерти, — сказал он, когда Элла заехала за мной. — По воскресеньям Стонхендж — очень опасное место.

Альма промолчала. Но она подарила нам с Эллой такой растроганный взгляд «ах эта первая любовь», что Элла поспешно дернула за ручку двери.

Цельдин автомобиль был на вид еще древнее, чем собор, и мы с Эллой должны были втиснуться на заднее сиденье, так как место рядом с водителем занимала громадная корзина, из которой доносились подозрительные звуки.

Ведущая за пределы Солсбери улица была по-воскресному сонной и пустынной, но Цельда, несмотря на свою перебинтованную ногу, рулила так быстро, что меня на каждом повороте бросало на Эллу, отчего я чувствовал себя довольно неловко.

— Ладно, я обещала Элле не задавать никаких вопросов! — сказала Цельда, едва не наехав на велосипедиста, крутившего изо всех сил педали у края дороги. — Но мне кажется странным, что учитель забивает вам голову какими-то историями о зарытых в Стонхендже сокровищах!

Элла бросила мне предупреждающий взгляд, и я приложил все усилия, чтобы состроить невинное лицо, в то время как Цельда ворчала: дескать, в ее времена учителя были существенно более квалифицированными.

— Я ей сказала, что Бонопарт утверждает, будто бы в Стонхендже зарыты горы золота викингов, — сказала Элла мне на ухо, — и что мы хотим его найти. Если дело идет о сокровищах, она — всегда пожалуйста.

— Чего вы там шепчетесь? — бросила Цельда через плечо. — Не о том ли, что мне следовало бы знать?

— Да нет, ни о чем таком! — ответила Элла с лицом, совершенно лишенным выражения. — Объясни Йону наш план.

— Ах да… план… — Цельда довольно заулыбалась в зеркало заднего вида. — Йон, тебе наверняка известно, что никто не смеет приблизиться к дольменам из-за друидов,[18] которые повадились там проводить свои богослужения?

— Конечно, — промямлил я, пусть даже ни про друидов, ни про их богослужения никогда ничего не слыхал. Но лекцию по истории Стонхенджа я ни в коем случае не хотел пропустить.

— Чтобы это обстоятельство обойти, мы везем с собой Веллингтона. — Цельда показала на корзину.

Я бросил вопросительный взгляд на Эллу.

— Веллингтон — это собака, — пояснила Элла со стоическим выражением лица, которое между тем действовало на меня весьма успокоительно. — Но очень хорошая, — добавила она, как если бы все другие собаки были скорее такими, с какими мы недавно познакомились. — Она принадлежит моей подруге Алисе и умеет быстро бегать. Цельда выпустит ее, чтобы отвлечь сторожей, а мы посадим между дольменами жабу.

— Жабу? — переспросил я.

— Да, она тоже в корзине, — сказала Элла. — Цельда говорит, что жабы умеют находить зарытые вещи.

— Туда-сюда прыгая?

— Именно, — сказала Элла и засунула себе под куртку совок.

Это был самый безумный план, какой мне когда-либо доводилось слышать, но я придержал язык, поскольку мое намерение отыскать захороненное более чем шестьсот лет назад сердце в конце концов тоже едва ли представлялось разумным.

День снова стоял облачный, и ветер уже имел запах осени, но туристов это не удерживало. На просторной автостоянке теснились туристические автобусы и легковушки, а живая очередь, продвигавшаяся на той стороне улицы мимо дольменов, походила на караван пилигримов, явившихся поклониться диковинной святыне.

Когда Цельда подковыляла со своей корзинкой к будке, где продавались входные билеты, толпа перед ней расступилась, словно куча перепуганных первоклассников перед Бонопартом. Кто же станет задерживать маленькую, сухую как щепка старушку, к тому же с перевязанной ногой? Содержимым ее корзины тоже никто не поинтересовался (или просто никто не заметил белой морды, которая, принюхиваясь, торчала из-под платка, прикрывавшего Цельдину корзинку).

Путь от стоянки к камням ведет через туннель, и, когда мы вышли на свет, ветер растрепал Эллины волосы, так что впервые я увидел Стонхендж сквозь сплетение темных прядей. Может быть, потому я подумал, что громадные камни выглядят так, будто исполняют какой-то архаический танец.

— Жуткие, правда? — заметила Элла в то время, как мы становились в процессию тянувшихся мимо них паломников.

Не знаю. Я изо всех сил старался распознать ядовитые тени, но все, что я видел, было лишь несколько больших серых камней, которые в сравнении со Стуртоном и его бескровными холопами выглядели вполне безобидно.

Дольмены мы уже наполовину обошли, когда Цельда поставила свою корзинку на траву рядом с дорогой и поискала глазами сторожей, которые, соскучившись, стояли около выхода из туннеля.

Не успела Цельда приподнять платок, как Веллингтон выпрыгнул из корзины. Конечно, приятного мало — сидеть в тесной корзине в компании с жабой. Он рванул через огибавший дольмены газон, с облегчением сделал пару кругов и пулей бросился на процессию топчущихся там туристов.

— Моя собака, моя собака! — закричала Цельда так громко, что могла бы своим голосом заглушить целый футбольный стадион.

В результате возник совершеннейший хаос. Веллингтон лаял. Туристы спотыкались один об другого. Охрана гонялась за Веллингтоном, а Элла взяла корзинку и так естественно направилась к дольменам, словно явилась сюда на пикник. Я прилагал все усилия, чтобы следовать за ней с таким же скучающим видом.

Сработало. На нас никто не обратил внимания.

Цельда все еще кричала. Веллингтон несся дальше по вытоптанному лугу и, по-видимому, переживал наисчастливейший миг в своей жизни. Элла же опустилась на коленки в траву в тени самого большого дольмена и выпустила из корзинки жабу.

Та сделала вялый прыжок — и уселась.

— Ну давай же! — зашикала на нее Элла и дала ей пальцами щелчок. — Ищи!

Безрезультатно.

Чванливая зверюшка сидела как ни в чем не бывало с выражением глубочайшего отвращения на широкоротой морде.

Мы попытали счастье у другого камня. И еще у одного. Ничего не помогало. Один вялый прыжок, и проклятая жаба опять расселась без дела, созерцая серые камни вокруг себя, тянувшиеся к такому же серому небу.

— Вот ведь незадача! — сказала Элла и дала жабе еще один пинок.

Единственной реакцией было рассерженное кваканье.

Проклятие… Я смотрел на дольмены и пытался определить, где тот человек, которого я видел глазами Лонгспе, мог вырыть яму, чтобы опустить туда урну с сердцем. Но все, что мне представлялось, это лишь улица позади дольменов и переполненная автостоянка.

Хьюберт де Бург.[19] Так звали его, по утверждению Эллы. Пусть даже и не было доказано, что это он отравил Лонгспе. Что ж, мне было лучше знать. От него самого.

В утешение Элла положила мне руку на плечо. К счастью, я уже больше не краснел, когда она так делала.

— Не беспокойся, — сказала она. — Мы отыщем сердце. Вот увидишь.

Я поглядел ей через плечо. Один из охранников стоял позади нее.

— Йон? Все в порядке? — встревожилась Элла и обернулась.

— Чем это вы здесь занимаетесь? — спросил сторож.

Его лицо было покрыто красными пятнами. Наверное, он гонялся за Веллингтоном. При том пузе, которое он носил перед собой, было и в самом деле удивительно, как это он так незаметно к нам подкрался. Проклятые дольмены! Даже взрослые могли между ними играть в прятки.

Но Эллу это, конечно, нисколечко не впечатлило. Напротив, она наморщила лоб и смерила мужчину таким взглядом, словно нашкодил он, а не мы. Этот наморщенный лоб — одно из тайных оружий Эллы. Он сразу же дает тебе понять, что ты сморозил какую-нибудь чушь или сделал глупость, пусть даже и не имеешь ни малейшего понятия, что бы это такое могло быть.

— Вы поймали собаку моей бабушки? — спросила она сторожа, как будто это была единственная задача, которая могла бы оправдать его совершенно бессмысленную жизнь.

— Н-нет, не поймали, — ответил он, будучи явно под впечатлением. — Эта маленькая собачка очень шустрая.

— В таком случае, — сказала Элла и посадила жабу обратно в корзинку, — мы с Йоном справимся с этим как-нибудь получше. Прошу нас извинить, будьте любезны.

И с этими словами она с таким достоинством продефилировала мимо него, словно была английской королевой.

Сторож бросил ей вслед столь растерянный взгляд, что я бы не удивился, если бы он поклонился.

Мы нашли Цельду окруженной весьма взволнованными русскими, китайцами и канадцами, ужасно хлопочущими вокруг бедной пожилой леди, которая в Стонхендже чуть не потеряла свою собачку. Кто-то даже принес Цельде стул. Веллингтон сидел у нее на коленях, высунув свой длинный язык, свешивавшийся у него почти до лап, и очевидным образом наслаждался всеобщим вниманием.

— Ну что? Жаба что-нибудь нашла? — спросила Цельда, хромая рядом с нами по дороге обратно к машине.

— Нет, она нас здорово разочаровала, — сказала Элла.

— Что ж, может быть, там просто ничего не было из того, что следовало найти! — возразила Цельда язвительно, сажая Веллингтона к жабе в корзину. — Сокровища викингов! — пробормотала она презрительно. — Что за ерунда! И за это учителя еще зарплату получают.

На обратном пути в Солсбери я был неразговорчив, и Элла снова и снова с беспокойством на меня поглядывала.

— Мы можем ведь ночью еще раз туда поехать! — прошептала она мне наконец. — Тогда уж наверняка не будет никакой охраны!

— И что дальше? — зашептал я в ответ. — Даже если мы сотню ночей подряд там будем копать, шанс, что мы найдем проклятое сердце, — один к миллиону.

Да, я знаю, я опять сквернословил, и Эллин взгляд говорил: «Йон Уайткрофт, возьми себя в руки». Но я мог думать только об одном, что бросил Лонгспе на произвол судьбы!

— Может быть, имелись в виду дольмены в Эйвсбери? — прошептала Элла.

— Выброси просто все из головы, понятно? — набросился я на нее. — Я сам разберусь. В конце концов, это меня он попросил найти сердце!

Я пожалел о сказанном, едва оно слетело с моих губ. Но Элла, не говоря ни слова, уже обратила ко мне свою спину (насколько это вообще возможно на заднем сиденье машины).

— Тебя попросил? Речь все еще об этом учителе? — спросила Цельда.

— Да, да, именно о нем, — пробормотал я и уставился в окно.

Пока Цельда меня не высадила, Элла ни разу на меня не посмотрела. И мне ничего не пришло в голову, ни единого слова, чтобы с ней помириться.

Сердце не достал, Эллу разозлил.

Мне хотелось просто забиться в постель. Но Ангус и Стью как раз возвратились из поездки домой. Они привезли с собой пополнение нелегальных запасов сладкого, и Стью принялся допытываться, почему ключник в субботу утром застал меня с Эллой Литтлджон в соборе.

— Ну как ты думаешь? — спросил я раздраженно, плюхнувшись на постель. — Потому что мы там вызывали духов.

После этого Ангус оставил меня в покое, молча посадив еще одну тряпочную собачку к остальным, но Стью не унимался.

— Ну давай выкладывай. Элла Литтлджон! Действительно потрясающе! — сказал он. — И как это тебе удалось ее убедить с тобой встретиться? Да еще потом с тобой закрыться! — при обычных обстоятельствах восхищение в его голосе мне бы польстило.

— Стью, оставь Йона в покое! — пробурчал Ангус.

Но Стью уже сел на своего любимого конька.

— Ты ее поцеловал? — У него была новая татуировка посередине на шее: пронзенное стрелой сердце. — Ну говори же!

— Черт возьми, Стью, отстань, — накинулся я на него, — или я попрошу Ангуса хорошенько обнять тебя по-шотландски!

Я действительно был в скверном расположении духа. И не имел ни малейшего понятия, как найти сердце Лонгспе. А за то, что я сказал Элле, я готов был откусить себе язык. Ее обиженное лицо все еще стояло у меня перед глазами.

Стью, естественно, воспринял мое плохое настроение как доказательство совсем другого.

— Я так и знал! — сказал он с усмешкой, едва подходившей к его худенькому личику. — Поцеловать Эллу Литтлджон не дано никому. Никаких шансов. В конце концов я сам пробовал.

— Я тоже, — пробурчал Ангус, набивая тряпочную ворону леденцами. — Полный провал.

Сознаюсь, это улучшило мое настроение неимоверно. Я натянул себе на голову одеяло, чтобы скрыть свою блаженно-глупую улыбку.

Но Стью сдернул одеяло с моего лица.

— Погоди-ка, — сказал он, — мы ведь еще не знаем, как ты ее вообще уговорил остаться с тобой ночью в соборе!

— Да, Йон, как?

— Она… она хотела выяснить, есть ли там призраки, — пролепетал я. — Для своей бабушки… — Все-таки это было вранье только наполовину.

— Да, это похоже на Эллу, — сказал Стью с налетом зависти в голосе и впал в непривычно глубокое молчание. Он наверняка пытался себе представить, каково оно: целую ночь просидеть, запершись с Эллой Литтлджон в соборе.

— Ну и? — Ангус нацепил на новую плюшевую собаку свою майку.

— Что «ну и»? — собезьянничал я.

— Есть в соборе призраки?

Очевидно, этот вопрос занимал его уже давно.

— Конечно нет, — ответил я. — Все это чепуха!

XI

Замок Лонгспе и мертвый хорист

Придя на следующий день в школу, я сразу же отправился на поиски Эллы, но найти ее нигде не мог. Старый епископальный дворец представляет собой такое хитросплетение коридоров и лестниц, что можно целые дни напролет ходить по нему и не встречаться друг с другом, чему я поначалу не придавал никакого значения.

Сразу же во время первой перемены Бонопарт собрал нас на экскурсию в Олд-Сарум:[20]

— …чтобы у вас (его собственные слова) составилось представление о том, сколь суровой была жизнь ваших англосаксонских предков на холме, где нет воды, а ветер такой сильный, что он сдирает с вашего лица кожу.

Замечательно! Но для меня Олд-Сарум был привлекателен кое-чем другим: от Эллы я знал, что там скончался Лонгспе.

Олд-Сарум — очень странное место. Бонопарт взбирался то на одну из скудных развалин, то на другую и рассказывал нам, что булыжники по левую руку от нас были когда-то кафедральным собором, а те, что по правую, — дворцом. Но все, что я видел, были скрюченные от ветра деревья, а также лысый холм, по которому туда-сюда среди развалившихся стен сновали туристы. Кроме того, я все время думал об Элле. Мы еще ни разу не ссорились. Ощущение гадкое.

Когда мы поднялись по лестнице, ведущей якобы в королевский дворец, я спросил Бонопарта, в каком из залов скончался Уильям Лонгспе. В ответ он только презрительно приподнял брови (так он делал всегда, когда не знал, что сказать) и вместо этого пустился в рассуждения о военных просчетах, допущенных Лонгспе в ранге командующего правым флангом английской армии в битве при Бувине.[21] Я сделал вид, будто слушаю его, но, пока мой взгляд блуждал по холмам, на которые задолго до этого смотрел также Уильям, передо мной опять возникли картины, увиденные его глазами, и я спросил себя, не о той ли битве толкует Бонопарт, которую пережил и я в образе Лонгспе.

По дороге обратно к автобусу ветер рвал нам волосы и одежду, словно исчезнувшие жители Олд-Сарума сплотились друг с другом, чтобы прогнать нас с их холма. Бонопарт отошел от меня и предпринял отчаянную попытку снова зачесать жидкие волосы на свою лысую голову.

— Ммм, мистер Бо… мистер Рифкин! — обратился я к нему, стараясь идти в такт с его короткими суетливыми шажками. — Знаете ли вы что-нибудь об убийце Лонгспе, об этом Хьюберте… ммм…

— Хьюберт… ммм… — повторил он с нескрываемым презрением, — Хьюберт де Бург, регент Англии, второй по могуществу человек после Иоанна Безземельного, короля Англии. Разумеется, кое-что мне о нем известно. И совершенно не доказано, что это он отравил Лонгспе.

— Это был он, совершенно точно, — парировал я. Но это совсем не то, что я хотел узнать. — Слышали ли вы когда-нибудь о том, что он украл сердце Лонгспе?

В качестве ответа Бонопарт испустил только короткий и очень презрительный смешок.

— Сердце Уильяма Лонгспе похоронила Эла Солсберийская в аббатстве Лэкок, — ответил он, — в урне из серебра с гербом Солсбери. Поверь мне, Уайткрофт, у Хьюберта де Бурга были дела поважнее, чем воровать сердце человека второго сорта и к тому же внебрачного сына короля.

Я бы с удовольствием поведал ему, что я слышал на эту тему от самого Хьюберта де Бурга, но вместо этого я промычал только одно:

— Спасибо, мистер Рифкин. Действительно, очень интересно.

Я надеялся, что за его высказывание о Лонгспе ветер сдует последние скудные волосенки с его высокомерного черепа. Я злился на самого себя, что вообще обратился к нему с вопросом. Но кто же еще мог мне рассказать что-нибудь о сердце?

Когда мы возвратились в школу, я сразу же пошел искать Эллу, но в конце концов от одной девочки из ее класса я узнал, что она в школу не явилась. Хоть убей, не знаю, что понесло меня после этого в школьную часовню. В ангелов, которых в случае необходимости можно было бы призвать на помощь, я не верил, равно как и в святых, которые только и ждут, чтобы выручить одиннадцатилетку во время контрольной по истории или в какой иной кризисной ситуации. (Ангус верил в это свято. Перед каждой школьной контрольной он обращался к святому Ангусу МакНиссе.)[22]

Нет, я думаю, что пошел в часовню только потому, что хотел немножко побыть один. Обычно там собиралось не так уж много народу, а я должен был поразмыслить: об Элле, о Лонгспе, о его краденом сердце. На Стуртона я больше мыслей не расточал. Да, знаю. Не слишком разумно. Теперь-то я тоже поумнел…

Как бы то ни было, я уселся на одну из узких деревянных лавок и, разглядывая цветные витражи, ломал себе голову по поводу того, как же мне все-таки помочь Лонгспе и опять помириться с Эллой.

Львиная печать на моей ладони стала опять отчетливой, но едва я сказал себе, что это, пожалуй, долго не продлится, если я и впредь в качестве оруженосца буду столь же бесполезным, как вдруг я услыхал за спиной шорох.

Мальчика, стоявшего среди скамеек в трех рядах позади меня, я принял сначала за одного из моих соучеников, хотя старомодное платье, в которое он был одет, собственно, сразу должно было меня насторожить. Его лицо казалось мне почему-то знакомым. Я был совершенно уверен, что уже его видел. Стоило мне присмотреться к нему повнимательнее, как по мне пробежал тот же трепет, что и при виде холопов Стуртона у меня под окном. Однажды увидев призраков, ты видишь их чаще и чаще. Я думаю, они есть везде. Возможно, причиной тому, что нас порой так внезапно охватывают печаль или ярость, именно они. Наверное, любовь, страх, боль разрушаются не так легко, как стены и камни. Да, люди исчезают, как дворец и собор на холме в Олд-Саруме. Но что, если то, что им довелось пережить, остается? Как запах или как тень под деревом? Или как призрак…

Я повидал уже добрую дюжину привидений. Их видят только в том случае, если они сами этого хотят, и, по моим оценкам, для большинства из них я просто не бог весть как интересен. Но привидение, которое я так внезапно обнаружил у себя за спиной в школьной часовне, ожидало именно меня. Только меня. Мне это стало ясно, едва я его заметил. И пока оно ко мне приближалось, я даже вспомнил, откуда мне знакомо его лицо.

В коридоре перед школьной часовней висела картина с четырьмя хористами, все четверо чуть-чуть помладше меня. У второго слева, как я про себя все время отмечал, злость была просто на лбу написана. И это впечатление меня не обмануло.

Он остановился рядом со мной, и сквозь его пальто я мог различить лавки позади него. Я еще помню, как тогда подумал: «О нет, только не привидения!» Но, когда он поднял свою бледную ладонь и продемонстрировал мне львиную печать на ней, я больше вообще ни о чем не думал.

— А тебе-то зачем понадобилось его вызывать? — Голос его прозвучал так хрипло, словно он им не больно-то часто пользовался.

Я встал и отошел от лавки. Он был меньше меня ростом, но после моего опыта со Стуртоном настоящего страха перед ним я не испытывал.

— О ком ты говоришь? — спросил я, хотя ответ мне был, естественно, наперед известен, и я даже подумал: «Йон, ты постепенно приобретаешь навык в разговорах с привидениями».

Мой собеседник насмешливо скривил рот. Сквозь его лицо я мог так же свободно смотреть, как сквозь изношенную ткань.

— Не прикидывайся дурачком. Готов поспорить на мое место в аду, он потребовал от тебя то же самое вознаграждение. Ведь так?

Он захохотал. Звучало это довольно-таки гнусно, а лицо его при этом почти что рассеялось.

— Пусти! — сказал я и стал протискиваться мимо него, но он тотчас же опять встал передо мной.

— Куда это ты собрался? Ну, сознайся. Тебя он тоже просил сходить за его сердцем. Святой Уильям! — Его лицо так искривилось, что больше походило на кошачью морду, чем на лицо мальчика. — Я вызвал его, чтобы он защитил меня от одного из моих учителей. Я был жертвой вечных побоев и слышал о рыцаре, покоящемся в соборе и поклявшемся защищать слабых и все такое. — Он обнажил зубы, как это делал Стуртон. — О да, он мне помог. Мой учитель, всхлипывая, стоял перед ним на коленях, и больше ко мне не притронулся. Но потом я должен был искать его проклятое сердце. А найдя его, что я с этого имел?

Сквозь его грудь мне были видны ряды лавок.

— Он убил меня! — прошипел он мне. — И с тобой поступит точно так же.

После этого он исчез.

А я стоял, уставившись на то место, где только что был он.

«Обманщик, — думал я, — грязный мертвый обманщик! Я надеюсь, Лонгспе проткнет твое черное сердце, как он это сделал с сердцем Стуртона».

Но вокруг меня, казалось, отовсюду раздавался шепот: «Он убил меня. Убил. Убил!»

Нет. Нет, этого не может быть!

— Вернись! — крикнул я, озираясь в пустой часовне. — Вернись, грязный обманщик!

— Уайткрофт?

Миссис Медник, школьная секретарша, стояла в дверях часовни. Все называли ее Медник-Бубенчик, хотя она совсем не была крохотулькой. Напротив, она едва помещалась за своим письменным столом. Но, если ты не знал, в какую тебе аудиторию, или тебе нужен был пластырь, ты шел к Медник-Бубенчик. Кроме того, ей было известно все о епископальном дворце.

— Миссис Медник… знаете ли вы что-нибудь о мальчиках там, снаружи, на картине? — спросил я.

Медник-Бубенчик повернулась в двери часовни и посмотрела на картину.

— Ах, об этих! Да, как же, как же, — сказала она. — Вот тот, самый правый, стал певцом в лондонской оперетте — у него была довольно дурная репутация, а второй слева — это хорист, он выпал из окна. Я все время пытаюсь отнестись к нему с сочувствием, но…

— Выпал из окна?

— Да. Он сломал себе шею. Тогда вроде бы ходили слухи, будто его кто-то столкнул. Но, по его словам, он был один, когда это случилось.

У меня было чувство, будто у меня под ногами расступилась земля.

— А я тебя разыскивала! — продолжала Медник-Бубенчик. — Звонила Цельда Литтлджон и спрашивала, не видел ли ты Эллу. Это несколько странно, так как Эллы сегодня вообще не было в школе, но я ей все же обещала тебя спросить.

— Нет, — пробормотал я, прокручивая в голове сцену, как хорист вываливается из окна. — Нет, я тоже уже искал Эллу.

Медник-Бубенчик пожала плечами и повернулась к лестнице:

— Ну поглядим, может быть, ее бабушка тем временем уже знает, где она прячется!

Непостижимо, но мой разум все еще не забил тревогу. Слишком уж он был занят переработкой того, что сообщил мне мертвый хорист.

— Может быть, Элла у родителей? — сказал я, спускаясь вслед за Медник-Бубенчик по лестнице. — У ее бабушки не очень-то хорошие с ними отношения. Элла рассказывала мне, что Цельда и ее мать ссорятся по крайней мере три раза в неделю.

Но Медник-Бубенчик покачала головой:

— Нет. Ее родители опять в турне. Где-то в Шотландии, насколько мне известно.

Это был миг, когда до меня наконец дошло.

Что-то случилось. Нечто ужасное.

Мое сердце забилось так быстро, что мне сделалось плохо. Я забыл мертвого хориста и то, что он наговорил о Лонгспе. Правда ли, что он убийца? Даже это вдруг стало все равно.

В моей голове крутился только один вопрос: «Где Элла?»

XII

Эллин дядя

Весь путь до Цельдиного дома я бежал сломя голову. Мне было безразлично, что меня выгонят из школы, поскольку я уже вторично отсутствую без справки. Мне было все безразлично.

Где Элла?!

Когда я, спотыкаясь, влетел в гостиную, Цельда сидела на софе, окруженная своими жабами, и держала в руке письмо. Очки она сняла, и у нее были красные от слез глаза.

— Что случилось? — Я уже воображал себе, что Эллу переехал грузовик или она утонула в мельничном болоте.

Цельда протянула мне письмо. Почерк выглядел до странности неумелым, как будто тот, кто обычно пишет правой рукой, в качестве разнообразия попытался писать левой.

Сначала я не понял из того, что прочел, ни слова, но, когда смысл стал проясняться, я так и сел прямо там же, где и стоял, на Цельдин ковер в цветочек. У меня просто подкосились колени (при этом я чуть не расплющил двух жаб).

«Цельда Литтлджон. Как только стемнеет, приведи Хартгиллова отпрыска на кладбище в Килмингтон, или с восходом солнца твоя внучка отправится на тот свет».

Под этими словами красовался герб. Он несколько размазался, как если бы какой-то неуклюжий палец угодил в еще не просохшие чернила, но я все же узнал его. В последний раз я видел его на попоне мертвой лошади.

— Но… это невозможно! — смущенно промямлил я. — Он мертв. То есть… на этот раз уже по-настоящему! Мы же сами видели! Лонгспе его прикончил.

Цельда шумно высморкалась.

— Лонгспе? Йон, что вы еще от меня утаили? Это герб лорда Стуртона, но ведь привидения писем не пишут!

Цельда глядела на меня с упреком и имела на то все основания.

Вот тогда я ей все рассказал. Как Элла пошла со мной в собор, как мы вызвали Лонгспе и как он нас спас от Стуртона и его холопов. Я умолчал лишь о мертвом хористе и о краденом сердце. Я был просто не в состоянии обозвать Лонгспе убийцей.

Цельда потрясенно слушала. Под конец ее взгляд говорил, что она убила бы меня с такой же радостью, как и Стуртона.

— Как вы могли скрыть от меня все это?! — закричала она. — А что это была за выдумка со Стонхенджем? Бьюсь об заклад, туда мы потащились тоже не ради сокровищ викингов!

Я опустил голову. Я не мог ей смотреть в глаза.

— Это другая история, — промямлил я. — Правда. Она никак со Стуртоном не связана. — Я снова поднялся на ноги. — Но как ему удалось написать письмо и похитить Эллу, Цельда? Ведь это призрак! Он же не может даже ручку держать в руках!

— Корень-вонючка в сотый раз, откуда я знаю?! — воскликнула Цельда. — Привидения, с которыми я знакома, не гоняются за детьми и у них нет дьявольских собак! Они издают пару хриплых вздохов и исчезают, стоит только на них наорать! Йон, в какую переделку втянул ты Эллу?

И с этим она опять завсхлипывала в свой мокрый носовой платок, а я стоял тут же, уставившись на письмо, которое все еще сжимал в руке.

Когда в дверь постучали, я весь съежился, словно мне в спину ткнул своим костлявым пальцем Стуртон. Но Цельда с заметным облегчением выпустила из рук носовой платок.

— Это мой сын, — запыхтела она. — Я ему позвонила сразу же, как только получила письмо. Входи, Мэтью! — крикнула она, тыльной стороной руки вытирая заплаканные глаза.

— Очень надеюсь, что это и правда срочно, Цельда! — раздался голос позади меня. — Я как раз занимался корнем зуба, когда ты позвонила! Ну что там с Эллой?

Я обернулся — он стоял здесь.

Бородай.

Уверен, такого глупого вида у меня в жизни никогда прежде не было и, надеюсь, никогда больше не будет. Правда, у Бородая вид тоже был не ахти какой умный, едва он увидел меня стоящим в гостиной своей матери.

— Ах, Мэтью, ты все еще носишь эту отвратительную бороду! — сказала Цельда, с трудом поднимаясь с софы. — Сколько раз мне тебе повторять, что ты выглядишь с ней как идиот?

— Ты ведь знаешь, почему я ее ношу, — оправдывался Бородай, стараясь придать своему лицу мало-мальски разумное выражение. — Или ты думаешь, что шов с тех пор уже испарился?

— Какой такой шов? — буркнул я.

— Ах, всего лишь небольшая травма, когда он мне еще помогал с экскурсиями по призракам, — сказала Цельда, запечатлев на щеке у Бородая поспешный поцелуй. — Йон, расскажи Мэтью всю эту ужасную историю целиком. Мне нужно выпить кофе. Я не могу больше ясно мыслить. Выревела последние остатки разума!

С этими словами она еще раз высморкалась в свой носовой платок. И оставила меня с Бородаем наедине.

Некоторое время мы лишь неуютно помалкивали. Я все еще не мог взять в толк, что он — Цельдин сын. Его даже жабы не беспокоили, что для зубного врача мне казалось довольно странным!

— Ну ничего себе сюрприз! — произнес он наконец. — Итак, что там такое с Эллой? Небось склонил ее к какой-нибудь глупости, как ты это любишь делать с твоими сестрами?

Ага, никакого камуфляжа. Открытая вражда. Мне это только на руку.

— С ней бы ничего не сделалось, не позаботься ты о том, чтобы мама меня сюда отправила! — набросился я на него. — Куда как умно заслать ребенка в город, где его поджидает мертвый убийца! Без Эллы я бы тоже уже давно был на том свете! Но откуда я мог знать, что он вернется и захватит к себе не меня, а ее?

Особого смысла во всем этом, естественно, не было, и Бородай совершенно явно не понял ни единого слова. Но, к моему удовлетворению, теперь он выглядел все же несколько обеспокоенным.

— Кто захватил к себе Эллу?

Я протянул ему письмо и рассказал всю проклятую историю еще раз. Пока я рассказывал, Бородай ловил жаб, — возможно, это успокаивало его нервы, — а я пытался приучить себя к мысли, что друг моей матери был дядей Эллы Литтлджон. Как бы я хотел спросить ее, был ли он ей так же противен, как и мне? Но Эллы не было, а меня от страха так мутило, как если бы я проглотил три тарелки мерзкого грибного супа, который нам давали по средам в школе.

Куда увез ее Стуртон?

Жива ли она еще или он уже сделал из нее привидение?

Умеет он это?

Цельда вернулась с кофе, когда я как раз рассказывал, как Лонгспе проткнул мечом Стуртона в грудь. Признаюсь, до этого места Бородай не задал ни одного глупого вопроса. Напротив. Он так спокойно слушал, словно я ему объяснял, какой из зубов у меня болит, когда я ем мороженое, и, когда я наконец в изнеможении замолк, он только кивнул — можно было подумать, его пациенты рассказывают ему каждый день о призраках-убийцах и о мертвых рыцарях.

— Во всем этом, к сожалению, имеется смысл, — сказал он и плюхнулся в разорванное кресло, в котором обыкновенно сидели только жабы. — Стуртон захватил к себе Эллу вместо Йона, потому что она не из интерната, вследствие чего к ней было легче подобраться.

— Но как ему удается писать письма и похищать детей? Ведь он не более чем тень! — воскликнула Цельда. У нее так дрожали руки, пока она наливала себе кофе, что Бородай отнял у нее кофейник.

— Я всегда тебе говорил, что ты слишком хорошо думаешь о призраках, — заявил он и налил себе тоже чашку. — Как ему удалось написать письмо? Первая возможность: наш смертоносный лорд-призрак привел какого-нибудь смертного в такой ужас, что тот по его поручению подкараулил Эллу и написал письмо. Вторая возможность… — Он помедлил и бросил на меня быстрый взгляд.

— Чего? — огрызнулся я. — Ты что думаешь, я недостаточно взрослый для «второго»? Спорим, за тобой еще никогда не гнался пятисотлетний душегуб, и ты не сражался с его дьявольскими собаками!

Я выпалил все это так задиристо, что Цельда бросила на меня пораженный взгляд. Она-то думала, что я с ее сыном только-только познакомился.

— …вторая возможность, — продолжал Бородай абсолютно невозмутимо, — Стуртон застращал кого-то в буквальном смысле слова до смерти, а потом оснастил одного из холопов его телом.

— Его телом? Призраки умеют пользоваться мертвыми телами? — от моего голоса остался один испуганный хрип.

Цельда поставила чашку и села, выпрямившись, как свечка.

— НЕТ, этого они не умеют! — сказала она решительно. — Перестань забивать мальчику голову подобными историями, Мэтью! Ты же знаешь, что я считаю их полной ерундой! Это все химеры, суеверия, ничего более! Наверное, Стуртон напугал какого-нибудь крестьянина, выскочив как-то ночью из его сарая и нагнав на него такого страху, что тот болван написал письмо и утащил Эллу, когда она вернулась из школы!

Бородай взялся за кофе (пил он его конечно же без сахара) и погрузился в многозначительное молчание.

— Но… но я не могу понять, почему Стуртон вообще все еще здесь! — вставил я. — Ведь Лонгспе послал их ко всем чертям. Я сам видел!

Бородай скривил рот в свирепой улыбке.

— Ты сказал, что Стуртон оставил пустую оболочку.

— Да, и что из этого?

— Он — змей.

Цельда закатила глаза, но Бородай был явно в своей стихии. Столь страстно рассуждающим я слышал его лишь однажды, когда он объяснял моей маме воздействие лимонада на детские зубы.

— В Средние века, — продолжал он, — существовало поверие: человек, которого должны были повесить, мог избавить себя от вечного проклятия, напитав луковую кожицу своей кровью и положив ее себе перед повешением под язык. Считалось, что таким образом он заключает свой дух в оболочку, которая может защитить его от преисподней и семь раз восстанавливается. Поэтому палачам полагалось заглянуть осужденному под язык, но Стуртон был достаточно богат, чтобы палача подкупить.

— Семь раз? — пробормотал я.

— Да. — Бородай кивнул, словно я спрашивал о количестве его пломб. — Нам остается лишь уповать, что та оболочка, которую ты видел, была седьмой. Сколько холопов, ты говоришь, было при нем?

— Четыре, — прошелестел я.

— Они тоже сбрасывали кожу?

Я покачал головой.

— Хмм… — Он пощипывал себя за бороду, так он делал всегда, когда размышлял. — Если нам повезет, он сможет привести только одного. Вроде бы призрака можно вызвать снова, если предоставить ему тело умершего. Чтобы всех холопов привести назад, Стуртону понадобилось бы убить четыре человека. В таком маленьком городке, как Килмингтон, это, пожалуй, сразу бросилось бы в глаза. С другой стороны, если они используют трупы еще горяченькими в качестве тел…

— Хватит, Мэтью! — Цельда зажала ему рукой рот. — У тебя всегда было пристрастие к мрачным историям. Даже когда ты был таким, как Йон!

— Но откуда ему все это о призраках известно? — спросил я ее. — С каких это пор зубные врачи интересуются подобными вещами? Или он мою маму обманул и на самом деле он какой-нибудь тайный охотник за привидениями?

— Твою маму? — Цельда недоуменно посмотрела на Бородая. — Что у тебя общего с матерью Йона?

— Это женщина, с которой я живу, мама. Имоджен Уайткрофт. Я же тебе ее представлял! Одна из жаб еще запрыгнула к ней на колени!

Цельда изучала меня широко раскрытыми глазами:

— Ах, тогда Йон — это тот непослушный мелкий…

Бородай не дал ей договорить.

— Конечно же я зубной врач! — вместо этого явно оскорбленным голосом заявил он (я-то свои сомнения по этому поводу высказывал скорее как комплимент). — Но чего ожидать с такой матерью, как Цельда? Когда я был в твоем возрасте, она брала меня с собой на сотни экскурсий по привидениям. На некоторых из них мне пришлось даже переодеваться и самому выступать в роли духа! С тех пор я читаю о них все, что мне только попадается под руку. Хотя, к моему разочарованию, до настоящего времени мне ни одно привидение не встретилось.

— Сегодня вечером это можно поправить, — заметила Цельда с мрачной физиономией.

По Бородаю нельзя было сказать, что он преисполнен радостного ожидания, что меня и не удивило. Я все еще считал его человеком, разбирающимся в книгах существенно лучше, чем в реальной жизни, и при всем своем желании не мог себе представить, чем он нам может помочь против Стуртона. Просто Цельде никто лучше его не пришел в голову. Зубной врач, старуха и одиннадцатилетний мальчик. Бедная Элла!

Письмо выпало у меня из рук на ковер. Одна жаба уселась на него. Я отпихнул ее и еще раз перечитал письмо.

— Чего ж мы здесь еще сидим? Нам надо сейчас же отправляться в Килмингтон! — сказал я. — Может быть, мы найдем Эллу до наступления темноты!

Но Цельда только бессильно покачала головой:

— Я уверена, Стуртон явится с ней на кладбище, только когда сядет солнце.

— Но где же он ее держит? — Мой голос дрожал, как у первоклассника, я конфузился из-за этого перед Бородаем, но ничего не мог поделать.

Я представлял себе Эллу в каком-нибудь мрачном подвале под охраной одной из черных собак. Как бы я хотел научиться у Лонгспе пользоваться его мечом, чтобы содрать со Стуртона все его кожи и навсегда отправить его в преисподнюю!

— Я все еще уверена, что он запугал какого-нибудь крестьянина и сделал из него своего сообщника, — сказала Цельда. — То есть, видимо, Элла у него в доме. Так поступал Стуртон и с твоими предками, Йон. Сначала он держал их в качестве пленников на одном из хуторов, а потом… — фразу она не договорила.

— Почему бы нам тогда просто не поискать этот дом?! — воскликнул я.

— Но как? — возразила Цельда. — Стучаться в каждую дверь в Килмингтоне и спрашивать: «Простите, это не вы ли похитили одиннадцатилетнюю девочку, потому что вас запугал один призрак…»

— «…или убил», — завершил ее фразу Бородай, и за это снова поймал на себе строгий взгляд.

Мы сидели и молчали. Это было ужасно. У меня не проходило чувство, что я бросил Эллу на произвол судьбы, и это после того, как я доставил ей столько хлопот. Наша ссора во время последней встречи все только усугубляла.

Молчание нарушила Цельда.

— Ну будет, Мэтью, — сказала она, — Йон прав. Чего мы здесь рассиживаемся? Едем в Килмингтон. Я хочу вернуть мою внучку.

Бородай напрягся, но, в конце концов, кивнул и встал.

— Тебе лучше идти обратно в школу, Йон, — сказал он. — Чего доброго, они уже позвонили твоей матери, и она волнуется, где ты.

— Ты что, не читал письмо? — набросился я на него. — Они отдадут Эллу только в том случае, если Цельда меня привезет с собой! Я поеду с вами!

Цельда бросила на Бородая беспомощный взгляд.

— Я поеду с вами! — повторил я. — Без вопросов.

Цельда смотрела на меня и вытирала на глазах слезы.

— Спасибо, Йон! — пробормотала она. — Чертополох-грязнуля, опять у меня запотели очки!

— Но его нельзя с собой брать! — запротестовал Бородай. — Его мать меня убьет! Это слишком опасно, Цельда!

— Мэтью, если Йон не поедет с нами, то кто бы ни был тот, кто это письмо написал, он прикончит Эллу! — возразила Цельда.

На это Бородаю больше нечего было возразить. Никакой даже глупости.

— Может быть, нам все же следовало бы уведомить полицию, — сказал он наконец не слишком твердым голосом.

— Полицейские не верят в призраков, Мэтью, — сказала Цельда и заковыляла к шкафу, в котором она хранила ключи от машины. — Кроме того, здесь сказано, что мы должны прийти одни.

— А что по поводу его рыцаря? — Бородай надевал на себя куртку.

— И правда! — Цельда обернулась и посмотрела на меня с надеждой. — Йон! Отчего же ты не вызываешь Лонгспе?

Я не знал, куда девать глаза.

— Потому что, может быть, он тоже убийца, — выдавил я наконец из себя, — а их у нас сегодня вечером будет уже предостаточно, не так ли?

XIII

Церковь Хартгиллов

Кладбище в Килмингтоне находится в конце узкой сонной улицы, про которую, по правде, совсем не скажешь, что вдоль нее скачут по ночам мертвые душегубы. По правую руку от кладбища все еще стоит дом, где некогда жили Хартгиллы. Конечно, в последние пятьсот лет он не раз перестраивался, но что на один миг заставило нас всех оцепенеть, так это выставленная перед садовыми воротами табличка: «ПРОДАЕТСЯ». Я уверен, каждый из нас думал об одном и том же: либо его обитатели страдали, живя рядом с кладбищем, где бесчинствовала банда мертвых убийц, либо (в том случае, если Бородай прав относительно своих историй) их вообще не было больше в живых.

Второй вариант я решил пока не рассматривать.

Ворота высокой живой изгороди, которой было обнесено кладбище, оказались на замке, и мы с Бородаем через них перелезли. Цельда тоже было попыталась, но, в конце концов, ей пришлось со злобной миной принять нашу помощь. Я думаю, ей было очень трудно смириться с тем фактом, что ей уже и в самом деле семьдесят пять.

За изгородью было так тихо, что мне чудилось, будто я слышу, как бьется мое сердце. Но в этой тишине не было ничего мирного. Казалось, ее наполняли стоны и глухие крики, как если бы сама земля хранила память о том, что здесь много лет назад произошло. Стены церкви, стоявшей между надгробиями, избороздили трещины, как лицо старика — морщины, а ее темные окна напоминали глаза, следившие за нами.

— Имя Стуртона здесь искать бесполезно, — сказала Цельда, пока я изучал надгробия. Большинство из них до такой степени обветшали, что торчали из короткой травы, словно гнилые зубы. — Он был похоронен в Стурхеде,[23] фамильном имении Стуртонов. Я все время задаю себе вопрос, почему он не приходит туда. Ведь это кладбище даже не было местом убийства. Здесь Уильяма Хартгилла спасла доблесть его сына.

— Кто знает, может, Стуртон не любит туристов в Стурхеде, — сказал Бородай, озираясь по сторонам.

Небо уже потемнело, хотя солнце должно было зайти самое раннее через час. Что, если они уже давным-давно запугали Эллу до смерти? Мое сердце сжалось в кулак.

— Элла! — воскликнул я. — Элла!

Естественно, ответа не последовало. «Только не начни реветь, Йон Уайткрофт! — приказал я себе. — Бородай воспримет это как лишнее свидетельство того, что ты — просто избалованный мямля, да и Элле это тоже не понравится!» — Но ничего не помогало. Слезы все равно подступали к моим глазам.

К счастью, меня отвлекла Цельда.

— Поди сюда, Йон, — сказала она. — Я хочу тебе кое-что показать.

Церковь была заперта, но Бородай взломал замок куском проволоки.

— Кто любит осматривать заброшенные дома, где якобы живут привидения, тот должен это уметь, — только и произнес он, заметив мой ошарашенный взгляд.

Я спрашивал себя, известны ли моей матери эти способности Бородая, но решил ей лучше ничего не рассказывать. Чего доброго, благодаря этим своим талантам он покажется ей еще более привлекательным.

Воздух за церковными дверями пах воском и увядшими цветами и был таким же холодным, как дыхание призрака.

— Сюда, — сказала Цельда и поманила меня по центральному проходу. В нескольких шагах от алтаря она остановилась. — Здесь они лежат, — сказала она и указала на камни перед нами, которыми был выложен пол. — Сплошные Хартгиллы. Видимо, оба убитых покоятся тоже здесь. Твоя мама тебя сюда никогда не приводила?

Я рассматривал выдолбленные на плитах имена и покачал головой.

— Я думаю, мама даже и не знает об этом месте, — пробормотал я. — Она не придает значения генеалогии.

— Да, это правда, — тихо засмеялся Бородай. — Напротив, Имоджен поднимает на смех тех, кто копается в своих семейных историях.

Взгляд, который он за это от меня схлопотал, выражал все что угодно, кроме симпатии. Я все еще не мог свыкнуться с тем, что он так много знал о моей матери.

Дальше Цельда поманила меня к одному из окон по правую руку от нас.

— Это окно изготовили в память о Джоне и Уильяме Хартгиллах, — сказала она. — Его заказал один из их потомков. Красивое, правда?

Я кивнул. Странное чувство узнать, что у тебя есть предки, изображенные на окнах из флинтгласа[24] и похороненные под церковным полом. Я был не уверен, стоило ли этим гордиться, но все-таки гордился. Внезапно я увидел, как все те, кто передал свое имя моей матери, выстроились позади меня в длинную шеренгу. Когда-то они были такими же юными, как я. Они любили своих матерей, дразнили своих сестер и, возможно, некоторые из них по необходимости даже сражались с Бородаем. Я ощущал их в моих костях, в моей крови. Я слышал хор их голосов в моем сердце. Их было видимо-невидимо, так что мысль об этом действовала одновременно и пугающе, и утешающе. Все эти имена на церковных плитах ясно напоминали мне, что и мое имя будет когда-нибудь высечено на могильном камне.

Цельда снова вырвала меня из моих раздумий, и на этот раз я был также признателен ей за это.

— Я думаю, скоро стемнеет, — сказала она. — Мэтью, лучше всего, если ты спрячешься среди деревьев рядом с воротами, а мы с Йоном останемся в церкви. Позвони мне по мобильному, как только ты там на улице что-нибудь или кого-нибудь заметишь. Мы выйдем наружу сразу же после твоего звонка. Тогда сделаем вид, что собираемся обменять Йона на Эллу, а потом, когда они отпустят Эллу, отвлечем их, чтобы дети могли убежать в церковь.

Если нам предстояло иметь дело со Стуртоном и еще по крайней мере с одним живым человеком (я все еще надеялся, что помощник Стуртона будет живым, а не одним из его мертвых холопов, влезшим во взятый для него напрокат труп, как прорицал Бородай), то на хорошо обдуманный план это вряд ли походило. Вне зависимости от этого, в церкви мы, пожалуй, едва ли могли чувствовать себя в полной безопасности. Как бы то ни было мне ничего лучше в голову не приходило, а у Бородая, как казалось, с отведенной ему ролью не было никаких проблем, поэтому я придержал язык.

— Хорошо, так и сделаем, — сказал он Цельде. — Ружье, наверное, лучше взять мне? Или как?

Ружье? Я сгруппировался.

— В детстве Мэт вечно стрелял в лисиц и соколов, которые охотились за его кроликами, — пояснила Цельда, когда я снова недоверчиво посмотрел на Бородая. — Благодаря этому из него получился очень неплохой стрелок. И он потерял всего одного-единственного кролика.

— Да, об этой лисе я мечтаю до сих пор, — тихо сказал Бородай.

Мне впервые показалось, что я вижу мальчишку, каким он некогда был. Только вот от бороды я никак не мог абстрагироваться, она придавала ему довольно странный вид.

— Хорошо, — сказал он, — я несколько не в форме, но приложу все усилия. Только куда именно мне стрелять? Ведь привидений дробь не берет или как?

— Стреляй по живому! — ответила Цельда со свирепой миной. — Чертополох-грязнуля, ведь он похитил Эллу!

Бородай икнул.

— Еще раз повторяю, мама, — сказал он, — никаких живых не предвидится. И надеюсь, что я прав, так как мне существенно легче стрелять по мертвецам. Хотя боюсь, что даже весь заряд их не остановит.

На это Цельда ничего не сказала.

— Клянусь моими жабами, — лишь свирепо пробурчала она, — кто бы на этом кладбище ни появился, он покинет его невредимым лишь в том случае, если я получу назад мою внучку, и при этом без единой царапины!

Она вынула носовой платок из кармана пальто и протерла им запотевшие стекла очков, при этом у нее дрожали руки. В знак утешения Бородай обнял ее за плечи. Затем он развернулся и направился к двери церкви. Когда он ее открыл, мы увидели, что Цельда была права. Уже стемнело.

— Мэтью, подожди! — крикнула Цельда Бородаю вслед. — В машине лежат костыли, которые мне прописал доктор. Принеси их мне, перед тем как спрятаться. Они могут пригодиться.

Ружье и два костыля. Не слишком-то серьезное вооружение против Стуртона. Я посмотрел на свою руку, львиная печать Лонгспе была все еще четкой. Я испытывал сильное искушение сжать пальцы в кулак, но опустил руку. Просто я не мог выбросить из памяти хориста. Может быть, это и было той тьмой, которая мучила Лонгспе? Выходит, что он был ненамного лучше тех, от кого меня защищал. Может быть, именно потому он все еще здесь. Может, все призраки — либо убийцы, либо их жертвы. Разве мой отец появился хоть раз в виде призрака? Нет.

Страх обычно наводит на мрачные размышления. И они не всегда самые разумные.

Но не важно. Дожидаться Стуртона с пустыми руками — чувство пренеприятное.

— Можешь взять один костыль, Йон! — сказала Цельда, словно прочтя мои мысли.

Видимо, она и вправду была колдуньей. Она так крепко прижала меня к себе, как будто хотела переломать мне ребра.

— Я тебе так благодарна, что ты с нами пошел! — сказала она. — Ты — настоящий друг. В жизни нет ничего дороже. Элле действительно повезло, что ты у нее есть!

— Ах, ну что вы! — пробормотал я. — Элла бы сделала для меня то же самое.

— Да, правда. Она бы сделала, — сказала Цельда. — Но все равно — спасибо!

XIV

Ряженные в трупы

Мы ждали, казалось, недели, месяцы, годы. Цельда ходила перед алтарем взад и вперед, взад и вперед, взад и вперед, а я сидел на одной из скамеек, на которой, может быть, сидели и мои предки, и спрашивал себя, жива ли Элла. В книгах и фильмах герои всегда чувствуют, хорошо или плохо тем, кого они любят. С той ночи в Килмингтоне я в подобные вещи больше не верю. Я не ощущал ничего, абсолютно ничего, кроме страха и бессильной ярости. Мне не хватало Эллы. Не хватало так сильно, как если бы Стуртон отрезал мне руку или ногу. Как это могло случиться? Ведь я и знаком-то с ней был едва ли дольше, чем неделю, а кроме того, это же девчонка.

— Лучших друзей, — сказала мне как-то моя мама, — мы часто находим в самые мрачные времена. Мы никогда не забываем, что они помогли нам выбраться из тьмы.

При этом мама наверняка не имела в виду времена, когда ее преследовал алчущий возмездия призрак. Но, думаю, существует множество видов тьмы, и каждый из нас однажды сталкивался с каким-либо из них. И тогда нужен кто-нибудь вроде Эллы, или ты — пропал.

Когда зазвонил Цельдин мобильник, я вскочил со скамейки так поспешно, что поскользнулся и упал коленками прямо на имя «Хартгилл». Моя рука с дрожью сжала один из костылей, прислоненных Бородаем к купели. Пока я следовал за Цельдой к двери, мне казалось, будто все Хартгиллы смотрят нам вслед, надеясь на то, что мы довершим то, чего не сделали шелковые петли, — наконец избавим их от Стуртона и отомстим за два убийства, с которых все началось. Но меня это не слишком занимало. Я хотел только вернуть обратно Эллу, и, как сказала Цельда, — без единой царапины.

Ночь стояла холодная. Между надгробиями сгустился туман, такой белый и влажный, словно сами мертвые выдыхали его из-под земли, а в его парах ожидали четыре фигуры. С первого же взгляда можно было понять, что с ними что-то не так. Вид у них был такой, будто их кожа им больше не подходила, а лишенные выражения лица напоминали резиновые маски. Бородай был прав. Призраки умеют носить мертвые тела, словно одежды, и Стуртон добыл подобный наряд не одному, а всем своим холопам. Сердце застыло у меня в груди, и от страха я едва мог дышать, а мои пальцы еще крепче уцепились за Цельдин костыль. Глазами же я искал между могил только один образ.

— Где моя внучка? — напустилась Цельда на создания, бывшие некогда людьми.

Незавидная участь закончить в качестве наряда для души убийцы!

Цельдин голос дрожал не так сильно, как мои руки, но меня утешало и одновременно пугало то, что я слышал в нем тот же ужас, который испытывал сам.

Холопы Стуртона не ответили. Видимо, с речью у мертвых свои трудности. Но один из них развернулся и вытащил Эллу из-за надгробия.

Она была ужасно бледной. Правда, в глазах, широко раскрытых от страха, была также хорошенькая порция гнева. Она держалась очень прямо, и когда один из мертвецов схватил ее за длинные волосы, ударила его ногой в коленку. Отважная Элла!

— Пусти ее! — закричал я и замахнулся костылем, хотя надежда, что мой костыль мог причинить хоть каплю вреда кому-то, кто уже и без того мертв, была невелика.

Тот, слева от Эллы, гнусно осклабился и опять схватил ее за волосы. Когда он заговорил, речь его звучала так, словно язык, как и все его новое тело, ему мало подчинялся.

— Твоя подружка побудет здесь, Хартгилл, — сказал он заплетающимся языком, — пока за тобой не пожалует Шелковый Лорд. Он уже в пути!

— Мы этого дожидаться не намерены! — прошипела мне Цельда.

Но только она покрепче зажала свой костыль, как над воротами кладбища возник бледный всадник, столько дней и ночей державший меня в страхе. На этот раз он, как Лонгспе, был окружен светом, но его свет придавал туману грязно-зеленый оттенок, словно плесень на зачерствелом хлебе.

В своей новой коже он выглядел еще страшнее. «Которая эта по счету?» — шептало что-то в моей голове, но я был почти уверен, что до ответа уже не доживу. Его конь цокал по могилам, словно желая разбудить мертвых, а Шелковый Лорд впился в меня глазами, горевшими у него на лице так, будто вся темная душа его стояла в пламени.

— Вот ты где, Хартгилл! — протрещал он. — Чего ты ждешь? Поди сюда!

Он разговаривал со мной так, будто я был одним из его холопов или конюхов. Но я-то был все еще оруженосцем рыцаря, пусть даже этот рыцарь, может, сам был убийцей.

— Не раньше чем ты отпустишь Эллу! — крикнул я и проклял страх, из-за которого мой голос звучал так пронзительно, словно голосок какого-нибудь первоклашки.

Но у Эллы, естественно, тоже было свое мнение по этому поводу.

— Я никуда не пойду, Йон Уайткрофт! — воскликнула она. — Ты что думаешь, я отправлюсь с Цельдой преспокойненько домой, в то время как эти монстры отрубят тебе голову или еще что-нибудь с тобой сотворят?

Отрубят голову… я проглотил слюну. Она и правда умела по-своему попасть в точку.

— Элла! — крикнула Цельда. — Делай, что Йон говорит. Иди ко мне, и все будет хорошо!

Элла замешкалась, но до того как она успела подчиниться, ее снова схватил стоявший позади нее холоп. Элла отпихнула его локтем, но, когда холоп замахнулся, чтобы ударить ее за это, Стуртон с резким шипением остановил его.

— Пусть идет! — фыркнул он. — Мне нужен только парень! Я заполучу его и без этого! — добавил он с отвратительной улыбкой.

На вид он был мертвеннее, чем когда-либо. Оскал его безгубого рта был таким разложившимся, как будто он украл его в одной из могил. Волосы больше не казались серыми. Они были белыми и висели у него на плечах жидкими патлами, похожими, скорее, на паутину, чем на волосы. Его новая кожа была натянута на кости, словно трупная сорочка, скроенная для его скелета. Люди его выглядели не лучше и подчинялись ему в своих новых телах так же безропотно, как и в образе призраков. Ничего удивительного. В конце концов, у них за плечами столетия тренировок.

Элла все еще медлила, пока наконец Стуртонов холоп грубо не толкнул ее в нашу сторону. С каждым шагом по направлению к нам глаза ее спрашивали, каков именно был наш план.

«Никакого такого плана, Элла, — думал я, двинувшись к Стуртону, чья костлявая рука уже лежала на рукоятке меча. — Его меч не причинит тебе никакого зла, Йон! — твердил я себе с каждым робким шагом. — Помни, он не причинит тебе никакого зла!»

О том, что мертвецы могли учинить, я просто старался не думать.

Мы с Эллой встретились на перекрестке дорожек между двумя детскими могилами, что и вправду не слишком-то придавало смелости. «Ну, Бородай, давай!» — подумал я (в этот момент мы прошли так близко друг к другу, что я мог бы взять Эллу за руку) и в некоторой панике вспомнил, как моя мама без конца жаловалась, что Бородай всегда и везде опаздывает.

В тот же миг раздался выстрел. Пуля попала одному из холопов в спину и круто его развернула.

— Беги, Элла! — закричал я, подтолкнув ее в сторону Цельды.

Следующий выстрел раздался из кустов рядом с воротами, и я услышал, как Стуртон выругался в очень старомодной и довольно скверной манере.

«Не оглядывайся, Йон! — приказал я себе, пока мы с Эллой бежали к Цельде и к открытой двери в церковь. Цельда потрясала своим костылем, словно Зевес — молнией, но позади меня уже раздавалось цоканье копыт, звучавшее тем грознее, чем призрачнее оно было. — Проклятие, Йон, не оглядывайся! — подумал я еще раз. — Он не причинит тебе никакого зла!» — Но в этот самый момент я почувствовал, как какая-то рука вцепилась мне в затылок, ледяная, очень сильная рука. Она швырнула меня на землю, и в меня вперилось безобразное лицо. По всей видимости, при жизни это лицо совсем не отличалось безобразием, но теперь оно было совершенно искажено и перекошено от злости.

— Никуда ты не пойдешь, Хартгилл! — хрюкнул холоп Стуртона и водрузил мне на грудь грязный сапог.

Я видел: Элла стоит как вкопанная между надгробиями.

— Беги, Элла! — закричал я.

Но она не шелохнулась, и другой мертвец — поджарый парень с короткими светлыми волосами — захватил ее себе, в то время как третий упаковывал Цельду. Она ударила его костылем прямо по лысой голове, но тот издал только слегка обрадованный хрюк и вытянул костыль у Цельды из рук так легко, как если бы взял погремушку у младенца. Потом, не говоря ни слова, он потащил Цельду к своему омерзительному господину.

Стуртон неподвижно восседал на своем коне и наблюдал с лишенной выражения физиономией, как его холопы собирают добычу из живых людей. Я поискал глазами Бородая и обнаружил его распростертым между могильными камнями. Ружье лежало подле него. На один миг я действительно о нем забеспокоился, но Стуртон лишил меня возможности более детально исследовать это неожиданное ощущение.

— Отведи детей на башню! — приказал он.

Его голос — глухой и беззвучный — напоминал плохую копию настоящего голоса. Но еще ужаснее был шорох позади меня. Цельда плакала. Всхлипывая, она ругалась, но все же ее слезы говорили более чем отчетливо: «Мы пропали. Спасения не предвидится. Спектакль окончен».[25]

— Я убью тебя, Стуртон! — закричал я, пока два его холопа тащили меня к двери церкви. — Я убью тебя, сожранная червями мразь!

— И как ты это сделаешь, Хартгилл? — произнес в ответ Стуртон, неторопливо слезая с лошади. — Я же уже мертв, ты забыл? Даже твой друг-рыцарь не смог мне ничего сделать.

Я поглядел на Эллу. Она плотно сжала губы, но в глазах — ни слезинки, чего нельзя было сказать обо мне.

Дверь, которая вела на башню, была такой маленькой, будто ее сделали для детей. Следовавший за нами холоп в ней едва не застрял. Он снова и снова тыкал меня кулаком в спину, пока я шел по стоптанным ступенькам наверх за Эллой. Поднявшись до середины, мы миновали одно лишенное окон помещение. О нем я читал. Там прятался Уильям Хартгилл от Стуртона, пока его сын мчался за тридевять земель на коне в Лондон за подмогой. Все напрасно. В результате Стуртон все же его прикончил. «Так же, как и тебя, Йон», — думал я. Ничего из мести не выйдет. На этот раз проклятие Хартгиллов будет стоить жизни еще и одной из Литтлджонов. Эта мысль была еще ужаснее, чем мой страх за собственную жизнь.

— Йон! — прошептала Элла, когда мы уже почти достигли верха. — Где Лонгспе?

Ясно. Ее вопрос напрашивался сам собой — ведь она ничего не знала ни о мертвом хористе, ни о том, что он мне поведал. Да, где же Лонгспе… я хотел вызвать его уже с той самой минуты, как Стуртон возник над воротами кладбища, но, кроме его тьмы, ничего другого мне в голову не приходило, а мысль, что, может быть, я доверился человеку, который убил мальчика моих лет, парализовывала мне пальцы всякий раз, когда я собирался сжать печать.

— Он столкнул хориста из окна! — прошептал я ей. — Он тоже убийца!

Элла бросила мне свой «что это опять за мальчишечья чушь?» взгляд.

— Глупости! — зашептала она в ответ. — Зови его! Сейчас же!

Ах, и где она была до сих пор? Каждое ее слово проносилось сквозь мои мрачные мысли, словно свежий ветер.

Мы подошли к невысокой деревянной двери, которая вела наружу, на крышу башни. Холоп толкал нас к выходу. За ним следовал Стуртон. Ночь окрашивала его бледные члены в черный цвет, а лицо его было до того прозрачно, что, казалось, его мог развеять любой порыв ветра. Живой труп рядом с ним подобострастно пригибался к земле, едва только Стуртон глядел в его сторону.

— Очень жаль, Хартгилл, что я не могу своими руками тебя столкнуть в бездну! — сказал Стуртон, расправляя свое бледное платье. — Но я не слишком-то люблю облачаться в трупы каких-нибудь крестьян.

Мертвец, стоявший подле него, сделал шаг по направлению к Элле.

Я встал на защиту впереди нее, хотя она и пыталась оттащить меня назад.

— Ты просто жалкий обманщик! — проговорил я (большего мои дрожащие губы были не в состоянии произнести). — Знаешь ли ты, что я думаю? Что ты еще ни разу не дерзнул убить кого-нибудь собственноручно. Это всегда делали за тебя другие!

Мои пальцы нащупали печать Лонгспе.

— Вот! Держу пари: потому-то ты и не осмеливаешься попасть в ад! — кричал я. — Потому что ты… — Элла предостерегающе схватила меня за руку, но я испытывал слишком сильную ярость, чтобы сдерживаться. — Потому что у тебя, проклятая, мерзкая тварь, нет на совести ни единого убийства!

Кровавые глаза Стуртона потемнели. Под тонкой, словно пергамент, кожей, виднелся скелет, словно на нем был чертовски хорошо сидевший костюм для Хеллоуина.

— Ах вот как? — зашипел он и сделал шаг в мою сторону. Потом он приложил мне ладонь прямо напротив сердца.

Я увидел кровь. Она прилипла к моей одежде. Я был Стуртоном и стоял на темном поле. Передо мной лежали два связанных человека. Их лица были вымазаны в крови, но они еще дышали. Я повелительно схватил одного из моих холопов за руку, и он выпустил дубинку, вложив мне в ладонь нож. Рукоятка была прохладной и гладкой, а в клинке отражался свет одного из факелов. Я знал, что я буду делать. И радовался этому…

Это было ужасное чувство. Ужаснее всего, что мне когда-либо довелось испытать.

Но внезапно нож исчез. Исчезло все: темное поле, связанные люди… вместо этого у моих ног валялась отрубленная кисть Стуртона.

— Забудь все, что ты видел, Йон! — произнес Лонгспе и заслонил меня. — Забудь, слышишь?

Его меч блестел от призрачно-бледной крови Стуртона.

Я почувствовал, как Элла схватила меня за руку. Она тянула меня назад, пока мы не наткнулись спиной на стену башни. Она едва доходила нам до лопаток, и мне казалось, что я уже чувствую на затылке холод бездны, зиявшей под ней.

— Только не это! Опять ты, высокоблагороднейший рыцарь! — с издевкой сказал Стуртон, извлекая меч. — Хочешь раскроить мне еще одну кожу? Можешь не трудиться. Ты не причинишь мне вреда, даже если еще столько же будешь биться со мной. Не то у тебя имя, чтобы отправить меня к чертям.

Один из холопов, взобравшихся с нами на башню, встал подле своего хозяина. А перед дверью, где была спасительная лестница вниз, стоял второй часовой. Два остальных дежурили при Цельде и Бородае.

— Не то имя? — спросил Лонгспе. — Какое же нужно?

Стуртон захохотал. Из его рукава отрастала новая рука — пальцы на ней растопыривались, словно лепестки плотоядного цветка, в то время как кисть, отрезанная Лонгспе, увядала на полу башни и рассыпалась в прах.

— А как по-твоему, благородный рыцарь? Я все еще слышу, как старик, прежде чем умереть, выкрикивает свое проклятие: «В преисподнюю, Стуртон, тебя спровадит один из Хартгиллов! И только из Хартгиллов!» Но вместо этого вот уже на протяжении пяти столетий на тот свет посылаю их я. Из мести за шелковую веревку. И еще ни один не пришел назад, чтобы исполнить проклятие старика. Они, словно агнцы, бегут рысцой на заклание и угасают. Мальчишке, которого ты так самозабвенно защищаешь, уготован тот же путь, и уже сегодня ночью.

Его холоп сделал было шаг ко мне, но Лонгспе предостерегающе направил на него острие меча.

— Думаешь, мертвая плоть способна тебя защитить? — сказал он. — Я так основательно просверлю твое черное сердце, что ты будешь дожидаться своего хозяина у ворот ада.

Холоп замешкался с искаженным от страха мертвым лицом.

— Чего ты ждешь? — накинулся на него Стуртон. — Хватай детей и бросай их через стену, или я собственноручно прикончу тебя!

Холоп опять шагнул в нашу сторону.

Но меч Лонгспе был скор, как пламя, и холоп рухнул словно распоротый мешок, наполнив воздух такой отвратительной вонью, словно в ночном воздухе рассеялась вся его прогнившая душа. Образ Лонгспе излучал светлое сияние, похожее на белый огонь, и холоп, стоявший на лестнице, в ужасе обратился в бегство, но Стуртон с проклятием вонзил ему в спину меч. Затем он опять повернулся к Лонгспе. В лице его больше не было ничего человеческого, и кожа его развевалась лохмотьями на костях, как если бы собственная ярость сдирала ее ему с тела.

— Йон, беги к лестнице! — крикнул Лонгспе, прикрывая меня и Эллу своим телом.

Образ Стуртона принял грязно-красный цвет, словно его члены напитались всей той кровью, которую он пролил. Свет Уильяма же напоминал белое сердце пламени, и мне стало безразлично все, что рассказал хорист. Я видел только этот свет и был снова оруженосцем Лонгспе, что бы он ни совершил и что бы его на земле ни удерживало.

— Элла, беги! — закричал я. — Я останусь с ним.

Но она, разумеется, не тронулась с места. Я попробовал оттащить ее к лестнице, но… она еще и сегодня сильнее меня.

— Пусти! — вырвалась она. — Ты что, не слышал, что сказал Стуртон? Йон, ТЫ должен его прикончить! Ты — тот Хартгилл, который отправит его на тот свет!

— Да? — ответил я, запыхавшись. — И как же мне это сделать?

По Элле я понял, что у нее на это не было ответа.

Стуртон скалил полуразвалившиеся зубы, напоминая одну из своих шавок, но меч его был легче меча Лонгспе, и защищался он им без труда.

— Вы все еще здесь, Йон? Уходите! — крикнул мне Уильям, отражая очередной удар.

Но мы не двинулись с места.

«ТЫ должен его прикончить, Йон».

Казалось, они бьются уже целую вечность — два духа, темный и светлый. Времени больше не было, были только эти два воина, которые никак не могли обрести смерть, а с ними Элла и я. Наконец Лонгспе оттеснил Стуртона к стене и вонзил ему меч в сердце. Но Шелковый Лорд снова сбросил бледную оболочку и облачил свои кости в следующую, кроваво-красного цвета.

— У меня много шкур, благородный рыцарь, — насмешливо бросил он, — и вся та кровь, которую я пролил, сделала их еще более стойкими. А как насчет тебя? Возвращайся в свою гробницу, пока я не рассек твою благородную шкуру и не сделал тебя моим слугой в преисподней. Ты бледен, словно призрак, каким был уже при жизни. Жалкий бастард! Бессильный среди могущественных братьев!

Он с такой яростью занес свой меч против щита Лонгспе, что Уильям споткнулся, и клинок Стуртона глубоко вошел в его мерцающие плечи. Из раны хлынул свет, как будто кровь его обращалась в пар, и я с гневным криком ринулся к обоим сражавшимся.

На этот раз разрешения Лонгспе я не дожидался. Я вступил прямиком в полосу его света. Я чувствовал, как моя плоть сливалась с его, пока я не сделался большим и сильным и не смог держать в своей руке рукоять меча. Я был Йоном и одновременно — Уильямом. Лонгспе и Хартгилл. Мужчина и мальчик, рыцарь и оруженосец, исполненный страха и бесстрашный в то же самое время, молодой и почти тысячу лет от роду — все в одном. В его груди билось мое сердце, его воспоминания делались моими, а мои — его, и когда я открыл рот, то услышал голос Лонгспе, произносящий мои слова:

— Теперь у меня верное имя, Шелковый Лорд, и все твои обагренные кровью оболочки больше тебя не спасут: В преисподнюю мечом Уильяма Лонгспе — тебя спровадит один из Хартгиллов.

Стуртон с сиплым криком занес меч, но в глазах его был страх, и я напал на него силой Лонгспе и силой моего гнева, силой рук рыцаря и силой моей любви, любви к нему и к Элле, которая все еще стояла за нами, не убегая прочь и не прячась.

Стуртон оттолкнул мой меч в сторону, но я теснил его назад, шаг за шагом, удар за ударом. И вот я всадил ему лезвие так глубоко в грудь, что оно застряло в стене у него за спиной. Кожа его увяла, словно лепестки ужасного цветка, а горящие глаза померкли. Но я размахнулся еще раз и снес голову с костлявой шеи. Что за ненависть меня распаляла, не знаю; была ли она только моею или также ненавистью Лонгспе?

Эллин голос вернул меня к действительности.

— Йон! — Она выкрикнула мое имя, а вместе с ним и имя Лонгспе, и я выпустил меч из рук и, дрожа, упал на колени.

Тем временем образ Стуртона передо мной, оболочка за оболочкой, распадался на части, разрушенный светом Лонгспе и моим именем. И внезапно я был опять мальчиком, который стоял на коленях на тех же каменных плитах, где некогда стоял и Уильям Хартгилл, дожидавшийся, что сын избавит его от того, кого я только что убил.

Элла заключила меня в объятия, и, когда я посмотрел наверх, увидел Лонгспе, прислонившегося к стене. Он был так похож на смертного человека, что на секунду я усомнился: неужели он и правда умер много веков назад?

— Йон Уайткрофт, — сказал он, — я думаю, из оруженосцев ты уже вырос.

XV

Вот и всё

Холопы, охранявшие Цельду и Бородая, с тревогой смотрели на башню, когда мы с Эллой выглянули из-за церковной двери. Они привязали обоих к надгробиям, и один из них держал ружье, из которого стрелял Бородай.

К несчастью, едва нас завидев, Цельда окликнула Эллу по имени. Слезы облегчения бежали по ее лицу, а Бородай так широко улыбался, что его поврежденное шрамом лицо почти разделилось на две половины. Но из-за этого нас, к сожалению, заметили и холопы Стуртона. Меня бы не удивило, если бы у них глаза совсем выкатились наружу: так пораженно они на нас уставились.

— Элла, сидите в церкви! — крикнула Цельда, а Бородай, извернувшись, как рыба на крючке, пнул ногой холопа, державшего его ружье. Хотя это вышло у него не особенно удачно, сама попытка была очень достойной.

— Чего уставились? Мы отправили вашего господина на тот свет, и на этот раз навсегда! — бросил я холопам. — Может быть, вам еще удастся его догнать!

Ружейная очередь попала в дверь на расстоянии всего лишь ладони от моего лица, и Элла оттащила меня назад, прежде чем следующий выстрел успел оторвать мне нос.

— Ты что, с ума сошел? — зашипела она на меня. — Оставь этих двоих Лонгспе!

Лонгспе. С башни он спускался вслед за нами. Но где же он был? Я огляделся в поисках его. Он стоял в центральном проходе и глядел на алтарь. Элла сделала мне знак рукой, чтобы я подошел к нему, пока она последит за холопами Стуртона. К счастью, холопы, казалось, не знали, что им предпринять без их мэтра.

— Где он теперь? — Лонгспе был снова едва различим, словно поединок на башне отнял у него все силы. — Где он, Йон? Неужели ад действительно существует? И я тоже окончу там свои дни, когда смерть наконец заберет меня?

Я не знал, что ему ответить. Я слышал только голос хориста, раздающийся в школьной часовне: «Он убил меня».

— Там, снаружи, — сказал я, — еще два холопа Стуртона. Они захватили Эллину бабушку и ее… ее дядю. Можешь им помочь?

Ну, конечно, он мог. Когда Лонгспе прошел сквозь стену старинной церкви, Бородай в восторге уставился на него, как ребенок, впервые в жизни увидевший новогоднюю елку.

Холопы Стуртона не бросились наутек, хотя по их пустым лицам было видно, что искушение очень велико. Может быть, они все еще верили, что их мэтр спустится с башни и придет к ним на подмогу. Один выстрелил в Лонгспе, что было, естественно, довольно глупо, — они как призраки должны были бы это знать. Второй схватился за лопату, воткнутую во влажную землю между могилами, что также имело мало смысла. Потом они сообща устремились на Лонгспе, но мертвые человеческие тела не могли защитить их от него, и, в конце концов, их души вырвались, словно грязный пар из краденых тел, и растворились в ночи так же, как и их мэтр. Когда Лонгспе вложил свой меч обратно в ножны, кладбище в Килмингтоне, казалось, облегченно вздохнуло, и между могилами вдруг воцарилась кристальная тишина, похожая на воздух после сильного ливня.

«И что ты такого находишь в рыцарях, Йон?» — спросила меня мать, когда я между пятым и девятым годом жизни не хотел надевать на карнавал никакого другого костюма, кроме рыцарского. Да, что? Может быть, то, что рыцари позволяют нам верить в возможность с мечом и в латах изгнать из мира зло?

Элла освободила Бородая (она звала его «Мэт», как и моя мама), а я — Цельду.

Лонгспе был все еще здесь, но его образ уже побледнел.

— Почему ты не вызвал меня раньше, Йон Уайткрофт? — спросил он.

И исчез, не дожидаясь ответа на свой вопрос.

XVI

Тьма Лонгспе

Цельда настояла на том, чтобы постелить мне в эту ночь у нее на софе, а Бородая она послала к Поппельуэллам, хотя вид у него был такой же полумертвый, как и у холопов Стуртона.

— Просто скажи им, что ты забрал Йона из школы и так с ним заигрался, что совершенно забыл им позвонить, — сказала она, выталкивая его за дверь.

— Заигрался? Что, по мне можно сказать, что я заигрался? — возразил на это Бородай.

Но ему действительно удалось успокоить Поппельуэллов и, по поручению Эллы, убедить их разрешить мне еще две ночи провести у Цельды. После этого он целый час разговаривал по телефону с моей мамой, которая, естественно, уже звонила Поппельуэллам и вызвала там переполох. Жизнь становится очень сложной, если нельзя просто сказать правду. Пожалуйста, простите Йону Уайткрофту его отсутствие. Он должен был спасти свою лучшую подругу и покончить с фамильным проклятием. Все мы многое отдали бы за то, чтобы Цельда мне просто-напросто написала такую объяснительную записку.

Когда на следующее утро я открыл глаза, с подлокотника софы на меня пялилась жаба и пахло блинами.

— После такой ночи в школу идти нельзя! — объявила Цельда, когда я добрел до кухни. — Я уже позвонила миссис Медник и убедила ее, что у вас обоих разболелся живот, так как Мэтью позволил вам съесть слишком много сладкого. Она же не знает, что он зубной врач.

Бородай служил хорошей отговоркой. Я как раз обдумывал, как мне в будущем воспользоваться этим его качеством, когда он приковылял на кухню. У него был вконец потрепанный вид, но то, что я его едва узнал, связано было не с этим. Он побрился!

— Просто сегодня утром у меня было совсем другое мироощущение, — сказал он, просовывая себе блин между безупречных зубов. — Борода мне больше не подходит.

Элла запечатлела у него на гладко выбритой щеке поцелуй, а я, не будучи уверен, что его нынешнее лицо мне нравится больше, решил поэтому пока что и дальше называть его Бородаем (что я делаю до сих пор). Правда, я вынужден признать: шрам у него на подбородке производил действительно неизгладимое впечатление, и я при взгляде на него почти пожалел, что Стуртон не оставил на моем лице никаких заметных следов.

Когда после завтрака я наконец-то поведал Элле, как в школьной часовне передо мной предстал мертвый хорист, она выслушала, как и обычно, с такой невозмутимой миной, что одно это уже меня успокоило.

— Ты должен рассказать об этом Лонгспе! — сказала она. — Я уверена, он все объяснит!

— А дальше? — отозвался я. — Он наверняка сопоставит это с тем, что я не вызвал его раньше, потому что поверил этой мрази!

Взгляд, который я за это получил, означал: «Что ж, Йон Уайткрофт, придется тебе и через это пройти».

— Ну ладно, — пробормотал я. — Постоишь по крайней мере рядом, пока я с ним буду разговаривать?

— Ясное дело, — сказала она. — В конце концов, я должна еще его поблагодарить за наше спасение!

* * *

Элла хотела, чтобы нас опять заперли в соборе, но едва она об этом заикнулась при Цельде, ответом ей был очень строго нахмуренный лоб.

— Не может быть вообще и речи! Эй, вы, двое, по ночам больше никаких прогулок, — сказала Цельда, — по крайней мере без провожатых… — и попросила у одного из экскурсоводов в соборе ключ от ворот в церковный двор и от боковой двери в здание.

— Это ее старинный поклонник, — шепнул нам Бородай, когда Цельда гордо бросила ключ на кухонный стол. — Говорят, он нацарапал ее имя по крайней мере на трех колоннах в соборе и из-за нее никогда не женился!

Элла попыталась убедить бабушку разрешить нам хотя бы побеседовать с Лонгспе один на один, но Цельда на это так энергично покачала головой, что у нее съехали набок очки.

— Нечего! — сказала она, пока мы протискивались в ее машину. — Что, если он и вправду убийца? Без разговоров! Обещаю, я объявлюсь только в том случае, если вы позовете на помощь.

Когда мы вскоре после вечерних песнопений проскользнули через боковую дверь, собор принял нас, как старый друг. Мы с Эллой пошли вперед, к саркофагу Лонгспе, а Цельда осталась ждать за одной из колонн рядом с купелью.

Казалось, я пришел сюда в первый раз так давно! С тех пор многое произошло, и мне представилось, что тогда Уильяма вызвал на помощь кто-то другой.

Что мне было ему сказать? Как смотреть в глаза, после того как я подозревал его в убийстве? В убийстве мальчика, который был едва ли старше, чем я.

Присутствие Лонгспе я ощутил еще до того, как услыхал его голос.

— Итак, Йон… почему ты вызвал меня только тогда, когда уже было почти слишком поздно?

Он показался между колоннами. Видимо, он ждал меня.

Я опустил голову. Слова, сказанные хористом, жгли мне язык, словно яд. Я любил Уильяма Лонгспе, но я видел его тьму, и у меня не было уверенности, что свет в нем сильнее. Силу тьмы в каждом из нас я испытал на себе, сражаясь со Стуртоном на церковной башне в Килмингтоне.

— Я встретил одного хориста. Того, которого ты тоже просил отыскать сердце. — Я произнес эти слова почти шепотом, но они сделались громкими и тяжелыми в просторной пустоте собора.

— Понятно.

В его голосе звучало столько усталости! А сквозь его туловище я видел стены собора так явственно, словно из-за печали и чувства вины от него почти совсем ничего не осталось.

— Что он тебе рассказал?

Чтобы это произнести, потребовалось больше отваги, чем в схватке против Стуртона.

— Что ты тот, кто его убил. Я знаю, — добавил я поспешно, — мне не надо было ему верить! Все было наверняка иначе…

— Нет, Йон. Это правда.

Мне стало холодно, как будто Стуртон снова приложил свою костлявую руку к моему сердцу. Лонгспе был в темноте едва различим, но слова его вписывались в тишину, словно каждое из них жаждало разъесть мне сердце.

— Но… почему?.. — Элла подошла и встала рядом со мной.

Это был первый раз, когда я услышал в ее голосе дрожь.

Уильям посмотрел вдоль колонн:

— Он сказал, что нашел мое сердце и что вернет его мне только при одном условии: если я убью его учителя.

Он подошел к саркофагу, где лежал его собственный оттиск, столь благородный и мирный в своем каменном сне.

— Он сказал: «Это — старик, — продолжал Уильям едва уловимым голосом, — я полагаю, у него уже при виде тебя остановится сердце». — «Почему ты желаешь ему смерти?» — спросил я. Он засмеялся: «Потому что я его не люблю!» — ответил он. Подобное мне уже приходилось слышать… от одного короля. Иоанн говорил подобные вещи. «Убери его с моей дороги. Он мне не нравится», — и всегда тут же находился кто-нибудь, кто тотчас исполнял его желание. Иногда это был я. Но мне это надоело. Мне надоело выполнять приказы испорченного мальчишки.

Лонгспе вытянул руку и дотронулся до каменного лица, обладавшего столь сильным сходством с его собственным. Его пальцы погрузились в него, словно камень был таким же бесплотным, как и он сам.

— Я сказал ему, что это условие я выполнить не смогу и потребовал свое сердце назад. Он меня высмеял. «Нет, в таком случае я закопаю его обратно, — сказал он. — И надеюсь, что это сделает тебя таким слабым и несчастным, что ты никогда, никогда не выполнишь свою клятву. И жену свою тоже никогда не увидишь. Да и что ей делать с рыцарем без сердца?»

Лонгспе провел рукой по лицу.

— В моей беспомощной ярости я выхватил меч. Он отпрянул назад и спиной вывалился из окна, перед которым стоял. Он сломал себе шею.

Его крик начертал мне на лбу: «Убийца», и я почувствовал, как тьма навсегда окутывает мою душу. «Одним больше, Уильям, — сказал я себе. — Всего только одним больше! Ты уже стольких убил, а этот был по-настоящему злым!» — Но тьма больше меня не отпускала, и я утратил надежду когда-нибудь снова смыть ее с моей души и опять увидеться с Эллой. Уильям Лонгспе — это ничто, кроме тени. Рыцарь без сердца. Прикованный к этому миру на все времена.

Он опустился на колени перед своим надгробием, перед всеми святыми и грешниками, взиравшими на него своими каменными лицами. Стены собора, казалось, шептали слова утешения, а колонны его распрямились, как будто хотели помочь рыцарю нести его вину. Ночь струила через окна мрак, и только Эллин карманный фонарик давал немного света.

Элла нерешительно подошла к нему, словно боялась, что он прогонит ее прочь.

— Ты спас и меня, и Йона, — сказала она, — и Цельду, и Мэта. Я считаю, что твоя клятва уже давным-давно выполнена, а что касается твоей жены — когда-нибудь ты наверняка ее увидишь снова! Ибо мы с Йоном найдем твое сердце и похороним его в ее ногах. Клянусь тебе моим именем Эллы Литтлджон. А теперь, пожалуйста, вставай!

XVII

Остров хориста

Согласен, когда Элла на следующее утро объявила Бородаю, что нам еще раз потребуется его помощь, он не надоедал нам ни с какими вопросами. Потом, как мы и договорились, он явился вскоре по окончании учебного дня и вовлек дежурную учительницу (миссис Багеналь, преподававшую нам математику и химию) в беседу о зубной гигиене, так что мы с Эллой смогли пробраться к школьной часовне.

Грязного, мелкого шантажистишку я предложил просто запугать, чтобы тот нам добровольно рассказал, где сердце. Но Элла лишь наморщила лоб и спросила, как я намерен это сделать. Естественно, у меня не было ни малейшего понятия, и потому мы приняли ее план: я спрятался между скамеек, а Элла спустя десять минут зашла в часовню и принялась осматриваться, словно хотела удостовериться, что там никого нет. (Актриса она хоть куда, как я в тот день убедился.)

— Алейстер? Алейстер Йиндрих? — позвала она в пустоту. (Лонгспе назвал нам его имя.) — Где ты? Мне надо с тобой поговорить.

Долго ждать себя он не заставил. Элла выглядела, как всегда, очень мило, и интерес такой девочки наверняка чрезвычайно льстил тщеславию Алейстера.

Поначалу он представлял собой едва ли нечто большее, чем мерцание на ступеньках у алтаря. Потом появилась его лукаво ухмыляющаяся голова, напоминающая чеширского кота из «Алисы в Стране чудес», а под конец он предстал перед Эллой целиком, в своей одежде певчего, похожей на выцветшую копию Ангусова облачения.

— Вот ведь смотрите-ка сюда! — промурлыкал он и улыбнулся Элле так двусмысленно, что я бы его на месте поколотил. — Мы знакомы? Не знал, не знал.

Элла смерила его взглядом с такой каменной физиономией, словно на свете не было ничего более нормального, чем привидение мертвого хориста.

— Меня зовут Элла Литтлджон, — сказала она. — Моя бабушка Цельда проводит в Солсбери экскурсии по призракам. Поэтому я здесь.

— Да неужели? — Алейстер принялся увиваться вокруг нее, как кошка вокруг миски с молоком. — Пожалуйста, объясни поподробнее.

Элла скрестила руки. Бородай нам рассказывал, что это якобы препятствует призракам сливаться с человеком воедино. Стоило ему только забыть, что он зубной врач, как из него и в самом деле можно было выудить массу полезных вещей.

— Я рассказала о тебе моей бабушке, — сказала Элла. — В конце концов в этой школе тебя знает каждый. Но Цельда говорит, что не желает на своих экскурсиях разглагольствовать о мальчишке, который выпрыгнул из окна вследствие пустого ребячества — из-за ностальгии, и с тех пор ничего лучшего не находит, как только бродить по своей старой школе и бить на жалость.

Сработало. Алейстер сделался белым как простыня (хотя нельзя сказать, чтобы и в обычном состоянии у него на лице было много красок).

— Ах вот как? Значит, так говорит твоя бабушка? — фыркнул он. Его сходство с кошкой было действительно поразительным.

— Да, так она говорит, — ответила Элла невозмутимо. — Но я слышала и другую историю.

Она выдержала эффектную паузу и разгладила себе платье (в девчоночьей школьной форме нет ничего сногсшибательного, но даже в ней Элла смотрелась обворожительно).

— Один мальчик из моего класса, — продолжала она, — говорит, что тебя убил блуждающий по собору рыцарь, так как ты украл его сердце. Это звучит, конечно, гораздо убедительнее, чем про ностальгию. Но какая из этих историй правда?

— Вот эта и есть правда! Меня убил проклятый рыцарь! — Алейстер привстал на цыпочки, чтобы стать ростом с Эллу. — Напыщенный маленький уродец! Ничего удивительного, что его не принимают ни в рай, ни в ад.

Элла зачесала себе назад волосы:

— Докажи!

— Доказать? — Алейстер смотрел на нее в явном замешательстве. — Как?

— Покажи мне сердце!

На одно мгновение я подумал, что он раскусит, в чем дело. Но я недооценил его тщеславия, — замнем тот факт, что выпадение из окна и блуждание на протяжении столетий по старой школе, как видно, тоже ему ума не прибавило.

— Идет! — сказал он. — Я покажу тебе его, а ты меня тогда поцелуешь.

Мелкая мразь! Я видел, как Элла съежилась и сжала кулаки под скрещенными руками, но в голосе ее отвращение не проявилось.

— Ну, разумеется, — сказала она вальяжным тоном. — Мне всегда тебя хотелось поцеловать. Ты так здорово смотришься на картине там, снаружи.

Он и это проглотил. Проглотил, как рыба — крючок, жалкий маленький шантажистишка. По всей видимости, Алейстер совершенно забыл, что не мог прикасаться к людям. Даже если они были такими симпатичными, как Элла.

— Я спрятал сердце в надежном месте! — прошуршал он Элле доверительно. — Здесь совсем не далеко.

Значит, в Стонхендж он его не вернул. Элла мастерски скрыла свое удивление.

— Хорошо. Покажи мне.

Алейстер покачал головой.

— Сначала должно стемнеть. От слишком сильного дневного света у меня ужасно чешется кожа.

Элла бросила взгляд на цветные витражи в часовне.

— Но это займет еще пару часов, — заметила она. — Почему бы тебе просто не сказать, где ты его спрятал, а я схожу за ним?

Трогательная попытка, но Алейстер был тоже не так глуп. Тут же вернулась его лукавая улыбка.

— Нет, нет, я тебе сам хочу его показать, моя милашка! — промурлыкал он. Голос его и небольшое эхо, от него исходившее, звучали просто по-идиотски. — Как только стемнеет, жди меня за школой!

— Ну ладно. — Элла даже выдавила исполненную ожидания улыбку. — Еще только один вопрос. Ты не боишься, что рыцарь однажды появится и потребует свое сердце назад?

Алейстер захохотал до того ехидно, что единственным подходящим ответом на это был бы разряд молнии с неба, но, к несчастью, даже в часовне небесное правосудие, по-видимому, не прибегает к подобным средствам.

— Несчастный дворняжка может покинуть собор только в том случае, если кто-нибудь позовет его на помощь, — захихикал он, — за это он должен поблагодарить свою собственную дурацкую клятву!

— Как глупо с его стороны!

Взгляд, брошенный Эллой на эту мелкую мразь, выдавал ее отвращение более чем отчетливо, но в следующий миг она уже опять улыбалась Алейстеру самым обворожительным образом.

— Ну хорошо! — сказала она. — Тогда увидимся после захода солнца.

* * *

Для Бородая наступили нелегкие времена («Господи, эта учительница рассказала мне о каждом гнилом зубе у своих коллег!» — простонал он, когда мы опять встретились с ним перед школой), а когда мы заявили ему, что, как только стемнеет, нам опять понадобится идти к школе, он выказал все, что угодно, кроме восторга. Он настоял на том, чтобы составить нам компанию, пока не подойдет назначенный час. Тогда мы позволили ему угостить нас мороженым на Хай-стрит, но, когда наконец-то стемнело и мы опять оказались перед школьными воротами, уже запертыми на замок, Элла ясно дала ему понять, что все прочее мы должны уладить сами. Он изобразил ответственность квазипапаши и попробовал с нами спорить. Но в конце концов сдался, узнав, что на этот раз мы хотели увидеться с привидением, которое ниже Эллы почти на целую голову.

При свете луны епископальная резиденция и правда была совсем не похожа на школу, и, карабкаясь вслед за Эллой по выкованным из железа воротам, я воображал себе, как Алейстер скользит ночью по пустым коридорам и грезит о представлениях, которые он разыгрывал перед давно умершими учителями и однокашниками.

Луг за школой, где мы днем играли в футбол и регби, в отсутствие обычной толпы детей выглядел так же отчужденно, как и луна.

— Ты все еще здесь? — зашипела на меня Элла, когда я в нерешительности остановился рядом с ней на газоне. — Спрячься, пока он тебя не заметил!

Я не хотел оставлять ее одну. Луна скрылась за облаком, и ночь внезапно стала очень темной. Но Элла была, разумеется, права. И я спрятался в кустах, росших перед зданием школы, надеясь, что Алейстер поведет ее в такое место, куда я смогу незаметно за ними последовать.

К счастью, маленький мерзавец просто помешался на том, чтобы опять увидеться с Эллой, и потому не заставил ее долго ждать. Она прошлась, может быть, всего какую-нибудь дюжину раз взад и вперед по газону, как вдруг от школьной стены отделилась белесая фигура и направилась к ней. Да, духи совсем не парят в воздухе, они ходят, пусть даже это имеет довольно странный вид, так как зачастую они шагают на расстоянии более чем ладони от земли.

Разобрать, о чем они друг с другом говорили, мне не удалось. Я видел только, что Алейстер почти вплотную придвинул к Элле свое бледное привиденческое тельце, за что я его с превеликим удовольствием еще раз вытолкнул бы из окна. Они отправились через луг прочь, и я едва сдерживался, чтобы тотчас же не выпрыгнуть из своего укрытия и не побежать вслед за ними. Но я, как мы и договорились, дождался, пока станет понятно, куда именно он Эллу ведет.

Это «куда» выяснилось очень скоро.

Алейстер держал курс на остров.

Название у него было очень запутанное. Сам же остров представлял собой всего-навсего плоский холм, который благодаря ручью, бегущему через школьную территорию, в сезон дождей был окружен илом и мелководьем. Ученики первого и второго классов играли там в пиратов и потерпевших кораблекрушение, а третьеклассники построили тут же плотину из веток и гнилого дерева, чтобы время от времени на них нападать. Дожди последних недель сделали эту плотину единственным доступом к острову. Как только Элла перешла на ту сторону, я покинул свое укрытие и тихо пополз по темной траве, как меня научили годы игр в прятки с моими младшими сестрами. Преодолеть плотину, правда, было задачей почти неразрешимой. Ветки трещали так громко, что я замирал при каждом шаге, но Элла возвышала голос, чтобы заглушить подозрительные шорохи, и наконец я был на острове и смотрел из-за кустов на бледное лицо Алейстера.

— Я зарыл урну там, у камней, — услышал я его слова. — Тогда здесь все выглядело совсем по-другому, но я уверен: это то самое место.

Тогда. Ну, конечно! После того как он насмерть разбился, он был больше не в состоянии опять откопать сердце, и оно так и пролежало свыше ста лет здесь, в этом тайнике, в том случае, если его, между делом, не отыскал кто-нибудь другой.

Выглянув из-за кустов, я увидел, как Элла вынула из-под куртки совок, который возила с собой в Стонхендж. Она действительно все предусмотрела.

— Как она выглядит, эта урна? — спросила она.

— Из свинца, с магическими символами на крышке. Но не забудь, она — моя!

— Разумеется, — заверила его Элла и принялась копать.

Алейстер стоял прямо позади нее. Пока он пожирал Эллу своими привиденческими глазами, мне было очень трудно усидеть в укрытии, но я пообещал ей, что выйду только тогда, когда она окончательно убедится, что маленький мерзавец привел ее туда, куда надо.

«Не прикасайся к ней, Алейстер Йиндрих! — думал я. — Не смей!»

«Да он и не может к ней притронуться, дурачина!» — отвечал я сам себе, но это не слишком помогало.

— Ну, я ничего не вижу. Ты уверен, что это было здесь? — спросила Элла через некоторое время.

— Да, абсолютно уверен. Она должна быть там.

Элла с новой силой воткнула совок во влажную от дождя землю. У меня было такое чувство, что она копает уже целые часы, как вдруг я услышал глухое звяканье металла о металл. Элла отбросила совок и запустила руки в глубокую яму, которую она разрыла.

— Вот она! — воскликнула она. — Урна! Как ты и сказал.

— Вот видишь! — От гордости Алейстер просиял в темноте, как будто украсть сердце мертвого человека было величайшим подвигом. — Итак? — промурлыкал он. — Где мой поцелуй?

Элла бросила на него презрительный взгляд.

— Прежде всего я должна увидеть сердце. Что, если там, внизу, всего лишь старая коробка из-под печений?

Бледное лицо Алейстера покрылось пятнами гнева:

— Это — СЕРДЦЕ, и ты сейчас же меня поцелуешь!

Элла выпрямилась. Она ведь была выше его.

— Ах так? И как же это сделать? Ты ведь — привидение. Но даже будь ты из плоти и крови, я скорее перецеловалась бы со всеми жабами моей бабушки, чем с тобой.

Он попробовал было ее обнять. Но его руки прошли через ее тело насквозь. Попытка Эллы его оттолкнуть, разумеется, тоже не увенчалась успехом.

— Оставь ее в покое, грязный мертвый воришка! — закричал я и так поспешно выбрался из-за кустов, что ногой угодил прямо в свежевыкопанную яму.

Вынимая ногу обратно, я подвернул себе щиколотку, но все же худо-бедно умудрился встать на защиту Эллы. Она бросила на меня полный облегчения взгляд, стоивший щиколотки.

— Доставай сердце! — сказал я ей, не спуская при этом глаз с Алейстера. — А с этой мелкой мразью я разберусь сам!

Звучало это залихватски, но у меня не было даже отдаленного представления, как это осуществить. Конечно, я мог бы вызвать Лонгспе. Но дерзнул ли бы я и дальше называть себя всерьез его оруженосцем, если бы не решился вступить в бой с привидением, бывшим на полголовы ниже меня?

Алейстер принял цвет заплесневелого апельсина и затрясся от гнева.

— А ТЫ здесь что забыл? — набросился он на меня, в то время как его глаза превратились в пару горящих углей. — Это тебя проклятый рыцарь прислал?

— Даже если так? — парировал я в ответ. — Это ведь все еще его сердце или как?

— Я убью тебя! — завизжал Алейстер. Его голова между тем уже светилась, как тыква на празднике Хеллоуин.

— Да у тебя ведь ничего не получится! — возразил я насмешливо. — И можешь мне поверить, я знаю, о чем говорю. В последние дни я имел предостаточно дел с тебе подобными.

В этот момент позади меня Элла издала возглас восхищения.

— Йон, оно — у меня! — воскликнула она.

Урна, которую она держала в руках, была из серого металла — из свинца, как сказал Алейстер, — и ее покрывали какие-то символы. Ее вид заставил меня об Алейстере совершенно забыть. Когда он прыгнул на меня, Элла крикнула мне в знак предупреждения, но было уже слишком поздно. Его бледное тело слилось с моим, а ярость его затопила мне сердце и разум таким количеством картин и звуков, что я даже имени своего больше не мог вспомнить.

— Пусти его! — услышал я Эллин крик.

Я почувствовал, как она, желая меня защитить, обняла, и холод Алейстера постепенно уступил ее теплу.

— Йон! — крикнула она. — Йон! — и вернула мне назад мое имя.

Алейстер исчез так же внезапно, как и напал на меня, и я, дрожа, сидел на коленях на мокрой земле и чувствовал себя ужасно глупым и уж во всяком случае не заслуживающим быть оруженосцем у рыцаря.

— Я должен был догадаться! — бормотал я в гневе. — Я должен был отпрыгнуть в сторону, или скрестить руки, или…

— Забудь! — сказала Элла и помогла мне подняться на ноги. — Меня он точно так же застал врасплох. Подлый маленький мерзавец, надеюсь, мы его больше никогда не увидим.

Урна лежала все еще там, где Элла выпустила ее из рук, чтобы прийти мне на помощь. Она была похожа на старомодную вазу для цветов. Элла подняла ее и протерла рукавом.

— Черная магия, — сказала она, когда я уставился на покрывавшие ее символы. — Не беспокойся. Цельда говорит: она действует только в том случае, если в нее веришь. Пойдем обратно к воротам. Мэт уже наверняка волнуется.

О Бородае я, естественно, совершенно забыл. Когда мы шли мимо епископальной резиденции (нет-нет, в темноте она вовсе не похожа на школу), за одним из окон мне померещилось гневное мерцание, а в моей голове раздался звон стекла и крик падающего сквозь морозный зимний воздух и разбивающегося насмерть Алейстера Йиндриха.

Еще сегодня у меня иной раз неожиданно, словно жирный отпечаток пальца, всплывает воспоминание, оставленное Алейстером в моей голове.

Ничего в этом нет хорошего. Можете мне поверить.

XVIII

Вечерняя песнь

Когда мы подошли к воротам, за ними нетерпеливо метался Бородай: туда-сюда, словно тигр в клетке.

— Это же тянулось целую вечность! — ворчал он. — Как вы думаете, что из меня сделают ваши матери, если узнают, что я здесь послушно дожидаюсь вас у ворот, в то время как вы встречаетесь среди ночи с призраком? И не надо мне опять рассказывать, что он был совсем малюсенький!

— От меня мама ничего не узнает, — заверил его я, перемахнув через ворота. — А кроме того, сейчас всего лишь десять вечера.

— Правильно, — сказала Элла и протянула мне через решетку урну. — Успокойся, Мэт. У нас правда все идет по плану.

Конечно, это было враньем. Но Бородай и без того ничего из сказанного Эллой не расслышал. Он видел перед собой только урну.

— Нашли? — пробормотал он.

Я кивнул и крепко прижал урну к груди. Все было хорошо. Хотя я все еще чувствовал себя до омерзения заалейстеризированным.

— Мы должны рассказать об этом Лонгспе, — сказал я Бородаю. — Но тебе лучше подождать нас в сторонке. Вдруг Алейстер опять пожалует.

После этого мы направились с Эллой к собору.

Он потащился за нами. Ясное дело.

— Ну к чему? Тебе нельзя с нами! — Я изо всех сил старался быть любезным. В конце концов в Килмингтоне он предпринял попытку спасти Эллу. Хотя при этом взялся за дело довольно неумело.

— Ах вот как? Почему же нельзя?

«Потому что Лонгспе — мой», — хотел было я ответить. Но я, конечно, знал, что это звучит по-детски. Его ответ, однако, был тоже не лучше.

— Я просто хочу его еще раз увидеть!

— Зачем? Если ты хочешь увидеть привидение, иди назад и любуйся на Алейстера.

— Но он ведь не рыцарь! — выпалил Бородай, с такой силой залившись краской, что она полыхала даже в темноте. — В Килмингтоне я видел его всего лишь вскользь.

— Да он прежде всего вообще не придет, если ты…

— Прекратите, — перебила нас в нетерпении Элла. — Совершенно не важно, пойдет с нами Мэт или нет. Лонгспе скорее всего не покажется.

Она указала на окна в соборе. Через стекла наружу струился свет, и я вспомнил, что Ангус рассказывал что-то такое о концерте, к которому готовились певчие. Я разочарованно посмотрел на урну, но Элла взяла меня за руку.

— Мы обо всем расскажем ему несмотря ни на что, — сказала она. — Как-нибудь, а он нас да услышит.

* * *

Мы проскользнули внутрь через южный вход, чтобы репетирующие хористы нас не заметили. Мы с Эллой были немыми, как камни, а вот Бородай просто никак не мог держать рот на замке.

— Посмотрите на эти колонны! — шептал он. — Знаете ли вы, что они сгибаются под шпилем башни, потому что она для них слишком тяжелая?

— Да, знаем, — шепотом ответил я, но это ничуть не подвигло его замолчать.

— А историю, как нашли место для собора, знаешь? — не унимался он.

— Разумеется, — прошипел я, — и крепче прижал урну к груди.

За колоннами показался саркофаг Лонгспе.

Элла ободряюще подтолкнула меня.

— Иди же, — прошептала она мне. — Тебя он наверняка услышит!

Хористы пели так, словно это с неба спустился рой ангелов. Мне все еще трудно было поверить, что подобные звуки изливались из уст Ангуса. Тут же мирно возлежал каменный образ Лонгспе, как будто убаюканный их пением. Я протиснулся между колоннами и склонился над гробом.

— Надеюсь, ты слышишь меня! — прошептал я. — Кажется, мы нашли твое сердце. И завтра мы отвезем его в Лэкок, к могиле твоей жены. Урна запечатана, потому мы ее еще не открывали, но…

Громкий голос заставил меня резко замолчать:

— Эй, Йон! Что ты здесь делаешь, черт побери?

Я и не заметил, как хористы кончили петь. Они вылетели с клироса, как стая вспугнутых птиц, и Ангус был самый крупный из них и самый шумный. Когда он меня окликнул по имени, все взгляды обратились на меня, а я стоял там, прижимая к груди урну, и желал, чтобы они все сгинули куда подальше.

— Где тебя носило, Уайткрофт? — воскликнул Ангус, игнорируя упрек в глазах их дирижера, и порывисто, словно щенок, стал прокладывать себе дорогу между рядами стульев. — Мы со Стью начали уже беспо…

Обнаружив позади меня Эллу, он резко остановился.

— Эй, это… — начал заикаться он, заливаясь краской. — Привет, Элла.

— Привет, — ответила она и наградила его таким ледяным взглядом, что мне даже стало его жаль.

Но Ангус этого взгляда не заметил. Он обнаружил урну.

— А это что такое?

— Ничего! — ответил я, пряча урну за спину.

И тут… Да, нельзя этого отрицать… Бородай пришел мне на выручку.

— Здравствуй, — сказал он, выйдя из-за колонн и протянув Ангусу руку. — Йон был последние несколько дней у меня. Я — его будущий отчим. А ты, полагаю, его сосед по комнате?

— О, здравствуйте, — засуетился Ангус, нервно поглядывая в мою сторону, — здравствуйте, мистер Боро… то есть мистер…

— Литтлджон, — сказал Бородай, пока Ангус наверняка задавался вопросом, почему, к дьяволу, я прозвал Бородаем человека, на чьем подбородке нельзя было обнаружить ни малейших следов оволосения. — Я — Эллин дядя и я только что показывал Элле и Йону мое любимое надгробие в кафедральном соборе. Этот саркофаг — один из самых впечатляющих примеров средневекового ваятельного искусства.

— Да, Боно… то есть мистер Рифкин нам это уже объяснял, — пробормотал Ангус, снова обращая взгляд на Эллу.

Бородай продолжил разговор о средневековом искусстве и о надгробных памятниках в соборе. Он делал действительно все от него зависящее, но я знал: Ангус думал только об одном — как он растормошит Стью и расскажет ему, что опять видел меня с Эллой Литтлджон.

«Ну и что из того, Йон Уайткрофт? — возразил я сам себе (Бородай при этом говорил и говорил без остановки). — Что тебе за дело, что там Ангус расскажет Стью? Ты нашел сердце Лонгспе!» И все-таки я был рад и на этот раз заночевать у Цельды.

XIX

Аббатство Лэкок[26]

Цельда не отпускала нас спать, пока не разузнала всех подробностей относительно хориста и сердца Лонгспе. Но на следующее утро она все же отправила нас в школу, разумеется, прежде пообещав следить за урной и, если что, защищать ее своим костылем.

Школа: математика, история, английский язык. Все это казалось столь смехотворным в сравнении с тем, что мне довелось испытать за несколько последних дней и ночей. Мне хотелось взобраться на парту и крикнуть: «Вы что, не видите?! Я уже почти совсем взрослый. Я сражался в образе рыцаря на церковной башне против убийцы! Я был произведен в оруженосцы Уильяма Лонгспе и нашел его краденое сердце! Чему вы хотите меня после этого еще научить?»

Но, конечно, я продолжал сидеть на своем стуле. На английском ко мне на парту прилетели довольно мерзкие каракули, изображавшие нас с Эллой целующимися, и я целый день дожидался появления Алейстера с требованием вернуть назад сердце. В конце концов он действительно обнаружился в туалете для мальчиков, но, вместо того чтобы завести разговор о сердце, стал жаловаться, что с момента нашего столкновения совершенно запутался и у него, кроме домашних заданий по математике и стратегии Ричарда Львиное Сердце во время Крестовых походов, ничего в голове не осталось. Меня несколько удивило, что наша потасовка так сильно на него подействовала, ибо о школе я в последние дни просто не задумывался, но его неважное самочувствие мне было только на руку. Так я и оставил его там стоять, порекомендовав ему полностью и окончательно раствориться в воздухе.

Свои домашние задания я делал в тот день на заднем сиденье Цельдиной машины. Дорога из Солсбери в Лэкок — свет не ближний, а на сиденье рядом с водителем на этот раз стояла урна с сердцем Уильяма. Печать на ней была взломана.

— Я решила, взгляну-ка — действительно ли там внутри то, чего мы ожидаем, — сказала Цельда, заметив мой потрясенный взгляд. — И я думаю, ответ будет положительный. По крайней мере содержимое выглядит так, каким, по моим представлениям, должно быть сердце в возрасте восьмисот лет. Но поверьте: даже если мы в Лэкоке похороним старый башмак, единственное, что играет роль, — это то, что Уильям Лонгспе опять обретет веру в себя. За это он должен сказать спасибо вам. И собственной отваге.

Элла бросила на меня взгляд, однозначно говоривший, что она тем не менее несказанно рада, что мы везем в Лэкок не старый башмак.

— Как ты думаешь, увидит ли Лонгспе когда-нибудь свою жену? — шепотом спросила она меня, пока Цельда осыпала проклятиями водителя грузовика, ехавшего, по ее мнению, чересчур медленно. — Веришь ли ты во что-нибудь вроде рая или ада, Йон?

— Не знаю, — прошелестел я в ответ. — Надеюсь только, что Стуртон либо рассеялся в воздухе, либо очутился в таком месте, где он навсегда от меня отстанет! Ангус совершенно свято верит в рай. Но проблема в том, что, даже если он существует, кто туда попадет?

— Верно! — прошуршала Элла. — Попадет ли туда, к примеру, Цельда?

— Я все слышу, Элла Литтлджон! — сказала Цельда, обгоняя грузовик на скорости, от которой волосы вставали дыбом, так что я был уверен, что ее бедненькая старенькая машинка растеряет от напряжения все свои четыре колеса. — Нет, думаю, меня туда не пустят. Но я, скорее всего, не верю ни в рай, ни в ад.

До того как я успел ее спросить, где же, по ее мнению, завершим свое существование мы и последуют ли туда также и ее жабы, Цельда въехала на парковку перед аббатством Лэкок.

Думаю, я не имел бы ничего против того, чтобы мое сердце похоронили в аббатстве Лэкок. Там возникает такое чувство, будто оттуда путь в мир иной совсем не так далек, чем бы этот мир иной ни был.

— У меня есть одна подруга, которая работает здесь в музейной лавке, — сказала Цельда, хромая по парковке. (Она все еще неизменно отказывалась пользоваться своими костылями для чего-либо другого, кроме как для битв с призраками.) — Мы ходили с Маргарет вместе в школу. Она вышла замуж за балбеса, да и сама тоже не из умниц, но она нам наверняка поможет.

Маргарет стояла в лавке за кассой. Она была довольно высокого роста и такой толстой, что в ее платья поместились бы четыре Цельды. Ее водянисто-голубые глаза слегка навыкате придавали ей немного удивленный вид. Цельда спросила, как ее внуки, и отсчитала ей в руку деньги за вход, но потом сразу же перешла к делу.

— Послушай, Маргарет! — шепнула она ей через прилавок. — Мне нужна твоя помощь. Нам надо кое-что зарыть в могилу Элы Солсберийской.

У Маргарет едва не выскочили наружу ее водянисто-голубые глаза.

— Что это еще опять за безумие, Цельда? — прошептала она, нервно поглядев в сторону своей коллеги, устанавливавшей тут же стенд с открытками. — Я уже смирилась с жабами, скачущими у меня под ногами, когда я с тобой пью чай, но большего при всем желании ты требовать не можешь!

— О господи, Маргарет, я же ничего у тебя не просила, с тех пор как ты мне давала в школе списывать! — ответила Цельда тихо. — Так что нечего валять дурака. Тебе наверняка известно, что якобы здесь Эла Солсберийская похоронила сердце своего супруга, да?

Маргарет наморщила лоб:

— А разве сердце своего сына она сюда не привозила? Ты ведь знаешь, бедный мальчик, он был под Иерусалимом рассечен на куски… или это был кто-то другой?

Цельда в нетерпении покачала головой:

— Без понятия. В свое время хоронить сердца было очень модно. Но нет, в моем случае речь идет только о ее супруге. — Цельда наклонилась через прилавок. — Маргарет, Эла похоронила чужое сердце! Убийца Уильяма Лонгспе украл настоящее, а Эле подсунул сердце своего слуги!

Маргарет схватилась рукой за собственное сердце, как если бы испугалась, что ее может постигнуть та же участь.

— Не может быть! Это ужасно!

— Расслабься! — прошептала Цельда. — У нас с собой — настоящее. Так что покажи нам Элину могилу, и мы все уладим!

Маргарет уставилась на пакет, который держала в руке Элла.

— Оно — там? — прошептала она.

Элла нахмурила лоб. И кивнула.

Маргарет набрала побольше воздуху, и мне на один миг показалось, что у нее и в самом деле вылезут глаза из орбит.

— Но ведь никакой могилы нет! — выпалила она. — Есть только надгробие в галерее, но никакой гарантии, что под ним лежит она!

Мы с Эллой обменялись обеспокоенными взглядами, но Цельду такая мелочь не могла выбить из колеи.

— Какая разница? — проворчала она. — Тогда мы зароем сердце как можно ближе к надгробию. Как ты думаешь, Йон, Лонгспе бы с этим согласился?

— Лонгспе? — Маргарет ошарашенно вперила в меня водянисто-голубые глаза.

— Уильям Лонгспе, Элин супруг, — пояснила Цельда. — Ах, ну не делай такое глупое лицо, Маргарет! Кто же еще, ты думаешь, рассказал бы нам о краденом сердце, как не призрак самого Лонгспе?

Естественно, это окончательно повергло бедняжку в изумление, и Цельде пришлось применить все свое искусство убеждения, прежде чем Маргарет вышла из-за своей стойки и отправилась вместе с нами к аббатству.

Аббатство Лэкок лежит в стороне от улицы, словно прячась среди деревьев от мира, откуда посетители уже давно больше не являются, как Эла Лонгспе, — на коне. Маргарет рассказала, что, с тех пор как Генрих VIII[27] закрыл все монастыри, монахини из аббатства исчезли, но казалось, что за каждым из окон супруга Лонгспе, — как будто все эти столетия она только и дожидалась, что сердца.

— У меня такое чувство, что ты опять собираешься меня разыграть, Цельда Литтлджон, — заявила наконец Маргарет приглушенным голосом, пока мы следовали за парой туристов по тропинке, упиравшейся в портик аббатства. — Так же, как в детстве ты уверяла меня, что у тебя в саду водятся феи!

— Ну ладно, с феями это действительно была выдумка, — ответила Цельда. — Но все остальное — чистая правда.

На одно мгновение Маргарет сделалась мрачной, словно она и в самом деле надеялась в один прекрасный день обнаружить в Цельдином саду фею. Но скоро она справилась с разочарованием.

— Двое смотрителей, — сказала она, понизив голос, — утверждают, будто они видели в портике призрак Элы из Солсбери!

Элла и я обменялись быстрыми взглядами, но Цельда, казалось бы, совсем не удивилась.

— Да, нечто подобное я уже тоже слыхала, — сказала она.

— Что? Почему же ты ничего об этом не рассказывала? — спросил я ошарашенно.

— Потому что все это только слухи, Йон Уайткрофт, — ответила Цельда. — Знаешь ли ты, как легко люди себе воображают, что видели призраков? В одном только этом аббатстве уже встречались сотни призраков. Среди прочих Генрих VIII с тремя женами, две из которых являются, держа свои головы под мышкой!

— Но, может быть… — мямлил я, — может быть, Эла ждет Уильяма!

— Ждет? — Маргарет снова уставилась широко раскрытыми глазами на полиэтиленовый пакет, где была урна. — Господи!

Цельда бросила на нее смущенный взгляд.

— Может быть, — сказала она. — А может быть, и нет. Может быть, смотрители видели призрак какой-нибудь несчастной монахини, скончавшейся здесь от чумы. В этом аббатстве умерло очень много женщин, не только Эла Солсберийская.

— Но Лонгспе… — начал было я, но Элла положила мне руку на предплечье.

— Давай сначала отыщем ее могилу, Йон, — сказала она.

Как всегда, конечно, она оказалась права. Правда, все обстояло так, как сказала Маргарет: у Элы Лонгспе не было своей могилы. Только в одном из портиков стояло надгробие с ее именем, и мы с Эллой растерянно уставились в пол, покрытый плитами вокруг этого камня.

— Мдааа! — сказала Цельда, нахмурив лоб. — Здесь, пожалуй, не получится. Но вот там… — констатировала она, взглянув на поверхность газона, раскинувшегося между галереями, — там Лонгспе наверняка тоже придется по вкусу.

Маргарет смотрела на нее с тревогой.

— Не беспокойся, — шепнула ей Цельда. — Мы не будем копать, пока аббатство не закроется. Как ты думаешь? Где бы нам лучше спрятаться, чтобы смотрители нас не заметили?

Очевидно, все Литтлджоны любили, чтобы их запирали в общественных местах. Кафедральные соборы, аббатства… Я спрашивал себя, что же будет дальше. Но Маргарет скрестила мясистые руки и энергично покачала головой.

— Цельда! — начала она было и замолкла: мимо нас протискивалась группа русских туристов. — В подобных вещах ты все еще ведешь себя как десятилетняя девочка! — прошептала она Цельде, а русские тем временем скрылись в одном из боковых помещений. — Ты наверняка помнишь, чем дело кончилось, когда ты убедила меня запереть тебя в классе по химии. Тогда мне тоже досталось по полной программе. Так что теперь и не проси!

— Что ж, — ответила Цельда со слащавой улыбкой, — тогда, видимо, Йон будет вынужден рассказать призраку Лонгспе, что ты не захотела нам помочь. Но, если он тебя посетит как-нибудь ночью, нечего на нас сваливать. Ты ведь еще ни разу не видела привидений, не так ли? Они могут причинить известные беспокойства, а Лонгспе — не из мирных, Йон подтвердит. Но я уверена, это не нанесет тебе особого вреда.

Маргарет бросила на меня полный ужаса взгляд.

— Да-да, — пробормотал я. — Он может здорово рассердиться. И у него есть меч.

Маргарет поджала губы.

— Ну хорошо, Цельда! — прошептала она наконец. — Но я вам буду содействовать лишь в знак моего бесконечного восхищения Элой Солсберийской, так как сама мысль, что она, может быть, все эти годы бродила здесь вокруг да около в виде привидения только потому, что похоронила не то сердце, мне невыносима!

В связи с таким обилием сентиментальности Цельда, понятно, закатила глаза — Элла была на нее в этом отношении очень похожа, — но Маргарет этого, к счастью, не заметила. Комнатка, куда она нас привела, была едва ли больше темного чулана, туда вряд ли заглядывали даже самые любопытные туристы.

— Ты уверена, Цельда? Может быть, мне лучше забрать детей с собой? — спросила она, перед тем как оставить нас одних. — Здесь в сумерках я и без всяких привидений готова умереть со страху!

— Нет, спасибо, — ответила Элла вместо Цельды, — нам с Йоном уже доводилось бывать ночью в существенно более опасных местах.

Взгляд, которым Маргарет наградила Цельду, ясно выражал ее сомнения по поводу Цельдиных качеств как бабушки. Но Цельда в ответ положила нам с Эллой руки на плечи и широко улыбнулась Маргарет.

— Элла права, — сказала она. — Эти двое разбираются в привидениях гораздо лучше, чем я!

Это утверждение окончательно заставило Маргарет вернуться обратно за прилавок.

Как только солнце закатилось, в нашем укрытии и в самом деле стало темно, как в могиле. При свете карманных фонарей мы пробрались обратно к портику, и аббатство Лэкок было полностью в нашем распоряжении. Ни туристов, ни экскурсоводов — ни души, кроме пары мышей и птиц. (И пауков, добавила бы Элла. Она боялась пауков еще больше, чем собак.)

— Хорошо. Теперь пора потрудиться. Я думаю, вам, пожалуй, захочется этим заняться самим, — сказала Цельда, когда мы опять оказались перед Элиным надгробием, и сунула мне в руку совок, который она держала под пальто (для семейства Литтлджон спрятанные совки и карманные фонари были совершенно в порядке вещей). — Я пойду пока погуляю по саду. По моим расчетам, единственными привидениями здесь будут монахини, а это по большей части существа вполне мирные.

С этими словами она заковыляла прочь, а мы с Эллой перелезли через низкую перегородку, отделявшую портик от поросшего травой внутреннего двора. Дождь последних недель довольно сильно размягчил почву, но мне все равно понадобилось сравнительно много времени, чтобы выкопать достаточно глубокую яму.

— Оно — здесь. Эла Лонгспе! — прошептала Элла, помещая туда урну. — Мне очень жаль, что тебе пришлось так долго дожидаться настоящего сердца!

Мы снова уложили дерн на место, проявив все наше старание, чтобы не было видно, где я копал. Потом мы собрали лишнюю землю в пакет, который принесли с собой, и перелезли через перегородку обратно к портику. На небе висела светлая, как серебряная монета, луна, а мы опять уже были между столбами, как вдруг Элла схватила меня за руку.

На другой стороне двора стояла женщина. Колонны портика так отчетливо проступали сквозь ее тело, словно были частью ее.

— Йон, это она! — прошелестела Элла. — Видишь? Она ждала! Она знала, что сердце, которое похоронила она, не настоящее!

— Откуда ты знаешь, что это жена Уильяма? — возразил я шепотом. — Ты ведь слышала, что сказала Цельда. Может быть, это какая-нибудь монахиня.

Между тем я так привык к виду призраков, что белая фигура потрясла меня не больше чем заспанные голуби, сидевшие, нахохлившись, на крыше аббатства.

— Конечно, это она! — зашипела Элла в нетерпении. — Позови его, если мне не веришь. Ну, давай!

Элла умеет убеждать, но я все же колебался. Мне не хотелось заставлять Лонгспе приходить лишь для того, чтобы встретиться с какой-то там посторонней. Только тогда, когда женщина, помедлив, подошла к тому месту, где мы закопали сердце, я прижал пальцы к львиной печати. Затем я спрятался с Эллой за одним из столбов и стал ждать.

Уильям появился именно там, где мы зарыли урну. На фоне ночи его образ был выписан так, будто его сюда прислала сама луна, и бледный образ женщины остановился. Так они и стояли, бледные тени людей, которыми были когда-то.

Они оба скончались немолодыми. Эла была призраком старой женщины, но едва Уильям и она взглянули друг на друга, как они снова сделались молодыми, словно лунный свет смыл с их лиц целые столетия. Лонгспе протянул руку, и, когда Эла сделала то же самое, их пальцы слились воедино.

При виде этого у меня замерло сердце, как будто во мне снова билось сердце Лонгспе, и внезапно он вновь повернулся и посмотрел туда, где мы прятались за столбами.

Элла подтолкнула меня в спину, и я вышел в полосу лунного света. Никогда не забуду, как он на меня смотрел.

Он прижал кулак к тому месту, где много лет назад билось его сердце, и я сделал то же самое. Я уверен, что выглядел, как идиот, но такое случается со всеми нами, когда мы счастливы. Со всеми, кроме Лонгспе. Счастливым он выглядел просто изумительно.

Я не мог отвести от него глаз, но Элла схватила меня за рукав и потянула за собой. Когда я еще раз обернулся, образы Уильяма и его жены слились друг с другом, и я не знал, чего мне хотелось больше: плакать или смеяться.

Мы нашли Цельду на одной из скамеек перед аббатством. Она оглянулась только тогда, когда услышала позади себя наши шаги.

— Ну как? — спросила она.

— Все в лучшем виде, — сказала Элла, высыпая из пакета землю, уступившую место сердцу Лонгспе. — Там была жена Уильяма, поэтому Йон вызвал и его.

— Ну тогда это, пожалуй, можно назвать хеппи-эндом, — сказала Цельда, но, увидев, с какой тоской я гляжу в сторону аббатства, она встала и положила свои маленькие, щупленькие ручки мне на плечи.

Я думаю, в прошлой жизни Цельда была птичкой. Очень маленькой птичкой.

— Такой конец тебе явно не по душе, не правда ли, Йон? — спросила она тихо.

Я вздохнул. Я казался себе таким глупым.

— Ну да… Что же теперь будет? — бормотал я. — То есть… он…

— …уйдет с ней? — завершила Цельда предложение. — А если да, то куда? Кто знает? Я так и не поняла, почему некоторые призраки однажды исчезают, а другие остаются. Может быть, я только тогда это узнаю, когда сама превращусь в призрака. Что, будем надеяться, никогда не случится! — добавила она, взяв нас с Эллой под руки. — Я бы действительно предпочла просто умереть. А теперь мне пора в постель. Эта нога сведет меня в могилу. Может быть, я все же попрошу ее отпилить.

Вот и все.

За всю обратную дорогу мы с Эллой не проронили ни слова, но я испытывал очень приятное чувство оттого, что она сидит рядом.

XX

Друзья

Когда Цельда сдала меня Поппельуэллам, было десять минут одиннадцатого.

— До завтра, — сказала Элла.

Но я ответил лишь усталым кивком. Да, знаю, мне подобало быть счастливым, но сердце мое было тяжелее, чем комок свинца. Вылезая из машины и глядя в сторону собора, я мог думать только об одном: отныне я больше никогда с ним там не увижусь.

Цельда предлагала мне еще раз заночевать у нее, но я решил, что пора возвращаться обратно к Ангусу и Стью, и она предупредила Поппельуэллов, что я снова поздно приду.

Когда Альма открыла мне дверь, у нее был довольно свирепый вид.

— Йон, — сказала она, ведя меня по лестнице наверх, — так дальше продолжаться не может! Я рада, что ты так тесно сошелся с Литтлджонами, но ведь все-таки ты ученик из интерната и…

— Этого больше не повторится! — перебил я ее. — Правда.

В комнату я прокрался так тихо, что даже не слышал сам себя. Но не успел я натянуть на подбородок одеяло, как на мое лицо был наведен карманный фонарь, и Стью уставился на меня сверху через бордюр своей кровати.

— Ну? — спросил он. — Где ты был на этот раз? Ангус считает, что Элла дала тебе выпить любовный напиток своей бабушки. А я поспорил с ним на весь наш запас сладкого, что за твоими ночными вылазками кроется что-то другое. Вот тебе выбор: либо ты добровольно расскажешь, в чем дело, либо Ангус будет щекотать тебя до тех пор, пока ты не откроешь правду. Ты ведь знаешь, в подобных вещах он — мастак, пусть даже и поет как ангел.

— Ну ладно уж, — вставил Ангус.

Но свою искусность в ведении допросов ему демонстрировать не пришлось. Я рассказал им все. Про Стуртона, про Лонгспе, про его сердце, про мертвого хориста и про Лэкок. Я и не знал, что мне так сильно хотелось с ними всем поделиться, не знал бы и дальше, если бы наконец не сделал этого.

Пока я рассказывал, Стью включал и выключал свой фонарик, включал и выключал, как маяк в ночи, а Ангус бубнил свое: «Вот это да!» и «С ума сойти!». Но они мне поверили. Непостижимо!

— Вот тебе, Ангус, пожалуйста, — сказал Стью, когда я закончил, — никакого любовного напитка. Тряпочный ворон — мой.

— Как же это? Ты спорил, что Эллин дядя — наемный киллер!

— Ну и что? Он — охотник за привидениями! А это почти одно и то же.

— Нет, Стью, он — зубной врач, — вставил я.

— Ах так? А почему же он тогда сбрил бороду?

Заставить Стью сдаться было не так-то легко, а по тону его было ясно, что свою версию наемного киллера он находил куда более захватывающей, чем теорию про банду призраков-убийц. Ангус же, напротив, на некоторое время притих. Но наконец он вылез из постели и подобрал с пола штаны.

— Ну ладно, пошли к собору, — сказал он, натягивая через голову свитер, — может быть, он еще там. Я хочу его видеть, пусть даже это будет последним, что предстанет моим глазам!

— Ангус! Лонгспе больше нет! — сказал я.

Я говорил, что Ангус бывает очень упрямым?

Ни мне, ни Стью, которого вовсе не воодушевляло среди ночи пробираться в собор, переубедить его не удалось.

Когда мы удостоверились, что дверь внизу заперта, а ключа в двери нет (что-то, очевидно, заставило Поппельуэллов насторожиться), Ангус предложил вылезти через окно на втором этаже. К счастью, там было не очень высоко, но, когда я уже сидел на подоконнике, Стью не нашел ничего лучше, как поведать мне, что Эдвард Поппельуэлл, когда спит, держит рядом с кроватью ружье и полгода тому назад подстрелил на крыше кошку, приняв ее за взломщика. Ангус объявил это совершеннейшей чушью «по-стьюйски», но я был все равно рад, что окно Поппельуэллов во время нашей вылазки оставалось темным.

Чтобы проникнуть в собор, нам не пришлось перелезать через ограду. Ангусу я должен был принести священную клятву в том, что никогда не выдам, как он нас туда провел. Своему обещанию я останусь верен и теперь. В качестве певчего Ангус, естественно, часто бывал по вечерам в соборе, но ни Стью, ни он ни разу туда не входили, когда там было темное и безлюдное царство мертвых. Тишина между стенами была столь совершенной, словно ее выдыхали камни. Можно было различить только шорох наших шагов, пока карманный фонарик Стью рисовал тонкую световую дорожку на каменных плитах, и на один миг мне показалось, что я вижу в южном крыле между колоннами Серую Госпожу.

— Вот этот, да? — прошептал Ангус, когда мы остановились перед саркофагом Лонгспе.

Я кивнул. Я был все еще уверен, что Уильяма больше нет, что он унесся вместе с Элой туда, куда отправляются все, кто на протяжении веков был призраком; и я в тысячный раз повторил себе, что так-то оно лучше, хотя моя тоска по нему уже сейчас разразилась с такой силой, что совершенно изранила мне сердце.

— Ну, говори, как ты его вызываешь? — спросил Ангус, а Стью в беспокойстве посматривал на каменное изваяние Лонгспе, словно кролик, глядящий Эдварду Поппельуэллу в ружейное дуло…

— Громко произнеси его имя, — сказал я, — и скажи ему, что нуждаешься в его помощи.

«Пожалуйста! — снова услышал я собственный шепот. — Пожалуйста, Уильям Лонгспе. Помоги мне!..» С той ночи, казалось, промчались годы.

Ангус и Стью взирали на каменное лицо Лонгспе и не издавали ни звука.

— У него такой вид, словно он с этой своей клятвой — всерьез, — проговорил наконец Ангус. — Может быть, он сердится, если его тревожат, не нуждаясь по-настоящему в помощи.

— Очень может быть, — прошептал Стью. — Думаю, нам лучше вернуться обратно. Около полуночи Альма обычно делает еще раз обход. Что, если она заметит, что нас нет?

«Она обвинит во всем меня, — подумал я. — Кого же еще? Только полуночника Уайткрофта».

Ангус повернулся и поглядел на другие надгробия:

— Можно попробовать вызвать кого-нибудь другого.

— Не думаю, что это хорошая затея, — сказал я. — Стью прав. Пошли обратно.

Но Ангус не обращал на меня внимания.

— А как насчет вот этого? — спросил он и указал на надгробие сэра Джона Ченея.

Как я уже упоминал, Ангус становится очень упрямым, если он что-то вобьет себе в свою шотландскую голову. А в эту ночь он надумал увидеть призрака.

— Бонопарт рассказывал нам про Ченея, — сказал Ангус. — Он был телохранителем Эдуарда какого-то и знаменосцем Генриха VII[28] во время битвы при Босворте.

Стью бросил на меня тревожный взгляд.

— Генриха Седьмого? — попытался я отвлечь Ангуса. — Не его ли нашли мертвым в терновнике?

— Нет, это был Ричард Третий, — сказал он и подошел к саркофагу Ченея. — Ченея называли также Великаном, — произнес он с благоговением в голосе.

— Великаном? — выдохнул Стью. — Почему?

— Ученые измеряли кости его скелета, — ответил Ангус, — и установили, что он был по меньшей мере двух метров росту! По тем временам это было очень много.

Если ты ростом со Стью, этого много и сегодня.

— Из услышанного я делаю вывод, что с ним совершенно необязательно встречаться! — сказал он и попробовал оттащить Ангуса от саркофага. — Давай, если уж ты непременно хочешь вызвать призрака, позовем кого-нибудь наших габаритов! Бонопарт рассказывал об этом, как его… детском епископе…

Но Ангус оттолкнул его.

— Нет! — сказал он. — Я не хочу абы какого призрака! Это должен быть рыцарь!

Он откашлялся и прижал руки к алебастровой груди Ченея.

— Хмм… Здравствуйте. То есть… лорд Ченей, будьте добры…

— Он придет только в том случае, если ты положишь ему на лоб несколько монет, — раздался голос позади нас.

Ангус и Стью сделались белыми, как алебастровое лицо Ченея, но я голос узнал, и у меня от радости закружилась голова.

Лонгспе стоял рядом со своим саркофагом и мерцал так, будто все свечи в соборе отдали ему свой свет. Никогда раньше я не видел его столь отчетливо. Он излучал счастье, настоящее счастье.

— Ты хотел, чтобы они увидели меня, Йон, не так ли? — спросил он, в то время как Ангус и Стью так широко пораскрывали глаза и рты, словно были чудищами с водостоков[29] на фасаде собора.

— Да, вроде того, — промямлил я. Я был так уверен, что больше никогда его не увижу. Мое сердце тонуло в блаженстве. — Но почему ты все еще здесь?

— Потому что, видно, ты не последний, кому нужна моя помощь, — ответил он.

— А как же Эла?

— Теперь, когда ты принес ей мое сердце, она всегда меня может позвать.

Лонгспе повернулся к Ангусу и Стью. И улыбнулся, когда они непроизвольно сделали шаг назад.

— Если уж вы меня боитесь, то Ченея, пожалуй, вам лучше и вовсе не вызывать, — сказал он. — Он бывает довольно грубым.

Стью открыл было рот, но на губах у него не появилось ни звука. Ангус же, напротив, учитывая, что он беседовал с призраком впервые, держался на удивление молодцом.

— Ну что ж, у меня все равно с собой нет мелочи, — тихо произнес он.

— Правда, есть еще один способ вызвать этого рыцаря, — сказал Лонгспе. — Ты готов?

Стью в знак отрицания энергично задергал головой, но Ангус кивнул так страстно, что Лонгспе приблизился к надгробию Ченея.

Когда он выхватил свой меч, мы все отпрянули назад. Он глубоко вонзил его в алебастровую грудь Ченея, и из надгробия раздалось проклятие, которое бы в школе обошлось нам по меньшей мере в двенадцать штрафных часов в библиотеке.

— Будь ты проклят, Лонгспе! Ты, хитрая дворняга от рыцарства! — разнеслось по темному собору.

На одно мгновение почудилось, будто алебастровое изображение Ченея приняло сидячее положение. Но это был всего лишь призрак, отделившийся от камня. Он свесил ступни с мраморного цоколя и на несгибающихся ногах подошел к Лонгспе. Он был выше Лонгспе на целую голову.

— Ну что, бастард[30] короля? — проворчал Ченей и откинул назад длинные волосы, такие же серебристо-белые, как и все прочее в нем. — Жаждешь здесь, в галереях собора, помериться силой? Или для чего ты меня разбудил?

— Не сейчас, — ответил Уильям. — Хочу представить тебе друзей моего оруженосца.

Когда Ченей обернулся к нам, Стью прижался вплотную к Ангусу.

— Твоего оруженосца? — спросил он и почесал свою коренастую шею. Даже у призраков иной раз чешется шея. — Который же это?

Я поднял руку:

— Я. Йон Уайткрофт.

«Хартгилл по материнской линии», — едва не добавил я, вставая рядом с Лонгспе. Но призрак, для которого это имело значение, уже канул в Лету.

Ченей смерил меня взглядом с головы до ног и толкнул Уильяма кулаком в грудь:

— Это что же получается, у тебя теперь есть оруженосец, а у меня нет?

— Я мог бы быть вашим оруженосцем! — воскликнул Ангус и так поспешно двинулся к нему, что споткнулся о собственные ноги.

Прикрывшись бледной рукой, Ченей зашмыгал носом и бросил на Ангуса оценивающий взгляд:

— Ты-ы-ы-ы? По мне, от тебя подозрительно попахивает шотландцем! — заявил он пренебрежительно. — А всякому известно, что для хорошего оруженосца шотландец уж больно строптив. С другой стороны, — добавил он, взглянув на Стью, — ты будешь, пожалуй, получше, чем твой дружок. Тот ну уж такой тоненький, что его разве только на копья пустить можно.

— Очень смешно! — ответил Стью обиженным тоном. Негодование, очевидно, заставило его забыть всякий страх. — После всего, что я слыхал от Йона, тебе подобные не могут даже перышка поднять, не говоря уже о копьях!

— Думаю, пора мне тебя поучить уважению, хомячья морда! — забрюзжал Ченей и угрожающе шагнул в сторону Стью, но Лонгспе заступил ему дорогу.

— Отправляйся обратно спать, Джон! — сказал он. — У тебя и в самом деле прескверное настроение, если тебя вызвать в полночь.

Вместо ответа Ченей зевнул так широко, что сквозь его пасть можно было увидеть весь собор.

— Вы здесь единственные призраки? — спросил Ангус, которому великан, несмотря на все его комментарии относительно оруженосцев-шотландцев, все же понравился.

— Нет, — ответил Лонгспе. — Этот собор приютил множество привидений, но большинство из них являются только им подобным.

— …и довольствуются по большей части только вздохами, — заявил Ченей с презрением. — Пойду-ка я опять прилягу. Надеюсь, в следующий раз меня разбудит тот, кто за появление рыцаря выдаст ему соответствующее вознаграждение!

После того как призрак Ченея опять скрылся в гробу, Ангус посмотрел на его надгробие с такой тоской, как собака смотрит на могилу своего хозяина. Мои же глаза были прикованы только к Лонгспе. Его образ тоже померк.

— Подожди! — крикнул я ему вслед. — Как мне с тобой снова увидеться?

— Ты — мой оруженосец, Йон Уайткрофт, — ответил он. — Ты всегда меня можешь вызвать. А я — тебя.

Так обстоит и поныне. Я никогда не заставлял его ждать, так же как и он меня. Львиная печать на моей ладони все еще различима.

Может быть, это из-за полнолуния привидения в соборе спят так беспокойно. В одной из галерей нам повстречался подмастерье каменотеса, о котором рассказывала Элла. Он был ненамного старше нас, но его окутывала густая печаль, тянувшаяся за ним, словно тень, и Стью объявил, что ему на сегодня достаточно призраков.

Взбираясь обратно через окно на второй этаж, ружья Эдварда Поппельуэлла мы так и не обнаружили, и я до сегодняшнего дня не знаю, не было ли оно все же только выдумкой Стью. Было уже глубоко за полночь, но нам было не до сна. Мы играли в карты при свете наших карманных фонариков на кровати у Стью. Думаю, нам просто не хотелось, чтобы эта ночь закончилась, ведь мы знали, что воспоминание о том, что нам довелось увидеть, при свете дня так же побледнет, как и образ Лонгспе.

XXI

Не такой уж и плохой городишко

Мама приехала в Солсбери три дня спустя. Утром за чисткой зубов я опять попытался нацепить на себя мрачное выражение лица, которым я владел столь мастерски, но внезапно мне почудилось, что передо мной в зеркале вечно обиженная физиономия Алейстера Йиндриха.

— Да, Йон Уайткрофт, сознайся! — прошептал я своему отражению, настигнутый при этом смущенным взглядом Стью, который смывал рядом со мной одну из своих татуировок. — Тебе нравится здесь, хотя тебя едва не разорвали дьявольские собаки и чуть не столкнули с церковной башни.

Естественно, маме рассказывать об этом я не собирался.

Она забрала меня из школы и отправилась со мной в кафе на рыночную площадь, где такие классные пироги, что Ангус даже во сне иногда о них рассуждает. Она нервничала так же, как и я. Я это заметил по тому, как крепко она уцепилась за ремешки своей безвкусной сумочки, подаренной ей Бородаем на помолвку. Как она и обещала, она приехала без него, но не избавила меня в присутствии Ангуса и Стью ни от поцелуев, ни от объятий. К счастью, у обоих тоже имелись матери и они поступили как настоящие друзья, сделав вид, будто ничего не заметили.

Когда мы подошли к школьным воротам, перед нами на улице предстала Элла с двумя подружками, но, поскольку ее подружки были ужасными сплетницами, крикнуть ей вслед: «Элла. Я хочу тебя познакомить с моей матерью» — я не решился. Это бы на недели вперед дало им пищу для обсуждений и хихиканья. Тем не менее я уставился ей вслед. Темные волосы спадали ей на спину, как вуаль Элы Солсберийской в Лэкоке.

— Что с тобой? — Мама положила мне руку на плечо.

— Ах, ничего… — промямлил я, в то время как Элла скрылась между деревьями в конце улицы.

Я ей уже, конечно, давно рассказал, что Лонгспе еще раз был в соборе. Тем не менее я бы с радостью отправился с ней через овечий выгон обратно к Цельдиному дому и при этом просто бы болтал обо всем и ни о чем… Ни с кем другим это не выходит лучше, чем с Эллой.

— Ничего? — сказала мама. — Я же по тебе вижу, ты о чем-то думаешь.

Ой-ой-ой! Это могло вызвать затруднения. О чем же мне с ней говорить? О школе? Об учителях? Не так-то легко с кем-то беседовать и при этом избегать всего того, что у тебя действительно на сердце. Но я все еще был уверен, что не хочу рассказывать маме ни о Стуртоне, ни о Лонгспе.

— Йон! — снова начала она, что всегда означает, что она настроена серьезно. — Я сюда приехала, чтобы с тобой поговорить…

Только не это!

— Мама! — поспешно перебил я ее. — Нам не нужно разговаривать. Правда.

За исключением небольшого отступления о моей младшей сестренке, которая принесла домой птичку со сломанной лапкой, она хранила смущенное молчание на протяжении всей Хай-стрит.

В кафе на Рыночной площади было полно народу, и мы поднялись по лестнице на второй этаж, где попивали чаек всего несколько пожилых дам, с любопытством покосившихся на нас, когда мы сели за один столик у окна. Я уже закусывал вторым эклером, когда моя мать откашлялась и принялась завязывать узлы на своей салфетке (что с салфетками из бумаги было поистине искусством).

— Йон! — начала она опять. — Я здесь, чтобы тебе сказать, что ты снова можешь вернуться домой.

Я подавился своей пепси-колой. Знаю, это было ужасно неприлично: пена бежала у меня из носу, мама колотила меня в панике по спине. Когда я опять смог дышать, она поведала мне гордо, что уже даже переговорила с директором школы. Я победил! Я действительно победил. Но все, о чем я мог думать, было: больше никакой Эллы, никакого Ангуса, никакого Стью. Ни жаб у Цельды в саду, ни запаха лавандового мыла от Альмы. Ни Поппельуэллов, ни епископальной резиденции, ни одеяний хористов в коридорах школы, ни приветствий Медник-Бубенчик по утрам: «Здравствуй, Йон, ну не чудный ли день сегодня?». Я даже был уверен, что буду скучать по Бонопарту и по мертвому Алейстеру, не говоря уже о Лонгспе.

— Ну что ж, как бы то ни было, — услышал я мамин голос, — ты наверняка обрадуешься, если это услышишь: я больше не уверена, что Мэтью — это тот, кто мне нужен…

— Что-о-о-о?!

Я воззрился на нее так ошарашенно, что она сделалась красной, как герб Солсбери.

— Он… он ездил несколько дней назад к своей матери. Я с ней встречалась только один раз. Она немного странная. Не знаю, рассказывала ли я тебе, что она держит дома жаб. Ну, не важно… Мэтью нанес ей визит по каким-то семейным делам и с тех пор, как вернулся, ведет себя странно. Сбрил бороду, что даже хорошо, поскольку мне она никогда не нравилась… Задает мне самые что ни на есть странные вопросы! Верю ли я в призраков, что я думаю по поводу рыцарей и… — она поспешно отпила из своей чашки с кофе, — похороню ли я его сердце после смерти в нашем саду. Я… я знаю, тебе он никогда не нравился, и я считаю, мне следовало бы спросить тебя почему. Итак, да… видимо, замуж за него я не пойду.

Я видел, в ее глазах стояли слезы, но от меня она явно ожидала взрыва ликования. Вместо этого я сидел с эклером в липких от сахара пальцах и мог думать только о том, как Бородай устроил засаду с Цельдиным ружьем в кустах на кладбище в Килмингтоне.

— Я думаю, все это глупости, мама, — услышал я сам себя. Мне бы себе язык откусить!

Мама вытерла салфеткой с глаз слезы, размазав при этом тушь для ресниц.

— Ты что, разыгрываешь меня? — спросила она раздраженно.

— Нет, правда! — ответил я, понизив голос (три пожилые особы уже вытянулись по направлению к нам). — А те вопросы, которые он задавал… я… то есть я считаю их действительно дельными.

Не знаю, что на меня такое нашло. Это Лонгспе, что ли, извлек на свет божий мою благородную сторону? «Идиот! Ты же навсегда можешь избавиться от Бородая! — шипело мое вовсе не такое уж благородное существо. — Ну давай же!» — А благородная сторона на это хитро отвечала: «Ах вот как? Значит, ты и Эллу больше знать не желаешь? Ведь он в конце концов — ее дядя, будь он неладен!»

Моя мать все еще недоверчиво глядела на меня.

— Правда дельные вопросы? — сказала она.

«Неверная тема, Йон! Ну давай же, отвлеки ее».

— Мам, — сказал я и подкрепился еще одним куском эклера, отчего говорить мне стало совсем не легче, — по сути… по сути, я не хочу домой. Мне и здесь хорошо. Почему бы тебе не выйти за Бородая? А я буду приезжать каждые вторые выходные на побывку.

— Ах, Йон! — пробормотала она и разразилась слезами.

Они хлынули у нее потоком, и одна из пожилых дам, подойдя к нам, протянула ей носовой платок (довольно-таки отвратительный — с розовыми углами и с вышитыми розами). Взгляд, который она при этом бросила мне, явно выражал, что она не слишком-то высокого мнения ни обо мне, ни о детях вообще. Но моя мать испачкала вышитые розы тушью для ресниц и принялась хихикать. Взгляды, которыми по этому поводу обменялись пожилые дамы, показывали, что они и о хихикающих матерях были не больно-то высокого мнения.

— Мам! — прошелестел я через стол. — Все будет хорошо! Я могу наведываться каждые выходные!

— Ах, Йон! — прошептала она и суетливо протерла себе еще раз глаза. Потом она перекинулась через стол, подтянула меня к себе и прижала меня так сильно, что я уже думал, что она меня никогда больше не отпустит.

Когда она меня наконец отпустила, она выглядела вполне счастливой. Она даже улыбнулась трем пожилым дамам. Затем она отдала черный, влажный от слез носовой платок, и мы, спустившись по лестнице, заплатили за мои эклеры и ее кофе.

Стоял чудесный день, теплее любого другого, какой мне до сих пор доводилось увидеть в Солсбери, и мы за болтовней о моих сестрах, о нашем псе и о том, что у Бородая аллергия на его шерсть, в один прекрасный момент опять очутились на дворе перед кафедральным собором.

— Давай зайдем в собор, — сказала мама, — в последний раз я была там с твоим отцом.

И в галереях, и в самом соборе не было почти ни души. Мы прошли через главный вход вовнутрь, пока моя мать внезапно не остановилась перед гробом Лонгспе.

— Твой отец любил это надгробие, — сказала она. — Об этом рыцаре он знал все. Не помню его имени…

— Лонгспе, — сказал я. — Уильям Лонгспе.

— Точно! Так его звали. Ты многому научился в школе! Твой отец был просто одержим им. Однажды он поехал со мной в Олд-Сарум, только чтобы показать мне то место, где умер Лонгспе. Знаешь, говорят, его отравили?

— Да, — сказал я. — И он очень любил свою жену.

— Да?

— Мам, — спросил я в свою очередь, — говорил тебе папа когда-нибудь, что он встречал Лонгспе?

— Встречал? То есть как это?

Она посмотрела на меня непонимающе. Значит, нет. Или он ей об этом никогда не рассказывал. Как и я.

— Мама, а ты веришь в призраков?

Она посмотрела на мраморное лицо Лонгспе и скользнула взглядом по остальным мертвым, покоившимся между колоннами.

— Нет, — сказала она наконец. — Нет, не верю. Ведь, если бы призраки существовали, твой отец тоже наведывался бы ко мне после смерти… — Она схватилась за сумочку. — Ах, и зачем я отдала старушке ее жуткий носовой платок! — причитала она дрожащим от слез голосом. — Я должна была предвидеть, что он мне еще понадобится!

Я взял ее за руку.

— Это хорошо, что он не вернулся, мама, — сказал я тихо. — Это доказывает, что он счастлив там, где он сейчас. Знаешь, призрак — это тот, кто несчастлив.

Она посмотрела на меня так, словно видела меня впервые.

— С каких это пор ты рассуждаешь о призраках, Йон? Вдруг все о них заговорили! Это Мэтью забил тебе голову подобными мыслями?

— Нет! — ответил я. — Мы обсуждали это в школе…

Врать в кафедральном соборе — пренеприятное чувство, но у меня и в самом деле в тот день создалось впечатление, что моя мать со всей историей о Стуртоне и Лонгспе просто не совладает. Мы с Бородаем все рассказали ей лишь много лет спустя, и я по сей день не уверен, что она нам поверила.

— В школе? — недоверчиво спросила мама. — Они беседуют с вами о призраках? На каком же предмете?

— Ах, хмм… на английском, — запнулся я. — Ну, ты ведь знаешь. Шекспир и всякое такое…

— Ах да, — сказала она, — конечно. — Потом она пожала мне руку и провела ладонью по волосам (что я в одиннадцать лет счел абсолютно неуместным). — Как ты думаешь, не распроститься ли нам с мертвым рыцарем и не пойти ли пообедать?

— Отличная мысль, — пробормотал я, и мне на один миг померещилось, будто между колоннами стоит Лонгспе с улыбкой на лице.

Несколько недель спустя я спросил его, не встречал ли он примерно двадцать пять лет тому назад мальчика по имени Лоренс Уайткрофт. Нет, мой отец ни разу не вызывал Лонгспе, может быть, потому что он уже тогда был счастливым.

— А как насчет друзей? — спросила мать, пока мы бок о бок прохаживались по газону перед собором. — Те двое мальчиков, которых мы встретили перед школой, — это твои лучшие друзья?

— Ангус и Стью? — спросил я. — Да. Хотя… нет, в сущности нет.

— Что это значит? — спросила мама.

Вечернее солнце осветило все старые дома вокруг, и мне пришло в голову, что мы стоим именно там, где меня настиг Стуртон и где меня подобрал Бонопарт.

— Мой лучший друг — девчонка, — сказал я. — А ты знакома с ее дядей. Ты даже собираешься выйти за него замуж.

Послесловие и благодарность

Идея создания этой книги возникла много-много лет назад, когда я собралась посетить во Фроуме моего английского издателя Барри Каннингема и по дороге туда заехала с семьей в Солсбери.

Войдя в кафедральный собор, я сразу же поняла, что оказалась в одном из тех мест, которые остаются незабываемыми и способны рассказать бесконечное множество историй. Мы отправились на экскурсию в собор, и я впервые услышала об Уильяме Лонгспе. Семя заронилось!

Я вернулась туда вновь, чтобы посетить приходскую школу, так как знала, что мальчик, мой будущий герой, должен отправиться в местный интернат. В беседах со мной дети рассказывали мне истории о призраках, провели меня по школьной территории и показали свои любимые места. Так я узнала об «острове» и увидела картинку с изображением хориста, с которым вы встретились в школьной часовне. Желание детей мне помочь было невероятным, и я надеюсь, что ни учителя, ни ученики приходской школы на меня не в обиде за пару вольностей, допущенных мной в моей истории. Школьные будни наверняка протекают совсем иначе, чем это описала я. Не думаю, что там есть дети, которые так просто прогуливают, как это, в конце концов, вынужден был сделать Йон. Нет там и никаких бонопартов, а только очень хорошие преподаватели.

В здание интерната я, конечно, тоже зашла. Там нет никаких Поппельуэллов, они мною выдуманы. Привидений под окнами тоже не водится. Но, если вам когда-нибудь доведется попасть в Солсбери, многое из описанного мною вы, буду надеяться, там все же найдете!

Декан кафедрального собора Джун Осборн — единственная женщина в Великобритании, занимающая подобную должность в средневековом кафедральном соборе, — словом и делом была постоянно в моем распоряжении. Я имела возможность наблюдать и восхищаться тем, как она работает, посетив с моими детьми вечернюю молитву и Пасхальное богослужение.

В Килмингтоне и аббатстве Лэкок меня встретили все с той же любезностью и готовностью помочь, что и в Солсбери. Я взбиралась на башню, где прятался Уильям Хартгилл от лорда Стуртона. Я видела подвал, где предположительно содержались Хартгиллы в качестве узников, и набрела на следы Элы Лонгспе в аббатстве Лэкок.

Еще несколько слов про другую Эллу. Когда мой британский издатель впервые прочел книгу, он позвонил мне и спросил, как мне пришел в голову такой замечательный образ девочки. «Я его списала», — ответила я. Ведь Элла Литтлджон — это, собственно, Элла Виграм, старшая дочь Лионеля Виграма, с которым я вот уже на протяжении многих лет вместе работаю над моим романом-трилогией «Бесшабашный». Обнаружив во время сбора материала для книги, что мой герой Уильям Лонгспе состоял в браке с Элой Солсберийской, я подумала: «Погоди-ка, Корнелия! Почему бы тебе не ввести девочку по имени Элла, которая бы напомнила рыцарю его жену?» То, что у дочери Лионеля было такое же имя, пришлось, естественно, чрезвычайно кстати, так что о лучшей музе для этого образа я не могла и мечтать. Элла прочла множество вариантов истории, и, конечно, я спросила согласия, перед тем как поместить ее в книгу.

И еще у одного образа этой истории существует реальный прототип: пес Веллингтон, привезенный в Стонхендж для отвода глаз. Это верный четвероногий друг моей подруги Элеонор Багеналь, и, конечно, у него я тоже спросила согласия, прежде чем ввести его в книгу.

Напоследок скажу, что экскурсии по призракам в Солсбери проводятся на самом деле!

Как бы мне еще могло прийти в голову, что Эллина бабушка занимается подобными вещами?

Эта книга никогда бы не возникла, если бы не удивительная готовность всех — в Солсбери, Килмингтоне и Лэкоке — помочь в создании этой истории, за что я самым сердечным образом спешу их поблагодарить. Особо упомяну Петера Смита, Тим Таттен Браун и Джун Осборн, декана кафедрального собора. Кроме того, я бы хотела также поблагодарить Элеонор Багеналь за выполненный ею сбор материалов и за то, что она представила мне Веллингтона. Еще раз я выражаю мою признательность настоящей Элле за то, что она была таким чудесным прообразом, а что касается Йона… то одна из моих американских читательниц говорит, что он ей очень напоминает моего замечательного британского литературного агента Эндрю Нюрнберга. Это вышло нечаянно, но когда я об этом думаю… да, определенное сходство с Эндрю не заметить нельзя!

С пламенным приветом из Лос-Анджелеса,

Корнелия Функе.

Примечания

1

«Гарри Поттер» — серия романов английской писательницы Джоан Роулинг, в главном персонаже которых угадывается прототип героев романов Корнелии Функе. (Прим. пер.)

2

Ричард Бошам — епископ Солсбери с 1450 года, похоронен в кафедральном соборе в 1481 году.

3

Яков II (1633–1701) — король Англии с 1685 года. Ему ставится в укор желание вернуть королевство в лоно католицизма и сделать Англию абсолютной монархией. Во время «Славной революции» 1688 года он был свержен своими противниками. Престол наследовала его дочь Мария II вместе со своим супругом Вильгельмом Оранским.

4

Вильгельм Оранский (1650–1702) — наместник в Нидерландах. После «Славной революции» его супруга Мария II получила английский трон. С 1689 года Вильгельм Оранский правил вместе с ней в качестве короля Англии.

5

Имеется в виду Гарри Поттер. (Прим. пер.)

6

Уильям Хартгилл жил в Килмингтоне в английском графстве Уилтшир. С 1543 года работал в качестве управляющего имением, находившимся во владении семейства Стуртон. После спора с лордом Чарльзом Стуртоном тот запер его в башне в Килмингтоне, унизил и обокрал. Так как Хартгилл обратился в суд, Стуртон и его слуги убили его в 1556 году, а тело закопали. Во время кровопролития был убит также и сын Хартгилла, Джон.

7

Ричард I Львиное Сердце (1157–1199) вынудил в 1189 году своего отца короля Генриха II отречься от престола и наследовал трон. В литературе Ричард Львиное Сердце считается воплощением мудрого и доброго короля. Еще при жизни вокруг его личности складывались многочисленные легенды, имевшие мало общего с действительностью. Он выставлял себя в качестве идеального рыцаря, а его военные способности были безмерно преувеличены.

8

Клирос — ряды сидений, расположенных вдоль продолговатых стен алтарного помещения в церкви.

9

Уильям Лонгспе — внебрачный сын английского короля Генриха II, появившийся на свет между 1175 и 1180 годами. Свое прозвище Лонгспе он получил потому, что его любимым оружием был длинный меч (Longespee). По распоряжению своего сводного брата Ричарда Львиное Сердце он женился на потомственной графине Эле Солсберийской и благодаря этому сделался графом Солсбери. В 1220 году он вместе со своей женой принял участие в заложении кафедрального собора в Солсбери. Скончался 7 марта 1226 года в Солсбери и был первым, кого похоронили в новом соборе.

10

Генрих II (1133–1189) — король Англии с 1154 года. Поскольку он всегда носил коротко скроенные накидки, его прозвали также Короткий Плащ. Генрих II был первым, кто называл себя королем Англии, предшественники носили титул «король англичан».

11

Лорд Джон Ченей (1447–1499) — оруженосец, начальник конюшни и капитан лейбгвардии при английском короле Эдуарде IV. Он вступил в брак с вдовой барона Уильяма Стуртона и принял титул лорда Стуртона. После коронации Ричарда III присоединился к Генриху Тюдору и восстал против короля. В 1486 году он был произведен в рыцари ордена Подвязки. После того как спор за трон разрешился в пользу Генриха Тюдора, был удостоен титула лорда Ченея из Фолстона. Ченей был членом парламента и спикером Палаты общин. Его изображение можно увидеть в кафедральном соборе в Солсбери.

12

Эла Лонгспе родилась в Эймсбери. Дата ее рождения неизвестна. В детстве мать Элы похитила ее и увезла во Францию. Там ее нашел переодетый трубадуром рыцарь, присланный Ричардом Львиное Сердце на поиски. Она стала герцогиней Солсберийской и в 1197/98 году вышла замуж за Уильяма Лонгспе. После его смерти она основала монастырь, аббатство Лэкок, и постриглась там в монахини. В 1241 году приняла сан аббатисы. Эла Лонгспе умерла в 1261 году и была похоронена в аббатстве Лэкок.

13

Magna Carta Libertatum (лат.) — Великая хартия вольностей. В данном случае речь идет о соглашении между королем Иоанном Безземельным и возмущенным английским дворянством, заключенном 15 июня 1215 года. Magna Carta зафиксировала основополагающие свободы дворянства по отношению к королю и гарантировала независимость Церкви от короны. Четыре списка Magna Carta сохранились по настоящий день. Лучший экземпляр находится в библиотеке кафедрального собора города Солсбери.

14

Князь тьмы — Антихрист, один из фундаментальных образов Апокалипсиса. (Прим. пер.)

15

Элеонора Аквитанская родилась в 1122 году в Пуатье. Она была замужем за французским королем Людовиком VII. Когда их брак через пятнадцать лет распался, Элеонора отпраздновала свадьбу еще раз. Ее вторым супругом стал английский король Генрих II. Элеонора Аквитанская вошла в историю как королева двух земель и мать двух королей. Став одной из самых влиятельных дам Средневековья, она оказывала поддержку поэтам, музыкантам и художникам. Элеонора Аквитанская скончалась 1 апреля 1204 года в одном из монастырей Франции.

16

Иоанн Безземельный (1167–1216) — младший сын короля Генриха II, с 1199 года король Англии. Прозвище Безземельный он получил вследствие того, что его отец при распределении наследства присудил ему лишь самые незначительные области.

17

Дольмен — усыпальница из больших каменных блоков.

18

Друиды — культовая прослойка в языческом обществе; они давали советы, выступали в роли целителей, прорицателей и совершали обряды жертвоприношения.

19

Хьюберт де Бург (1165–1243) — граф Кента, а также премьер-министр Англии и Ирландии.

20

Олд-Сарум — самое старое поселение Солсбери. Вероятно, было уже заселено в 3000 году до н. э.

21

Битва при Бувине состоялась 27 июня 1214 года вблизи деревушки Бувин во Франции. Во время этого сражения противостояли друг другу армия французского короля Филиппа II и англо-вельфские войска под командованием императора Оттона IV. Она окончилась победой французов. Это событие оказало огромное влияние на развитие Франции, Англии и Священной Римской империи.

22

Ангус МакНиссе — первый епископ Коннора, основатель монастыря Келлс.

23

Стурхед — имеются в виду загородная вилла и примыкающий к ней природный парк в окрестностях Стуртона в графстве Уилтшир.

24

Флинтглас — искусственное стекло. (Прим. пер.)

25

Аллюзия на известное выражение finita la comedia, впервые прозвучавшее в качестве финальной фразы в опере итальянского композитора Леонкавалло «Паяцы». (Прим. пер.)

26

Аббатство Лэкок — в прошлом женский монастырь начала XIII столетия, расположенный в деревне Лэкок. Был основан Элой Солсберийской в 1229 году.

27

Генрих VIII (1491–1547) — сын Генриха VII. После смерти своего отца в 1509 году он получил английскую корону. Знаменитым, в частности, его сделали шесть браков, что привело к разрыву с Римско-католической церковью, так что он основал свою собственную церковь и провозгласил себя ее главой.

28

Генрих VII (1457–1509) — король Англии с 1485 года до самой смерти; считается основателем династии Тюдоров.

Между Домом Тюдоров, откуда он происходил, и Домом Йорков, к которому принадлежал король Ричард III, в то время свирепствовала Война Алой и Белой розы — спор по поводу притязаний на королевский титул. Вследствие этого Генрих VII вынужден был бежать в Бретань. Позднее он возвратился с более сильной армией обратно в Англию и одержал победу над Ричардом III в битве при Босворте.

29

Иногда такие водостоки называют «гаргульи» — по имени дракона, согласно легенде, обитавшего в Париже, в Сене, и извергавшего из пасти потоки воды, которые затопляли жилые дома и переворачивали лодки. Впоследствии изображения гаргулий стали помещать на водостоках как для отвода дождевой воды, так и для охраны зданий от враждебных сил. (Прим. пер.)

30

Бастардом называли в Средние века ребенка, чьи родители не состояли друг с другом в браке. Прежде всего речь шла о детях, чей отец — дворянин, а мать — женщина низкого происхождения. Но если законная супруга дворянина не могла иметь детей или все потомство умирало, бастарды могли вступать в наследство.

Content

Корнелия Функе
«Рыцарь-призрак»

I Спровадили

II Три мертвеца

III Хартгилл

IV Элла

V Старинное убийство

VI Давно забытая клятва

VII Мертвый рыцарь

VIII Вполне себе сносный вечер

IX Краденое сердце

X Ядовитые тени

XI Замок Лонгспе и мертвый хорист

XII Эллин дядя

XIII Церковь Хартгиллов

XIV Ряженные в трупы

XV Вот и всё

XVI Тьма Лонгспе

XVII Остров хориста

XVIII Вечерняя песнь

XIX Аббатство Лэкок

XX Друзья

XXI Не такой уж и плохой городишко

Послесловие и благодарность

Примечания