Светлана Демидова

Любовь к роковым мужчинам

* * *

Никогда еще Майя не собиралась на встречу с таким тщанием, как в этот день. Даже когда ее муж Роман считался только женихом, она не тратила столько времени на подбор наряда и макияж. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Не каждый день назначает свидание любовница мужа.

Любовница! Любовница... Лю-бов-ни-ца. Любовница!!!

Майя произносила это слово на разные лады, перекатывая его звуки во рту, будто ледышки или ментоловые леденцы. Они слегка холодили, но таять не собирались. Слово так и оставалось на языке. Его было ни проглотить, ни выплюнуть, ни запихнуть за щеку, чтобы забыть хотя бы на время. Неужели она теперь будет вынуждена всегда мучиться этим словом? Да только ли словом?

Нельзя сказать, что Майя даже не подозревала о наличии у Романа любовницы. Она подозревала. Более того, была почти уверена в том, что муж ей изменяет. Почему почти? Да потому что если поверить в это окончательно и бесповоротно, то лучше уж и не жить... Майя могла бы даже сказать, когда у мужа любовница появилась. Примерно полгода назад. Сейчас заканчивается июнь, а зимой, почти сразу после встречи Нового года, она заметила в поведении Романа некоторые странности. Он всегда был несколько гневлив. Но, отгневавшись и отругавшись, обычно быстро успокаивался и непременно просил прощения с самым покаянным видом. Майя охотно прощала, и после таких маленьких ссор они проводили особенно упоительные ночи. Теперь же гнев Романа частенько бывал уж вовсе беспричинным, успокаивался муж далеко не сразу, да и шикарно извиняться перестал. Так, буркнет что-то вроде «ладно, забудем», и дело с концом. Майе казалось, что она начала его раздражать. Кроме того, Роман стал часто задерживаться на работе, которая раньше не задерживала его никогда. Что может быть причиной такого поведения? Не что, а кто! Любовница...

Впрочем, хотелось думать, что у Романа не любовница, а любовницы. Любовница в единственном числе более страшна, чем многочисленные дамы разового использования. Если женщина постоянно одна и та же, значит, сильно взяла за душу. Значит, во главе угла вовсе не постель... Хотя... откуда ей, Майе, знать, что у Романа во главе угла. Если взять ту же постель, то... То что?! А то! Все у них всегда в постели было в порядке. А если не в порядке, то она даже не догадывается, что именно! Конечно, Майя заходила в Интернете на специальные сайты, чтобы понять, что у них с мужем в интимных отношениях выпадает из нормы. Выходило, что ничего не выпадает, а даже наоборот – идет вразрез с общепринятым, что должно ее мужчину постоянно бодрить, возбуждать и заставлять желать собственную жену днем и ночью. Собственно, Роман ее всегда и желал. На отсутствие интереса к ней, как к женщине, Майя не могла бы пожаловаться и сейчас. Хозяйкой она тоже была нормальной. Конечно, не скребла квартиру в любую свободную минуту и не вылизывала каждый угол до медицинской стерильности, но в их доме всегда достаточно чисто и прибрано. Муж неизменно бывал сыт, а рубашку каждый день менял на свежую, качественно отглаженную. Сына Кирюху Роман искренне любил и с самого младенчества занимался с ним в охотку. Теперь же, когда сыну уже пятнадцать, они с отцом большие друзья.

Подруга Зойка, с которой Майя поделилась опасениями на предмет возможности мужниных измен, тут же, не желая вникать в детали, предложила хорошо зарекомендовавшее себя старинное русское средство под названием «клин клином». По мнению Зойки, Майя при этом ничего не потеряет, даже если Роман вдруг окажется перед ней кристально чист, что вряд ли, поскольку определенная степень кобелиности заложена во всех мужчинах природой. Майя, заведя себе любовника, только приобретет новые приятные впечатления, а об ощущениях уж и говорить не приходится.

Майя понимала, что завести любовника, даже исключительно в благотворительных целях возвращения в семью гипотетически блудного мужа, не сможет. Она любит Романа. Слишком любит. К своим сорока годам он уже не так хорош собой, как в молодости, но Майе милы и его уже значительно поредевшая и поседевшая шевелюра, и даже небольшое брюшко, на котором всегда расстегивается любая рубашка с самыми тугими петлями. Она сама поражалась тому, что какой-нибудь до боли знакомый жест Романа или всего лишь поворот головы по-прежнему рождают в ней сладкую дрожь, истому и горячее желание прижаться к нему всем телом и немедленно ощутить на своих губах его губы.

И вот теперь выяснилось, что любовница у Романа не гипотетическая, а самая что ни на есть реальная. И зовут ее не как-нибудь, а Инессой. Эта Инесса позвонила Майе на домашний телефон и сразу представилась:

– Здравствуйте, Майя Александровна! Меня зовут Инесса. Я любовница вашего мужа.

Разумеется, на несколько мгновений Майя потеряла дар речи, но быстро собралась и совершенно спокойно спросила:

– И чего же вы хотите, уважаемая любовница моего мужа?

– Так уж и уважаемая? – вопросом на вопрос, с большой издевкой в голосе ответила Инесса.

– Конечно! Раз мой муж обратил на вас внимание, значит, вы непременно должны быть уважаемой.

– Хороший ответ. То есть наличие у вашего мужа любовницы само по себе вас не смущает?

– А вы позвонили мне, чтобы узнать именно об этом?

Некоторое время в трубке молчали. Тишина была такой напряженной, что Майя поняла: разговор развивается не по тому сценарию, который наметила Инесса. Обманутая жена мысленно похвалила себя за то, что сбила любовницу собственного мужа с намеченного пути. Очень важно вовремя деморализовать противника. Она смогла! Перейти, что ли, в наступление? Пока Майя раздумывала, с чего лучше начать, Инесса пришла в себя и опять начала наступать, очевидно, тоже понимая, что козыри всегда у того, кто впереди на лихом коне:

– Ну... раз вы не потеряли самообладания, значит, нам с вами легче будет договориться. Не находите?

Майя не находила. Она бы с большим удовольствием бросила трубку и уговорила себя, что разговор с любовницей Романа ей только почудился, но понимала, что делать этого нельзя. Сколько ни прячь голову в песок, все остальное будет вызывающе торчать, смешить окружающих и радовать любовниц мужа. То есть... любовницу... Похоже, она все же существует в единственном числе...

– Думаю, договариваться нам с вами не о чем, – ответила Майя. – Я могу вас только выслушать, раз уж вы позвонили.

– А я уверена, что нам есть что обсудить, и потому предлагаю встретиться сегодня в восемнадцать тридцать в кафе «Сирень», напротив вашего дома. Роман Сергеевич вернется домой поздно, поскольку на восемнадцать ноль-ноль у них в фирме назначено какое-то очень важное совещание. Мы вполне успеем поговорить до его возвращения в ваши объятия.

Майя вспомнила, что Роман сегодня утром говорил об этом совещании, но она не очень поверила. Зачем назначать совещание вечером, если утром на свежую голову все соображают лучше! Оказывается, говорил правду. Вот ведь... теперь и не угадаешь, где правда, где ложь... Впрочем, во всем самом отвратительном надо искать положительную сторону. Ну и где же тут положительное? Как это где! Вот же оно, лежит на поверхности: теперь не надо мучиться сомнениями – есть у мужа любовница или нет. Теперь можно просто упиваться своим горем без всяких сомнений.

– Я не приду, – сказала Майя и хотела отключиться, но Инесса опять успела это сделать первой, заявив напоследок:

– Придете, никуда не денетесь! Жду вас в восемнадцать тридцать в «Сирени»!

В раздражении Майя резко шмякнула трубкой о телефонный аппарат и опустилась на диван, скрестив ноги и руки, будто этим могла отогнать от себя нечистую силу в лице Инессы. Конечно, уже понятно, что так просто ее не отгонишь. Идти или не идти в «Сирень» – вот в чем вопрос! Пожалуй, лучше пойти и выслушать эту особу. В знании – сила! Предупрежден – значит вооружен! Да, а вдруг она сообщит нечто такое, что вообще выбьет почву из-под ног? А что может выбить у нее почву? Да ничего, кроме принудительного расставания с сыном. Но на это Инесса не пойдет. Зачем любовницам чужие сыновья, особенно пятнадцатилетние? Им лучше постараться организовать собственного ребенка!

Вот! Эта самая Инесса наверняка уже все организовала и хочет сообщить, что беременна! И как же к этому отнестись? А никак! Нейтрально! Поздравить и сказать, что Роман Инессиного сына никогда не оставит. Или не сына... дочь... Какая разница, кого... Инесса думает, что после такого сообщения жена соблазненного ею мужа примется стенать и рвать на себе волосы, а не тут-то было! А что, она и впрямь не станет? Конечно, не станет! Что это рванье изменит-то? Ничего. Разумеется, ей, Майе, будет очень неприятно, если любовница мужа и впрямь окажется беременной, но она перенесет это с достоинством. Она никогда не откажется от Романа! Никогда! Она его любит! Любым! С выводком любовниц или с одной-единственной, вместе с их детьми или без оных! Она примет все! Все... лишь бы муж остался с ней... Интересно, а есть что-нибудь такое, чего она принять не в состоянии... Похоже, что нет... Ничего нет...

Когда до встречи оставался час, Майя долго решала, поесть ей или не стоит? Все-таки они встретятся в кафе... надо будет что-то заказать... Потом все же решила поужинать дома, пообедать она как-то забыла. А перед Инессой некрасиво выглядеть голодной! В кафе можно взять только кофе... ну и еще, как сейчас модно... свежевыжатый сок...

Оставив Роману овощное рагу с мясом, Майя быстрехонько разогрела на сковородке остатки вчерашних макарон, посыпала их толстым слоем сыра, утолила голод и вся отдалась подготовке к встрече. Выглядеть надо сногсшибательно. Она не какая-то там расплывшаяся домашняя клуша в седоватом перманенте и облупленных ногтях. Она в свои тридцать восемь еще о-го-го!! Пусть любовница увидит, какой несгибаемой красоткой является настоящая жена! Пусть помнит: сегодня ты любовница, а завтра – опять никто, ибо у жены всегда масса преимуществ! Это ж каких? А таких! Во-первых, жена куда лучше любовницы знает, что любит ее мужчина, а что терпеть не может. Во-вторых, жена готова очень многое стерпеть, а любовница... А что любовница? А любовница терпеть вообще не умеет, раз назначает встречу. Куда логичнее, если бы встречу назначила обманутая жена. А раз это делает любовница, значит, у нее земля горит под ногами, значит, ей мало того, что имеет... Ведь давно известно: лучшее – враг хорошего! Довольствовалась бы тем, что есть, – не потеряла бы, что имела! А разве она потеряла? Нет! Но вполне может потерять! Главное для Майи – правильно себя повести. Сразу дать понять Инессе, что побежденной она себя не чувствует! Можно даже намекнуть этой даме, что загулы Романа Сергеевича – дело настолько обычное, что уже давно ее не смущают. Погуляет, погуляет блудный муж, да и вернется под крылышко к жене, ибо лучше ее все равно никого нет – проверено неоднократно. Ну... как будто бы...

На этом месте душераздирающих размышлений у Майи так свело скулы от боли и так остро захотелось разрыдаться, что она поспешила к шкафу. Оно и неудивительно. Чем женщины могут отвлечься от горьких дум? Давно известно – шопингом или примеркой уже имеющихся туалетов! Поскольку на поход в универмаг времени нет, Майя принялась перебирать свои наряды. В конце концов выбор был остановлен на шелковом платье глубокого шоколадного цвета с золотистым отливом. Оно очень подходило к Майиным темно-карим глазам и красиво контрастировало с русыми волосами сладкого медового оттенка. Крупные дизайнерские украшения из тускло-желтого сплава, которые Майя купила на одной из ювелирных выставок, замечательно дополнят образ.

Перед самым выходом из дома она бросила на себя взгляд в зеркало в прихожей и осталась довольна. Из прозрачно-стальной глубины ей подмигнула элегантная женщина с красиво очерченным ртом, длинной шеей и тонкой талией. Ног в зеркало было не видно, но Майя и так знала – они у нее очень неплохой формы и в меру длинные.

* * *

Инессу Майя увидела сразу. Та сидела за столиком в углу зала, лицом ко входу. Разумеется, она оказалась брюнеткой. На ком еще может остановить взгляд мужчина, у которого жена почти блондинка? Конечно, на темноволосой и светлоглазой! Хотя... говорят, что мужчины западают на женщин строго одного типа... Впрочем, это, видимо, не про Романа. Инесса была коротко стриженной брюнеткой с зеленоватыми глазами. Она в отличие от Майи явно не собиралась поразить своим туалетом, поскольку надела безликую светлую футболку. Ее нога, выставленная в проход, была обтянута узкой штаниной обычных черных джинсов и обута в белую кроссовку. Майе сразу стало неловко за туфли на шпильках, театральную сумочку-клатч и особенно за крупный кулон, который почему-то вдруг показался вычурно-дешевой побрякушкой. Желая хоть на время скрыть нелепое украшение от глаз Инессы, Майя положила на него растопыренную пятерню, буркнула приветствие и опустилась на стул напротив любовницы своего мужа.

Инесса кивнула, при этом на ее высокий смуглый лоб самым изящным образом упала прядка прямых блестящих волос. Майе опять сделалось стыдно за излишне круто (как теперь казалось) завитые локоны. Она отбросила их за спину и, чтобы прервать молчание, произнесла:

– Я вас слушаю.

Инесса сделала глоток сока, судя по цвету, апельсинового, и, вместо того чтобы начать разговор, спросила:

– Закажете что-нибудь? – Не дожидаясь ответа, она жестом подозвала молодого симпатичного официанта с кокетливо завязанным шейным платком.

– Кофе, – заказала Майя. – Эспрессо. – Сок она просить не стала, чтобы ни в чем не походить на Инессу, и снова обратилась к ней, как только молодой человек ушел: – Я вас слушаю.

– Я вас другой представляла! – Инесса опять сказала совершенно не то, чего ожидала Майя. – Вы очень красивы.

– А вы, наверно, думали, что изменяют только полным страхолюдинам? – отозвалась она, не сумев сдержать горечи.

– Честно говоря, я старалась вообще о вас не думать. Только сейчас, ожидая, представила, какую женщину увижу перед собой. Но вы – другая...

В этот момент на удивление расторопный официант поставил перед Майей чашку кофе. Она машинально поблагодарила и уже с раздражением в голосе попросила:

– Давайте перейдем к делу. Вы ведь хотели мне что-то сказать!

– Да, хотела... – Инесса опять кивнула. Прядка волос на ее лбу вздрогнула и расположилась еще более комфортно, но женщина легким жестом откинула ее наверх и заявила: – Более того, я хотела бы иметь вас в своих союзницах.

Майя, которая в этот момент поднесла ко рту чашку, от неожиданности сделала излишне большой глоток, обожглась и, с трудом проглотив огненную жидкость, с удивлением спросила:

– Это в каком же смысле? Зачем?

– Затем, что с Романом Сергеевичем происходит нечто странное...

Инесса замолчала. Ловко перебирая пальцами, она принялась так быстро крутить перед собой стакан с соком, что оранжевая жидкость начала взбулькивать, биться о стенки и грозила выплеснуться на стол. Майя поняла, что любовница мужа не собирается говорить ни о наличии детей от Романа, ни о беременности, поскольку странным такое положение дел назвать никак нельзя, и испугалась до испарины. Она отерла повлажневший лоб, еще раз сделала хороший глоток кофе, опять обожглась и уже практически взмолилась:

– Скажите же наконец, в чем дело!

Инесса оставила в покое стакан, кивнула и, не глядя на Майю, ответила:

– Понимаете, я совершенно случайно увидела у Романа паспорт на другое имя. Старый... советский еще... Но они еще действуют, я узнавала... Выехать с ним, конечно, никуда нельзя, но жить с таким можно...

– Чужой паспорт? И что? – Майя ничего не поняла.

– Это не чужой паспорт...

– В смысле?

– А в том смысле, что на этом паспорте с чужим именем вклеена фотография Романа... Он там, правда, юный, но... узнать можно... Тот, кто его хорошо знает, не ошибется...

– Как? – Майя задала вопрос машинально, толком не осознавая, что хотела спросить. Какие-то паспорта... фотографии... При чем здесь все это, когда ей самым вульгарным образом изменяет муж?!

– А вот так: в паспорт на имя Каплуна Никиты Евгеньевича вклеена фотография Романа Сергеевича Савельева. Можете предположить, что это значит?

Майя потрясла головой, чтобы отогнать мысли об измене Романа и о том, что приходится разговаривать с его любовницей, поскольку до нее наконец начал доходить смысл сказанного. У Романа два паспорта... один – настоящий, другой – на имя какого-то Каплуна... Почему? Зачем? Может ли она что-то предположить? Конечно, не может... Два паспорта – двойная жизнь? А с Инессой – третья? Нет, такое просто невозможно! Майин муж, конечно, служит в серьезной фирме, занимающейся покупкой и продажей земли, но его должность начальника одного из отделов никак не предполагает наличия нескольких паспортов... А какая должность предполагает наличие нескольких паспортов? Да никакая не предполагает... Впрочем, должность тут, похоже, вообще ни при чем. А что при чем?

От этих неприятно-бессмысленных размышлений Майю оторвала Инесса, которая констатировала:

– Я так понимаю, что ничего предположить вы не можете...

– Не могу, – вынуждена была согласиться Майя.

– Я тоже. Сначала хотела спросить Романа напрямую, в чем дело, но он подумал бы, что я рылась в его карманах. На самом деле паспорт сам выпал из пиджака, который он небрежно бросил на подлокотник кресла. Конечно, я могла бы паспорт не открывать, просто сунуть обратно в карман... На что мне там смотреть, если я все и так знаю! Наверно, меня подтолкнуло его открыть именно то, что он старого образца. Вот ведь говорят: многия знания – многия печали... Лучше бы ничего не знать! С другой стороны... – Инесса посмотрела в самые глаза Майи и продолжила: – Что-то ведь с Романом происходит не то... что-то нехорошее... Он нервный какой-то стал, издерганный... А тут еще второй паспорт... А мы с вами обе... любим Ромку... ну, я так думаю... значит, должны как-то в этом разобраться... помочь ему, если удастся... Вы можете что-то предположить на предмет второго паспорта? Ну и вообще... Отчего он дергается?

Майя тянула с ответом, поскольку никак не могла сообразить, что сказать. На нее одномоментно свалилось слишком много: и сама Инесса, и странный паспорт с фотографией Романа... Она четко понимала только одно: все остальные напасти, включая паспорт на чужое имя, для нее не стоят выеденного яйца по сравнению с наличием у мужа любовницы, приятной во всех отношениях. Ей было бы легче принять тот факт, что Роман является агентом самой что ни на есть вражьей державы, чем представлять его в объятиях другой женщины. Но есть и другая женщина, и другой паспорт... Что со всем этим делать, Майя не знала.

– Вижу, вы растеряны, – сказала Инесса.

– Более чем... – отозвалась она.

– Я вообще-то тоже... Хотелось бы знать, кто этот человек на самом деле: Роман Савельев или Никита Каплун...

– Я выходила замуж за Романа Савельева. У меня это и в паспорте записано...

– И никогда никаких странностей за Романом не замечали?

– Нет... не замечала... Нашему браку уже более пятнадцати лет. Я непременно заметила бы, если бы... – Майя не договорила. Она вдруг подумала, что многого не знает о своем муже. Они никогда не ограничивали свободу друг друга. Роман всегда спокойно отпускал ее на встречи с подругами. Она довольно часто ходила без него в театры и на выставки, поскольку муж такое времяпрепровождение не очень любил. В ответ Майя никогда не запрещала ему встречаться с друзьями, ездить на рыбалку, посещать хоккейные и футбольные матчи. А на рыбалке ли он бывал? На хоккее ли? Почему она всегда так безоглядно верила ему? Да потому что любила! Ей казалось, что он любит ее тоже. И только этой зимой, заметив возросшую раздражительность и гневливость мужа, связала это с появлением у него другой женщины. Но при чем тут второй паспорт на чужое имя?

– Скажите, Инесса, – не без труда произнесла Майя, – когда началась ваша связь?

– Два года назад, – ответила та.

Майя почувствовала, что тело сделалось ватным, координация движений нарушилась. Она хотела потереть как-то вдруг странно занывший висок, но промахнулась. Пришлось поправить прическу, чтобы Инесса не заметила ее состояния. Два года... Роман уже два года изменяет ей, а она ничего не замечала вплоть до нынешней зимы... Ничего... Как же такое могло случиться? Разве так бывает, что можно не заметить предательства? Значит, бывает... С ней же случилось... Но почему именно с ней? Или это случается со всеми? Неужели во всех браках кто-нибудь кому-нибудь изменяет? Нет! Женщины на такое не способны! Или способны?

– А вы замужем, Инесса? – спросила Майя.

– Ну... да, – чуть задержавшись с ответом, отозвалась та.

– И как же?

– Что «как же»? – В голосе соперницы наконец послышалось раздражение.

– Вы разлюбили своего мужа?

– Разлюбила.

– Разлюбили, когда... Романа полюбили?

– Да, все было примерно так. Но речь сейчас не обо мне и не о моем муже. Речь о вашем. С ним что-то происходит! И я предлагаю вместе разобраться в этом!

– Но что мы можем? – искренне удивилась Майя, неохотно прекращая разговор об Инессином муже.

– Надо подумать... нам обеим... Знаете, я попробовала назвать Романа Никитой. Будто бы случайно. Будто бы оговорилась после общения по телефону с мужем подруги. Понимаете, Майя, он вздрогнул! Некрасиво так... жалко... Он явно испугался... и после этого очень быстро распрощался со мной и ушел. С тех пор мы больше не встречались. Он уклоняется от встреч под разными предлогами.

То, что муж уклоняется, Майе не могло не понравиться. Понравилось. Очень. Она даже начала так:

– Может быть, он уклоняется, потому что...

– Нет, не потому! – резко оборвала ее Инесса. – Он любит меня, я знаю. Никто никогда не ошибется в том, любят его или нет...

Майя выразительно хмыкнула:

– Как выяснилось, ошибиться очень даже просто. Особенно если очень хочется ошибиться... Вернее, если очень хочется верить в чью-то любовь...

– Бросьте! Не могли вы за два года не почувствовать охлаждения мужа! Вы просто держите передо мной лицо! Это похвально, но в конкретных обстоятельствах – совершенно лишнее! Если мы хотим помочь Роману, то должны быть абсолютно откровенны друг с другом!

– А я как раз предельно откровенна. Вам, конечно, это очень неприятно слышать, но мой муж вовсе не охладел ко мне. Он все эти два года был по-прежнему очень внимателен и предупредителен, ни в чем мне не отказывал, дарил цветы и подарки вне зависимости от праздничных дат.

– Но это же понятно почему! – Голос Инессы неприятно завибрировал. – Он просто не хотел, чтобы вы его в чем-то заподозрили!

– А я и не могла его ни в чем заподозрить, потому что... словом, он каждый день... ну... или лучше сказать – ночь... хотел меня... Вы встречались с ним два года, а он приходил домой и... хотел меня! А свое желание и... возможность его осуществления мужчина сымитировать не в состоянии, вы же это понимаете...

– Вы... вы специально мне это говорите, чтобы унизить... – почти прошептала Инесса. – Я же проверить не могу...

Майя покачала головой и сказала то, что говорить любовнице мужа вовсе не собиралась:

– Для меня ваша двухлетняя связь с Романом – большая неожиданность, и я тоже ничего не могу проверить. В общем, мы с вами на равных... И поэтому я предлагаю перестать обсуждать то, что нам обеим неприятно, и перейти к делу. Действительно, надо разобраться с паспортом на имя... вы называли какую-то нестандартную фамилию...

– Каплун... – подсказала Инесса. – Каплун Никита Евгеньевич...

Майя похвалила себя за то, что наконец перехватила инициативу. Она еще поборется за своего мужа. Понятно же, что отказываться от жены Роман вовсе не собирается, несмотря на Инессины зеленые глаза и темные прядки волос, стильно падающие на лоб.

* * *

Тамара Ковалева, по мужу – Заботина, ненавидела своего брата Лодика. На самом деле его звали Володей, Владимиром, но детское прозвище Лодик почему-то прилепилось к нему намертво. Вообще-то правильней было бы называть его Лодищем из-за достаточно высокого роста и необъятной толщины. Именно по причине своей необъятности он уже давно не выходил не только за пределы квартиры, но даже и собственной комнаты. Профессия экономиста позволяла ему работать дома, общаясь с работодателем с помощью электронной почты.

Толстым Лодик был всегда. Домашние очень охотно объясняли всем желающим, что у него нарушен обмен веществ. Сам Лодик тоже в этом не сомневался. Тамара же была уверена, что обмен веществ нарушился бы у любого, кто точно так же, как брат, ел бы в три горла. Уже с детсадовского возраста мать наливала сыну супу по самый золотистый ободок в такую же глубокую тарелку, как отцу. Пока Тома с трудом одолевала одну котлету или сосиску, ее младший брат Лодик за это же самое время успевал съесть три. В детстве он постоянно что-то жевал: то горбушку хлеба, то кусок колбасы, то яйцо, сваренное вкрутую, то, прямо из своей объемистой горсти, присланные из деревни сушеные яблоки. В школе на переменах, когда одноклассники под бдительным надзором строгих советских учителей изыскивали любую возможность побегать по коридорам, Лодик сосредоточенно наворачивал принесенные из дома бутерброды. Чтобы никто не просил откусить или, что еще хуже, не отнял, Лодик прятался в разных потаенных местах школы, пока не нашел абсолютно надежное убежище. В углу рекреации второго этажа школы бюст Владимира Ильича Ленина покоился на поставленном на попа прямоугольном фанерном ящике, красиво задрапированном куском красной ткани. Однажды, пытаясь скрыться от первого хулигана их школы, восьмиклассника Вована Сидорчука, Лодик пробрался в угол за Лениным и был счастлив обнаружить, что постамент Владимира Ильича полый. Мальчик отсидел внутри задрапированного ящика всю перемену, и никто его не нашел. Даже хулиган не мог ожидать от маменькиного сынка и почти отличника Лодика Ковалева подобного кощунства. Лодик же не видел в своих действиях никакого святотатства. Дедушка Ленин, судя по тому, что написано в детских книжках, был добрым, а потому охотно позволил бы прятаться в недрах собственного пьедестала, особенно от таких мальчиков, как Вован, которые плохо учатся, совершенно не занимаются общественной работой и даже не собирают металлолом и макулатуру. Но время шло, Лодик рос и толстел, а фанерный ящик, одетый в яркий кумач, оставался строго неизменных размеров. И однажды случилось то, что должно было случиться. На одной из школьных перемен Лодик забрался в ленинский ящик для поедания очередного сытного бутерброда с докторской колбасой, где и провел время с большой для себя пользой. Вылезти же обратно изрядно растолстевший мальчик не смог. Пыхтя и сопя, он ворочался в своем убежище, раскачивая его до тех пор, пока гипсовый бюст дедушки Ленина не рухнул на пол, разбившись на крупные омерзительные осколки. Тамара потом с ужасом вспоминала, как уборщица тетя Зина складывала в свое ведро отдельно взятые гипсовые глаза, нос с верхней губой, нижнюю губу с острой бородкой под нею и особенно страшный по причине малой поврежденности круглый ленинский затылок.

Застрявшего в ящике Лодика собственноручно совместными усилиями вытаскивали завуч школы Генриетта Аркадьевна и директор Иван Степанович, кабинеты которых находились как раз напротив бюста вождя пролетариата, а потому они первыми выскочили на шум. Тамара слышала, как вечером того же дня родители разговаривали о том, что с Лодиком надо что-то делать. Она, правда, считала, что брата следует просто посадить на голодный паек, и все образуется, но мама почему-то убеждала отца, что сына стоит перевести в другую школу. В конце концов Лодик был действительно переведен в школу в соседнем районе, куда ему приходилось топать своими толстыми ногами лишних два квартала. А ходил он все хуже и хуже. На ногах, которые неимоверно терлись друг о друга своими жировыми отложениями, возникали плохо заживающие раны. Ожирение, в котором уже никто не сомневался, хотя продолжали стыдливо называть нарушением обмена веществ, в советские времена практически не лечили, прописывая всем одно и то же: строгую низкокалорийную диету. Это назначение было для Лодика страшней самой болезненной медицинской процедуры. Он не мог есть мало. Есть он хотел всегда и продолжал есть, несмотря на то что объем талии уже превосходил пределы разумного. К незамысловатым прозвищам типа Жиртрест и Мясокомбинат он привык до такой степени, что они его давно не обижали. Зовут же одного из одноклассников Жабой, а он ничего, живет себе и в ус не дует.

Разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы у разжиревшего до бегемотоподобного состояния молодого человека возникла какая-нибудь романтическая привязанность. Впрочем, у него она, конечно, возникнуть могла, только ни одна из девушек никогда не стала бы записывать в герои своего романа Владимира Ковалева, на которого неприятно смотреть. Дружеских привязанностей у Лодика тоже не было. Он все время бывал один. Сам по себе. Со своими вечными бутербродами.

То, что Лодик выглядит не лучшим образом, нравиться Тамаре, разумеется, не могло. Утешало то, что он младше ее на пять лет, а потому отсутствие у него друзей ее не волновало. Вот если бы брат был на пять лет старше, тогда это могло бы принести некоторые огорчения. Кто-нибудь из друзей старшего брата вполне мог бы стать предметом обожания Тамары, но товарищи младшего не интересовали в принципе.

Пока родители были живы, Тамаре по разным причинам не удалось устроить свою личную жизнь. Когда ей исполнилось двадцать шесть, неожиданно от сердечного приступа умер отец, который до этого вообще никогда ничем не болел и ни на что не жаловался. Очень скоро вслед за ним ушла и мама. Поговаривали, что она умерла от тоски по мужу, которого очень любила. Тамара находила это справедливым. Немного оправившись от похорон и переживаний, она вдруг осознала, что, по сути дела, является уже самой настоящей старой девой, не имеющей никаких привязанностей и отягощенной заботой о младшем брате, висящем на ней во всех смыслах тяжкой многопудовой гирей. Лодик, в уме которому никто не отказывал, умудрился заочно окончить финансово-экономический институт, но на службу устроиться не мог, поскольку в перестроечные времена работу на дому было практически не найти, да он особенно и не старался. Ему казалось вполне комфортно проводить целые дни у телевизора или за книгами, благо родители оставили детям в наследство очень хорошую библиотеку. Тамара выбивалась из сил, чтобы прокормить себя и невероятно прожорливого брата, но Лодика это нисколько не тревожило. Он настолько привык, что о нем постоянно кто-то заботится, что усилий Тамары не замечал, принимая их как должное. Поскольку родители приказали долго жить, старшая сестра, с его точки зрения, просто обязана была перенять у них эстафету заботы и продолжать обеспечивать брату приличное существование.

Но очень скоро, будто в награду за пережитое, Тамаре встретился человек, которого она полюбила со всем пылом истосковавшейся по романтическим чувствам души. Николай Заботин был телефонным мастером, которого однажды вызвали для устранения неисправности в аппарате. После того как Николай сделал для их телефона все, что мог, Тамара предложила ему выпить чаю с блинчиками. Она напекла их для Лодика, который изводил ее просьбами о них целую неделю. Тамара пыталась убедить брата, что мучное ему особенно вредно, но потом поняла, что лучше накормить его блинами, нежели слушать каждый день, как Лодик ноет и канючит, будто неразумное дитя. Николай за разговором, который в нужное русло умело направляла Тамара, съел почти все блинчики, а когда понял, сколько умял, рассмеялся и заявил, что теперь является Тамариным должником, а потому в удобный для нее день приглашает в кафе «Ласточка», где всегда есть неплохой выбор пирожных.

Так и завязалось знакомство, которое очень быстро перешло в ту стадию, когда двум влюбленным необходима крыша над головой. Николай сразу дал понять Тамаре, что намерения у него самые серьезные, но загвоздка в том, что плохо с жилплощадью, поскольку он живет вместе с родителями и семьей брата в малогабаритной «двушке». Тамару это его заявление нисколько не смутило, так как она хоть и жила тоже в двухкомнатной квартире, но с большими светлыми помещениями и только вдвоем с братом. Одна комната в двадцать три метра с лоджией была полностью в ее владении. К тому времени Николай так еще и не познакомился с Тамариным братом, поскольку тот во время его приходов к невесте никогда не выходил. Новоиспеченный жених видел в этом самое благородное проявление особо деликатной натуры Владимира и был уверен, что без труда поладит с ним. Чтобы два нормальных мужика да не договорились между собой – такого и быть не может!

Тамара и Николай решили не устраивать пышную свадьбу. Расписались в районном ЗАГСе и скромно отметили бракосочетание все в том же кафе «Ласточка» с самыми близкими людьми. Лодик на свадьбе не был. Тамара объяснила это немногочисленным гостям его крайним нездоровьем. Учитывая, что здоровым болезненного ожиревшего брата назвать нельзя, выходило, что она почти не покривила душой.

Когда молодые, отгуляв в кафе, явились в квартиру Тамары для законного совместного проживания, «больной» Лодик вывалил свое дико тучное тело в коридор, чтобы встретить новобрачных. Мало сказать, что явлением брата жены Николай был потрясен. Он совершенно растерялся, поскольку никогда в жизни не видел такого толстого человека, разве что на картинках в журналах. Он тут же уверил себя, что не в толщине дело, что ее, эту самую толщину, можно и простить человеку за хороший покладистый характер, самые лучшие черты которого Владимир проявлял, пока он, Николай, ходил в женихах. Но тот, кого муж сестры уже готов был полюбить от всего сердца, вдруг высоким бабьим голосом заявил, что требует, чтобы всякие мужья не вздумали считать себя хозяевами в квартире его родителей. Сразу после этого он спиной не без труда пропихнулся обратно в свою комнату, демонстративно хлопнув дверью.

Тамара тут же махнула вслед ему рукой, сказав Николаю: «Не обращай внимания», и потянула молодого мужа в свою комнату, пребывание в которой сулило ему столько приятного, что он тут же забыл про явление недовольного толстяка.

Каково же было удивление Николая, когда в самый интимный момент дверь в комнату открылась, послышался щелчок выключателя, и помещение озарила люстра аж в пять рожков. Не сообразив даже как-то прикрыться, Николай оторвался от жены и уставился на дверь, весь проем которой заполнила человеческая туша. Туша, имевшая наверху два небольших, но зорких глаза, внимательно осмотрела открывшийся вид, никак не выразила своего удовольствия или, напротив, неприязни от увиденного, открыла рот и произнесла, с точки зрения Николая, праздновавшего первую брачную ночь, совершеннейшую чушь:

– Томка! Я есть хочу!

Тамара, кое-как прикрыв самое сокровенное хвостом одеяла, крикнула:

– Совсем с ума сошел, Лодик! Немедленно выйди вон!

– И не подумаю, – спокойно проговорил тот, которого, к удивлению Николая, странно назвали Лодиком, протиснулся в дверь и уселся на стул прямо напротив молодоженов. Стул по-стариковски крякнул, но все же выдержал непомерную тяжесть тела, которое подошедшим тестом сползало с его сиденья. – Вы, Томка, натрескались на своей свадьбе, а мне ты оставила только несколько сосисок и макароны. Я их съел давно.

– Так поди и сделай себе... ну я не знаю... яичницу, что ли... – раздраженно ответила ему Тамара.

– Яичницы мало! Я уже часа три как голодный!

– Ну и что!

– А ничего! Ты должна обо мне позаботиться! Я тебе не чужой!

– Послушай, братец... – Николай решил назвать этого Лодика нейтрально – братец, не в том смысле, что он Тамарин брат, а просто употребив это слово всего лишь как довольно распространенное обращение к молодому человеку мужского пола.

– Я вам не братец! – визгливо выкрикнул Лодик и опять как ни в чем не бывало обратился к Тамаре: – Давай, Томка, по-быстрому, а то уже совсем сил нет терпеть.

– Пошел во-о-он! – не менее визгливо отозвалась Тамара.

Николай с неудовольствием отметил, как похоже интонировали брат и сестра, потом спустил ноги с дивана, натянул брюки от свадебного костюма прямо на голое тело, встал перед Лодиком во весь свой немаленький рост и, стараясь не выходить из себя, сказал, особенно выделив голосом все то же слово «братец»:

– Тебе, братец, лучше уйти отсюда. Здесь, понимаешь ли, обосновалась семья, ячейка... так сказать... общества... и ты не имеешь никакого права нарушать неприкосновенность нашей частной жизни...

Лодик посмотрел на Николая взглядом олигофрена, каковым вовсе не являлся, и опять обратился к сестре:

– Ну, Томка, сколько можно тебя просить!

Тамара некрасиво взвыла, а Николай подскочил к ее брату и попытался взять его, что называется, за грудки, чтобы вышвырнуть из комнаты, но потерпел полное фиаско. «Грудки€», конечно, нашлись, взяться было за что, но оторвать тушу Лодика от стула оказалось невозможным. Сам Лодик во время позорных потуг муженька сестрицы даже не удостоил его взглядом. Уже совершенно разъяренный Николай, размахнувшись, с большим наслаждением стукнул кулаком по этим самым «грудкам», но тоже, похоже, без всякого успеха. Кулак глухо ткнулся в нечто неприятно-мучнистой консистенции, живо напомнившее Заботину муляжи, на которых в армии они отрабатывали надевание противогазов на головы гражданскому населению, пострадавшему от воздействия отравляющих веществ. Как на бесчувственные муляжи никакие ОВ не могли подействовать, так и на Лодика воздействие почти железного кулака Николая не произвело особого впечатления: жировые отложения легко нейтрализовали удар.

– Не связывайся с ним, Коля, – сказала подошедшая к ним Тамара, уже одетая в халат. – Лучше я сделаю ему поесть, чтобы отстал.

Конечно, на следующий же день Заботин врезал в дверь Тамариной комнаты французский замок. Открыть его Лодик не мог, но по-прежнему позволял себе ломиться к молодоженам с требованием еды в любое время дня и ночи. Он стучал в дверь то кулаками, то ногами и самым противным голосом требовал поесть, сколько бы еды сестра ни оставляла ему как раз на такие случаи. Тамара пыталась проводить с ним воспитательные беседы, но каждый раз при упоминании Николая и законного брака с ним лицо Лодика принимало то самое олигофреническое выражение, которое в первый день знакомства с братом жены так поразило Заботина.

– Если он не полный придурок, каким прикидывается, – сказал однажды жене Николай, – это означает, что он просто хочет выкурить меня отсюда, как зловредную осу!

– Ну потерпи, Коля, – взмолилась Тамара, – он привыкнет к тебе, вот увидишь!

– Этот? – Николай с самым саркастическим выражением лица указал на стену, за которой находилась комната Лодика. – Этот трутень вовсе не собирается ко мне привыкать! Он привык, чтобы ты на него работала, как батрачка-поденщица, и уступать тебя мне не собирается ни за какие коврижки!

– Но что же делать-то? Не могу же я его выставить из квартиры! Он здесь прописан в конце концов!

– Откуда я знаю, что делать! Но ты дождешься, что я его как-нибудь прирежу... Хотя... черт его знает, может, он бессмертен!

– Ну что ты такое говоришь, Коля... – почти прорыдала Тамара.

Николай походил по комнате, то сжимая, то разжимая кулаки, которые никак не могли ему пригодиться в борьбе с братом жены, а потом подсел к Тамаре на диван и предложил:

– Слушай, Томусик! А давай разменяем квартиру на две комнаты в разных районах, и пусть твой братец поживет-ка один!

– Коля! – Тамара даже перестала всхлипывать. – Во-первых, Лодик один не выживет! Он совершенно не знает жизни! Он несколько лет не выходил из квартиры даже на лестницу! Он даже не знает, где купить хлеба и сколько он сейчас стоит! И потом, отдельная квартира – это все же квартира... Ты представь, как жить в коммуналке, когда у нас с тобой появятся дети... Стирка пеленок... купание... И все это в местах общего пользования, где полная антисанитария, да?

– Почему обязательно антисанитария?! Между прочим, наши родители много лет прожили в коммуналках, и ничего... как-то нас вырастили и на антисанитарию не жаловались! А твоему Лодику... полезно наконец узнать, где хлеб продается и сколько стоит! – Николай хотел к своей речи присовокупить какое-нибудь крепкое словцо, но вдруг понял, что чуть не пропустил нечто интересное. Он обнял жену, прижал к себе и, интимно дыша ей в ухо, спросил: – А что, Томусь, ты уже... того... да?

Тамара вскинула на мужа непонимающие глаза, но тут же сообразила, что он имеет в виду.

– Нет... еще нет... – смущенно ответила она. – Но это же когда-нибудь случится... ты же понимаешь...

– Эх, жаль, что еще не-е-ет, – протянул Николай и добавил: – Но... с другой стороны... можно еще поработать над этим вопросом, а? Как ты считаешь? Можно прямо сейчас...

И они поработали... И даже Лодик в тот момент к ним не ломился, но работа супружеской пары успехом в тот день не увенчалась. Собственно говоря, успехом она так и не увенчалась вообще. За полугодие совместно прожитой с Заботиным жизни Тамара почему-то не смогла забеременеть, хотя врачи убеждали, что все у них с мужем нормально. Говорили, что такое бывает: нет-нет детей, а потом вдруг – раз – получите, распишитесь, а потому не стоит гнать лошадей, надо просто еще подождать.

Заботин ребенка не дождался. Его отношения с Лодиком накалились до такой степени, что он стал плохо спать и выглядел, будто тяжелобольной. Лодик же, наоборот, чувствовал себя очень неплохо, его мучнистое желтоватое лицо даже слегка порозовело, чего ранее никогда не наблюдалось.

– Этот гад высасывает из меня жизнь, – жаловался жене Николай. – Ты только посмотри, на кого я стал похож... – Он показывал Тамаре, как болтаются на нем брюки. – А он только пухнет, как на дрожжах! Скоро в двери пролезать не будет, и тебе придется не только еду ему в комнату подавать, но и сортир прямо там устраивать!

Ничего, кроме «Ну что ты такое говоришь, Коля!», Тамара сказать мужу не могла. Она и сама уже с трудом держалась молодцом в том аду, который ей с мужем устроил братец, но не видела выхода из создавшегося положения. Лодик уже и в ней вызывал раздражение самого серьезно свойства, но она чувствовала за него ответственность перед ушедшими из жизни родителями. Бросить его она не могла, перестать за ним ухаживать – тоже. Она металась между мужем и братом, пытаясь сгладить конфликт, который на самом деле никакому сглаживанию уже не подлежал. И однажды, вернувшись с работы несколько позже обыкновенного, вместо любимого мужа обнаружила на столе в комнате записку: «Я ненавижу твоего брата! Боюсь, что подсыплю ему в жратву крысиного яду. А еще боюсь, что возненавижу тебя вместе с ним. Лучше нам пожить пока раздельно».

Первым делом Тамара бросилась звонить друзьям в надежде на то, что Заботина удастся у кого-нибудь обнаружить, как-нибудь переориентировать и вернуть домой. Она была даже согласна забрать мужа в состоянии самого отвратительного алкогольного опьянения. Не удалось. Ни один приятель не знал, где находится Николай. Позже выяснилось, что он уволился и из мастерской по ремонту телефонов и вообще уехал в другой город.

Тамара много плакала, пеняла брату и даже не кормила его из принципа почти два дня. Обнаружив, что он грызет сухие макароны, сжалилась и сварила ему то, что осталось от початой пачки. От Николая она больше не получила ни одной весточки. Он исчез из ее жизни навсегда.

Лодик, утратив предмет для приложения изощренных издевательств в лице Николая Заботина, тоже как-то сдал, скуксился, если можно применить такое выражение для огромной туши, и перестал розоветь лицом. Двадцатишестилетний молодой человек неожиданно принялся стареть: резко поседел, на крутом толстом лбу появились глубокие, лоснящиеся морщины и залысины, уходившие длинными мысами прямо к жирному многоярусному затылку. Тамара, грешным делом, даже подумывала, не идет ли дело к концу, надеясь, что организм Лодика больше не в состоянии выдерживать нагрузку в виде собственного веса. Но брат вскорости оправился, замер в определенной степени поседения и сморщивания и продолжал требовать себе еды и зрелищ, а именно – кассет для видеомагнитофона, который успел купить для семьи Николай.

В конце концов Тамаре удалась заставить Лодика работать. Она сама нашла для него место экономиста в одной из множества образовавшихся фирм. Деньги брат стал зарабатывать неплохие, но любви сестры это не прибавило. Тамара жгуче ненавидела его за изломанную жизнь. Кроме Николая, она так и не смогла никого полюбить, несмотря на то что несколько мужчин пытались добиться ее благосклонности. Возможно, подспудно женщина боялась, что ничего не выйдет ни с одним из претендентов на ее руку и сердце, поскольку отвратительного жирного Лодика совершенно некуда девать. Даже если мужчина, с которым она согласится связать свою судьбу, окажется с квартирой, она все равно будет вынуждена бегать к брату, который растолстел уже до такой степени, что, как и прогнозировал Николай, не пролезал в дверь собственной комнаты и стал теперь ее пленником. Ему действительно пришлось соорудить отхожее место из старого бака для кипячения белья, который Тамаре приходилось выносить, мыть и чистить. Его комнату заполнил невыносимый застоявшийся запах общественного туалета, который грозил в скором времени пропитать всю квартиру. На работе или в других общественных местах бедная женщина постоянно принюхивалась к себе: не пахнет ли от нее так же, как от ненавистного Лодика, определить этого не могла и жутко комплексовала. Понятно, что в таких условиях не могло даже речи идти о каком-то устройстве личной жизни. Тамара пыталась выглядеть прилично: ежемесячно обновляла стрижку в дорогом салоне, покупала модные стильные вещи, несмотря на то что отлично шила сама, и даже однажды решилась нарастить ногти, но при этом продолжала чувствовать себя никому не нужной, несчастной и несправедливо обиженной судьбой. На мужчин она, конечно, поглядывала, но старалась это делать незаметно. К чему призывные взгляды, если она повязана по рукам и ногам своим братом Владимиром? Да и кому она нужна, измочаленная тяжким бытом и уже немолодая женщина? Разве она сможет поверить кому-нибудь после предательства Николая? Она была уверена, что он любит ее, – а он ее бросил, оставив один на один с гнусным Лодиком! Да и столько лет прошло, что она просто разучилась общаться с мужчинами, особенно один на один.

Тамара Ивановна Заботина преподавала технологию швейных изделий в колледже технологии и дизайна, который иногда называли инженерной школой одежды, где учились в основном девушки. Преподавателями, естественно, тоже были большей частью женщины, если не считать полковника в отставке Мозгалева Дмитрия Ерофеевича, который вел ОБЖ, и физкультурника Вадика. К Мозгалеву, смешному коротконогому старику, все в колледже давно привыкли, а поначалу бились над загадкой, каким образом столь мухортенький мужичонка смог дослужиться до полковника. Вадик, напротив, был излишне долговязым, тощим и сутулым. Сутулость, как, впрочем, и излишняя худоба, не к лицу преподавателю физкультуры, но другие в девчачий колледж работать не шли, и администрации приходилось довольствоваться тем, что есть. Именно поэтому приход в колледж преподавателя математики Ильи Петровича Садовского, вполне приличного мужчины с висками, элегантно тронутыми сединой, взбудоражил весь женский коллектив. Не только преподавательский состав. Даже девушки как-то приободрились и перестали прогуливать математику, которую до этого считали необязательным предметом.

Тамаре тоже с первого взгляда понравился Илья Петрович, но она ни на что не рассчитывала. Во-первых, у нее на руках Лодик. Во-вторых, то же самое! И в-третьих! И в-десятых! Кроме того, такой симпатичный мужчина в летах непременно должен быть женат и отягощен детьми, а семья – это святое, и разрушать ее она ни за что не станет. После мыслей о разрушении чужой семьи Тамара Ивановна посмеялась над собой, поскольку никто не склонял ее к разрушению и вряд ли примется склонять. Кому она нужна-то, старая вешалка? Уж никак не Илье Петровичу, на которого, фигурально выражаясь, уже разинул рот весь педагогический коллектив колледжа технологии и дизайна. А среди преподавательниц есть такие стильные штучки, что о-го-го! Одна тридцатипятилетняя англичанка Регина Константиновна чего стоит! Мало того что Регина была стройна, полногруда и симпатична – не далее как в прошлом году она развелась с мужем и сосредоточенно искала ему замену, ибо, по собственному ее утверждению, не привыкла существовать без мужчины. Даже если предположить, что математик Садовский в данный жизненный момент холост, на что Тамаре уже намекала русичка Зинаида Семеновна, понятно, на кого он скорее обратит внимание, – разумеется, на Регину. И Тамара старалась лишний раз не поднимать на Илью Петровича глаз.

Но однажды Тамаре и Садовскому пришлось вместе сопровождать на городские соревнования по легкой атлетике девушек из групп, в которых они были кураторами, или, как сами предпочитали говорить, классными руководителями. Англичанка Регина поехала с ними, так как ее девчонки тоже добились права выступать на этих соревнованиях. Тамара старалась быть как можно незаметнее, специально садилась поближе к тем девушкам, которые дожидались своей очереди на забег или прыжок, лишь бы подальше от Садовского и Регины. Пусть коллеги в неформальной обстановке познакомятся поближе, приглядятся друг к другу и, возможно, наладят романтические отношения, коли уж оба свободные люди.

Девушки из колледжа технологии и дизайна взяли два первых места в забеге на пятьсот метров и второе – в метании гранаты. Когда отправили победительниц, да и всех остальных спортсменок по домам, Регина предложила зайти в кафе, чтобы отметить победы подопечных.

– Я не могу, – сразу сказала Тамара.

– Что, опять братику нездоровится? – радостно спросила англичанка, явно надеясь на то, что наконец останется с Садовским без посторонних глаз.

Чтобы избежать досужих вопросов, Тамара давно объявила в колледже, что брат у нее неизлечимо болен самой тяжелой формой диабета. Чем он болен на самом деле, сослуживцам знать вовсе не обязательно.

– Да, он опять не в лучшей форме, – ответила она, махнула рукой и вскочила в подъехавший автобус.

На следующий день в преподавательской, захлебываясь от восторга, Регина рассказывала, как они хорошо вместе с Садовским посидели в кафе. Последним, что услышала Тамара, выходя в коридор, была фраза:

– Девочки! Уверяю, у нас все на мази!

Возле столовой, где собралась выпить чаю перед следующей парой, Тамара Ивановна неожиданно столкнулась нос к носу с самим Ильей Петровичем. Женщине вдруг сделалось неловко оттого, что она знает о том, каким замечательным образом устроились его отношения с Региной. Англичанка ничего и не скрывала, но Тамаре казалось, будто она подглядывала за ними в замочную скважину.

Садовский церемонно пропустил ее в дверь вперед себя. А когда сел за столик для преподавателей и оказался рядом с ней, вместе с салатом из свежей капусты и яблочным соком, вдруг неожиданно сказал:

– Мне кажется, вы избегаете меня, Тамара Ивановна... Я в чем-то перед вами провинился и не заметил этого?

Тамара бросила на него быстрый взгляд, так же быстро опустила глаза к собственной чашке и смущенно произнесла:

– Нет... ну что вы... – после чего ей стало стыдно за то, что она как-то некрасиво мямлит (а это, разумеется, выдает ее интерес к математику с головой), и преувеличенно бодро произнесла: – Конечно же, вы ни в чем не провинились! С чего бы вдруг!

– Это здорово, что я ошибся. – Садовский улыбнулся, отпил сока и опять спросил: – Как ваш брат? Ему лучше?

– Да-да... Ему полегчало... – безлико ответила Тамара и решила не допивать чай, чтобы уйти из столовой побыстрей. Она уже хотела встать из-за стола, но была пригвождена к стулу очередным вопросом Ильи Петровича:

– Тогда, может быть, мы сегодня сходим с вами в кафе, раз уж вы вчера не смогли? Надо же и вам отметить победу ваших красавиц! Ведь именно в вашей группе два первых места!

Тамара посмотрела на него с таким удивлением, будто он приглашал ее не в кафе в родном городе, а в туристическое путешествие прямиком в систему альфы Центавра. Видимо, она выглядела довольно уморительно, поскольку Садовский уже откровенно рассмеялся и задал очередной вопрос:

– Чего вы боитесь, Тамара Ивановна?

– Я? – глупейшим образом переспросила она и поспешила добавить: – Я ничего не боюсь...

Математик убрал улыбку и уже совершенно серьезно сказал:

– Тогда я вас жду сегодня вечером, в семь часов, у входа в ресторан «Золотая долина». Форма одежды – парадная!

– В ресторан... – прошептала Тамара. – Вы же сказали в кафе...

– А я передумал, – заявил Садовский, первым встал со стула и покинул столовую. Рядом с полупустой чайной чашкой Тамары Ивановны так и остались стоять нетронутый капустный салат и ополовиненный стакан с яблочным соком.

* * *

Уже в шесть часов вечера Тамара поняла, что обязательно пойдет к ресторану «Золотая долина» во что бы то ни стало. Всему свету назло! Во-первых, назло Регине, которая возомнила то, чего явно не было и в помине. Во-вторых, назло коллективу колледжа, который считает ее странной дамой с большим прибабахом. В-третьих, Лодику! В-четвертых – тоже ему! А в-пятых, назло себе: назло собственным тревогам, комплексам и неуверенности. Пусть у нее будет один вечер, но счастливый. Она вообще на все согласится... На что «все»? На все!!! Садовский не юнец, чтобы приглашать даму в ресторан, а потом за ручку отвести домой. Он наверняка предложит «продолжение банкета». А она, Тамара, возьмет и согласится... Почему бы нет? Что она потеряет? Только приобретет! А что именно? То, чего у нее очень давно не было... С тех самых пор, как ее бросил Николай...

* * *

– Вы прекрасно выглядите, Тамара Ивановна, – сказал Садовский и вручил ей букет красных гвоздик. Гвоздики ей не понравились. Слишком тривиальны. Впрочем, откуда Илье Петровичу знать, что для нее этот поход в ресторан – действо необычное, а гвоздики сразу его заземлили. Хотя... С другой стороны, именно это и неплохо. Пусть все сразу станет на свои места. Разве преподаватель колледжа технологии и дизайна может предложить женщине нечто неземное? Вряд ли... Наверняка все будет стандартно: закажет шампанское, салат «Цезарь», запеченное мясо и мороженое в шоколадной крошке. А потом по-простому предложит: «Поехали ко мне». И что, она прямо так и поедет? А что ей делать?! Она же уже все решила.

– Вам очень идет этот цвет, – опять сказал Садовский.

Цвет Тамаре не шел. Она это знала. Кардиган в болотных тонах убивал все краски ее лица, но очень стройнил. Женщина долго думала, чем пренебречь: лицом или фигурой, и остановилась на лице. Наверно, зря... Когда она сядет за стол, фигуру будет почти не видно, а вот лицо... Но мужчина же хвалит... Да, он еще дарит погребальные гвоздики... Ну и что?! Пусть мужчина без фантазии – зато ее! Пусть на вечер! У нее тысячу лет не было подобных вечеров...

Фантазия Садовского оказалась еще хуже, чем предполагала Тамара. Он заказал даже не салат «Цезарь», а оливье, лангет без прибамбасов и мороженое без шоколада. Шампанское было, да. Но без него уж совсем не комильфо...

Разговор тоже шел простенький: о делах колледжа, о соревнованиях по легкой атлетике, о грядущем отпуске. В общем, ничего значительного. Тамара разглядывала Илью Петровича и думала о том, что и в нем-то нет ничего замечательного. Он так же прост и тривиален, как букет гвоздик и салат оливье. Только в колледже, где почти совсем нет мужчин, этот рак и сошел за рыбу. И чего красавица Регина на него запала? Такие, как Садовский, предназначены как раз для того, чтобы скрашивать вечера битых жизнью одиночек вроде нее, Тамары.

Когда дольше сидеть за пустым столом было уже неприлично, Илья Петрович как-то потух взглядом и сказал то, чего женщина с давно уже потухшими глазами вовсе не ждала:

– Я вижу, что совсем не понравился вам. Похоже, ударил в грязь лицом, да?

Тамара дрожащими пальцами зачем-то расстегнула верхнюю пуговицу своего болотного кардигана и пожала плечами, что можно было воспринять по-разному, начиная от «Ну что вы! очень понравились!» и заканчивая «Конечно, нет! Кому такой понравится-то!».

– Честно говоря, я давненько не был в ресторанах... – зачем-то сказал Илья Петрович. – Заказал, наверно, не то... не шикарно... да?

Тамара подумала, что даже салат оливье стоит преподносить даме с достоинством, будто так и надо, будто это самая лучшая и дорогая закуска в мире. Чего уж виниться-то постфактум?

– Простите, в общем... – продолжил Садовский, кивнул на цветы, которые официант поставил в вазу, и добавил: – Розы, наверно, надо было купить... Вы ведь наверняка любите розы...

– Они быстро вянут, – отозвалась Тамара, чтобы как-то его утешить. Вообще-то ей не хотелось утешать, ей хотелось, чтобы этим вечером мужчина был ее царем и господином, но, видимо, не судьба. Цари и господа – это для других. А для нее – этот немолодой преподаватель с поседевшими висками и в плохо отглаженной рубашке. Да! Она только сейчас заметила, как некрасиво топорщится воротничок. Да Садовский же не просто холост! Он одинок, он страшно одинок! Как и она, абсолютно в себе не уверен, так же комплексует и именно поэтому не смог поверить в то, что красотка Регина на полном серьезе строит ему куры. Он наверняка решил, что англичанка – слишком высокий уровень, что его удел – такие серые лицом женщины в болотных кардиганах. Похоже, он только прикидывался брутальным мачо, когда решительно назначал встречу у ресторана. Даму надо везти в ресторан в такси, а не заставлять добираться до него на своих двоих или в городском транспорте! В общем, они друг друга стоят: она, Тамара, и он, Илья Петрович Садовский.

– Да, вянут... но есть же какие-то удобрения... Знаете, в цветочных магазинах продают в таких маленьких пакетиках? Всыпал в воду – и порядок! Впрочем, о чем это я... – совсем смешался математик. – Зачем-то об удобрениях завелся... идиот... хороша темка... – Потом он посмотрел на нее совсем больным взглядом и добавил: – И конечно, вы сейчас пойдете домой...

– А вы можете предложить что-то другое? – на всякий случай решилась спросить Тамара.

– Ну... я мог бы пригласить вас к себе... так сказать... на чашку чая...

– Раз можете – приглашайте! – Тамара сама удивилась той решительности, с которой это произнесла. Впрочем, она ведь именно такого приглашения и ждала. Чего ж отказываться! Пусть этот мужчина не так хорош, как хотелось бы, но и она – не лакомый кусочек...

До дома Садовского они ехали на такси. Илья Петрович все же догадался его вызвать. Наверно, чтобы хоть как-то сгладить неловкости этого вечера. Они почти не разговаривали, и Тамара уже с настоящим ужасом ждала того момента, когда они наконец приедут. Как себя вести в его квартире? Конечно, они едут не чай пить. Оба очень даже наелись салатом оливье, мясом и мороженым. Чая, правда, не было, зато пили кофе. Они едут за... Да! За этим, за самым! За интимом! А как к нему приступить? Это ж с бывшем мужем Николаем все получалось естественно и непринужденно, потому что по любви. Впрочем, почему с бывшим мужем? Они ведь с Заботиным так и не развелись. И где ты сейчас, Николай?

Чтобы не разреветься некстати, Тамара очень резво выскочила из такси и принялась глубоко дышать, чтобы установилось спокойное дыхание. Расплатившись с водителем, Садовский осторожно взял ее за локоток и повел к своему подъезду.

Однокомнатная квартира Ильи Петровича очень подходила к его рубашке с неправильно заглаженным воротником. Она была какой-то неправильной, как у всех холостяков. Вроде бы и прибрано, и не грязно, а жилище все равно выглядит неухоженным и неуютным.

– Ну что, чаю? – спросил Садовский и, не дожидаясь ответа, отправился на кухню.

Тамара видела, что у него покраснела шея. Она подумала, что Илья Петрович, наверно, вспотел от излишнего напряжения. Противно ли ей это? Если вообще, умозрительно – то да, противно. А кому не противны потные люди? А если в свете предстоящего интима, то, пожалуй, нет. Как ни странно... А может, это вовсе и не странно? У нее так давно не было мужчины, что она хочет... любого... Вот ведь как получается... Ее всегда раздражали девчонки из колледжа, которые вместо «он мне нравится» или «я его люблю» говорили «я его хочу». Сейчас педагог Тамара Ивановна Заботина очень понимала своих подопечных. Может быть, молодежь не столько цинична, сколько честна? Любовь, похоже, не каждому в жизни выпадает или бывает дарована только один раз, как, например, ее чувство к Николаю, а жить-то надо, физиологию со счетов не сбросишь...

И Тамара крикнула Садовскому, скрывшемуся в кухне:

– Не надо чая! Лучше дайте чистое полотенце!

В дверном проеме показалась совершенно изумленная физиономия математика. Похоже, он не ожидал от коллеги такой прыти. Это почему-то рассмешило Тамару, она почувствовала себя хозяйкой положения и уже без тени смущения сказала:

– Мы оба знаем, зачем я сюда приехала, а потому предлагаю приступить прямо к процессу, без чая.

Садовский кивнул, бочком прошел мимо женщины и выдал полотенце, избегая смотреть ей в глаза.

– Когда я выйду из ванной, хотелось бы, чтобы постель была уже готова, – по-деловому сказала Тамара и скрылась за дверью.

Илья Петрович исполнил ее приказание. В комнате был раскинут двуспальный диван и застелен чистым бельем, видимо, принесенным из прачечной. Оно сохранило заутюженные складки и сильно пахло какой-то химической отдушкой. Тамара поймала себя на том, что срывает с себя одежду даже с каким-то нездоровым нетерпением. Когда остались одни трусики, она вдруг остановилась и задумалась. Может быть, мужчине, который сейчас принимает душ, хотелось бы самому снять с нее белье... Наверняка... Николай, например, любил ее раздевать сам. Впрочем, Николая уже сто лет как простыл и след... А что любит этот мужчина, ей безразлично. Не для того она сюда пришла, чтобы ему угождать. А для чего? А для того, чтобы он угождал ей! Исходя из последнего соображения, Тамара резким движением сдернула трусики, переступила через них и даже не стала поднимать с пола. Пусть все будет, как в кинофильмах: они раздевались по пути к постели, за ними оставалась дорожка спешно сброшенной одежды... Женщина взглянула на пол, на котором сиротливо валялись ее вывернутые наизнанку трусы. На кадр из фильма это зрелище не тянуло. Она выбралась из-под одеяла, аккуратно положила трусики сверху на остальную свою одежду и опять юркнула в постель. Одеяло приятно обняло обнаженную кожу. Тамара закусила губу, чтобы не издать нетерпеливый стон. Она хочет этого мужчину! Как же она его хочет! Нет, она хочет не именно этого... Любого... Как же это стыдно... и как сладко только представлять то, что сейчас произойдет...

То, что «начало происходить», когда Садовский вернулся из душа, было под стать букету гвоздик и салату оливье, а именно: просто и безыскусно. Самым обидным оказалось то, что мужчина отвалился от Тамары, когда она только-только начала входить во вкус. Она приподнялась на локте и с удивлением посмотрела на того, кто, тяжело дыша, лежал рядом. Глаза его были закрыты, а лицо, как ей показалось, выражало самую крайнюю степень усталости. Если бы Тамара была женой Ильи Петровича, то наверняка чмокнула бы в висок и пожелала спокойной ночи. Но она не жена. Тамара – женщина, изголодавшаяся без мужской ласки, а после происшедшего между ней и Садовским она чувствовала себя, как Буратино, которому вместо обеда подали лишь три корочки хлеба.

– И что, это все? – спросила она задремавшего мужчину.

Илья Петрович встрепенулся, открыл глаза и непонимающе спросил:

– Надо что-то еще?

Тамара пару минут подумала, как ей теперь его называть: на «ты» или на «вы». С одной стороны, все тот же кинематограф давно научил, что после секса сразу надо переходить на «ты». С другой – они остались абсолютно чужими друг другу людьми. Надо, пожалуй, как-то изворачиваться, чтобы не произносить ни «ты», ни «вы».

– Я ничего не почувствовала, – призналась она, благополучно минуя местоимения.

– Как ничего? – искренне удивился он.

– Так! Женщины устроены несколько сложнее мужчин.

– Да? – В голосе Садовского звучало такое непонимание ситуации, что Тамара искренне его пожалела. Похоже, не только он сам не умел радовать женщин, но и они его никогда не баловали. Тамарина короткая супружеская жизнь в интимном плане была очень счастливой. Они с Николаем настолько любили друг друга (во всяком случае, так она тогда думала насчет мужа), что в постели не испытывали никакого стеснения или неловкости. Уже много позже, посмотрев фильмы с откровенными сценами, Тамара удивлялась тому, что они с мужем все делали правильно, хотя научиться было негде: оба выросли в стране, где под грифом «Дети до шестнадцати» показывали французские комедии и слезливые индийские фильмы. Интуиция и взаимное приятие помогли им быстрее быстрого разобраться в вопросе.

И что теперь? Получалось, что она, поступившись принципами, то есть собственными понятиями о достоинстве и женской чести, взамен этой самой поруганной чести имеет полусонного, сильно удивленного мужчину. Ситуацию срочно требовалось спасать, и она сделает это! Кто знает, когда ей еще доведется попасть в мужскую постель! Может, и никогда. Не молоденькая она уже, да и не красавица, чтобы ее регулярно приглашали в постели. Или даже не регулярно. Ее вообще не приглашают. А потому она выжмет из доставшегося ей мужчины все, что только можно выжать.

Тамара довольно громко хмыкнула, когда вдруг заметила, что даже в мыслях не называет Садовского Ильей или, по-старому, Ильей Петровичем. Он для нее совершенно обезличился. Стал эдаким аллегорическим мужчиной, квинтэссенцией мужского начала и символом маскулинности. Квинтэссенция была, конечно, довольно слабой, а маскулинность не слишком ярко выраженной, зато на аллегорического мужчину Садовский вполне тянул. Тамара хмыкнула еще раз, откинула одеяло, которым аллегорический мужчина уже успел прикрыться, и, несмотря на те препятствия, что он пытался ей чинить, произвела с ним действия, которые сделали бы честь постельной сцене любого порнофильма. В результате этих действий видимый невооруженным глазом признак маскулинности вновь окреп до такой степени, что Тамара, распалив этим и себя до самой крайней степени, наконец получила то, чего так ждала от этого вечера, а потом с самым удовлетворенным видом легла на спину и прикрыла глаза. Сквозь щели между веками она видела, как аллегория мужчины сгруппировалась возле нее почти в позе роденовского мыслителя. Вопрос, который мыслитель изрек после довольно продолжительного обдумывания, был таков:

– Когда мы встретимся еще раз?

* * *

Манька-Прокуратура обходила свои небольшие владения. За зданием той самой городской прокуратуры, которой женщина была обязана своим прозвищем, расположился грязноватый дворик. Его центральным объектом являлась плохо заасфальтированная площадка с контейнерами для мусора. Приятели Маньки, с которыми она иногда делилась своей добычей или выпивала, сидючи на ступеньках, ведущих в подвал дома, что стоял напротив прокуратуры, незатейливо шутили: в контейнерах находится мусор мусоров. На самом деле не только прокуратура сваливала в них свой хлам, но еще и обитатели трех домов, которые образовывали дворик. В одном из них находилась мастерская по изготовлению деревянных сувениров в русском народном стиле. Работники мастерской относили в помойные контейнеры собственный брак и некондицию, например, ложки с трещинами и щербинами, разделочные доски с дырами от сучков и некрасивыми разводами. Манька-Прокуратура первым делом всегда проверяла, нет ли в помойке отходов сувенирной мастерской, и выбирала все до последней деревяшки. Свои находки она относила на площадь, где властями было выделено место для постоянной выставки картин городских художников и изделий прикладников. Один из них, по имени Валера, всегда охотно покупал почти все, что она приносила. Доски с дырками он так искусно расписывал, что покупатели были уверены: отверстия сделаны специально для придания изделию пущего шика. Он использовал и ручки от щербатых ложек, перетачивая их в изящные шпильки для волос. Валера охотно брал даже треснувшие шкатулки. Их он специальным образом старил, превращая чуть ли не в антиквариат. Конечно, платил Валера Прокуратуре немного, хотя сам выручал приличные суммы. Поначалу она злилась, пыталась торговаться, но Валера ни на какие торги не шел, а кроме него, никто брак деревянной мастерской у Маньки не покупал.

Свой дворик с такой прибыльной помойкой Прокуратура ревниво охраняла. Конечно, одна она не смогла бы защитить его от мужичья. Даже самые спившиеся бомжи были, конечно, от природы сильнее ее. Но она имела приятеля по кличке Сифон, которого бомжевая братва побаивалась. Когда-то, в лучшие свои времена, Андрей Сифонский занимался боевыми искусствами и до сих пор сохранил широкие плечи и горделивую осанку. Кроме того, два бомжа, «курирующие» помойку в соседнем дворе, были частыми гостями Прокуратуры: именно они выпивали с ней на подвальных ступеньках в отсутствие Сифона и всегда могли защитить ее и помойные баки.

Утро того дня, который опять перевернул с ног на голову уже устоявшуюся жизнь Маньки, ничего особенного не предвещало. Они с Сифоном вылезли через подвальное окно заколоченного двухэтажного деревянного дома, который несколько лет ветшал в одном из дворов, окруженный типовыми многоэтажками. Его давно собирались снести, но городская администрация почему-то медлила. Прокуратуре, которая тогда еще не носила своего звучного прозвища, это было только на руку. Дом она знала как свои пять пальцев, потому что прожила там в квартире на первом этаже первые восемнадцать лет своей жизни. В поисках пропитания Манька, давно и напрочь забывшая прошлую жизнь, случайно набрела на него в те времена, когда богатая помойка с бракованными изделиями сувенирной мастерской еще не являлась ее неоспоримой вотчиной. Она не сразу решилась в нем поселиться, так как он начал пробуждать ненужные воспоминания, но уж когда решилась, вообще запретила себе о чем-либо вспоминать. Она давно научилась так жить – без воспоминаний. Об этом доме Манька подумала, когда они с Андрюхой Сифоном решили объединиться для сожительства. А действительно, почему бы не зажить, как говорится, своим домом! Двухэтажным доминой! Разве не здорово? А то, что когда-то в нем происходило, уж быльем поросло!

Манька обошла дом своего детства и юности, очень внимательно разглядывая доски и щиты, которыми были заколочены окна, поскольку вдруг окончательно поняла, что жить желает только в нем, до тех самых пор, покуда его все же не снесут. Доски на одном из подвальных окон показались ей неплотно пригнанными. И действительно, как только она, поднатужившись, посильнее дернула, отошли сразу две доски, открыв дыру, в которую худющая Манька пролезла совершенно запросто. Наверняка пролезет и Сифон, тоже здорово сдавший за последнее время.

В подвале было сыро и холодно, но бомжиха вовсе не собиралась в нем оставаться. Подвальная дверь, скособочившись, висела на одной петле, открывая выход на лестницу. Манька поднялась по пыльным замусоренным ступеням на первый этаж и остановилась напротив двери в квартиру собственных родителей. Она была убеждена, что ничто на этом свете больше не сможет ее не только растрогать, но даже вызвать малейшее волнение, но жестоко ошиблась. У нее непривычно перехватило горло, когда она вспомнила, как отец обивал коричневым дерматином дверь, чтобы не так сквозило с улицы. Этот самый дерматин, выгоревший и истончившийся от времени до состояния пергамента, висел на дверях длинными клочьями, будто его рвала когтями гигантская кошка. Манька, к собственному удивлению, поймала себя на мысли, что с большим удовольствием оторвала бы той кошке ее гнусные когтистые лапы.

Дверь в квартиру оказалась не заперта. Манька осторожно приоткрыла ее и просочилась в щель, будто боялась, что если откроет настежь, то из квартиры вырвется на свободу дух прошлой, вполне счастливой жизни, и она не сумеет его впитать в себя, насладиться им и запомнить навсегда. Ей уже хотелось, чтобы горло еще раз перехватило, и посильней, до слез. Что-то она давно не плакала, а ведь всем известно – со слезами уходит часть боли. А разве у нее есть какая-то боль? Казалось, что никакой нет. А в тот момент Манька вдруг отчетливо поняла, что она вся и есть боль, да и родилась вовсе не от женщины, а от боли... Боль от боли... стремящаяся к боли...

Квартира оказалась мертва. Никакому счастливому духу прежней жизни, если таковой и существовал, абсолютно нечего было делать в этой пустой деревянной коробке, разделенной на отсеки. Даже посеревшие обои Манька не узнавала. То ли родители заклеили другими старые обои с серебристыми виньетками по розовому полю, то ли это сделали новые жильцы, которые, возможно, поселились здесь после родителей. О родительской судьбе Манька не знала абсолютно ничего, и это ее по-прежнему не беспокоило. И опустившуюся женщину, бродившую по полу, хрустящему осколками стекол и всяческими обломками, опять покинула боль. Она расхотела плакать и, что самое главное, вспоминать. Бомжам нельзя жить воспоминаниями. Им надо жить сегодняшним днем, иначе можно упустить момент, который наполнит их желудки или карманы или позволит выспаться в относительном тепле и спокойствии.

Отставив в сторону ненужные сантименты, Манька деловито осмотрела территорию. В комнате, которая когда-то была родительской спальней, в окне, по-военному заколоченном досками крест-накрест, полностью сохранилось стекло, а потому она совсем не попорчена дождями и снегопадом. Манька решила, что бывшая спальня спальней и останется. Она натаскала в эту комнату картонных коробок от печенья, конфет и пряников, выпросив их в соседнем продуктовом магазине. Соорудив из них неказистое ложе, укрыла его всяческими тряпками, которые набрала по помойкам.

Первая же ночь, которую она провела в квартире своего детства и юности на импровизированной картонно-тряпичной постели, показалась Маньке такой комфортной, какие наверняка нечасто выпадают и гостям пятизвездочных отелей! Несколько обжившись в своем новом-старом жилище, она самым торжественным образом пригласила туда и Сифона. Эту «свою квартиру» в двухэтажном доме Манька с Сифоном, что называется, берегли пуще глаза, никого в нее больше не приглашали и никому о ней не рассказывали. Понятное же дело: только расскажи – тут же весь дом заполнят бомжары со всего города, и его непременно снесут как рассадник антисанитарии и преступности.

В то знаковое утро, о котором речь шла выше, Прокуратура с Сифоном, большие друзья и любовники по мере необходимости, возле сувенирной мастерской разошлись по своим делам. Сифон подрабатывал на местном рынке грузчиком, куда и направился, а Манька уже почти свернула в арку двора, чтобы пошуровать в своей помойке, но, зазевавшись, неожиданно столкнулась с мужчиной в светлой, а потому казавшейся нарядной одежде. Когда он увидел, на кого по неосторожности наткнулся, громко чертыхнулся, брезгливо поджал губы и, бочком обойдя бомжиху, пошел дальше. Прокуратура так и осталась стоять в арке, мешая прохожим входить и выходить из нее. Одни, так же как вышеупомянутый мужчина, обходили Маньку боком, стараясь не задеть ни локтем, ни сумкой. Другие ругались и призывали на ее голову все кары небесные. Женщина оставалась недвижимой. Конечно, она могла обознаться, ведь не видела этого человека почти двадцать лет. Но голос... Его забыть невозможно... Знакомая интонация, с которой мужчина произнес «черт возьми!», прямо-таки вырвала Прокуратуру из настоящего и переместила во времена юности.

* * *

...Марусе Климовой было восемнадцать лет, когда она впервые влюбилась. К своим восемнадцати ее подружки влюблялись уже разу по третьему-четвертому, а Маруся лишь с горечью думала, что это чувство, очевидно, решило обойти ее стороной. В самом деле, даже в старших классах школы ей не нравился ни один мальчик. Симпатию некоторые парни, конечно, вызывали, но только лишь как друзья, с которыми можно поболтать, поиграть в волейбол или сходить в кино. Внешне она была не хуже других девушек, а потому молодые люди искали ее внимания и даже объяснялись в любви, но Маруся только посмеивалась в ответ.

С Никитой она познакомилась на овощебазе, куда ее, первокурсницу местного института пищевой промышленности, послали сразу в сентябре. Он там перебирал гнилую морковку в составе бригады первокурсников института транспорта и связи. В один прекрасный момент Маруся взялась за пустой ящик, куда собиралась складывать хорошие, здоровые овощи, одновременно с молодым человеком, и дело было решено. Никита, сразу представившись и поинтересовавшись ее именем, традиционно спросил: «А что вы вечером делаете?», особенно напирая на местоимение «вы», что Марусей сразу было истолковано в его пользу. До этого симпатичного парня все ровесники обращались к ней только на «ты».

– Да... ничего особенного... – промямлила девушка, поскольку сразу поняла, что очень хотела бы провести вечер именно с ним. – Так... телевизор... книги...

– Отлично! – обрадовался Никита. – Телевизор с книгами на сегодня отменяется! Мы с вами идем в кино!

Что за кинофильм они тогда смотрели, Маруся забыла напрочь на следующий же день. То ли он был серым и скучным, то ли она оказалась так поглощена новыми ощущениями первого в своей жизни желанного свидания, что ее совсем не интересовало происходящее на экране.

После совместного похода в кино молодые люди стали встречаться каждый день. Для Маруси перестал существовать остальной мир. Она уже с утра с нетерпеливой дрожью во всем теле ждала вечера, на автопилоте посещая лекции, которые вскоре все же начались после работы на овощебазе. Девушка стала рассеянной, часто отвечала невпопад на самые обычные вопросы. Мать посматривала на нее с большим подозрением, но помалкивала, а подружки напрямую спрашивали, не влюбилась ли она наконец. Маруся только отнекивалась. То чувство, которое она вдруг обнаружила в себе, было настолько сильным, высоким и красивым, что она не могла предать его банальными пересудами. Ей казалось, что так, как они с Никитой, еще никто на свете не любил друг друга, ну разве что легендарные Ромео с Джульеттой, Тристан и Изольда, Шахсенем и Гариб. Вполне возможно, что и о них с Никитой потом сложат какую-нибудь величавую песнь. Только конец ее непременно будет счастливым, поскольку никто никаких препятствий их любви не чинил. Но, видимо, всем великим любовям уготовлен провидением трагический финал. Возможно, в качестве платы за безмерное счастье.

Конечно, расплатилась Маруся вовсе не так, как воспетые в классической литературе влюбленные молодицы. Но ведь никто ее не спрашивал, какой она предпочла бы конец любви и собственной жизни. Да если бы и спросили, она только с презрением отмахнулась бы, ибо ни о каком конце тогда и подумать не могла. Ее счастье должно было длиться вечно.

Маруся даже вышла за Никиту замуж. Им было всего лишь по девятнадцать. Родители с обеих сторон сначала пытались отговорить своих неразумных чад от свадьбы, приводя одни и те же аргументы (рановато... надо сначала выучиться, встать на ноги... может встретиться другой человек, чувство к которому окажется более сильным), но потом отступились, тоже уверовав в неземную любовь молодых и даже несколько завидуя им.

То, что случилось потом, не смогли бы спрогнозировать даже ученые жизнью родители. Сначала, разумеется, ничто трагедии не предвещало. Никите с Марусей как молодой семье предоставили отдельную комнату в общежитии института транспорта и связи. Маруся с жаром и большой охотой взялась за ведение немудреного хозяйства. Никита перевелся на вечернее отделение, а днем работал на соседней стройке сначала учеником каменщика, а потом уже сам клал кирпичи на любой верхотуре. У него это так лихо получалось, что прораб Михалыч даже сумел как-то временно отмазать Никиту от армии, которая ему светила после того, как он покинул дневное отделение института. Выходные молодые супруги проводили только вдвоем, поскольку насладиться друг другом не могли очень долго, и любое третье лицо помешало бы их нирване. Разумеется, оба хотели сначала окончить институты и только потом обзаводиться детьми, а потому предохранялись как могли, и все у них получалось так, как они того желали.

А однажды Никита не пришел ночевать. Маруся сходила с ума, вместе со своими родителями и родителями мужа методично обзвонила больницы, морг, вытрезвитель и отделения милиции, но следов его так и не нашли. В милиции разъяснили, что в розыск они могут подать только спустя третьи сутки с момента исчезновения, но почему-то были уверены в том, что «пропажа» найдется сама.

И она действительно нашлась. Никита вернулся в общежитие вечером второго дня, когда у жены вместо лица уже красовался бордовый опухший блин с щелочками вместо глаз, расплывшимся носом и искусанными в кровь губами. Объясниться он не пожелал, сказав, что у него были серьезные мужские дела, в которые женщинам лучше не лезть. Что с ним случилось и где он пропадал, не смогли вызнать и его собственные родители. Маруся сначала пыталась продолжать плакать и давить на жалость, но никакого впечатления на Никиту это почему-то не произвело, хотя до этого он был бесконечно нежен, предупредителен и старался ничем жену не огорчать. Тогда Маруся перешла в нападение, обвинив мужа в жестокой измене. От этого обвинения Никита отмахнулся как от жужжащей над ухом мухи и так искренне возмутился: «Да ты что!! Вот это – нет!!!», что она как-то сразу ему поверила.

Но с тех пор он стал довольно регулярно исчезать из дома на день или на сутки, никому ничего не объясняя. Маруся пыталась вызвать мужа на откровенность, но выяснить ничего так и не смогла. Никита только угрюмо отмалчивался, а на все обвинения в изменах отвечал, что любит только свою жену и никого больше. Молодая женщина изводилась, строила самые ужасные предположения, но дальше них так и не продвинулась. Несколько раз после мужниных загулов она самым классическим образом съезжала из общежития к родителям «навсегда», но Никите всегда удавалось вернуть ее обратно. Он обещал, что ничего подобного больше не повторится, и Маруся каждый раз верила. Она его любила. Но все повторялось и повторялось по отвратительно однообразному сценарию.

Все начало разъясняться, когда в отсутствие мужа в комнату общежития вломились два здоровенных бугая, которых Маруся ранее никогда не видела, и объявили, что ее Никита должен им кошмарно огромную для студентов сумму денег. На все ее вопросы они посоветовали получить ответы у мужа, попросили передать, что он нарывается на большие неприятности, и удалились. Маруся до возвращения Никиты из института, то есть до девяти часов вечера, так и просидела на стуле, куда в изнеможении опустилась после ухода громил.

Муж на все ее вопросы отвечал только одно:

– Это какое-то недоразумение. Я никому ничего не должен.

– Но они называли твое имя... – жалко лепетала Маруся.

– И что такого? Никита, конечно, не самое популярное мужское имя, но даже на нашем этаже общежития есть еще один Никита. Фамилию же они не называли?

– Не называли, – отвечала она и пыталась этим себя успокоить. Действительно, через две комнаты от них жил Никита Журавлев. Да и вообще, мало ли в городе других Никит? Эти страшные люди наверняка ошиблись, и нужен им какой-то совсем другой Никита, а вовсе не ее любимый муж.

Утром следующего дня любимый муж, как всегда, ушел на стройку. После работы он никогда не успевал заехать домой перед институтом, перекусывал в какой-то столовой и ехал на лекции. До девяти вечера Маруся не волновалась, потому что все шло, как всегда, но ночевать Никита опять не пришел. Не пришел он и на вторую ночь, и на третью. Маруся как раз собиралась идти в милицию, чтобы написать-таки заявление о пропаже мужа, когда тот наконец явился.

– Что это? – сдавленно прошептала она, увидев на любимом Никитином лице ссадины и кровоподтеки.

– Так... ерунда, подрался...

– Ты что, больше двух суток дрался? – в состоянии полнейшего расстройства еще сумела съязвить Маруся. – Это ж...

– Не остри, – оборвал он, – лучше дай поесть.

Юная женщина не тронулась с места, заявив:

– Пока все не расскажешь, есть не получишь!

– Я и сам возьму, – буркнул не менее юный муж, достал из шкафчика пакет с хлебом, отломил от него приличный по размерам кусман и принялся жадно есть.

– Да что с тобой, Никита?! – взмолилась Маруся. – Объясни ты мне, что происходит!

Муж бросил криво обгрызенный кусок на стол, стукнул себя в грудь кулаком и сказал:

– Да не трави ты мне душу, Маруська! Я даю тебе слово, что в ближайшее время все утрясу! Я буду не я, если не утрясу! И заживем мы с тобой по-прежнему! Веришь?

Разве могла она не поверить тому, кого так любила! Особенно ей понравилось, что они заживут по-прежнему. Когда? Конечно же, в самом ближайшем будущем! Разве можно в этом сомневаться! Ее Никита – настоящий мужчина, он поборет все неприятности и невзгоды! А ей, конечно же, незачем вмешиваться! Она всего лишь слабая женщина. А мужчина на то и мужчина, чтобы защищать свою женщину от любых напастей. Никита, видимо, и защищает ее, Марусю. Раз не хочет объяснять, что происходит, значит, бережет ее даже от дурных известий. О том, какие муки пережила в его отсутствие, она старалась не думать. Ей очень хотелось верить в то, что они в прошлом.

Но продержался Никита всего лишь неделю. На несколько суток он уже, правда, больше не пропадал, зато после ночи вне дома стал возвращаться в состоянии подпития, которое делалось все тяжелее и тяжелее. Бедная Маруся в конце концов окончательно съехала обратно к родителям, почернела лицом и даже забросила учебу. Родителям стоило большого труда заставить ее ходить на лекции. Отец в категорической форме потребовал от дочери, чтобы она забыла и думать о своем мерзопакостном муже Никитке. Сказал, что выдернет ему обе ноги и вставит обратно другими концами, если он заявится к ним и попытается наладить отношения с бывшей женой. Он с таким значением произносил слово «бывшей» и так грозился тем, что сам оформит их развод, что Маруся каждый раз принималась плакать именно на этом месте его речи, которая день ото дня становилась все цветистей и пламенней.

А однажды мерзопакостный муж Никитка пришел к своей жене днем, когда ее родители были на работе. Проснувшись утром в самом дурном расположении духа, как это теперь случалось часто, Маруся вышла из квартиры, будто бы в институт, а сама подождала в соседнем овощном магазине, когда родители один за другим отбудут к местам своей службы, и вернулась домой. Спустя какой-то час к ней и явился Никита. Сначала его жена пыталась проявить гордость и недоступность, потом куда-то сама собой пропала гордость, а уже за ней испарилась и недоступность. Когда разнежившийся в постели юный супруг несколько утратил бдительность и осторожность, Маруся начала ковать железо, пока горячо. Особенно страстно лаская Никиту, она начала нашептывать ему в ухо, что он должен ей во всем сознаться, поскольку муж и жена – одна сатана, а два ума гораздо лучше одного. Обещала ни к кому и ни к чему не ревновать, а напротив, во все вникнуть с абсолютной беспристрастностью и помочь разобраться во всем, на что только хватит ее сил и способностей ума. И обласканный муж решился.

– Ну... ты же помнишь, что наш прораб Михалыч отмазал меня от армии? – начал с вопроса Никита.

– Конечно, помню, – отозвалась Маруся. – Ты ему еще коньяк ставил!

– Точно! Так вот, тогда Михалыч и сказал, что коньяком тут не отделаешься. Что сейчас, дескать, коньяка пока хватит, а потом я отработаю сполна. Я, дурак, принял это за чистую монету. Уверен был, что слово «отработаю» в нашем с ним случае не имеет никакого другого смысла, кроме как класть кирпичи. Думал, что он, может, меня в выходные будет вызывать на работу или отпуск урежет. Я не против, ты ж понимаешь!

– А что оказалось?

– А оказалось, что он на мою фамилию начислял какие-то левые деньги и требовал их ему с получки отдавать. Само собой, я поначалу безропотно отдавал, но потом суммы, которые он приписывал к моей зарплате, стали уменьшаться, а отдавать он требовал все так же много. Я, конечно же, возмутился, а он обозвал меня сопляком... мозгляком... и еще как-то обидно... и сказал, чтобы я лучше помалкивал на этот счет, а то он предоставит, куда надо, какие-то накладные, по которым я будто бы что-то получал на стройке... будто бы на накладных мои подписи...

– А ты что-то получал? – решила уточнить Маруся.

– Конечно, нет! – с возмущением отмел ее подозрения Никита.

– А зачем тогда расписывался?

– Так я ж верил Михалычу, думал, так надо! Он ведь как делал? Подойдет ко мне, когда у меня руки в растворе, сунет между делом под нос какую-то бумажку и скажет: «Подмахни, Никиток, потом спецовку получишь!» Ну я и подмахивал. Но, Марусь, я же не мог даже предположить, что с человеком можно так поступать!

– А что потом? Куда ты исчезать-то стал?

– Понимаешь, подходит ко мне однажды наш стропальщик Лева...

– Стропальщик? – удивилась Маруся. – Это кто?

– Ну... другими словами, подкрановый рабочий... – объяснил Никита. – Но дело не в его специальности совсем... В общем, подходит ко мне этот Лева и говорит, что знает про мои проблемы и может подсказать, где добыть деньги...

– Ну и?

– Ну и подсказал... – Никита замолчал, и жена впервые увидела, как на его чистом лбу собираются первые морщины. Она разгладила лоб рукой, потом поцеловала в междубровье и опять спросила:

– Ну и что именно он тебе подсказал?

– Да ничего хорошего... Покер...

– Покер? Это ж карточная игра!

– Вот именно! Карточная! Азартная! Выиграть можно, а можно и проиграть... Похоже, этот Лева заодно с Михалычем. Они мне сначала даже выигрывать давали. Помнишь, я приходил будто бы с большой зарплатой из-за премии... Так вот, не было никакой премии. Я тогда в карты выиграл. А потом проигрывать начал... Вот как бы ни старался, все проигрываю и проигрываю...

– Ты ночами играл?

– Само собой... На квартире одной... Я, конечно, понимаю, что в картах нужно элементарное везение или серьезный и хладнокровный расчет... Но никак я не могу точно запомнить, кто что сдал, что сбросил... И не шулер я, не кидала, мухлевать не умею... А отказаться от игры трудно, потому что кажется: вот еще чуть-чуть – и выиграю, карта же хорошая идет... В общем, влип я, Маруська, по полной... Не то что не добыл нам с тобой лишних денег, а еще и должен остался... И такой у меня долг – хоть в петлю... Вовек не расплатиться. И что делать, не знаю...

Маруся тут же разрыдалась у него на плече от сострадания и любви, которая к нему, такому несчастному, разгоралась только сильней и сильней. Никита прижимал ее к себе, гладил по волосам, сцеловывал слезы, а потом вдруг возьми, да и скажи:

– Ну... правда, поступили мне некоторые предложения, как дело поправить...

Маруся тут же перестала рыдать и вскинула на него влажные вопросительные глаза, в которых засияла надежда на то, что все у них непременно будет хорошо, как он не так давно обещал. Да и как же иначе!

– Ну... в общем... ты этого Леву как-то видела... – начал Никита.

– Я? – удивилась Маруся. – Когда?

– А помнишь, когда я только начал работать, ты мне бутерброды приносила... ну, когда еще у нас столовая не развернулась?

– Помню...

– Вот тогда вы с Левой и виделись. Он же рядом стоял, когда ты мне еду совала.

– И что? – еще ничего не понимала Маруся.

– А то... С тех пор этот Лева мне проходу не дает, все просит: познакомь да познакомь со своей девушкой. Я говорю ему, что ты уже моя законная жена, но ему на это наплевать. Ему кажется, что он тебе мог бы понравиться больше, чем я. Так и говорит: «Сегодня она тебе жена, а завтра может и моей стать».

– А ты?

– А что я? Я, конечно, каждый раз посылал его подальше. Но вот сейчас, когда ситуация изменилась в корне, ты... могла бы...

Маруся все еще не понимала, куда он клонит, но уже инстинктивно отстранилась от мужа, почувствовав в его интонациях какую-то для себя угрозу.

– Ну чего ты, Марусь... – Никита попытался опять прижать жену к себе. – Это ж ничего такого... дело-то житейское...

– Ты о чем, Никита? – спросила Маруся и вдруг, все осознав, вырвалась из его рук, отодвинулась к самой стенке, будто она могла ее как-то защитить, и с ужасом проговорила: – Ты что же... хочешь, чтобы я с ним...

– Конечно же, я этого не хочу! – с возмущением вскричал Никита. – Как ты только могла такое подумать?! Но... речь сейчас идет вовсе не о моем хотении или нехотении!

– А о чем?

– О том, чтобы ты постаралась на все посмотреть под другим углом зрения!

– Под каким? – прошептала Маруся, а из глаз уже мелкими прозрачными бусинками сыпались слезы.

– Под таким... Если ты моя жена, то должна помочь мне выпутаться из той тяжелой ситуации, в которую я попал! Ты же сама всегда говоришь: муж и жена – одна сатана. Разве нет?

– Но я же не виновата в твоих бедах... – пролепетала Маруся.

– А я что, виноват?! – еще громче крикнул Никита. – Да меня просто обвели вокруг пальца! Даже, я бы сказал, вокруг пальцев! Нескольких!! Пойми, что никто мне сейчас не может помочь, кроме тебя, значит, ты и должна! Жена должна помогать мужу!

– Но можно ведь как-то деньги заработать, наверно...

– Такие деньжищи не заработаешь! А Лева обещал половину долга скостить, если я тебя... если ты с ним... ну... в общем... сама понимаешь... – Никита навис над съежившейся в постели Марусей и с еще большим жаром продолжил: – Ну ты сама-то посуди, что тебе беречь? Ты уж не девушка давно! И я, твой муж, в общем и целом не против... как бы не возражаю... Да и потом, кто знает... может, тебе так понравится с Левой, что ты со мной больше и не захочешь... Он же взрослый мужик, тертый... Ему за тридцать уже. Я в этаком деле против него – пацан! Ты ж у меня первая... и единственная! А он, может, какие приемчики знает, чтобы вас, женщин, как-то по-особенному ублажить... – И Никита посмотрел на юную жену таким бесхитростным взглядом, будто просил ее не чужому мужчине отдаться, а одолжить у соседей пару десяток до получки.

– Меня не надо ублажать... я не хочу... не надо... ни за что... я ничего такого не буду... – повторяла и повторяла Маруся, вжимаясь в стенку так, что уже ломило плечо.

Лицо Никиты из бесхитростно-просительного сделалось вдруг жестким и злым. Маруся еще никогда не видела у мужа такого выражения. Оно ее испугало до противной мелкой дрожи. Она хотела попросить пожалеть ее, но вместо слов родился только жалкий клекот да зубовный перестук. Именно в этот момент она четко осознала, что все пропало.

– Да ты что?! – Никита резко сел на постели, безжалостно рванул жену за плечи, посадив таким образом напротив себя, и повторил: – Да ты что, Маруська! Ты хочешь, чтобы меня в тюрягу законтрапупили? Я столько липовых накладных сдуру наподписывал... проигрался вдрызг... да и еще кое-чего лишнего наделал... так что мне сидеть – не пересидеть! Тебе что, наплевать на меня?

Маруся смогла лишь жалко повести головой. Она уже видела, что перед ней совсем не тот человек, за которого она выходила замуж. То ли она, влюбившись без памяти, что-то в нем просмотрела, то ли работа на стройке с грубыми, вульгарными людьми сделала свое дело.

Никите между тем не понравилось, что она ничего не ответила, он тряхнул ее за плечи еще раз и рыкнул в самое ухо:

– Или ты, жена моя, может быть, хочешь, чтобы меня убили? У них это скоро! Не пожалеют! Ты этого хочешь, да?! Этого?!! Говори наконец!!

– Не хочу... – одними губами прошептала Маруся, хотя ей казалось, что и на самом деле было бы лучше, если бы этого страшного человека, в которого неожиданно превратился ее юный муж, как-нибудь от нее убрали. Может, убивать и не надо, но тюряга, как он назвал исправительное учреждение, ему точно не помешала бы.

– А если не хочешь, сделай так, как я прошу! Заметь, я пока еще прошу!! Ты хоть это-то понимаешь?!

Маруся все понимала, а потому вынуждена была кивнуть.

– Ну вот и хорошо, – удовлетворенно сказал Никита и наконец выпустил ее плечи. На нежной коже остались отпечатки его пальцев.

Все дальнейшее слилось для Маруси в один сплошной кошмар. Договорившись, как он посчитал, с женой, Никита куда-то позвонил с телефона Климовых. По разговору было понятно, что скоро приедет какая-то машина. И она действительно приехала. Полуживую от страха Марусю куда-то долго везли. За рулем, похоже, сидел тот самый Лева, которому она предназначалась. Она так решила, поскольку водитель все время на нее поглядывал через зеркало заднего обзора и, как ей казалось, чуть ли не облизывался.

Маруся не ошиблась. Когда они втроем вышли у калитки какой-то загородной дачи, этот незнакомый мужчина представился:

– Ну что, пора и познакомиться, Мария! Лев я! Ну, для тебя, само собой, Лева, как и для Никитки нашего!

При этих словах он так чувствительно хлопнул Никиту по плечу, что тот чуть не присел. Это было неудивительно: Никита едва доставал ему до подбородка. Да и плечи Левы были значительно шире. Маруся поняла, почему муж так заискивал перед ним. Лева мог запросто оставить от него одно мокрое место.

Потом Марусю заперли в тесной каморке с грязным окошком и топчаном, накрытым потертым гобеленовым покрывалом с зайцами. При виде этого детского рисунка молодая женщина опять поперхнулась слезами, но быстро взяла себя в руки: плачь теперь, не плачь – делу это не поможет. Она долго не знала, что происходит в дачном домике, но через окошко видела, как подъехала еще одна машина, из которой вышли трое незнакомцев. Двое мужчин, как и Лева, были явно много старше Маруси с Никитой, но выглядели вполне прилично, чем она пыталась себя успокоить. Третий казался совсем мальчишкой, и молодую женщину поэтому совсем не испугал. После Марусю надолго накрыла оглушающая тишина. Один раз, правда, дверь каморки открылась. Вошел Лева с миской, полной исходящей паром отварной картошки. На другой тарелке лежали разрезанные на половинки помидоры, огурцы и зелень.

– На-ка, поешь! – со смешком сказал он. – А то сил не будет! – и, подмигнув ей, ушел, опять закрыв дверь с другой стороны на щеколду.

Когда стемнело, в каморку явился Никита. Он был сильно пьян и с трудом держался на ногах.

– Ну что... М-маруська... – проговорил он заплетающимся языком. – Того... этого... П-проигрался я вконец... Думал, отыграюсь... н-ни хрена... П-пошли... что ли...

Маруся забилась в угол, подтянула к себе колени, обняв их для верности руками, и отчаянно помотала головой.

– Эт-то ты зря... – Никита хотел стащить ее с топчана, но его не слушались ни руки, ни ноги, и он рухнул на пол, увлекая за собой пустые тарелки из-под картошки и овощей.

На шум вбежал Лева. Увидев на полу Никиту, который довольно вяло шевелился, напрасно пытаясь подняться, он сгреб его своими ручищами и одним махом перебросил через порог каморки. Потом закрыл дверь, подошел к Марусе, дрожавшей всем телом, и сказал:

– Ну-с, Маняшка, ты теперь моя всеми своими фибрами! Проиграл тебя муженек вчистую!!

Маруся только беззвучно шевелила губами, а Лева подсел к ней на топчан, приобнял и уже интимным шепотом проговорил:

– Да ты чего, Манюня! Не боись! Я ж получше твоего пацаненка буду! Я ж мужик! Ты ж довольна останешься!

От Левы жутко разило потом, никотиновым духом и водкой. Маруся под его тяжелой рукой, что лежала на ее плечах, боялась даже пошевелиться. Не так себя поведешь, пожалуй, и убьет, пьяный-то. Лучше его не злить. И она сдалась, надеясь, что он оставит ее в покое, когда натешится. У него ж наверняка таких, как Маруся, полным-полно.

Но Лева оставлять ее в покое не собирался. Он насиловал ее на этой даче дня три, периодически уступая очередь таким же пьяным вусмерть собутыльникам. Куда делся Никита, Маруся боялась даже спросить. Она как бы впала в анабиоз. Видимые проявления жизни в ней почти отсутствовали. Она делала то, что ей говорили, отвечала, когда спрашивали, убиралась в домике и мыла посуду, когда требовали, но даже ни о чем не думала. Ее как бы не существовало. Еще в самом начале, сидя на своем топчане среди зайцев на потрепанном покрывале, она уверила себя в том, что родители обязательно догадаются обратиться в милицию, ее непременно найдут, и больше этим себя не травила.

Эта Марусина способность абстрагироваться от тяжких обстоятельств, которая вдруг неожиданно проявилась, наверно, спасла ей жизнь, но сгубила душу. Ее продержали взаперти в одной и той же каморке целое лето. Никто ее так и не нашел. Где был Никита, она тоже не знала, но старалась не вспоминать и его. К чему? Однажды она, правда, будто очнулась ото сна и пыталась бежать, разбив окно. Когда, вся поранившись, вылезла во двор и обошла окрестности, поняла, что бежать некуда. Дом, где ее держали, оказался вовсе не дачей. Он стоял на отшибе заброшенной деревеньки в семь обветшалых домов, ни в одном из которых не было ни души. Окружал деревеньку почти сказочный берендеев лес.

Маруся пошла по заросшей травой дороге, по которой в эту деревеньку приезжали машины ее мучителей, но, сколько ни шла, конца-краю ей не было, что, в общем-то, и не удивило. Слишком долго ее сюда везли. В конце концов Маруся, которая уже почти привыкла откликаться на имя Маняшка, сильно утомилась и повернула обратно. Нет, она не борец с судьбой. Это только в кинофильмах узники чуть ли не зубами рвут свои цепи и бегут домой сквозь болота, горы и океаны. Она, Маруся, не граф Монте-Кристо, не отважная партизанка. Она всего лишь слабая, измученная женщина, которую проиграл в карты любимый муж. Впрочем, какой же он любимый? Разве таких любят? А разве вообще стоит кого-нибудь любить? Этого Леву? Маруся содрогнулась при одном воспоминании о нем. Или, может быть, родителей, которые и в ус не дуют, хотя у них дочка пропала?

За попытку побега Лева насиловал ее особенно долго и мучительно. Утверждал, что в следующий раз непременно убьет. Со смехом говорил, что ее и живую-то никто за три месяца так и не нашел, а уж труп, который они закопают на заброшенном деревенском погосте, – вообще никому не найти. Вон пацана Ромашку, что здесь помер с перепою, никто не нашел, так и ее не найдут. Маруся догадалась, что Ромашкой звали паренька, которого привезли на машине незнакомые ей люди, но почему-то даже не огорчилась за него. И не испугалась. На угрозы она уже не реагировала, снова замкнувшись в спасительный кокон бездумья. Жила мгновением. Нет рядом Левы, и хорошо. Вот оно – маленькое счастье. Нет дождя, солнце светит – радость. Согрела горячей воды, ополоснулась – удовольствие.

С приближением осенних холодов Маруся поняла, что беременна. Говорить об этом Леве не хотела. Родить ведь не даст, наверняка повезет куда-нибудь на подпольный аборт. А ребенок в ее положении может стать утешением.

Однажды Лева приехал злой, сказал, что они с Михалычем окончательно спалились на стройке и надо сматывать удочки. Сматывать их долго не пришлось, так как особых вещей у них не было.

Опять очень долго куда-то ехали. Остановились в неизвестном Марусе городишке у каких-то Левиных знакомых в квартире, больше напоминающей притон. Именно в первую их ночь в углу комнаты, в которой ютились еще какие-то побродяжки, Лева вдруг сказал ей:

– Ничего, Манька, мы еще увидим небо в алмазах! Ты не думай, что я зверь какой! Полюбил ведь тебя, иначе и не держал бы возле себя. Сам не думал, что до такой степени смогу к бабе прикипеть! Ну... учил тебя уму-разуму! Так всех баб учат! И мой отец мать мою поколачивал – ничего! Доля ваша бабья такая – терпеть! Понимаешь, чуть не накрыли меня на этой стройке... Пришлось дать деру... Но я ж мужик! Я найду себе дело, и ты у меня еще будешь красоваться в брильянтах! Клянусь!

И Лева ходил на дело вместе с хозяевами этой квартиры. Маруся понимала, что он занимается криминалом, но ничего не могла поделать. Да, в общем-то, уже и не хотела ничего менять. Она вполне притерпелась к грубоватым объятиям своего нынешнего сожителя и иногда даже получала удовольствие от интима с ним. Женщины-бродяжки, которые ночевали в одной с ними квартире, как-то незаметно, потихоньку приучили ее к водке. Сначала Маруся не понимала, зачем пить эту горечь, от которой мутится в голове, но потом вошла во вкус. Если выпить не чуть-чуть, как она старалась делать поначалу, а прилично – стакан или полтора, то жизнь кажется вполне сносной. А если еще сверху отполировать какой-нибудь бормотухой, небо кажется в тех самых алмазах, которые ей когда-то обещал Лева. И в самом деле, что еще надо, если есть крыша над головой, еда, водка и мужик в постели? Потом в подобие их жалкой постели в отсутствие Левы стали наведываться и другие мужчины. Циничная Манька, в которую уже совсем превратилась бывшая нежная Маруся, принимала всех. Каждый приятный момент этой жизни – ее. Сегодня такой момент есть, а завтра, глядишь, не будет. Надо ловить то, что само идет в руки.

Однажды Лева наконец застал ее с другим. Бил долго и сурово. Манька выкинула плод. Потом долго болела, но как-то оклемалась. После Лева приобщил ее к делу, заявив, что больше не позволит даром жрать его хлеб. Манька не сопротивлялась. Она уже давно отвыкла сопротивляться. Куда жизнь несет, туда и плыла. Дело Левы состояло в квартирных кражах. Манька должна была продавать краденое. Сначала у нее получалось плохо, потом как-то пошло. Эта женщина удивительным образом умудрялась приспосабливаться к любым обстоятельствам.

Когда зарвавшегося Леву убили его же подельники, Маньку выкинули из квартиры. Она нисколько не огорчилась. Она давно отвыкла огорчаться. Жить можно где угодно: в подвале, на чердаке, в заброшенном рыночном павильоне. Собственное тело вполне годится для так называемой платы натурой. После выкидыша она больше не беременела, что ей было только на руку.

В состоянии полного бездумья и приятия судьбы плыла Манька по жизни, а годы шли себе и шли. Со временем она перестала смотреться в витрины магазинов, поскольку очень хорошо представляла, что может там увидеть. Она видела своих собутыльниц и приятельниц по помоечному промыслу, к которому скоро приспособилась, и понимала, что выглядит не лучше. Вот, например, если посмотреть на руки – они стали темными от не сходящего и зимой загара, заскорузлыми, с черными каемками у сизых обломанных ногтей. Ну и нечего на них смотреть! Руками надо работать – вытаскивать из мусорных баков пригодные для жизни предметы и пустые бутылки. Или подносить ко рту стакан. Ну и пусть во рту не хватает зубов – кому это мешает! Уж точно не ей, Маньке! Она ж не собирается уродоваться за корону королевы красоты! Да и вообще – для чего она нужна, эта красота? Чтобы мужики изгалялись? Вот она, Манька, вовсе не хороша, зато может выбирать себе мужика сама. Захотела – пригласила, не захотела – горите вы, козлины, синим пламенем!

Один только раз Манька очнулась от того полузабытья, в котором проходила ее жизнь. Забредя на вокзал, который обычно был в стороне от привычных маршрутов, она вдруг услышала, что одна из электричек через пять минут отправляется в Глебовск, в тот самый город, из которого она родом, откуда уехала вместе с Никитой и Левой, чтобы больше не возвращаться. А что, если взять и все же вернуться и предстать перед родителями в нынешнем своем гнусном виде: вот, посмотрите, старперы, что стало с вашей доченькой, которую вы даже искать не собирались! Любопытно поглядеть на их старые, морщинистые рожи! А что? Пожалуй, это вариант – вернуться, так сказать, на историческую родину! У родителей была приличная квартира в большом деревянном доме. Не выставят же они из нее свою родную дочь, которая наконец нашлась!

Маньке собраться – только подпоясаться, и вот она уселась в электричку и поехала. Ехать пришлось долго, часа четыре с половиной, но ей-то что! У нее времени свободного – море! Она пристроилась на угловое сиденье, привалилась к стеночке, да и заснула. Менты, периодически проходящие по составу, конечно, несколько раз пытались ее растолкать, но она на этот счет ученая. Главное – не реагировать, будто пьяная в мясо и проснуться не в состоянии. Им, этим ментам, себе дороже – тащить из вагона бомжиху: ручонки перемажут, провоняют...

Так и доехала Манька до Глебовска. За долгие годы он здорово изменился. Неожиданно она наткнулась на старый деревянный дом, где раньше жила с родителями. Нынче его со всех сторон окружали многоэтажки. Сквозь узкий просвет между огромными домами Манька вдруг узнала его деревянный бок, и что-то в груди будто лопнуло и обдало все внутренности горячей волной. Она поняла, что вполне готова простить родителей за то, что те за столько лет не попытались разыскать пропавшую дочь. Или пытались, да не смогли. Она ведь и сама не стремилась быть найденной.

Поначалу Манька здорово огорчилась, увидев, что дом пуст, стоит с заколоченными окнами, будто убогий инвалид. Хотела даже как-нибудь попытаться узнать, куда расселили жильцов, где искать родителей. А потом по уже многолетней привычке махнула на все рукой и начала приспосабливаться к очередной смене обстановки. Не ехать же обратно. Чего она там забыла?

И Манька начала приспосабливаться, положив себе за правило обходить стороной квартал, где среди огромных кирпичных зданий убогой занозой торчал ветхий деревянный дом. Не надо ей никаких будоражащих душу воспоминаний. Впрочем, у нее и души-то давно нет. Так, жалкие ошметки... Ну, да и их не стоит тревожить.

Прежде чем Манька была признана среди городских бомжей своим парнем, ей не раз пришлось быть битой. Но и те, кто с ней связывался, без синяков не уходили. Спасибо Леве за науку. Последнее время их сожительства он бил ее почем зря, но и отбиваться научил. Царапаться обломками ногтей и кусаться редкими зубами она сама выучилась.

Однажды Манька помогла подняться с тротуара и доковылять до одного из подвалов такому же грязному и вонючему, как сама, мужику. Намучилась здорово, так как он был хоть и худым, но крупным, а потому тяжелым. Она и сама не могла бы объяснить, что ее вдруг дернуло помочь. Именно что дернуло, по-другому и не скажешь. Видать, судьба вмешалась. Этот мужик и оказался Андрюхой Сифоном, которого в тот момент скрутила резкая боль в животе. Как он потом предположил – оттого, что дряни наелся. Вообще-то у всех бомжей желудки и прочие участки пищеварительной системы луженые, железо, если надо, переварят и через себя пропустят. А у Сифона нутро нежным оказалось. Манька с тех пор самые чистые и лакомые кусочки ему оставляла. В награду. Сифон был авторитетным бомжем в Глебовске, а потому больше никто Маньку не трогал. И знатную кликуху – Прокуратура – тоже Андрюха к Маньке приспособил, когда отдал в полное ее владение мусорные бачки за присутственным местом с одноименным названием. В общем, Манька-Прокуратура вообще больше ни о чем не тужила с тех самых пор, как стала водиться с Сифоном и жить вместе с ним вполне припеваючи в своем старом доме с заколоченными окнами.

И вот теперь ее бывший законный муж Никита, о котором она и думать забыла, вдруг будто восстал из небытия и, чертыхаясь, прошел мимо. Они с ним не разводились, а потому она, Манька-Прокуратура, вполне может продолжать считать его мужем. Хотя... кажется, можно развестись и в отсутствие супруга, что Никитка наверняка и сделал... Впрочем, ей нет до этого никакого дела. А вот до самого Никитки, пожалуй, есть! Еще как есть! Ишь какой душистый, лощеный! А не слабо нюхнуть, как пахнет бывшая жена? Нет! Она не бывшая!! Настоящая! Где у нее документ о разводе?! Нет у нее такого документа! А без документа она по-прежнему жена этой сволоты! И эта сволота еще получит по полной за то, что она, Манька-Прокуратура, так дурно пахнет!

Манька еще с минуту постояла в арке, а потом самым решительным образом двинулась к переходу через улицу вслед за Никитой. Он уже успел перейти на другую сторону, но Манька запросто пробралась за ним, ловко лавируя между автомобилями. Ей какой-то там светофор – не указ! Ей вообще плевать на всяких указчиков.

Никита скрылся за дверями кафе «Пируэт», в который Прокуратуре, конечно, ходу не было. Но ей повезло: бывший муж сел за столик прямо у окна, и она могла наблюдать за ним, устроившись на урне напротив. Она видела, как Никита взял в руки книжечку меню, при этом на пальце его правой руки блеснуло кольцо. Похоже, обручальное. Женат! Ежу понятно, что он носит кольцо вовсе не в память о Марусе. Он давным-давно выбросил из своей памяти всякие воспоминания о ней. Ну ничего, Манька-Прокуратура напомнит ему о той юной девочке, которую он... Впрочем, хватит уже на сегодня воспоминаний о Марусе. Ее больше нет. Давно. На ее место заступила Манька-Прокуратура, которая себя в обиду не даст!

Через несколько минут к дверям кафе подошла стройная приятная брюнетка. Прокуратура всеми фибрами почувствовала, что женщина идет на встречу с Никитой, и не ошиблась. Брюнетка очень скоро показалась в окне. Она уселась за столик напротив Никиты и протянула ему руку. Он тут же с жаром ее поцеловал. Маньке не было видно, есть ли обручальное кольцо на руке женщины. Но даже если оно и имелось, не вызывало никаких сомнений, что обручалась она им не с Никитой. Руки жен так страстно не целуют. Это, без сомнения, Никитина любовница. Хорошо, что у него есть не только жена, а еще и любовница! Можно подстрелить одновременно двух зайцев, то есть зайчих! А сам Никита падет следом за своими женщинами. В этом Прокуратура не сомневалась. Терять ей абсолютно нечего. Выслеживать добычу и выжидать удобного момента она может сколько угодно. Спешить некуда. Свободного времени у нее – куры не клюют!

* * *

Тамара начала регулярно встречаться с Садовским. Он был ей вполне приятен, но влюбиться по-настоящему женщина не могла, что, надо сказать, ее вполне устраивало. Зачем она ей, эта любовь, которая приносит одни страдания! Она уже ученая, тертая жизнью. Чтобы потом не страдать, когда мужчине вдруг все осточертеет, с самого начала не нужно отдаваться ему полностью. Телом – пожалуйста, а душой – необязательно. При таком отношении к делу даже ненавистный Лодик – не помеха. С Ильей Тамара встречалась только на его территории, а потому у брата не было никакой возможности в самый пиковый интимный момент открыть дверь в комнату и потребовать еды. Или не еды. Никаких требований Лодик предъявить им не мог.

Единственным, что огорчало Тамару, была ничем не прикрытая ненависть Регины. Очень скоро всему коллективу колледжа сделалось ясно, какие отношения связывают Заботину и Садовского. Тамара вовсе не желала выставлять их напоказ, но Илья, никого не стесняясь, с самым сияющим лицом оказывал ей всяческие знаки внимания. Например, после первых двух пар, на самой большой перемене, он спешил в столовую, брал еду себе и ей. Тамаре оставалось только присесть за преподавательский стол и приступить к трапезе, и чаще всего именно в тот момент, когда Регина вынуждена была стоять в очереди. Ее кабинет находился на четвертом этаже колледжа, в самом дальнем от лестницы углу, и англичанка обычно приходила в столовую чуть ли не самой последней. Она, разумеется, не могла видеть, как Садовский брал закуски для Тамары, зато всегда видела, что той не приходится стоять в очереди. Кроме того, на глазах Регины Илья Петрович всегда уносил грязную посуду за двоих.

Сначала Регина Константиновна здоровалась с Тамарой сквозь зубы. Потом перестала здороваться вообще и демонстративно ее игнорировала. В любых общих разговорах с преподавателями она вела себя так, будто Заботиной рядом с ними нет вообще.

Русичка Зинаида Семеновна уже несколько раз пеняла Тамаре, что она играет с огнем.

– Вы считаете, что ради Регины я должна отказаться от Садовского? – однажды напрямую спросила Тамара. – Стартовые условия у нас с ней были одинаковыми: она одинока, я тоже. Илья имел возможность выбрать. Разве не так?!

– Так-то оно так! – отозвалась Зинаида. – Но по всему видно, что сдаваться Регинка не собирается. Илья-то выбрал, конечно... Но, похоже, теперь вам, Тамарочка Иванна, придется выбирать: спокойствие без Садовского или, например, с другим мужичком, который еще может вам подвернуться, или война с Региной. Имейте в виду, пленных она брать не будет! Борьба пойдет не на жизнь, а на смерть!

– Вас послушаешь, так Регина – прямо военный стратег!

– Когда дело касается мужчин, такая женщина, как Регина Константиновна, почище любого Наполеона или Александра Македонского будет!

– Ой, не преувеличивайте, Зинаида Семеновна! – уже с раздражением бросила русичке Тамара.

– Ну... как хотите! – отозвалась та. – Только не говорите потом, что я вас не предупреждала! Мы вместе с Региной до нашего колледжа в средней школе работали. Я ее хорошо знаю. Она готова идти к своей цели по трупам!

– Надеюсь, до трупов дело не дойдет!

– Что вам еще остается! Только надеяться...

И Тамара надеялась. Ей казалось, что она выработала правильное отношение к жизни: жить только позитивом, отбрасывая от себя все негативное. Отношения с Садовским были позитивом, а на Регину лучше не обращать внимания. Ну что она может сделать? Насильно милой все равно не будешь! Регина Константиновна и моложе, и энергичнее, и эффектнее ее, Тамары, и Илья мог бы сразу обратить свое внимание именно на англичанку, тем более что она самым активным образом этого добивалась, но он ее не выбрал. Тамара, в свою очередь, так повязала Илью ярким сексом, подобного которому у него не было никогда в жизни, что он преданной собакой смотрел ей в глаза и даже успел сделать предложение руки и сердца. От предложенного она самым тактичным образом отказалась, мотивируя тем, что они еще плохо друг друга знают, а штамп в паспорте – вовсе не главное в отношениях. Садовский, разумеется, вынужден был мужественно принять ее отказ, тем более что во встречах Тамара ему не отказывала, а в постели по-прежнему выкладывалась по полной программе в удовольствие и ему, и себе.

И все-таки неприятности, источником которых оказалась англичанка Регина, в самом скором времени у Тамары начались. Однажды Илья спросил ее:

– А почему ты не познакомишь меня со своим братом?

– Зачем? – удивилась Тамара, а по спине пробежал неприятный холодок. Чтобы познакомить Садовского с Лодиком, надо пригласить его к себе в квартиру, которая, как ей кажется, насквозь пропахла импровизированным клозетом. Да и сам Лодик представляет собой до того неприятное зрелище, что лучше на него не смотреть вообще. Для Ильи лучше.

– Как зачем? – в свою очередь, удивился Садовский. – Мы же с тобой близкие люди! Мне было бы приятно стать другом и твоему брату.

У Тамары не было никакого желания объяснять Илье, почему другом Лодику стать невозможно в принципе. Ей вообще не хотелось говорить о нем ни с кем, не только с Садовским. Лодик – ее крест, который придется нести столько, сколько уготовано, а остальные лучше пусть и не суются. Ей не нужны ничьи сочувствия и советы. Больше всего она, правда, боялась не сочувствия. Она очень боялась вызвать отвращение к себе, которое с большим шансом возникнет у человека, побывавшего в их квартире. Всякий подумает, что и она со временем может превратиться в такое же ожиревшее чудовище, раз у нее такой кровный брат.

С большим трудом в тот, первый раз Тамара смогла увести разговор от Лодика в другую сторону, но знакомство с ее братом стало навязчивой идеей Садовского. Он с удивительной настойчивостью возвращался этому разговору, чуть ли не ежедневно изъявляя желание прийти в гости к Тамаре с Владимиром и стать в их доме своим человеком. Она каждый раз под разными предлогами отказывала Илье в знакомстве с братом, и тот наконец высказал свое возмущение:

– Вот не зря мне говорили, что не все чисто у тебя с братом! Да и вообще... брат ли живет у тебя в квартире? Наверно, не случайно ты и от брака со мной отказалась... Все это как-то странно, если не сказать – подозрительно...

Пропустив выпад на предмет отказа от брака и намек на некие подозрения, Тамара спросила о том, что ее поразило больше всего:

– Тебе говорили? Кто? Что тебе могли сказать?

– Да все говорят! – выпалил Илья.

– Нет... Погоди... – Тамара помотала головой. – Этого не может быть, чтобы все! Кто сказал? И что тебе конкретно этот человек сказал?

Илья Петрович посмотрел на нее каким-то новым взглядом, будто изучая, и ответил:

– Мне кажется, с твоей стороны было бы гораздо лучше не расспрашивать меня о таких пустяках, а просто наконец познакомить с братом, если он, конечно, брат... Тогда стало бы абсолютно неважно, кто и что мне говорил...

– И все же, Илья, скажи, откуда у тебя подобная информация, – настаивала Тамара. – Это очень важно. Если ты хочешь от меня откровенности, сам не должен ничего скрывать!

– Ну хорошо! – Садовский махнул рукой, будто решился рассказать то, что обещал хранить в тайне, и продолжил: – Я тоже считаю, что у нас обоих не должно быть секретов друг от друга, если мы хотим... если мы будем... В общем, о том, что у тебя какой-то странный брат, мне сказала наша англичанка Регина Константиновна.

У Тамары похолодели руки. Вот оно! То самое, о чем предупреждала Зинаида Семеновна. Регина начала военные действия.

– А она тебе не сказала, в чем странность моего брата? – осторожно поинтересовалась Тамара.

– Странность в том, что ты никому его не показываешь, никого с ним не знакомишь и вообще никого и никогда не приглашаешь к себе домой.

– Но я же всем объясняю, что он болен.

– Диабет брата, о котором ты всем говоришь, вовсе не заразная болезнь!

– Да, его болезнь не заразная... И это не совсем диабет...

– А что?! Мне-то ты можешь наконец сказать! Не чужие друг другу люди! Я ведь тебе все рассказал: и про бывшую жену, и про дочку... А у тебя все какие-то тайны от меня...

Тамара покусала губы в раздумье, а потом махнула рукой точно так же, как только что сделал Садовский. Она тоже решилась. В конце концов Илья прав. Они уже достаточно близкие люди. Ее с ним связывает, конечно, не сумасшедшее жаркое чувство, но очень приятные, спокойные отношения. Да и не юные они, чтобы с ума сходить. А хранить свою тайну ей и самой надоело. Несмотря на то что Лодик никому, кроме себя и, конечно, ее, своей сестры, не сделал ничего плохого, даже само его существование – такого отвратительно жирного и вонючего – казалось Тамаре постыдным, ибо выпадало из нормы.

Перед самой дверью в квартиру она остановилась, почему-то вдруг только тут испугавшись до мурашек, неприятно побежавших по всему телу.

– Приготовься, – тускло сказала она. – То, что увидишь, может тебе очень сильно не понравиться...

Бросив быстрый взгляд на Садовского, Тамара успела заметить, как Илья весь подобрался и посерьезнел лицом. Похоже, проникнувшись Тамариным тревожным состоянием, он уже вообразил себе что-то не очень приятное. Бедный! На самом деле он не может даже предположить, какое кошмарное зрелище его ожидает. Уже не глядя на Илью, Тамара быстро достала из сумки ключи и открыла дверь. В нос сразу ударил отвратительный запах общественного туалета. Сколько бы женщина ни мыла, ни проветривала, за весь день, что она проводила в колледже, Лодик успевал несколько раз воспользоваться своим нехитрым отхожим местом. Вымыться в ванной или под душем ее брат не мог, поскольку давно не проходил в дверь собственной комнаты. Крана с проточной водой в его комнате, разумеется, не было. Тамара с трудом умудрилась привинтить к боковой стенке шкафа эмалированный дачный умывальник, в который с утра всегда наливала холодную воду. В старом двухлитровом термосе оставляла и воду горячую, но брат мылся неохотно. Он давно привык к запаху собственного пота и испражнений и грязным себя не ощущал. А в жилище все сгущались и сгущались самые отвратительные миазмы.

В коридоре квартиры Тамара опять посмотрела на Садовского. Правила приличия не позволяли ему заткнуть нос, но непроизвольная гримаса, исказившая его лицо, говорила сама за себя. Похоже, он боялся даже спросить, отчего в квартире так дурно пахнет. Наверняка готовился увидеть тяжелобольного человека, прикованного к кровати. Женщина, уже почти успокоившись, даже с интересом ждала, что Илья скажет, когда увидит того, кто приговорен не к кровати, а к собственной комнате. Она открыла дверь, из которой им в нос ударил еще более отвратительный густой запах, и сказала брату:

– Добрый вечер, Лодик! У нас гости.

– Опять гости?! – недовольно спросил Лодик, хотя, фигурально выражаясь, последним гостем у них был еще Николай Заботин.

В ответ на эту реплику Тамаре захотелось вцепиться ногтями в лицо брата и с большим наслаждением царапать его и рвать. Ведь Илья может вообразить, что у них и вправду постоянно бывают гости. А поскольку приличные люди в такую вонь не сунутся, он может посчитать их квартиру каким-нибудь притоном. Тем не менее она была вынуждена пропустить слова Лодика мимо ушей. С трудом организовав на лице улыбку, Тамара сделала приглашающий жест и сказала:

– Вот... Илья... Познакомься. Это мой родной брат Лодик... то есть Владимир Иванович Ковалев. К сожалению, он не может выйти из комнаты, так что ты уж сам как-нибудь... Войди к нему, если хочешь...

Садовский, который стоял в коридоре с самым потерянным лицом, сделал неуверенный шаг в сторону открытой комнаты, потом второй – такой же неуверенный. После этого, взяв себя в руки, он быстро переступил порог. Тамара посмотрела Илье через плечо, чтобы попытаться увидеть Лодика его глазами. Она знала, что зрелище откроется неприглядное, но, привыкнув к нему, даже не ожидала, что и ей самой оно покажется омерзительным до рвотных спазмов.

Прямо напротив двери на четырех связанных между собой табуретках покоилась гора человеческого мяса, потная и вонючая. Голова с прилипшими к ней редкими волосами, будто не имея шеи, утопала подбородком в груди, почти женской, огромных размеров. Старая грязно-синяя, специально расставленная Тамарой футболка была почти полностью мокрой от пота. Ладони, которые Лодик держал на чудовищно выпуклых коленях, казались разжиревшими осьминогами с короткими, торчащими в разные стороны щупальцами. Да и вообще весь Владимир Ковалев напоминал собой отвратительного монстра из американских мультиков. Казалось, что это плод фантазии самого извращенного ума в виде голографического изображения, а никак не живой человек. Впрочем, от голографии не исходила бы такая отвратительная вонь.

– Лодик, познакомься. Это Илья Садовский. Мой друг, – Тамара продолжила играть роль радушной хозяйки, знакомящей гостей на светской вечеринке.

– Опять, что ли, замуж собралась? – пропыхтел Лодик, не глядя на Садовского, и отер одним из своих «осьминогов» особенно обильный пот, вдруг выступивший крупными каплями на лбу.

– Пока нет, – ответила Тамара и сразу пожалела об этом. Надо было сказать «да», Лодик ответил бы в своем стиле, что сразу протестировало бы Илью. Ему пришлось бы как-то среагировать на слова сестры и брата. Впрочем, ему и сейчас есть на что реагировать. Не успела Тамара об этом подумать, как Садовский тут же реагировать и начал. Ничего не говоря, он развернулся к выходу из комнаты, и женщина увидела, что лицо его стало землистого цвета. Ему явно делалось плохо. Она так и спросила:

– Тебе плохо? – потом показала рукой на две двери в коридоре и добавила: – Ванная и туалет там...

Видимо, слово «туалет» оказалось последней каплей, переполнившей сосуд терпения Ильи, потому что он, сорвавшись с места, почти побежал к выходу из квартиры. Когда за ним захлопнулась дверь, Тамара в изнеможении опустилась на пол прямо возле комнаты брата. Она подумала о том, что с Садовским наверняка теперь все будет кончено. Ей очень захотелось заплакать, но слез почему-то не было. Все внутри закаменело. Она представила себе лицо Ильи, простое, но приятное: светло-карие глаза, прямой, хорошей формы нос, губы, которые для нее всегда складывались в добрую улыбку. Потом представила, как он ее целует... Но тут женщину возвратил к реальности голос брата. Он сказал привычное:

– Есть дай!

Тамара даже не пошевелилась. Она опять подумала об Илье. Что будет, если он ее бросит? Ничего не будет! Вообще больше никогда ничего не будет! Да ей больше ничего и не надо! Ей казалось, что она Садовского не любит, просто с пользой для себя проводит время с приятным мужчиной, но, похоже, это не так. Она создала отношения с ним почти с нуля, вырастила их, взлелеяла. Конечно, Илья сам обратил на нее внимание, но если бы она так не старалась для них обоих в постели, скорее всего они давно разошлись бы в разные стороны. Если бы кто-нибудь раньше сказал Тамаре, что любовь к мужчине может вырасти из сексуальной связи, она с возмущением отвергла бы такое утверждение. Оказалось, что бывает и так... А разве это так? Неужели она и впрямь любит Садовского? Неужели он ее любимый? Прежде всего он... родной... весь... от крошечной морщинки в углу рта до самой потаенной складочки кожи... Она знает его тело лучше, чем свое собственное. Она, Тамара, знает также все его предпочтения и в еде, и в человеческих отношениях. Они подходят друг другу и эмоционально, и интеллектуально. Им нравится одна и та же музыка, они могут часами говорить о какой-нибудь книге, которую прочитали друг за другом специально для того, чтобы потом поделиться впечатлениями. Им хорошо вместе, даже когда они молчат. Молчание никогда не тяготит. Наверно, это и есть любовь... Да, она не грянула, как гроза. Она выросла из взаимной приязни и расцвела...

– Дай есть! – опять прозвучал голос Лодика.

Тамара сжала руками виски, зачем-то помассировала их, будто это могло придать ей силы, поднялась с пола и, встав в дверях комнаты брата, четко артикулируя, произнесла:

– Если Илья от меня откажется, я убью тебя, Лодик! Знай это!

* * *

На следующий день Илья Петрович Садовский, преподаватель колледжа технологии и дизайна, всячески избегал Тамару Ивановну Заботину, преподавательницу того же колледжа. Когда на второй перемене она пришла в столовую и по привычке сразу хотела приступить к трапезе, выяснилось, что для нее на столе не стоит никаких блюд, да и самого Садовского, который эти блюда обычно покупал на раздаче, нигде не наблюдается. Всякий аппетит у Тамары пропал мгновенно. Она резко развернулась и пошла к выходу из столовой. В дверях пришлось столкнуться с Региной Константиновной, которая окинула ее победным взором. Тамара еще не уверилась в том, что понесла полное поражение, но англичанка, похоже, была в этом абсолютно убеждена.

Взгляд Регины заставил Тамару отправиться прямиком в кабинет математики, чтобы сразу расставить все точки над «i». В кабинете вокруг стола Садовского толпились учащиеся, но Тамара Ивановна хорошо поставленным преподавательским голосом потребовала, чтобы все разом немедленно удалились, поскольку им с Ильей Петровичем срочно надо обсудить вопросы учебного процесса, не терпящие отлагательства.

Когда за последним парнишкой закрылась дверь, Тамара, с трудом поймав взгляд Ильи, спросила:

– Ну что? Как тебе мой брат, который болен не совсем диабетом?

Садовский покачал головой, пожал плечами и выдавил сиплым голосом:

– Надо было, наверно, как-то лечить...

– А ты подумал, что не лечили?

– Да... То есть нет... То есть я вообще не думал на этот счет...

– А на какой счет ты думал? – спросила Тамара, с ужасом заметив, что Илья чуть ли не принюхивается к ней. Должно быть, пытается уловить исходящий от нее запах отхожего места.

– Я? Я... Признаться, я не знаю, что и думать... – растерянно произнес Садовский, отойдя от нее к окну. Наверно, чтобы не бояться уловить отвратительный запах.

– То есть в твоем мозгу я теперь самым прочным образом соединена со своим мерзостным братом, и ты нашу с ним пару не хочешь знать, так?

– Нет... ну почему... я этого не говорил...

– Но ты это думал?

– Не передергивай, Тамара... Я и не думал такого...

– Ну тогда между нами все осталось по-прежнему? – без особой надежды спросила Тамара.

Илья нервно сглотнул и сказал:

– Ну... конечно...

Несмотря на вроде бы положительный ответ, женщина всем нутром почувствовала, что ничего уже по-прежнему не будет, но все-таки задала еще один вопрос:

– Значит, мы сегодня после работы, как всегда, едем к тебе?

Садовский замялся, при этом на его носу выступили капельки пота – конечно, гораздо меньшего размера, нежели вчера на лбу Лодика, но приятны они Тамаре не были. Еще более неприятными оказались слова Ильи:

– Сегодня, наверно, не получится... Я обещал Кате... ну... бывшей жене, что отведу Каринку к врачу... у меня знакомый врач... есть...

Он еще что-то лепетал про дочку и врача, но Тамара уже выходила из кабинета.

Целую неделю после этого разговора в кабинете они с Садовским только сдержанно здоровались. Тамара все же надеялась на то, что Илья одумается. Конечно, туша Лодика – зрелище не для слабонервных. Понятно, что мужчине надо как-то свыкнуться с мыслью, что у его женщины такой ужасный брат. Надо как-то абстрагироваться от этого, попытаться понять, что Тамара и Лодик – вовсе не одно и то же. Как дети за родителей не отвечают, так и сестра за брата – не ответчица.

Всякие надежды рухнули в один миг, когда Тамара увидела в окно своего кабинета, выходившее на проспект, как с крыльца колледжа спустились Садовский и Регина Константиновна. Когда они отошли на некоторое расстояние от учебного заведения, англичанка взяла Илью Петровича под руку и, как показалось Тамаре, самым интимным образом прижалась к его боку. Садовский отстраняться не стал.

Бедная женщина подумала, что все происшедшее не тянет даже на мелодраму. Разве можно предать любовь только из-за наличия у возлюбленной непривлекательного брата? А с чего она взяла, что у Садовского к ней любовь, что она его возлюбленная? Она ведь и сама, вплоть до посещения Ильей Петровичем их квартиры, ни о какой любви даже и не задумывалась. Может, и для Садовского она была всего лишь приятной женщиной для встреч. А теперь, похоже, только один вид Тамары вызывает у него тошноту, будто снова погружая в отвратительные миазмы. Ничего приятного в этом уже нет, а потому есть смысл сменить подругу. И почему бы не на Регину, если она сама к нему так и липнет, да и относительно молода и собой хороша!

Тамаре очень хотелось бы возненавидеть Садовского, но не получалось. Она окончательно убедилась в том, что любит его. И чем дальше он уходит с Региной от колледжа, тем сильнее.

Тамара Ивановна Заботина с трудом провела последнюю пару и поспешила домой. Она не бросилась, как прежде, первым делом проветривать квартиру и выносить нечистоты. И даже на кухню не пошла, чтобы сделать брату еду, которую он тут же потребовал. Женщина первым делом включила ноутбук, вышла в Интернет и набрала в поисковой строке вопрос «Как убить человека без последствий?». Компьютер выдал массу материалов, но все советы были непрофессиональными или шуточными. Тамара посидела пару минут в раздумье, пока не поняла, что хладнокровно убить с помощью какого-то оружия или подручного средства она все равно никогда не сможет, а потому стоит изменить вопрос на следующий: «Как отравить человека медицинскими препаратами?» В конце концов она вышла на сайт, где подробно объяснялось действие на организм различных химических и медицинских препаратов. Особенно ей понравились средства, способные вызвать подобие инфаркта, который от естественного отличить очень трудно. Тамара сделала закладку на этом сайте, выписала названия тех средств, что продаются в аптеке без рецепта, и в полном удовлетворении выключила ноутбук. Теперь можно приняться и за насущные дела.

Когда Тамара подавала брату отварную картошку с сосисками, вдруг подумала, стоит ли так заморачиваться. Может быть, просто не кормить Лодика, да и все? Нет... Это не вариант. Во-первых, он будет ежеминутно требовать еды – все громче и громче, и это могут услышать соседи. Во-вторых, такая туша, как он, наверняка может долго протянуть, «питаясь» собственными жировыми отложениями. Все-таки медицинский препарат – это куда надежнее!

Решение извести брата, очередной раз лишившего ее любви, так замечательно легло на душу Тамаре, что она без привычного отвращения убиралась в его комнате и даже что-то напевала. Лодика, пожалуй, ей было даже чуть-чуть жаль – все же она привыкла к тому, что у нее есть брат. Какой-никакой, а родная душа. Впрочем, разве у него есть душа? У него есть только рот, желудок и мозги, которые вполне исправно работают и приносят в их маленькую семью очень приличный доход. Тамара регулярно снимает с карточки его зарплату. Можно, конечно, считать, что Лодик хорошо платит ей за уход, но ведь никакими деньгами не окупишь разрушенную личную жизнь. Нет! Не стоит его жалеть! Он заслужил самую лютую смерть! Но она, Тамара, постарается отправить его на тот свет безболезненно. И как же она вздохнет без него! Неужели у нее еще может начаться новая жизнь?! Свободная?!

Лодик будто почувствовал какие-то новые токи, исходящие от сестры, и встревоженно спросил:

– Э! Томк! С тобой что?

– А что тебе не нравится? – вопросом на вопрос ответила Тамара.

– А все не нравится. Ты не такая, как всегда.

– Ну и что? Можно подумать, что тебе когда-то было до меня дело!

Лодик прожевал кусок сосиски и выдал следующее:

– Похоже, ты все же решила выйти замуж за этого нового придурка, которого притаскивала к нам.

У Тамары непроизвольно сжались кулаки.

– Он не придурок! – крикнула она. – Я люблю его!! Тебе, уроду, этого не понять ни-ког-да!!

– Я, конечно, урод, согласен, – совершенно спокойно согласился с ней Лодик. – Только я по лицу этого Ильи... или как его там... понял, что он – придурок! Он никогда... слышишь, Томка... не простит тебе меня... урода... да... Впрочем, наверно, никто бы не простил. Никогда не выйти тебе замуж, дорогая моя сестрица!

Тамара чуть не взорвалась от закипевшей ключом ненависти, бросила в брата тряпку, которой вытирала насухо пол, выскочила из его комнаты, прижалась спиной к двери и пробормотала:

– Тебе не жить...

На следующий же день женщина купила в аптеке препарат, который собиралась потихоньку добавлять брату в еду. Это действо несколько подняло ей настроение, которое совершенно упало, когда она опять увидела, как Садовский вышел из колледжа вместе с вцепившейся в его локоть Региной. Потом она вспомнила о том, что очень скоро Лодик перестанет мешать ей жить, и несколько воспрянула духом.

Вернувшись с работы домой и захлопотавшись на кухне, Тамара совершенно забыла про ампулы, которые лежали у нее в сумке. Вспомнила только тогда, когда поднесла полную тарелку щей к двери в комнату брата. Возвращаться обратно с супом, который грозил перелиться через край, не захотелось. В конце концов торопиться некуда, и брат еще успеет получить по заслугам.

Когда она поставила тарелку перед Лодиком, тот угрюмо посмотрел сначала на щи, потом на сестру и спросил:

– А не слабо самой попробовать то, что мне принесла?

– В каком смысле? – спросила Тамара, изо всех сил пытаясь скрыть испуг. Как брат догадался, что она замышляет против него нечто страшное? Неужели преступные намерения прямо на лице у нее написаны?

– В прямом! Я знаю, что ты хочешь меня отравить, – совершенно будничным тоном, каким говорил всегда, отозвался Лодик.

– С чего ты взял? Что за ерунда?! – воскликнул женщина.

– Это не ерунда, Томка. Я ведь заметил, что ты стала совсем другая, легкая какая-то. Долго думал, что могло тебе принести эдакое облегчение. Сначала решил, что твой придурок все же сделал тебе предложение. Но потом понял, что это не так. Тоска из твоих глаз никуда не делась. Что же тогда? Я вспомнил, что ты не так давно грозилась убить меня. Сначала я, конечно, посчитал эту угрозу некой метафорой, но по здравом размышлении... В общем, я влез в твой комп и...

– Как ты мог влезть в мой ноутбук? – перебила его удивленная Тамара. – Ты ж не выходишь из своей комнаты...

– Похоже, сестрица, ты забыла, что наши два компьютера находятся в сети. Давно уже... Когда ты только устраивала меня на работу, тогда же все и сделали. Неужели не помнишь, как мастера вызывали? Я же твой пароль знаю, как свой собственный, поскольку поначалу получал письма на твой электронный ящик.

Тамара кивнула, хотя еще не могла толком понять, куда Лодик клонит. В ее почте ничего предосудительного увидеть он не мог. Она ни с кем не обсуждала ни брата, ни способы, которыми можно было бы довести его до безвременной кончины. А Лодик между тем продолжил:

– Вижу, вспомнила. Так вот: я посмотрел твой журнал выхода на различные сайты. Я видел, что ты искала, Томка. Вряд ли ты собиралась извести своего очередного жениха. А если не его, то кого же? Кроме меня, некого. Потому я и говорю: отведай-ка сначала сама из этой тарелки... А я уж потом...

Тамара впервые в жизни похвалила себя за забывчивость и лень. Сначала ампулы с отравой совершенно вылетели из ее головы, а потом не захотелось возвращаться с полной тарелкой на кухню. Она подошла к столу, за которым Лодик обычно принимал пищу, и, пристально глядя ему в глаза, съела три ложки, полные до краев, и пошла из комнаты.

– Погоди, Том, – остановил ее голос брата.

– Ну?! – Она вопросительно поглядела на Лодика.

Тот привычным жестом отер обильный пот со лба и сказал:

– И тем не менее мне кажется, что ты все равно сделаешь то, что задумала. Возможно, я и впрямь виноват перед тобой... Но я же и сам страдаю... Ты ведь не хотела бы поменяться со мной ролями, а, Томка?

Тамара лишь брезгливо передернула плечами, и Лодик продолжил:

– Ну вот... Я так и думал... Еще я точно знаю, что долго не есть не смогу... Это болезнь... беда моя... Есть такое выражение: «Пока толстый сохнет, худой сдохнет», но оно не вполне соответствует истине. Толстые с трудом переносят голод, потому что у них нарушены обменные процессы. При моей тучности не приходится даже говорить о том, в какой степени они нарушены у меня... В общем, не есть я не в силах... А каждый раз принимать из твоих рук пищу и думать, не отравлена ли она, тоже мучительно... Надеюсь, ты это понимаешь?

Тамара скрестила руки на груди и жестко спросила:

– Куда ты клонишь, Лодик?

– Я хочу предложить тебе сделку, – ответил он. – Хочу выкупить у тебя свою жизнь. Согласен, что она у меня отвратительная... Но все же это тоже жизнь... Я даже нахожу в своем положении некоторые преимущества перед вами... но не о них сейчас речь... Может быть, ты согласишься, Тамара?

– С чем? – рявкнула она, забыв притворяться. Она смотрела на брата уже с неприкрытой ненавистью и не могла понять, какие преимущества перед нормальными людьми могут быть у этой смердящей кучи мяса.

– Со сделкой!

– Ну! Что еще за сделка? – еще громче крикнула она, с трудом удерживая себя от того, чтобы не вцепиться в лицо брата ногтями, как ей недавно представлялось, и не начать рвать его и царапать. При этом она вдруг представила, каким зловонием понесет на нее из открывшихся ран, и ее снова передернуло.

– В общем, так, Томка! Я могу связать тебя с твоим Заботиным. Я нашел его в Интернете. Может, ты еще не разлюбила его? Клянусь, если у вас все сладится снова, я не буду мешать. Сможешь переехать к нему, если будет такая возможность. А ко мне только раз в день забегать. Ну... или здесь с ним можете жить, как раньше... Как тебе эти условия?

Тамара замерла в боевой стойке, которую непроизвольно приняла во время разговора с братом. Он говорит о Николае? О бывшем муже? Неужели в самом деле можно все вернуть?

Сначала по всему ее телу разлилось разнеживающее тепло. Она вспомнила, как любила его и как любил ее он. Потом вызвала в памяти образ Николая – и поняла, что не только соединяться с ним, но и видеть его не хочет. Тело, конечно, сразу вспомнило его ласки, а душа не отзывалась. Слишком много времени прошло. Слишком много. Она ничего не хочет знать о Заботине.

Тамара посмотрела на брата тяжелым взглядом и сказала:

– У тебя ничего не выйдет, Лодик, – и вышла из его комнаты.

* * *

Майя ломала голову над тем, как вызвать мужа на откровенность. Когда она узнала от Инессы о его втором паспорте, у нее будто открылись глаза. До этого все мысли были заняты гипотетической любовницей Романа, а теперь Майя отчетливо видела, что он вообще не в себе: озабочен, рассеян, отвечает невпопад. Любовницы, наоборот, заставляют партнеров мобилизоваться, быть все время начеку, чтобы ненароком не проколоться, чтобы никто ничего не узнал. Ясно, что заботит мужа вовсе не Инесса.

За ужином Майя решилась спросить:

– Рома, у тебя какие-то неприятности?

Муж дернулся и излишне раздраженно спросил:

– С чего ты взяла?

– С того, что ты посыпал мясо сахаром и ешь его, даже не замечая этого.

– Да? – удивился Роман и с большим интересом уставился на кусок жаркого, наколотого на вилку. Потом положил его в рот, медленно прожевал и, умудрившись улыбнуться, сказал: – А ничего! Дарю тебе придумку! Жаркое с сахаром – это не так уж плохо!

– Возможно, – согласилась Майя, – но ты же не экспериментировал с мясом, ты просто не понимал, что делал, не чувствовал, что ешь. С тобой что-то происходит, Рома. Поделился бы. Может быть, мы вместе решим твою проблему.

– Вместе не получится. Эти проблемы рабочего порядка.

– А ты все же попробуй мне рассказать... Иногда бывает так, что свежий взгляд неожиданно помогает решить, казалось бы, неразрешимый вопрос.

– Ты так думаешь?

– У меня так бывало, когда я заставляла себя выслушать чье-нибудь совершенно не заинтересованное мнение. Иногда это полезно...

Роман сунул в рот последний кусок обсахаренного мяса, прожевал с видимым удовольствием и сказал:

– Ну что ж... Попробуем... Ты же знаешь, что наша фирма собиралась выкупить у администрации города участок земли, на котором стоит страшно изветшавший деревянный домина, построенный еще в пятидесятых годах прошлого века...

– Да, помню, – подтвердила Майя. – Ты говорил, что власти сами хотели на этом участке что-то построить...

– Точно! Предыдущий глава собирался там построить торговый центр, в котором будет директором его дочь. Потом его, главу, сместили, и стройка умерла в зародыше. А теперь, когда мы подготовили все документы на покупку этой земли у города и все у нас было уже на мази, вдруг выползает новая фирма под идиотским названием «Зевс», и, похоже, кусок пирога достанется ей.

– А почему не вам?

– Да потому что мы хотим купить, чтобы сдавать землю в аренду – это же постоянный долгосрочный доход! А чертов «Зевс» предложил построить на этом участке медицинский центр, мотивируя тем, что от этого района одинаково далеко все поликлиники и больницы города. Ты ведь помнишь, что этот дом окружен несколькими огромными многоэтажками. Только их жители могут полностью составить базу клиентов этого центра.

– А предполагается, что он будет коммерческим?

– В том-то и дело, что нет. Но сейчас вообще нет чисто муниципальных медицинских учреждений. Абсолютно все поликлиники лечат и бесплатно, и за деньги. В общем, ты сама понимаешь, какой проект поддержит нынешний глава Каблуков Игорь Васильич, который нынче занят как раз тем, чтобы заработать у населения города очки популярности.

– Да, население, безусловно, проголосует за медицинский центр. Ему заранее противны любые арендаторы, которые неизвестно что развернут у них под окнами.

– То-то и оно! – Роман отодвинул тарелку и попросил: – Налей-ка чайку.

Майя достала из сушилки любимый бокал мужа с вороным конем, налила горяченного крепкого чая, до которого он был большим охотником, и сказала:

– Но я не понимаю, почему именно ты так озабочен этой проблемой. Она же не твоя, вовсе не личная, а всей вашей фирмы, и название у вас тоже, кстати, неслабое – «Абсолют»!

– Да потому что с генеральным директором этого «Зевса» я хорошо знаком, и мне приказано с ним переговорить! Предложить кое-что другое... Может, отступится от того участка, – ответил Роман и добавил: – Да ты его тоже знаешь!

– Я? – удивилась Майя.

– Ну да! Помнишь, мы были на юбилее нашего генерального?

– Помню. Зимой.

– Ну вот! А гендиректор «Зевса», Заботин Николай Евгеньевич, сидел за столом прямо напротив нас и, между прочим, самым бесстыжим образом на тебя пялился!

– Да ладно, – отмахнулась Майя.

– Скажешь, этого не было? Да я ж ему чуть морду не набил!

Майя вспомнила Заботина, и по телу неожиданно разлилась приятная истома. Да, она сразу почувствовала, что понравилась ему. Очень понравилась. Наверно, именно потому так хорошо запомнила его восхищенное лицо и мягкую улыбку. Роман уже тогда, как выяснилось, встречался с Инессой и никакими восхищенными взглядами ее давно не одаривал. Майя даже танцевала с Заботиным. Он ничего лишнего себе не позволил, но женщина чувствовала, как подрагивают его руки на ее спине. Она уже забыла, что может вызвать в мужчине такие трогательные чувства, которые, как ей казалось, свойственны только юности.

Вспомнив все это, Майя спохватилась, что надо бы как-то отреагировать на слова мужа, и сказала:

– Хорошо, что не набил. Ничего же не было.

Роман не ответил, только смотрел на нее как-то очень долго и странно. Майя поежилась под его взглядом, потому что он не был супружеским. Муж смотрел на нее как на постороннюю женщину и будто оценивал.

– Почему ты так на меня смотришь? – спросила она – поведение мужа ей не нравилось.

Роман бросил на нее еще один долгий взгляд и сказал то, что вовсе не было ответом на ее вопрос:

– А что... Может, это и есть выход?

– Ты о чем?

– Да все о том же! Ты явно понравилась Заботину...

– И что?

– Ну... может, ты поможешь мне?

– Как? – Майя замерла посредине кухни с тарелкой, полной черешни, которую собиралась поставить перед мужем. Потом, не выпуская ее из рук, опустилась на табуретку возле стола и задала следующий вопрос, уже понимая, что ничего хорошего не услышит: – Что ты имеешь в виду?

– То самое... Я завтра обедаю с Заботиным в ресторане «Юпитер», будем обсуждать как раз этот насущный вопрос. Предлагаю тебе составить нам компанию. Как ты на это смотришь?

– Зачем я тебе нужна? – почти прошептала Майя, сразу догадавшись о своей неприглядной роли.

– Ну... как зачем... Очаруешь его... то да се... Я потом... после обеда... скажу, что мне срочно надо в офис, а Заботин сможет отвезти тебя домой... Или не домой... Вы можете поехать куда захотите...

– Как это? – опять очень тихо спросила Майя.

– Как-как? Очень просто... Я не буду против, если ты... если вы... Словом, я совершенно не ограничиваю тебя ни в чем... Ты можешь завязать с ним любые отношения, а потом...

– А потом потребовать себе в подарок участок земли, на который ваша фирма разинула рот, да?

– Ну... не так примитивно, конечно, но в целом верно... – Роман поднялся с места, рысью пробежался по кухне, потом остановился перед женой и, глядя на нее как на партнера по бизнесу, перед которым не надо юлить, сказал: – Ну, он же тебе тоже понравился тогда. Я видел. Вы так трогательно танцевали в обнимку. Чего ж ты теперь вдруг решила покочевряжиться?

– Покочевряжиться... – в ужасе повторила за ним Майя. – Что за странные выражения ты употребляешь по отношению к своей жене?

– Брось, Майка, – отмахнулся Роман, – не цепляйся к словам. Может, они и грубоваты, но верно отражают суть дела.

– То есть ты, мой муж, готов подложить конкуренту меня, свою жену? Кажется, это так называется?

Роман подскочил к ней, вырвал из рук тарелку с черешней, с грохотом поставил на стол, цепко схватился за ее плечи, чувствительно тряхнул и почти прокричал:

– Да мне все равно, как это называется! Если наш «Абсолют» не вырвет этот участок у «Зевса», наши же с тобой дела будут очень плохи!

– Почему?

– Потому что меня турнут с фирмы как не справившегося с заданием. На мое место, знаешь ли, многие метят! А ты уже привыкла очень неплохо жить! Забыла уже, как деньги считают?!

– Не все измеряется деньгами, Рома... – тяжко вздохнув, проговорила Майя.

– Ага! Знаем! Не деньгами, а их количеством! – злобно рыкнул Роман.

– То есть... ты до такой степени меня не любишь... что готов отдать первому же попавшемуся мужчине?

– О-о-о-о!! – проревел муж. – Мы с тобой уже больше шестнадцати лет женаты! Ну какая любовь, Майка?! Не смеши ты меня! То, что я тебе предлагаю, нужно для дела... Как я сказал, для нашего благополучия: моего, твоего и Кирюхиного, между прочим! Он не так уж блестяще учится, а потому надо думать о том, как оплатить ему высшее образование!

Майя наконец поднялась с табурета и дрожащим голосом спросила:

– Ты собрался заплатить за образование сына моим телом?

– Ну вот! Опять ты передергиваешь! Я ничего ужасного не предлагаю. Всего лишь нормального мужика, который может доставить тебе кучу удовольствий! А потом... за эти удовольствия заплатить, если уж ты решила употреблять такую терминологию. Но он ведь может и не согласиться!

– Это ты мне предлагаешь потому, что уже давно доставляешь удовольствие другой женщине? – решилась наконец спросить Майя.

Роман с интересом посмотрел на нее, но ничего не ответил, и ей пришлось сказать:

– Я все знаю, Роман.

– Что именно? – осторожно спросил он.

– Я знаю, что у тебя уже... третий год... есть любовница. И не вздумай отрицать. У меня нет в этом никаких сомнений.

Муж отошел к окну, зачем-то открыл пошире форточку, в чем никакой надобности не было, потом повернулся, кривовато улыбнулся и ответил:

– Ну что ж... Это даже к лучшему, что ты все знаешь и мне не надо больше притворяться.

– Она настолько лучше меня? – опять спросила Майя. Роману вовсе не обязательно знать, что она встречалась с его любовницей. Просто интересно, что он ответит.

Муж окинул ее снисходительным взглядом и выпалил:

– Да ничем не лучше! Просто все в этой жизни приедается, и хочется чего-нибудь новенького. Неужели это надо объяснять?

– Ну... за два с лишним года и любовница вполне может приесться.

– Не может!

– Почему?

– Да потому что приходится таиться, изворачиваться, а все это, как ни крути, – острые ощущения!

– Так ты ради острых ощущений?

– О-о-о-о-о!! – опять взвыл Роман, потом как-то безнадежно покачал головой, посмотрел на нее с жалостью, будто на тяжелобольную, и закончил: – В общем, так: меня этот бессмысленный разговор достал! Я пошел смотреть футбол, а ты подумай над тем, что я тебе предложил. В настоящих условиях, когда ты знаешь, что у меня есть любовница, гендиректор «Зевса» может стать для тебя серьезным утешением. Заботин – отличный мужик, и мне очень жаль, что он наш конкурент.

Когда Роман вышел из кухни, Майя уронила голову на стол и расплакалась. Ягоды черешни, которые она задела рукой, выкатились из тарелки на стол, потом свалились на пол и запрыгали по нему крупными темно-вишневыми бусинами.

Майя плакала по поруганной любви. Так она определила происходящее. Она любила своего мужа всегда. Даже когда догадалась об его измене. Даже когда та, с кем Роман ей изменяет, все подтвердила. Даже когда узнала о втором паспорте. Стоп! Второй паспорт! Она ведь так ничего и не спросила мужа об этом! Вот тебе и любовь! О ком она, Майя, на данном этапе больше печется: о себе или о муже? Похоже, о себе: жаждет внимания, любви, а о том, что Заботин – не самая страшная проблема Романа, совершенно забыла! Ну да... забыла... А кто бы в такой ситуации не забыл? Не каждый день настолько откровенно и цинично тебе указывают твое место... И где же ее место? Как где? На кухне, у станка! Несмотря на свои проблемы, муж съел большую порцию мяса, хоть и сдобренную сахаром. А сейчас преспокойно смотрит футбол, разрешив ей утешаться не просто любым способом, а еще и с пользой для себя! Это ли не подлость?! Это ли не мерзость?! Как же ей, Майе, больно! Как же ей противно! Она не сможет такое вытерпеть! Это вытерпеть невозможно! Да, но как же тогда любовь, которая как раз и отличается долготерпением и всепрощением? А кто это сказал? Наверняка тот, кого никогда не обманывали, не предавали, не подставляли. Скорее всего он вывел свою формулу чисто теоретически. Почему ей надо верить? Почему ей надо следовать? Не сотвори себе кумира! Не сотвори себе авторитета! Человеческие отношения при всей своей похожести – уникальны. Нет второго такого Романа, второй Майи, а значит, их отношения неповторимы, и никто их не может судить со своей колокольни. Даже если колокольня почти совсем такая же, все равно найдутся отличия. Может, колокол поменьше, может, ступеньки больше обветшали... Только Майя может судить себя и своего мужа изнутри собственных отношений. И суд ее будет суров! Что ж, Роман Сергеевич, не она, Майя, начала весь этот кошмар! Она его только продолжит, раз у вас к тому есть желание! Но помыкать собой, как продажной девкой, она не позволит! Даже не рассчитывайте на это! Она будет делать только то, что захочет сама! Заботин – это то, что надо! Он ей и в самом деле понравился на юбилее шефа фирмы «Абсолют». Только вместе с Николаем она станет решать свои собственные проблемы!

Майя утерла слезы, потом заскочила в ванную, с трудом пробравшись к выходу из кухни между ягодами черешни, и несколько раз плеснула в лицо холодной водой. Из зеркала на нее посмотрела совершенно несчастная женщина с покрасневшим носом и влажными глазами. Хорошо, что она плакала недолго. Скоро все пройдет, она организует на лице самую ослепительную улыбку, зайдет в комнату, где муж смотрит телевизор, и заявит ему, что готова завтра отобедать с ним и Заботиным.

* * *

Николай Заботин поцеловал Майе руку и посмотрел на нее тем же восхищенным взглядом, как на юбилее начальства Романа. Она быстро выдернула свою руку из его ладони и поторопилась сесть за столик так, чтобы Николай оказался напротив. От мягкого диванчика отказалась – помнется юбка. Муж согласно кивнул и уселся на диванчик сам. Майя отметила, что такая посадка его сразу изуродовала: плечи излишне приподнялись, небольшое брюшко выпятилось тугим шариком, а одна из пуговиц рубашки, как всегда, расстегнулась. Поскольку Роман сидел несколько ниже, чем Майя, она имела удовольствие лицезреть его поредевшие волосы, сквозь которые в свете яркой люстры, висящей прямо над их столиком, поблескивала неприятно-розовая кожа. Женщина впервые в жизни рассматривала мужа отстраненно, как постороннего, и то, что она видела, было совсем не в пользу Романа.

Мужчины, извинившись перед ней, сразу заговорили о своем, но Майя никак не могла заставить себя вслушаться и потому несколько нервничала. Возможно, она сумела бы уловить в их разговоре нечто важное для обновленной себя. Наверно, смогла бы набрать козырей, которые помогли бы ей лучше провести партию с Романом, но мысли упорно возвращались к поруганной любви и к желанию отомстить. В конце концов она перестала вслушиваться в разговор, сделала вид, что сосредоточилась на нежнейшей рыбе, которую наконец подали, а из-под полуопущенных век жадно разглядывала Заботина. Он казался лучше ее мужа во всем. Светлый летний костюм сидел на нем безупречно. Даже если бы Николай уселся рядом с Романом на диванчик, выпятить живот все равно не смог бы, поскольку его не имел. Заботин был худощав и поджар. Довольно обыкновенное лицо приятно преображала улыбка. Оно, его лицо, было очень мужским, без излишних округлостей и припухлостей, которые (Майя теперь это отчетливо видела) здорово портили мужа. Что особенного в нем нашла Инесса? И впрямь – любовь зла! Да полно... любовь ли? Может, у Инессы свой интерес в отношениях с Романом? Подобное сбрасывать со счетов тоже не стоит. Теперь, когда она, Майя, перестала быть бескорыстной и чистой в намерениях, нельзя исключать корысть в других.

– Что-то наша дама совсем заскучала, – сквозь свои мысли вдруг услышала она голос Николая. Подняв на него глаза, Майя даже немного смутилась, так откровенно он опять ею любовался.

– Я не скучаю, – ответила чистую правду она. Бегущие сплошным потоком мысли скучать не давали. – Здесь очень хорошая кухня.

– Да, мне тоже нравится, – подхватил Заботин. – Хорошо, что Роман показал мне это славное местечко. Думаю, стану его постоянным посетителем.

Майя вежливо кивнула.

– Вот рассудите нас... Майя... кажется... Александровна? – опять начал Николай. Она очередной раз кивнула, а он продолжил: – Что для жителей города важней – новое медицинское учреждение или очередной торговый центр?

– Мне кажется, и то, и другое. Жителям важно, чтобы и магазин был рядом, и поликлиника.

– Совершенно с вами согласен. Но если надо все же выбрать объект строительства, что бы вы предложили?

– Погоди, Николай! – вмешался Роман. – Конечно, подумав, любой человек скажет, что поликлиника лучше, поскольку магазины, торгующие продуктами и товарами первой необходимости, есть на каждом углу. Хотя... торговый центр тут вообще ни при чем... Еще точно неизвестно, кто станет арендатором этой земли. В любом случае определенный процент от прибыли наша фирма обязуется регулярно отчислять в бюджет города!

– Да все эти проценты, как обычно, просочатся сквозь пальцы чиновников, которые станут заниматься денежными бумагами!

– А мы создадим фонд помощи родному городу. Во главе его можем посадить... ну вот хоть мою Майю. Она честна до безобразия! Но это я так... к примеру, конечно...

– Думаю, Роман Сергеевич, ты и сам знаешь, что в прошлом месяце кто-то умыкнул деньги как раз из фонда помощи детям-инвалидам нашего Глебовска!

– Конечно, знаю, но можно же организовать жесткий контроль!

– Ага! А сверху – контроль над контролем! Еще выше – контроль над контролем контроля! И заметь, вся пирамида контролеров будет кормиться из этого же фонда!

– Можно подумать, что нельзя разворовать средства на медицинский центр! – взвился Роман, и лицо его некрасиво покраснело пятнами.

– Только теоретически! – спокойно отозвался Заботин.

– И практически – запросто!

– Нет, практически нельзя, потому что все средства у меня. Сам у себя воровать я не собираюсь! Ты не можешь гарантировать, что арендаторы земли будут регулярно выплачивать положенные суммы, а за себя я ручаюсь.

Роман бросил быстрый взгляд на Майю, утер платком разгоряченное лицо, выразительно глянул на часы и даже присвистнул.

– Ну вот что, Николай... Мне срочно надо ехать... Похоже, мы еще не обо всем переговорили, но... в общем, дела не ждут. Я и так с трудом выкроил время... А вы с Майей подождите десерта, хорошо? Все будет оплачено, у меня кредитная карта этого ресторана.

– Не обижай, Роман, – отозвался Заботин. – Я и сам в состоянии оплатить счет. Вот только согласится ли Майя Александровна остаться?

– Майечка, посиди, – совершенно искренне произнес Роман, поскольку именно этого и хотел. – Куда тебе спешить? Кирюха – у бабки с дедкой в Ярославле, а я приду поздно... Ты меня, пожалуй, и не жди... – Не дожидаясь ответа жены, он выпростал свое тело из мягких складок диванчика, сочно чмокнул Майю в щечку и, церемонно откланявшись, пошел к лестнице с балкончика ресторанного зала, на котором они сидели.

Когда Роман уже направлялся к выходу, Заботин вдруг спросил Майю:

– Может быть, вас сразу отвезти домой, без десерта?

– Вы не хотите тратиться на десерт? – отозвалась женщина и улыбнулась.

В ответ улыбнулся и Николай, а потом сказал:

– Разумеется! Если я оплачу ваш десерт, средства на медицинский центр понесут большие потери! Ну а если серьезно, то мне не понравилось, что Роман за вас решил, что вам делать. Вы вольны сами выбрать: пить вам кофе с мороженым в моей компании, или ехать в другую компанию, или же отправиться домой... Так что вы выбираете?

Майя задумалась. Она понимала, что, согласившись на десерт с Заботиным, ступит на весьма скользкий путь, который будет мощен недоговоренностями, обманами и предательством. Сейчас еще можно остановиться и просто уйти от Романа без попытки его разоблачить и отомстить. Потом все станет сложнее... Почему? Да потому что она нравится Николаю. И он ей, пожалуй, тоже. В сравнении с Заботиным ее муж, Роман Сергеевич Савельев, явно проигрывает. Почему-то это ей неприятно. Вплоть до вчерашнего вечера он казался ей лучше всех. Неужели она заблуждалась целых шестнадцать лет?

– Ваш десерт, – услышала Майя, и официант поставил перед ней чашку кофе и креманку с мороженым.

– Ну вот! Все решилось само собой! – сказала она, с большим желанием попробовала мороженое и оценила: – Вкусное!!

За кофе они болтали о всяких пустяках, но женщина была напряжена до предела. Пожалуй, она неправильно оценила ситуацию. Ее торный путь еще и не начинался. Кофе с мороженым ничего не решают. А вот когда десерт будет съеден, тогда и придется сделать настоящий выбор: кто она, с кем и против кого.

Как Майя ни тянула, какими маленькими глоточками ни пила кофе, очень скоро закончились и напиток, и мороженое. Заботин положил в фирменные ресторанные корочки из тисненой кожи несколько купюр и протянул ей руку. Женщина встала из-за стола, продолжая решать свой сложный вопрос: что сейчас предпринять.

– Ну! Куда вас везти? – спросил Николай, когда Майя уже сидела у него в машине.

– Есть какие-то варианты? – спросила она в надежде, что все как-нибудь решится само собой, как получилось с десертом.

– Варианты всегда есть, – серьезно ответил Заботин. – Но все зависит только от вас, Майя Александровна.

– И что же именно? – опять спросила она, все еще оттягивая принятие решения.

Заботин вдруг бросил руль, развернулся к ней всем корпусом и сказал:

– Я не буду решать за вас в отличие от вашего мужа. Никогда не буду.

– А что, у нас с вами намечается какое-то общее «когда»? – почти решилась Майя.

– А вы сами разве не чувствуете?

– Пожалуй...

– Тогда в вашей власти подтолкнуть события так, чтобы это самое «когда» наступило как можно скорее, или, наоборот, оттянуть сакральный момент. То, что все произойдет, вы ведь и сами не сомневаетесь, правда? И у меня такое чувство, что ваш муж совершенно ничего не имеет против этого. Разве не так?

Конечно, женщина могла бы отрицательно покачать головой, а потом спросить, о каком сакральном моменте идет речь, куда подталкивать события, что должно произойти и в чем она, по его мнению, не сомневается, но Майя, вдруг на все решившись, сказала:

– Я выбираю первое. Думаю, не стоит ничего оттягивать, раз уж...

Заботин кивнул, положил руки обратно на руль и с почти утвердительной интонацией спросил:

– Едем ко мне?

– Прямо сразу уж и к вам? – испугалась Майя.

– Ну... если хотите, могу снять номер в гостинице. Как вам такой вариант?

– Н-нет... н-не н-надо... – стала заикаться Майя. Еще не хватало таскаться по гостиницам, как какой-нибудь дешевке.

– Или, может быть, вы хотите сначала прогуляться в каком-нибудь парке? Я готов вас сопровождать, правда, вряд ли мы и за эту прогулку сможем на сегодняшний день узнать друг друга ближе. Главное ведь мы и так знаем.

– Что знаем? – опять испугалась Майя.

– Да не вздрагивайте вы так, Майя Александровна! – Заботин как-то печально улыбнулся. – Мы знаем или... чувствуем... что симпатичны друг другу. Еще, несмотря на то, что вы промолчали... или, наоборот, именно поэтому я понял, что не все хорошо у вас с мужем. А у меня, тоже не буду скрывать, ничего хорошего давно нет... в общем, с женой... скажем так... Почему бы нам не утешить друг друга?

Майя закусила губу. Она все отдала бы за любовь, а не за утешение, но, похоже, на данный момент выбора у нее нет. Путь в неизвестность начался.

– Хорошо, – сказала она. – Поехали... к вам... Впрочем... а как же жена?

– Я состоятельный человек, Майя Александровна, – отозвался Заботин. – У меня есть квартира, куда моей жене хода нет.

Майе сразу сделалось не по себе. Вот оно! То, что непременно должно начаться, когда решаешь жить против собственных правил, по навязанным другими. Кто она для Заботина? Всего лишь последняя из череды женщин, которые проходят сквозь эту, отдельную от жены, квартиру. Не единственная, а одна из... И с этим с сегодняшнего дня стоит смириться, поскольку она и для мужа одна из... Она теперь всегда будет одной из... А есть ли вообще на этом свете хоть для одного мужчины единственная женщина? Или это все сказки для безмозглых дурочек? Скорее всего сказки...

– Вы чем-то огорчились, Майя Александровна? – чутко уловил изменение в ее настроении Заботин. – Еще не поздно повернуть машину в другую сторону! Ну что, поворачивать?

Майя резко мотнула головой, обрубая все концы:

– Нет! Едем к вам!

Квартира Заботина представляла собой новомодный вариант, когда нет никаких перегородок между коридором, кухней и комнатой. Она являла собой одно очень просторное помещение, довольно скудно обставленное. Майя окинула обстановку беглым взглядом и спросила:

– Вам нравится, когда кухонные запахи витают во всем помещении сразу?

– Дело в том, что я здесь редко готовлю, разве что иногда разогреваю в микроволновке, – отозвался Заботин. – Я предпочитаю есть в ресторанах или в них же заказываю еду на дом.

Майя непроизвольно дернулась. Ясно, для кого он заказывает еду на дом – для таких же, как она, женщин разового использования. Неужели она до такого опустится? Так же непроизвольно Майя развернулась к выходу. Заботин неожиданно обнял ее сзади за плечи и сказал:

– Бросьте, Майя Александровна! Если у нас с вами что-то получится, здесь больше не будет никаких других женщин. Клянусь вам...

– А вы прозорливы... – удивленно проговорила она.

– У вас же все на лице написано...

Майя не нашлась что ему ответить. Более того, она не знала, как себя дальше вести, но Заботин повел себя совершенно естественно, и ей пришлось просто подчиниться ему тоже самым естественным образом. Он поцеловал ее в шею возле уха. Женщине было приятно и... щекотно. Она инстинктивно приподняла плечо, и ее щеки коснулись волосы Николая. Он быстрым, но бережным движением развернул ее к себе, и перед Майей вдруг очень близко оказались его серые глаза. Она не успела их рассмотреть, потому что почувствовала на своих губах мужские губы и неожиданно задохнулась в этом поцелуе, будто такое происходило с ней первый раз в жизни. Когда Заботин отстранился, может быть, для того, чтобы проверить произведенное на нее поцелуем впечатление, Майя сама уже нетерпеливо захлестнула его шею руками, и тут же опять от избытка эмоций прервалось ее дыхание, а по всему телу прошел трепет. Николай попытался расстегнуть пуговицы ее костюма, но женщина вырвалась из его рук и попросила разрешения пройти в ванную. Для того, что сейчас должно произойти, она хочет быть свежей и душистой настолько, насколько это в данный момент возможно.

* * *

Они тесно прижимались друг к другу чуть прохладными после душа телами, которые с каждой минутой становились все горячее и горячее. Майя удивлялась тому, как точно тело мужчины, что был рядом, повторяло ее изгибы. Они с Заботиным будто были задуманы как разные половинки одного и того же существа, которые в этой жизни обязательно должны были найти друг друга и соединиться. Довольно неуместно в такой момент думать о муже, но Майя не могла не вспомнить, что такого тесного телесного соприкосновения с Романом у нее давно не было. Мешали его упругое брюшко и правая коленка, которая от артроза плохо сгибалась. Николай был словно продолжением Майи, а Майя – его продолжением.

Когда все закончилось, Заботин провел рукой по ее телу и сказал то же самое:

– Ты будто специально изготовлена под заказ для меня.

Она тихо рассмеялась.

– Я правду говорю, – шепнул ей на ухо он. – Вот посмотри: твоя грудь будто специально выточена в размер моей ладони! Разве нет?

Майя рассмеялась громче и сказала:

– Вопрос «разве нет?» никак не подходит для бизнесмена!

– Почему?

– Потому что деловой человек не должен ни в чем сомневаться.

– Ни в чем не сомневается только идиот. Деловой человек просто не должен никому показывать, что в чем-то может иногда и усомниться. Но ты же не партнер по бизнесу.

При слове «партнер» Майе почему-то опять стало не по себе. Разумеется, она не по бизнесу партнер Заботина, но все равно партнер... партнерша... В нынешние времена, когда речь вдруг заходит об интимных отношениях, мужчину и женщину непременно называют партнерами. Наверно, ничего плохого в этом нет, но Майю почему-то всегда от этого коробит. Ну почему непременно партнеры? Почему не возлюбленные, не любящие? Неужели так стыдно любить? Или не стыдно, а в нынешней реальности просто ни к чему? Вот она любила мужа, и что из этого вышло? Ему ее любовь в конце концов наскучила, и он пустился во все тяжкие в поисках острых ощущений. Наверно, надо создавать союзы между мужчиной и женщиной без всякой любви на паритетных договорных началах. Не зря же Майина мать любила повторять чье-то изречение: «Замуж выходить надо не за того, без кого жить не можешь, а за того, с кем жить можно». Слушать ее Майя не хотела, и что она теперь имеет? Пепелище на месте брака с человеком, без которого еще вчера утром не представляла своей жизни.

– О чем ты задумалась, Майечка? – спросил Николай.

– Так... – отозвалась она. – Обо всем сразу и ни о чем конкретно. В общем и целом – о странностях человеческих отношений...

– Ты видишь странность в том, что мы сейчас вместе?

– Да, в этом тоже... Мы ведь совсем не знаем друг друга, а уже лежим в одной постели...

– Думаю, что ничего плохого мы не делаем. Вообще никому. А себе – только хорошее.

Майя приподнялась на локте, заглянула в глаза Николаю и очень серьезно сказала:

– Может быть, себе я как раз делаю плохое.

– Почему?

– Боюсь опять полюбить... Любить нельзя!

– Что за чушь, Майя? Почему вдруг нельзя? Кто запрещает?

– Не «кто», а «что»! Здравый смысл! Жизненный опыт. А душа... она такая неразумная... будто вечный ребенок... Она опыта почему-то никогда не набирается, витает в эмпиреях, надеется на нечто идеальное, что в принципе невозможно.

– Идеальное, конечно, невозможно, но вполне можно любить неидеального человека. – Заботин улыбнулся. – А насчет того, что мы почти не знакомы... Мы непременно узнаем друг друга постепенно. И я почему-то уверен, что не разочаруемся. Мне иногда тоже кажется, что моя душа взрослеть никак не желает. Может, они подружатся, наши детские души!

– Ну... пожалуй... Во всяком случае, мне этого очень хотелось бы!

– Мне тоже. А давай для начала я тебе сейчас покажу свои детские фотографии! Меня тут ребята подбили зарегистрироваться в Интернете, в социальной сети под названием «Однокурсники». Дурость, конечно, но почему-то я вдруг с удовольствием начал общаться со старыми друзьями. Некоторых вообще давно считал потерянными, ан нет: и они меня не забыли, да и я все же держу их в памяти. Не каждый день, разумеется, есть время на вирт, но раз в неделю все же стараюсь выходить на связь. Так вот, несколько дней назад, опять-таки по просьбе друзей, загрузил на свою страницу сначала институтские фотографии, а потом сделал альбом своих детских фоток. Просто так. Для себя. Посмотрим?

– Давай! – с радостью согласилась Майя. – Только дай какую-нибудь рубашку... Ну... не надевать же мне костюмный пиджак!

– Если не побрезгуешь, могу дать тебе свой банный халат... Я его, может быть, всего пару раз и надевал, но на чистое тело. Он короткий, тебе в нем удобно будет.

Комфортно завернувшись в темно-синий халат Заботина, Майя уселась на крутящийся стул, а Николай пристроился рядом и загрузил компьютер. Пока на экране сменяли друг друга всяческие заставки и надписи, они целовались и целовались, пока вдруг компьютер не издал смешной пикающий звук. Майя вздрогнула, оторвалась от Николая испуганно:

– Что это?!

– Всего лишь предупреждение о приходе сообщения! – рассмеявшись, объяснил Заботин. – Видимо, я в прошлый раз не закрыл сайт, а у меня комп настроен так, что загружает ту страницу, которая была открыта последней!

– Ой! Неужели это ты? – удивилась Майя, показав на аватар, с которого улыбался совсем молодой человек.

– Я! Разве не похож? Потом сменю на нынешнюю физию. Сейчас хочу, чтобы ребята, которые, возможно, нас ищут в сети, сразу видели, что я тот самый Николай Заботин и есть. – Он заглянул Майе в глаза с выражением ребенка, который просит разрешения взять из вазочки конфетку: – Ты ведь позволишь мне посмотреть сообщения? Видишь, целых три! Вдруг из наших кто-то еще нашелся? Так любопытно! Конечно, отвечу я им потом, но посмотреть очень хочется!

Майя расхохоталась:

– У тебя не только душа детская! Ты сейчас выглядишь вообще настоящим тинейджером! Конечно, открой сообщения! Ты ж больше ничего не сможешь делать, пока не узнаешь, кто написал. Я не стану тебя так жестоко мучить!

– Спасибо, дорогая! – в тон ей отозвался Николай и щелкнул «мышкой» по цифре «три» у иконки «сообщения».

Майя сначала хотела прочитать письма вместе с ним, но потом специально отвернулась, решив, что не имеет никакого права лезть в его переписку. Ведь вполне возможно, что сообщения пришли от женщин. На это лучше вообще не смотреть. Ей теперь уже не хочется, чтобы Николай даже бросал взгляды на других женщин, не говоря уже о переписке. Она хочет, чтобы он существовал только для нее одной. Но это же глупо. Глупо и некрасиво, а потому лучше вообще не смотреть на экран. Можно, например, взглянуть на картину, висящую над компьютерным столом. Птица какая-то...

Но разглядеть птицу Майя не успела. Заботин неожиданно издал свист. Женщина уловила в нем тревогу, оторвала глаза от картины и, по-прежнему избегая смотреть на экран, спросила:

– Что такое?

– Вот так номер... – пробормотал Николай, потом повернулся к ней, заглянул, как показалось, чуть ли не в самую душу. – Знаешь... мне кажется, между нами не должно быть никаких недоговоренностей... Я действительно женат, да... Но не на той женщине, с которой давно живу...

– Как это? – удивилась Майя.

– Так получилось... А с женой... давняя история... подлая... Почему-то тогда не понимал, насколько отвратительно поступаю... В общем, я тебе обязательно все расскажу, но попозже, а сейчас, похоже, мне надо бежать...

– Куда?

– Пришло сразу три сообщения от некоего Владимира Ковалева. Это брат моей... бывшей жены. Он нашел меня в сети... Сейчас кого хочешь можно найти... Так вот, он пишет, что Тамара... так ее зовут... собирается его убить...

– Убить? Брата? За что?

– Ну... я могу, конечно, предположить, за что... Об этом тоже потом... Понимаешь, два сообщения были присланы вчера и позавчера... А третье, последнее, – сегодня... И в нем написано... – Николай нервно сглотнул и замолчал.

– Да что написано-то?! – нетерпеливо воскликнула Майя, которой уже передалось его волнение.

– Написано: если я получу сегодняшнее письмо, это будет означать, что... приговор приведен в исполнение... Лодик... ну, это его домашнее имя... прямо так и написал: приговор приведен в исполнение... Дескать, он так запрограммировал свой комп, что, если сегодня утром не проснется и не выйдет в сеть, письмо будет мне автоматически послано. Просит отомстить и... предоставить это его письмо в соответствующие органы...

Ошарашенная Майя помолчала немного, обдумывая услышанное, а потом дрожащим голосом спросила:

– И что? Ты собрался бежать, чтобы... отомстить?

– Нет, конечно... Я и так очень виноват перед Тамарой... Думаю, пора все же как-то извиниться, исправить положение... развестись наконец по-человечески... если, конечно, она как-то за это время не решила сама этот вопрос... Ну и помочь... Мне кажется, ей нужна помощь... Даже если Владимир блефует... если жив и здоров, он явно хочет, чтобы я к ним пришел. Видимо, отношения накалились до последней степени. А потому я, Майя, все же пойду... Прости...

– Ты знаешь, куда идти?

– В первом сообщении написано, что они живут по старому адресу... Я пойду... А ты...

– А я пойду с тобой! – не дала ему договорить Майя, потом спохватилась: – Или не надо? Это, наверно, будет нехорошо, если ты явишься к... жене... да в такой момент... с другой женщиной...

Заботин внимательно посмотрел на нее, помолчал, взвешивая все «за» и «против», а потом сказал:

– Может быть, и не очень хорошо, но... если ты готова... если не боишься... Словом... я не против... Может, твой женский взгляд на вещи в чем-то поможет... Я ведь не знаю, что увижу... но понимаю: если даже Лодик... мертв... что все же сомнительно... никакой кровавой мясорубки, которая могла бы тебя испугать, там не будет... Тамара... она нормальная, хорошая женщина, а вот Лодик... В общем, потом все расскажу о них подробно... А что касается тебя, Майя... я хочу, чтобы мы всегда... во всем были вместе... в радости, в беде... Мне кажется, нас связала судьба... Мы ведь оба ничего не делали для того, чтобы встретиться, не искали друг друга...

Майя сорвалась со стула, обняла все еще сидящего Заботина за шею, прижавшись всем телом, потом быстро поцеловала в макушку:

– Одеваемся!

* * *

Подъезд, где жила жена Заботина, был распахнут настежь. Рабочие заносили купленную кем-то из жильцов мебель. Майя с Николаем беспрепятственно зашли в дом и, переждав, когда зеркальный шкаф-купе запихнут в грузовой лифт, поднялись на пассажирском на пятый этаж. Только когда Николай надавил на кнопку дверного звонка, Майя вдруг испугалась. И зачем она сюда напросилась? Вряд ли сможет чем-то помочь... Не помешать бы... Ни о чем больше она подумать не успела, потому что дверь распахнулась. Появившаяся темноволосая ясноглазая женщина с приятным и немного усталым лицом на убийцу никак не тянула.

– Николай? – с легким удивлением спросила она.

Майе показалось, что она ожидала его увидеть, только, возможно, не сегодня.

Заботин кивнул, и Тамара сделала несколько шагов в глубь коридора, пропуская пришедших в квартиру. В лицо Майе ударил отвратительный запах отхожего места. Она поморщилась и огляделась, невольно ища источник зловония, но наткнулась взглядом на снятую с петель дверь, которая была прислонена к стене коридора. Видимо, Тамара собралась ставить в одну из комнат дверь большего размера, поскольку оголенный дверной проем был серьезно порушен. На полу валялись кирпичные осколки, куски штукатурки и обоев. Пол был пылен и грязен, заляпан следами от явно мужской обуви... Николай, оглядев коридор, тоже слегка дрогнул лицом, потом, ненужно откашлявшись, представил женщин друг другу.

– Проходите ко мне, – спокойно сказала Тамара и распахнула дверь во вполне чистую комнату, воздух в которой по сравнению с коридором показался чуть ли не по-горному свежим.

Когда они уселись на диван напротив Тамары, опустившейся в компьютерное кресло, Заботин сказал:

– Мы потом обязательно поговорим о нас с тобой, Тамара... Может быть, ты сможешь меня простить... А сейчас я хочу спросить: как... Лодик? С ним все в порядке?

Невесело усмехнувшись, Тамара ответила:

– Ну... если считать, что тот мир лучше нашего, то, пожалуй, с Лодиком все в порядке. Возможно, он уже там.

– Что значит «возможно»? – встревоженно спросил Николай, и Майя почувствовала, что у нее вмиг взмокли ладони.

– На самом деле, – отозвалась Тамара, – никто ведь не знает, есть ли иной мир, нет ли иного мира... И на какой день после... туда попадают...

– После... чего?

– Коля! – уже вскричала женщина нервно. – Лодик умер!! Наконец умер!! Сегодня умер!! Или вчера. Еще не знаю... Утром принесла ему поесть, а он... Я сразу поняла, что все кончено... Ты лучше скажи, зачем пришел? Почему именно сейчас? Чего ты хочешь, Коля?!

– Пожалуй, лучше сказать все сразу... – начал Заботин, смешно взъерошил себе волосы и продолжил: – Дело в том, что Лодик нашел меня в Интернете...

– Я знаю, – перебила его Тамара. – Он мне говорил... и даже предлагал наладить наше общение, но я не захотела. У нас давно нет с тобой ничего общего! Да и не надо... – Она кивнула на Майю. – У тебя ведь все в порядке! Зачем ты пришел-то?

– Понимаешь... Лодик написал мне, что ты хочешь его... убить...

Тамара вздрогнула, потом откинулась на спинку кресла и захохотала. Она смеялась и смеялась, отвратительно скаля зубы и захлебываясь.

«Да у нее истерика!» – поняла Майя и бросилась в кухню. Там она схватила первую попавшуюся чашку, плеснула воды из чайника, вернулась в комнату.

Тамара, еще не понимая, что от нее хотят, пыталась оттолкнуть чашку от лица. Вода выплеснулась, но не вся.

– Коля, помоги! – крикнула Майя. – Подержи ей руки!

Заботин подскочил к женщинам, обнял Тамару сзади за плечи, прижав ее руки к груди, а Майя еще раз поднесла к губам чашку со словами:

– Попейте, вам будет лучше.

Вообще-то Майя плохо представляла, как вода может помочь успокоиться, но кинематограф давно научил, что в таких ситуациях надо дать человеку попить. Может быть, приведение в действие глотательных мышц как-то отвлекает, купирует всхлипы и истерический смех.

Тамара долго стучала зубами о край чашки, потом все же глотнула, а после жадно выпила все до дна.

– Еще принести? – спросила Майя.

– П-принесите... п-пожалуйста... – с трудом проговорила Тамара. – Коля... отпусти... в-все...

Николай осторожно выпустил ее руки, боясь отойти.

– С-сядь... – сказал Тамара. – Я с-сейчас успок-коюсь... Сядь...

Заботил сел на диван, а Майя принесла Тамаре полную чашку и тоже опустилась рядом с ним. Бедная женщина выпила, отставила от себя чашку и уже жестко сказала:

– Да, я хотела его убить... не буду врать... Он загубил мою жизнь... Да ты все знаешь, Коля... Кроме того, что из-за него у меня так и не было ничего личного, своего... я же была повязана им по руками и ногам, будто в кандалы закована... Вы ведь почувствовали, какая вонь стоит у нас в квартире... Он... Лодик... уже совсем не мог выходить из своей комнаты... Там и все отправления совершал... Я проветривала, проветривала, мыла, мыла... ничего не помогало. А в дверь своей комнаты... она узкая была, одностворчатая... он уже вообще не мог протиснуться... Когда тело выносили, пришлось ее выламывать... Но все же я не убивала...

Тамара вдруг поднялась с кресла, подошла к своей сумке, вытащила коробочку с ампулами, бросила на диван между Майей и Николаем:

– Вот... купила... да... Хотела убить... Хо-те-ла!! Но можете посмотреть, все ампулы целы... Я не успела... Он сам! Клянусь! Может быть, сердечный приступ или еще что... У него же в организме все процессы уже нарушились. Он еще страшней стал, чем был тогда, когда ты, Коля, видел его в последний раз. Гроб придется на заказ делать... таких вообще не бывает...

– А ты угрожала ему? – спросил Заботин. – Откуда он узнал о твоих намерениях? Почему мне написал?

– Лодик был неплохим программистом, самообразовался, дома-то сидючи... Какие-то хакерские примочки (он так это называл) освоил... В общем, он что-то почувствовал, вошел в мой компьютер и увидел, какие сайты я посещала... А я искала безболезненный способ убийства... Да! – Тамара открыто посмотрела на своих незваных гостей и повторила: – Да! Я действительно хотела убить собственного брата! Может быть, меня как-то и можно оправдать... А если даже нельзя, мне нет до этого никакого дела! Хотела убить, но не убивала!

Николай немного подумал, а потом сказал, повертев в руках коробочку с медицинскими препаратами:

– Я верю тебе, Тамара... Но боюсь, что Лодик подстраховался как-то еще. Он же не мог быть уверен в том, что я вовремя прочту его письма, чтобы как-то предотвратить... И я действительно прочел их только сегодня, когда... когда все уже было кончено...

– Как подстраховался? – сразу побелев лицом, спросила Тамара.

– Ну... он мог не только мне написать... Он с кем-нибудь еще переписывался?

– Сомневаюсь очень... Но откуда мне знать?

– А вы можете войти в его компьютер, чтобы посмотреть почту? – спросила Майя, которой очень хотелось как-то помочь. Пусть Николай убедится, что взял ее с собой не зря. – Такие письма не удаляют. Они должны остаться в почтовом ящике.

– Я никогда этого не делала, но думаю, что брат запаролил все, чтобы я не смогла зайти к нему в почту и уничтожить письма, – ответила Тамара и сжала рукой горло, будто ей стало трудно дышать.

– Знаете... – Майя бросила взгляд сначала на Николая, потом на Тамару, после – снова на Заботина. – У меня подруга есть... Зойка... Зоя Владимировна. Она системный администратор, классная программистка и, как сама выражается, хакернуть может в случае крайней необходимости. Я могу попросить ее войти в компьютер вашего брата.

– Только это надо сделать быстрей! – обрадованно подхватил Николай. – Если Лодик кому-то еще послал письма, очень скоро эти «кто-то» если и не сюда явятся, то в полицию – уж точно, и стражи закона моментально будут здесь. Комп изымут и сами вскроют почту твоего брата.

– А если ваша Зоя... Владимировна... – дрожащим голосом начала Тамара, – войдет в почту Лодика и прочтет его переписку, она не отправится отсюда прямиком в полицию?

– Зойка-то? Нет! – Майя отрицательно покачала головой. – Мы с ней сто лет дружим. Я ей все объясню. Она не подведет.

– Тогда позвони ей, – предложил Заботин. – Я же на машине! Подъеду, куда скажет, а ты пока побудешь с Тамарой...

Майя кивнула, набрала номер подруги и объяснила ей в двух словах суть происходящего.

– А завтра нельзя? – спросила Зойка. – Я как раз сейчас собиралась волосы покрасить... Такую краску купила, что...

– Зоя! – прервала подругу Майя. – Ты же знаешь, что я не стала бы беспокоить по пустякам! Раз говорю, что надо сейчас, значит, действительно именно сейчас и надо!

– Поня-а-а-атно, – протянула Зоя и спросила без особого энтузиазма: – И куда ехать?

– Пока никуда! Сиди дома и жди. За тобой приедет мой знакомый по имени Николай и привезет тебя к... В общем, куда надо, туда и привезет! А я тебя буду ждать!

– Майк, а что еще за Николай? – не могла не поинтересоваться подруга. – Почему не знаю?

– Потом расскажу, Зоя! Все! Жди Николая! Отключаюсь!

Когда Николай ушел из квартиры, Майя спросила Тамару, сжавшуюся в комок в компьютерном кресле:

– Может быть, мне вам чаю приготовить?

– Ну что вы! – встрепенулась женщина, несколько распрямила плечи и добавила: – Это я должна была предложить вам чаю или кофе... Совсем из головы вон... Только в нашей квартире из-за этого запаха даже я сама иногда совершенно не могу ни есть, ни пить, хотя, казалось бы, должна уже притерпеться... Так что, сделать чаю? Кофе?

– Мне не надо, – отозвалась Майя. – Я хотела вас как-то поддержать...

– Я тоже ничего не хочу. – Тамара вздохнула, внимательно вгляделась в Майю и спросила: – А вы Николаю кто?

– Никто... Пока никто...

– И что, хотелось бы кем-то стать?

– Н-не знаю... то есть нет, я знаю, но... – Майя совершенно запуталась и закончила так: – У нас очень сложная ситуация...

– Понятно... У нас у всех очень сложные ситуации. Но если вас беспокоит моя персона, то я вам с Николаем чинить препятствий не буду. Все у меня к нему перегорело. На развод не подавала, потому что не с кем было заново расписываться... Такая вот отвратительная у меня жизнь получилась. Но Колю я сейчас уже ни в чем не виню, хотя поначалу, когда он вдруг исчез, очень страдала, ненавидела его... Долго ненавидела и... любила... одновременно. А потом как-то все прошло само собой. Время – великий лекарь... Сейчас я Заботина даже понимаю. Если уж мне захотелось избавиться от собственного брата, что уж говорить о нем...

– Ваш брат был тяжелым человеком?

Тамара горько рассмеялась и ответила:

– Да... тяжелым во всех смыслах, в прямом и переносном. Прежде всего, конечно, в прямом. Лодик был очень тучным, Майя. Эдаким человеком-горой. Последнее время он уже даже и по собственной комнате ходить не мог, не то чтобы в туалет выйти. Отсюда и запах в квартире такой... А у человека с целым букетом болезней, заживо замурованного в четырех стенах, не мог не испортиться характер...

Женщины еще некоторое время поговорили о Лодике, потом разговор плавно перешел на Майиного Кирюху. Майя была благодарна Тамаре за то, что она больше ничего не спрашивает об их взаимоотношениях с Николаем: не хотелось бы рассказывать, что еще сегодня утром их вообще ничто не связывало друг с другом.

Когда Заботин привез Зою, Тамара уже несколько успокоилась, чего не мог не отметить Николай.

– Вижу, что тебе получше, – сказал он ей и с благодарностью посмотрел на Майю.

Пока загружался компьютер Лодика, Тамара опять предложила сварить кофе. Никто не успел ни согласиться, ни отказаться, потому что Зоя вдруг вскрикнула:

– Опаньки!!

Николай, Майя и Тамара одновременно вскочили со своих мест и разом оказались у компьютера. Во весь экран монитора на ярко-голубом фоне пылала алая надпись: «Я, хозяин этого компьютера, Ковалев Владимир Иванович, заявляю: раз вы читаете эти слова, значит, меня нет в живых. Меня убила моя сестра, Заботина Тамара Ивановна».

Зоя посмотрела на всех с настоящим ужасом.

– Коля, ты ничего не объяснил Зойке? – спросила Майя.

– Объяснил в общих чертах, – за Заботина ответила сама Зоя, – но эта кровавая надпись здорово впечатляет... Она появилась сразу, как только комп загрузился...

– Вы... вы можете ее убрать? – задала вопрос опять сильно побледневшая Тамара.

– Могу, разумеется, – отозвалась Зоя. – Но все равно надо зайти в почту вашего брата. Он же понимал, что первой могла включить компьютер сестра, увидеть надпись и просто расколошматить процессор... ну хоть... молотком...

– Так вы зайдете в его почту? – с большой надеждой спросила Тамара.

– Я попытаюсь.

Майя при этом подумала, что все Тамарины надежды на хороший исход дела могут быть напрасными. Если Лодик послал письма о своих опасениях еще кому-то, кроме Николая, то они наверняка уже получены адресатами.

Зоя попросила всех отойти от компьютера и не мешать. Тамара опять предложила сварить кофе. Ни Николай, ни Майя отказываться не стали. И не потому, что за закрытой дверью Тамариной комнаты уже почти не беспокоил неприятный запах, не потому, что очень хотелось кофе, – просто надо было чем-то занять себя в этой нервной обстановке.

За кофе ни о чем не разговаривали. Каждый из присутствующих был погружен в свои невеселые думы.

Тамара оказалась почему-то очень симпатична Майе, и она пыталась предположить, почему Николай оставил жену, что совершенно очевидно, хотя вместо слова «оставил» было произнесено «исчез». Не может быть, чтобы виноват во всем был этот самый почивший Лодик. Разве может кто-нибудь помешать настолько, чтобы любящие расстались? Все препятствия только укрепляют любовь. Ну... бывают, конечно, крайние случаи, типа хрестоматийного конфликта Монтекки и Капулетти, но в нынешнее время все же довольно редко. Впрочем, Николай обещал сам все рассказать, а потому, наверно, не стоит фантазировать.

Майя очень огорчилась, когда закончился кофе. Она хотела попросить Тамару налить ей еще, благо сквозь прозрачный пластик кофеварки было видно, что напитка еще достаточно, но именно в этот момент раздался голос Зои:

– Я нашла три письма в отправленных.

Пившие кофе тут же оставили чашки и опять бросились к компьютеру.

– Вот, смотрите, – начала Зоя. – Одно письмо отправлено в экономическую службу некой фирмы «Зевс»...

– «Зевс»? – в один голос переспросили Майя с Николаем и удивленно переглянулись.

– Да, Лодик на дому производил какие-то экономические расчеты для этой фирмы, – подтвердила Тамара, а потом обратилась к Зое: – А вы можете прочитать, что в письме написано?

– Я уже прочитала, – ответила та. – Текст тот же, что на ужасной заставке компьютера, но еще имеется обращение к главе финансовой службы и перечислены препараты, которыми он может быть отравлен.

Тамара тяжко охнула и, еле ворочая языком, спросила:

– И что теперь со мной будет?

– Не переживай так, Тамара! Я... в общем... пока скажу так: у меня большие связи в этой фирме... – Николай приобнял совершенно сникшую женщину за плечи и добавил: – Что-нибудь обязательно придумаем...

– Честно говоря, я вообще не понимаю, отчего вы так нервничаете, если на самом деле все чисто, – вмешалась Зоя. – Сделают же вскрытие, поймут, что отравления не было, и вопрос будет снят!

– Дело в том, что отравление этими препаратами очень трудно зафиксировать. Смерть похожа на естественную в результате сердечного приступа... Я специально читала на сайте о таких препаратах, а мой брат видел, что за страницы Интернета я посещала... вот и разослал письма... чтобы меня разоблачили в случае его смерти.

– А кому второе письмо? – нетерпеливо спросила Майя.

– Второе... – Зоя пробежалась пальцами по клавиатуре, – адресовано некоему Николаю.

– Ну, с этим все ясно, – кивнул Заботин. – А третье?..

– А вот третье письмо интереснее. На этот адрес Владимир писал не единожды. Насколько я понимаю, здесь собрана частная переписка вашего Владимира с некой Щербаковой Региной Константиновной.

– Не может быть... – с трудом произнесла Тамара. – Только не это...

– Тома! А кто такая эта Регина Константиновна? – спросил Заботин.

– Она... она... мы работаем вместе... Она мой враг номер один. Собственно, первый и последний. Больше у меня врагов нет. Я только понять не могу, о чем могли переписываться Регина и Лодик...

– Вы можете сами прочитать. Ваш брат не удалял переписку с ней, – сказала Зоя и встала с места. – Садитесь, читайте... Только можно, – она обратилась к Майе, – я пойду? Большего сделать все равно не смогу, да мне кажется, что нужное уже найдено. А если что-то еще понадобится, я вам всегда помогу... только завтра. Ты не думай, Майка, меня труба зовет не только из-за покраски волос...

– Ничего я такого не думаю, – отозвалась Майя. – У всех у нас дел по горло. Спасибо тебе, Зойка!

– Да ладно, – отмахнулась та и добавила: – Имейте в виду, что, кроме писем, на компах и начфина фирмы «Зевс», и Регины Константиновны скорее всего появятся подобные кровавые заставки. А они, как сами видели, здорово впечатляют...

– Да, мы поняли! Спасибо вам! – кивнул Николай и предложил: – Давайте я отвезу вас домой!

– Честно говоря, не откажусь! – обрадовалась Зоя.

– Ну и отлично! Поехали!

Пока не было Заботина, Тамара так и сидела, уставившись в компьютер, и читала переписку своего брата. Майя ерзала на диване. Она маялась в состоянии ничегонеделанья, но понимала, что проку от нее сейчас никакого, а потому надо взять себя в руки и сидеть смирно.

– Ну, надо же... – проговорила Тамара, откинувшись на спинку кресла и безвольно свесив руки.

– И что же вы узнали, если, конечно, не секрет? – спросила сразу оживившаяся Майя, неприлично радуясь, что пустому времяпрепровождению пришел конец.

Тамара повернулась к Майе с опустошенным лицом, на котором, казалось, даже выцвели глаза.

– Я даже представить не могла, понимаете...

Майя вся подалась к ней, готовая выслушать и помочь, если получится, но Тамара вдруг всхлипнула и разрыдалась громко и безутешно. Майя опять побежала за водой, но кипяченой не оказалось, из крана наливать не хотелось, и она вернулась, собираясь предложить несчастной женщине кофе, который, может быть, и заменит воду, поскольку давно остыл. Но Тамара уже не рыдала. Она молча сидела в кресле, а по лицу безостановочно ползли крупные слезы.

– Тамарочка... – начала Майя. – Не знаю, как вам помочь... Может быть, расскажете, что прочитали. Возможность поделиться горем – она же всегда дает некоторое облегчение...

Тамара обреченно кивнула и начала:

– Да, вы правы... Но вот тут... – она опять схватилась за горло, – перехватывает... Но я попробую... Понимаете, я ненавидела своего брата... Сильно ненавидела... Я ухаживала за ним как могла, кормила, помогала вымыться, но при этом ненавидела, ненавидела и ненавидела... А он был совсем один... Вообще один на всем белом свете! Это до меня почему-то только сейчас дошло. Я ходила на работу, встречалась с людьми, а он много лет не выходил из квартиры вообще, а последнее время – даже из комнаты. Мы с ним почти не разговаривали. Только на бытовые темы: о еде, о смене постельного белья... Даже почти не ругались, что хоть какое-то разнообразие внесло бы в его жизнь...

– Вы, кажется, говорили, что у него был несносный характер?

– Да, у него был отвратительный характер, но теперь я думаю, что он мог быть куда лучше, если бы его, Лодика, хоть кто-нибудь любил! Хоть кто-то!!! Родители умерли давно, а я... Понимаете, я его за человека почти не считала. Воспринимала как крест, который мне суждено нести. И пригнул меня этот крест к земле так, что только ползти оставалось. Сбросить хотелось! Спину распрямить! Освободиться! А он... Лодик... – Тамара сбилась, вытерла опять набежавшие слезы, но, все же взяв себя в руки, продолжила: – А Лодик, оказывается, любви хотел... как все нормальные люди... Он с этой врагиней моей... с Региной... в одной из социальных сетей познакомился... Регина Константиновна не так давно с мужем разошлась и очень хотела эту брешь в своей личной жизни заполнить. Мужчину мечтала найти как можно быстрей... А тут Лодик на сайте... Он на самом деле умным был. Поскольку жил в заточении, книг прочитал – немереное количество! А потом, когда компьютер приобрели, чего только из сети не выудил. У него память была потрясающей, целыми страницами мог запоминать и цитировал всегда к месту... даже в этих условиях... в нашем с ним кошмарном быту... Видимо, он потряс Регину своим интеллектом, эрудицией, и она вступила с ним в переписку. А он... Понимаете, Майя... Регина – очень интересная женщина... внешне... почти красавица... просто не юная уже... но все равно... Конечно, Лодик не мог в нее не влюбиться... заочно хотя бы... Он такие письма ей писал... потрясающие...

Тамара опять разрыдалась, и Майя налила ей остывшего кофе. Женщина сначала резко отстранила ее руку, а потом все же взяла чашку и выпила. Когда Тамара немного успокоилась, Майя спросила:

– А Регина не предлагала ему встречу?

– Поначалу, конечно, предлагала. Лодик писал, что не может встретиться, так как тяжело болен... смертельно...

– А что Регина? – Своим вопросом Майя не дала Тамаре опять расплакаться.

– Она, конечно же, настаивала на встрече. Думаю, в каждой женщине живет сестра милосердия. Может, она думала, что он преувеличивает серьезность своей болезни, не знаю... Но Лодик, как вы понимаете, был непреклонен. Разве он мог показаться кому-либо?! А уж такой женщине, как Регина, – вообще никогда...

– Но ведь на личных страницах социальных сайтов всегда предполагается фотография хозяина. Ваш брат свою помещал? У него были хорошие фотографии?

– Что вы! Конечно, нет! У нас остались лишь детские... Все остальные Лодик сам порвал... Да и на сайтах многие вместо своей фотографии вывешивают какие-нибудь картинки... Вот и у Лодика на аватаре была фотография «Шевроле» пятидесятых годов выпуска... Такой изящный синий автомобиль с белым верхом... Он вообще машины любил... Лодик... хотя никогда не только за руль не садился, но даже и в такси-то не ездил.

– А что Регина? – опять задала вопрос Майя. – Как она относилась к вашему брату? Ну... по письмам можно сделать вывод?

– Дело в том, что я хорошо знаю Регину, и потому мне трудно поверить в искренность ее писем, которые, надо сказать, тоже очень хороши. Мне кажется, у них была обоюдная игра в любовь. Лодик твердо знал, что в жизни у него никогда ничего не будет с этой Дульсинеей Тобосской, и потому выплескивал из своей души все самое красивое, что ото всех остальных таил. Знал, что женщина, которой он пишет, никогда не проверит правдивость его слов, никогда не узнает, что они, слова, могут расходиться с делом, с поступками... Да и она, Лодикова Дульсинея, похоже, наслаждалась перепиской с идеальным мужчиной, каких не бывает в жизни... Обоюдный добровольный виртуальный самообман. Регина все реже предлагала встретиться, а потом и вовсе перестала об этом писать.

Тамара замолчала, вертя в руках пустую чашку. Майя хотела предложить ей еще кофе, но, посмотрев на кофеварку, увидела, что и она пуста. Сначала она собралась пойти на кухню, чтобы вскипятить чайник, а потом вдруг спросила:

– Тамара, вы называете Регину своей врагиней... Если можно, расскажите, что ужасного эта женщина вам сделала.

– Ужасного? – Тамара криво усмехнулась. – Да, пожалуй, это ужасно... Она увела у меня... любимого мужчину...

– Получается, что переписка с вашим братом – для нее действительно игра?

– Кто его знает, как все обстоит на самом деле! Может быть, она сначала на что-то надеялась, потом поняла, что виртуальным романом сыта не будешь, а несколько позже в наш коллектив пришел Илья Садовский, который... Словом, он теперь с Региной. Она про Лодика наверняка уже и думать забыла... Последнее ее письмо брату написано месяц назад. Но теперь-то ей, конечно, придется его вспомнить. Она наверняка уже получила его душераздирающее послание... Что за этим последует, остается только ждать...

Майя не успела ответить, потому что вернулся Николай.

* * *

Роман Сергеевич Савельев сразу вспомнил, как недавно наткнулся на жуткую вонючую бомжиху, когда не менее вонючий бомж, почти прижав его к стене дома, возле которого он проходил, протянул крупный белый конверт с желто-белым полосатым кантом и надписью на желтой полосе посредине «Отправление первого класса». Наверно, на эту надпись Роман и купился. Его секретарша отправляла заказные письма именно в таких конвертах. Конверт в отличие от руки бомжа оказался чистым, а под желтой полосой твердым почерком были написаны его имя, отчество и фамилия. Пока Роман Сергеевич рассматривал конверт, на котором даже сто лет немытые пальцы «почтальона» не оставили отпечатков, сам бомж куда-то исчез. Наверно, правильнее было бы порвать послание в клочья и выбросить в соседнюю урну, но Савельев почему-то не стал этого делать. Он, себе же и удивляясь, завернул в соседний сквер, сел на лавочку и вскрыл полученное весьма странным способом отправление, которое никуда не отправлялось, ибо почтовых штемпелей на нем не было. Подхватив листок, выпавший из конверта, Роман прочел: «Твои любовница и жена являются заложницами. Если хочешь их выкупить, с тебя 500 000 рублей. Принесешь деньги завтра в 6.00 на пустырь за мясокомбинатом. Завернешь в пакет и положишь в первый справа контейнер для мусора. Если захочешь сообщить в милицию, там сразу узнают, что настоящее твое имя – Каплун Никита Евгеньевич и что много за тобой тянется странных дел, например, продажа собственной жены, Марии Викторовны Климовой, в сексуальное рабство. С пламенным приветом, жена твоя, Мария Климова-Каплун, или просто Маруся».

Романа Сергеевича здорово передернуло, когда он дочитал письмо до подписи. Маруся... Он сразу поверил, что письмо именно от нее. Маруся всегда очень грамотно писала, и письмо, которое принес грязный бомж, грамматических ошибок не содержало. Роману казалось, что он узнает даже стиль своей уже почти забытой юной жены. И потом, кто еще, кроме Маруси, мог знать о том, что он ее продал? Да... дешево и вульгарно проиграл в карты... молодым идиотом был... Конечно, обо всем знал Лева, но до Глебовска уже давно докатились слухи, что его нет в живых. А Маруся была хороша... Любила его... да и он ее любил так, как ни одну женщину после... Впрочем, повспоминать можно и попозже... Что за странные угрозы? Майка в заложницах? И Инка? И у кого? У Маруси? Кем же она нынче является? Не похоже, чтобы главой мафиозной структуры... Почтальон странноват, да и сумму требует смехотворно маленькую... Скорее всего это просто чей-то дурацкий розыгрыш... И все же лучше позвонить...

Роман достал мобильник и набрал номер жены. Майя так и не отозвалась, сколько бы он ни повторял вызовы. Уже сильно встревожившись, Савельев попытался дозвониться до Инессы. Результат был таким же. То есть результата вообще не было. Женщины не отвечали. У Романа почему-то сразу взмок затылок. Все не так-то просто! Розыгрышем быть не может хотя бы потому, что тот, кто назвался Марусей, абсолютно точно знает обстоятельства его прошлой жизни. Да, он не Савельев Роман Сергеевич, а Каплун Никита Евгеньевич. А Маруся...

У него и сейчас засвербило в носу при воспоминании о той нежной девочке, которой когда-то была Маруся Климова, но ничего... посвербит и пройдет... Сейчас она уже совсем другая, коли такие письма шлет...

Да-а-а... Маруська... Впрочем, у него, Романа, и сейчас, и всегда были самые замечательные женщины, если не считать Агнию... Хотя в своем роде Агния тоже была ничего... Страстная тетка! Любила! Да они все его любили... Взять хоть жену Майку, хоть Инессу... Кстати, Инка, похоже, видела его паспорт на фамилию Каплуна, даже Никитой его назвала... вроде бы случайно... Он в тот день как раз нашел дома старый паспорт, а в комнату в тот самый момент вошла Майя. Пришлось спрятать паспорт во внутренний карман пиджака. А потом он о нем забыл, поскольку тут же позвонил босс и дал такой нагоняй, что забыть можно было имя собственной жены, стоящей рядом. Конечно, теперь этого паспорта у него уже нет, избавился... Но кто знает, какие доказательства имеет та или те, кто прислали с бомжом письмо. И что делать? Как это что? Надо отнести деньги за мясокомбинат, да и дело с концом! Ребята явно несерьезные! Разве для бизнесмена пятьсот тысяч рублей – это такие уж серьезные деньги? Немаленькие, конечно, но найти всегда можно... Да, но эти твари наверняка начнут потом ежемесячно требовать еще и еще! Да ну и что? Раскидает эту сумму в какие-нибудь статьи расходов своего отдела. Или он не начальник? Кроме того, потом можно еще раз все серьезно обдумать. Может быть, реальной угрозы и нет.

Савельев хотел встать со скамеечки и пройти к парковке своей машины, но к месту пригвоздили воспоминания...

* * *

...Никита очнулся утром в состоянии самого тяжелого похмелья. Его несколько раз вывернуло наизнанку прямо в кухне, где он почему-то лежал на полу. Облегчения это не принесло, но сон совершенно пропал. Никита сразу вспомнил, что находится в заброшенной деревне Рябово, куда вчера приехал с Левой и Марусей, что вечером проигрался окончательно и бесповоротно по самое не могу. Даже то, что он в качестве части долга отдал Леве жену свою, Маруську, его не спасет. Эти уроды, Лева, Михалыч и прочие... или его прикончат, или заставят заниматься таким непотребством, что по сравнению с ним липовые накладные, подделка документов и кража стройматериалов будут выглядеть детскими шалостями.

Никита с трудом поднялся, плеснул в лицо из рукомойника, потом из него же набрал в горсть воды и жадно выпил. Потом таким же образом пил еще и еще. Когда вода закончилась, он, шатаясь и едва передвигая ноги, вышел в коридор. Дверь каморки, где держали взаперти Марусю, была приоткрыта. Никита заглянул в щель и с отвращением отшатнулся. Его жена и Лева, абсолютно голые, в самых отвратительных позах, спали на сбившемся покрывале в нелепых детских зайцах. Наверно, Никиту вывернуло бы еще раз, если бы было чем. Он лишь забился в бесполезных рвотных спазмах, потом, с трудом отдышавшись, прошел в ту комнату, где вчера играли и пили.

На столе вперемешку с картами валялись огрызки хлеба и овощей. Самая симпатичная, с точки зрения Никиты, дама треф почти скрылась в томате, вылившемся из опрокинутой консервной банки с рыбой. Прямо за столом, опустив голову на руки, тоже измазанные в томате, как в запекшейся крови, спал Михалыч, дико храпя и посвистывая. На диване, противно запрокинув голову и открыв рот, расположился мужик, которого все вчера называли Андроном. Этого Андрона Никита раньше не видел и не хотел бы больше видеть никогда. Слишком тяжелыми были у него взгляд и кулачищи. Приятель Андрона по кличке Штырь имел очень интеллигентное лицо, но почему-то показался Никите еще большей сволочью, чем Андрон, Лева и Михалыч, вместе взятые. Этот Штырь спал, сидя в старом продавленном кресле, опустив голову на грудь и смешно, по-детски посапывая. Молодой парень по имени Ромка, которого мужичье, видимо, собралось обтрясти как грушу в очередь за Никитой, спал лицом вверх прямо на голой длинной лавке. Вернее, Никита только сначала подумал, что тот спит. Приблизившись, увидел, что лицо у него препротивного синюшного цвета, а глаза открыты и стеклянно мертвы. Пиджачишко парня сполз с плеча, смешно вывернулся, и из внутреннего кармана высыпалось содержимое: мелкие монеты, несколько мятых десяток, один длинный, самого простого образца ключ, несвежий жеваный носовой платок и паспорт. Никита, который даже не смог испугаться мертвеца, так у него ломило голову и грозили лопнуть глаза, все же догадался сгрести в кучу то, что выпало из карманов парня, рассовать по своим карманам и выбраться из дома.

До железнодорожной станции он доехал на Левиной машине, там ее и бросил. Пока ехал, сто раз поблагодарил Виктора Николаевича Криворучко, который вел у них в школе автодело. Если бы не его дотошность и придирчивость, вряд ли Никита смог бы благополучно справиться с вождением. Он первый раз в жизни сам вел машину так долго, да еще по ухабистой и заросшей лесной дороге.

Десяток бедного Ромки хватило на то, чтобы добраться на электричке до неизвестного Никите Любавино, езды до которого было часа четыре. Зачем он туда едет, парень не мог бы никому объяснить. Он просто спасался бегством. Он, конечно, большая сволочь по отношению к Маруське, но того парня со стеклянными глазами не убивал. А вот его паспорт может здорово пригодиться. Уже в электричке Никита внимательно рассмотрел документ и понял, что ему несказанно повезло. С Романом Сергеевичем Савельевым, как полностью величали владельца паспорта, они внешне оказались одного типа: оба светловолосые, светлоглазые, с чистыми простыми лицами, тонкогубые, со слегка вздернутыми носами и чуть тронутыми бритвой подбородками. Паспорт, видимо, побывал в сильнейших передрягах и потому несколько помялся, а залом, проходивший аккурат по лицу на фотографии, окончательно стирал различия между ними. Ромка был всего лишь на год старше. Никите оставалось только придумать себе легенду. Вряд ли станут искать паспорт погибшего паренька. А может, и его самого не найдут. Некому искать. Никита помнил, как этот Роман Сергеевич, когда они все были еще довольно трезвы, рассказывал о себе: мол, детдомовский, нет ни родителей, ни братьев, ни сестер, ни кола, ни двора. Очень удобный для всех пацан попался.

В Любавино Никиту первым делом здорово избили местные парни. Все это случилось за продуктовым магазином, в котором он хотел купить что-нибудь куснуть на последние Ромкины монетки. Избили ни за что. Просто подвернулся чужой, а они были не в духе. Долго пихали в спину, пока он не оказался зажатым между двумя стеллажами грязных ящиков из-под овощей. Ну а там, где он уже толком не мог сопротивляться, отделали по первое число. Особенно жестокими были последние удары, когда парни поняли, что поживиться в его карманах нечем. Оба паспорта, и его собственный, и Романа Савельева, которые Никита предусмотрительно засунул в носки, не нашли. Да и зачем этой братве паспорта?

Обнаружил Никиту грузчик, который привел к нему заведующую магазином Агнию Борисовну Крутицкую. Именно она перевезла его к себе домой, где и выходила. Крутицкой к тому времени было хорошо за сорок. Высокая дородная женщина мужиковатого типа, жила она одна, замуж никогда не выходила. Не находилось желающих на ее мощную фигуру с торсом борца, слишком узкими бедрами и приличного размера кулаками. Никите было некуда деваться. Все пути домой отрезаны. Агния, глянув в тот паспорт, с которым ей предложил ознакомиться Никита, стала называть его Ромочкой и сдувать с него пылинки. А когда он ей выдал легенду про свое тяжелое детдомовское детство, в женщине, которая никогда не была матерью, вдруг проснулись самые настоящие материнские инстинкты. Она баловала Ромочку как собственного сына, пока он не догадался перевести ее из разряда матерей в любовницы. Счастью Агнии не было предела. Только что вылупившийся из Никиты Ромочка, конечно, не видел ничего замечательного в Крутицкой как в женщине, но в его положении сожительство с ней было самым верным ходом. Агния пристроила его в свой магазин сначала на должность грузчика, а потом поставила торговать алкоголем, когда работавшая в этом отделе разбитная бабенка Катерина ушла в декретный отпуск.

Поскольку Крутицкая хотела иметь в бухгалтерах своего человека вместо честной до идиотизма Варвары Андреевны Пряниковой, возраст которой упрямо шел к пенсионному, она через знакомых пристроила Ромочку на вечернее отделение финансово-экономического факультета местного строительного института. Другого вуза в Любавино не было, а отпускать от себя молодого человека в столицу Агния боялась. Можно потерять навсегда. Экономический факультет – он везде экономический, а натаскаться конкретно в торговом деле можно прямо в магазине.

Именно в этом институте новоявленный Роман подружился с Николаем Заботиным. Они учились в одной группе. Николай был старше Никиты, но им оказалось комфортно вместе. Оба чувствовали друг в друге какую-то недосказанность, оба сбивались с ритма, когда речь заходила о прошлом, и однажды договорились: никогда не расспрашивать о том, как жили раньше. Это решение, как ни странно, сплотило их еще больше. Все остальные самым естественным образом, вовсе не желая специально что-то вызнать, обязательно задавали лишние вопросы, на которые не хотелось отвечать ни Николаю, ни Роману. Друг с другом они чувствовали себя в безопасности.

Конечно, Рома, который постепенно стал забывать свое настоящее имя, встречался с девушками тайно от Крутицкой. Наверняка она это чувствовала, но никогда не призывала его к ответу. Видимо, понимала, что молодому человеку с ней живется до того хорошо, что он вряд ли пожертвует этим хорошим ради женитьбы на девчонке, которая ничего не имеет за душой, а значит, и дать ему ничего не сможет. Главное, чтобы он не влюбился до такой степени, когда море по колено. А чтобы никакое море случайно не сделалось ему по это самое колено, Агния еженощно ублажала его в постели так, как, возможно, и не догадалась бы юная девчонка. И Роман это ценил. Почти воздушные поцелуи, которые он срывал с губ молоденьких красавиц, не шли ни в какое сравнение с ласками зрелой женщины. Секс, на который иногда соглашались некоторые студенточки, нельзя было, что называется, даже рядом поставить с тем мощным, страстный действом, что разворачивала в постели Крутицкая. В общем, «новообращенный» Роман Савельев существовал неплохо: ел вкусно, спал сладко, в деньгах и женщинах недостатка не имел. Он совсем забыл прежнюю жизнь и свою жену Марусю. Иногда вспоминал родителей, но нечасто. У него никогда не было с ними теплой душевной связи, а потому не тянуло даже к матери. Однажды на стенде возле отделения милиции Роман увидел фотографию Никиты Каплуна, которым являлся на самом деле. Под ней было написано, что он объявлен в розыск. Не испугался. Он давно изменил прическу, отрастил щегольские усики и почти ничем не напоминал юнца со школьной фотографии.

После окончания института Николай Заботин вдруг решил уехать из Любавина в свой родной город. Сказал, что потянуло домой – никакого терпежу нет. Когда Роман все же осторожно спросил, в какой город тот отправляется, то от удивления самым классическим образом открыл рот. Заботин тоже оказался родом из Глебовска. Нынешнего Савельева, бывшего Каплуна, это сообщение вдруг пронзило будто колом, почему-то тоже до смерти захотелось увидеть родные места. Конечно, в чужом обличье к родителям не зайдешь, но хоть издалека на них поглядеть. На Маруську тоже интересно глянуть. Какая стала? Ну а потом можно и к Агнии вернуться. Чего ему засиживаться в Глебовске? Просто съездит с Колькой, будто в отпуск.

Крутицкой Роман ничего не сказал. Конечно, не отпустит, а потому он и отпрашиваться не станет. Съездит, да и вернется. Агния все равно примет, куда денется. Любит же его до смерти.

Он сначала взял из потайного ящичка в секретере Крутицкой половину денег, там лежавших. Потом подумал и взял остальные. Агния – баба не промах. У нее наверняка еще куча денег в сейфе магазина лежит. Не пропадет она за эту пару недель. Неистраченное привезет и отдаст. Пусть у него лучше будет с собой денег больше, чем надо. Так надежнее.

Паспорт на настоящее имя Роман тоже взял с собой. Он хранил его глубоко под бумагами в ящике рабочего стола, но в его отсутствие Агния может туда влезть, запросто взломав нехитрый замок, если, конечно, ей почудится что-то недоброе. Почему он не уничтожил старый паспорт, Роман четко объяснить не смог бы. Так... Хранил на всякий случай... Может, пригодится еще... Вон какие коленца выкидывает жизнь! Кто знает, вдруг придется сбрасывать личину Савельева... Вряд ли третий паспорт подвернется так же удачно... Левы с Михалычем он не боялся. Они ни за что не узнают его в рослом, широкоплечем молодом мужчине, в которого он превратился на харчах Агнии. А Романов Савельевых в стране хватает!

Уже в поезде Роман понял, что никогда не вернется в Любавино. Чего он там забыл, в этом провинциальном городишке? Он молод, силен. У него приличная сумма денег в руках, неплохое образование. Побродит по Глебовску, вспомнит былое, да и рванет, пожалуй, в Питер! А что? Это мысль! Город белых ночей! Вторая столица! Там наверняка офигительные перспективы!

На ближайшей крупной станции, где поезд стоял полчаса, Роман забежал в привокзальное почтовое отделение и послал Агнии Крутицкой письмишко. В нем благодарил за хорошее отношение, прощался, а также просил его никогда не искать и соответственно не беспокоить. В противном случае обещал сообщить куда надо о двойной бухгалтерии, которая ведется во вверенном ей государством магазине. О деньгах не написал ничего. Он посчитал, что увез всего лишь полагающееся ему вознаграждение за то, что так долго пользовал престарелую тетку в ущерб собственным интересам и желаниям.

Больше никогда об Агнии Борисовне Крутицкой Роман Савельев не слышал.

В Глебовске молодые мужчины вместе поселились в комнате общежития местного кирпичного завода, куда их сразу взяли в экономическую службу одного из цехов. Роман посчитал, что работа на заводе, конечно же, в течение непродолжительного времени, будет ему только на пользу – опыта поднаберется. А Питер – он не уйдет! Века отстоял без него и еще постоит!

Глебовск не особенно изменился, только все в нем будто как-то измельчало. Наверно, так всегда кажется, когда возвращаешься в родной город уже совершенно взрослым человеком. И все же Любавино против него теперь казалось Роману страшным захолустьем. Он посчитал, что хорошо сделал, уехав оттуда.

Осторожно наведя справки о своей семье, вызнал, что после пропажи сына Никиты Каплуны уехали в другой город, где ничто не будет напоминать о страшном горе, их постигнувшем. Деревянный двухэтажный дом, где жила Маруся, оказался расселен, его готовили под снос. Вокруг него строились высотные кирпичные дома. О самой Марусе не удалось узнать ничего, что Романа нисколько не огорчило. Он вздохнул свободно, но, чтобы быть до конца уверенным, что его не узнает никто из старых знакомых, вдобавок к усикам отрастил не менее щегольскую бородку. В этих усах и бородке его и полюбила девушка по имени Майя. Роман влюбился в нее тоже по-настоящему, после Маруси впервые, а потому сразу и женился, благо пора уж пришла создавать семью. О Питере больше не помышлял. Ему было хорошо в родном Глебовске.

С Николаем постепенно разошлись в стороны. Не ссорились, просто появились разные друзья и разные интересы.

Много позже экономическое образование и приличный опыт работы помогли Роману устроиться в фирму «Абсолют», занимающуюся куплей-продажей земли. Хорошо помнивший азы подделки документов, которые ему преподал еще в юности прораб Михалыч, двойную бухгалтерию магазина Агнии Крутицкой, а также прямой участник некоторых финансовых махинаций на заводе, Роман Сергеевич Савельев и в фирме «Абсолют» довольно скоро стал ценным сотрудником.

Роман получал хорошие деньги, и жили они с Майей очень неплохо, пока она как-то вдруг в одночасье ему не надоела. Нет, не то чтобы уж совсем обрыдла. Она оставалась красивой сочной женщиной. Приходя домой, он всегда ее хотел и с удовольствием срывал с жены нарядный халатик, как только они вдвоем оказывались в спальне, но прежнего куражу уже не было. Он принялся размышлять, в чем дело, и в конце концов все про себя понял. Он не мог долго жить без впрыскиваний определенных порций адреналина в любом виде, будь то карточная игра, как в юности, «игры» с законом, как в более поздний период жизни, игры с женщинами, которые надо было скрывать от Агнии. Конечно, сейчас Роман Сергеевич Савельев проворачивал куда более мощные финансовые махинации, нежели в магазине Крутицкой или на заводе, но в «Абсолюте» это было нормой его служебных обязанностей и кровь не будоражило. Конечно, случалось, что он играл и против фирмы. Долгое время не по-крупному. От добра добра не ищут – вряд ли он нашел бы более выгодное место в Глебовске. Но за последние полгода Савельев совершенно увяз в серьезном деле против родного «Абсолюта» и весь изнервничался: как бы все не вскрылось. Тогда же, когда ему вдруг прискучила Майя, он был перед фирмой практически чист, а впрыснуть в кровь адреналинчику захотелось до жути. Каким же образом? Да самым естественным! Кроме жены, существуют на свете и другие женщины! Их же тьма-тьмущая! Выбирай – не хочу!

И как по заказу, только он подумал о том, что неплохо бы завести любовницу, так она прямо и приплыла к нему в руки. Инесса. Жгучая, темпераментная красавица. То, что приходилось скрываться от Майи, уже само по себе добавило в жизнь Савельева существенного разнообразия, но главное не это. Главное – то, что Инесса оказалась женой Заботина. Да-да, того самого, Николая, с которым они скорешились еще в Любавино, а в нынешнее время стали даже конкурентами, поскольку конкурентны были фирмы, где они работали. Сначала Роман Сергеевич, конечно, не знал, что Инесса имеет самое непосредственное отношение к Кольке. Знал только, что она замужем, и это его вполне устраивало. Разводиться с Майей и связывать себя узами нового брака он вовсе не собирался. Инесса тоже ни с какими матримониальными предложениями не выступала, а потому любовники были вполне довольны друг другом.

Познакомились они в одном из местных универсамов, в небольшой очереди в кассу, где сначала переругались. У Инессы вдруг прорвалась пачка с соком, который тут же залил не только ее джинсы, но и светлые брюки Романа, стоявшего рядом. Вместо того чтобы извиниться перед ним, что показалось бы Савельеву справедливым, женщина начала срывать свое раздражение на нем же: начала кричать, что это он подтолкнул ее под локоть, поэтому она слишком сильно сжала пачку, чтобы удержать в руках, от чего та и лопнула. Возмутившись, Роман тоже раскричался не на шутку, поскольку идти до машины в брюках с неприлично желтыми разводами и ему не улыбалось. В конце концов их примирила между собой девушка, сидевшая за кассой: сказала, что сегодня уже третья пачка фирмы «Золотые сады» прорывается, о чем она сейчас же сообщит дежурному администратору, и все пачки изымут. Повода для ругани больше не стало, Роман с незнакомкой являлись пострадавшими, а потому нашли в себе силы улыбнуться друг другу и вместе выйти из магазина, ругая заодно уже все на свете: магазины, производителей, некачественные соки, плохую погоду, цены на бензин и прочее, и прочее, и прочее...

Они понравились друг другу сразу, а потому на следующий же день условились встретиться, чтобы в чистой одежде, без противных липких разводов, отметить такое забавное знакомство. Отметили. Продолжили отмечать в номере гостиницы, который снял Савельев. Инесса была несколько мельче и худее Майи, но брала темпераментом и напором. В их паре она была ведущей, что здорово заводило Романа. Такое качество в женщине оказалось новым для него, а потому особенно ценным.

Однажды Инесса, которая почему-то не слишком боялась засветиться, пригласила Савельева к себе домой, поскольку муж уехал на несколько дней по служебным делам. Роман долго не соглашался, а потом вдруг решился: это ж какая порция адреналина обещана – обладать женщиной в постели ее собственного мужа! Собственный муж Инессы оказался Заботиным. Он сразу укоряюще посмотрел на Романа с большой фотографии, которая стояла на прикроватной тумбочке. Колька был запечатлен в обнимку с Инессой, которая и на фото выглядела совершенно независимой и вовсе ему не принадлежащей.

Перед тем как улечься в постель с Инессой, Савельев залихватски подмигнул Заботину и в течение процесса соития с его женой с большим удовольствием то и дело поглядывал на его изображение. Роману казалось, что лицо приятеля по мере сгущения интима меняется к худшему: вытягивается, деревенеет и куксится. Никакого чувства неловкости или вины перед Николаем Роман Сергеевич не чувствовал.

Когда началась тяжба за земельный участок со старым деревянным домом в центре, Савельев посчитал встречу с Инессой даром провидения. Он был уверен, что давлением на жену сломит упорство бывшего друга, а ныне – конкурента. Но Инесса оказалась неприступной твердыней. На все его расспросы о муже и его деле отвечала всегда одно и то же:

– Котлеты отдельно, мухи отдельно!

Сначала Роман воспринимал это следующим образом: запретная любовь – это сочные вкусные котлеты, а мухи – возня мужиков на службе. Но однажды, очередной раз повторенная Инессой, эта фраза так взбесила Романа, что он спросил, кто же в ее понимании котлета, а кто муха. Женщина, рассмеявшись ему в лицо, бесстрашно ответила:

– Ты, Ромочка, муха и есть!

Любовница пропела «Ромочка» с такой же материнской интонацией, с какой всегда произносила его имя Агния Крутицкая. Но Агния – это Агния, старая бездетная грымза, ей простительно. А Инесса-то что себе позволяет! Что о себе возомнила! Он мужик, а не муха! После эдакого заявления любовницы Роман Сергеевич гордо бросил ее на произвол судьбы. Через два дня уже пожалел об этом, а на третий сам позвонил и снова назначил свидание. Инесса восприняла это как должное, на встречу согласилась и даже мимоходом не поминала размолвки. И Савельеву пришлось осознать, что эта женщина сильнее его, что он сам – натуральная муха и есть, если и не по сравнению с Колькой, то с Инессой – уж точно! Еще он понял, что эта женщина любит его. Совершенно непонятно, за что – а это, наверно, и является признаком настоящей любви, когда любить не за что, а любится всему вопреки.

Когда Роман Сергеевич попытался свести свою Майю с Николаем, он уже замахивался на двух зайцев сразу. С одной стороны, жена, может, действительно сможет как-то повлиять на исход тяжбы с Заботиным за землю. С другой стороны, он уже мечтал сбыть Майю с рук, чтобы окончательно и навсегда соединиться с Инессой. Как оказалось, ему нужна именно такая женщина: любовница с материнским уклоном. Ведущая, сильная, страстная, за которой он, Роман Савельев, будет как за каменной стеной. А постоянные впрыскивания так необходимого ему адреналина независимый характер этой женщины обещает на веки вечные. Да, такие получались пироги...

* * *

И вот теперь выходило, что бывшая жена Маруська каким-то образом пытается встрять в его и без того тесный хоровод с двумя женщинами. Только ее тут еще не хватало! Шантажистка хренова! Пятьсот тысяч, конечно, не огромные деньги, но... А может, разделить это неожиданно привалившее удовольствие по вызволению Майки с Инкой (и денежки заодно) с Колькой Заботиным? А что? Поди, он тоже не чужой обеим бабенциям! Майка точно с ним переспала. Ходит вся такая размягченная, разомлевшая... И от него, законного мужа, спать уходит в Кирюхину комнату, будто в наказание за его измену. А сама-то какова? Чуть только жизнь прижала, тут же скок – и к другому под бочок! Точно! Пусть-ка этот другой тоже расстарается! Еще неизвестно, кто за Маруськой стоит. Вдвоем оно как-то полегче...

Но сколько Роман ни набирал номера телефонов Заботина – и мобильный, и служебный, – так до него и не дозвонился. Секретарша отвечала, что Николай Евгеньевич уехал по делам фирмы. Савельев чертыхнулся, сунул мобилу в карман и отправился по своим делам. До завтрашнего утра обе женщины будут точно живы и здоровы, а с Колькой он созвонится попозже.

* * *

Начальник финансового отдела фирмы «Зевс», Петр Яковлевич Синюков, явившись на службу, как всегда, первым делом включил компьютер. Пока тот загружался, Синюков, проклиная пресловутый дресс-код, расслабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки – и обомлел. Вместо обычной заставки – уморительного кота в корзинке – ярко-голубой монитор был будто заляпан кровью. Прочитав ужасную надпись, Петр Яковлевич первым делом обильно вспотел, вторым – попробовал убрать надпись. Она не убиралась. Тогда Синюков опустился в кресло и глубоко задумался.

Владимир Иванович Ковалев был очень ценным сотрудником, несмотря на то, что трудился только надомно и никогда не появлялся в офисе. Если он действительно отбыл в иной мир, то это весьма прискорбно. Но если Ковалева собственная сестрица и впрямь укокошила, то это уже не поправишь все равно, а ему, начфину фирмы «Зевс», нет никакого дела до того, в каком обличье явилась смерть за их сотрудником. А вот ежели ознакомить с кровавым письмецом соответствующие органы, то эти самые органы могут в его компе и компе Ковалева нарыть такие материалы, что двери «Зевса» за ним, Петром Яковлевичем Синюковым, тут же закроются. Между прочим, могут незамедлительно открыться другие – двери какого-нибудь неслабого исправительного заведения, чего очень не хотелось бы...

Ковалев, что называется, рассекал ситуации с лету, и начфин совместно с ним проворачивал разные делишки, которые никоим образом не смогут порадовать босса, если он о них узнает. Петр Яковлевич понимал, что ни при каких условиях Ковалев не мог послать подобное письмо, например, на адрес полиции. Ведь если даже сестрица и впрямь попытается его убить, то он все же сможет и выжить. Такое случается... А к собственному компу, в котором содержится компрометирующая переписка, допускать никого нельзя.

Стоило Петру Яковлевичу только в мыслях помянуть босса, то есть Заботина, как тот вошел в его кабинет. Синюков, молниеносно сообразив, что сделать, чтобы Заботин не обратил внимания на монитор, тут же взял со своего стола бумаги, которые ждали подписи начальства, и принялся их раскладывать на длинном столе для переговоров.

– Вот, ознакомьтесь, Николай Евгеньевич, и подпишите, пожалуйста, – сказал он, стараясь интонировать как можно будничнее, но Заботин явно не был расположен что-нибудь подписывать вообще.

– У нас числится сотрудник по имени Ковалев Владимир Иванович? – спросил он, и Синюков вспотел еще обильнее, чем в первый раз.

– Ч-чис-слится... – заикаясь, ответил Петр Яковлевич.

– Насколько я знаю, он у нас работает на дому? – опять спросил босс.

Синюков очень удивился этому знанию Заботина, но вспотеть сильнее уже не мог, поскольку пот и так уже смочил всю его рубашку под темным костюмом, предписанным ненавистным дресс-кодом.

– На дому, – пролепетал Синюков.

– Тогда будьте так добры, Петр Яковлевич, разрешите мне посмотреть вашу деловую переписку с Ковалевым.

Начфин открыл рот, чтобы все же попытаться привлечь внимание Заботина к бумагам, требующим подписи, но начальник уже прошел к его компьютеру и наткнулся взглядом на заставку. Синюков был уверен, что брови Заботина тут же полезут вверх, но босс, оставшись абсолютно спокойным, спросил:

– Вы это уже кому-нибудь показывали?

Петр Яковлевич выдал чистую правду:

– Ну что вы! Как можно?!

– И правильно, – похвалил его начальник и задал следующий вопрос: – Убрать с монитора пробовали?

– Н-не уб-бирается... – опять стал заикаться начфин.

– Понятно, – резюмировал Заботин и вслед за этим строгим голосом распорядился: – Вырубайте из сети и – никому об этом ни слова, если не хотите вылететь из фирмы. А компьютер сейчас у вас заберут, поработайте пока по старинке...

Синюков яростно закивал в знак согласия, хотя ему казалось, что песенка его уже спета, и вылететь из фирмы все равно придется, не сегодня, так завтра.

* * *

Закрыв в собственном кабинете компьютер начфина, Николай Заботин поехал в колледж технологии и дизайна, где работали Тамара и Регина Константиновна, которая переписывалась с Лодиком. Сама Тамара занималась похоронами брата, а Николай решил, что чем раньше объяснится с Региной, тем лучше для всех.

Заботину повезло. У Регины Константиновны как раз был свободный час, и она в своем небольшом кабинетике английского языка проверяла контрольные работы учащихся.

Первым делом Николай представился. Поскольку фамилия с Тамарой у него была одинаковой, ему пришлось сразу сказать, что он ее бывший муж. Регина Константиновна с большой охотой отложила в сторону контрольные работы, поскольку бывший муж Заботиной оказался очень интересным мужчиной.

– Скажите, пожалуйста, Регина Константиновна, вы знакомы с человеком по имени Владимир Ковалев? – спросил Заботин.

Этого вопроса англичанка ожидала меньше всего, а потому неожиданно для себя смешалась. Потом решила прикинуться, что не понимает, о каком таком Ковалеве идет речь, но вовремя сообразила: раз человек об этом спрашивает, значит, что-нибудь да знает, хотя совершенно непонятно откуда.

– Ну... да... я знаю Ковалева... но только виртуально. Мы с ним познакомились в одной из социальных сетей и, не скрою, некоторое время даже переписывались, но никогда не встречались. А почему, собственно, это вас интересует и при чем здесь ваша бывшая жена?

– Моя бывшая жена здесь действительно ни при чем. – Николай сразу решил не открывать Регине Константиновне все карты. – В нашем не слишком большом городе возможны и более странные пересечения. Владимир Ковалев был сотрудником фирмы, которую я возглавляю.

– Да? Значит, он все же врал, что не выходит из дома! Я вообще-то так и думала. Треп, чтобы заинтересовать... Красиво врал... – Англичанка сложила ярко накрашенные губы в жесткую ухмылку и добавила: – Вы не поверите, но я получила от него электронное письмецо, будто заляпанное кровью! Уж совсем дешево! Я перестала ему писать месяц назад, а он слал письмо за письмом, одно трагичнее другого. Ну... явный перебор! Театральщина! Достоевщина! А в этом... кровавом письме написано, будто его собирается убить собственная сестра! Наверно, Владимир решил, что я прямо так и начну писать ему снова! Не собираюсь... – Регина замолчала, и лицо ее вдруг сделалось встревоженным. Она нервно поправила прическу и спросила: – А собственно, почему вы пришли ко мне? Это его письмо... про убийство... Он... Владимир, надеюсь, жив?

– Да, конечно... – Заботин посчитал, что таким образом лучше всего отвести мысль англичанки в сторону от Тамары, которая как раз сейчас занимается подготовкой похорон брата. – Дело в том, что Ковалев часто переписывался с вами прямо с рабочего компьютера. А теперь этим дурацким письмом он умудрился заблокировать нам чуть ли не всю сеть. Специалисты утверждают, что разблокировать можно только с вашего компьютера.

– Представьте, мой комп тоже заблокирован! Эту идиотскую надпись никак не убрать! Я собиралась как раз сегодня звонить в фирму по ремонту компьютеров – вызывать мастера.

– Не надо! Если вы не возражаете, сегодня вечером к вам подъедет наша программистка Зоя Владимировна и все сделает совершенно бесплатно, – поспешил переориентировать ее Николай. – Ковалева я уже уволил... А вы, уж пожалуйста, больше не поддавайтесь на его провокации.

– Да, но он же может прислать мне другое письмо, еще кошмарнее этого!

– Вряд ли, им уже заинтересовались соответствующие структуры, – опять сориентировался Заботин. – Ваша переписка – это всего лишь цветочки по сравнению с ущербом, который он принес нашей фирме некоторыми финансовыми махинациями. Так что давайте адрес. Не бойтесь. Вот мои документы. Я не стал присылать к вам сотрудников, специально приехал сам, чтобы вы не сомневались в самых добрых намерениях нашей фирмы.

Заботину было несколько не по себе от того, что приходилось топить и топить Лодика, который уже никогда не сможет ничем ответить, но, с другой стороны, хуже, чем есть, ему уже не будет, а от Тамары надо отвести всякие подозрения.

Регина Константиновна вырвала из изящного блокнотика розовый листочек и, бросив на симпатичного представителя не менее симпатичной фирмы, которая бесплатно чинит компьютеры, проникновенный взгляд, красивым круглым почерком написала адрес, номера своих телефонов, протянула Заботину и с большим значением сказала:

– Я буду ждать!

В коридоре, возле самого кабинета английского языка, Николая взял за локоть незнакомый мужчина и знаками показал, что для разговора нужно отойти от этого кабинета подальше.

– Простите, но я... – мужчина в волнении облизнул губы и продолжил: – В общем, я случайно слышал ваш разговор с Региной... то есть... не случайно... или случайно... даже не знаю, как сказать. Я просто хотел зайти к ней в кабинет – и услышал, что она разговаривает с вами... Намеревался уйти, а потом уловил фамилию – Ковалев... Владимир Ковалев... и уже уйти не смог. Конечно, Ковалев – фамилия довольно распространенная, но все же... Скажите, а не имеет ли отношения этот Ковалев к Тамаре Ивановне Заботиной? Впрочем, вы можете и не знать... Простите еще раз...

Мужчина, совершенно смешавшись, хотел уйти, но Николай задержал его.

– Подождите, – сказал он. – Я... знаком с Тамарой, то есть с Тамарой Ивановной. А вы... Какое отношение вы имеете к Тамаре, кроме того, что работаете в одном колледже? Почему вас так волнует Владимир Ковалев?

– Волнует? Впрочем, да... волнует... Он брат Тамары Ивановны, ведь так?

– Так. – Заботин замолчал, выжидательно глядя на преподавателя, и тот, смешно поведя плечами, вынужден был продолжить:

– Я подумал, может, вы решите, что Тамара... Ивановна как-то причастна к махинациям брата, поскольку он ведь не выходит из дому... Так вот, – голос мужчины заметно окреп, – я со всей ответственностью заявляю, что она совершенно ни при чем! И вы не смеете ее ни в чем подозревать! Слышите! Не имеете такого права!

– Я и не подозреваю, – усмехнулся Заботин. – Вы напрасно так горячитесь.

– Да... – преподаватель опять сник, и плечи его безвольно опустились. – Конечно, и чего я так... Еще раз простите...

Николай посмотрел мужчине в глаза, как-то враз понял, что им движет, и предложил:

– А хотите, мы сейчас поедем к Тамаре, и вы сами скажете ей, что ни в чем ее не подозреваете, а то она может так подумать...

– Как?

– Ну, что вы ее связали в одну упряжку с братом.

– Да... я связал... она так думает... но все не совсем так... Я не могу поехать с вами, у меня еще две пары... очень ответственные, перед контрольными работами... но я сам, слышите, я сам к ней приеду вечером... Вы скажите ей... Или нет, лучше не говорите. Я все сам... Я должен сам...

– Ну... это всегда лучше, когда сам, – согласился Заботин, вытащил из кармана свою визитку и протянул преподавателю. – Вот, возьмите, мало ли что... позвоните... если будет нужда... Я всегда готов помочь... Тамаре.

Мужчина взглянул на фамилию на визитке и удивленно вскинул брови.

– Да, я Тамарин муж, – сказал Николай, – только бывший. Препятствий вам никаких чинить не буду. Все в ваших руках, милейший.

И, не дожидаясь ответа преподавателя, Заботин быстрыми шагами пошел в глубь коридора.

* * *

– Ничего не понимаю, – сказала Майя и в бессилии ударила кулаком по доскам, которыми было наглухо заколочено узенькое окошко подвала, – почему я оказалась в этом кошмарном месте именно вместе с вами!

– Я тоже не очень понимаю, но некоторая связь между нами все-таки есть! – крикнула Инесса из соседнего подвального помещения, а потом, показавшись в дверном проеме, продолжила: – Ясно ведь, что все это каким-то боком имеет отношение к Роману.

– Потому что ничто другое нас не связывает? – полуутвердительно спросила Майя.

– Вот именно!

– Нет, не может быть. Просто нелепое совпадение! – зачем-то слишком запальчиво выкрикнула Майя, хотя понимала, что Инесса права.

– Ничего нелепого не вижу! Нас обеих очень даже лепо заманили в этот дом россказнями о том, что именно здесь нас ждет Ромочка, попавший в беду. Лучше скажите, как можно было поверить какому-то грязному бомжу?

– Ну... положим, меня сюда привела бомжиха... жуткая такая... Сказала, что Роман Сергеевич не может выйти из этого дома, потому что его ищет полиция, и он собирается сказать мне что-то очень важное. Согласитесь, в свете того, что вы мне рассказали про его второй паспорт, поверить были основания.

– Да, мне напели примерно то же самое. Ну до чего все бабы – дуры! Побежали спасать, идиотки... Неужели Ромочка решил разом избавиться от нас обеих?

– Нет, ну что вы! – Майя содрогнулась всем телом и добавила: – Этого не может быть. Не монстр же он из криминального сериала!

– Конечно, не монстр, просто криминальный элемент! – Инесса уселась на краешек грязного ящика и пнула валявшуюся возле него ржавую консервную банку. Откатившись от женщины, банка плавно вошла в лужу на полу и тут же наполовину погрузилась в нее.

Майя посмотрела, как тонет банка, будто терпящее крушение морское судно, и спросила:

– Но мы-то с вами при чем?

– Возможно, Роман догадался, что я видела его второй паспорт, – ответила Инесса.

– А я? Я же не видела.

– Возможно, вы тоже знаете что-то важное, просто пока не догадываетесь, что это можно использовать против вашего муженька!

– Ничего я не знаю, – буркнула Майя, а потом, внимательно оглядев Инессу, сказала: – Вы с большим презрением произнесли сейчас слово «муженек», а ведь говорили, что любите Романа. Как-то не вяжется...

– Бросьте, Майя! Всякая любовь пройдет мигом, если возлюбленный заточит тебя в подвал... как в башню смерти...

Майя зябко повела плечами, обвела глазами сырое и грязное помещение подвала и произнесла:

– Баш-ня смер-ти... Скорее подземелье... – потом вздохнула и, пытаясь вложить в голос побольше уверенности, сказала: – Нет, не может быть, чтобы нас с вами засунули сюда навсегда. Какой в этом смысл?

– Такой! Мы с вами тут сдохнем от голода, холода и сырости. Вон как несет по ногам. У меня уже не ноги, а ледышки...

Инесса сняла с одной ноги легкую красную босоножку на высоком каблуке и принялась растирать ступню обеими руками. Потом проделала то же самое со второй ногой. Майя невесело подумала, что кое-какие преимущества перед соперницей в данный момент у нее имеются – она вышла из дома не в летнем платье и босоножках, как Инесса, а в джинсах и кроссовках. Хоть кроссовки легкие, летние, но ноги в них пока не мерзнут. Хотя... в нынешней ситуации эта Инесса ей не соперница. Не нужен ей больше Роман. Она хочет быть только с Николаем. С ним одним. Да и зря она попыталась упрекнуть эту женщину. Она ведь и сама разлюбила мужа как-то одномоментно. Любила-любила Романа, а потом вдруг раз – и все к нему прошло. Может, и с Инессой случилось то же самое, когда она поняла, что не без участия Савельева попала в этот подвал.

– Может быть, ваш муж станет вас искать, и... нас как-то найдут до того момента, когда начнем дохнуть от голода и сырости, – предположила Майя.

– Может быть, – отозвалась Инесса. – Правда, мой муж мне вовсе не муж.

– В каком смысле?

– В прямом. Не расписаны мы.

– Но ведь у вас на руке обручальное кольцо!

– Это просто кольцо. А называться супругами за много совместно прожитых лет мы привыкли. Муж... ну... Коля – он глава фирмы, и ему по протоколу полагается быть женатым, носить кольцо... Такой своеобразный дресс-код у фирмачей. При этом можно пускаться во все тяжкие, иметь выводок любовниц, что тоже престижно, но на определенные мероприятия надо являться только с женой.

– Коля... Николай... Надо же... Опять совпадение... – задумчиво проговорила Майя.

– И в чем же тут совпадение? – спросила Инесса.

– Так... пока еще рано говорить определенно... Но, скажите, почему вы живете с этим вашим Колей, если он вам не муж, да и любите... или любили... другого.

– Благодарна я ему... Он меня из дерьма вытащил, отчистил, отмыл, в своем доме поселил... Я ведь погибала совсем, когда меня жених бросил... Чуть в такую же бомжиху не превратилась, которая вас сюда привела. Я ее не видела, но догадываюсь, как она могла выглядеть. Этот мой жених обчистил меня, без квартиры оставил... Я ее сама на него переписала... из большой любви... Работы не было... родственников у меня почти никаких... Так... одна тетка по матери где-то в Белоруссии. Я ее последний раз видела, когда мне было лет четырнадцать, не больше. Коля меня на улице подобрал, пожалел... И даже полюбить пытался, только не вышло у него ничего. Да и я его полюбить так и не смогла, хотя очень старалась. У него были связи на стороне, у меня тоже. Мы в этом друг друга не ограничивали. Никаких условий не выставляли. А сосуществовали очень неплохо. Я ему быт обеспечивала, он мне никогда не отказывал в деньгах. Да и друзьями мы смогли стать очень хорошими. Словом, комфортно жили, ничего другого и не искали. Последнее время, правда, здорово ссориться начали... по любому поводу... Но чтобы прекратить совместное существование – а в нем всегда были свои выгоды, – кому-то из нас надо было влюбиться, а не получалось... Вот вашего мужа вроде и полюбила, но... Знаете, Майя, я всегда ощущала в нем какую-то фальшь... А поскольку уже была научена жизни своим женишком, всегда была настороже. Боялась отдаваться вся, всем существом... А уж когда нашла второй паспорт, вообще... Может быть, я не столько любила Романа, сколько очень хотела любить. В женщинах же потребность любить природой заложена.

– Да, заложена, – согласилась Майя. – И что же теперь?

– А теперь мы с вами сидим здесь без мобильников, без всякой связи и ждем у моря погоды. Сдается мне, что ничего не выждем. Самим надо что-то делать.

– Но что? Окна забиты насмерть. Дверь заперта.

– Она не заперта. Я ее обследовала. Она и держится только на верхней петле. Чем-то просто подперта с другой стороны.

– Если и так, то подперта на славу. Не отодвинуть.

– Да... пожалуй... Даже вдвоем не осилить. Может, начать кричать?

– А кто услышит?

– Например, дети? Они часто играют там, где играть не стоит.

– Ну... давайте покричим, – согласилась Майя. – Делать все равно нечего.

Инесса первой подошла к забитому досками окну, почти прижалась к одной из щелей губами и так громко крикнула «Помогите!», что Майя вздрогнула. Инесса крикнула в щель еще пару раз, потом обернулась с укором:

– Ну что ж вы не помогаете? Чего я одна надрываюсь?

Майя кивнула, подошла к своей подруге по заточению и тоненьким голоском жалобно пискнула:

– Помогите!

– Нет, так не пойдет! – рассердилась Инесса. – Кричать – так уж кричать! Нечего пищать тут задавленной мышью!

Майя опять кивнула, набрала в грудь воздуха и крикнула уже гораздо громче, потом еще громче, а потом согласно поговорке, что аппетит приходит во время еды, начала вопить уже во всю силу своих легких. С улицы никто так и не отозвался, зато за дверью послышался шум. Явно отодвигали тот предмет, которым она была подперта. Женщины одновременно обернулись. В дверях появилась живописная парочка бомжей.

– Че разорались? – спросил мужчина.

– Все равно никто не услышит, – заявила женщина. – Доски здорово звук глушат. Да к дому никто и не походит. Он же в аварийном состоянии. Народ себя бережет.

– По какому праву вы нас тут держите? – резким неприятным голосом спросила Инесса, а Майя, которая подумала, что злить бомжей понапрасну не стоит, тут же жалобно добавила:

– Ну что мы вам сделали?

Было видно, что ее жалкое интонирование бомжам очень понравилось. Мужчина присел на пыльную трубу, которая тянулась вдоль стены подвала, достал из кармана лоснящихся штанов неопределенного цвета мятую сигарету, запалил ее, с удовольствием затянулся и обратился к своей подруге:

– Маньк! Скажи им, че они нам сделали!

Та, кого назвали Манькой, сначала бесцеремонно залезла в карман приятеля, вытащила такую же мятую сигарету, прикурила, тоже вкусно затянулась и только тогда ответила:

– Вы, красотки, ничего не должны, а вот мужик ваш – давний мой должник.

Майя с Инессой переглянулись, и Инесса осторожно спросила:

– А какой мужик-то?

– А тот, который у вас один на двоих! – сказала бомжиха и отвратительно хохотнула, обнажив бледно-сизые десны с зубами, торчащими редкими гнилыми пеньками разной высоты. – Никитос, который нынче Романом Сергеичем прозывается.

Две женщины, которые стояли против бомжей плечом к плечу, опять переглянулись, и более решительная Инесса снова спросила не без сарказма:

– А вы, милейшая, кем ему приходитесь, Никитосу-то?

Манька выпустила в ее сторону струю едкого дыма дешевой сигареты и охотно ответила:

– А прихожусь я ему, значица, законной женой!

– Во как! – не удержалась от восклицания Инесса, а Майя осела на ящик, который, на счастье, оказался рядом. Она не могла бы объяснить, почему сразу и бесповоротно поверила этой страшной женщине.

– Может, у вас и документ имеется? – опять весьма саркастически спросила Инесса, сделав ударение на «у» в слове «документ».

Манька то ли сарказма не уловила, то ли решила на него не реагировать, но с явным удовольствием ответила:

– А как же! Могу предъявить!

– Валяйте! – согласилась Инесса и даже сделала шаг вперед.

Бомжиха полезла за пазуху, покопалась там, вытащила мятый, замызганный паспорт советского образца и протянула своей узнице. Инесса, брезгливо сморщившись, открыла его и подошла к окну, чтобы получше рассмотреть на свету, просачивающемся сквозь щели между досками. Майя тут же подскочила к ней. Откуда только силы взялись? С фотографии документа смотрела миловидная юная девушка, ничем не напоминающая страшную каргу, стоящую перед ними. Пока Инесса листала паспорт, бомж сказал своей подруге:

– Ну ты даешь, Маньк! На кой паспорт-то хранишь?

– А так... Сама не знаю зачем. Вишь, пригодился, – весело ответила она.

Инесса в этот момент как раз нашла страницу, где стоял штамп о регистрации брака владелицы паспорта с Никитой Евгеньевичем Каплуном. Майя почувствовала, что земля опять уходит у нее из-под ног, и в новом приступе бессилия опустилась на колено той же длинной трубы, на которой сидел бомж.

– Ну и кто поверит, что вы и эта девушка с фотографии паспорта – одно и то же лицо? – выдала Инесса. – Вы себя давно в зеркале видели? Да и паспорта нынче другие!

Манька, ничуть не смутившись, ответила:

– Кому надо, тот поверит! Документы поднимут из архива, если что... Не разводились мы с Никитосом, а значит, я его законная жена и есть! А ты, – бомжиха указала коричневым пальцем на Майю, – проживаешь с ним в полном беззаконии.

– Я замужем не за... Каплуном, а за Савельевым, – нашла силы сказать Майя.

– Ага! Только твой Савельев и есть мой Никитка Каплун! Думаю, найдутся люди, которым будет интересно знать, отчего бизнесмен Савельев скрывает свое настоящее имя!

– Так! С этим все ясно! – подвела итог этой части разговора Инесса, хотя Майе ничего ясно не было. – Скажите теперь, какого черта вы нас тут держите. Что с этого хотите поиметь?

– То самое! – выкрикнула бомжиха и скрипуче расхохоталась. – Если Никитос не желает, чтобы выплыло наружу его интересное прошлое, пусть раскошелится. А как только раскошелится, так мы вас ему и выдадим. И делайте втроем что хотите, да, Сифон?!

Бомж любовно хлопнул Маньку пониже спины и одобрил ею сказанное:

– А то! – потом загасил окурок и добавил: – А будете орать – быстренько руки свяжем и рты заткнем. Вот хоть этой тряпицей. – Он поднял с земляного пола подвала ссохшуюся ржавую тряпку и выразительно ею потряс.

Майю передернуло, а Инесса опять спросила:

– А если он не раскошелится? Может, он уже везде соломки подстелил и вас совершенно не боится.

– Но вас-то надо ж выручить! – отозвалась Манька и опять хохотнула. – Так что никуда он не денется!

Майя, вспомнив слова Инессы, подумала, что Роману, может быть, захочется, чтобы они и впрямь сгинули в этом подвале. Впрочем, какой он Роман? Он – Никита Евгеньевич Каплун, женатый на страшной бомжихе Маньке... И это наверняка не единственная его тайна. Манька же прямым текстом сказала, что у Романа «интересное» прошлое. Майя поймала себя на том, что больше ничего не хочет знать о муже. Его «интересное» прошлое ей совершенно не интересно. Похоже, что и у Инессы пропал к Савельеву всякий интерес. Она тоже ничего не спросила о нем у бомжихи.

Между тем Сифон поднялся со своего места и пошел к двери.

– Так что сидите, девки, смирно и не рыпайтесь, – заключила Манька и отправилась вслед за своим приятелем. Дверь за ними закрылась. Послышался шум придвигаемого к ней тяжелого предмета.

Женщины помолчали, потом Инесса уселась на трубу, на которой только что королем восседал бомж по прозванию Сифон, а сейчас осталась сидеть одна Майя, и изрекла:

– Мы просто обязаны отсюда вырваться назло этим бомжацким рылам! И еще назло Каплуну Никите Евгеньевичу, который, как мне кажется, спасать нас не спешит.

– Может, он еще ничего не знает, – предположила Майя.

– Ага! Как же, не знает! Эти ж морды сказали, что он должен нас выкупить!

– Ну вот! Может, деньги собирает или еще что...

– Можно подумать, что бизнесмену трудно найти денег. Сомневаюсь, что бомжары запросили с него огромную сумму в евриках.

– И все же мы ведь не знаем, во сколько оценили наши головы.

– Вот именно! Может, сумма настолько мала, что Никитос с минуты на минуту деньги бомжам отдаст в уплату за неразглашение имеющейся у них информации, а нас тут гнить оставит. На что ему мы? Мы теперь слишком много знаем!

– Не может быть... – прошептала Майя, хотя понимала, что такое быть вполне может.

– Ну вот что! Хватит сидеть сложа руки! – заключила Инесса и поднялась с трубы.

– А что делать? – спросила совсем растерявшаяся Майя.

– Как это что? Искать еще какой-нибудь выход! Лаз! Окно, где доски плохо держатся!

– Мы ж уже все осмотрели... да и бомжи не дураки – наверняка все проверили.

– Все равно будем искать еще! Чего сидеть-то? Подвал должен быть большим, на весь дом, а мы только то, что рядом, осмотрели. Наверняка есть какая-нибудь дверь в соседние отсеки. – И Инесса с упрямым лицом отправилась к дверям в то помещение, из которого вернулась за несколько минут до того, как они начали кричать «Помогите!».

Майя, вздохнув, поплелась за ней, абсолютно не веря в успех.

Соседнее помещение оказалось гораздо больше, чем то, где женщины только что находились. Оно было захламлено обломками досок, кирпичей, крупными мотками проволоки. На полу извивались трубы разного диаметра. У одной из стен ржавели какие-то сооружения, похожие на баки, у другой валялся всякий хлам, из которого выразительно торчала рама старого велосипеда с одной педалью и свесившейся набекрень цепью. У третьей стены пылились кучи какого-то ранее сыпучего материала. В неверном свете, пробивающемся из маленьких узких окон, тоже забитых досками, трудно было разобрать, что это такое, но под ногами женщин от кучи с хрустом стали отваливаться небольшие остроугольные кусочки.

– Наверно, это бывшая котельная, – предположила Инесса. – Скорее всего дом отапливался этим... – она указала на кучу под ногами.

– Чем? – спросила Майя.

– Не могу сказать точно. Может, это уголь...

– И что нам это дает? – опять спросила Майя с большой надеждой в голосе. Ей уже казалось, что энергичная любовница мужа способна решить любую проблему.

– Не знаю. Но дом имеет два подъезда. Подозреваю, что и входа в эту котельную должно быть два.

– Что-то никакого другого входа не видно...

– Искать надо, – деловито отозвалась Инесса и, оглядев еще раз котельный зал, направилась прямиком к куче хлама, из которой торчала велосипедная рама. Куча находилась возле пустого шкафа, похожего на книжный, с выбитыми стеклами и проломленными полками. Майя начала пробираться через трубы за ней.

– Пожалуй, придется все это разобрать, – сказала Инесса, показав на мусорную кучу.

– Зачем? – удивилась Майя.

– Видишь, шкаф стоит напротив той двери, куда мы с тобой только что вошли. Подозреваю, что за ним должна быть точно такая же дверь, через которую можно попасть в другой подъезд.

– А если двери там нет?

– А ты думай, что есть! Делать-то что-то надо! – резко ответила Инесса и первой взялась за велосипедную раму. Та издала противный скрежет, но не поддалась, и новоиспеченная командирша отдала Майе приказ, самым естественным образом перейдя на «ты»: – Так! Держи раму, чтобы она не завалилась и ноги нам не поранила, а я попробую разгрести вокруг нее это безобразие.

Майя ухватилась за одну из ржавых дуг рамы, а Инесса принялась выгребать из-под нее хлам. Старые, лежалые тряпки почти закаменели, и раздирать их приходилось с трудом, но женщина работала без устали. Из-под ее рук летели безобразные тряпичные комки, не менее ржавые, чем рама, железяки, керамические и стеклянные обломки. Инесса чертыхалась, но продолжала свое дело с большим усердием. Ей удалось извлечь из завала даже однорукого пупса-голыша. В другой ситуации Майя с удовольствием рассмотрела бы куклу, так похожую на ту, которая была у нее в детстве, но сейчас не до нее.

В конце концов велосипедную раму удалось извлечь из груды хлама. Майя отнесла ее подальше и принялась помогать Инессе. Поскольку бомжи отобрали у них сумки с мобильниками, они не знали, сколько времени работали – обе часов не носили. Устали, но Инесса запретила расслабляться.

– Неизвестно, сколько у нас времени на все про все, а потому не стоит останавливаться.

Майя, с которой ручьями лил пот, даже отвечать не стала, продолжая отдирать друг от дружки тряпье и относить в стороны погнутую домашнюю утварь и всяческие обломки. Она запрещала себе думать о том, что они стараются напрасно, что в конце концов откроется лишь гладкая стена, тупик, который никуда не ведет. Она должна верить в то, что им обязательно повезет, чтобы работать без устали! Им должно повезти! И им повезло. Залежи тряпья возле шкафа были особенно слежавшимися. Женщины обломали ногти, Инесса сильно порезала руку о какой-то ржавый железный обломок, но в конце концов они освободили старую мебелину от завала. Отодвинуть шкаф оказалось тоже довольно трудно, но когда женщины с этим справились, то увидели металлическую створку точно такой же двери, через которую вошли в этот зал с другой стороны. Конечно, она могла оказаться запертой, но обе старались об этом не думать, а потому дружным усилием попытались ее открыть. Дверь поддавалась с трудом. В тишине подвального помещения она открывалась с таким диким скрежетом, что резало уши.

– Эти сволочи могут услышать, – тяжело дыша, проговорила Майя.

– Ничего другого нам все равно не остается, так что налегай! – отозвалась Инесса, дыша не менее тяжело и прерывисто.

И Майя потянула на себя дверь, как казалось, из последних оставшихся сил. Когда в образовавшуюся щель уже можно было пролезть, первой это сделала Инесса. Пропихнувшись вслед за ней, Майя увидела перед собой точно такое же насквозь пропыленное помещение, как то, в котором их держали бомжи с другой стороны дома.

– Вот видишь, я же говорила, что должен быть выход во второй подъезд, – сказала Инесса и бросилась к следующей двери, которая вела скорее всего на вторую лестницу.

Обрадованная Майя бросилась за ней, но женщин ждало горькое разочарование. Как они ни бились над этой дверью, открыть ее так и не смогли. Майе очень хотелось заплакать. У нее ныли плечи, болели руки, из-под обломанных ногтей сочилась кровь, но она сдерживалась как могла, так как видела злое лицо Инессы, которая плакать вовсе не собиралась.

– Нет! Не может быть, чтобы мы так надрывались зря! – заявила она. – Вот не может быть, и все!

Майя посчитала за лучшее промолчать, чтобы ненароком не разрыдаться. А Инесса бросилась к окну, забитому такими же досками, как и все остальные подвальные окна, и принялась их ощупывать. Через пару минут Майя услышала ее обрадованный возглас:

– Ну вот! Я же говорила! Нам не могло не повезти! Я удивилась бы, если бы нам не повезло после такого, не побоюсь этого слова, нечеловеческого труда! Хорошо, что стекло выбито! А ну иди сюда!

Майя, которая уже еле держалась на ногах от усталости и избытка эмоций, с той скоростью, которую была в состоянии развить, подобралась к окну.

– Быстро надави сюда! – по-прежнему командовала Инесса. – Тут гвозди болтаются. Вполне могут выскочить... Помогай! Быстро!

Майя собрала последние силенки и вместе с подругой по заключению надавила в том месте, которое она указала. Два гвоздя действительно вышли из своих гнезд, и доску удалось отодвинуть, но открывшееся отверстие оказалось слишком узким, чтобы сквозь него можно было пролезть. Инесса принялась расшатывать вторую доску. Помочь Майя уже не могла ничем. Руки, трясущиеся от натуги, стали вдруг ватными и непослушными. Но ее помощь не понадобилась. Вторая доска тоже дрогнула, проржавевшие до сердцевины гвозди надломились, и открывшаяся после усилий Инессы щель стала достаточной для того, чтобы вылезти на улицу. Инесса, тоже уставшая до одурения, издала нечленораздельный радостный возглас и крикнула Майе:

– Все! Свобода! Я вылезаю! А ты за мной! Только не медли!

И она, встав на трубу, проходящую под окном, вылезла в образовавшуюся дыру. Через несколько минут в этой дыре показалось ее лицо.

– Давай руку, Майка! – предложила Инесса. – Я тебе помогу!

Майя нетвердыми шагами подошла к окну и уже начала выбираться из подвала, но почувствовала, что зацепилась штаниной джинсов за обломок какой-то арматуры. Она попыталась освободиться, но не тут-то было. Чем больше старалась, тем сильнее металлический крюк увязал в ткани джинсов.

– Ну что ты там тянешь? – не выдержала Инесса.

– Зацепилась штаниной... никак не отцепиться... – уже по-настоящему всхлипывая, отозвалась Майя.

– Рви! Не жалей! Новые штаны купишь!

– Я пытаюсь... Никак... Джинса – она крепкая...

– Тогда вылезай из джинсов!

– Да, но как же я пойду по улице?

– Лучше идти вообще голой, чем сидеть здесь! Неужели это надо объяснять?!

– Да... да... Ты права... – согласилась Майя, впервые назвав Инессу на «ты». Расстегнула «молнию» джинсов – и именно в этот момент ее схватил сзади за оба локтя Сифон.

– Ничего себе мадамочки попались! – проревел он. – Я им поесть принес, а они деру! Не выйдет!

– Выйдет! – прокричала в окно Инесса. – Я сейчас людей позову! Вон их сколько тут неподалеку ходит! Прямо не понимаю, почему никто не отозвался на наш крик!

– Да потому что всем на всех нынче плевать с высокой вышки! – хрипло отозвался Сифон. – Мало ли кто кричит. Может, муж жену уму-разуму учит, вот она и голосит. Кому какое до этого дело!

– Да, возможно, что дела и нет. Но лучше вам все же отпустить Майю по-хорошему. Или я в полицию пойду. Прямо вот сейчас и пойду!

– Мне плевать на твою полицию-милицию! – совершенно не испугался Сифон. – Заявишься туда – я твою подругу в момент прирежу! Мне терять нечего! Так что лучше дуй к своему любовнику, пусть теперь деньжат в два раза больше приносит в указанное место и в указанный час, а то не жить его бабе! И чтобы деньги принес ни раньше, ни позже, а то ей точно кранты, если опоздает или раньше сунется!

Майя боялась даже дышать в полную силу. Ей казалось, что прирежут ее в любом случае, вне зависимости от того, сколько денег в указанное место принесет Роман. Тем более что он, похоже, запросто может вообще ничего никуда не носить. Но ведь Инесса на свободе! Она не сможет оставить ее в беде! Они ведь уже почти подружились!

– Иди, Инесса, к Роману! – насколько могла громко проговорила Майя. – Я буду вас ждать.

– О как! Сбежала! Вот сука! – раздался голос наконец добравшейся до них Маньки. Потом она обратилась к Сифону: – А я все думаю, че тебя нет и нет...

– Ничего, Манек! Ихний мужик теперь нам вдвое больше заплатит! Не пропадем!

– И то верно! – радостно согласилась бомжиха.

– Майка! Ты держись! – опять прокричала Инесса. – Я тебя не брошу! – И ее лицо исчезло из отверстия между досками.

– Ну че, пошли ждать, пока ваш хахаль раскошелится, – резюмировал Сифон и толкнул Майю в спину по направлению к двери в котельный зал. – Пшла!

В подвале Майю уже не оставили. Ее привели в комнату на первом этаже, в которой, похоже, эти бомжи квартировали. Она была обжита и даже несколько приукрашена с особым нищенским шиком. На стенах висели два одинаковых плаката с рекламой продукции местного мясокомбината и старый, прорванный в нескольких местах коврик с изображением сестрицы Аленушки, сидящей на камне в состоянии большой кручины. У бедной девушки было старушечье коричневое лицо, особенно неприятное в соседстве с румяным плакатным мужчиной, рекламирующим колбасу «Смак» и сосиски «Глебовские». Именно под сосиски «Глебовские» и толкнули Майю. На полу было свалено какое-то тряпье, где ей и приказали сидеть.

– Ты уж прости, красотуля, но теперь придется тебя привязать, – сладким голосом проворковала Манька, а Сифон, крепко обмотав запястья Майи грязной веревкой, привязал другой ее конец к крюку, торчащему из стены.

– Слышь, Маньк, – обратился к сожительнице Сифон после того, как дело было сделано, – а ну-ка найди в сумке этой мадамки телефончик!

– Продавать еще рано! – рявкнула она, и Майя сразу поняла, кто из них главный.

– Да я и не собираюсь. Пока... Думаю, надо, чтобы эта коза позвонила своему муженьку. Мало ли – та сучка не передаст, что мы сумму удвоили.

– Ты голова, Андрюха! – похвалила его Манька и отыскала в здорово похудевшей сумке Майи изящный винно-красный аппаратик, прищелкнула языком и добавила: – Хорош! Загоним Таньке, из овощного. Ей понравится.

Потом бомжиха передала телефон Сифону, тот посетовал, что рано связал Майе руки, не без труда развязал и приказал:

– Набирай, коза, своего мужика.

– И что я ему скажу? – испуганно спросила Майя, разминая уже слегка онемевшие пальцы.

– Скажешь, что тебя выпустим теперь только в том случае, если он принесет сумму вдвое больше той, что мы просили вначале.

– А если он спросит почему?

– А если спросит, передашь телефон мне, поняла?

Майя кивнула и набрала номер Романа. Тот откликнулся почти сразу:

– Майка! Ты где? Куда делась? Я уже места себе не нахожу!

– Ты же знаешь, где я, – ответила Майя.

– Ну... я ж думал, что это какой-то нелепый розыгрыш, я ж не мог поверить, что это правда... – Роман говорил и говорил, частил и частил, и Майя понимала, что он боится закончить свою речь, потому что придется слушать жену, а то, что он услышит, понравиться ему не может.

То, что Майя, вместо того чтобы выдвигать новые условия, молчит и слушает, очень не понравилось Сифону. Он вырвал у женщины трубку и проревел во всю мощь своих легких:

– Значит, так, урод! Хорош треп разводить! Не забудь завтра принести в нужное место и в нужное время денег ровно вдвое больше, чем первоначально договаривались.

Майя поняла, что Роман, конечно же, спросил, почему произошли такие изменения в договоре.

– А потому, – ответил Сифон, – что одна рыбка сорвалась с крючка, но твоя Майка здесь, с нами. Ты ж слышал ее голос. Так вот! Если не принесешь денег или пойдешь в эти ваши полиции-милиции, в дополнение к тому, что мы тебе уже обещали, я еще с большим удовольствием прирежу твою бабу! Но перед этим... – Бомж игриво подмигнул сначала Майе, а потом Маньке. – Я уж с ней того... этого... Да! Не без того! – И, не слушая воплей в трубке, он бросил аппаратик Маньке.

Она ловко подхватила его и прокаркала в телефон:

– А я ему помогу, муженек ты мой законный! Всему по твоей воле обучилася! С чем и остаюсь, твоя любимая жена Маруся Климова! – И Манька отключила телефон, чтобы не слышать того, что захочет ей возразить Роман-Никитос.

После этого Сифон опять связал Майе руки и прикрутил веревку все к тому же крюку на стене. Женщина подумала, что пришел ее конец. Ни за что муж не станет ее выручать. Может, Инессу и выручил бы, так где та Инесса... Пообещала в беде не бросить, но разве сможет она, Майя, теперь кому-нибудь поверить?

* * *

Тамара хоронила брата одна. Место на кладбище возле могилы родителей было приличным по размеру. Вовремя огородили кусок земли, теперь очень вздорожавшей.

Страшно тяжелый гроб тащили шестеро могильщиков, дико матерились и требовали, чтобы им накинули еще по сотне на брата, а то у них того и гляди пупки развяжутся. Тамара обещала. Что такое какие-то шестьсот рублей, если даже поминки по брату, на которые обычно уходит много денег, она будет устраивать на одну персону, то есть на себя.

Женщина оглядела территорию внутри оградки и подумала, что и на нее вполне хватит места, и даже пожалела, что не она сейчас находится в гробу. От жизни ждать абсолютно нечего. Спасибо Николаю, который, что называется, развел руками ту беду, которая могла на нее свалиться из-за кровавых писем Лодика, но ничего хорошего ее больше все равно не ждет. Замышляя отравить брата, она думала, что его смерть принесет свободу, и начнется абсолютно новая, ни с чем не сравнимая прекрасная жизнь. Теперь же очевидно, что после похорон Лодика одиночество только усилится еще в несколько крат. Да, она избавилась от ухода за неприятным больным человеком, от зрелища его отвратительного жирного тела, от запаха отхожего места в квартире, но взамен не приобрела ничего. Она осталась совершенно одна. Ей теперь не о ком заботиться и даже некого ненавидеть, что хоть как-то занимало мозги. Впрочем, Тамаре теперь казалось, что особенно ненавидеть Лодика было и не за что. Несчастный, никому не нужный, кроме родителей, его не любила ни одна живая душа. Чего его было ненавидеть? Надо было жалеть... Почему люди задумываются о том, что вели себя неправильно с близкими, только когда тех уже нет в живых и ничего не поправить? Хотя... разве могла бы она что-то поправить, если бы Лодик вдруг открыл глаза и сказал: «Что вы делаете, идиоты? Я еще жив!?» Разве смогла бы она переменить его жизнь? Нет... не смогла бы... Так надо ли жалеть о том, что этот человек, которому так трудно было существовать, наконец вырвался из своей темницы? Кажется, что и не надо... Но как же его жаль...

Тамара всхлипнула, вытерла набежавшие слезы и принялась ждать, когда гроб опустят в разверстую могилу. Вспомнился Николай. Он хотел быть на похоронах, но какие-то очень важные дела не позволили ему присутствовать. Тамара не винила его, он и так много для нее сделал. А мог бы не делать. В свое время ничего хорошего от Лодика он не видел. Конечно, Заботин чувствует свою вину перед ней, Тамарой, но она давно его простила и ничего больше от него не ждет. Он – случайно вынырнувший в настоящее персонаж из далекого прошлого. Если Заботин снова исчезнет из ее жизни, она ничуть не огорчится. Кажется, она вообще разучилась огорчаться и отчаиваться, огорчившись из последних сил после ухода Ильи. Все. Все кончено. Дальнейшая жизнь потечет к такой же могиле, как у Лодика, тоскливо и однообразно.

Тамара по обычаю бросила горсть земли на гроб брата, подождала, пока могильщики сделают над ним аккуратный холмик, расплатилась с ними, потом воткнула в холм заранее приготовленный временный деревянный крест, положила маленький поминальный веночек и букет красных гвоздик. Тут же некстати вспомнилось, что такой же букет подарил ей на первом свидании Садовский. Она горько улыбнулась, разложила цветы более живописно, вышла из оградки и увидела того, кого только что вспоминала. Илья стоял возле соседней могилы и потерянно глядел на нее. Тамара охнула, ноги у нее подкосились, и она, падая, в тесноте старого кладбища непременно наткнулась бы грудью на пику чужой ограды, если бы ее не подхватил Илья.

Очнулась Тамара в машине «Скорой помощи». Возле нее сидели женщина в голубом врачебном костюме и Илья Петрович Садовский.

– Все будет хорошо, милая, – как из-под воды услышала она голос любимого человека и снова закрыла глаза. Может быть, и правда теперь все будет хорошо? Пожалуй, есть смысл в это поверить.

* * *

После звонка Майи Роман Сергеевич крепко задумался. Миллион вместо пятисот тысяч, конечно, найти тоже можно, но какого черта он должен платить такую сумму какой-то Маруське? Да и Маруська ли эта баба, или только прикидывается? Голос то ли пропит, то ли прокурен, то ли то и другое вместе. Маруська никогда не курила и не пила ничего крепче кваса. Впрочем, столько лет прошло... Могла и научиться... А что значит – одна рыбка сорвалась с крючка? Объяснить не захотели. Сначала эти сволочи утверждали, что у них две его женщины: жена и любовница. Если Майка осталась, понятно, что сорвалась Инка. И как же она сорвалась? Сбежала, что ли? А что? С нее станется! Она решительная, энергичная! Она все может! Не то что мягкотелая Майка. Да... Мягкотелая... Тело у нее и впрямь мягкое, сдобное... И при этом она не выглядит толстой. Конечно, Инка в плане тела до нее никак не дотягивает, зато страстная. Такое в постели вытворяет, что Майке никогда даже в голову не пришло бы. Да, эти две бабенции здорово дополняли друг друга. Плохо, если они в заточении вдруг узнали о своем соперничестве и решили как-нибудь объединиться против него. С другой стороны, чего бы им объединяться? Обе любят его, а значит, должны не подружиться, а наоборот, перегрызть друг другу горло. Да. Наверняка так и случилось, и потому Инка сбежала одна, Майку с собой не взяла. Что ж, понять ее можно. Только отдавать целый миллион – ой как не хочется.

Роману приходило в голову переговорить о сей странной напасти с начальником службы безопасности фирмы «Абсолют» Федотовым, который до этого служил в полиции, но делать это он все же поостерегся. Неизвестно, что за люди стоят за той бабой, которая называет себя Марусей. Слишком длинен за ним хвост всяческих махинаций во всех сферах, где приходилось трудиться. Он же в своем «Абсолюте» провернул несколько афер, из которых извлек неплохую для себя прибыль. На последней чуть не спалился, еще все и не расхлебал. А Федотов – мужик ушлый. Начнет копать – до такого может докопаться, что и ноги не унесешь.

Даже с Заботиным, пожалуй, связываться не стоит. Его Инесса, судя по всему, на свободе, а значит, беспокоиться Кольке не о чем. Инка – кремень, ни за что муженьку ничего лишнего не расскажет. Он в Инессе уверен как в себе. Проверено неоднократно. Ну а если выдаст – беда небольшая. Подумаешь, Заботин узнает, что он, Роман, пользовал его жену. Ну, схлестнутся два мужика – и что? Он, пожалуй, сразу согласится оставить Инку в покое. Скажет Кольке, что бес попутал. Даже не будет ему Майку поминать, хотя тот с ней наверняка спал. В общем, баб достаточно. Где бы он ни был, на его долю всегда их хватало. На отсутствие женского внимания Роман Сергеевич Савельев, которого какие-то кретины вдруг решили вернуть в шкуру Никиты Каплуна, никогда не жаловался. Другую бабу найдет. Делов-то! Значит, отслужила Инка свое, отработала. Он всегда легко отказывался от бабья и никогда об этом не жалел. Он и Майку с ее сдобным телом не пожалел бы и навсегда отдал Кольке, если бы дело выгорело, но что-то все кругом тормозит... Кстати говоря, он и Маруську здорово любил в юности, а отдал Леве, когда нужда пришла. Ну... поскучал немного, потосковал, а потом забыл, будто и не было никогда Маруси Климовой. Правда, она почему-то вдруг вынырнула из небытия... Ох, не вовремя! Ох, некстати! Впрочем, разве это могло бы когда-нибудь быть вовремя и кстати?

А может, послать все к чертям собачьим, да и рвануть куда-нибудь подальше, чтобы начать жизнь заново? А что? Он еще не старый, что называется – в полном мужском соку. Россия большая, затеряться в ней – делать нечего. Впрочем, времена нынче другие. Найдут. Тот же Федотов будет землю носом рыть, поскольку Роман исчезнет вместе с секретами фирмы и деньгами. С неплохими, между прочим, деньгами. Может, рвануть за рубеж? Ага, прямо его там все ждут не дождутся... Языками он не владеет. На кой хрен загранице экономист со школьным английским? Поди, своих, англоязычных, хватает...

Да-а-а... как ни крути, надо выручать Майку, чтобы хуже не стало. А где гарантия, что, получив деньги, эта сволота ее отпустит? Да хоть бы и не отпустили, лишь бы его больше не тревожили! Никаких гарантий на этот счет ему, похоже, тоже не дадут. Наверно, стоит сегодня лечь спать пораньше, чтобы легче было рано встать. Придумали, скоты, – в шесть утра прийти на свалку! В такую рань! Он давно уже раньше восьми не просыпается... Можно представить, какая там стоит вонь! Выпить, что ли... для успокоения души и... тела... Неможется как-то. Непривычное состояние...

Роман Сергеевич выбрался из уютного кресла и отправился к бару. Он очень любил шотландский виски. Виски служил для него своеобразным лекарством. Он бодрил в случае душевной и телесной слабости, расслаблял, если была в том нужда, и вообще приятен ему во всех отношениях. Главное, не переборщить, чуть-чуть выпить, а не напиваться.

И Савельев налил в широкий толстостенный стакан душистого янтарного напитка всего на полпальца и осушил одним глотком. Погодил немного, крутя стакан, но ничего не почувствовал. Решил, что все же маловато. Плеснул из бутылки еще столько же и выпил. Потом – еще столько же и еще два раза по столько. После, махнув на все рукой, нацедил сразу полстакана и залил в себя, потом – еще полстакана. С большим удовольствием. Не закусывая. Сделал еще пару хороших глотков прямо из бутылки, сел на диван рядом с баром и стал ждать так называемого прихода. Тот не заставил себя долго ждать. Из желудка во все стороны пошло приятное тепло, по телу стала разливаться расслабляющая нега. То, чего он и хотел. Напрячься снова он еще успеет. Утром. Еще неизвестно, что его ждет возле помойных баков у мясокомбината. Но все это будет завтра, а сейчас он побалдеет немного от любимого виски. Может, потом добавит. В конце концов, почему бы не побыть слегка навеселе? Кому он мешает-то этим? Никому! Кирюха – у бабки с дедкой, Майка... Впрочем, не надо сейчас о Майке. Чего ей сделается? Людям же нужны деньги, а вовсе не какая-то Майка... Хотя... они угрожали, что произведут с ней кое-какие действия, если он обратится в полицию... Но он же не обращается и не обратится, а значит, Майке ничего не сделают. Впрочем, этим отморозкам верить нельзя. Захотят, так и изнасилуют его жену за милую душу. Жалко Майку? Ну... разве что самую малость... Женщины и созданы для того, чтобы терпеть и ублажать мужиков, когда они этого хотят. Ну... еще, чтобы создавать своим мужьям уют, детей воспитывать. В общем, их удел, как говаривал знаменитый Адольф, – три «к»: киндер, кюхе, кирхе – дети, кухня, церковь. И все! Что с них еще взять!

Конечно, будет неприятно спать с бабой, которую трахали другие мужики. Может, женушка заразу какую в дом принесет... Пожалуй, стоит ее сразу отправить к врачу. Пускай проверится! А уж потом он с ней... того... этого... Эх, как же все-таки хорошо с Майкой в постели! Вот сейчас он бы с ней – с большим удовольствием...

От приятных размышлений Савельева оторвал звук мобильника. Роман вздрогнул и подумал, что надо сменить мелодию старого футбольного гимна на какую-нибудь другую, более умиротворяющую. Эта уж больно резка и как-то вызывающе оптимистична. А что в его жизни сейчас оптимистичного? Да ничего... Зачем-то еще напился...

– Алль... а-аль – попытался проаллекать в трубку Роман Сергеевич, но голос Заботина его перебил:

– Ромка! Немедленно все бросай и езжай к тому деревянному дому, за который у наших фирм идет тяжба! Быстрей!

Роман с неудовольствием подумал, что все вокруг посходили с ума. У него личных проблем выше крыши, а они лезут с делами вечером, когда он на законном отдыхе.

– А эт-то... з-завтра н-не... льзя л-ли? – заикаясь, спросил он.

– Нельзя! Там Майя!

– М-майя? – очень удивился Роман. – А что она там-м-м дел-лает?

– Ты что, напился? – догадался вдруг Заботин.

– Н-ну та-ак... С-слегонца...

– Ну и черт с тобой! Сиди тогда дома!

Когда Николай отключился, Роман Сергеевич с удивлением посмотрел на телефон, а потом в досаде плюнул на экран:

– Ш-шиш т-тебе! К-ком-мандир н-нашелся! Хоч... чу... и п-поеду... В конце к-концов т-там моя... жж... жж... В общем, н-неважно... кто...

Савельев отбросил на диван ни в чем не повинный аппарат, сдернул со спинки стула пиджак и неверными шагами пошел к выходу из квартиры. Машина, которая последнее время выкидывала всяческие фортели, на удивление завелась сразу. Роман Сергеевич посчитал это хорошим знаком и даже несколько протрезвел. Дорога к деревянному дому была знакома и довольно коротка, и потому он умудрился доехать без приключений, несмотря на то, что несколько раз руль почти выскальзывал из рук.

Поскольку этот район Глебовска был много ближе к дому Савельева, чем Заботина, Роман и приехал раньше. Но пока он, запутавшись в чехле сиденья, которое непонятным образом завернулось, пытался выбраться из машины, неподалеку от него остановилась «Мазда» Николая. Заботин вышел из нее с двумя крепкими ребятами, выправка которых выдавала чуть ли не бойцов спецназа, хотя одеты они были в штатское. Роман Сергеевич несколько струхнул. Он спьяну даже забыл про Майю, решив, что эти два молодца сейчас станут утюжить его прямо возле того дома, от притязаний на который его фирме давно следует отказаться. Конечно, район людный, вокруг деревянной постройки – многоэтажные дома, но они где? На приличном расстоянии. А этот дом окружен живой стеной кустарника и деревьев. За этими кустиками заботинские пацаны его и отделают в лучшем виде, никто из проживающих в многоэтажках ни единого писка не услышит.

– Какого черта ты явился? – недовольно спросил Николай, заметив наконец Савельева, потом подошел ближе и с неудовольствием отметил: – Да ты ж совершенно пьян! Как ты ехал – не понимаю!! Садись обратно в машину и жди! Не мешай!

Роман сначала не понял, почему он вдруг помешает, если Заботин его сам позвал разбираться с этим земельным участком, но услышал, как тот отдает приказ своим молодцам, чтобы те пуще глаза берегли женщину, и сразу все вспомнил. Тут же Майка! Черт! Совсем из ума вон! А Майка – его жена, и Колька не имеет никакого права командовать! Он, Роман, сам знает, что ему делать с собственной женой!

И Савельев направился к дому, но его тут же схватил один из молодцов и засунул в машину.

– Я тебя прошу, Ромка, не лезь, раз уж надрался. Только все испортишь! – сказал Заботин и захлопнул дверцу савельевского «Вольво».

Роман Сергеевич хотел снова выбраться, но Николай сам открыл дверцу и, перед тем как опять ее захлопнуть, сказал:

– Сиди! Прошу! Если будет надо, я тебя сам позову.

То, что он сказал «прошу», Роману очень понравилось. «Прошу» – это правильно. Никаких приказов он не потерпит. Кто Заботин такой, чтобы сметь ему приказывать? Никто! Любовник жены! Ну и что! Заботинская жена давно у него в любовницах ходит, так что они на равных. А посидеть в машине можно... Отчего ж не посидеть? Особенно сейчас, когда такое ощущение, будто он только что принял дополнительный стакан виски... Руки какие-то ватные, в пот бросило. Может, соснуть пару минут?

Савельев откинул голову и закрыл глаза. Посидел так, но сон почему-то не шел. Более того, что-то внутри будто подталкивало к действию. Этот Заботин тут накомандует, а ему, Роману, потом отдувайся! Он же согласился завтра отнести деньги. Какого хрена надо лезть за Майкой в этот уродливый дом сегодня, когда завтра ее и так отпустили бы? Конечно, штурм Колькиных молодцов поможет сохранить целый миллион, но кто знает, что еще отчебучат те, кто вместе с Майкой засел в этом доме? Кто они? Сколько их? Наверно, немного, раз Заботин взял с собой только двоих.

Выглянув из машины, Савельев не увидел ни Николая, ни его ребят. Это ему не понравилось. Он с трудом вылез из машины и побрел к зарослям, окружавшим деревянный дом. Старый домина выглядел неприступной крепостью. Все окна были почти наглухо заколочены толстыми досками. Роман дернул за ручку сначала дверь одного подъезда, потом другого. Обе оказались заперты. Но раз на улице уже нет Кольки с дружбанами, значит, они все же проникли в дом.

Уже жестоко кляня себя за то, что напился не вовремя, Роман Сергеевич постарался собраться, как-то воспрянуть и в состоянии воспрянутости начал снова обходить дом, внимательно разглядывая окна. На одном из подвальных две доски были пригнаны неплотно, и при внимательном осмотре Савельев понял, что их легко раздвинуть в стороны, что тут же и сделал.

Не без труда просунув свое уже начавшее тучнеть тело в не слишком широкий лаз, Роман оказался в довольно темном и грязном помещении. Вечернего света, струящегося из лаза, было маловато, чтобы разглядеть, куда двигаться дальше. Савельев привычным движением хотел достать из кармана брюк зажигалку, но вспомнил, что она сдохла еще сегодня днем, и он сунул во внутренний карман пиджака спички, которые попросил у вахтера Егорыча, выходя из фирмы на обед. Нащупав коробок, обрадовался. Зажигалка, конечно, в этих условиях была бы полезнее, но приходится довольствоваться тем, что есть. Роман извел несколько спичек, прежде чем одна наконец разгорелась и он смог заметить металлическую дверь, ведущую в соседнее помещение. Оно оказалось просторнее предыдущего, но гораздо темнее. На улице быстро сгущались сумерки, и все меньше света проникало в щели между досками, которыми были забиты окна. Роман наткнулся на колено какой-то трубы и, зацепившись за него ногой, упал плашмя на кучу пыльного заскорузлого тряпья. Тряпки смягчили удар, он не поранился, но здорово расчихался от поднявшейся пыльной взвеси.

Роман Сергеевич опять принялся чиркать спичками. Та, которая зажглась, осветила часть подвального помещения, заполненного трубами и кучами всяческого мусора. Савельев поблагодарил судьбу за то, что рухнул именно на кучу тряпок. Если бы довелось упасть чуть левее, он пропорол бы себе живот металлическим штырем непонятного назначения, лихо торчащим из земляного пола.

Роман пробирался по подвалу довольно медленно, потому что спички то и дело гасли и приходилось без конца останавливаться, чтобы их зажигать. Поскольку не было слышно ни звука, Савельев решил подать голос. Наверно, Заботин со своими молодцами уже со всем справился, раз в доме стоит полная тишина.

– Ко-о-олька!! – крикнул Роман Сергеевич. Ему казалось, что в этом длинном подвальном помещении после его крика должно бы раздаться долгое многократное эхо, но звук поглотил то ли земляной пол, то ли деревянные перекрытия. На всякий случай Савельев крикнул еще пару раз, никакого ответа так и не дождался и начал пробираться вперед, беспрестанно чиркая спичками.

Когда он наконец выбрался из подвала и поднялся по лестнице на первый этаж, то увидел, что дверь в одну из квартир распахнута. Из нее несло застоялым кислым духом запущенного жилья. Савельев остановился и на всякий случай спросил:

– Алле! Есть тут кто-нибудь? Войти можно?

Ответом была тишина. Скорее всего квартира пустовала. Конечно, правильнее всего было бы выйти из дома прямо из этого подъезда. Если уж Заботин со своими помощниками вызволил Майку и скрутил ее мучителей, то вряд ли переправлял всю эту команду снова через подвал и щель между досками. Наверняка они вышли цивильно – в дверь. Но в голову Романа Сергеевича, сильно накачанного любимым шотландским виски, эта мысль пришла много позже. А в тот момент он весьма нетвердым шагом прошелся по всем помещениям пустой квартиры, насквозь пропитанной бомжацкими миазмами, и, несколько раз передернув плечами от отвращения, даже подумал, что чистюле Майе было очень противно здесь находиться, – то есть пожалел ее некоторым образом. Потом, выйдя из квартиры, он опять спустился в подвал, чтобы покинуть дом точно так же, как в него попал. Никакие другие варианты в его сильно затуманенную алкоголем голову так и не пришли.

В самом большом подвальном помещении было уже очень темно и почему-то отвратительно пахло паленым. Сквозь щели между досками на окнах свет почти не попадал, но запах, видимо, просачивался хорошо. Роман Сергеевич решил, что во дворе горит помойный бак, и с большим удовольствием выругался. Вспомнив про торчащий из пола штырь, он опять достал из кармана спички и принялся их зажигать одну за другой, чтобы на него не напороться, но так его и не обнаружил. Зачем-то решил его поискать. Ноги по-прежнему держали плоховато, и он несколько раз заваливался то на гору какого-то сыпучего материала, то на кучу трухлявых досок, которые под ним рассыпались чуть ли не в пыль.

Прочихавшись, Савельев уже с тревогой втянул ноздрями ставший более отчетливым запах гари. Он шел вовсе не из окон, а из того помещения, откуда, по его понятиям, только и можно было вылезти на улицу. Именно поэтому, даже не подумав о том, чтобы вернуться и выйти из подъезда, Роман поспешил туда, где что-то горело. Он очень надеялся, что окно, через которое он влез в подвал и из которого намеревался выбраться наружу, еще не пострадало от огня. Несколько протрезвев от накатившего вдруг страха, он даже догадался, откуда взялся этот огонь. Это ведь он, Роман Сергеевич, чиркал спичками и бросал их на пол, не удосужившись проверить, погасли они или нет. Сильно ударившись бедром о колено одной из труб, он поспешил к металлической двери, которая, как ему казалось, ведет к спасению. Ее ручка была горячей. Роман потрогал створку – она тоже обжигала пальцы. Он сразу понял, что за дверью спасения не будет, но все же рванул ее на себя.

В лицо ударил жар горящего помещения. Полыхало все: деревянные стены, перекрытия, мусорные кучи. К окну подойти не было никакой возможности. Савельев закашлялся от едкого дыма, из глаз брызнули слезы. Он еще немного потоптался на пороге, задыхаясь и глупо теряя время в надежде увидеть в пламени брешь, сквозь которую можно проскочить. Когда на ногу с потолка упал кусок горящей пакли, Роман Сергеевич поспешно вылетел за дверь и, обжигая руки, плотно прижал ее к косяку.

Тут же он увидел, как языки огня, минуя металлическую створку, стремительно вползают по деревянному перекрытию в то помещение, в котором он находился. Савельев застыл, с ужасом глядя на пожирающее потолок пламя. Хмель почти окончательно выветрился из головы, когда он заметил, что огненные языки уже поднимаются с пола в разных местах подвала – видимо, там, куда падали непогашенные спички. Роман Сергеевич тяжко взвыл и бросился к ближайшему окну. Ощупав его, понял, что вылезти не удастся: оно больше походило на смотровую щель, сквозь которую никакими силами не пропихнуть его пухлый животик, даже если бы удалось проломить доски. Остальные окна были такими же узкими. Кроме того, до них уже не добраться. Огонь расползался по подвалу с такой скоростью, которой Савельев, никогда ранее не бывавший на пожаре, не мог бы даже предположить.

Он повернул к противоположной двери, кляня себя за то, что сразу не догадался выйти через подъезд. Приступок перед этой дверью пылал, выбрасывая в воздух черные клубы гари. Путь к спасению был отрезан. Роман Сергеевич, ловя ртом удушливый смрад, успел подумать о том, что, если спасется, больше никогда не будет пить виски. Потом поклялся, неизвестно кому, ибо в Бога никогда не верил, что закончит все шашни с посторонними женщинами, чтобы быть верным только жене Майе. После решил уйти из фирмы, где приходится заниматься сомнительной чистоты делишками, и пустить часть неправедно заработанных средств на благотворительность.

Потом в голову пришла счастливая мысль о том, что потеряно еще не все. Его непременно спасет из этого ада замечательный друг Колька Заботин. Он, конечно же, никогда ничего не узнает про Инессу, поскольку изменять мужу он, Роман, ей больше не позволит. Нельзя изменять такому хорошему человеку, как Николай. Сама же Инка ничего не расскажет. Главное – это правильно ее сориентировать. А не спасти Колька не может. Он же увидит, что машина Савельева пуста! Он же догадается, что Роман тоже полез в подвал, чтобы спасти свою жену! Заботин же знает, что он, Савельев, настоящий мужик, а потому бросить свою жену на произвол судьбы не может! А Николай не сможет бросить его! Надо только немного потерпеть. Скоро приедут пожарные, все зальют своей пеной, и он, Роман, выйдет из этой пены, как Афродита... Впрочем, что за чушь... Какая Афродита? Он же мужик! Мужчина! Он доказал это всем, когда полез в горящий подвал. Он выйдет из этого пожара возрожденной птицей Феникс, и все у него с этих пор будет хорошо и чисто. Надо только потерпеть...

Но терпеть уже не получалось. В подвале становилось очень жарко. И очень страшно. Дышать было нечем. Роман Сергеевич почувствовал, как уходит сознание. Он цеплялся за какие-то его клочки, ему казалось, что это каким-то образом поможет выжить. В мозгу всплывали образы то Майи, то сына Кирюхи, то Маруси, первой и, по сути, единственной законной жены. Маруся улыбнулась ему в последний раз и исчезла. Исчезло вообще все. Роман Савельев покачнулся и упал грудью на тот самый штырь, которого так хотел избежать. Никакой боли он не почувствовал, потому что уже не мог ничего чувствовать. Сверху на его тело обрушились прогоревшие балки потолка.

Романа Сергеевича Савельева не стало.

* * *

Майя занималась похоронами мужа. Николай хотел взять все на себя, но она не позволила. Это из-за нее погиб Роман, и она должна сама отдать ему последний долг.

Ежесекундное ощущение вины изводило женщину. У нее постоянно болела голова и дергался уголок рта. Она с трудом переносила удивленно-вопрошающий взгляд Кирюхи, которого вызвали на похороны из Ярославля от бабушки с дедушкой. Пятнадцатилетний подросток не плакал, хотя с отцом у него были самые прекрасные отношения. Казалось, он просто не в состоянии осознать, что отца больше нет. Из его жизни еще никто не уходил так внезапно, не попрощавшись и навсегда, а потому в реальность происходящего он до конца поверить не мог. Похоже, все погребальные приготовления казались ему излишне нарочитыми, надуманными. Он постоянно заглядывал в лицо матери, будто надеялся, что она наконец снимет черную повязку с густых пшеничных волос и обратит все в шутку.

Майя постоянно ловила себя на том, что замирает в самых неподходящих для раздумий местах, без конца перебирая в уме события последних дней. Могла ли она не пойти с бомжихой в заброшенный дом? Ведь если бы ее там не держали, Роман не сунулся бы в подвал и остался жив... Нет, не пойти она не могла, поскольку беспокоилась как раз о нем... А разве она о нем беспокоилась? Не надо обманывать хотя бы себя... Ее голова и в тот момент была занята одним Николаем. В заброшенный дом ее вел долг перед мужем, с которым она прожила много лет, но никак не беспокойство о нем. Впрочем, все не так... все по-другому, все запутанно и непонятно... Она беспокоилась, беспокоилась, беспокоилась!! О Романе!! Да, но он никакой не Роман... Он Никита Каплун... А следовало ли беспокоиться о каком-то Каплуне? Вот если бы она не беспокоилась – не попала бы в тот подвал, муж остался бы жив, и можно было бы обо всем спросить его самого. Правда, не факт, что он все выложил бы ей... Ну... пусть не выкладывал бы, а просто сказал, что все, сказанное Инессой и бомжихой Манькой, – наветы и наговоры. Манька хотела деньжат срубить, а Инесса пошла на дикий обман из ревности. Да, но Майя собственными глазами видела Манькин паспорт, где стоит штамп о регистрации ее брака с Романом. То есть не с Романом... С Никитой Каплуном... А вдруг это все же разные лица? Конечно, разные!! Тот, который Каплун, ни за что не полез бы в горящий подвал, чтобы спасти ее, не рисковал бы ради нее жизнью! Конечно, вызволил ее, Майю, Николай, но Роман просто не успел... И почему она так и не спросила Николая, откуда он узнал, что ее держат в этом подвале? Впрочем, не о Заботине сейчас надо заботиться! Какая убийственная тавтология... Да что же такое? При чем тут Заботин? Дело в другом: как она могла поверить в то, что ее муж одновременно еще и муж какой-то там грязной вонючей Маньки! Этого же просто не может быть!

Это она, Майя, убила его тем, что ни с того ни с сего разлюбила... Если бы она не встречалась с Николаем, оставалась все время рядом с мужем, он был бы жив! Жив! Как она могла так сильно оскорбиться его предложением переговорить с Заботиным о спорном участке земли? Что в этом такого? Роман ведь бизнесмен, а бизнес требует определенной жесткости и не терпит сантиментов. Ей всего-то надо было помочь мужу, а она посмела влюбиться в его конкурента. Она порочна. Она не смеет смотреть в глаза сыну, поскольку никогда не сможет объяснить, как своим предательством убила его отца. Мальчику такого не выдержать.

А может, надо перестать себя винить? Может, виноваты подростки, угнавшие машину Романа? И почему он оставил ее возле дома с настежь открытой дверцей? Если бы машина осталась на месте, Заботин понял бы, что Роман бросился спасать свою жену, и отправился бы за ним. Но машины не было! И Николай подумал, что Роман уехал домой. Как он мог такое подумать?! Как посмел? Разве Роман оставил бы ее, свою жену, умирать в подвале?! Да никогда! Майя избегала Заботина еще и за это. Он несколько раз звонил ей, предлагая помочь, но она отвечала очень сухо и по возможности коротко. Ей действительно не нужна была его помощь, так как ее не оставили в беде сослуживцы мужа. Но более всего она не хотела видеть Николая из-за того, что боялась прилюдно упасть ему на грудь и начать рыдать с воплями: «Что же мы с тобой наделали?»

* * *

Гроб не открывали, поскольку тело Романа Сергеевича Савельева сильно пострадало в огне. Майя была этому рада, если вообще можно чему-нибудь радоваться на похоронах. Она пыталась представить, что вовсе и не мужа хоронит, а неизвестного человека, возле гроба которого почему-то обязана быть. Рядом стоят знакомые и друзья с печальными лицами. Плечи их понуры, глаза тусклы. Неужели тот, кто лежит в уже заколоченном гробу, так им дорог? А кто там лежит? Совсем незнакомый человек? Нет, конечно... Как ни пытайся спрятаться от беды, она тут, рядом... Но кто же все-таки в гробу – Роман Савельев или Никита Каплун? Вот было бы здорово, если бы там находился неизвестный Майе Никита, а Роман сейчас подбежал бы к ней, извинился за опоздание и положил на гроб четыре бордовые розы. Как бы она хотела вместо мужа похоронить все свои тревоги, подозрения и даже измену ему. Если бы сейчас ей сказали, что Роман воскреснет, если она навсегда откажется от Николая, Майя поклялась бы в этом на кресте. Руку бы в огонь сунула. Только никому теперь ее жертва не нужна. Все мы сильны раскаянием, когда уже ничего нельзя исправить.

А где, собственно, Заботин? Он же обещал быть на похоронах... А-а-а... вон он стоит... Рядом с ним какая-то женщина... Такое знакомое лицо... Ах да, это ж Инесса, любовница мужа... Любовница мужа... мужа... Теперь нет ни мужа, ни любовницы... Впрочем, любовница жива и невредима... Только вот ее любовника больше нет... Непонятно, почему Инесса так жмется к Заботину... Одного мужчину забрала себе, а теперь и другого хочет окрутить и уморить, чтобы Майя вот так же стояла у второго гроба? Нельзя ей это позволить... А почему нельзя? Она, Майя, больше ведь не хочет знать Николая Заботина... Или хочет? Какие же это мучительные мысли... Лучше бы ей, Майе, лежать в гробу, а они – все те, кто сейчас стоит рядом в печали, – пусть бы плакали по ней. А разве кто-нибудь заплачет? Ну разве что Кирюха... А Заботин? Чего ему плакать, если возле него трется Инесса, такая яркая, такая сексуальная... О господи, да почему же в голову лезут неподходящие мысли? Она же на похоронах...

В фильмах и романах женщины то и дело грохаются в обморок. И как это у них так ловко выходит? Она, Майя, сейчас с большим удовольствием спряталась бы в обморок. Она не хочет ничего видеть, ничего слышать, ничего знать. И почему у нее такой крепкий организм? Почему она должна все это терпеть? Так было бы здорово очнуться, когда все уже будет кончено: гроб опущен в могилу, а гости разошлись по домам после поминок. Тогда она и подумала бы обо всем этом или вообще выбросила бы все мучительные мысли из головы. Нет человека – нет проблем, с ним связанных. И если даже ее, Майин, муж на самом деле все же Никита Каплун, теперь это не имеет никакого значения. Ни для кого. Даже Кирюха навсегда останется Кириллом Романовичем Савельевым. Бедный мальчик. Он похож на петушка, готового к закланию. Краше в суп кладут. Надо же, она еще умудряется как-то острить... тупо и не смешно...

– Ну че, опускать? – как сквозь сон услышала Майя голос могильщика. Она хотела сказать: «Опускать», но из горла вылетели только странные сиплые звуки, и она просто сделала отмашку рукой. Потом ей пришлось первой бросить на гроб мужа горстки земли. Майя удивилась тому, что ощущает пальцами сыпучесть сухого грунта, слышит легкий стук его комочков о крышку гроба и чувствует удушливый аромат белых лилий, которые держит секретарша Романа. Казалось, у нее должны отмереть все чувства, но она ощущает все так же четко и ясно, как прежде. Это было неправильно, несправедливо по отношению к Роману, который не чувствовал уже ничего. Майе очень хотелось заплакать, но не получалось. Она оглядела людей возле могилы. Не плакал никто, даже у Кирюхи сухие глаза. Неужели Роман Савельев не заслужил ничьих слез? Похоже, заслужил... За Майиной спиной слышались всхлипы и даже жалобное подвывание. Женщина обернулась.

У оградки соседней могилы стояла бомжиха Манька и плакала взахлеб. Майя вздрогнула и тут же вспомнила, как онемели связанные руки. Когда Николай развязал их, она долго не могла пошевелить пальцами, которые казались раздувшимися, как сардельки. Ей, Майе, ненавидеть бы Маньку, но она вдруг пожалела ее. Похоже, все, что говорила эта бомжиха, правда. Не стала бы она так убиваться по человеку, которого просто хотела обвести вокруг пальца. Наверно, Майин муж, Роман Савельев, когда-то действительно был Никитой Каплуном, женатым на этой Маньке. Только все это было в другой жизни, а теперь у них на всех одна вот эта нескладная жизнь.

Майя отошла от могилы, в которую провожающие Романа бросали горсти земли, и подошла к Маньке:

– Чего плачешь-то?

Манька утерла грязным рукавом мокрое лицо и ответила вопросом на вопрос:

– Думаешь, жалею, что деньги за тебя того... тю-тю?

– Нет, почему-то так не думаю, – ответила Майя и неожиданно для себя снова спросила: – Ты любила его?

– Когда-то очень любила... Жить без него не могла, все прощала. Я тогда Марусей звалась... Не поверишь, конечно, но была очень хорошенькой...

Майя посмотрела на отекшее сизое лицо с текущим малиновым носом и щербатым ртом. Да, несмотря на то, что она своими глазами видела в паспорте фотографию чудесной девушки, все же с трудом верилось, что стоящее перед ней почти бесполое существо и Маруся Климова – один и тот же человек.

– Я верю, – сказала она. – Почему-то именно сейчас я поверила тебе окончательно. Это из-за тебя он сменил имя?

– Может быть... Хотя... кто я такая, чтобы из-за меня жить чужой жизнью? Думаю, за Никиткой хватает и других гнусных дел.

– Я никогда не замечала, чтобы Роман... то есть Никита жил как-то неправильно, – задумчиво проговорила Майя.

– Видать, тоже любила, дура, – выдала Манька и повернулась, чтобы идти прочь от могилы.

– Плакала-то чего? – Майя опять задала вопрос, на который так и не получила ответа. – По Никите?

Манька повернула к ней отекшее лицо, ставшее вдруг жестким, и, шумно шмыгнув носом, ответила:

– Да ни за что! Чтоб ему и на том свете не было ни дна ни покрышки! По жизни я своей плакала, которую Никитка загубил. Нет у меня жизни через него, Майка! Нет!

– Да что ж он такое ужасное сделал с тобой?

– Думаю, то же самое, что и с тобой, только ты сильней меня оказалась, – ответила Манька и начала пробираться между могилами на кладбищенскую аллею.

Майе хотелось остановить ее, чтобы расспросить поподробней, но она почувствовала, что кто-то взял ее под локоть. Она повернулась – рядом стоял Заботин.

– Оставь ее, Майя, – сказал он. – Романа уже нет, не стоит ворошить прошлое. Никому от этого легче не станет.

– Он не Роман... – сквозь зубы процедила женщина.

– Я знаю, – ответил Николай.

– Знаешь – и молчал?! – Майя выкрикнула это так громко, что все присутствующие на похоронах повернули к ним головы. Но ей уже было все равно, кто и что о ней подумает. Она крикнула еще раз: – Как ты мог молчать?! – и наконец забилась в рыданиях. И плакала она, как Манька, вовсе не по ушедшему мужу, а по своей жизни. Ей теперь казалось, что Роман, которого она, как выяснилось, и не знала вовсе, загубил и ее жизнь. Точно так же, как Манькину. Не зря ведь бомжиха так сказала. Ой, не зря.

– Майя, сейчас не время и не место выяснять отношения, – тихо сказал Заботин и потянул ее в сторону могилы мужа, над которой уже высился земляной холмик. – Надо положить цветы.

Майя, которая держала в руках белые хризантемы, хотела последовать его совету, но тут к ним подошла Инесса и по-хозяйски взяла Николая под руку. Майя охнула и спросила чужим, окончательно севшим голосом:

– Это как же? Почему вы... Инесса... Коля... Вы кто?

– Ну... Инна... она моя жена... – слегка смутившись, сказал Заботин. – То есть не совсем жена... Я же тебе говорил...

Майя содрогнулась от очередного приступа рыдания. Она обманута кругом! Все друг другу лгут. Мужчины подкладывают своих женщин под других мужиков. Женщины спят с кем попало. Вот и она, Майя, такая же, как все. Муж почти впрямую предложил ей переспать с конкурентом, и она – рада стараться. Влюбилась? А может, и не влюбилась? Может, просто захотела спрятаться в любовь от неприятностей, как только что мечтала спрятаться в обморок от похорон. Но от себя все равно не спрячешься. Обморок когда-нибудь кончится. Да и любовь... Какой ужас! Она поверила в любовь Николая! Да ведь Роман для него был таким же конкурентом. Скорее всего Заботин собирался провернуть такую же операцию, как сотрудник конкурентной фирмы Савельев. Наверняка рассчитывал как-нибудь повлиять на Романа через жену. Все бизнесмены одним миром мазаны. Еще неизвестно, у кого ставки в этой игре за земельный участок были выше. Может, и Инессу подослали к Савельеву с определенными целями. Конечно, это именно так! Вон как сухи ее глаза. Она совсем не сожалеет о Романе. Она уже там, в бомжацком подвале, всячески демонстрировала Майе, что не имеет никаких чувств к ее мужу. А Майя не поняла. Она всегда все принимает за чистую монету, и потому растаяла оттого, что Заботин признался в любви, обнял, крепко поцеловал и провел с ней несколько ночей. Думала, что будет счастлива с ним, а стала самой несчастной на свете.

И Майя рыдала и рыдала и никак не могла остановиться. Все, кто пришел проводить в последний путь Романа Сергеевича Савельева, были этим вполне удовлетворены. На то и похороны, чтобы родные и близкие покойного плакали. Наконец-то жену пробрало, наконец-то до нее дошло, что теперь рядом с ней не будет мужа. Вон и паренек прослезился. Это нормально. Это хорошо. Сын и должен оплакивать отца.

На поминках Николай Заботин сидел напротив Майи. К нему по-прежнему прижималась Инесса. И Майя продолжала захлебываться слезами. Она не могла есть. С трудом выпила на помин души мужа стопку водки. Алкоголь разлился по телу горячей волной, и слезы полились сильней. К концу поминок Майя почти ничего не видела из-за распухших век и ничего не соображала от головной боли. В постель ее отвела подруга Зоя. Майя мгновенно провалилась в тяжелый сон, который был очень похож на обморок, которого она так желала.

* * *

Майины мать с отцом, которые приехали на похороны Романа вместе с Кирюхой, после девятого дня предложили снова забрать мальчика с собой в Ярославль. Дома ему было явно не по себе. Он плохо спал, отвечал невпопад и сам попросился к бабушке с дедушкой, поскольку там будет легче пережить неожиданно свалившееся несчастье. Майя пыталась объяснить сыну, что возвращаться домой все равно придется, и потому не лучше ли сразу попытаться привыкнуть к новому положению вещей. Кирилл продолжал настаивать на своем, и Майя сдалась. Пусть едет. Может быть, там, в Ярославле, в спокойной обстановке он действительно свыкнется с мыслью о том, что отца больше нет.

Николая Заботина Майя к себе не допускала. Сбрасывала его телефонные звонки. На девятый день он, конечно, пришел помянуть Романа, но уже без Инессы. Майя сказала себе, что ей все равно, с кем он. Больше Заботин для нее не существует. Для нее вообще не существуют мужчины. Она теперь всегда будет одна. Николай пытался заговорить с ней на поминках, но она была холодна и неприступна. Отвечала коротко и только по существу дела, ради которого они все собрались в ее квартире. Майя видела, как при этом темнел лицом Николай, но это ее не трогало. Ее теперь не проведешь, не обманешь. Она теперь всегда настороже, всегда готова дать отпор обманщикам и соблазнителям. У нее масса других проблем. У нее на руках несовершеннолетний сын. Она будет заботиться о нем. Деньги, которые остались от Романа, скоро закончатся, и ей придется устраиваться на работу.

Она так давно не работала, что даже несколько страшится жесткого режима, обязаловки, утренней давки в городском транспорте. И почему она так и не научилась водить машину, хотя Роман много раз предлагал ей пойти на курсы вождения и даже обещал купить личный автомобиль, какой она захочет? Впрочем, что теперь об этом печалиться? Теперь надо просто искать работу. У нее, конечно, есть высшее образование, но какое-то невыгодное – она инженер-химик. А кому они нынче нужны? Где? Особенно в их маленьком Глебовске... Когда-то давно у них в городе была небольшая фабрика по производству лаков и красок. Но даже если бы она все еще существовала, что там делать Майе, которая напрочь забыла все, чему ее учили.

Уже несколько раз Майя покупала газету под названием «Работа в Глебовске». Даже если поднапрячься и вспомнить то, что преподавали в институте, ее знания никому не пригодятся. Химики городу не требуются. Городу требуются подсобные рабочие, гладильщицы в прачечную, кладовщики, расклейщики объявлений, учителя математики в две средние школы и воспитательницы малолетних детей в богатые дома. Подсобных рабочих, гладильщиц и кладовщиков Майя отбросила сразу. У расклейщиков объявлений наверняка очень маленькая зарплата, да и светиться в городе не хочется. Будет очень неприятно, если станут судачить о том, что жена погибшего бизнесмена Савельева от большой нужды вынуждена клеить объявления. Математику Майя не любила еще в школе. Химия – это другое дело: опыты, реактивы, катализаторы, ингибиторы... – от одних терминов всегда становилось приятно на душе. Но преподаватели химии не требовались ни в одну школу. Может, и хорошо... Она абсолютно не представляла процесс преподавания. Ей порой с собственным сыном никак не справиться, хотя он положительный парнишка, а что делать, если вдруг взбунтуются все тридцать с лишним подростков в классе? Нет, преподавание – тоже не ее конек. Пойти, что ли, в воспитательницы маленьких детей в богатый дом? С маленькими как-то проще... А как туда пойдешь, когда все богатые дома Майя знает наперечет, и ее там очень хорошо знают и поэтому ни за что не наймут. Им будет неудобно. Да и ей тоже. И что же тогда делать? Где работу найти?

Майя перевернула последний листок газеты и наткнулась на скромное объявление: «Ищу порядочную женщину для ухода за пожилым человеком. Вознаграждение по договоренности». Пожалуй, это как раз то, что надо. Есть смысл попробовать договориться. Если оплата труда устроит, то она согласится. Никто из их с Романом старых знакомых не увидит ее в квартире пожилого человека, а трудолюбия ей не занимать. Особенно будет согревать тот факт, что она сама зарабатывает деньги для своей маленькой семьи. Майя удовлетворенно кивнула, будто кто-нибудь требовал от нее этого кивка, позвонила и договорилась о встрече с женщиной по имени Ирина, поместившей это объявление в газете.

Ехать пришлось на другой конец города, но Майя обрадовалась и этому. Да, далеко, но эта работа на первое время обеспечит им с Кирюхой сносное существование, учитывая, что после смерти Романа остались еще кое-какие деньги. А потом видно будет, как жить дальше.

Встреча была назначена в маленьком кафе «Буше». Оно находилось в том же доме, где жила мать Ирины, за которой предстояло ухаживать. Кругленькая розовощекая Ирина сразу понравилась Майе. От нее веяло спокойствием и добротой. По долгу службы она часто уезжала в длительные командировки и искала человека по уходу за престарелой матерью именно во время своего отсутствия. Зарплата, которую Майе предложили, показалась ей вполне достойной, и две женщины, допив кофе, отправились в квартиру Анны Степановны, матери Ирины.

Однокомнатная квартира была обставлена старой, давно вышедшей из моды, но ухоженной мебелью. Анна Степановна оказалась приветливой светлой старушкой с лучистыми прозрачно-голубыми глазами. Она давно не вставала с постели в связи с тяжелым сердечным заболеванием, но сохранила ясность мысли и живую заинтересованность во всем. Работы по обслуживанию Анны Степановны было немного. Поскольку та не перемещалась по квартире, в ней все оставалось на своих местах. Майе только и надо было иногда вытереть пыль да пройтись мокрой тряпкой по линолеуму. Ела старушка как птичка, а потому и приготовление пищи особого труда для Майи не составляло. Конечно, довольно сложны и не слишком приятны были гигиенические процедуры, но все искупалось незлобивостью и добротой Анны Степановны. Она всеми силами пыталась облегчить Майины труды по ее обслуживанию и ни в чем не была привередлива. Очень скоро женщины подружились, и Майя даже ловила себя на том, что скучает по Анне Степановне, когда Ирина приезжала из командировки. Незаметно Майя рассказала пожилой женщине о своей жизни, а та делилась с ней воспоминаниями о своей, неумолимо двигавшейся к концу. Однажды Анна Степановна предложила вместе посмотреть фотографии из ее семейного альбома, и Майя с радостью согласилась. Она уже знала всех ее родственников по именам, и было интересно, совпадет ли представление о них с лицами на фотографиях.

Давно умерший муж Анны Степановны Иван Матвеевич долго работал хирургом в местной больнице. На многих фотографиях он был запечатлен на работе, в белой врачебной шапочке, надвинутой на лоб, и белом халате старого образца, застегивающемся сзади, с накладными карманами на груди. Он оказался точно таким, каким представлялся Майе: высоким, дородным, с львиным породистым лицом и внимательными умными глазами. Сама Анна Степановна в молодости была такой же обаятельной и кругленькой, как дочь Ирина. На снимках, где их сфотографировали вместе с мужем, она еле доставала ему до подмышки. Внешне супруги являлись полными антиподами, но было видно, что их связывало сильное чувство взаимной любви и привязанности.

Сестра Анна Степановны, напротив, совершенно не соответствовала тому образу, который возник у Майи. Валентина показалась ей угрюмой и недоброй.

– Нет, ну что вы, Майечка, – возразила ей Анна Степановна. – Просто у Валюшки очень непростая жизнь. Она с самого детства страдала астмой, ее часто мучили приступы удушья, и потому она на всех фотографиях выглядит такой набычившейся. Она всегда жила в ожидании приступа. Это сейчас появились лекарства в баллончиках, из которых прыснешь в рот – и все как рукой сняло. Тогда таких средств не было. А уж когда они с мужем потеряли сына, ей вообще стало трудно держать лицо. Она и фотографироваться-то никогда не хотела. Соглашалась, чтобы не приставали и не расспрашивали ни о чем. Вот посмотрите, Майя... – Анна Степановна взяла в коротенькие сморщенные пальчики старую черно-белую фотографию. – Это Валечкин сын, тот самый, который пропал без вести... Ему тут лет двадцать. Красивый был парень, видный такой...

Майя взяла фотографию и чуть не лишилась чувств. На нее смотрел муж ее, Роман, совсем юный, но вполне узнаваемый. При жизни он почти никогда не расставался с усами и небольшой бородкой. Только однажды решился сбрить. Как сказал, для пробы, но Майя тут же попросила его отрастить все обратно. Усы и борода придавали Роману значительность и даже некоторый шарм, которые начисто улетучивались с бритого лица. Майя вдруг сообразила, что Анна Степановна ни разу не назвала сына сестры по имени. Все племянник да племянник...

– Да... Интересный молодой человек, – с трудом выдавила она и спросила как могла менее заинтересованно: – А как его звали?

– Никитой... Но я даже в мыслях редко называю его по имени. Не могу ему простить, что он так поступил с родителями: взял, да и исчез, никогда больше не казал глаз. Валюшка до сих пор считает, что он скрылся, поскольку на него в городе собирались навесить чуть ли не всех собак. Их, собственно, и навесили. Вскрылись какие-то злоупотребления на стройке, где он работал. Во всем обвинили его. Думаю, именно потому, что исчез. Вряд ли двадцатилетний мальчик смог успеть за неполный год работы столько наворовать и навредить. Может, и участвовал в махинациях, но, конечно же, главой преступной группы не был.

– Вы рассказывали, что вместе с ним исчезла его жена... – осторожно проговорила Майя.

Анна Степановна полистала альбом и ткнула пальчиком в свадебную фотографию, на которой ее племянника Никиту держала под руку нежная девушка в белом костюме и коротенькой фате.

– Вот тут он запечатлен со своей женой, Марусей, – сказала пожилая женщина. – Такая милая девушка была. Мы все радовались Никитиному выбору. Они совсем юными поженились. Поглядите, Майечка, какое замечательное у нее лицо!

Майя вгляделась и чуть не расплакалась от жалости к девушке на фотографии. Та спокойно глядела в объектив, доверчиво прижавшись к молодому мужу, даже не подозревая, что ждет ее в самом ближайшем будущем. Маруся действительно была хороша собой, нежна и абсолютно бесхитростна. Эта бесхитростность взгляда совершенно сразила Майю. Но жалела она именно эту доверчивую, бесхитростную Марусю, а вовсе не Маньку, которой сейчас уже ничем не поможешь. Манька давно всему знает цену, а девушка с фотографии совсем не знала жизни. Она была уверена в том, что стоит в самом начале длинного и счастливого пути, который так и пройдет рука об руку с любимым мужем.

– Да, очень хорошее лицо, – согласилась Майя. – Вы говорили, что она тоже пропала...

– Да... пропала... Они с Никитой успели разойтись к тому времени, – отозвалась Анна Степановна. – Не развелись, а именно разошлись. Маруся ушла жить к родителям, а потом они с Никитой исчезли в один день. Сначала все думали, что Никита бежал от суда, который ему грозил, а Маруся с ним, поскольку все-таки продолжала его любить...

– А потом стало известно что-то другое?

– Потом разное говорили. Молва ж никого не щадит. Ходили слухи, что Валюшкин сын чуть ли не продал Марусю в какой-то притон, но даже я отказываюсь этому верить. Я никогда не идеализировала Никиту, но думаю, что он такое сделать не смог бы.

– А может, они просто где-то погибли? – опять решилась спросить Майя.

– Честно говоря, я так и думала. Сбежали совсем юные люди, не знающие жизни... Всякое могло с ними случиться... Но, понимаете, Майечка, мне кажется, что я встречала племянника в Глебовске... ну... когда еще могла выходить из дома. Валюшка-то со своим мужем Сергеем и дочкой Олечкой уехали от пересудов к Сереже на родину, в Белоруссию, но я их адрес знаю и всегда могла бы его дать Никите, но он не захотел...

– Не захотел? – переспросила Майя. – Не захотел взять адрес родителей? Вы с ним разговаривали? Вы же сказали, что узнали его...

– Да, разговаривала. Однажды в торговом центре я столкнулась с мужчиной, очень похожим на племянника. Он был в бороде и усах, дородный и широкоплечий, но мне показалось, что именно так и должен был возмужать Никита... Мы ж с Валюшкой детей вместе растили... даже жили тогда в одном подъезде... Не могла я обознаться... Я подошла и спросила мужчину: «Вы Никита Каплун?»

– А он?

– А он отшатнулся как от душевнобольной. Крикнул чуть ли не на весь магазин: «Да вы что, женщина! Вы меня с кем-то путаете!» А я ему: «Как я могу с кем-то спутать своего родного племянника, которого с пеленок знала! Я же тетя Аня! Неужели не узнаешь?» Тут-то он меня и назвал ненормальной и сразу пошел к кассе.

– Может быть, это все-таки не он, Анна Степановна?

– Конечно, я не могу утверждать, что тот мужчина и мой племянник – одно и то же лицо. Столько лет прошло... Но мне показалось, что даже интонации у него точно такие же, как у Никиты. Ну а если это действительно был он, если снова живет в Глебовске и даже не пытается узнать, где родители, грош ему цена. Валя с Сергеем... они же сразу лет на десять постарели после его исчезновения. Так вот, если это все же был он, то наверняка все, что о нем говорили, правда... Валюшку только жалко... Да и мужа ее... достойный человек... Жаль, сын не в него пошел... да и не в Валечку... Впрочем, больше всего мне хочется думать, что тот мужчина не был моим племянником. Так мне легче жить... то есть доживать...

Пожилая женщина замолчала, видимо, погрузившись в свои воспоминания. Майя тоже молчала и, вглядываясь в лицо племянника Анны Степановны, пыталась увидеть на нем печать порочности, но так и не нашла ее. Молодое лицо было чистым и открытым. Когда же в Никите появилось то, что позволило ему взять себе чужое имя и всю жизнь прожить в шкуре другого человека? Впрочем, порочность наверняка не оставляет отпечатка на лицах. Если бы оставляла, окружающие шарахались бы от таких людей и не давали им возможности себя провести. Да, скорее всего то, что жители Глебовска говорили о Никите Каплуне, и есть правда. Не зря Манька сказала, что Никита-Роман сделал с Майей то же самое, что с ней. Эта бомжиха ничего не могла знать про семейную жизнь Майи, но все чувствовала. Роман Савельев точно так же сдал ее, свою жену, Николаю Заботину, поскольку этого требовали обстоятельства его жизни, как когда-то – жену свою, юную Марусю. Он привык отдавать своих женщин во имя собственного благополучия. Женщины ничего не стоят. Они – всего лишь товар. Пожалуй, не надо ничего говорить Анне Степановне. Пусть у нее останется хоть какая-то надежда на то, что встретившийся в магазине мужчина все же не ее племянник. Так ей действительно легче жить.

Завершив свои обязанности в квартире Анны Степановны, Майя решила посидеть в том самом кафе «Буше», где договаривалась о работе с Ириной. Это было маленькое уютное заведение на четыре столика. В нем можно заказать только кофе и всего один вид пирожного – именно буше, давшее название кафе. Фирменное, с розовым душистым кремом. Майя сначала взяла только кофе, а потом соблазнилась и розовым кремом, который так вкусно слизывал с пальцев мальчишка лет двенадцати, белобрысый и жутко веснушчатый. Майя улыбнулась мальчишке, показав вытянутый вверх большой палец. Мальчик улыбнулся в ответ и показал Майе вытянутые вверх пальцы обеих рук. Так ему было вкусно.

Когда Майе принесли пирожное, она уже забыла и о веснушчатом мальчугане, и о розовом креме. Посмотрела на буше с удивлением, хотела откусить кусочек, но так и застыла на стуле с чашкой кофе в руках, опять уйдя в свои невеселые думы. Она ведь пыталась оправдать Романа по всем статьям. Возможно, потому что о мертвых принято говорить либо хорошо, либо ничего. А может, оттого, что ей трудно смириться с тем, что она больше пятнадцати лет обманывалась в человеке, с которым жила бок о бок. Как можно было столько времени не замечать, что муж насквозь лжив? Неужели любовь действительно так застит глаза? Да, она застит... Любовь – это очень странная штука... Ведь Заботин тоже наверняка во всем лгал, а она верила... Почему? Да потому что хотела этой самой любви. Женщине невозможно существовать вне этого чувства. Она так запрограммирована природой. Муж Роман ей, Майе, в любви отказал, и она бросилась за спасением в объятия Николая. А разве в них было спасение? Там была погибель. Окончательная, непоправимая...

Майе очень захотелось всхлипнуть, громко и тягуче, чтобы излить всю свою боль, но этого нельзя делать в кафе. Зато вполне можно сделать дома. Кирюха, пока не кончилось лето, так и живет у бабушки с дедушкой в Ярославле. Пустая квартира Майи вполне подходит для вдовьего плача и причитаний. Пожалуй, пора туда и отправиться. Там-то она и отведет душу, нарыдается всласть.

Майя еще раз посмотрела на свое пирожное и поняла, что съесть его не в состоянии. Она завернула буше в фирменную салфетку заведения, положила в сумочку и хотела уже встать со стула, когда вдруг услышала:

– Можно?

Вскинув глаза, Майя увидела перед собой Инессу. Меньше всего она хотела бы видеть сейчас ее.

– Пожалуйста, садитесь, – сказала она бывшей любовнице мужа и нерасписанной жене Николая Заботина. – Я все равно ухожу.

– А разве мы не на «ты»? – с усмешкой спросила Инесса и села на второй стул у столика. – Разве мы не сроднились в том подвале?

Майя сочла за лучшее промолчать. Инесса молчать не собиралась.

– Какого черта ты валяешь дурака? – спросила она.

Майя опять промолчала. Ей нечего сказать этой женщине.

– Значит, так, сиди и слушай! – скомандовала Инесса. – Коля извелся весь. Любит он тебя. Чего ты от него скрываешься, будто он обидел тебя или оскорбил? Он же ни в чем перед тобой не виноват.

– Не виноват... – эхом повторила за ней Майя. – Все они ни в чем не виноваты... только жизнь мне загубили... – На слове «загубили» ей стало так жалко себя, что она все же разрыдалась прямо в кафе, как и хотела, с громкими всхлипами.

– Черт... вот ведь... выпила кофе, называется, – буркнула Инесса, подхватила Майю под локоть и потащила из-за столика.

Майины ноги не слушались. Ее сумка зацепилась длинным ремешком за спинку стула, она дернула сумку, стул с грохотом упал. Женщина, сидящая за соседним столиком, вздрогнула, пролила себе на джинсы горячий кофе, с воплем вскочила, повалив и свой стул. Инесса, поминутно то извиняясь, то чертыхаясь, вытащила Майю из разоренного кафе, запихнула в свою машину и села рядом, положив руки на руль и молча уставившись в лобовое стекло. Она явно решила дать Майе выплакаться.

Майя плакала долго, но в конце концов слезы все же иссякли. Инесса, которой уже здорово осточертело сидеть без дела, громко выдохнула, будто плакала вовсе не Майя, а она сама, и протянула ей свой носовой платок взамен совершенно намокшего:

– На, утрись и слушай. Николай ни в чем перед тобой не провинился.

– Он не сказал мне, что ты его жена... – прохлюпала Майя.

– Я ему не жена! – резко сказала Инесса. – Неужели ты не помнишь, что я тебе рассказывала в подвале?

– Помню. Но ведь он не мог не знать, что ты и Роман... или Никита... даже не знаю, как его теперь называть... Словом, Николай не мог не знать, что у вас с моим мужем...

– Да ничего он не знал! – перебила ее Инесса. – Я отличная конспираторша. Впрочем, дело даже не в этом. Я же говорила, что мы с Колей давно дали друг другу свободу. Заботин никогда не интересовался, с кем я провожу время.

– Он знал, что мой муж совсем не тот, за кого себя выдает, и молчал, молчал, молчал... – выпалив это, Майя опять горестно всхлипнула.

– Толком он и этого не знал! – резко ответила Инесса. – Я его обо всем расспросила. Он сказал, что учился с Романом... будем его все же называть как привыкли... в одном институте. Они тогда жили в Любавино. Коля сказал, что их как раз и сблизило то, что у обоих за спиной была часть жизни, о которой никому не хотелось рассказывать. Они договорились никогда не расспрашивать друг друга о прошлом. Однажды Заботин случайно увидел второй паспорт Романа. Вопросов и на этот счет задавать не стал, поскольку на беглого преступника Савельев не тянул. Но дело даже не в этом. Понимаешь, Николай себя чувствовал преступником, поскольку сбежал от жены... Ну... от Тамары, ты теперь ее знаешь... Мучился этим. Одно время даже хотел возвратиться, но не знал как... Считал, что ему нет прощения. Потом сжился с постоянным ощущением вины. Предполагал, что с Савельевым произошло что-то похожее... Зачем расспрашивать человека о том, что тот хочет забыть?

– Но ведь чужой паспорт надо было где-то взять! Это как раз и могло быть связано с преступлением...

– Да, я тоже сказала об этом Коле. Он ответил, что сам однажды нашел чужой паспорт, сдал в милицию. Предположил, что Роман просто не стал сдавать найденный документ.

– Неужели Заботин ни разу не столкнулся в Глебовске с Тамарой, когда вернулся? – удивилась Майя. – Город-то у нас небольшой...

– Да... вот так получилось... Николай с Романом, вернувшись в Глебовск, поселились в общежитии, которое находилось почти на территории кирпичного завода, где им пришлось сначала поработать. А потом оба довольно быстро получили по комнате в новостройках, далековато от дома Тамары. Да и жила Колина бывшая жена затворнически: дом – работа – магазин – дом.

– Неужели Николаю совсем не хотелось найти Тамару?

– Говорит, что и хотелось, и не хотелось одновременно. С одной стороны, вроде бы и надо найти, чтобы хотя бы попросить прощения, с другой... В общем, он считал, что ничего хорошего из этого все равно не получилось бы. Его чувство к этой женщине давно перегорело, да и она наверняка уже устроила свою судьбу. Зачем ворошить прошлое?

– Но ведь они официально так и не развелись...

– Он был уверен, что Тамара уже оформила развод ввиду давнего отсутствия супруга.

Майя, вспомнив Тамару, вынуждена была подавить в себе новый приступ рыдания. Как же нескладно сложилась жизнь у всех женщин, связанных с Николаем Заботиным и Романом Савельевым! Просто какие-то роковые мужчины. Майя хотела спросить Инессу о том, как она пережила смерть Романа, но та сказала об этом сама:

– А я решила еще раз попытаться начать новую жизнь. Романа не вернешь, да и не хотела бы я его возвращения, как это ни жестоко звучит. Этот человек проиграл свою жизнь.

– Но ты же вроде бы его любила...

Инесса подумала немного и повторила то, что уже говорила в подвале:

– Мне кажется, я просто хотела любить... Женщине обязательно надо кого-нибудь любить. Природа у нее такая... – Потом рассмеялась и добавила: – Буду пока любить кота. Подобрала у себя в подъезде котенка, тощего, страшного... Назвала его Геббельсом. Вылитый министр пропаганды Третьего рейха!

Майя невольно рассмеялась и с недоумением спросила:

– Как можно любить Геббельса?

– Ну... Геббельс – это метафора. Несчастному нужна моя любовь, и, клянусь, он ее получит!

Женщины засмеялись в унисон, а потом Инесса удовлетворенно сказала:

– Вот так-то лучше! Будем лучше смеяться всем бедам назло! Согласна?!

Майя смогла только кивнуть.

Инесса, не говоря больше ни слова, положила руки на руль, и машина вырулила с места парковки.

– Куда ты меня везешь? – спросила Майя.

– А ты не догадываешься?

– Я не хотела бы...

– Брось, – не дала ей договорить Инесса. – Вот увидишь. Все будет хорошо.

* * *

Когда Николай Заботин открыл дверь квартиры, Инесса весело сказала ему:

– Принимай свою заблудшую овцу! Сегодня, так и быть, побудьте здесь, а завтра... В общем, Коля, я знаю, что у тебя есть еще одна квартира, в которую ты меня никогда не допускал. Я не в претензии... Но мне надо же где-то жить. Хочешь – перееду в ту, хочешь – останусь в этой... В общем, реши, пожалуйста, этот вопрос. Я пока поживу у подруги... у Галки... а ты потом дай мне знать, когда со всем определишься.

Ошарашенный Заботин продолжал молча стоять в дверях, и Инесса вынуждена была начать действовать сама.

– Так! Понятно! Коля, посторонись! Майя, заходи!

Когда все наконец оказались в квартире, Инесса быстро прошла в комнату и очень скоро вернулась с котенком в руках. Котенок действительно был заморенным, тщедушным, с выразительной шишковатой головой и тощей длинной шеей.

– Вот он, мой Геббельс, – представила она его Майе, потом вышла на лестничную площадку и, закрывая за собой дверь, заключила: – Ну, я пошла. Не будьте идиотами.

Майя решила, что она на самом деле выглядит полной идиоткой – дрожащей, растерянной, потерявшей всякое соображение от нахлынувших чувств. Еще сегодня утром уверяла себя в том, что ее любовь к Николаю Заботину – всего лишь наваждение, морок, плод больной фантазии несчастной женщины. Сейчас, глядя на него, она понимала, что пришла в этот мир лишь для него одного. Они так долго шли по жизни отдельно друг от друга только для того, чтобы обретение взаимной любви стало еще сладостней и пронзительней.

– Я люблю тебя, – сказала она то, что и должна была сказать.

– А я тебя, – ответил Николай.

– И мы никогда не будем вспоминать прошлое.

– Думаю, что иногда надо.

– Ну... только иногда...

– Конечно...

Заботин сделал шаг навстречу Майе, а Майя – ему. Мужчина и женщина замерли на мгновение, а потом обнялись и долго стояли, тесно прижавшись друг к другу.

Content

Светлана Демидова
Любовь к роковым мужчинам