Андрей Бондаренко

Купчино, бастарды с севера

От автора

Санкт-Петербург, мой любимый город. Купчино, мой любимый район. Реальные люди. Реальные события.

Вы, уважаемые читатели, вправе не поверить, но всё, описанное ниже, произошло на самом деле. Ну, или почти всё. Процентов, скажем, на сорок пять. Что, согласитесь — по нашим непростым и мутным временам — совсем и ни мало.

А конечная подоплёка этой запутанной истории прояснится только в Эпилоге. Там же будут озвучено, как и полагается, имя Главного злодея…

Автор

Миттельшпиль — середина Игры

Ночь. Морозная, ветреная, снежная. Полнолуние. Аптека, улица, фонарь…

— Фонарь какой-то тусклый, — остановившись, неодобрительно пробормотал мужчина. — Надо будет сделать выволочку чиновникам, отвечающим за уличное освещение. В том смысле, что Николаю нажаловаться. Пусть он разберётся с ленивыми и нерадивыми подчинёнными. А под аптечным козырьком мелькают сигаретные огоньки. Непорядок… Кто такие? Отвечать!

— Да, мы это, Глеб Петрович, — оповестил ломкий мальчишечий голосок. — От метели спрятались…

— Кто такие — мы?

— Иванов и Сидоров из десятого «А». Помните? Вы к нам в школу заходили на прошлой неделе. Опрашивали. Искали свидетелей по убийству на дискотеке.

— Чтобы я всех вас, обормотов и двоечников, помнил, — усмехнулся прохожий. — Уже, кстати, половина одиннадцатого. Завтра некоторым в школу — грызть гранит науки… Быстро по домам! Типа — на горшок, умылись и спать.

— Сейчас, Глеб Петрович. Через минутку…

— Не понял. Какая ещё минутка? По домам, я сказал! И вообще… Ещё раз увижу с сигаретами — ноги вырву. В том плане, что отведу к инспектору по работе с несовершеннолетними правонарушителями. То бишь, к инспекторше… Ну, долго я буду ждать?

Подростки, затушив и выбросив окурки в массивную бетонную урну (массивную — чтобы не украли), торопливо засеменили в сторону ближайшей панельной девятиэтажки. Мужчина, осуждающе покачав головой, зашагал дальше.

Когда он подошёл к перекрёстку Бухарестской и Димитрова, метель усилилась, со стороны магазина «Лента», хищно змеясь над землёй, понеслись полноценные снежные волны.

— Хрень какая-то, — поднимая воротник старенькой лётной куртки, пробормотал Глеб. — Словно не в мартовском Питере нахожусь, а на родимой февральской Чукотке. Злая такая пурга, серьёзная… А за окном пурга. А может, лишь, метель. И смятая постель — как снег — белым бела. Ответь мне. А зачем — живёшь ты без меня? Ответь мне. А зачем — я без тебя живу?

— А, помогите! — донеслось сквозь мутную снежную пелену. — Оно опять появилось… Помогите!

Через перекрёсток — наискосок, со стороны пруда, огороженного высоким строительным забором — неуклюже бежал низенький мужчина, облачённый в тяжёлый овчинный тулуп.

— Ко мне! — велел Глеб. — Кто таков?

— Дык, сторож я тутошний, товарищ милиционер. То есть, господин полицейский. Я вас сразу узнал. То есть, в лицо, — прикрываясь рукой в вязаной варежке от снежных зарядов, испуганно зачастил пожилой бородач. — Стройку я охраняю. Официально оформлен, по договору подряда. Не сомневайтесь…

— И что же там случилось-приключилось? Кто тебя, бравого, так напугал?

— Оно, Привидение. Или же высоченный Призрак в белом балахоне? Не знаю. Врать не буду… Как выскочит из-за забора. Как заорёт на меня, мол: — «Пшёл вон отсюда!».

— А ты?

— Я и пошёл. То есть, побежал со всех ног. Не посмел ослушаться. Чуть, грешным делом, не обмочился…

— Понятное дело, — взбодрился Глеб. — Мобильник-то есть?

— Конечно. Как и полагается по служебному статусу.

— Тогда звони. Вызывай подмогу.

— В милицию звонить? — шмыгнув носом, уточнил бородач. — То есть, в полицию?

— Не стоит отвлекать служивых от серьёзных и важных дел. Своих побеспокой, строительных. Их же объект. Вот, пусть и подсуетятся. Стой здесь и звони.

— А вы?

— Пойду, посмотрю на хвалёное Привидение. Если повезёт, то и познакомлюсь. Давно пора…

Дисциплинированно дождавшись зелёного сигнала светофора, подполковник перешёл через Бухарестскую. Постоял, пропуская редкие машины, пересёк улицу имени пламенного болгарского коммуниста Григория Димитрова. Двинулся вдоль тёмно-синего забора из алюминиевого профиля.

Примерно через сто пятьдесят метров в заборе обнаружилась распахнутая настежь узкая калитка.

— Трусливый сторож, убегая, не удосужился прикрыть, — прокомментировал Глеб. — Бывает, чего уж там…

Метель неожиданно прекратилась. Ветер стих. Вокруг установилась тревожная и вязкая тишина.

Сложив ладони рупором, направленным в калиточный проём, он прокричал строгим «полицейским» голосом:

— Эй, там, мать вашу! Поднимаем руки и выходим! Ну, кому сказано, дурилки картонные? И без глупых шуток, пожалуйста! В случае активного сопротивления — стреляю на поражение!

— Из чего стрелять собрался, господин подполковник? — насмешливо поинтересовался глухой, слегка надменный голос. — Пистолетик-то у тебя есть?

— Имеется, — соврал Глеб. — Уже и с предохранителя снял.

— Ха-ха-ха! — глумливо рассмеялся неизвестный. — Всему Купчино известно, что выходя на вечерний променад, ты, чудак легавый, никогда не берёшь ствола с собой. Мол, привычка такая… А я, наоборот, без пестика — ни шагу. Железобетонное и краеугольное правило. Хочешь проверить, подполковник? Заходи, не заперто, не стесняйся. Милости просим!

Глеб Назаров, будучи мужчиной взрослым и основательным, не любил торопиться. Поэтому, сугубо для начала, он выкурил — почти до самого фильтра — дежурную сигарету, выбросил окурок в ближайший светло-сиреневый сугроб, после чего, особо не мандражируя, прошёл на территорию строительной площадки.

Снег, горбатые кочки сугробов, берег замёрзшего пруда, стандартный строительный вагончик, полное безлюдье.

В вагончике тоже никого не обнаружилось.

— Ерунда какая-то, — подытожил Глеб. — Так можно и в Привидения поверить. Мол, пришло, попугало вволю, а потом, слегка заскучав и замёрзнув, растаяло в воздухе. Ладно, проехали.

А на утро строители нашли в высоком сугробе отрезанную человеческую голову. И скандал, вроде уже затухающий, разгорелся с новой силой…

Глава первая

Пашкина свадьба

Первая декада января месяца. Санкт-Петербург. Купчино. Пивной ресторан — «Два капитана». Зимний вечер. Ярко-малиновый тревожный закат. Лёгкий скрипучий морозец. Метель. А может, лишь шальная пурга, искусно переплетённая с ленивой порошей…

Майор российской полиции Пашка Сомов женился на Александре Фроловой, корреспондентке газеты — «Новейшие новости». Этого события ждали уже давно. Года два-три, никак не меньше.

Купчино — с самого раннего утра — стояло на ушах.

В хорошем смысле стояло, ясен пень. Цены во всех магазинах — без единого исключения — были снижены процентов на десять-пятнадцать. «Овощные» азеры тщательно побрились, начистили до зеркального блеска модельные итальянские ботинки, и надели праздничные кепки. Даже уважаемый вор в законе по кличке — «Сяма» выгнал из района — на целую неделю — всех своих отпетых гвардейцев, промышлявших карманными и квартирными кражами.

Говорят, что и сама Валентина Ивановна Матвиенко, Губернаторша славного Санкт-Петербурга, настраивалась лично посетить данное знаковое мероприятие. Но узнав, что на банкете будет присутствовать чета Хрусталёвых, тут же передумала. Мол, себе дороже. В том смысле, что Ирка Хрусталёва — та ещё особа. В далёкой комсомольской юности всякие и разные номера откалывала. Плавали — знаем.

К примеру. Приезжает комсомольский городской штаб Ленинграда с плановой проверкой в конкретный район Новгородской области, где ленинградские студенты и студентки усердно собирают картошку. Солидные все такие проверяющие из себя. Каждому и каждой уже за тридцать, но комсомольские значки по-прежнему висят на лацканах чёрных и тёмно-синих пиджаков. Понятное дело, что таким серьёзным дядям и тётям не до всякой ерунды. Засветились, речи горячие толкнули, поругали в меру, пообещали улучшить кормёжку и прочие социально-бытовые условия… А, дальше? Типа — вечером? Водки, понятное дело, надо попить. Покушать разных деревенских вкусностей. В жаркую баньку сходить. Пупками — от души — потереться… И, что вы думаете? Только в баньку завалились, выпили, закусили, разделись, развратничать начали — как входная дверь широко распахивается, фотоаппарат бодро и звонко щёлкает. Это Иришка (тогда ещё Павлова), первокурсница Ленинградского Горного Института, правду ищет. Писюшка упрямая, настойчивая и принципиальная.

Короче говоря, на свадьбе лишних людей не было…

За отдельным ресторанным столиком сидели-размещались супруги Хрусталёвы, Сидоровы и одинокий генерал-лейтенант Тургаев — с недавних пор — горький вдовец.

Сидели, выпивали, закусывали. Болтали о всякой разности — о литературе, балете, погоде, театре и рыбной ловле. Вернее, вследствие навязчивого свадебного шума, только пытались болтать.

Свадьба — тем временем — шла своим чередом, постепенно набирая разгульные обороты.

Хмельные гости — через каждые семь-восемь минут — надоедливо и противно орали:

— Горько! Горько! Горько! — после чего начинали дружно отсчитывать: — Раз! Два! Три… Двадцать семь! Двадцать восемь! Двадцать девять! Тридцать…

В редкий период относительной тишины Тургаев поинтересовался у Хрусталёва:

— А какие у тебя, бродяга, литературные планы?

— Никаких, — ответила за Сергея Ирина. — Покончил он с этим подлым и неблагодарным делом. Раз и навсегда. На работу устроился. С завтрашнего дня будет трудиться здесь, в «Капитанах». На высокой и ответственной должности: — «Заместитель Генерального директора по маркетингу, пиару и общим вопросам». Новые пивные рестораны будет открывать. Сугубо тематические. «Два лейтенанта». «Два майора». «Два подполковника». «Два полковника». «Два генерала». Ну, и так далее. Блин горелый.

— Молодец, конечно. Одобряю, — почему-то загрустил генерал-лейтенант. — Правильное решение. Выстраданное такое и вдумчивое… Российская литература? Ну, её в баню турецкую. Как и сельское хозяйство, и фундаментальную науку, и самолётостроение, и геологию. Нынче мы — всей могучей страной — капитализмом всерьёз занимаемся. Не до пошлых и сентиментальных глупостей… Эй, молодёжь! Что это вы приумолкли? Непорядок, однако… Горько! Горько! Горько! Раз! Два! Три…

Зазвучала музыка. Это известная музыкальная группа «Биллис бенд», вспомнив о корнях, почтила периферийное Купчино своим визитом. То бишь, почтила вниманием Пашку Сомова, который когда-то, будучи ещё старшим милицейским лейтенантом, гонял эту хулиганистую шантрапу, наставляя на путь истинный и оберегая от тюряги.

Рыжик выдал навороченное гитарное соло, Миша Жидков поднёс мундштук саксофона к губам, а Билли Новик, нещадно терзая сильными пальцами толстые струны контрабаса, затянул:

Февраль,

Такие грустные дела…

Насквозь,

Она всегда — насквозь права…

Я — гость.

Я, всё же, только — гость.

Мы — врозь…

Мы — врозь.

И хитрый ветер перемен…

Метёт — одна знакомая метель…

Постель.

И снегопада только шаль.

Февраль…

Слышна.

Пурги мелодия в ночи…

Давай.

Давай, немного помолчим.

О Вечном — нам поёт пурга.

Едва…

Февраль.

И карандашик на стекле,

Рисует.

Имя той, что вдалеке.

Рисует…

На лице — вуаль.

Февраль…

Рисует — на лице — вуаль…

Февраль…

Февраль…

Песенка закончилась, отзвучали вежливые аплодисменты, подвыпившие гости вспомнили о богато-накрытом столе.

— Чего это Билли торопится? — принялся — сквозь вилочный «бряк» — по-стариковски ворчать генерал-лейтенант Тургаев. — Январь на дворе, а он, бродяга задумчивый, поёт про февраль. Вся молодёжь нынешняя такая, сплошные торопыги и гонщики. Всё-то им хочется заиметь по-быстрому. Пожирней, погуще, послаще и, желательно, на халяву. Песенка, впрочем, славная. Хотя и грустная… Ага, новые гости пожаловали. Приметная парочка, ничего не скажешь.

От входных дверей, сжимая в руках цветочные букеты и картонные коробки, шагали двое мужчин. Один — высокий и поджарый, в светло-синих джинсах и кожаной потрёпанной куртке. Второй — низенький и пузатый, облачённый в шикарный офисный костюм, с вызывающе-цветастым галстуком на короткой жирной шее.

— Бастарды заявились, — с аппетитом уплетая свежайшую бастурму, сообщил Тургаев. — Куда же без них?

— Бастарды? — вяло ковыряясь вилкой в крабовом салате, заинтересовался любопытный Сидоров. — Это, надо понимать, внебрачные дети? Тогда, пардон, чьи — внебрачные дети?

— Вы, уважаемый господин Издатель, такой образованный и начитанный, это что-то, — ехидно хихикнула Иришка Хрусталёва. — Только у термина — «бастард» имеется несколько значений. В данном конкретном случае имеется в виду, что означенные индивидуумы являются пришлыми. Их обоих к нам в Питер — прошлым летом — прислали с Чукотки. То ли в качестве служебного поощрения, то ли, наоборот, в виде сурового наказания. Кто её разберёт — нынешнюю кадровую политику? Так вот. Тот, который низенький и упитанный, сейчас работает заместителем Главы администрации нашего Фрунзенского района. Курирует ЖКХ, дорожное строительство, малый бизнес и что-то там ещё, по мелочам. Зовут его — «Бокий Николай Фёдорович». В народе — «Толстый бастард». А второй…

— Второй — мой кадр, — беспардонно, чисто по-генеральски перебил Тургаев. — Подполковник Назаров, Глеб Петрович. Занимает должность Начальника Фрунзенского РУВД. Служебное прозвище — «Тощий бастард». Толковый и хладнокровный малый. Раз в две недели вызываю этого молодца к себе на Некрасова, то бишь, на высокий начальственный ковёр. Ну, и, понятное дело, песочу по полной программе. Как и полагается. Ничего, хваткий и выносливый. В том плане, что зубами скрипит, но терпит. Далеко пойдёт. Если, конечно, вовремя разберётся с запутанной личной жизнью.

— А что у него с личной жизнью?

— Ирина, как тебе не стыдно? Кто я, по-твоему, а? Заслуженный орденоносный генерал? Или старый бесстыжий сплетник?

— Генерал, ясен пень.

— То-то же… Так вот. У Глеба есть любовница… Что это ты, чертовка зеленоглазая, ухмыляешься? Мол, у всех стоящих и обеспеченных мужиков этого добра навалом?

— Не у всех. У моего Сергея, например, нет.

— Нет, — на краткий миг отрываясь от говяжьего холодца, подтвердил Хрусталёв. — И не было никогда.

— Гы-гы-гы! — племенным жеребцом в самом соку заржал Тургаев. — Дурак ты, братец. Много по жизни потерял. Очень много… Хотя, разве Серёгу можно отнести к разряду «стоящих и обеспеченных мужиков»? Так, нищий писатель-фантаст. Будущий менеджер питерского ресторанного бизнеса… Впрочем, дело не в этом. Любовница нашего Тощего бастарда не из простых мещанок будет. Является, понимаешь, законной супругой одного крупного чиновника. Жарким скандалом явственно попахивает. Да и муженёк этой легкомысленной шалавы не является, отнюдь, бесхребетным увальнем. Наоборот, твёрд, жёсток и способен на неадекватные поступки. По крайней мере, так мне доложили… Имя-фамилия высокопоставленного рогоносца? Не могу озвучить, извините покорно. Хочу, но не могу… И вообще. Кто я, по-вашему, а? Заслуженный орденоносный генерал? Или старый бесстыжий сплетник?

Вновь прибывшие гости, слегка смущаясь, передали невесте цветочные букеты, вручили жениху картонные коробки с подарками, после чего прошли к дальнему столику и заняли свободные места.

— Что это вы заскучали, гости дорогие? — вскочила с места разбитная тётка Зинаида, торговка с купчинского рынка, выполнявшая на этой свадьбе обязанности тамады. — Наполняем рюмки, бокалы и фужеры! Наполняем, наполняем! А я вам, родненькие, пока стишок зачитаю. Слушайте.

Секс приходит и уходит,

И вокруг — пустыня вновь.

Как мне все-таки противна

Та случайная любовь.

И печально всё фатально,

И без близости нельзя…

А поможет вам, канальи,

Только крепкая семья…

— Ну, как вам? Понравилось? Хлопаем? Улюлюкаем? Польщена… Я ещё и ни так могу. Подождите, когда кураж поймаю. Надолго, господа и дамы, запомните тётю Зину. Ещё, как говорится, не вечер… Вот, за новую крепкую российскую семью я и предлагаю выпить. Горько!

— Горько! Горько! Горько! — браво выцедив рюмку водки, азартно подключился генерал-лейтенант Тургаев. — Раз! Два! Три… А когда принесут горячее? Я, кстати, заказывал колбаски по-гусарски.

Поцелуй, на этот раз, завершился на счёте — «шестьдесят девять».

— Молодцы, ребята! — не обращая внимания на строгие и неодобрительные взгляды супруги, принялся восторгаться пьяненький Издатель Сидоров. — Правильно, так его и растак, понимают текущую ситуацию… Ага, наметилась перемена блюд. Мне, любезный, принеси сёмгу с лисичками и шампиньонами, запечённую в кисло-сладком соусе. Сразу два куска. Гарнир? Спасибо, обойдусь…

Вскоре к их весёлому столику подошёл Сомов, то есть, молодой и счастливый муж.

— Смотрю, у вас всё хорошо, — бесконечно устало улыбнулся Пашка. — Кушаете, смеётесь.

— Это мы бастардов обсуждали, — призналась Ирина. — И, понятное дело, слегка похохмили.

— Так всё и было, — заговорщицки подмигнув, подтвердил Тургаев. — Обсуждали, хохмили и выпивали. А сейчас, вот, кушаем. Гусарские колбаски, надо отдать должное местному шеф-повару, удались на славу. Прямо-таки тают во рту. В меру жирные, в меру острые. Молодец, хвалю. Мастер своего дела… Кстати, майор, а что ты можешь сказать о Тощем бастарде? Ну, типа — в двух словах?

— В двух словах? — задумался Сомов. — Так сразу и не скажешь… Глеб Петрович, он правильный. И как сыщик. И как человек. Мне так кажется. В первом приближении.

— Стало быть, прошёл некую проверку?

— Так точно, прошёл.

— А как было дело, конечно, не расскажешь? — лукаво прищурился генерал-лейтенант. — Офицерская честь, питерское благородство и всё такое прочее?

— Так точно, Трофим Иванович, — вытянувшись в струнку, вильнул взглядом Пашка. — Не расскажу. Не имею права. Служебная тайна. Извините…

Глава вторая

Служебное преступление

17-го июля подполковник Назаров был назначен на должность Начальника Фрунзенского РУВД, а ровно через неделю оно и случилось.

Оно? Это как? Что конкретно?

Пусть будет — «происшествие». Правда, отягощённое несколькими трупами и служебным преступлением. Уточню, тайным служебным преступлением, о котором знали только два неболтливых человека. То бишь, нераскрытым и оставшимся безнаказанным…

Дело было так.

Майор Сомов, успешно завершив рутинный рабочий день, отдыхал от всяческих и многогранных служебных заморочек в своей купчинской «двушке». То бишь, беззаботно пил пиво, закусывал магазинными сухариками и сырыми сосисками, рассеянно пялился в телевизионный ящик и пытался — между делом — залучить капризную Александру, работавшую за компьютером, в койку.

— Санечка, душа моя белоснежная, нельзя так много работать, — сжимая в ладонях полупустую банку с пивом, нравоучительно вещал Пашка. — Ослепнуть можно ненароком. Надо, в обязательном порядке, делать перерывы на активный и разнообразный отдых… Опять же, как пишут в толстых глянцевых журналах, регулярный секс, он способствует… э-э-э, общему позитивному тонусу. Усидчивость повышает. Память укрепляет. Что-то там ещё…

— Отстань, маньяк купчинский, — Александра, не отрываясь от монитора и клавиш, была непреклонна. — Подождёшь. Мне надо со статьёй разобраться. Про жуликов и воров из местного ЖКХ. Очень актуальная и модная тема. Статья уже завтра должна пойти в номер.

— Сашенция, хочешь, я тебе зачту тематический стишок?

— Зачитывай, пиит в погонах.

— Слушай…

Мягкие свежие губы.

Листья ольхи на озёрной воде — проседью…

Листья, летающие везде и всюду,

Осенью…

Осень, она словно пустая бутылка.

Из-под бренди? Из-под «Мартини»?

Смешная картинка.

Полноте.

Мы все — лишь кедровые шишки.

Собравшиеся — вместе.

Русской осенью…

О чём думал Эрнесто Че Гевара,

Когда его повели на расстрел?

Там, в затрапезной боливийской деревушке?

Он думал о твоих горячих и жадных губах,

Которые сейчас терзают меня,

Как последнего партизана,

В нашей купчинской — двушке…

Милый, а как мы назовём нашего первого сына?

Эрнесто.

Это — дорого стоит. Активизируйся, лентяй!

Пашу по полной программе! Моё белобрысое сердце…

— Недурно, право слово, — заинтересованно и одобрительно хмыкнула Александра. — Для среднестатистического майора российской полиции, я имею в виду. Очень даже изысканно и завлекательно… Только, вот, чёткая нестыковочка наблюдается, уважаемый господин майор.

— Что такое?

— Я же нынче, если ты, оболтус сладкоголосый, запамятовал, являюсь ярко-выраженной, практически-угольной брюнеткой. Слегка кудрявой. Причём же здесь — «белобрысое сердце»?

— Брюнетка, тоже мне, выискалась, — радостно и дурашливо улыбнулся Сомов. — Перекрасилась и думает, что все следы надёжно спрятаны. А, пардон, интимные места? Загадочно и смущённо молчишь? Может, проверим?

Александра выключила компьютер, встала, грациозно, чисто по-кошачьи потянулась и, недвусмысленно расстегнув верхнюю пуговицу на ситцевом халатике, томно промурлыкала:

— Уговорил, служивый. Будем проверять. Будем… Говоришь, первого нашего сына мы назовём — «Эрнесто»? Не возражаю. Красивое и звучное имя. Но, как уже было сказано выше, данный момент дорогого стоит…

В это время, как назло, грубо и нагло разрушая эротическую ауру, затренькал мобильный телефон. Требовательно так затренькал, насмешливо, язвительно и глумливо.

— Вот, и всё, что было. Вот, и всё, что было. Ты как хочешь — это назови…, — демонстративно застёгивая пуговицу и отчаянно фальшивя, пропела Сашенция. — Тяжёлое и неблагодарное это дело — быть любовницей мента.

— Не любовницей, а гражданской женой, — поправил, поднося мобильник к уху, дотошный Пашка. — Сомов на связи. Говорите.

— Товарищ майор, там это…, происшествие, — замямлил расстроенный голос дежурного по отделению. — Зафиксирована перестрелка. Бдительные граждане звонили…

— Ты, родной, толком докладывай, — нежно поглаживая свободной ладонью Санькины загорелые коленки, посоветовал Пашка. — Кто в кого стрелял? Сколько раз? Где? Кто звонил?

— В самом конце Малой Балканской, рядом с кольцом «шестьдесят второго» трамвайного маршрута. Звуки выстрелов — порядка четырёх-пяти — долетели со стороны бетонного долгостроя. Звонила трамвайная диспетчер. В смысле, диспетчерша.

— Что с потенциальными фигурантами?

— Никого подозрительного вблизи не зафиксировано. Только молоденькая испуганная девица пробежала с той стороны. Поймала частника на белом неприметном «Жигулёнке» и уехала в сторону метро. Номера машины? Далековато было, старенькая диспетчерша не рассмотрела.

— Стреляли, значит? Ну-ну. Бывает. Ладно, понял, — облегчённо выдохнул Сомов. — Сделаем, братец, так. Звонок бдительной гражданки, ясен пень, зафиксируй в журнале. Всё честь по чести и подробно. Как предписывают строгие инструкции. А, вот, с выездом на место происшествия… Сейчас у нас двадцать часов тридцать пять минут. Белые ночи на излёте. Скоро начнёт темнеть. С раннего утра, пожалуй, наведаемся на Малую Балканскую и внимательно осмотрим означенный подозрительный долгострой.

— Не получится — с раннего утра, господин майор, — окончательно запечалился дежурный. — Ну, никак…

— Почему это, вдруг?

— Дык, во время звонка бдительной гражданки была включена «громкая связь». По приказу подполковника Назарова. Он у нас проводил что-то вроде внеплановой вечерней инспекции. Так что, было строго велено — незамедлительно проверить поступивший сигнал. Ответственным назначен майор Сомов. Вот, поэтому и звоню.

— Спасибо, конечно, — вежливо поблагодарил Пашка. — Ну, Тощий бастард и гусь. Лапчатый и шумный. Это в том плане, что непоседливый очень… Кстати, а где он сам?

— Четыре с половиной минуты назад отбыл. На Малую Балканскую. Мол, рядом находится родильный дом — особо важный социальный объект, поэтому необходимо лично принять участие в проверке поступившей информации.

— Вот, я и говорю — гусь. Вернее, человек-такса. Беспокойная такая, непоседливая и шустрая… Ничего не попишешь. Выезжаю…

Сделаем маленькое отступление — сугубо информационной направленности.

Пашка Сомов был, безусловно, хорошим человеком.

Хорошим и правильным. То бишь, правильным питерским пацаном. Практически рыцарем без страха и упрёка.

Как же, блин невский, иначе? Отслужил в родимых Органах без малого тринадцать лет? Отслужил. Причём, в том же самом районе, где и родился, откуда и уходил в доблестную российскую армию. Куда потом, отслужив, и вернулся… Не посадили? Нет, до сих пор на свободе. Не застрелили — в бурные и неверные девяностые годы прошлого века? Пытались, конечно. И не один раз. Но ничего у них, сук грязных, толком не получилось. Так, только два сквозных ранения и контузия лёгкая. Ничего, в общем, серьёзного… Не выгнали из славных Рядов? Ну-ну. Не смешите, пожалуйста. Надёжные и несуетливые специалисты, они завсегда в цене… Из младших лейтенантов — за столько лет — дослужился лишь до майора? Не вопрос. Скромность, как всем известно, она украшает человека. В том смысле, что правильного и нормального человека. Отнюдь, не депутатов и депутаток — всех уровней и созывов…

— Хороший, тёртый и правильный кадр, — изучив подробное досье на подчинённого, многозначительно ухмыльнулся очередной новый Начальник питерского ГУВД, генерал-лейтенант Тургаев, Трофим Иванович. — Честно служил. Перед вышестоящими не прогибался. Карьеры, нагло идя по головам сослуживцев, не строил. Воровал? Типа — по скромному крышевал всякую азербайджанскую братию, жмущуюся к станции «Купчино»? Наверное, ёшки-матрёшки. Времена такие. Но, судя по докладным запискам службы собственной безопасности, делал это грамотно, вдумчиво и без излишней жадности. То есть, дружа с головой… Ладно, Катенька, пропускаем данного неприметного субъекта дальше. Ставь уверенную и жирную галочку. Мол, внеочередную служебную аттестацию прошёл успешно. Вопросы, подозрения и нарекания отсутствуют. Достоин именоваться гордым и красивым словом — «полицейский»…

Ленивое вечернее солнышко, разбрасывая вокруг себя нежно-малиновое марево, неподвижно висело у самого горизонта. Высоко в блёкло-голубом небе, обещая на завтра хорошую погоду, отчаянно носились — крохотными чёрными молниями — бодрые стрижи.

Справа — относительно трамвайного «кольца» — возвышалось серо-скучное здание роддома. Слева, примерно в двухстах пятидесяти метрах, наблюдался полуразвалившийся деревянный забор грязно-синего цвета, за которым угадывалась приземистая бетонная коробка неизвестного долгостроя.

— Это он и есть, искомый объект, — уверенно поворачивая автомобильный руль, проворчал Сомов. — Гнилое местечко, доложу я вам. Мутное и подозрительное донельзя. Потенциальное пристанище всяких там маньяков, вурдалаков и вампиров…

Пыльная ухабистая дорога привела старенький майорский «Опель» к ржавым воротам, одна из створок которых лежала в широкой канаве, заполненной до краёв буро-чёрной водой и различным мусором.

«Странное дело», — непонимающе передёрнул плечами Пашка. — «Говорят, что в нашей любимой России — окончательно и бесповоротно — победил рачительный капитализм. Мол, кругом сплошная частная собственность… Почему же данный недостроенный объект окончательно заброшен и не охраняется? Может, это какой-то государственный заказ? Например, второй корпус купчинского роддома? Мол, вороватый частный подрядчик получил сто процентов предоплаты и, долго не раздумывая, подло свинтил в неизвестном направлении? Вполне реальная и жизненная версия, вполне… Так, въехали в ворота. А куда дальше? Свежая колея ведёт направо…».

«Опель» подъехал к полукруглой бетонной арке, ведущей во внутренний дворик. Возле арки были припаркованы два полицейских сине-белых «Форда», рядом с которыми нервно покуривала парочка молоденьких сержантов-водителей.

— Привет, орлы! — покинув машину, бодро поздоровался Сомов. — Что тут у нас?

— Трупы, господин майор, — машинально пряча дымящуюся сигарету за спину, доложился один из сержантов. — И человечьи, и собачьи…

В тёмном проёме бетонной арки, беззащитно вывалив на сторону длинный розовый язык и злобно скаля тёмно-жёлтые зубы-клыки, лежала большая чёрно-пегая овчарка. Мёртвая, понятное дело. На шее собаки располагался широкий кожаный ошейник, густо усыпанный пирамидальными солидными шипами, а неподвижные круглые глаза отливали равнодушным балтийским янтарём.

— Крохотная бурая дырочка наличествует посередине лба. Кровь сочится ало-чёрным ручейком, — отметил Пашка. — Меткий стрелок, однако, нам попался… А ты, сержант, судя по характерным ухваткам, демобилизовался из армейских рядов совсем недавно?

— Так точно. Полтора месяца назад.

— Ну-ну… Господин подполковник во внутреннем дворе?

— Так точно.

— Ладно, докуривайте, служивые…

Перешагнув через собачий труп, Сомов прошёл под арку.

Внутренний дворик, в котором явственно попахивало пороховой гарью, оказался достаточно просторным, но от души захламлённым разнообразным строительным мусором: полусгнившими деревянными рамами, кучами битого стекла, пустыми банками из-под краски и беспорядочно разбросанными цилиндриками чёрного битума.

Подполковник Назаров стол возле тёмно-бежевой двери, помеченной красным крестом, и, слегка наклонившись, с любопытством осматривал мужское неподвижное тело. Ещё несколько сотрудников РУВД равномерно рассредоточились по двору, занимаясь, судя по всему, изучением других трупов.

— Прибыл по вашему приказанию! — подойдя, доложил по установленной форме Пашка.

— О, Павел Сергеевич! — протягивая руку, обрадовался Тощий бастард. — Приветствую! Очень даже кстати. Ведь, данный недостроенный объект, если я ничего не путаю, находится на подведомственной вам территории?

— Ничего не путаете, — покладисто подтвердил Сомов. — На вверенной мне территории. Виноват, — про себя же он отметил, что рукопожатие у Назарова крепкое, а взгляд внимательный, пристально-изучающий и цепкий.

Приоткрылась дверь с красным крестом, и из неё появился молоденький тщедушный лейтенант.

— Вот, и Потапов! — продолжил, широко улыбаясь, излучать неземную радость Тощий бастард. — Завершил осмотр помещения? Молодец! Давай, Потапов, обрисуй господину майору обстановку. Вам же, как-никак, вместе работать по этому делу. Сомову — как руководителю отделения полиции, на территории которого и произошло данное преступление. А ты, лейтенант, будешь курировать ход расследования в качестве представителя Районного Управления. Давай, излагай. Обрисуй, так сказать, общую картинку, но, не выпуская из вида ключевых деталей.

— Разрешите, я сперва вызову экспертов? — предложил Пашка. — Типа — для пользы дела?

— Эх, майор, майор, — неодобрительно покачал головой Тощий бастард. — За кого вы меня принимаете? За провинциального мечтателя и чукотского недоумка? Напрасно, честное слово. Всех уже вызвали. И местных, и районных и прокурорских… Приступай, Потапов, к докладу.

— Значится так, — солидно откашлявшись, принялся излагать лейтенант. — Обнаружено три мёртвых человеческих тела. Два принадлежат, вернее, принадлежали при жизни молодым людям крепкого телосложения, от двадцати пяти до тридцати лет. Третий, — указал рукой на труп, лежавший под ногами у подполковника, — уже в годах. Был…, — громко сглотнул предательскую слюну. — Никаких документов при покойных не обнаружено. Возможно, их унёс с собой неизвестный убийца. Имеется ещё немецкая овчарка в ошейнике с шипами. Застреленная… По оружию. Рядом с одним из трупов обнаружено чёрное короткоствольное ружьё, предназначенное для стрельбы «усыпляющими» ампулами. Такими, как правило, пользуются зоологи и прочие учёные, занимающиеся изучением животного мира. В правой ладони второго трупа зажат пистолет марки «Глок» израильского производства — с пустой обоймой, пуля в стволе отсутствует. Но, судя по характерному запаху из ствола, можно с уверенностью утверждать, что совсем недавно из этого пистолета стреляли… Смерть всех пострадавших наступила от огнестрельных ранений. Хотя. Не знаю… На лице пожилого покойника имеются какие-то странные рваные раны, которые я не могу однозначно идентифицировать…

— Лезвия бельгийского метательного ножа, проникшие глубоко в мягкие лицевые ткани, — предположил Назаров. — Одно, похоже, пробило пострадавшему правый глаз, от чего тот и вытек. Как считаете, майор?

— Вполне может быть, — согласился Пашка. — Эксперты потом определят более точно… Кстати, про мёртвую овчарку. Я видел пулевое отверстие на её лбу. Пули, выпущенные из «Глока», встречаясь с твёрдой костью, оставляют гораздо более серьёзные дырки.

— Молодец, Павел Сергеевич. Наблюдательный… Лейтенант, а что ты обнаружил за дверью, помеченной красным крестом?

— Что-то похожее на классический притон, Глеб Петрович. Одна комната оборудована под ресторанный кабинет: свежие цветы в вазонах, стол под белоснежной скатертью, вилки-ножи серебряные, несколько бутылок с вином, шампанское в мельхиоровом ведёрке, салаты и холодные закуски… Вторая комната — нечто среднее между спальней и фотостудией: широченная кровать под кроваво-алым балдахином, видеокамеры, фотоаппараты, треноги с мощными осветительными лампами. А ещё там много разложено — на специальном низеньком столе — этих…, ну, всяких сексуальных причиндалов. Кнуты там и…, прочее…

— Как же всё красиво складывается, — довольно потирая ладони, плотоядно усмехнулся Тощий бастард. — Редкостная удача, право. Будет о чём докладывать вышестоящим персонам… Что, подчинённые, так удивлённо посматриваете на меня? До сих пор не въехали в тему? Не узнаёте знаменитого душегуба? — указал пальцем на труп у себя под ногами. — Майор? Что можете сказать про покойного?

— Пожилой лысый дядечка неопределённого возраста, — неуверенно забубнил Сомов. — Наверное, уже за пятьдесят. Характерная чеховская бородка, залитая кровью. Рядом валяется лохматый чёрный парик… По одежде. Бархатная тёмно-синяя тужурка, цветастый шейный платок. Скорее всего, принадлежал к так называемой богеме. Лицо изуродовано лезвиями бельгийского ножа. Скончался, надо полагать, от выстрела в сердце. Может, от двух…

— Это всё?

— На данный момент — всё. Надо снять отпечатки пальцев. Может, тогда и удастся установить личность пострадавшего.

— Ну, с отпечатками пальцев — любой сможет, — высокомерно хмыкнул Назаров. — Впрочем, и я не сразу сообразил, что к чему. Интеллигентная бородка, цветастый шейный платок, кровавые безобразные шрамы на физиономии… А потом сопоставил одно с другим. Переварил информацию о порностудии, расположенной за дверью с красным крестом… Короче говоря, Потапов, дёрни-ка мертвеца за бороду. Смелее дёргай! Сильнее! Ты же, как-никак, лейтенант полиции, а не кисейная тургеневская барышня… Оторвалась?

— Так точно, товарищ подполковник! Грим. То бишь, театральная бутафория.

— То-то же, коллеги. А теперь что скажете, господа сыщики? Признали кровавого злодея?

— Степан Хряпов, кличка — «Пегий», — смущённо шмыгнув носом, доложил Пашка. — Личность известная. Уже года два с половиной, как находится во всероссийском розыске.

— Неужели, сам Пегий? — восхитился Потапов. — Ну, надо же! Про банду Пегого в Интернете часто пишут всякое. Даже волосы на голове — от прочитанного — иногда становятся дыбом…

— Почему замолчал, лейтенант? Рассказывай, рассказывай. Не тушуйся. Мы с майором с интересом послушаем интернетовские байки.

— Ага, сейчас… Значится так. Методы работы банды Пегого заключаются в следующем. Молоденькая смазливая девчушка, порой несовершеннолетняя, заманивается в укромное местечко и исподволь, под вкусную трапезу, пичкается хитрыми препаратами, полностью отключающими рассудок и многократно повышающими сексуальную активность. После этого снимается трёх-пяти часовой порнографический фильм. В завершении означенного действа несчастная девица усыпляется навсегда, а её жизненные органы профессионально извлекаются и помещаются в специальные контейнеры — для нужд трансплантологии. Комплексный, высокодоходный и практически безотходный бизнес, так сказать… Не знаю, может, история с извлечением органов является нездоровой выдумкой? То есть, банальным преувеличением?

— Всё — правда. На этот раз болтливый Интернет не соврал, — заверил Тощий бастард. — Так что, ребятки, в любом раскладе мы будем обласканы суровым начальством. Мол, первыми принесли радостную весть о ликвидации душегубов и извращенцев… Тем не менее, убийство трёх человек надо расследовать. Причём, старательно и тщательно. Лишний «глухарь» нашему славному РУВД ни к чему… Ага, эксперты приехали. Всё, работайте. Землю носами ройте. А я поехал, других важных дел невпроворот.

— Глеб Петрович, а когда мне подъехать с докладом? — решил уточнить Пашка. — Ну, о ходе расследования?

— Я потом сам, на днях, загляну к вам в отделение. Пообщаемся. Всех благ, господа сыскари. А эксперты уже получили от меня чёткую и однозначную команду — отработать на совесть, без нытья, проволочек и отговорок. Они с собой, учитывая тёмное время суток, и осветительную аппаратуру привезли…

Тощий бастард не обманул — уже на следующий день, после обеда, на стол Сомова легла толстая пачка экспертных заключений.

А ещё через полчаса нетерпеливо зазвонил тёмно-зелёный служебный телефон.

— Полковник Назаров беспокоит, — оповестила телефонная трубка. — Приветствую, майор.

— Здравия желаю, Глеб Петрович, — откликнулся Пашка. — К вашим услугам.

— Это хорошо, — начальственно хохотнула трубка. — Поговорить надо, сыщик.

— Конечно. Когда? Где?

— Спускайся. Я тебя жду у входа.

Они шли по Купчинской улице. Двое обыкновенных и неприметных питерских прохожих. Сомов, вообще, облачался в полицейскую форму только в крайних случаях — по праздникам там, или во время плановых визитов на начальственные пышные ковры. Да и подполковник, на этот раз, был в штатском. Вернее, почти в штатском.

— С любопытством посматриваешь? — криво улыбнувшись, спросил Назаров. — Мол, начальник странно вырядился? Это лётная гражданская форма, только без всяких лычек и прочих опознавательных знаков. Осталась от старшего брата. Он разбился на Чукотке, ровно шесть лет назад. День в день. Груз какой-то на вертолёте геологам-геофизикам перевозил, да и навернулся на скалы. Пожар, взрыв. Даже путних косточек не осталось. А теперь, когда настроение хреновое, я всегда облачаюсь в брательниковы шмотки. Иногда помогает.

— Соболезную…

— Слушай, майор. А поблизости есть какое-нибудь приличное местечко, где можно спокойно посидеть, выпить, поговорить? Так, чтобы без посторонних любопытных ушей?

— Имеется. Пивной ресторан — «Два капитана». Респектабельное — во всех отношениях — заведение. Рекомендую.

— А там… э-э-э, не прослушивают? Да и название странное. Отдаёт какой-то дешёвой и несерьёзной романтикой.

— Никакой слюнявой романтики, — заверил Пашка. — Ни единой капельки. Просто Учредителей у данного предприятия общепита ровно два. Один — до выхода в отставку по плановому сокращению штатов — трудился капитаном в ГРУ. Другой, соответственно, в ФСБ. Ничего хитрого… Прослушка? На сто пятьдесят процентов исключено. Этот кабачок является заведением, отнюдь, непростым. Спецслужбы и прочие несимпатичные организации — по негласному секретному соглашению — здесь никогда не устанавливали и не устанавливают никакого записывающего и подслушивающего оборудования. Более того, «Два капитана» никогда не попадает в сводки и в профильные отчёты, как будто бы этого ресторанчика, и вовсе, не существует в природе. Да и не существовало никогда… Кто завёл такой нестандартный порядок? Не знаю. Давно это было. Наверное, кому надо, тот и завёл…

В «Капитанах» было прохладно, уютно и — по раннему времени — пустынно.

Они заказали семьсот пятьдесят грамм водки и немудрёных холодных закусок в ассортименте. Помянули старшего брата подполковника, поболтали о всяком и разном.

Когда водка и закуски закончились, Сомов сходил к барной стойке и принёс по литровому бокалу с пивом и плоское блюдечко, наполненное подсолёнными орешками кешью.

— Отменное пиво. Просто замечательное, — сделав пару-тройку крупных глотков, сдержанно похвалил Тощий бастард. — Свежее, ароматное, забористое.

— «Капитаны» — по устоявшейся традиции — крепко держат марку, — пояснил Пашка. — А как же, блин горелый, иначе? Чай, не последнее пивное заведение в городе. И в богатой Европе про него знают. И в далёком беззаботном Нью-Йорке. Серёга Хрусталёв, местный купчинский писатель, даже в паре авантюрно-приключенческих романах упомянул — правда, вскользь — о «Капитанах». Морда легкомысленная…

— Ладно, тебе, Паша. Не переживай, — перешёл на «ты» подполковник. — Упомянул и упомянул. Не убудет, чай… Что будем делать с ликвидацией банды Пегого?

— Дык, это. Расследовать. Ребята, включая вашего лейтенанта Потапова, сейчас старательно «копают» возле станции метро «Купчино». Там же полно всяких и разных магазинов, оснащённых — и внутри, и снаружи — видеокамерами. Вдруг, где-то и заснята та испуганная девчушка на белых «Жигулях»? Время её появления возле метро известно, плюс-минус пятнадцать минут. Есть все шансы. Опять же, эксперты изучают пули, выпущенные из браунинга.

— Поподробнее, пожалуйста.

— Два широкоплечих облома и немецкая овчарка застрелены из браунинга. Предположительно, немецкого производства. А гражданину Пегому кто-то сперва выпустил в физиономию три лезвия из бельгийского метательного ножа, а потом пристрелил беднягу из «Глока». Два выстрела в сердце. Потом этот «Глок» был обнаружен зажатым в ладони у одного из мёртвых здоровяков…

— Следовательно, криминальные деятели — теоретически — могли, предварительно перессорившись, перестрелять друг друга?

— Ну, если теоретически, то да… Только куда — в таком удобном и идеальном раскладе — подевались бельгийский нож и браунинг?

— Действительно, куда подевались? — задумчиво наморщил лоб подполковник, после чего резко поменял тему разговора: — Я, Паша, в Питере совсем недавно. Чуть больше месяца. Но, ещё находясь на Чукотке, начал потихоньку знакомиться — с помощью всезнающего Интернета — с вашими невскими реалиями. И про то, что в городе появился какой-то загадочный Дозор, знаю. Расскажи-ка мне, будь другом, про эту структуру. Если, конечно, не трудно.

— Значит, рассказать про Дозор? — насторожился слегка захмелевший Пашка. — Расскажу, не вопрос. В том плане, что постараюсь… Поначалу считалось, что это такая неформальная общественная организация. Мол, беспокойные чудаки и чудачки выслеживают злостных педофилов и, после сбора чёткого компромата, сдают их представителям органов правопорядка, то бишь, нам. Или же просто вывешивают в Интернете фотографии и координаты негодяев. Полезное, если вдуматься, занятие. Типа — посильная и действенная помощь полиции… Но, с полгодика тому назад, прошла информация, что «дозорные», больше не доверяя российским чиновникам, перешли к активным действиям. Причём, в сферу их интересов — кроме педофилов — попали и крупные наркодилеры, и содержатели публичных домов, и главари устойчивых ОПС, и… Всяческая «человеческая гниль», короче говоря. Сегодня общественное мнение приписывает Дозору, по меньшей мере, десятка три актов самосуда — над всякой и разной сволочью. Убийств, если выражаться напрямик…

— И для недоверия «дозорных» существуют веские основания?

— Существуют, понятное дело. Зачем и чего скрывать? Общеизвестно, что зачастую наши Власти проявляют в отношении закоренелых преступников ничем неоправданный и мягкотелый либерализм. Убийство? Пять лет в колонии общего режима. Изнасилование? Трёха… Им-то что? Я имею в виду зажравшуюся и обнаглевшую в корягу российскую бизнес-политическую элиту. И они, и их обожаемые детки, да и все близкие родственники живут сугубо в престижных городских районах и трущоб — без надёжной охраны — никогда не посещают. То бишь, не сталкиваются они — нос к носу — с отбросами общества человеческого. Для богатых и упакованных россиян все кровавые и мерзкие преступления — виртуальны. Мол: — «Слышали, конечно, но лично никогда не сталкивались…». В такой ситуации очень легко быть добрым, либеральным и милосердным. Даже смертную казнь, так их всех и растак, умудрились отменить… А сколько преступников по-простому откупается, заслав иностранные денежные знаки прокурорам, следователям и судьям? Да, считай, каждый второй, мать его! Бред законченный… Как говорится, сытый голодному не товарищ, а вальяжный барин никогда не проникнется проблемами и нуждами голодного холопа… Вот, примерно такую нестандартную идеологию и исповедует Дозор, верша противозаконный самосуд. То бишь, прикрываясь ею, вершит…

— Принеси, любезный, ещё водки, — велел проходящему мимо их столика официанту Тощий бастард. — Грамм, пожалуй, четыреста. Только побыстрей. Типа — одна нога там, а другая уже здесь. Закуска? Пока не надо. У нас ещё орешки не закончились… Наливай, Паша. Полней наливай… Ну, за полное и чёткое взаимопонимание?

— За него, Петрович.

— Ох, хороша водочка в «Капитанах»!

— Хороша. Спорить не буду…

— Значит, майор, не хочешь отрабатывать «дозорный» вариант? Мол, это легендарный питерский Дозор ликвидировал банду Пегого[1]?

— Не, — отрицательно замотал головой Сомов. — Не хочу.

— Почему? Говори, не стесняйся. Разговор-то у нас с тобой, Павел Сергеевич, насквозь неофициальный. Приватный, так сказать… Может, ещё по одной?

— Наливай!

— Вздрогнули?

— Ага…

— Так, собственно, почему?

— Почему не хочу отрабатывать «дозорный» след? — на всякий случай мысленно подбирая нужные слова, переспросил Пашка. — Во-первых, за Дозором, явно, стоит кто-то из сильных Мира сего. Ходят упорные слухи, что, мол, чуть ли не Сам, — картинно возвёл хмельные глаза к потолку. — Во-вторых, журналюги, корреспонденты и репортёры. Как только узнают, что мы «копаем» под Дозор, так тут же обложат — плотным кольцом — и моё отделение, и здание, где располагается ваше, Петрович, РУВД. Горячая и модная тема, мать их всех… Откуда узнают? Откуда-нибудь. Утечка информации — в наше грешное время — дело обыденное…

— Что, Павел Сергеевич, замолчал? — подпустил в голос сладко-приторного елея Тощий бастард. — Ведь, гадом буду, есть и — «в-третьих»? Считаешь, небось, что в противоправной деятельности Дозора присутствует и здравое зерно?

— Считаю. Причём, безусловно… Привожу конкретный и жизненный пример. Три двадцатипятилетних парня, имеющих прямое отношение к «золотой молодёжи», изнасиловали — по пьяной лавочке, понятное дело — скромную студентку-первокурсницу. Есть и многочисленные свидетели, и экспертиза ДНК однозначно подтверждает данный преступный акт. Но в дело вмешиваются высокопоставленные папаши насильников. Череда телефонных звонков — куда только можно. Ушлые адвокаты заносят щедрые взятки к следователям, прокурорам и судьям. Как результат — освобождение за недоказанностью. Мол, потерпевшая была махровой проституткой и заявила на фигурантов из бытовой мести, так была недовольна полученным гонораром за оказанные услуги… Окрылённые парни, полные сил на новые свершения, покидают СИЗО. А ещё через сутки-другие отправляются в морг, сражёнными меткими пулями «дозорных»… Лично я не вижу в этом ничего страшного, экстраординарного и фатального. Во-первых, уроды получили по заслугам. Во-вторых, справедливость восторжествовала. В-третьих, остальные потенциальные преступники поняли, что: — «Наказание за совершённое преступление — в любом случае — неотвратимо. Ибо, Дозор не дремлет…». В-четвёртых…

— Остановись, Пашенька, — разливая по рюмкам остатки водки, попросил Назаров. — Не продолжай. Я, честное слово, уже всё понял. Даже, более того, полностью солидарен с твоими мудрыми рассуждениями… Так как, родной, сможешь закрыть дело по убийству Пегого и двух его подельников, не считая собаки? Однозначно и по-тихому закрыть, я имею в виду? С одной стороны, это является злостным служебным преступлением. Мол, не проработав до конца все версии, закрыл дело об убийстве. А, с другой? Вот, и я говорю… Что конкретно говорю? Мол, философия — наука тонкая-тонкая. Тоньше не бывает. Созданная для людей мыслящих и мужественных… Так, собственно, как? Закроешь?

«Как хорошо, что я, морда запьянцовская, не успел рассказать про — „в-четвёртых“. Повезло на ровном месте», — хмельно обрадовался Сомов. — «Мол, главным купчинским „дозорным“ является мой закадычный школьный и армейский дружок Гришка Антонов. Портить лучшему другу жизнь гнилыми ментовскими разборками? Извините, пас. Лучше, уж, подам рапорт на увольнение…».

Вслух же он высказался более осторожно и адекватно:

— Сделаем, Петрович. Ик! Комар носа не подточит. Ни себе, ни другим. Штатской падлой буду…

Сомов обещал, Сомов сделал. Уладил дело — никто, включая Президентов России и США, носа не подточил. Ни прокурорские ребятки, ни продажные журналисты, ни агенты коварных иностранных спецслужб.

Был у него задержанный — якобы среднестатистический бомж-погорелец из далёкой Иркутской области. Мол: — «Грянуло жаркое и безжалостное лето сурового 2010-го года. Вся наша сибирская деревушка сгорела дотла. Теперь я — бедный и заброшенный, сиротиночка горькая — странствую-бомжую по всей стране. Неприкаянный, нищий и всеми позабытый. Вот, и прибился к вашей славной железнодорожной станции — „Купчино“. Подайте, люди добрые, сколько кому не жалко…». На самом-то деле задержанный являлся не природным сибиряком, а, наоборот, исконным молдаванином. В том плане, что наполовину цыганом и сызмальства промышлял торговлей наркотиков. «Несчастный сибирский погорелец»? Так, коммерческий образ, законспирированный на скорую руку, не более того… Взял его Пашка «на тёплом», на раз, но оформлять окончательного дела не стал. Ограничился задержанием и десятисуточной посадкой в КПЗ. Почему? Потому. Оно, ведь, не горит. Квартальный план «по наркоте» выполнен досрочно. Чего, спрашивается, суетиться? Куда, пардон, спешить? Орденов, премий и внеочередных званий за спешку, как известно, не дают…

Договорились быстро, за пять минут. Мол: — «Я о наркотиках ничего не знаю, а ты мне подписываешь один сторонний протокол, после чего сваливаешь из Питера навсегда. Согласен? Лады, начальник…».

Выписка из официального полицейского Протокола.

Следователь: — Итак, прошу ещё раз — официально — рассказать о происшествии.

Подозреваемый: — Вечерело. Мы с Носатым решили заночевать в бетонном долгострое. Ну, в том, что на Малой Балканской улице, рядом со зданием Фрунзенского роддома. Нашли подходящую сухую комнатушку на третьем этаже, обосновались, накрыли пустой фанерный ящик позавчерашней газетой — «Новейшие новости». Хлебушек и ливерную колбаску нарезали. Вскрыли консервную банку — «Бычки в томате». Сырок — «Дружба» освободили от фольги. Портвейн — «777», классический, откупорили. Лепота… Вдруг, тревожный шум под окнами, собака злобно гавкает. Выглядываем, а там три мужика не могут поделить симпатичную девчонку. Сперва только ругались, а потом — почём зря — начали стрелять друг в дружку. Мы, понятное дело, испугались и спрятались. Потом всё стихло. Выглядываем — три хладных трупа лежат. Собачий — плюсом. Деваха куда-то исчезла… Портвейн допили, спустились, снедаемые природным любопытством. Ба, оружие валяется. Можно продать… Чёрный импортный пистолет брать не стали — приметная вещь, запросто можно спалиться. А браунинг взяли, врать не буду. Да и бельгийский ножик — штуку модную и ходовую на рынке — прихватили…

Следователь: — Что было дальше?

Подозреваемый: — Дальше? Отправились искать новое место для ночлега. Дошагали до Бухарестской. Заночевали в коллекторе, что находится правее магазина — «Колесо». Знаете, наверное?

Следователь: — В курсе. Продолжайте.

Подозреваемый: — Продолжаю… Переночевали. Утром Носатый пошёл продавать трофеи. Видимо, продал. Поэтому и не вернулся.

Следователь: — Знаете, где можно найти Носатого?

Подозреваемый: — Знаю. В морге при Фрунзенском РУВД. Его бездыханное тело нашли вчера в пруду Кирпичного завода, на углу Бухарестской и Димитрова. Видимо, продал пистолет и нож, а делиться выручкой со мной не захотел. Сука злая и жадная. Накупил целую кучу хорошего бухла, пошёл на пруд, напился в одиночку, поскользнулся, упал в воду и утонул. Туда ему, подлому крысятнику, и дорога…

Глава третья

Гид в погонах и деревня Зайцево

Сомов, позабыв про собственную свадьбу, с головой ушёл в воспоминания.

«И с чего это, вдруг, Тощего бастарда тогда растащило на слюнявое благородство? То бишь, торкнуло? Реально не захотел трогать Дозор? Это, конечно, правильно и дальновидно. Мол, себе дороже. Пристрелят вмиг, даже с женского трепетного тела, бьющегося в серийном оргазме, слезть не успеешь. Но, тем не менее… Остался какой-то нехороший осадок. Вернее, смутные предположения, что благородство не имеет к данной ситуации никакого отношения. Ну, не малейшего… Что-то другое Назаров имел в виду. Что конкретно? Хрен его, морду чукотскую, разберёт…»

На ресторанной сцене — под бурные аплодисменты и восторженный девичий визг — вновь появились «Биллис бенд».

Рыжик — уже привычно — выдал виртуозное гитарное соло, а Новик, картинно терзая толстые струны контрабаса и хитро улыбаясь, неожиданно затянул:

Над седой волною — солнце ярко светит.

Над вчерашней лужей — ветерок свистит.

Почему так грустно — жить — на этом Свете?

Почему — так тошно? Кто мне объяснит?

Почему так грустно — жить — на этом Свете?

Почему — так тошно? Кто мне объяснит?

Дальняя дорога — снова в Путь позвала.

Дальняя дорога, трудная стезя.

И играл оркестрик — на краю вокзала.

И хмельно орали — вслед — мои друзья.

И играл оркестрик — на краю вокзала.

И хмельно орали — вслед — мои друзья.

А тебя там не было. Вот, такая песня.

Жёлтый лист — доверчиво — тихо прошептал,

Мол, не быть вам, голуби, никогда уж вместе.

Семафор — в поддержку — красным замигал.

Мол, не быть вам, голуби, никогда уж вместе.

Семафор — в поддержку — красным замигал.

Я вернусь — однажды. Старым и усталым.

Я прорвусь — сквозь тернии. На закате дня.

Глупым и доверчивым. Веря несказанно…

Веря, что однажды — ты простишь меня.

Глупым и доверчивым. Веря несказанно…

Веря, что однажды — ты простишь меня.

А вагон уж тронулся. Небо раскололось.

На стекле повисла — дождика слеза.

И мелькнули — звёздами — на краю перрона

Серые, как омут, милые глаза.

И мелькнули — звёздами — на краю перрона

Серые, как омут, милые глаза…

«Что это Билли, мечтатель хренов, творит?», — всерьёз забеспокоился Пашка. — «Грусть-печаль, музыкальный прохиндей, навевает… К чему, интересно, такие многозначительные навороты? Ей-ей, неспроста… Неужели, отпуск накроется медным тазом? Совместно с медовым месяцем? Прямо сейчас бежать в турагентство и сдавать путёвки в солнечный Таиланд? Или погодить слегка?».

И Александра — в противоположном конце ресторанного зала — почувствовала, судя по всему, нечто аналогичное. Сделала «большие глаза» (сердитые-сердитые такие), и призывно махнула рукой, мол: — «Греби сюда, охламон окольцованный. Причём, без задержек и проволочек. Если, понятное дело, желаешь вкусить — уже ближе к рассвету — сладкого супружеского секса. А настоящий супружеский секс, чисто для информации, это не какая-нибудь там досвадебная ерунда. Супружеский — он круче всех прочих. На порядок, а может быть, и на целых два. Тут всё от меня, нежной и трепетной, зависит…».

— Уже иду, — тихонько пробормотал Сомов. — Практически лечу…

— Куда это? — язвительно уточнил Тургаев. — К законной супружнице? А с этими как быть? — чуть заметно кивнул головой в сторону.

Пашка посмотрел в указанном направлении — бастарды, занимавшие дальний столик, отчаянно жестикулировали, мол: — «Греби сюда, парнишка! Срочно! Дело есть…».

Причём, Тощий бастард жестикулировал откровенно вяло, словно бы стесняясь чего-то. А Толстый, наоборот, проявлял барственную настойчивость.

— Ну, и что надумал, юный молодожён? — заинтересовался генерал-лейтенант. — Кого выберешь?

— Жену, конечно, — легкомысленно передёрнул плечами Пашка. — Святое дело, как ни крути. Бастарды приходят и уходят, а кушать и заниматься сексом хочется всегда.

— Молодец, майор! Не подгадил. Надо будет задуматься на досуге — о твоём досрочном повышении по службе. С секретаршей, например, посоветоваться. Катенька, она девушка мудрая…

Сашенция встретила мужа приветливо, только слегка пожурила:

— Правильное решение принял, муженёк. Только чего так долго раздумывал? На автомате всё должно быть. Мол, жена — превыше всего и вся. Охламон…

— За Пашку-охламона, нашего отважного майора! — провозгласила очередной тост тётка Зинаида, обладавшая отменным слухом. — Наполняем, гости дорогие, рюмки, фужеры и бокалы! Активней, дорогие граждане и гражданки! Пока водка не выдохлась!

— За Павлика! — поддержали гости. — Будь здоров, бродяга!

— За майора и майоршу! Горько! Горько! Горько! Раз, два, три…

На счёте семьдесят семь, с явной неохотой оторвавшись от горячих женских губ и наспех восстановив дыхание, Сомов прошептал в нежное супружеское ухо:

— Санечка, отойду я на пару-тройку минут. Поболтаю с бастардами. Пока не разгневались.

— Отойди, конечно, любимый. Строгое начальство — лишний раз — обижать и злить не стоит…

— Поздравляю, Сомов, — вальяжно протянул руку для приветствия Толстый бастард, он же — заместитель Главы администрации Фрунзенского района, Бокий Николай Фёдорович. — Поздравляю, понимаю и одобряю. Прессу, в наше бурное время, необходимо тщательно контролировать и вдумчиво курировать. То бишь, держать в узде… Гы-гы-гы!

— Присоединяюсь, майор, к поздравлениям коллеги, — вяло промямлил подполковник Назаров, он же — Тощий бастард. — Желаю долгих лет счастливой семейной жизни, детишек, денег, карьеры и так далее. Тут, понимаешь, Павел Сергеевич, такое дело…

— Очередной отпуск, вместе с медовым месяцем, отменяется? — расстроено нахмурился Сомов. — Вот же, как чувствовал! А всё Билли с его печальными песенками. Сглазил, ворон купчинский.

— Не отменяется, а, всего лишь, переносится, — равнодушно улыбаясь, поправил Толстый бастард. — На неделю. Может, на две… Ты же путёвки в Таиланд приобретал в «Розе ветров»?

— В ней, конечно.

— А где находится офис этого турагентства? Правильно, они арендуют две комнатушки в здании нашей районной Администрации. Так что, никаких проблем не возникнет. Позвоню — как миленькие поменяют, майор, тебе путёвки и авиабилеты. Причём, с радостным громким писком и искренним восторгом… Договорились?

— Разве у меня есть выбор? — обречённо вздохнув, поморщился Пашка. — Я имею в виду, дельный и достойный?

— Нету, Павел Сергеевич. Нету, родной.

— Могу я узнать, чем вызван… м-м-м, такой поворот событий? Намечается важное и ответственное мероприятие?

— Намечается, — чуть заметно вильнув взглядом, подтвердил Тощий бастард. — На среду выдано официальное разрешение на проведение митинга. Ну, против строительства офисно-развлекательного Центра на берегу пруда Кирпичного завода.

— И только-то? — удивился Сомов. — Я-то думал, мол, что-то по-настоящему серьёзное…

— Поверхностное и легкомысленное отношение, майор, здесь нежелательно и неуместно, — сурово свёл мохнатые брови к переносице Николай Фёдорович. — В заявке инициативной группы сказано, что на грядущем митинге будет присутствовать порядка полутора тысяч человек. Ожидается нешуточный наплыв районной и городской прессы. Два телеканала пришлют съёмочные бригады. Есть предположения, что и представители… э-э-э, бунтарски-настроенной молодёжи почтят данное мероприятие своим внимание. Так что, возможны всякие гадкие казусы… Надо, Павел Сергеевич, провести митинг идеально. Без дурацких накладок и непредвиденных сюрпризов. Иначе, тьфу-тьфу-тьфу, конечно, головы и погоны могут полететь — во все стороны… Понимаешь меня? Проникся?

— Так точно. Проникся. Понимаю.

— Вот, и молодец… Кстати, Купчино так названо, наверное, потому, что тут раньше, в годы царского Самодержавия, проживали зажиточные купцы? А торговым людям, как известно, легкомыслие не свойственно…

— Купцы, в данном историческом аспекте, совершенно не при делах, — усмехнулся с лёгкой философской грустинкой Пашка. — В семнадцатом веке здесь, на берегу реки Волковки, располагалась маленькая шведская деревушка — «Купсино». Что в переводе на русский язык означает — «Зайцево». Лесных зайчишек водилось — видимо-невидимо — на тутошних мшистых болотах.

— Как это — шведская деревушка? — задумался Тощий бастард. — На невских берегах — в семнадцатом веке — существовали шведские поселения? Шутишь, майор?

— Ни капли. Среди обывателей, конечно, принято считать, что Пётр Первый заложил Санкт-Петербург в диком, заброшенном и не обустроенном месте. Мол, сплошные топкие болота, миллионы голодных комаров и гранитные скалы, поросшие разноцветными мхами и лишайниками. Но это совсем не так. В устье Невы всегда, начиная с четырнадцатого века, было многолюдно. И русские часто, причём, с великим удовольствием посещали эти земли, и шведы, и датчане, да и чухонцы финские. Как же иначе? Места здесь были очень уж рыбные. Осетры ловились — волжских да азовских ничуть не хуже, лосось знатный водился, сиг озёрный, жирный, минога, хариус, корюшка… Когда Пётр впервые вступил на этот берег, в устье Невы насчитывалось порядка тридцати пяти деревушек и поселений, не считая хуторков и зимовий. Возьмём, к примеру, знаменитый Васильевский остров. Там самой крупной считалась деревня под названием — «Рыбные тони». Действительно, стационарные деревянные запруды существовали — Александровские и Олфёровские. Первые рыбацкие тони, как утверждают маститые археологи, возвели на этом месте раньше 1500-го года… Километрах в четырёх от Рыбных тоней, прямо на стрелке Васильевского острова, было заложено крепкое финское поселение — «Хирвисари». И на Петроградской стороне мирно соседствовали две деревни: русская — «Мишкино», финская — «Коргиссари». В Мишкино была даже выстроена православная часовня, которая потом — во время воинских баталий — сгорела дотла. А Коргиссари славилась — на всю округу — своими коптильнями. Причём, там коптили не только различную рыбу, но и птицу — в основном гусей, казарок и лебедей, а утками брезговали. Дело в том, что раньше в невском устье — весной и осенью — останавливались на отдых огромные птичьи стаи. Практически бесчисленные. Всё вокруг кишмя кишело. Гогот стоял, прямо-таки, оглушительный… Потом всю эту вкусную копчёность увозили торговыми кораблями в западные страны. Естественно, не забывая про бочки с красной и чёрной икрой, а также про ценный нерпичий жир, из которого потом делали отличное мыло. Даже из Копенгагена и Амстердама, говорят, сюда регулярно приплывали пузатые бриги и трёхмачтовые фрегаты.

— Удивительное дело! — восхищённо покачал головой Толстый бастард. — И то, что ты, Павел Сергеевич, рассказываешь. И, вообще… Первый раз общаюсь-разговариваю с таким образованным и гуманитарно-подкованным майором российской полиции…

— Да, я-то что, — засмущался Сомов. — Это всё Александра. Следит, так сказать, за моим общим культурным уровнем. Книжки всякие и разные заставляет читать… Пару слов про удивленье. В исторических архивах сохранились письменные свидетельства современников о том, что и Пётр Первый, первый раз плывя по Неве на чухонской одномачтовой фелюге, испытывал сходное чувство. Мол, первозданная природа вокруг, очередной крутой поворот невского русла, и на речном берегу, вдруг, обнаруживаются обгоревшие развалины небольшого дворца. Ну, или там шикарного господского дома. «Что это такое?», — вопрошает поражённый царь. — «Откуда здесь, посредине речной дикости, взялись эдакие хоромины?». А ему и отвечают, мол: — «Это Ваше Величество, бывшее „Весёлое поместье“ высокородного шведского графа Стенбока. Очень, уж, любил сей чудаковатый граф это местечко: сил и денег не жалел, обустраивался на века. А в несчастливом 1691-ом году было здесь наводнение великое, все строения и смыло высокой водой, жители потопли, один только Стенбок и спасся. Но после этого несчастья полностью разлюбил граф своё „Весёлое поместье“ и уехал из невских краёв навсегда. А само место тут же и переименовали — в „Чёртово поместье“…». Чухонская фелюга, тем временем, плывёт дальше. Смотрит Пётр направо и медленно впадает в полную фрустрацию — на высоком береговом обрыве обустроен симпатичный хуторок самого, что ни наесть, европейского облика: домики из светло-бежевого кирпича под тёмно-малиновыми черепичными крышами, идеально-подстриженные газоны, аккуратные гравийные дорожки между фруктовыми кустарниками, на заливном лугу пасётся приличное стадо, состоящее из красно-пегих породистых коров и белоснежных лохматых коз. «А эти диковинки откель взялись?», — интересуется царь. — «Неужели коз, коров и цветную черепицу не поленились привезти из самой Европы?». «Эта ухоженная деревенька называется — „Конау“. Так как, принадлежит шведскому ротмистру Конау», — вежливо отвечают подданные. — «Коров и коз, действительно, доставили морем из славного Стокгольма. А черепица — местного производства. Её изготовляют в селе Спасское. Вон, виднеются его крыши. А само село, оно очень старинное, основанное русскими староверами ещё в далёком 1450-ом году…». «Кого тут только нет», — недовольно пробормотал под нос Пётр. — «Староверы, понимаешь, чухонцы, шведские графья и ротмистры. Плюнуть некуда. Разогнать надо будет — со временем — всю эту братию…». И, понятное дело, разогнал. Причём, шведов, ёлочки пушистые, в первую очередь. Так шведское — «Купсино» и превратилось в русское — «Купчино»… Вообще, в те легендарные Времена умели давать населённым пунктам красивые и поэтические названия. Вот, послушайте: Старухина деревня, Таракановка, Коломердово, Первушкино, Обозовщина пустошь, Новинка, Кукушкино, Гришкино, Максимовка, Вигора, Каменка, Лигово, Старая деревня.

— Спасибо, Павел Сергеевич, за столь познавательный и интересный рассказ! — поблагодарил подполковник Назаров. — Ты, братец, настоящий гид-экскурсовод.

— Гид-экскурсовод в майорских погонах, — довольно хохотнул Толстый бастард. — А слово — «купчинцы», получается, если зрить в корень, переводится как — «зайчатники»? Или же — «зайцы»? Гы-гы-гы! Надо будет попросить Билли Новика, чтобы сбацал знаменитую никулинскую — «Песенку про зайцев». А ещё потом можно будет провести общенародный референдум — на предмет присвоения этому нетленному музыкально-песенному произведению высокого ранга-статуса — «Купчинский гимн»…

Александра встретила известие о переносе поездки в Таиланд достаточно спокойно. Слегка погримасничала, расстроено — пару-тройку секунд — пошмыгала носом, а потом заявила:

— Знаешь, милый, может, оно и к лучшему. В том плане, что не пропустим всякие интересные события.

— Какие ещё события? — нахмурился Пашка.

— Всякие, — интригующе усмехнулась вредная Сашенция. — Что тебе говорил Толстый бастард про предстоящий митинг? Мол, не исключается вмешательство бунтарски-настроенной молодёжи, сопровождаемое всякими гадкими казусами? В журналистской среде, как раз, ходят аналогичные слухи… Паша? Эй! О чём задумался?

— Не могу понять, зачем Толстый бастард валял дурака.

— Это в каком, интересно, месте?

— Когда завёл пространные разговоры на историко-географическую тематику. Я же, как-никак, опытный сыщик. Следовательно, пусть краешком, но и психолог. Некоторые вещи и моменты просекаю сразу. Почему-то присутствует железобетонная уверенность, что уважаемый Николай Фёдорович знал про историю «Зайцево — Купчино». Знал, но предпочёл прикинуться незнающим. Мол: — «Мы не местные. Просветите, пожалуйста…». Зачем ему это? Загадка…

Глава четвёртая

Может, байка. Может, нет…

Наступила среда.

С раннего утра Пашка прибыл в отделение и провёл с подчинёнными рабочую планёрку. Во-первых, вывесив на планшете подробную карту интересующего квартала, ещё раз напомнил — где и кто будет располагаться. Во-вторых, подробно объяснил, что необходимо понимать под расплывчатым термином — «бунтарски-настроенная молодёжь», и чего от этой самой молодёжи следует ожидать. В-третьих, дал развёрнутые и подробные разъяснения касаемо новых правил проведения задержаний и арестов. В-четвёртых, душевно попросил обходить журналистов, репортёров и фотокорреспондентов стороной. В-пятых, в-шестых, в-седьмых…

Примерно через два часа с хвостиком он завершил совещание следующими словами:

— Господа полицейские, попрошу быть к законопослушным гражданам и гражданкам максимально-лояльными. Но и спуска откровенным хулиганам и дебоширам давать не следует… Вижу, Савченко робко тянет руку вверх. Хочешь уточнить, лейтенант, как отличить законопослушного гражданина от откровенного хулигана? Поясняю для сомневающихся и несообразительных. Очень просто. У граждан в руках находятся плакаты, сумки, диктофоны и фотокамеры. А у хулиганов, наоборот, бейсбольные биты, арматурные пруты, бутылки с «коктейлем Молотова» и прочие подозрительные предметы, могущие нанести реальный вред — как мирным горожанам, так и муниципальному имуществу. Или там частной собственности…

Требовательно и настойчиво зазвонил мобильный телефон — мелодией из легендарного телесериала — «Место встречи изменить нельзя».

Сомов, мельком взглянув на высветившийся номер, машинально вытянулся в струнку и, поднеся мобильник к уху, доложился:

— Слушаю, товарищ…, извините, господин генерал-лейтенант. Завершаю утреннее рабочее совещание с личным составом. К проведению митинга готовы. Комар носа не подточит.

— Сплюнь, дурилка майорская, — добросердечно посоветовал голос Тургаева. — Желательно, через левое плечо и ровно три раза. А ещё не забудь хорошенько постучать по дереву. Только учти, что головы подчинённых — для данного сакрального действа — не подходят. Воспользуйся, хотя бы, стандартным письменным столом… Гы-гы-гы!

«Смеётся — прямо как „Толстый бастард“, — отметил наблюдательный Пашка. — С теми же характерными интонациями. Они, что же, знакомы? Или… Или где-то совместно служили-работали? Может, даже обучались в одном и том же профильном заведении?».

Вслух же он пообещал:

— Всё сделаю, Трофим Иванович. Не сомневайтесь.

— Только, братец, плюй посмачней, а стучи погромче. Иначе, как показывает практика, не сработает.

— Так точно!

— Слушай сюда, молодожён хренов, — генеральский голос изменился, приобретя начальственную деловитость и сухость. — Не всё так просто с этим грядущим митингом. Из Москвы белокаменной — с час назад — прикатила целая делегация. И депутаты Государственной Думы числятся в её составе, и одиозно-скандальные газетчики, и полноценная телевизионная группа с Третьего канала… Осознаёшь меру ответственности?

— Так точно. Осознаю. Буду держать ухо востро и неустанно бдить.

— Во-во, и я про то же.

— Спасибо, Трофим Иванович, за предупреждение.

— Не за что. Свои люди, сочтёмся…

Пересказав подчинённым информацию, полученную от генерал-лейтенанта, Сомов подытожил:

— Начало митинга запланировано на четырнадцать тридцать. Поэтому всем сотрудникам, в строгом соответствии с ведомственными инструкциями, необходимо заступить на посты ровно в тринадцать ноль-ноль. С прессой и телевизионщиками не конфликтовать, тупо выполнять собственные функции и в дела пацанов из РУВД не вмешиваться. Про деятелей из ГУВД и ФСБ уже не говоря. Даже в их сторону не смотреть. У важных ребятишек свои цели и задачи, у нас — свои… Всё, надеюсь, ясно? Молодцы. Без четверти два появлюсь и проверю.

— А сейчас вы куда? — не удержался от вопроса любопытный Савченко.

— На кудыкину гору, лейтенант. В том плане, что на дежурный обход по вверенной территории. Воздух хочу понюхать, со свежими новостями и сплетнями лично ознакомиться. Полезное дело, знаешь ли…

Дежурный обход? Ну, не любил Сомов подолгу засиживаться в служебных кабинетах. Не любил, и всё тут. В сон его начинало неудержимо клонить.

«Какой толк от всех этих бесконечных совещаний и планёрок?», — мысленно возмущался Пашка. — «Говорильня бестолковая и мутотень мутная. Всё переливаем из пустого в порожнее. Мол: — „Надо неуклонно повышать процент раскрываемости преступлений. Необходимо, в свете последней речи российского Президента, сосредоточиться на эффективной профилактической работе с населением…“. Таблички, блин, всякие. Диаграммы хитрые. Графики цветные, изломанные… И как, спрашивается, сидя по кабинетам и залам для совещаний, можно „повышать“ и „сосредотачиваться“? Никак, ясен пень… То ли дело — работа „на земле“. Прошёлся по улицам и переулкам, присмотрелся к реальной обстановке, прислушался к разговорам, поболтал с умными и информированными людьми. И тогда многое становится понятным. Понятным в практическом ключе, я имею в виду…».

Не реже двух раз в неделю Сомов — вдумчиво и целенаправленно — обходил часть Фрунзенского района, примыкающего с восточной стороны к железнодорожной станции Купчино. Обходил, общался, присматривался, выслушивал жалобы, приставал с расспросами, делал выволочки подчинённым, болтал с молоденькими магазинными продавщицами и с пожилыми рыночными торговками. Работал «на земле», короче говоря. На родной земле, надо заметить…

Тощий бастард, глядя на Пашку, тоже перенял эту полезную привычку. Только Назаров предпочитал обходить Купчино сугубо по вечерам, вырядившись в старенькие лётные шмотки погибшего старшего брата. Да и маршруты выбирал другие, отдавая предпочтение улицам, находящимся рядом с прудом Кирпичного завода.

«Это он, наверное, от неистребимой скуки», — решил Сомов, когда ему доложили о регулярных вечерних прогулках подполковника. — «Во-первых, новый город, знакомыми — в том числе, женского пола — ещё не обзавёлся. Вечерами делать нечего. Во-вторых, его казённая квартира расположена в так называемом — „Офицерском доме“, расположенном на углу Бухарестской и проспекта Славы. Вот, и совершает вечерние променады по ближайшим кварталам. В-третьих… Может, Назаров обладает повышенным чутьём на опасность? Мол, коренной чукотский житель, с малолетства ходивший на серьёзную охоту, а от пруда, что расположен рядом с перекрёстком Димитрова и Бухарестской, исходит некая чёрная аура? Вот, он и беспокоится?».

Местечко, и вправду, слыло беспокойным, тёмным, небезопасным и сумрачным. Причём, считалось таковым уже долгие годы, десятилетия и даже столетия.

В «Петровские времена» на месте пруда протекал один из притоков реки Волковки. Или же один из её многочисленных рукавов? Трудно сказать однозначно, давно это было. Но уже тогда эта территория считалась «нечистой и проклятой». Дело было в далёком 1703-ем году, сразу после взятия Петром Первым шведской крепости Ниеншанц. Шведы, всерьёз обидевшись, задумали учинить противнику быстрый и полноценный реванш. Для чего корпус генерала Кронгиорта, выполнив хитрый обходной манёвр, решил напасть на русские войска с юго-востока. Решить-то решил, но бесславно увяз в топких купчинских болотах и, потеряв восемь драгун утонувшими, вынужден был отступить. Место, где коварная пучина поглотила незадачливых шведских солдат, нарекли — «Погостом», и купчинские крестьяне потом долгие годы рассказывали, что неоднократно — в предзакатных сиреневых сумерках — видели там Призраки утонувших. Мол, неуклюже прыгали с кочки на кочку, зубами противно скрежетали, слезливо молили о помощи и проклинали, не стесняясь в выражениях, всех и вся. Может, байка. Может, нет…

В девятнадцатом веке на месте Погоста, предварительно засыпав топкие болота бутовым камнем, песком и щебнем, построили большой кирпичный завод, и вся прилегающая к нему территория так и стала именоваться в народе — «Кирпичный завод». А русло безымянной речушки было безжалостно раскопано, углублено, расширено, и вскоре там появился-образовался большой пруд, предназначенный для каких-то заводских нужд. Но старинное проклятье, как шептались местные жители, продолжало действовать. Случилась как-то холодная весна, и чуть ли не половина рабочих завода слегла. Бред, горячка, сухой кашель. Пневмония, если по-научному. Многие, порядка тридцати человек, померли. Заводское начальство и велело, дабы не поднимать излишнего шума, похоронить покойных по-тихому, то есть, в пруду. Мол, привязали по-простому тяжёлые железяки к ногам мертвецов, да и сбросили последних в дальний омут. Может, байка. Может, нет…

Потом случилась Октябрьская революция. Несколько лет завод не работал. Но во времена ленинского НЭПа его восстановили какие-то ушлые кооператоры. Восстановили, запустили и стали обеспечивать ближайшие советские стройки качественным и не дорогим кирпичом. Но это, увы, продолжалось недолго. В России, как и заведено, вовсю задули новые политические ветра и НЭП — как ошибочное и вредоносное явление — отменили. В 1934-ом году завод вновь закрыли, ушлых кооператоров успешно разоблачили, осудили и расстреляли, а ещё через пару-тройку лет в пустующих заводских помещениях организовали что-то вроде секретно-опорного пункта НКВД. Звуки ружейных выстрелов — и одиночные, и залпами — долетали с той стороны с пугающей регулярностью. Опять по округе поползли пугающие слухи о Привидениях и Призраках, разгуливающих звёздными ночами по берегам пруда. Говорили даже о вурдалаках и оборотнях с волчьими и медвежьими головами. Может, байка. Может, нет…

В послевоенные годы завод отстроили заново. Он и сейчас успешно работает, правда, уже в приватизированном виде. Выпускает кирпич, тротуарную плитку и массивные бетонные урны, которыми заставлены все современные улицы, переулки и проспекты Фрунзенского района.

«И долгие годы всё было тихо, спокойно и благостно. Так нет же, опять началась всякая беспокойная хрень», — покидая родимое отделение, рассуждал про себя Пашка. — «Пруд-то, он овальный, вытянутый в длину. На одном овальном берегу располагается заводская территория. Там всё в полном порядке. Нелегалы из Средней Азии живут-трудятся? Так это, извините, не наше дело. На такой случай существует ФМС, Федеральная Миграционная Служба, то бишь… А на берегу противоположном имеет место быть многолетний заброшенный пустырь. Собираются там, весь год напролёт, не пойми и кто. В том смысле, что все подряд. Люди в годах ловят в пруду рыбу, режутся в карты и бухают. Молодёжь жарит шашлыки, слушает магнитофонную музыку и играет на гитарах. Знаковое место для каждого коренного купчинца — пруд Кирпичного завода. И зимой там здорово: подлёдная рыбалка, снежные крепости, снеговики, коньки, хоккей, прочее. Я и сам с Александрой, учась в выпускном классе средней школы, познакомился возле одного из тамошних зимних костров. Хорошие были времена… Берег пруда душевно захламлён различным бытовым мусором? Дно завалено пустыми бутылками и консервными банками? Что есть, то есть, глупо отрицать. Но это и поправить можно. Типа — прибраться. Было бы желание. Зато обстановка на пустыре всегда была приятельской и доброжелательной. Не считая, конечно, локальных драк. Но мирной была, без пошлости и скотства, честное слово. А сейчас? Э-х-х, непруха…».

Неприятности начались прошлой весной, незадолго до приезда чукотских бастардов.

Неожиданно на перекрёстке Димитрова и Бухарестской — наискосок от магазина «Лента» — появился солидный прямоугольный щит, на котором значилось: — «Строительство офисно-развлекательного Центра. Заказчик — Администрация Фрунзенского района Санкт-Петербурга. Проектировщик — ОАО „Дизайн-сервис“. Застройщик — ЗАО „СибирьИнвест“». Чуть ниже текста были обозначены сроки начала-завершения строительства и контактные телефоны.

Вот, по этим телефонам тут же и начали звонить обеспокоенные и недовольные граждане, мол: — «Что за дела? Какой ещё, к нехорошей маме, офисно-развлекательный Центр? Совсем обнаглели, морды? Убрать алчные ручонки от общественного достояния! На берегу этого пруда прошла наша молодость, да и юность наших детей. Сегодня внуки постигают там азы жизненной школы… Но пасаран! Да здравствует демократия! Мы будем жаловаться самому Президенту! А когда и где, пардон, пройдут расширенные общественные слушания? Без них, как уверяют по телевизору, сегодня никак нельзя…».

Власти и строители, обещая всякого и разного, отбивались, как могли. Но вскоре на берегу пруда — за информационным щитом — появились люди в тёмно-зелёных рабочих комбинезонах, с геодезическими приборами и полосатыми рейками в руках.

Тут своенравных купчинских обывателей прорвало окончательно. Во-первых, произошло — средь бела дня — наглое нападение на бригаду геодезистов, лазавшую по берегу пруда. В результате короткой стычки дорогущий импортный теодолит был утоплен, а двое рабочих жестоко избиты. Во-вторых, было создано и зарегистрировано по всем правилам некоммерческое партнёрство — «Кирпичный завод», которое, обзаведясь фирменными бланками и печатью, начало методично забрасывать все официальные органы Власти, включая Генеральную прокуратуру и Верховный суд, гневными разоблачительными письмами. В-третьих, продвинутая купчинская молодёжь развернула в Интернете активную компанию против строительства Центра под лозунгом: — «Активный отдых на природе — лучше любой модной дискотеки!». В-четвёртых, в конце июля месяца в пруду был обнаружен утопленник мужского пола, искусанный — вдоль и поперёк — острыми зубами неизвестного существа. «Это гадкие строители запустили в водоём хищных южноамериканских пираний», — хмуро шептались между собой местные жители. — «Видимо, хотят навсегда отвадить нас от пруда…». В-пятых, начались упорные разговоры про нечистую силу. Мол, рабочие кирпичного завода однажды видели, как восемь гигантских скелетов в лохмотьях, с ржавыми ружьями на плечах, бодро маршировали по утренней водной глади. Да и окрестные собачники, прогуливаясь со своими лохматыми питомцами рядом с прудом, наблюдали — по слухам — нечто аналогичное…

Обеспокоенный Глава районной Администрации, напуганный народным недовольством, поставил тогда перед Толстым бастардом следующую важную задачу, мол: — «Что хочешь, Николай Фёдорович, делай, но приведи ситуацию в божеский вид. Или народ успокой. Или готовь все необходимые документы по заморозке Проекта на неопределённое время…».

Надо отдать Бокию должное — расстарался он по полной программе. Мотался без устали по району и встречался со всеми подряд: со строителями и пенсионерами, со студентами и домохозяйками, с рокерами и автолюбителями. Встречался, уговаривал, интриговал, улыбался и всем что-то обещал, мол: — «Наш Центр будет просторным, многофункциональным и современным, настоящим чудом, короче говоря. Всем в нём выделим помещения, ни про кого не забудем. Откроем целую кучу Клубов по интересам. Всё, понятное дело, включая автостоянку, будет бесплатным…». Соловьём курским заливался. Клятвы клятвенные давал. И, в конечном итоге, уговорил капризных купчинцев. Уже в августе месяце протестное движение пошло на спад, к концу осени основные проектные работы были завершены, в декабре строители огородили берег пруда высоким длинным забором и затащили внутрь первую строительную бытовку. Казалось, что вопрос со строительством офисно-развлекательного Центра успешно разрешён и закрыт. Но, как водится, только казалось…

Во второй декаде декабря, когда установился крепкий лёд, на пруд, пользуясь тем обстоятельством, что между строительным и заводским заборами наличествовал промежуток, пришли любопытные мальчишки. Зачем пришли? На коньках, например, покататься, в хоккей поиграть. Мало ли дел интересных? Пришли, а весь лёд завален безобразными кровавыми ошмётками. Как потом установили Пашкины эксперты, это неизвестные злодеи безжалостно убили и расчленили с десяток бродячих псов, а образовавшиеся при этом собачьи части беспорядочно разбросали по замёрзшей поверхности пруда. Полыхнул очередной истеричный скандал. В случившемся, естественно, вновь обвинили строителей. Буча тут же возобновилась и вышла на качественно-новый уровень. Ситуация, как бы там ни было, доросла до массового народного митинга и пристального внимания со стороны средств массовой информации. Правда, учитывая долгие новогодние праздники, с небольшой задержкой…

Сомов свернул на улицу Ярослава Гашека и, влившись в плотный людской поток, двинулся к железнодорожной станции «Купчино», соединённой подземными переходами с одноимённой станцией питерского метрополитена.

Он размеренно шагал по тротуару и рассеянно размышлял про себя: — «Многие питерские граждане нынче предпочитают добираться до метро пешком. Уже и три-четыре автобусные остановки не считают за расстояние. Ещё пару лет назад такого не наблюдалось. Пешком ходили только законченные чудаки и чудачки, помешанные на здоровом образе жизни, а все остальные пользовались услугами общественного транспорта. Сейчас ситуация кардинально изменилась. Да и как же иначе? Стоимость проездных билетов дорожает и дорожает, дорожает и дорожает. Причём, гораздо быстрее, чем растут доходы у подавляющей части российского населения. Куда, интересно, смотрит Правительство? Стоимость жизни у нас уже почти как в Европе. А зарплаты и пенсии? Раза в два-три ниже. Бардак, мать их всех, высокопоставленных…».

А почему, собственно, было не поразмышлять? Погода выдалась хорошая, способствующая повышению умственной активности — лёгкий морозец, приятно покалывающий бритые щёки, полное безветрие, с неба медленно падали, слегка кружась, одинокие снежинки. Подчёркиваю, задумчиво падали.

Первым делом, Пашка выслушал развёрнутые доклады постовых, парочками прогуливавшихся по Балканской площади. Потом посетил опорный пункт полиции, расположенный при станции метрополитена, и дополнительно проинструктировал старшего смены. После чего сделал «малый круг» по наиболее значимым объектам. На рынке слегка поболтал с азербайджанскими авторитетами и вездесущей тёткой Зинаидой. Выслушал жалобы и просьбы, исходившие от сторожей платной автостоянки. Прошёлся по этажам Торгового Комплекса «Балканский» и позадавал дежурные вопросы молоденьким улыбчивым продавщицам.

Всё — в первом приближении — было в норме. Никакой отрицательной динамики — в плане соблюдения гражданами правопорядка — не наблюдалось…

Сомов, задумчиво поправляя фуражку, вышел из Торгового Комплекса. Рядом с магазином «Паттерсон» располагался — на бронзовой ребристой бочке — памятник бравому солдату Швейку.

«Привет, служивый», — мысленно поздоровался со Швейком Пашка. — «Как она, жизнь? Есть новости?».

Бронзовый солдат, понятное дело, промолчал. Он, чуть заметно улыбаясь, дружелюбно отдавал честь редким прохожим. Служебные обязанности у него были такие.

На правом бронзовом ботинке памятника наблюдалось ярко-жёлтое пятнышко, а на одном из вертикальных рёбер бочонка — чуть заметная вмятина.

«Наши купчинские умники придумали очередную дурацкую примету. Мол, если тщательно потереть указательным пальцем носок правого ботинка Швейка, то, непременно, вскоре улучшится материальное положение семьи. Внеочередная премия, к примеру, свалится в кошелёк, или выигрыш в лотерею», — неслышно для прохожих прокомментировал Сомов. — «Вмятина на ребре бронзовой бочки? Рассказывают, что дело было прошлой зимой. Мол, поздним-поздним вечером мимо „Паттерсона“ проходила одинокая симпатичная девушка, а за ней побежал гнусный маньяк. Но только ничего у подлеца не получилось, пробегая мимо памятника Швейку, он поскользнулся и — со всей дури — впечатался головой в бочку-постамент. Девчонка, ясен пень, спаслась. Типа — бронзовый солдатик здесь не просто так стоит, а бдительно охраняет покой законопослушных купчинцев. Может, байка. Может, нет…».

Глава пятая

Рыжая красотка, митинг и граната

Сомов, пожелав про себя бронзовому Швейку удачи, отправился к трамвайной остановке. Но, не пройдя и пятидесяти метров, остановился и резко обернулся — справа послышался нарастающий шум мощных автомобильных моторов. Пришлось отпрыгнуть в сторону. Мимо него — солидно и вальяжно, осознавая собственную значимость — проехали два БМВ. Один чёрный, а другой тёмно-бордовый.

«Что ещё за ерунда?», — рассердился Пашка. — «Едут, как ни в чём не бывало, по пешеходной дорожке. А здесь, между прочим, проезд разрешён только по специальным пропускам, выдаваемым работникам Торгового Центра. А номера всех легковых машин, на которые выписаны эти пропуска, я прекрасно помню. Тех, что висят на проехавших БМВ, в перечне не было… Значит, по наглому нарушаем правила? Ладно, сейчас разберёмся, ребятки…»

Автомобили-нарушители, преодолев порядка ста двадцати метров, остановились возле дверей закусочной, работавшей под известным «куриным» американским брендом. Из чёрного БМВ тут же выбрались два широкоплечих здоровяка, облачённые в тёмные офисные костюмы, и принялись — сквозь чёрные стёкла стильных очков — бдительно оглядываться по сторонам.

«Охранники некой важной персоны», — подходя к закусочной, решил Сомов. — «Понты дешёвые колотят. Зима на дворе, а они в костюмчиках, с пляжными очочками на курносых рязанских носах. Смех, да и только. Видимо, их хозяин в юности насмотрелся, меры не зная, голливудских крутых боевиков. Кстати, на входной двери „куриного“ заведения висит табличка — „Технологический перерыв“. Интересное кино…».

Один из обломов подошёл ко второй машине и предупредительно распахнул переднюю пассажирскую дверку. Из тёмно-бордового БМВ вылез представительный и дорого-упакованный дядечка, правда, не в костюме, а в утеплённой зимней куртке, с пышной ондатровой шапкой на голове.

Пашка, отворачивая в сторону, насторожился: — «Господин Митрофаненко, депутат Государственной Думы от фракции…, а хрен его знает, от какой фракции. Главное, что регулярно мелькает на всех федеральных телевизионных каналах и слывёт записным скандалистом. Мать его депутатскую…».

Честно говоря, в другой обстановке майор Сомов повёл бы себя совершенно иначе. То бишь, не обращая ни малейшего внимания на высокий общественный статус фигуранта, подошёл бы и устроил небольшой спектакль, причём, по давно проверенному и отработанному сценарию. Во-первых, представился бы — вежливо, добродушно улыбаясь. Во-вторых, сообщил бы о допущенных нарушениях. В-третьих, обратил бы внимание на многочисленные видеокамеры, размещённые на стенах Торгового Центра. В-четвёртых, признался бы по-честному, что является активным и продвинутым пользователем Интернета. В-пятых, посоветовал бы покинуть пешеходную зону и припарковаться на платной автостоянке. В-шестых, отвёл бы на выполнение «в-пятых» ровно три минуты…

И такой неординарный подход срабатывал, причём, всегда. И местные толстощёкие депутатики, и напыщенные крутые бизнесмены, и хмурые бандитствующие личности, одарив принципиального майора злобными взглядами, рассаживались по навороченным тачкам и, презрительно плюясь из приоткрытых автомобильных окошек, покорно уезжали.

Но, на этот раз, ситуация была другой. Генерал-лейтенант Тургаев чётко выразился, мол: — «Не всё так просто с этим грядущим митингом. Из Москвы белокаменной — с час назад — прикатила целая делегация. И депутаты Государственной Думы числятся в её составе…». В том, что скандально-известный депутат Митрофаненко входит в состав упомянутой делегации, никаких сомнений не было. Не верил Пашка в такие совпадение… Следовательно, что? Следовательно, неплохо было бы выяснить, с кем данный широко-известный депутат захотел — незадолго до начала митинга — встретиться в неприметной купчинской закусочной.

Зачем это понадобилось Сомову? Да, чисто на всякий пожарный случай. Вдруг — что? Плюсом, подозрительный внутренний голос упрямо нашептывал, мол: — «Неспроста это, Пашенька. Поверь мне, неспроста…».

Природный инстинкт сыщика, мои уважаемые читатели и читательницы, великая сила…

Обойдя здание с торца, Сомов подошёл к задней двери закусочной и, ехидно усмехнувшись, постучался условным стуком: — «Тук-тук. Тук-тук-тук. Тук-тук».

— Кто там безобразит? — секунд через двенадцать-пятнадцать, с заметным грузинским акцентом, спросили из-за двери. — Чего надо?

— Горького французского шоколада. Открывай, Гиви.

— Господин майор? Ты?

— Я, кацо, не сомневайся. Полноправный хозяин здешних мест.

— Здрасьте, уважаемый. Долгих лет и много денег. Но… Извини, Павел Сергеевич, но отворить не могу. Не велено…

— Сейчас вызову своих широкоплечих орлов и велю выломать дверь, — пообещал Пашка. — Устроим активный шмон по полной программе. Например, на предмет поиска наркотиков.

Глухо щёлкнул замок, дверь слегка приоткрылась, и из-за дверного полотна боязливо высунулся вислый, печальный до полной невозможности носяра.

— Зачем ты так, батоно Павел Сергеевич? — вкрадчиво поинтересовался обладатель приметного носа. — У нас приличное и правильное заведение. Нет здесь никакой наркоты. Да и не было никогда… Зачем наезжаешь, господин начальник?

— Затем, что так надо. Острая служебная необходимость. Взгляну только краем глаза на вашего высокого гостя, и всё. От него, чай, не убудет. Да и господин Гоголава, честное слово, не рассердится. Я с ним, толстопузым, потом объяснюсь.

— У нас нынче новый хозяин. Вернее, хозяйка.

— Серьёзно? — искренне удивился Сомов. — А почему я про это ничего не знаю?

— Неделю назад всё случилось. А ты, Сергеич, мужик занятой. Рабочая рутина заела. Важных и неотложных дел невпроворот…

— Хвать, кацо, разводить гнилую философию. Не поможет. Или же мне надлежит вспомнить о твоих старых грешках?

— Не надо вспоминать, батоно. Ни к чему. Заходи. Только медленно пойдём. Старческая подагра замучила.

Первым шагал, неуклюже переставляя ноги циркулем, пожилой Гиви, занимавший в заведении — уже на протяжении многих-многих лет — должность дневного администратора. Пашка шёл следом.

Узкий плохо-освещённый коридор, стандартное кухонное помещение, новый коридор, поворот.

— Пришли, — указывая корявым пальцем на серую узкую дверку, сообщил грузин. — Подожди, уважаемый. Я сам приоткрою. Чтобы дверные петли не заскрипели… Вот, щелка образовалась. Ваш господин болтает с нашей хозяйкой. Наблюдай, Сергеич, сколько душе угодно. Не буду мешать серьёзному человеку…

Зал закусочной был достаточно просторным — ориентировочно на сорок столиков — и вполне мог претендовать на гордое звание «ресторанный», если бы не отсутствие полноценных скатертей. Так, лишь какие-то разноцветные пластиковые прямоугольники. Не серьёзно. Да и откровенно «дачные» пластиковые стулья следовало бы заменить на более стильные.

Два депутатских охранника-облома бдительно замерли возле входной двери. Один тупо пялился в окно. А второй — не менее тупо — в работающий телевизор, установленный на длинной барной стойке. По телевизору на вежливые вопросы журналистов из «кремлёвского пула» отвечал российский Президент. Уверенно так отвечал, со знанием дела. То бишь, увлечённо вещал о необходимости беспощадной борьбы с коррупцией.

«Болтать, как известно, не мешки с цементом ворочать», — усмехнулся про себя Пашка. — «А настоящая, то есть, эффективная борьба — с кем бы то ни было — обеспечивается скрытностью и внезапностью. Школьная аксиома, не требующая доказательств. Подобрались тихонечко и скрытно к супостатам, окружили и — по условному сигналу „три зелёных свистка“ — набросились. То бишь, дружно навалились, растоптали и повязали. А ещё лучше, так его и растак, придушили. Типа — без суда и следствия, по законам сурового военного времени. Вот, такую „борьбу“ я понимаю и приветствую. Жёсткую и взрослую. Без слюнявых и расплывчатых либеральных затей…».

Посетителей в зале не было. Только за дальним — относительно входной двери — столиком обнаружились мужчина и женщина: вальяжный депутат Митрофаненко и…

«Ни фига же себе!», — мысленно присвистнул Сомов. — «Ай, да фефёла! Упасть и не встать! Кто такая? Почему не знаю? И не молоденькая уже, наверное, в районе тридцати пяти, но стильная — до полного умопомрачения и нервной дрожи в коленках. Идеальная осанка, длинная-длинная шея, огненно-рыжие волосы. Жаль, что ног толком не рассмотреть. Но и то, что видно, уже внушает… А какие, блин горелый, глаза! Слегка вытянутые, миндалевидные, волшебного нежно-аметистового цвета. Прямо как у трепетных горных лам, обитающих в загадочных чилийских Кордельерах. По крайней мере, так принято выражаться в толстых авантюрно-приключенческих романах… Да, такие глаза могут свести с ума кого угодно. И сопливых пацанов, и седобородых старцев, и многоликих депутатов Государственной Думы…».

Митрофаненко и неизвестная красавица, мило и многообещающе улыбаясь друг другу, о чём-то заинтересованно ворковали. На их столике стояла высокая бутылка тёмно-синего стекла и два пузатых фужера, заполненных на одну треть жидкостью цвета благородного прибалтийского янтаря.

— Что такое? — позабыв про телевизионный экран с говорливым российским Президентом, насторожился один из депутатских телохранителей. — Чувствуешь?

— Ага, лёгкий ветерок, которого раньше не было, — отойдя от окна, подтвердил его напарник. — Непонятный и подозрительный сквознячок образовался. Надо бы проверить…

Пашка благоразумно прикрыл дверку и тихонько прошептал:

— Ладно, потом разберёмся с этим загадочным моментом. Когда свободного времени будет побольше. Установим личность рыжеволосой наяды. Подробно ознакомимся — по всевозможным каналам — с её жизненной биографией. Глядишь, всё и прояснится. Может быть…

Он, выкурив по дороге дежурную сигаретку, подошёл к остановке и забрался в трамвай «двадцать пятого» маршрута, отстаивающийся на «кольце».

Время было рабочее, но, несмотря на это, народа в вагон набилось прилично — уже все сидячие места были заняты, да и в проходах — плотненько — стояли пассажиры.

— Проходим, товарищ, в салон! — раздался с улицы звонкий девичий голосок. — Не создавайте затор на входе! Поимейте совесть! Все хотят попасть на митинг!

— Алиска, это мент. Я знаю, — вмешался ломкий юношеский басок. — Оно нам надо? Пошли, сядем через другую дверь…

«Я же сегодня в форме», — вспомнил Пашка. — «В том плане, что в „зимней полевой“. Если, конечно, это долбанное паскудство так можно назвать. Пятнистая куртка на китайском тоненьком синтепоне, с майорскими погонами. Такую и стирать страшно, того и гляди — разойдётся по швам. Приходится сдавать в химчистку. Бесформенные штаны — из той же гадкой и несмешной оперы. Хочешь, не хочешь, но поддеваешь под форму тёплое бельё финского производства. Модельеры хреновы. Про ботинки, вообще, ничего говорить не хочу. Дерьмо редкостное и уродливое…».

Трамвай тронулся и, проехав с километр по улице Ярослава Гашека, остановился — перед поворотом на Купчинскую — напротив «Двух капитанов». В вагон, отчаянно работая локтями, просочилась очередная порция пассажиров.

— Пока двери не закроются — дальше не поеду! — злорадно хмыкнув, объявил простуженный голос вагоновожатого. — Трамбуйтесь, земляки! Активней, мать вашу, трамбуйтесь!

Следующая остановка, ещё одна. Свернув на улицу Димитрова, трамвай остановился. Начался очередной пассажирский штурм.

— Да, вы совсем обленились, как я посмотрю! — возмутился вагоновожатый. — До вашего дурацкого митинга, земляки, рукой подать. И пешочком могли бы — по свежему зимнему воздуху — прогуляться. Или, на худой конец, дождаться следующего состава, если ноги больные… Ну-ка, отошли от трамвая, вашу мать! Кому, блин, сказано?

«Хреновые, тревожные и дурно-пахнущие дела», — всерьёз запечалился Сомов. — «Митинговая заявка была оформлена на полторы тысячи человек? Ну-ну. Позвольте не поверить…».

Наконец, доехали до перекрёстка Димитрова и Бухарестской. Практически все пассажиры — дружно и весело — покинули трамвай.

Вокруг было людно и очень шумно. Температура окружающего воздуха вплотную приблизилась к нулевой отметке. С блёкло-серого зимнего неба продолжали падать одиночные снежинки — неправдоподобно-большие, лохматые и разлапистые.

Вся обочина (и частично тротуары), была плотно заставлена разномастным автотранспортом. Где-то вовсю, позабыв про реалии, тенденции и модные тренды двадцать первого века, наяривала разухабистая гармошка, и скрипучий старушечий голос самозабвенно орал матерные частушки. С другой стороны доносился-долетал магнитофонный «Интернационал»: — «Вставай, проклятьем заклеймённый, весь мир голодных и рабов…».

Тёмно-синий забор — по прямому и строгому указанию Главы администрации Фрунзенского района — был заранее демонтирован и сложен аккуратными высокими стопками на берегу злосчастного пруда. А рядом со скромным строительным вагончиком гордо и независимо возвышалась солидная трибуна, сколоченная — со знанием дела — из толстых сосновых досок.

— Настоящее чудо современной архитектуры! — восторженно объявил дедок бомжеватого вида, шагавший рядом с Пашкой. — А как приятно пахнет свежей сосновой стружкой! Прелесть! Правда, майор?

— Правда. Прелесть…

Всё, вроде бы, шло нормально. Посты — и местные и районные — были дисциплинированно выставлены в нужных местах. Никаких эксцессов и происшествий не наблюдалось. Полицейские, лениво переминаясь с ноги на ногу, откровенно скучали. Граждане и гражданки, язвительно пересмеиваясь, беззаботно кучковались. Неправдоподобно-крупные и разлапистые снежинки опускались с неба.

Сомов заметил жену, бравшую интервью у какого-то худосочного очкастого субъекта в кожаной кепке, но подойти так и не решился, Александра фанатично обожала свою профессию и люто ненавидела, когда её — без веских на то причин — отвлекали от любимого дела.

— Павел Сергеевич! — позвал властный голос. — Господин майор! Подойди, пожалуйста, к нам.

Между строительным вагончиком и новёхонькой трибуной разместилась, тревожно шушукаясь между собой, стайка местных чиновников и депутатов. А команду «подойти» отдал ни кто иной, как Толстый бастард.

Пашка, ободряюще подмигнув на прощанье разговорчивому дедку, подошёл, вежливо поздоровался со всеми за руку, доложился, мол: — «Всё идёт по плану…», после чего спросил:

— А где подполковник Назаров?

— Пошёл нежных москвичей встречать, — презрительно поморщился Бокий. — Дабы — с непривычки — не затерялись в толпе. Народу нынче набежало — тысячи, наверное, три. Если не больше. Мест не хватает. Уже пару сотен обывателей, ни у кого не спрашивая разрешения, переместились на лёд замёрзшего пруда. Как бы, не дай Бог, не провалились… А в заявке значилось — полторы тысячи. Есть, конечно, формальный повод — отменить митинг. Но, честно говоря, боязно. Как бы купчинская революция, мать её, не началась. Да и разнообразной прессы прибыло — как собак нерезаных. Телевизионщики, мать их засранцев, всюду шастают…

— Россияне, земляки, проявляйте гражданскую сознательность! — долетел, усиленный мегафоном, голос лейтенанта Савченко. — Прекращайте распивать крепкие спиртные напитки в неположенных местах! Это является противозаконным!

В ответ на лейтенантский призыв раздался звонкий свист, сопровождаемый дружным улюлюканьем.

— До назначенного времени осталось примерно тридцать пять минут, — зябко передёрнул широкими плечами заместитель Главы районной Администрации по молодёжно-спортивной политике. — Но, честно говоря, как-то неуютно. Может, уже начнём?

— Неплохо было бы, — вздохнул Толстый бастард. — Но, к сожалению, нельзя. Велено дождаться московского депутата. Шеф чётко и однозначно сказал на вчерашнем совещании, мол: — «Без Митрофаненко, мать вашу, не начинайте…».

— А где он сам? В смысле, районный Глава?

— Умный. Напросился на экстренный приём к Губернатору. Теперь, ежели что, отмажется. Мол: — «Лично не присутствовал на гадком мероприятии. Был занят делами государственной важности…». И это, между нами девочками говоря, нормально. Для Главы района, я имею в виду.

— Господин Митрофаненко задерживается, — нейтрально зевнув, сообщил Сомов. — Я его, суку вальяжную, минут сорок пять тому назад видел возле метро «Купчино». Попивал, никуда не торопясь, испанское винишко в одном из заведений местного общепита. Видимо, жажда — в дороге дальней — замучила.

— В каком конкретно заведении?

— В «куриной» закусочной, работающей по тупым американским стандартам и калькам.

— Шалава наглая и отвязанная! — неожиданно разозлился Николай Фёдорович. — Опять взялась за старое? Вот, ужо, я ей устрою! Напомню — о печальной участи Дездемоны… Ладно, не будем ждать господина депутата. Начинаем прямо сейчас… Отставить возражения! Принимаю всю полноту ответственности на себя. За мной, господа и товарищи!

Но пройти на трибуну — с первой попытки — не получилось. Лысоватый матёрый мужик с китайским мегафоном в руках, сидящий на узкой лесенке, ведущей на помост, глядя на чиновников глазами серьёзного и несуетливого убийцы, заявил:

— Проход закрыт, уважаемые слуги российского народа. Придётся, однако, подождать.

— Что ты себе позволяешь, Антонов? — возмутился заместитель Главы районной Администрации по молодёжно-спортивной политике. — Мы будем вынуждены применить грубую физическую силу…

— Кишка тонка, — презрительно сплюнул в сторону мужик. — Всю кодлу урою, даже не вспотев… Интересуетесь, почему проход закрыт? По кочану. То есть, на законных основаниях. За чей счёт построена данная трибуна? А? Не слышу ответа.

— Э-э-э, — замялся Толстый бастард. — Кажется… Не знаю.

— Хорошо, проинформирую. Не гордый… Финансовым спонсором по возведению данного архитектурного сооружения выступило некоммерческое партнёрство — «Кирпичный завод». Так что, любезные мои, отдыхайте. То бишь, перекуривайте в сторонке и покорно ждите отдельного приглашения. Как бы так оно…

— Брюс, кончай выёживаться, — посоветовал Пашка. — Народ заскучал. А как русские люди борются со скукой? Правильно, алкоголь усердно вкушая. Как бы оно — ни того… А? Я, мать его, в плане массовых беспорядков… Сечёшь? Давай, морда лысая, команду на начало митинга. Исходя из жизненной серии: — «Быстрей начнём — быстрей закончим…».

— Ну, если сам майор Сомов настаивает… Только, так его и растак, договариваемся сразу, господа власть предержащие, что называется — на берегу. Сперва выступают двое наших, потом — двое ваших. И так далее. До полного и нескончаемого маразма, — главный купчинский «дозорный» упруго поднялся на ноги и, поднеся ко рту мегафон, объявил: — Дорогие купчинцы! И прочие сочувствующие петербуржцы! Митинг начинается через десять минут! Дружно и весело подтягиваемся на мой мужественный голос! Подтягиваемся! Активистам некоммерческого партнёрства «Кирпичный завод» просьба пройти на трибуну! Повторяю…

Пашка, смекнув, что на трибуне будет тесно, ловко забрался на крышу строительного вагончика. Вид с крыши открывался шикарный: разномастное и бескрайнее народное море, крохотные «камуфляжные» островки полиции и спецназа, яркие полотнища лозунгов.

— Даёшь волю вольную, — вполголоса зачитывал худенький подросток, расположившийся рядом с Сомовым. — Россия — для русских. Очистить пруд и запустить в него волжских осетров. Чиновников-коррупционеров — под суд. Эрнесто Че Гевара — с нами. Даёшь — народный парк культуры и отдыха. Все российские бизнесмены, чиновники и депутаты — сволочи… Хрень хреновая. Абсолютно ничего креативного и интересного. Так, обычная лабуда, уже навязшая в зубах. То есть, в ушах…

Первым слово взял однорукий и худощавый очкарик в кожаной кепке, у которого — совсем недавно — Сашенция брала интервью.

Откашлявшись, он выдал — через мегафон — дурацкий стишок:

Над моим сердцем — профиль Че Гевары,

Впереди — долгий путь.

Пойте, звените в ночи гитары,

Нам не давая уснуть.

Жирные свиньи в гламурных одеждах

Жадно лакают бордо.

А на закуску я им, как и прежде,

Предложу лишь говна ведро…

— Браво! — одобрительно завопила и заулюлюкала публика. — Молодец! Ату! Свиньи! Крой их дальше, Димка! Так его и растак!

Однорукий очкарик, вежливо поблагодарив собравшихся, принялся — с юношеским пылом и задором — азартно клеймить мировой и отечественный капитализм.

«Странно всё это», — задумался Пашка. — «Какой-то вшивый развлекательно-офисный Центр вызвал такой народный, столичный и поэтический ажиотаж? Позвольте, однако, не поверить… Некоммерческое партнёрство, понимаешь, организовали, трибуну построили, даже Дозор подтянули. Неспроста всё это, блин. Неспроста… Чутьё мне подсказывает, что без сильной и заинтересованной „руки“ здесь не обошлось. Кто же стоит за этим красочным и однобоким спектаклем? И какие цели-задачи этот неизвестный — „кто-то“ — преследует? Надо будет потом, на досуге, потолковать на эту тему с Гриней Антоновым. Серьёзно, имеется в виду, потолковать — под пиво с вяленой воблой и подсолёнными сухариками. А потом ещё — для пущего эффекта — водочки добавить. По мокрому. Типа — закуска кончилась…»

Оппозиционеры, выговорившись от души, передали митинговую эстафету представителям официальной Власти.

Толстый бастард, взяв в руки мегафон, завёл свою фирменную волынку про «бесплатные Клубы по интересам». Но, на этот раз, на купчинцев сладкие речи Бокия особого впечатления не произвели. Уже через пять-шесть минут слушатели начали недовольно роптать. Кто-то глумливо свистнул. Зазвучали нелицеприятные призывы, мол: — «Болтуна — на мыло! Даёшь, так его и растак, следующего!».

— Как же вы не понимаете, уважаемые сограждане? — продолжил надрываться Николай Фёдорович. — Данный Центр, так его и растак, строится сугубо для вас. В нём, честью клянусь, даже будет оборудован опорный пункт партии — «Единая Россия». Прошу вас, земляки, проявить гражданскую сознательность!

— Пархатый чукотский волк тебе, бастарду, земляк! — предсказуемо ответили из толпы.

— Пропустите! — около трибунной лестницы наметилось внеплановое оживление, сопровождаемое бойкой толкотнёй. — Немедленно дайте пройти! Расступитесь!

Через минуту с дырочкой, сверкая стёклами умных профессорских очков, на трибуне появился депутат Митрофаненко и, беспардонно отобрав у Бокия мегафон, заявил:

— Я — законно-избранный представитель великого русского народа! И все вы, милые петербуржцы, знаете меня!

— Знаем! — радостно отозвались «милые петербуржцы». — По телику видали! Ура! Заливай, клоун дешёвый! Слушаем!

— Я — полностью на вашей стороне! — взбодрился Митрофаненко. — Кто, вообще, решил строить здесь развлекательно-офисный Центр? Кто, я вас спрашиваю? Эти люди, явно, страдают склерозом и откровенно не дружат с памятью. Они, наверное, забыли, что по стратегическим планам развития города, составленным ещё в девяностые годы прошлого века, здесь должен располагаться наземный вестибюль новой станции метрополитена… Купчинцы, вам нужна ещё одна станция метро?

— Нужна! — подтвердили сотни лужёных глоток. — Очень!

— Значит, будем строить! — картинно прижав ладони к груди, заверил импозантный депутат. — Скептики, конечно, скажут, мол, нет денег. Ерунда! Я лично добьюсь — уже к грядущему лету — финансовой помощи из Федерального бюджета. По отдельной статье расходов… Обещаю!

— Ура! Молодец! Даёшь — станцию!

— Рядом же с вестибюлем метро мы — с вашей помощью — разобьем шикарный парк: с детскими аттракционами, велосипедными дорожками, теннисными кортами и спортивными площадками. Очистим дно пруда от мусора и запустим в водоём рыбу. Например, серебряных карпов, линей и золотистых карасей. А на берегу оборудуем специальные места для семейных пикников — с кирпичными мангалами, как и полагается…

Митрофаненко, громко сглотнув слюну, замолчал и, повернув голову, уставился куда-то — поверх голов митингующих.

Пашка посмотрел в том же направлении и восхищённо «ойкнул». По улице Димитрова — походкой первоклассной манекенщицы — шествовала, гордо закинув рыжеволосую голову, элегантная женщина. Та самая красотка с глазами горной ламы — из «куриной» забегаловки. На огненно-рыжих волосах стильной наяды красовалась мужская фетровая шляпа с фазаньим пером «а-ля Тиль Уленшпигель», а из-под короткого собольего полушубка выглядывали такие длинные и стройные ноги…

— Мама не горюй, — заворожено выдохнул стоявший рядом подросток. — То ли девушка, а то ли — виденье.

— Это точно, — поддержал Сомов. — Предупреждать же надо. Так и заикой стать недолго.

Митингующему люду девушка-виденье была не видна. Но высокопоставленные граждане на трибуне явственно оживились и заинтересованно зацокали.

Неожиданно из белых «Жигулей», следовавших по улице Димитрова в сторону Невы, вылетел непонятный чёрный предмет.

— Ба-бах! — громыхнуло на всю округу.

Элегантную красотку в собольем полушубке скрыло за плотным облаком ядовито-жёлтого дыма.

— Это же Мария! Моя супруга! — горестно объявил с трибуны Толстый бастард. — Помогите кто-нибудь! Ради Бога…

— Мариночка! — полетел над людской толпой громкий мужской голос-стон, полный ужаса и нестерпимой боли. — Расступились, суки, в стороны! А-а-а! Пристрелю! Прочь, твари! Маняша! Держись!

Это Тощий бастард, отталкивая всех и вся, кто оказывался на его пути, мчался со всех ног к ядовито-жёлтому облаку…

Глеб бежал, нёсся, спешил, летел, а в его голове — безостановочным цветным калейдоскопом — крутились-мелькали картинки из далёкого Прошлого.

Так иногда бывает. Например, во время затяжного боя, когда получаешь серьёзное пулевое ранение. Понимаешь, что сознание постепенно мутнеет, и не знаешь — очнёшься ли когда-нибудь. И тогда перед «внутренним взором» раненого проплывает — за считанные секунды — вся его долгая жизнь. Или только наиболее яркие и значимые отрезки жизни означенной…

Глава шестая

Чукотские воспоминания. На встречу…

Певек — городок особый. В том глубинном смысле, что особый-особый-особый. Особливей просто не бывает…

Расположен Певек на далёком северо-восточном Чукотском полуострове, за Полярным кругом, на берегу Чаунской бухты. Или же Чаунской губы, тут уж как кому больше нравится.

За городом, с южной стороны, тянется гряда покатых, сизо-хмурых сопок. Самая высокая из них называется — «Пээкиней». От этого экзотического чукотского названия, после уродливой фонетической трансформации, и — «Певек» получился. Легенда ходит среди местного населения, что в очень давние Времена на склонах этой сопки шла ожесточённая и кровопролитная война чукчей с коряками, или, к примеру, с всякими юкагирами. В процессе войны образовались самые натуральные горы хладных трупов. А хоронить-то и негде — лишь вечная мерзлота кругом. Победители наспех забросали покойников камнями, подвернувшимися под руку, и этим ограничились. Отсюда и название Пээкиней — «дурно пахнущая гора».

А сейчас, в наши дни, южнее Пээкинея располагаются зоны для осуждённых уголовников. И обычные, и строгого режима. Штук пять, наверное. Может быть, и все шесть. Что характерно, побегов заключённых — за долгие-долгие годы — в тех зонах не зафиксировано. Куда, собственно, бежать? Край Земли, как-никак. Богом забытое место…

Глеб Назаров родился в Курской области, в городке Железноводске. Но потом, когда мальчишке исполнилось восемь лет, его отца — военного лётчика — перевели служить на Чукотку, в Певек. Мол, тамошнему лётному отряду срочно потребовалось усиление.

Надо, значит, надо. Приказ любимой Родины — это вам не портянка заскорузлая, позапрошлогодняя. Собрались по-быстрому и, посидев на дорожку, отправились — с четырьмя посадками для дозаправки топливом — на Край Земли.

Прилетели, вылезли из военно-транспортного самолёта, загрузили чемоданы, баулы и тюки в старенький армейский «Урал», а сами пошли от аэродрома пешком. Так отец Глеба решил, мол: — «Надо слегка осмотреться на местности. Первая заповедь военного человека…».

Вшестером пошли: Глеб, его родители, старший брат Иван, капитан Бокий, встречавший семью Назаровых в аэропорту, и его сын Колька — Глебов одногодок.

Рядом с одинокими воротами аэропорта («одинокими» по причине отсутствия — собственно — забора), стояла потрёпанная северными ветрами скульптура — чукча в компании с северным оленем. У оленя наличествовал, почему-то, только один корявый рог.

Чуть в стороне от странной скульптуры обнаружился и самый настоящий чукча — тоже потрёпанный и непрезентабельный, без оленя, но зато с большой картонной коробкой в руках. В коробке весело и беззаботно копошились лобастые щенки.

Дождавшись, когда взрослые и дети подойдут поближе, чукча жалостливо запричитал:

— Здрасьте, уважаемые! Чайку бы, а? Отработаю чем, или на щенков поменяю: один щенок за половину пачки чая. Может, сговоримся, дядьки? А? Хорошие щенки, злые. Волками вырастут, зуб даю, — картинно щёлкнул ногтем большого пальца по единственному чёрному зубу.

— Обойдёшься, гнида, — Фёдор Бокий невежливо отодвинул чукчу в сторону, после чего пояснил: — Спиртного им, бродягам, совсем не продают, строго запрещено. Так чукчи взяли моду чифирить. У наших зеков, видимо, научились. За пачку чая мать родную готовы придушить. Но лучше — вовсе ничего им не давать. Логика у чукчей чёткая и железобетонная: если кто-то — один раз — чего-то дал, значит, и второй раз дать может… Полгода потом будет следом за тобой ходить и канючить слёзно. А если сдуру дашь за щенка полпачки чая, то совсем замучит. Будет каждый день щенков приносить. Говоришь ему, болезному, мол, не надо больше щенков. Не надо… А он, морда раскосая, думает, что этого конкретного цуцика не надо. Мозги у чукчей так устроены. Назавтра другого, обязательно, притащит. Послезавтра — третьего. И так до полной и окончательной бесконечности. Года полтора, зараза упорная, будет надоедать, никак не меньше. Вы, уж, пожалуйста, учтите на будущее…

Был самый разгар июня месяца, но летом и не пахло. Со стороны Чаунской бухты дул пронизывающий северный ветер, температура окружающего воздуха находилась на уровне плюс одиннадцати-двенадцати градусов.

— Сегодня ещё тепло, — по-приятельски улыбаясь, сообщил Колька Бокий, парнишка упитанный, но очень шустрый. — А, вот, недели две назад заморозки были. Даже снег шёл. Потом, правда, растаял.

Сам городок на Глеба особого впечатления не произвёл: почерневшие бараки, обшарпанные типовые пятиэтажки, разномастные строительные вагончики-бытовки. Обычное дело. В Железноводске было примерно то же самое. Только там деревья росли. Высокие. С листьями. А в Певеке деревьев не было вовсе. Да и с зелёной травой наблюдались трудности. Сплошные чёрные камни, местами поросшие лохматым бурым мхом и жёлто-фиолетовыми узорчатыми лишайниками. А ещё — везде и всюду — валялись пустые огромные бочки из-под солярки и прочего топлива.

— Не расстраивайся, приятель, — на правах местного жителя утешал Колька Бокий. — Это только в городе так мрачно. А мы с тобой как-нибудь сходим в тундру. Там замечательно — зелёная густая травка, всякие цветы, птички чирикают, шмели жужжат, шустрые песцы гоняются за жирными леммингами. Красота неземная, одним словом… Скоро пойдут грибы. Тут их много — подосиновики, подберёзовики, моховики, козлята, сыроежки. А осенью уговорим старших, чтобы они взяли нас с собой на охоту за серыми гусями. Здесь и уток много, но на них, как правило, не охотятся, брезгуют. Утиное мясо, оно тёмное и пахнет противной болотной тиной. В лебедей же не стреляют из жалости — больно, уж, они красивые… А рыбу ты умеешь ловить? На удочку, на спиннинг, на кораблик? Не пробовал ещё? Не страшно, научим. Как любит говорить мой папа: — «Не Боги горшки обжигали…». В здешних тундровых ручьях водится форель, щука, голец, палия и хариус. А в реки из моря заходит нереститься всякая красная рыба — нельма, горбуша, кета… Ещё можно сходить в порт. Там классно. Большие корабли стоят у причалов. Краны здоровенные крутятся туда-сюда. Морем пахнет…

Семья Назаровых успешно заселилась в офицерское общежитие. Разобрали вещи, умылись с дороги, получили постельное бельё, организовали — на скорую руку — скромный праздничный стол. Позвали соседей-сослуживцев и на славу отметили новоселье.

Взрослые засиделись за полночь.

— Пусть Глебчик идёт спать к нам, — предложил компанейский Фёдор Бокий. — Лягут с Николаем «валетом», и все дела.

Но Глебу спать совершенно не хотелось, видимо, сказывалась разница в часовых поясах.

Было два часа ночи, он стоял на общественной кухне возле окна и смотрел на гряду покатых сизо-хмурых сопок. Ярко-малиновое солнышко, ласково подмигивая, готовилось спрятаться за гору Пээкиней.

Подошла мать и встала у него за спиной.

— Мама, сейчас, ведь, ночь? — спросил Глеб.

— Ночь.

— А почему за окошком так светло?

— Летом здесь царствует Белая ночь, сынок… Ага, сейчас. Смотри очень внимательно.

Солнце плавно — на три четверти диаметра — скрылось за склоном Пээкинея. Потом, словно бы задумавшись о чём-то важном, замерло. А примерно через минуту, словно приняв некое судьбоносное решение, двинулось вверх.

— Закат — неведомым образом — преобразовался в рассвет, — зачарованно прошептал Глеб. — Очень красиво и необычно…

Что было потом? Да, в принципе, ничего особенного и экстраординарного. Обычная мальчишеская жизнь, без каких-либо изысков и приключений. Школа, на каникулах и в выходные дни походы с отцом и братом Иваном в тундру. Иногда им составляли компанию отец и сын Бокии. Рыбалка, охота, сбор грибов и ягод, ночёвки у дымных походных костров. Тундра, она очень красивая, живая, и добрая. В том плане, что живой и доброй тундра бывает поздней весной, летом и ранней осенью. А всё остальное время она снежная, морозная, суровая и мёртвая…

Иногда они с Колькой ходили на экскурсии в порт. Глазели на океанские пароходы, танкеры и сухогрузы. Приставали с расспросами к загадочным и неразговорчивым морякам. Подбирали выпавшие при разгрузке помидоры, яблоки, бананы и сливы.

Были ли в Певеке другие — кроме тундры и морского порта — достопримечательности? Конечно, целых две. Во-первых, шикарнейшая городская библиотека. А, во-вторых, небольшой пивной заводик, производивший совершенно потрясающее пиво — чёрное, крепкое, ароматное. С его вкусом ребята, естественно, познакомились не сразу, только в выпускном классе средней школы. Пиво, кстати, называлось — «негл». Откуда взялось такое необычное и странное названье? Никто этого не знал, даже убелённые сединами певекские старожилы — на данный вопрос — лишь извинительно пожимали плечами.

Полярными долгими ночами, конечно же, было очень неуютно и тоскливо. Порой даже хотелось — от полного отсутствия ласковых солнечных лучей — выть, подражая худющим полярным волкам, на шустрые всполохи северного сияния.

Учился младший Назаров откровенно плохо, ну, никак у него не ладилось с точными науками. По математике, физике и химии вечно перебивался с двойки на тройку. А, вот, Колька Бокий, его закадычный приятель, был, наоборот, круглым отличником.

Поэтому, когда учёба в средней школе была завершена, пути друзей разошлись в разные стороны. Николай уехал в Магадан — столицу Колымского края — и поступил на дневное обучение в тамошнюю престижную Академию Народного Хозяйства. А Глеб, не без помощи отца, был зачислен в самое обыкновенное певекское ПТУ, на специальность — «буровой мастер».

Надо сказать, что в те времена буровики и геологи были в большой цене. Даже небольшой кадровый дефицит наблюдался местами. И когда Глеб окончил ПТУ, то — совершенно неожиданно для себя — получил трёхлетнюю отсрочку от службы в армии. Вместе с направлением на работу в Майскую геолого-разведывательную партию.

Майская ГРП располагалась северо-восточней Певека, примерно в двухстах семидесяти километрах, и базировалась в посёлке городского типа, носящим одноимённое названье — «Майский».

— Ой, как хорошо! — узнав про итоги распределения, обрадовалась мать. — Могли же направить и в другое место. Например, на Колыму или на юг Магаданской области. А Майский, он совсем рядышком от Певека. Будешь регулярно — между буровыми вахтами — навещать нас. Только сынок, ради Бога, не увлекайся там ханкой.

— О чём это ты, мама? — удивился Глеб.

— О том самом. Знающие люди говорят, что в Майский редко завозят спиртное. Поэтому тамошние мужики — все поголовно — гонят самогон из томатной пасты и сахара. А для пущей крепости настаивают его на табаке. Получается тёмно-коричневая вонючая бурда — за шестьдесят алкогольных градусов. В народе называется — «ханка». У тех, кто её регулярно употребляет, глаза становятся ярко-жёлтыми, прямо как у наглых мартовских котов… А ещё некоторые советуют, чтобы снизить нагрузку на печень, закусывать этот гадкий напиток — в обязательном порядке — моржовым жиром, или же оленьим. Но, лучше всего, китовым… И тёплой одежды, сынуля, прихвати с собой побольше. Что с того, что июнь месяц на дворе? Крайний Север — штука неверная, странная и коварная. Раз — и снег западал с неба. Два — и метель замела-запела…

Посёлок Майский Глебу однозначно понравился. Он даже больше, чем Певек, походил на город. В том плане, что на крошечный город. Бараки из почерневших брёвен-досок можно было по пальцам пересчитать. Зато наличествовали стандартные блочно-щитовые пятиэтажные (и даже девятиэтажные), дома. Имелась типовая школа-десятилетка, два детских садика, кинотеатр, молодёжный клуб, спортивный зал, крытый каток, прачечная, химчистка и кафе-бар. Цивилизация, одним словом.

Устроившись в общежитии, Назаров, прихватив паспорт и прочие документы, отправился в контору Майской ГРП.

За дверью с табличкой — «Главный инженер», обнаружился уютный кабинет: разномастные книжные шкафы и стеллажи, забитые под самую завязку книгами, картонными папками и рабочими геологическими картами, портрет Джека Лондона на дальней стене, длинный письменный стол, антикварное кресло тиснённой терракотовой кожи. В кабинете приятно пахло дорогим трубочным табаком, а в кожаном кресле располагался, задумчиво дымя фарфоровой трубкой, широкоплечий гражданин лет пятидесяти пяти с внешностью забубённого и отвязанного пирата.

«Тёмно-фиолетовый кривой шрам тянется — по правой щеке — от виска до брутального подбородка. В мочку левого уха вставлена массивная серьга жёлтого металла с весёлым красным камушком. Натуральный капитан Флинт», — усмехнулся про себя Глеб. — «Только старенького белого попугая-какаду на левом плече не хватает. И чтобы изредка покрикивал хриплым голосом, мол: — „Пиастры! Пиастры!“. Странный дядечка…».

— Новенький? — браво выпустив в потолок парочку идеальных колец ароматного табачного дыма, спросил «забубённый пират». — Ну-ну. Давай, салага, сюда документы… Значится так. Паспорт. Холост. Детей нет. В тюрьме не сидел. Под следствием не состоял. Замечательно… Школьный аттестат. Куча трояков. Правда, по географии и истории — пятёрки. Неплохо… Диплом об окончании певекского ПТУ. Специальность — «буровой мастер». Это они, морды, хватили. Чтобы стать настоящим «мастером» надо ни одну сотню километров пробурить в нашей многострадальной матушке-Земле. Так что, Назаров, пока поработаешь помощником бурильщика на Центральном участке, а дальше посмотрим — что да как… И не спорь, пожалуйста, со мной. Бесполезное, глупое и бесперспективное занятие. Помощником бурильщика. Я сказал… На ССК[2] тебя поставлю. Из Министерства на днях пришла строгая телеграмма, мол: — «Срочно требуется рекорд…».

— Рекорд-то какой? — не удержался от вопроса Глеб. — Мировой? Или же просто так, внутреннего российского значения?

— А хрен его знает, — нерешительно почесав в затылке, честно признался главный инженер. — Не нашего, братец, ума это дело. Ты, главное, рекорд установи, а большие дяди в Москве решат — какой. А тебе-то, не всё ли равно? Главное, чтобы денег заплатили. Желательно, по-взрослому… Ладно, иди в отдел кадров, оформляйся. А через полтора часа подходи к трансформаторной будке, что расположена правее конторского здания. Познакомлю кое с кем… Меня, кстати, зовут — «Владимир Ильич». А фамилия — «Вырвиглаз». Ухмыляешься, помбур?

— Дык, оригинальное сочетание.

— Сам знаю, не дурак. Всё, свободен…

В условленное время к трансформаторной будке лихо подкатил видавший виды «Урал» под стареньким брезентовым тентом. Из кабины выбрались Вырвиглаз и низенький человечек среднего возраста, облачённый в засаленный ватник и новенькие кирзовые сапоги.

— Это, Назаров, и есть твой прямой начальник, — небрежно ткнув указательным пальцем в спутника, радостно сообщил Вырвиглаз. — Он же — наставник и учитель. Он же — бурильщик шестого разряда Саганбариев Александр. Для простоты — Шура Киргиз. Или же — ещё короче — Шурик. А ты при нём будешь состоять помощником бурильщика. Разряда пока только четвёртого. Но, если заслужишь трудом героическим, то обязательно и всенепременно повысим. Если, понятное дело, рутина не заест. Шутка. Ты, братец, Киргиза слушайся, он лишнего не посоветует, а полезному чему — непременно научит… Всё, буровички российские, я поехал. Дела. А вы тут знакомьтесь, общайтесь, обменивайтесь мироощущениями. Завтра, как-никак, уже вдвоём будете работать на Центральном. Так сказать, полноценной буровой сменой… Ну, всех благ!

Забрался в кабину «Урала», завёл двигатель, газанул и укатил — только чукотская пыль столбом из-под колёс.

Саганбариев ростом был сантиметров на пятнадцать-семнадцать ниже Глеба, но гораздо плотней по комплекции и шире в плечах. А глаза — узкие-узкие, практически как у чистокровных японцев. Выглядел он лет на тридцать пять, максимум — на тридцать восемь. Рукопожатие же у узкоглазого коротышки оказалось крепким и сильным, сродни кузнечным клещам.

— Шурик, а вы и в самом деле родом из солнечной Киргизии? — болезненно морщась и осторожно шевеля занемевшими пальцами правой ладони, спросил Назаров.

— Не, совсем я не киргиз, однако, — отрицательно замотал черноволосой головой бурильщик шестого разряда. — Наоборот, чистокровный бурят из горной Тувы.

— Понятное дело, бывает… А как попали на снежную Чукотку, если не секрет?

— По семейным обстоятельствам.

— Это как?

— Обыкновенно… Вот, сколько мне, думаешь, лет? Тридцать пять? Тридцать семь? Не угадал, однако. Пятьдесят третий пошёл. У меня внуков уже трое. А всего на шее, считая престарелых дядюшек и тётушек, сидит более двадцати домочадцев… На Больной Земле больших денег не заработать, сколько не старайся. Как прокормить такую прорву народа? Поэтому я и тружусь здесь, на Чукотке, а заработанные деньги отсылаю, однако, в Туву.

— Вы — здесь? А вся семья — там? — непонимающе нахмурился Глеб. — А как же… Как часто вы с ними видитесь?

— Один раз в два года приезжаю на побывку, — вымученно улыбнулся Шурик. — На полтора месяца. Маловато, конечно. Но иначе, блин, никак… Ничего, Глебчик, прорвёмся. Всё хорошо будет. Всему научим, всё покажем. Поработаем — денег заработаем. Доволен останешься, однако. Устанешь только очень сильно. Но это ничего. Поправимо. Отдохнёшь потом. Восстановишься. Дело молодое…

Начались суровые рабочие будни. Впрочем, производственный график на Центральном участке был достаточно удобным и комфортным: трое суток работаешь двенадцать часов через двенадцать, а потом трое суток отдыхаешь. Времени для восстановления сил вполне хватало. А, вот, для полноценной поездки в Певек, к родителям?

Отработав полный месяц, Назаров решил пойти на небольшую технологическую хитрость — договорился с помбуром-сменщиком о незначительном изменении рабочего графика. То есть, «три через три» были заменены на «шесть через шесть».

Глеб — без перерыва, по-честному — отработал шесть двенадцатичасовых смен, в результате чего в его распоряжении оказалось целых шесть выходных дней.

Но, как назло, случилась фатальная неприятность — в местном лётном отряде неожиданно закончилось горючее, поэтому все вертолётные рейсы до Певека были временно отменены.

И тогда Назаров решил сходить на рыбалку — к реке Паляваам. Мол, чего делать в посёлке целых шесть суток? Не ханку же, в самом деле, употреблять по-чёрному?

Как добраться до Паляваама, Глебу рассказал Шурик:

— До пятнадцатой буровой доедешь на вахтовке. Дальше уже пешком, однако. Дорога там всего одна — поднимается прямо в сопки. По ней выйдешь на перевал. Километров пятнадцать — до перевала… Раньше-то эта дорога была наезженной, но трясло — лет пять тому назад — землю. Камнями большими её, дорогу, то есть, и завалило местами. А кто чистить будет? Нет желающих. Вот, и забросили дорогу… На перевале стоит новый дом, рядом с ним церквушка — очень старинная, однако. В том доме живёт молодой бородатый поп, Порфирием кличут. Только печальный очень… За поповским домом дорога раздваивается. Если пойдёшь по правой, то до реки будет километров двадцать пять. Места там, однако, рыбные, хорошие. По левой — гораздо короче, километров семнадцать. Но тёмное это место. Не любят туда здешние мужики ходить, — Шурик, испуганно оглянувшись на приоткрытую дверь, перешёл на заговорщицкий шёпот: — Говорят, что там, однако, сам Шайтан живёт. Поостерегись, пожалуйста…

Разобрав деревянный ящик из-под овощных консервов, Назаров смастерил кораблик-катамаран, намотал на отдельную дощечку метров пятьдесят-шестьдесят толстого капронового шнура, ближе к концу привязал несколько поводков из лески, на поводках закрепил самодельные мушки-приманки. Мушки он изготовил из шерстинок старой оленей шкуры, что валялась на пороге комнаты в общаге, и своих собственных волос с известного места. Шурик, впрочем, утверждал, что для изготовления качественных мушек гораздо лучше подходит интимный женский волос. Только, вот, где его было взять? Тем более, в срочном порядке?

В качестве завершающего штриха Глеб обмотал приманки красной шерстяной нитью и довольно резюмировал:

— Отличные мушки получились! Сам бы ел.

Он сложил-побросал в рюкзак брезентовую плащ-палатку, нехитрые рыболовные снасти, несколько крупных картофелин, луковицу, краюху чёрного хлеба, чай, сахар, соль, походный котелок, эмалированную кружку, алюминиевую ложку, перочинный ножик, бутылку с ханкой, килограмм конфет «Старт», пачку чая со слоном, папиросы, спички. Поразмышляв с минуту, добавил пару банок сосисочного фарша. Как говорится, были сборы недолги…

На маршрут Назаров вышел ранним утром. На маршрут? То есть, на рыбалку?

Вот, и нет. Не угадали. Как выяснилось несколько позже, на встречу со своей Судьбой — непростой, взбалмошной и прекрасной. Бывает…

Глава седьмая

Любительница сушек

После прозвучавшего гранатного взрыва ситуация возле пруда резко изменилась.

Началась безобразная и пошлая паника?

Нет, не сказал бы. Классическая паника, она сродни таким несимпатичным терминам, как — «анархия», «беспредел», «полная неуправляемость», «бардак», далее по списку.

Вернее, банальная паника могла бы начаться. Более того, она уже приготовилась к решительному и коварному прыжку — зазвучали истеричные женские вопли, в толпе митингующих обозначились первые признаки лёгкой давки, но…

Но Пашкины сотрудники туго знали своё дело, да и представители прочих российских правоохранительных структур — на этот раз — не подгадили.

— Произошёл теракт! Теракт, теракт, теракт… — дублируя друг друга, слаженно и дружно объявили полицейские мегафоны. — Митинг отменён! Отставить панику! Просим всех быть сознательными! Необходимо — согласованно и в кратчайшие сроки — покинуть площадку! Передвигаться необходимо по улицам — ближайшим к вам! Не пересекаем перекрёстков! Не толкаемся! Беспрекословно слушаемся представителей правопорядка! Повторяю! Просим всех быть сознательными! Не толкаемся и не паникуем! Обо всех подозрительных личностях рекомендуется своевременно сообщать! Теракт, теракт, теракт…

Не успели мегафоны замолчать, как из неприметных автобусов, припаркованных возле «Ленты», стали вылезать рослые и широкоплечие бойцы СОБРа.

— Красавцы писанные, — насмешливо пробормотал Сомов. — Какая, блин горелый, униформа. Упасть и не встать. Начать и кончить. Даже описаться можно от неземного восторга. Юдашкин, сука низкорослая, постарался, не иначе. Тёмно-серые комбинезоны. Угольно-чёрные шлемы, наколенники и налокотники. Запросто можно офигеть — от эстетического удовольствия. Мать их всех…

— Это точно, — поддержал стоявший рядом худосочный подросток. — Это я и про удовольствие, и про «собровскую» мать…

— Но, но! Поаккуратней с выражениями, молокосос!

— Как скажете, господин майор. Поаккуратней, так поаккуратней… А чего это вы с крыши не спускаетесь? Типа — подчинённые и так хорошо обучены? А отсюда обзор — лучше не бывает?

— Угадал, — усмехнулся Пашка. — Сообразительный ты пацан, как я посмотрю.

— А то. В дедулю родимого пошёл.

— Из каких будешь? Представься, если не трудно.

— Без проблем. Васька Антонов.

— Это, в смысле…

— Ага, в том самом смысле, — радостно и горделиво улыбнулся пацан, — племянник Григория Антонова. Вашего, Павел Сергеевич, закадычного и верного дружбана. Прибыл на обзорную экскурсию в славный Питер из не менее славного Краснодара. Типа — для срочного повышения общего культурного уровня. Эрмитажи там всякие, Павловски, Гатчины, Русские музеи, БДТ и филармонии.

— Подожди, так зимние каникулы закончились неделю тому назад.

— Ну, закончились. Подумаешь… Вот, что значит — настоящий мент! Фишку просекаете на ходу. Дядя Гриня относительно вас, господин майор, имеет очень высокое мнение. Мол: — «Профессионал высшего уровня, сыщик от Бога и всё такое прочее. Цены Павлику не было бы — в определённой ситуации. Если бы мозги работали более развёрнуто, а не в узком и зашоренном сегменте…».

— Это, надо думать, сказано про мою политическую инфантильность и безграмотность? — активно вертя головой во все стороны, уточнил Пашка. — Ну-ну, Брюс. Философ доморощенный и наглый. Поквитаемся как-нибудь, при удобном случае… А ты, братишка, стало быть, разыграл с доверчивым дядюшкой низкопробный спектакль, чтобы задержаться в зимнем Питере на недельку-другую? Мол: — «Ехал в метро, газетку почитывал, никого, честное слово, не трогал. Раз — кошелёк пропал. А там — кроме денег — и билеты на поезд, до города Краснодара, лежали. Видимо, ваши знаменитые питерские карманники подсуетились…». Я прав?

— В общих чертах — пожалуй, — не стал спорить парнишка. — И чего мне, спрашивается, торопиться в эту противную школу? Она, как известно, не волк. Значит, в дремучий и дикий лес не убежит… Не, классно работают ваши сослуживцы! Не отнять и не прибавить! Видна солидная выучка. Видна… По всем направлениям перекрыли автомобильное и трамвайное движение. Народ, разбив на колонны, стали разводить в разные стороны. «Собровцы» арестовывают и запихивают в автобусы наиболее шумных и пьяных граждан… А разве без этого нельзя было обойтись? Зачем-то забрали лохматого дяденьку со старенькой гармошкой. Причём, мужика, наподдавав увесистых зуботычин, запихали в автобус, а гармонь определили в неприметный серенький пикап, на борту которого начертано: — «СпецЛенПроект»… Почему? Для чего?

— Так, видишь ли, полагается, — смущённо вздохнул Сомов. — «Собровцы», они, ведь, тренировались? Конечно. Причём, долго, старательно и упорно. Надо им продемонстрировать — перед начальством — своё высокое и серьёзное мастерство? Безусловно… Автобусы, доехав сюда, сожгли целую кучу государственного бензина? Сожгли, ёжики колючие. Свободные места в них имеются? Есть такое дело. Значит, можно и арестованных сограждан прихватить с собой. Мол, ездили не просто так, а по важному делу… Мужик с гармошкой? А, вдруг, там спрятана взрывчатка? Вполне логичная — в свете недавнего гранатного взрыва — версия. Лучше слегка перебдеть, чем попасть под новый теракт. Азбука. Только музыкальный инструмент жалко. Разберут его теперь дотошные эксперты на составные части…

— По поводу взрыва, — оживился Василий. — Гранатный белёсый дым, наконец-таки, окончательно рассеялся. Тощий бастард, осторожно шагая, несёт на руках рыжеволосую тётеньку… Вот же, незадача! Три машины «Скорой помощи» — чуть правее «Ленты» — заставлены частным автотранспортом. Недоработка, господин полицейский майор, как говорится, налицо.

— Недоработка, — признал Пашка. — Причём, вопиющая и глупая. В следующий раз, гадом буду, обязательно учтём… Так, Назаров бережно пристроил деваху на скамеечку. Вяло хлопает ладошкой по щекам. Крови не видно. Знать, ничего страшного… А это ещё кто?

— Мой дядя, Григорий Антонов, дворовая кличка — «Брюс». По-благородному, позабыв про митинг, кинулся на помощь…

— Я не про Гриню, ясен пень. Что это за женщина, похожая на молодую Наталью Белохвостикову из знаменитого кинофильма — «Тегеран-43», рядом с ним? Решительно, не смущаясь, оттеснила подполковника в сторону. Достала из кармана старомодного пуховика какой-то крохотный керамический пузырёк и, отвинтив пробку, поднесла его к носу рыженькой гражданки… Кто такая?

— Это Сова, — уважительно хмыкнул пацан. — Прозвище такое. Тюремное.

— Тюремное?

— Ага. Она без малого пять лет просидела в женской колонии под Металлостроем. Мол, трудилась майором юстиции, а потом — сдуру — принялась активно «копать» под какого-то прокурора-взяточника. Типа — правду искала. Только прокурор, как водится, оказался тварью матёрой, почуял неладное и вовремя сыграл на опережение. Подбросили неосторожной Ольге меченые деньги, состряпали дело, осудили за взятку и отправили зону топтать — каблуками кирзовых сапог. Так наша Оленька и стала — «Совой». Практически, как в известном романе — «Ночной дозор» господина Лукьяненко. Только по правде. Безо всяких там вампиров, оборотней и волшебников… Потом за Сову вступился Дозор. Важные генералы дали отмашку, и Ольгу условно-досрочно освободили. Теперь она при Брюсе состоит в качестве верной помощницы. А также обожаемой и пылкой любовницы.

— Даже так?

— Депутатским помощником буду. Дело уверенно движется к заключению законного брака. Скоро увезёт Сова нашего Гриню в далёкую Нижегородскую область. У её родителей там ферма — коровы, бараны, козы, гуси, утки, несколько гектар пахотной земли. Дядя Григорий по поздней осени уже ездил туда. Типа — знакомился с будущими родственниками и присматривался к фермерской жизни.

— Гришка уезжает? — задумался Сомов. — А кого же поставят на его место? Я имею в виду, на ответственную должность главного купчинского «дозорного»? Ничего, часом, не слышал?

— Так, только краешком, — загадочно улыбнулся Васька.

— Не тяни кота за пушистый хвост, интриган хренов… Так — кого?

— Есть у «дозорных» на примете одна достойная барышня. Спортсменка, корреспондентка, интеллектуалка, красавица и умница. Александра Сомова. В девичестве — Фролова…

«Сашенция связалась с Дозором?, — мысленно запаниковал Пашка. — Только этого мне и не хватало! В том смысле, что не хватало для полного и окончательного супружеского счастья… Что теперь делать? Запретить? Мол: — „Не сметь даже близко подходить к этим суровым ребяткам!“. Ну-ну. Такой, пожалуй, запретишь. Как же…».

— А вон и гражданка Сомова — собственной персоной, — продолжал вовсю юродствовать вредный мальчишка. — Долго жить будет. Стройненькая такая. Волосы угольно-чёрные, слегка курчавятся и элегантно ниспадают — шикарной гривой — на плечи. Знатная краля, короче говоря. У вас, дяденька майор, отменный вкус. Одобряю…

Александра — в сопровождении Толстого бастарда и депутата Митрофаненко — приближалась к скамейке. Рыжеволосая женщина уже окончательно пришла в себя и поднялась на ноги. А Тощий бастард, как и предполагалось, смущённо ретировался.

«У них, судя по всему, образовался любовный треугольник. Или же любовный чукотско-московский четырёхугольник?», — про себя предположил Пашка, а вслух спросил:

— Васятка, а ты не в курсе, с каких таких подгоревших пирожков Дозор вмешивается в эту дурацкую катавасию с офисно-развлекательным Центром?

— В курсе, ёлочки пушистые, — пацана прямо-таки распирало от ощущения собственной значимости. — Дядю Гришу попросили присмотреть за ситуацией. Дабы она не вышла за эти… ну, за рамки… Звонок был из Москвы. Беспокоил какой-то важный и заслуженный генерал КГБ в отставке. Чуть ли не ближайший друг, сподвижник и верный соратник покойного Юрия Андропова.

— Понятное дело… Передай, пожалуйста, Брюсу, что мне с ним надо срочно потолковать. Пусть завтра подгребает к двенадцати ноль-ноль в «Два капитана».

— Передам. Не вопрос…

Вечером Александра повела себя более чем странно. То бишь, не стала возражать, скандалить и качать права, мол: — «Терпеть ненавижу мужской махровый шовинизм…».

Молча, загадочно и таинственно улыбаясь, выслушала Пашкины упрёки и нравоучения, после чего — коварно и решительно — пошла в сексуальную атаку.

Сомов, конечно же, посопротивлялся немного, типа — ради приличия. Но потом сдался на милость черноволосой победительницы и был — за полновесный час активных постельных кувырканий — буквально-таки измочален.

— Ты, майор, сегодня неподражаем, — нежно прижимаясь к его груди, ласково ворковала довольная Сашенция. — Это что-то с чем-то. Настоящий и патентованный половой гигант… Хочешь, Пашенька, пивка? Холодненького? Я сейчас принесу, милый…

Голая Санька умчалась на кухню, а буквально через полторы минуты уже вернулась — с прямоугольным подносом в руках.

На подносе располагались две литровые пивные банки, блюдечко с подсолёнными орешками кешью и глубокая керамическая тарелка, заполненная уже очищенными ломтиками воблы, истекающими жёлто-янтарным жиром.

— Я сплю и вижу прекрасный сон? — засомневался Пашка. — Такого, просто-напросто, не может быть!

— Чпок! — ловко вскрыла первую пивную банку Александра, после чего заверила: — Может, дорогой! Ещё как — может. Пиво, кстати, крепкое, как ты и любишь. Двенадцать алкогольных градусов.

— Целых двенадцать?

— Так точно. Австралийское. Там, в далёкой и дикой Австралии, проживают одни сплошные брутальные мачо. На крокодилов ходят с голыми руками. Питаются сырой кенгурятиной. А все напитки, имеющие крепость менее десяти градусов, считают детским лимонадом…

— Откуда у тебя, красавица, образовалось австралийское пиво? — подозрительно прищурился Сомов.

— От пожилого верблюда. Генерал Тургаев, Трофим Иванович, попросил тебе передать. Мол: — «Пусть наш молодожён восстановит растраченные силы. А крепкое австралийское пиво, как всем известно, оно действенно способствует повышению мужской потенции…». Старый развратник.

— Так ты и с генерал-лейтенантом успела повстречаться? Шустра, ничего не скажешь… Проходила развёрнутое собеседование на предмет занятия вакантной должности главного купчинского «дозорного»?

— Это точно. Проходила собеседование. И, представь себе, успешно прошла.

— Значит, Дозор, действительно, является «кремлёвским проектом»? А его повседневная деятельность курируется на самом высоком государственном уровне?

— А как же иначе, милый? — удивлённо передёрнула голыми плечами Сашенция. — В стране наблюдается самый натуральный разгул преступности. И финансовой и, так сказать, бытовой. Количество убийств и изнасилований уже никто и сосчитать толком не может. Бороться с этим злом «по белому» не получается. Почему — не получается? По капустному кочану. Слюнявые принципы ложного гуманизма и продажного милосердия. Сверхлиберальный и мягкий Уголовный Кодекс. Мнение цивилизованной и мягкотелой Европы. Правозащитники фиговы. Ушлые адвокаты. Оборотни в погонах и судейских мантиях. Могу продолжать до самого утра… Но, бороться-то с преступностью надо? А? Чего молчишь, бравый майор?

— Надо, ясен пень, — отводя глаза в сторону, хмуро буркнул Пашка. — Кто бы возражал.

— Вот, то-то же… Значится, диспозиция у нас следующая. Я руковожу купчинским филиалом Дозора. А ты, неутомимый и могучий самец, возглавишь — после отъезда Тощего бастарда — Фрунзенское РУВД. Будем, любимый, трудиться в одной упряжке. В форме семейного подряда. На благо истинной справедливости.

— Подполковник Назаров… э-э-э, собрался в отъезд?

— Пока нет, — игриво и недвусмысленно подмигнула Александра. — Но, со временем, соберётся. По крайней мере, генерал-лейтенант Тургаев сегодня высказался однозначно, мол: — «Не доверяю я всем этим пришлым субъектам. В старину на Руси был в почёте один хороший принцип, мол: — „Где родился, там и пригодился“. Вот, исходя из этого проверенного веками подхода, мы и будем выстраивать эффективную кадровую политику…». Кстати, я сегодня, после митинга, познакомилась с Мариной Бокий, женой Толстого бастарда. Познакомилась и даже напросилась к ней в гости. Завтра встречаемся в половине второго. А ты, будущий подполковник, с утра обязательно отзвонись генерал-лейтенанту. Он просил… Ну, пей австралийское питательное пиво, молодожён. Восстанавливай, по-быстрому, растраченные силы, и — вперёд. За орденами, славой и небом в крупных алмазах. По новому сексуальному кругу…

В утреннем разговоре Тургаев подтвердил все Санькины вечерние постулаты.

Естественно, что Сомов напрямую ничего не спрашивал, а генерал-лейтенант — открытым текстом — ничего не отвечал. Так, сплошные иносказания и полунамёки. Эзопов язык, образно выражаешь. Из знаменитой серии, мол: — «Кому надо — тот поймёт…».

— Мне сегодня подъехать на Некрасова? — в конце разговора спросил Пашка. — Ну, чтобы отчитаться по вчерашнему дню?

— Не стоит, майор, — заразительно зевнул из телефонной трубки Тургаев. — Тощий бастард, отчитается. Он большой мастер — общаться с высоким начальством и вешать длинную лапшу на доверчивые генеральские и депутатские уши. Тем более что все службы вчера отработали по высшему разряду. Лично у меня нарекания и замечания отсутствуют. Молодцы. Хвалю. Можете взять с полки буфета по питательному пирожку с мясом. В том смысле, что квартальная премия всем гарантирована…

— Как же так? — удивился Сомов. — А взрыв гранаты?

— Разве же это был взрыв? — насмешливо хохотнул генерал-лейтенант. — Так, элементарная шумовая пугалка с полным отсутствием каких-либо поражающих элементов. Причём, маломощная. У жены Толстого бастарда даже барабанные перепонки не пострадали. Ерундовина дымовая. Пиротехническая хренобобь из арсенала современных киношников. Дешёвая и несмешная шутка… Но, майор, шутника этого ищи со всем усердием и прилежанием. Засучив рукава по самые плечи. И, вообще… Пусть всякие Назаровы и Бокии ползают по пушистым начальственным коврам, да штаны просиживают до дыр на совещаниях и планёрках. А, ты, Пашенька, «на земле» работай. На родимой земле, подчёркиваю. Ножками, ножками. Господь Бог, он работящих парней очень уважает и ценит. Даже, иной раз, и помогает. Если, понятное дело, сочтёт нужным…

В «Два капитана» Гришка Антонов заявился не один, а со вчерашней симпатичной дамой, слегка похожей на известную российскую актрису Наталью Белохвостикову из культового фильма — «Тегеран-43».

— Сова, — поднимая тёмную вуаль на тулью элегантной лиловой шляпки, представилась женщина.

«Какие у неё, чёрт побери, замечательные глаза!», — одобрил Пашкин внутренний голос. — «Большие, выразительные, тёмно-зелёные. Колдовские, если выражаться по сути… Да, теперь с Брюсом всё окончательно понятно. Скоро, двести процентов из ста, на нашей грешной планете на одного женатика станет больше…».

— Павел, — мысленно попросив внутренний голос заткнуться, отрекомендовался Сомов. — Майор российской полиции. Присаживайтесь, господа и дамы.

— Присядем, конечно, — согласился Григорий. — Прошу, кстати, обратить внимание — одни майоры кругом. Куда ни плюнь. Ольга когда-то трудилась майором юстиции. Я ушёл из доблестного российского ГРУ в майорском звании… Эй, любезный! — подозвал официанта. — Принеси-ка нам — чисто для начала — два трёхлитровых кувшина с пивом. Один с — «Янтарным», а второй с — «Василеостровским светлым живого брожения».

— Всё понял. Сделаем. А что с закусками?

— На твоё, братец, усмотрение. Чего-нибудь солёного и копчёного, под пиво. Только, пожалуйста, обойдись без испанского хамона. Дорогущий он, зараза, хотя и вкусный. Запросто можно разориться под ноль и вылететь в трубу.

— А мне, обязательно, сушек, — попросила Сова. — Всяких и разных. Например, с солью, с имбирной крошкой и с сырными «нитями». Какое пиво без сушек? Найдётся?

— Обижаете, мадам…

— Значит, сушки? — развеселился Пашка. — Дело, однозначно, хорошее.

— Бзик у меня такой, — слегка засмущалась спутница Брюса. — Обожаю самые обыкновенные русские сушки, обсыпанные, к примеру, зёрнами мака или меленькими кристалликами соли. Грызу их везде и всюду. Из-за сушек и на зону — в своё время — загремела.

— Это как?

— Обыкновенно. Засиделась в родимой Прокуратуре допоздна. Покончила с последней сушкой, пустой полиэтиленовый пакет выбросила в корзинку для мусора, заперла служебные бумаги в сейф и утопала домой. Утром, понятное дело, пришла на работу и занялась текущими делами, которых у любого приличного следователя — как блох у дворового Бобика. А уже минут через двадцать-тридцать в мой служебный кабинет они и ворвались — целая свора оперативников из Службы собственной безопасности. И давай — с пеной на губах — разыгрывать спектакль. Мол: — «Предъявите деньги и ценности, имеющиеся при себе! Только потёртый кошелёк с двумя пятисотками? Не смешите, пожалуйста. А что находится в левом нижнем ящике вашего письменного стола? Ага, денежки, аккуратно сложенные в полиэтиленовый пакет из-под сушек. Причём, в иностранной валюте… В инфракрасных лучах чётко проступает знаковое слово: — „Взятка“. Видите? На пакете же, наверняка, имеются и чёткие отпечатки ваших пальчиков. Вот, кстати, заранее составленный перечень с номерами помеченных купюр. Сейчас сверим и внесём в протокол… А это — заявление от Ничипурука А. С., уважаемого бизнесмена. Вышеозначенный российский гражданин утверждает, что Иванова О. Н. — следователь по особо важным делам — вымогала у него финансовые денежные средства в размере десяти тысяч долларов США. За закрытие надуманного уголовного дела, ясная табачная лавочка…». Естественно, арестовали, оперативно осудили и посадили. И ничего сделать было нельзя. Все улики, включая отпечатки пальцев на пакете из-под сушек, налицо.

— Классика жанра, — сообщил Антонов. — Как в лучших домах Чикаго, Нью-Йорка и Филадельфии. Ты, Совёнок, главное, не переживай. Посчитаемся ещё с гнидами продажными. Причём, по полной и расширенной программе.

— Я и не переживаю. Отпереживалась уже…

К их столику, с подносами в руках, подошли два официанта. Один водрузил на столешницу кувшины и литровые высокие бокалы, после чего, следуя указаниям Брюса, наполнил бокалы пенным пивом. А второй официант ловко расставил — между кувшинами и бокалами — тарелки и блюдечки с различными холодными закусками.

— Сушки с солью, — обрадовалась Сова. — И с маком. Мои любимые… Хрум-хрум-хрум!

— Классно у вас хрустеть получается, — одобрил Сомов. — Громко, бойко и задорно. Чувствуется богатейший опыт… Зубы, наверное, отличные?

— Угу, — согласно закивала головой Сова. — Хрум-хрум… Не жалуюсь. Ни единой пломбы до сих пор нет. Хрум-хрум-хрум… Давай-ка, брат-майор, без «выканья», а? Мы же с тобой, слава Создателю, не похожи на юных и непорочных гимназисток? Верно?

— Это точно, не гимназистки…

Они славно попили пивка и поболтали о всяких безобидных разностях — о футболе, о погоде и о зимней рыбалке.

— К Кариджскому маяку в субботу надо идти, — заботливо подливая в кружки пиво, нравоучительно вещал Брюс. — Сейчас давление высокое, окушок должен хорошо брать на светлые и серебристые блесёнки. Возле Кариджа окунь, если повезёт, ловится знатный — по килограмму и более. Да и приличной щукой иногда можно разжиться.

— Лично я предпочитаю зимой рыбачить под Зеленцами, — не согласился с приятелем Пашка. — Зеленцы — это такие острова в двадцати километрах от берега, — пояснил для Ольги. — Во время ВОВ через них проходила Дорога Жизни, до сих пор на островах стоят полуразвалившиеся бараки-сараюшки. Если что, то в них и переночевать можно запросто, даже с некоторым комфортом. По слухам, неделю назад под Зеленцами очень хорошо клевала крупная плотва — грамм по пятьсот-шестьсот.

— Неплохая плотва. Просто замечательная, — смешливо фыркнула Сова. — Но мне почему-то казалось, что намечался, хрум-хрум, разговор о важных делах.

— Что может быть важнее рыбалки?

— Действительно, что-то я ни того. Откровенную глупость сморозила. Извините покорно. Продолжайте, мальчики. Не смею вам мешать. Хрум-хрум-хрум…

— Что же касается вчерашнего происшествия с гранатой, — резко поменял тему разговора Сомов. — С утра генерал-лейтенант Тургаев велел отловить этого доморощенного пиротехника. И здесь, уважаемые «дозорные», нужна ваша помощь.

— Поможем, чем сможем, — пообещал Брюс. — В разумных пределах, ясная зимняя зорька. Спрашивай, майор.

— Гранату бросили из проезжавших мимо белых «Жигулей». Номера машины зафиксировали, но это нам ничего, ровным счётом, не дало. Сплошная левизна, перевешанная с утилизированной — года два назад — японской малолитражки. Причём, означенная утилизация, как любезно сообщает межведомственная компьютерная База, была осуществлена в славном дальневосточном городе Биробиджане. Но есть, всё же, одна маленькая зацепка. Белые «Жигули» уже однажды попадали в сферу нашего пристального внимания. Летом, рядом с бетонным долгостроем на Малой Балканской улице, где произошло тройное убийство.

— Тройное, не считая собаки?

— Ага, не считая здоровущей немецкой овчарки, — подчёркнуто-равнодушным голосом подтвердил Пашка. — Тогда белые «Жигули» любезно подбросили неизвестную молоденькую девицу к метро «Купчино». Только ни одна камера видеонаблюдения, как назло, не зафиксировала номеров.

— От нас-то, майор, ты чего, хрум-хрум, хочешь?

— Буду предельно терпелив и лоялен. Нужны номера «Жигулей». Вы же, наверняка, в курсе. Подскажите, будьте так добры. Свои люди, сочтёмся как-нибудь. Тем более, в свете предстоящего назначения моей Александры на высокий «дозорный» пост.

— Не там ищешь, брат, — Григорий достал из внутреннего кармана куртки блокнот и шариковую ручку, небрежно начертал несколько букв-цифр и, вырвав бумажный лист из блокнота, протянул его Пашке. — Вот, держи, проверяй. Не жалко. Шерлок Холмс купчинского розлива. Но, сразу предупреждаю, только время зря потеряешь. Эти два происшествия между собой никак не связаны. Штатской гадиной буду.

— Спасибо за посильную помощь, — вежливо поблагодарил Сомов. — Слушай, Гриня, а можно ещё один вопрос на засыпку? Ну, касательно уничтоженной банды Пегого? Любопытство разбирает.

— Задавай, я сегодня добрый. Да и пиво свежее…

— Вот, бельгийский метательный нож. Экзотическая, согласись, штуковина. Тогда, летом, зачем его применяли? Чтобы испортить гражданину Пегому физиономию? Мол, менты — лохи чилийские, и покойника не опознают?

— Всё гораздо проще и прозаичней, — вальяжно улыбнулся Брюс. — Я, по дороге к долгострою, случайно поцапался с ребятишками Беса. Пришлось немного пострелять. Слегка увлёкся. В браунинге осталось только три патрона — один в стволе, два в обойме. Кто же знал, что на объекте меня будет ждать целая банда? Овчарка и охранники-дуболомы получили по пуле. Пегий же, дурилка гламурная и пижонистая, забыл — впопыхах — снять «Глок» с предохранителя. Вот, и получил несколько бельгийских лезвий в морду похотливую. Как — в своё время — и учили…

— А молоденькая смазливая девица, укатившая на белых «Жигулях», выступала в качестве «подсадной утки»?

— В очередной раз ошибся. Теряешь квалификацию, бродяга женатый. Юлька, она была охотницей-одиночкой. Боролась с педофилами чисто из идейных соображений. Но в тот раз чуть не влипла в серьёзную историю. Пришлось выручать неосторожную девчонку, не более того… А с сентября месяца Юлия учится в Москве, в Высшей школе милиции. Мол, окончательно разочаровалась в наших «дозорных» методах. Лет через пять, Сомов, будет твоей коллегой. Может, ещё и поработаете вместе — на ниве официальной борьбы с преступностью… Слушай, а почему Сашенция не пришла? Мне же с ней много чего требуется обсудить и перетереть. Так сказать, сгрузить дела текущие.

— Отправилась в гости к супруге Толстого бастарда. Собирает материалы для новой статьи о проблемах современного ЖКХ. Вечная и неистребимая тема…

— Это очень хорошо, — беря с блюдечка очередную сушку, неожиданно заявила Сова. — Просто замечательно…

— Прости, но что — замечательно? — уточнил педантичный Пашка. — То, что в российском ЖКХ — уже долгие годы — царит полный и ничем не прикрытый бардак? Вкупе с наглым и хамским воровством?

— Хорошо, что Александра встречается с Марией Бокий. Как мне подсказывает природный инстинкт, жена Толстого бастарда напрямую причастна к странностям, творящимся вокруг пруда Кирпичного завода. В этом направлении и стоит «копать», отдыха не зная…

Глава восьмая

Правнук заслуженного чекиста и проклятая Чаша

Часа через полтора к их столику подошёл Хрусталёв — до неприличия прилизанный, выбритый и не похожий сам на себя.

— О, брат-Серёга! — обрадовался непосредственный Антонов. — Сколько лет, сколько зим! Присаживайся! Официант, ещё один бокал! Да и два кувшина с «Янтарным» прихвати! Гулять, так гулять… Ну, как она, Серый, новая торговая жизнь? «Пивной маркетолог» — это звучит гордо! Офисный костюмчик. Белая рубашечка. Галстук моднявые. Модельные штиблеты блестят нестерпимо… Признавайся, фраер ушастый, нравится быть уважаемым, правильным и солидным человеком?

— Непривычно слегка, — виновато вздохнув, признался Хрусталёв. — Я же почти четыре с половиной года жизни отдал писательству. Каждый день — по десять-двенадцать часов, практически без выходных и праздников — сидел за компьютером. Фантастические романы писал. Толстые. Обнищал, разочаровался, завязал… А теперь? Всякие товарные матрицы. Глупые отраслевые отчёты. Краткосрочные и долгосрочные прогнозы. Планы стратегического развития компании и её иногородних филиалов. Новые товарные и торговые ниши. Голова идёт кругом. Я и говорю, мол, непривычно…

— Знакомое и насквозь понятное дело. Со мной аналогичная история приключилась. Так сказать, типовая. Почти десять лет отдал легендарному российскому ГРУ. Упорные тренировки в спортзале. Теоретические и практические занятия. Регулярное многофункциональное тестирование. Боевые операции. Изощрённые шпионские игрища. Перестрелки и погони. Засады и штурмы. Подустал даже слегка. Нервы расшатались. В итоге — набил морду одному в корягу обнаглевшему и окончательно зажравшемуся полковнику. Ну, и ещё кое-кому, до кучи… Выхожу в отставку. И что же? Смертная штатская скука. Желтоватая такая, тревожная. Совершенно нечем себя занять. Непривычно, как ты, Серёга, говоришь. Липкая тоска навалилась. Чуть крыша — от регулярных алкогольных возлияний — напрочь не съехала. Спасибо Дозору, что подобрал, вразумил и приставил к достойному делу. Иначе бы пропал. Без единого шанса…

— А с литературой, Серёж, стало быть, ты завязал окончательно и бесповоротно? — заинтересовалась Сова. — То бишь, хрум-хрум, совсем-совсем-совсем?

— Ну, не то, чтобы совсем, — засмущался Хрусталёв. — По выходным, конечно, нахожу пару-тройку часов для бумагомарания. По старой памяти, то бишь. Грешен, врать не буду.

— И что, если не секрет, нынче ваяешь? Небось, боевую космическую фантастику? Или же героическую?

— Нет, с фантастикой — раз и навсегда — покончено. Решил попробовать себя в детективном жанре. Сейчас работаю над романом — «Пруд возле Кирпичного завода». Интересная, право слово, тема. Хочу, вот, разобраться со всей этой дурацкой суетой, поднявшейся вокруг водоёма. Правда, лениво работаю, безо всякого напряга.

— Значит, Серый, мы с тобой нынче коллеги? — подключился к разговору Сомов. — Я пытаюсь разрешить данную проблему в практическом ключе-аспекте? А ты, получается, в теоретическом?

— Получается, что так…

— И как успехи?

— Пока, к сожалению, нечем похвастаться, — огорчённо вздохнув, потянулся к пивному бокалу Хрусталёв. — Пробуксовываю, что называется, на ровном месте. Хорошее пиво, душевное. С лёгкой горчинкой… И, главное, что обидно. Вроде бы разгадка совсем близка. Но, блин горелый, ускользает. Более того. Имеется чёткое и устойчивое ощущение, что подсказка лежит на самой поверхности, а я, олух туповатый, её не вижу. Обидно.

— Ты, Серёжа, не расстраивайся раньше времени, — посоветовала Сова. — Хрум-хрум-хрум… Так иногда бывает. Ничего не понимаешь, мучаешься, ночами не спишь. И, вдруг, бац! Приходит оно, гениальное озарение, и всё сразу становится на свои места. То бишь, раскладывается — само собой — по полочкам.

— Ладно, пернатая, уговорила. Буду ждать.

— Будем, — поправил Пашка. — Гениальное озарение, на моей памяти, ещё никому не мешало. Ни писателям, ни сыщикам…

— Привет всей честной компании! — оповестил звонкий и задорный женский голос. — Небось, соскучились без меня?

В дверном проёме ресторанного зала появилась Александра — в старенькой беличьей шубке, румяная с морозца, пышные белоснежные снежинки, чуть заметно подрагивая, очень эстетично смотрелись на её угольно-чёрных волосах.

Пашка, не медля, подошёл к жене, поцеловал в румяную щёку, отряхнул от снега, помог снять шубу, сдал её в гардероб, после чего галантно проводил супругу к дружескому столу.

— Значит, от души наливаемся пивом, — неодобрительно покачала головой Сашенция. — Напиток, конечно, вкусный. Спора нет. Только фигуру портит. А у меня муж молодой и привередливый. Как бы, разочаровавшись, не начал посматривать на сторону. Так что, уважаемые соратники, пиво мне противопоказано… Милый, будь другом, принеси грамм двести коньячку. Замёрзла я что-то. И шоколадку, пожалуйста, прихвати. Французскую, чёрную. Ну, ты знаешь…

Сомов выполнил поручение.

Александра, сделав пару глотков, зажмурилась и, надкусив плитку шоколада, резюмировала:

— Божественно и неповторимо! Хороший коньяк и чёрный шоколад, они, буквально, созданы друг для друга. Ну, как я и мой Пашенька… Чем займёмся, друзья и подруги? Обменяемся свежими пикантными анекдотами? Потреплемся о завтрашней погоде? Обсудим последние голливудские киношедевры?

— Ты же, подруга, хрум-хрум, была в гостях у жены Толстого бастарда? — напомнила-уточнила Сова. — Как оно прошло?

— Да, так. Заскочила на пару-тройку минут, — Санька иногда, изображая из себя взбалмошную и гламурную особу, любила подурачиться. — Поболтали о своём, о девичьем. Например, о молодых, симпатичных и богатых мужиках. Совершенно ничего интересного.

— Никудышная из тебя, Фролова, актриса, — насмешливо поморщился Антонов.

— Моя фамилия — «Сомова». Могу и паспорт продемонстрировать.

— Хорошо, уговорила. Зайду с другой стороны… Никудышная, Сомова, из тебя актриса. Так и отдаёт — за версту — низкопробным провинциальным лицедейством. Сразу чувствуется, что нарыла кучу важной информации, а теперь дурочку ломаешь. Мол: — «Совершенно ничего интересного. О мужиках сплетничали…». Меня, сестрёнка, на мякине не проведёшь. Колись по-хорошему. Пока мы не разозлились…

— Да, получила много полезной и познавательной информации, прозорливые вы мои, — обиженно наморщив нос, созналась Александра. — Большую-большую кучу. Теперь будет — над чем размышлять. Головы сломаете, обещаю… Одну секундочку. Только глотну коньячка… Итак, слушайте, любознательные мальчики и девочки. Начну, что называется, от Адама. Вернее, от Владимира Ильича Ленина. В приснопамятном 1917-ом году победила Великая Октябрьская Социалистическая Революция. Все, надеюсь, в курсе? Молодцы… Полыхнула братоубийственная Гражданская война. Голод, разруха. Но потом всё начало постепенно нормализовываться. В том плане, что подлые буржуины были успешно разбиты, а победивший пролетариат дружно приступил к строительству новой жизни. Но и скрытые враги, тем временем, не дремали. Невесть откуда стали появляться — как грибы после тёплого августовского дождя — всякие там контрреволюционеры, саботажники и вредители. И не было от них никакого прохода сознательным гражданам и гражданкам. Замучили, сволочи, в конец… Кха-кха! Извините, в горле запершило. Пожалуй, надо ещё глотнуть…

— Обо всём этом тебе поведала Мария Бокий? — удивлённо похлопав пушистыми ресницами, поинтересовалась Сова. — Во время, хрум-хрум, сегодняшним девичьих посиделок?

— Ну, да, — с ярко-выраженным удовольствием поглощая чёрный французский шоколад, подтвердила Сашенция. — Причём, в ярких красках рассказывала. И всякие старинные фотографии показывала. Она, видите ли, была сильно навеселе. Типа — с мужем поцапалась спозаранку… На чём, простите, я остановилась?

— На подлых контрреволюционерах, саботажниках и вредителях.

— Ах, да… И тогда — с подачи добрейшего Владимира Ильича — была создана ВЧК. То бишь, «Всероссийская Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем», несколько позже переименованная во — «Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и должностными преступлениями». Короче говоря, такой, вот, многофункциональный орган по защите государственной безопасности СССР… Обыватели до сих пор считают, что ВЧК занималась сугубо арестами, пытками и расстрелами. Но это, как меня клятвенно заверила супруга Толстого бастарда, далеко не так. Мол, интересы данной Комиссии были гораздо шире и глобальней. В частности, при ОГПУ НКВД (правопреемнике ВЧК), был создан специальный отдел, сотрудники которого изучали разные непонятные и странные явления, искали древние клады, ну, и тому подобное… Угадайте, легкомысленные любители пива, а кто возглавлял данный секретный отдел? Не знаете? Смущённо молчите? Так вот, сообщаю для необразованных. Его возглавлял Глеб Иванович Бокий — человек заслуженный, чекист старой закваски, личный выдвиженец самого товарища Ленина.

— Ты хочешь сказать, что…

— Именно то, что упомянутый мной заслуженный чекист приходится нашему Толстому бастарду родным прадедушкой, — победно улыбнулась Александра. — Просекаете, дурилки картонные? Хрусталёв, закрой рот, а то любопытная ворона залетит.

— Не знаю, кто там что просекает, но лично я окончательно запутался, — нахмурился Пашка. — Всё это надо хорошенько обмозговать и переварить… Что ещё тебе рассказала гостеприимная и хмельная хозяйка? И где, кстати, проживают уважаемые супруги?

— Естественно, в родовом гнезде Бокиев, на Средней Охте. В старинном кирпичном доме, расположенном на улице Панфилова (знаменитый герой Великой Отечественной Войны здесь ни при чём). Данная трёхкомнатная квартира им досталась по наследству — полтора года назад скончалась престарелая дочь Глеба Ивановича Бокия, она же — бабушка Николая Фёдоровича Бокия. То бишь, Толстый бастард является её единственным законным наследником… И прекращайте, пожалуйста, меня перебивать и сбивать с толку. Я и без вашей помощи собьюсь… Итак, заслуженный чекист был назначен главой специального отдела, занимавшегося аномальными явлениями и объектами, поисками старинных кладов, а также расследованиями всяческих тайн, связанных с древними легендами. Каких — конкретно — кладов и тайн? Туман сплошной. В том плане, что Маринка напустила столько густого тумана, что ничего толком непонятно… Только про одно направление деятельности отдела она рассказала более-менее внятно. Мол, у Глеба Бокия заместителем состоял Александр Барченко — человек разносторонне-подготовленный и образованный, известный в научных кругах того времени как автор знаменитой теории о цикличности обледенений-потеплений и о так называемом «Золотом веке». А ещё он утверждал, что на территории современного Кольского полуострова — много-много веков тому назад — располагалась загадочная страна Гиперборея, населённая представителями неизвестной высокоразвитой цивилизации… Более того, Бокий и Барченко организовали на Кольский полуостров три научные экспедиции — в 1922-ом, 1934-ом и 1936-ом годах. Что они там нашли? Считалось, что ничего особенного. Так, только битые керамические черепки, да бронзовые наконечники от копий и стрел. Но товарищ Сталин был очень недоверчивым человеком. Он сразу заподозрил, что его — просто-напросто — нагло водят за нос. Мол, нашли, подлецы, некие бесценные древние раритеты, но коварно утаили, чтобы потом тайно продать их западным щедрым коллекционерам, благо границы тогда были плохо обустроены… В 1938-ом году отдел в срочном порядке закрыли. Всю документацию изъяли. А Бокия и Барченко арестовали, судили и расстреляли за шпионаж в пользу капиталистической Англии. В те двуличные времена это было в порядке вещей… Что было дальше? В квартире Глеба Бокия на улице Панфилова провели тщательный обыск, всё перерыли вверх дном, провели конфискацию имущества, а родственников репрессировали. Только не всех. Видимо, произошла досадная накладка. Работы-то у «энкэвэдэшников» в те непростые времена было много, непочатый край. Ну, и не доглядели. Короче говоря, забыли — в спешке — про юную дочь Глеба Бокия. Мало того, что забыли арестовать и репрессировать, но даже из квартиры не выгнали. Она все последующие годы так и проживала на улице Панфилова. А потом, предварительно отписав всё движимое и недвижимое имущество Николаю Фёдоровичу Бокию, умерла. Вот, собственно, и вся история…

— Серый, ты же у нас писатель-фантаст? — оживился Антонов.

— Бывший.

— Ну, и что из того? Интеллект-то при тебе остался? Да и накопленный за долгие годы запас разнообразных знаний никуда не подевался… Может, у тебя есть — что добавить?

— Александр Барченко — фигура известная, — задумчиво глотнув из пивного бокала, подтвердил Хрусталёв. — Оккультист, астролог, писатель, гипнотизёр. В молодости — от хронической нищеты — занимался гаданием и хиромантией на ярмарках. Писал научно-популярные статьи и очерки для дореволюционных газет и журналов. Даже издал два полноценных романа и один сборник рассказов. После революции знаменитый профессор Бехтерев, удивив многих, пригласил Барченко работать в Институт мозга и высшей нервной деятельности… А, вот, всё дальнейшее не так прозрачно. Официально считалось, что в 1922-ом году Барченко отправился на Кольский полуостров именно по заданию В. М. Бехтерева — изучать эффект «мереченья». То есть, явление, схожее с массовым гипнозом и распространённое тогда у саамов. Так ли это? Затрудняюсь ответить… Да, после первой экспедиции на Кольский полуостров Барченко начал тесно сотрудничать с ОГПУ. Но тогда многие жители СССР сотрудничали с этим мрачным ведомством. Если, конечно, не мечтали попасть на сибирский лесоповал… Теперь по экспедициям 1934-36-го годов. Сомневаюсь я, что Барченко и Бокию удалось отыскать какие-либо серьёзные «гиперборейские» артефакты. По крайней мере, никаких документальных подтверждений на этот счёт не существует…

— Как это — не существует? — возмутилась Александра. — Я же сегодня лично рассматривала старинные фотографии из архива покойной бабушки Толстого бастарда. На них зафиксировано много чего интересного.

— Старинные фотографии, оставшиеся от бабушки? — недоверчиво переспросил Пашка. — А как же обыск, произведённый в далёком 1938-ом году? Когда — по твоим же словам — всё перевернули вверх дном, а потом провели конфискацию имущества? Почему эти «интересные» фотки тогда не изъяли?

— Маринка сказала, что они хранились отдельно. То ли на чердаке, то ли на какой-то даче… Ну, рассказать вам, недоверчивые индивидуумы, про фотографические изображения? Или же обойдётесь?

— Конечно, Санечка, расскажи, — вкрадчиво-медовым голосом попросила Сова. — Не обижайся, пожалуйста, на этих грубых, приземлённых и неотёсанных мужланов… Ну, что там было?

— На первой фотографии два мужика в засаленных ватниках стояли на гладко-обтёсанных прямоугольных плитах, которые — в свою очередь — лежали на покатом склоне сопки. Плиты были сложены «змейкой». Я сразу подумала, что это фрагмент какой-то ужасно-древней дороги… На второй красовалась лохматая лошадка, стоявшая рядом с высоченной «свечой». То есть, рядом с пятиметровым каменным цилиндром. На третьей — потрёпанная полуторка на фоне гигантского каменного куба. Визуально — базальтового. Дело, заметьте, происходило в тридцатые годы прошлого века. А на четвёртой фотке пожилой бородатый дяденька, натужно улыбаясь, крепко сжимал в ладонях небольшую чашу светлого металла…

— Ты сказала, мол, натужно улыбаясь? Почему — «натужно»? — не удержался от очередного вопроса внимательный к мелочам Сомов. — Как это понимать?

— Ну, мне так показалось… Может чаша, хоть и маленькая, была очень тяжёлой, и бородач её удерживал с трудом?

— Маленькая — это как?

— На толстой и короткой ножке. Высотой — с этот пивной бокал, — ткнула пальцем Сашенция. — Только плоская и гораздо шире. Что ещё? Изготовлена, как я уже говорила, из светлого металла. Имеются диаметральные и тонкие иссиня-чёрные полосы. Между полосами размещены — тоже чёрные — странные уродливые значки, немного похожие на древнескандинавские руны…

— Не может быть! — воскликнул Хрусталёв.

— Не надо так шуметь, уважаемый господин писатель, — попросил Антонов. — Говори, пожалуйста, потише. Нам повышенное внимание со стороны любопытных посетителей нынче ни к чему… Итак, чего, собственно, не может быть?

— Именно так — во многих авторитетных литературных источниках — её и описывают. Мол, очень тяжёлая, неизвестного светлого металла, с чёрными руническими значками.

— Кого — её?

— Чашу Святого Грааля. Будь она не ладна.

— Почему — не ладна?

— Проклятая вещица, — неодобрительно шмыгнул носом Хрусталёв. — Там, где её начинают искать, тут же происходят всяческие гадости и преступления. Убийства, похищения, поджоги. Прочая неаппетитная ерунда. Про такие случаи написана целая куча романов… Говорите, мол, фантастических романов? Ну, и что из того? В каждой хорошей шутке, как известно, присутствует только доля шутки. Точно также обстоят дела и с хорошей фантастической литературой…

Глава девятая

Совещание на трибуне

Ещё через пару минут Пашка, картинно закатив глаза, предложил прогуляться, мол: — «В общественных заведениях такие серьёзные вещи обсуждать не стоит. „Капитаны“, конечно, место почётное, и „прослушек“ здесь отродясь не устанавливали, но всё же… Новые посетители регулярно подтягиваются. Уже больше половины столиков занято. Да и у здешних официантов имеются чуткие уши…».

Спорить с ним никто не стал. По-быстрому допили пиво и коньяк, дожевали орешки и шоколад, сполна рассчитались за выпитое и съеденное, посетили туалетные комнаты, после чего, облачившись в зимние одежды, вывалили — дружной компанией — на улицу.

Приближался вечер. Зажглись уличные тускло-жёлтые фонари. По низкому питерскому небу — медленно и печально — ползли кучевые серые облака.

— Заметно потеплело. Сейчас, наверное, в районе трёх-четырёх минусовых градусов. Да и ветер практически отсутствует, — сообщила Сова и, чуть помедлив, предложила: — Давайте — прямо сейчас — посетим этот подозрительный пруд? Во-первых, погода хорошая. Совсем не холодно. Подышим свежим воздухом. Во-вторых, там сегодня — после вчерашнего знаменитого митинга — должно быть безлюдно. Осмотримся на местности, поболтаем, обсудим Санькину трофейную информацию…

Так они и сделали. Дождались на остановке трамвай «двадцать пятого» маршрута, доехали до пересечения Димитрова и Бухарестской, вылезли и двинулись к овальному водоёму, скованному зимним льдом.

Там, где раньше возвышался тёмно-синий строительный забор, была старательно натянута — параллельно берегу пруда — полосатая красно-белая лента.

— Может, перелезем? — предложила свободолюбивая Сашенция. — Впрочем, можно и поднырнуть…

— Стойте, граждане! Проход запрещён! — раздалось сзади. — Нельзя заходить за ограничительную ленту!

К ним быстрым шагом, напустив на себя грозный вид, приближалась парочка постовых.

— И где же, господа полицейские, вас черти носят? — состроив зверскую физиономию, недобрым голосом поинтересовался Сомов. — Вам, разгильдяям, что с утра было велено?

Сержанты дисциплинированно вытянулись в струнку.

— Неустанно бдить! — гаркнул один из них. — И за полосатую ленту, до отдельного приказа, никого не пускать!

— Молодец. Только орать не надо. Чай, не на смотровом плацу… А вы, морды? Откуда следуете?

— Дык…

— Дык — из Органов в миг! Ну, где были, орлы бесхвостые?

— В «Ленту» заходили, господин майор. За сигаретами. Больше такого не повторится.

— Понятное дело, — язвительно усмехнулся Пашка. — Какая служба без регулярных перекуров и пошлых анекдотов? Так, маета одна бестолковая… «Фээсбэшники» появлялись?

— Так точно. Только они к пруду, вовсе, не приближались. Минут сорок-пятьдесят покопались на месте взрыва вчерашней гранаты, отобрали пробы и укатили восвояси.

— Какие ещё пробы?

— Ну, снега там, грунта. Кучу окурков зачем-то распихали по полиэтиленовым пакетикам. Клоуны, одно слово.

— Значит, наши братья по оружию из параллельного ведомства к пруду не подходили?

— Никак нет! — подтвердил сержант.

— А кто же тогда подходил? — подпустил в голос елея Сомов. — Ну? Не слышу ответа… В глаза мне смотреть, так его и растак! Я, что же, по-вашему, свежих следов на снегу не отличу от вчерашних?

— Дык…

— Уволю на хрен! Прямо сегодня! Без выходного пособия! С волчьими билетами!

— Депутат Митрофаненко с охраной приезжал, — испуганно промямлил второй сержантик. — На двух БМВ с московскими номерами.

— И вы, остолопы, их пропустили?

— Так, вот, получилось… Он же — депутат Государственной Думы. Опять же, постоянно в телеке мелькает. А его охранники, они оставались возле машин. То есть, за ограждающую ленту не переходили…

— Трусливые морды, мерзкие подхалимы и льстивые лизоблюды, — неодобрительно вздохнув, констатировал Пашка. — И что сей приметный депутат делал на берегу?

— Ничего особенного. Сперва медленно обошёл вокруг строительного вагончика. Зачем-то подёргал за дверную ручку. Потом поднялся на трибуну, оставшуюся после митинга, и долго наблюдал-изучал.

— Что — изучал?

— Ну, прилегающие окрестности. В основном, поверхность пруда, скованную льдом… Потом достал из наплечной кожаной сумки блокнот и шариковую ручку. Стал чего-то чиркать в блокноте…

— Что было дальше?

— Через некоторое время на северо-западе загудело. Депутат насторожился. Оперативно спустился с трибуны и торопливо зашагал к машинам. Но не успел, по всей видимости. Только он подошёл к тёмно-бордовому БМВ, как над прудом завис вертолёт. Наш, милицейский, бело-синий. То есть, полицейский… Не понравилось это господину Митрофаненко. Расстроился. Даже под ноги зло сплюнул. А потом, предварительно наорав на охранников, сел в авто и укатил — только снежная пыль из-под колёс.

— Наш Трофим Иванович в последнее время полюбил вертолёты, — как бы между делом пробормотала Александра. — Нынче он пару-тройку раз за неделю облетает город. Типа — район за районом…

— Ладно, служивые, бдите дальше, — велел Сомов. — А я, прихватив специалистов, немного прогуляюсь по объекту… Господа эксперты, за мной!

— Заслуженные и многопрофильные эксперты, — не преминул уточнить дотошный Антонов. — Мастера на все руки, образно выражаясь. Включая матёрого писателя-неудачника…

Они, вежливо пропуская женщин вперёд, поднялись на трибуну.

— Крепкое и солидное сооружение, — одобрила Сова. — Лесенка оснащена надёжными перилами. А ещё очень просторное. Политбюро партии «Единая Россия» — в полном составе — можно запросто разместить. Денег, наверное, вбухали немерено. Хрум-хрум-хрум… Чего уставились, соратники? Да, прихватила из «Капитанов» пакетик сушек. Они мне здорово помогают… э-э-э, для повышения эффективности мыслительного процесса… Ну, и что необычного с этой смотровой площадки разглядывал московский заслуженный депутат? Картинка, на мой частный взгляд, хрум-хрум, совершенно непритязательная и обыденная. Низенькие ледовые торосы на зимней поверхности пруда. Сиреневые сугробы снега на нашем берегу. Покосившийся забор кирпичного завода на берегу противоположном. Больше ничего интересного, честное слово, не наблюдается. Вообще, ничего, так его и растак…

— Как это, вообще, ничего? — указывая пальцем направо, насмешливо возмутился Брюс. — А что это — там и там, недалеко от берега — возвышается надо льдом?

— Два здешних островка, — пояснил Сомов. — Совсем небольшие. Общей площадью по пятьдесят-шестьдесят метров квадратных каждый. Говорят, что раньше они были полноценными полуостровами. Но потом, блин горелый, то ли волны размыли грунт, то ли уровень пруда, просто-напросто, слегка повысился-поднялся. Были, понимаешь, полуострова, стали — острова. Обычное дело… Но и теперь там остались две узкие косы, по которым летом можно дошагать до островов по колено в воде. Метров семьдесят-восемьдесят всего-то. Но желающих это сделать, честно говоря, немного.

— Почему?

— Летом острова густо зарастают камышом и осокой. Рыбакам там делать нечего — крючки-поплавки постоянно цепляются за траву и камышины. А любителей выпить дешёвого портвейна и поиграть в карты отпугивают комары и мошкара, которые — по неизвестной причине — острова прямо-таки обожают. Так и вьются над ними — весну и лето напролёт — неисчислимыми стаями.

— А мне кажется, что эта причина хорошо известна, — заявила вредная Сашенция. — Подумаешь, второй бином Ньютона. Просто все кровососущие насекомые, обитающие на нашей планете, высоко ценят влажные и травянистые заросли. Не только питерские комары, но и тропические москиты. А ещё сибирский гнус…

— Не надоело, хрум-хрум-хрум, спорить о всякой ерунде? — вмешалась Сова. — Может, поговорим о насущных проблемах сегодняшнего дня? Предлагаю следующий расклад… Ты, Серёга, из нас самый старший по возрасту, самый опытный и хладнокровный. Детективные романы, опять же, собираешься писать… Попробуй как-нибудь систематизировать всю эту ерунду. Ну, события последних дней, факты, слухи, домыслы, информацию, хрум-хрум, принесённую Санькой на хвосте.

— Польщён, конечно, — пессимистично хмыкнул Хрусталёв. — Попробую. Почему бы и нет? Итак… Имеется заброшенный пустырь, расположенный на берегу старинного, никому — в первом приближении — ненужного пруда. Замечу, что означенный пруд неоднократно упоминается в купчинских народных легендах, мол: — «В данном водоёме — в разное время — было погребено множество покойников. Вследствие чего в районе пруда — как на его берегах, так и на водной глади — неоднократно были замечены противные Призраки и Привидения, которые злобно скрежетали зубами, сыпали изощрёнными проклятьями и до смерти пугали мирных прохожих…». Пока всё правильно?

— Правильно. Красочно излагаешь, господин писатель.

— Тогда, с вашего разрешения, продолжаю. Неожиданно берег пруда стал интересен. Во-первых, для компании — ЗАО «СибирьИнвест», которая вознамерилась возвести в этом месте шикарный и многопрофильный офисно-развлекательный Центр. Во-вторых, неизвестные нам силы регулярно организовывают и проводят разнообразные мероприятия, цель которых — воспрепятствовать вышеозначенному строительству. Как то: появление в пруду утопленника со следами острых зубов, разбрасывание по льду расчленённых собачьих трупов, создание некоммерческого партнёрства «Кирпичный завод», распускание слухов о Привидениях и Призраках, активная протестная кампания в Интернете, проведение массового народного митинга, взрыв гранаты. В-третьих, на многострадальный пруд обратили пристальное внимание и высокопоставленные чиновники. В частности, известный депутат Государственной Думы и действующий генерал-лейтенант российской полиции… Ваши комментарии, господа и дамы? Кто желает высказаться?

— Я! Разрешите? — изображая из себя первоклассницу-скромницу, подняла вверх правую руку Александра. — Спасибо, друзья… ЗАО «СибирьИнвест» является «дочкой» холдинга «Бумажная река», которому принадлежат почти все крупнейшие целлюлозно-бумажные комбинаты России. Производство же целлюлозы и крафтлайнера[3], как известно, дело очень рентабельное и прибыльное. Поэтому у «Бумажной реки» денег куры не клюют. А куда наши отечественные олигархи обожают вкладывать бешеную прибыль? Правильно, в недвижимость… Так что, ЗАО «СибирьИнвест» является компанией крупной, известной, публичной и респектабельной. В Иркутске строит целый жилой микрорайон, включая всю инфраструктуру. Под Москвой возводит элитный коттеджный посёлок. В Архангельской области ремонтирует и прокладывает дороги федерального значения. Да и у нас, в Питере, они разворачиваются вовсю — строят жилые дома под Павловском, в районе Зеленогорска обустраивают гольф-клуб, старинное здание на набережной Фонтанки переделывают в пятизвёздочный отель… Данный офисно-развлекательный Центр? Я так понимаю, что целлюлозно-бумажные магнаты нацелились сугубо на получение дополнительной прибыли. Не более того… Про генерал-лейтенанта Тургаева я, вообще, промолчу. Этот заслуженный страж правопорядка отягощён многочисленными служебными обязанностями. Причём, как официальными, так и… м-м-м, неформальными… Теперь о депутате Митрофаненко. Здесь не всё так однозначно. С одной стороны, он слывёт идейным борцом за идеальную экологию. Активно участвует в кампании против вырубки Химкинского леса. Поддерживает деятельность российского филиала «Гринпис». Так что, идея о создании в Купчино современного и полноценного «Парка культуры и отдыха» вполне в его духе и стиле. С другой стороны, Митрофаненко — в самый первый раз — выдвигался в депутаты Государственной Думы от Чукотского Автономного Округа. Следовательно, он, наверняка, знаком и с Толстым бастардом, и с Тощим. Если это так, то и любовь к безупречной экологии — в данном конкретном раскладе — может оказаться не причём… Кто там ещё у нас остался? А, вспомнила, некие «неизвестные силы», активно вставляющие палки в колёса благородному строительному бизнесу. Ничего не могу сказать по этому поводу. Надо думать, анализировать, вычислять…

— Вот, и вычисляйте, доблестные сыщики, — проворчал Хрусталёв. — Перехожу ко второму аспекту создавшейся ситуации. Толстый бастард, как выяснилось, приходится правнуком знаменитому чекисту Глебу Бокию, расстрелянному в 1938-ом году. Более того, он сейчас — вместе с красавицей-женой, владеющей «куриной» забегаловкой возле метро Купчино — проживает в квартире славного пращура, доставшейся ему по наследству. В семейном архиве случайно обнаружены странные фотографии. На одной из них запечатлён плечистый бородач, сжимающий в ладонях тяжёлый сосуд, который, вполне возможно, является Чашей Святого Грааля… Бесспорно, интересные и завлекательные факты. Но какое отношение они имеют к купчинскому пруду, на заледеневшую поверхность которого мы с вами, любители хорошего пива и коньяка, сейчас тупо пялемся?

— Может, хрум-хрум, в этом подозрительном водоёме чекист Бокий и утопил-спрятал легендарную Чашу? — предположила Сова. — Ну, тогда, в 1938-ом году, незадолго до ареста? Обычная практика. Хрум-хрум-хрум. Привожу конкретный тематический пример. Замечательная советская кинокомедия — «Джентльмены удачи». Уголовник по кличке — «Доцент» прячет украденный шлем Александра Македонского в проруби.

— Маловероятно, — отрицательно покачал головой Сомов. — Во-первых, Глеб Бокий в дремучем 1938-ом году проживал на Средней Охте, а это достаточно далеко от тогдашнего Купчино. Из серии: — «Не ближний свет». Ни тебе метро, ни трамваев с автобусами, соединяющих между собой эти два городских района. Что Бокий позабыл в Купчино? Да и домов-то тогда в этом месте не было. Так, сплошные болотистые перелески… Чем, в конце-то концов, благородные воды Невы хуже торфяной водицы данного пруда? Во-вторых, дно у этого водоёма очень зыбкое и неверное. Сам, будучи любопытным пацаном, проверял. В некоторых местах толщина илистых отложений превышает метр. Бросил ценную вещь в воду и, что называется, расстался с ней навсегда… В-третьих, во время Войны в этот пруд — по свидетельствам очевидцев — упало несколько мощных авиационных бомб. Уточняю, упало и взорвалось… В-четвёртых, в послевоенное время, когда восстанавливали кирпичный завод, пруд приводили в порядок — углубляли и расширяли, здесь даже мощный земснаряд работал. Так что, если даже допустить, что Глеб Бокий — по неосторожности — спрятал Чашу Святого Грааля на дне этого водоёма, то с мечтой её отыскать можно сразу распрощаться…

Они ещё больше часа, стоя на митинговой трибуне, увлечённо обменивались мнениями. Версий было озвучено — море бескрайнее. Причём, одна краше и элегантней другой. Но до конкретных и разумных выводов дело так и не дошло…

Вечером того же дня, успешно завершив «малый сексуальный круг», (медовый месяц, как-никак), Сомовы, лёжа на супружеской койке, мирно отдыхали.

— А что ты можешь сказать про жену Толстого Бастарда? — закурив сигарету, спросил Пашка. — Годится она на роль Главной злодейки, стоящей во главе некоего коварного заговора?

— Мария? — заразительно зевнула Александра. — На роль злодейки? Не смеши меня, пожалуйста…

— Что здесь смешного? Симпатичная, элегантная, загадочная. Одни пронзительные глаза горной ламы чего только стоят. Классический «киношный» образ отвязанной атаманши, возглавляющей банду отвязанных и беспринципных негодяев.

— Никуда твоя версия, майор, не годится. Маринка, она очень несчастная. Запуталась, а теперь переживает.

— О чём конкретно переживает? — с удовольствием вдыхая-выдыхая табачный дым, уточнил Сомов. — Где, пардон, запуталась?

— Ни — «где», а между кем, — вздохнула Сашенция. — Между мужиками, надо думать… И, вообще. Глаза у Марины очень больные и печальные. Если хочешь знать, она больше похожа на бесправную и затюканную рабыню, чем на всесильную атаманшу. А стервой только искусно притворяется. Мол, такой защитный образ…

Глава десятая

Миттельшпиль — середина Игры

А потом всё стихло. В том плане, что капризные жители Купчино неожиданно успокоились. Никаких тебе волнений, митингов, плакатов и пикетов возле здания Администрации Фрунзенского района. Даже беспокойный Интернет, такое впечатление, задремал, ограничиваясь редкими единичными воплями о безграничной жадности беспринципных российских дельцов и олигархов.

Тишь и гладь, да Божья благодать. А может, наоборот, затишье перед нешуточной бурей?

С момента приснопамятного народного митинга прошло всего лишь три недели, а строители компании ЗАО «СибирьИнвест», не страшась последствий, несуетливо разобрали массивную трибуну на составные части, погрузили доски-брусья в машины и увезли в неизвестном направлении. После чего вновь установили вдоль берега пруда высокий тёмно-синий забор. Правда, информационный прямоугольный щит, извещавший о сроках строительства офисно-развлекательного Центра, с перекрёстка Димитрова и Бухарестской по-тихому убрали.

Снежным февральским вечером, поужинав и вволю нацеловавшись, семья Сомовых беззаботно отдыхала в своей купчинской «двушке».

— И никто, заметь, строителям препятствий не чинил, — ласково поглаживая загорелые коленки жены, рассуждал вслух Пашка. — Ни единого протеста — по поводу вновь возведённого забора… Совершенно ничего не понимаю, блин недопечённый! Как такое может быть, а? Неужели, люди поверили сладким речам-обещаниям господина Митрофанова о новой станции метрополитена и о шикарнейшем парке «Культуры и отдыха» со спортивными площадками и велосипедными дорожками? Мол: — «Депутату время требуется, чтобы выбить полноценное финансирование из жадного и прижимистого Федерального бюджета. Но, ведь, информационного щита на перекрёстке больше нет? Не наблюдается, исчез, родимый, словно по мановению волшебной палочки. То бишь, процесс однозначно пошёл. Значит, народная правда победила, а справедливость восторжествовала. О дальнейшем беспокоиться не стоит…». Разве можно быть такими доверчивыми?

— Я думаю, что избыточная доверчивость купчинских граждан здесь совершенно не причём, — с бесконечно-важным видом изрекла Сашенция. — Всё гораздо проще и банальней.

— А можно — поконкретней?

— Можно, мой бравый и симпатичный майор, слушай… Скорее всего, некие «неизвестные силы», как выражается Серёга Хрусталёв, взяли плановый тайм-аут.

— Закончились деньги на проведение очередных протестных мероприятий?

— Вряд ли. Скорее всего, сидя в засаде, терпеливо выжидают. То бишь, чего-то ждут.

— Чего — ждут? — непонимающе нахмурился Сомов.

— Например, чёткой и ясной команды. Или же, просто-напросто, наступления ласковой весны и массового схода снегов. Тут, милый, не угадаешь — сколько ни старайся.

— Кстати, о Хрусталёве. Как продвигается его хвалёный детективный роман?

— Никак. Застрял наш непризнанный литературный гений на десятой главе, — язвительно хихикнула Александра. — Плотно так застрял, по-взрослому. Не хватает, видите ли, дельной и конкретной информации. Уже несколько вечеров подряд, позабыв про полноценный отдых и пенное пиво, не вылезает из Российской национальной библиотеки. Копается в архивах и фондах. Изучает всякие документы тридцатых годов прошлого столетия. Обещал, что если найдёт чего интересного, то непременно поделится с нами… А что у тебя, любимый, с белыми «Жигулями»? Пробили номера, любезно подсказанные Гриней Антоновым?

— Пробили и нашли. Только, как Брюс и предупреждал, эта версия оказалась тупиковой, — расстроено шмыгнул носом Пашка. — Найденная машина — во время взрыва гранаты — находилась за городом, в садоводческом массиве — «Юбилейное», рядом с посёлком Ново-Токсово. Соседи хозяина «Жигулей» дружно подтвердили. А ещё я, на всякий пожарный случай, тщательно отработал «биробиджанский» след. Мол, вдруг, у потенциальных фигурантов там проживают друзья, родственники или знакомые? Поднял — по самым и разным каналам — информацию. И по Тощему бастарду, и по Толстому, и по твоей подружке Марине, и по московскому депутату Митрофанову. Ни-че-го. Не имеет этот подозрительный квартет никакого отношения к далёкому городу Биробиджану. Ни малейшего.

— Тургаев, наверное, рвёт и мечет? Грозится сорвать погоны и навсегда отправить в скучно-серую штатскую жизнь?

— Ничуть не бывало. Добр, беззаботен и приторно-ласков. Похоже, что наш генерал-лейтенант тоже чего-то ждёт. Чего — конкретно? Наверное, очередного хода загадочных «неизвестных сил». Не иначе…

Ночь. Морозная, ветреная, снежная. Полнолуние. Аптека, улица, фонарь…

— Фонарь какой-то тусклый, — остановившись, неодобрительно пробормотал мужчина. — Надо будет сделать выволочку чиновникам, отвечающим за уличное освещение. В том смысле, что Николаю нажаловаться. Пусть он разберётся с ленивыми и нерадивыми подчинёнными. А под аптечным козырьком мелькают сигаретные огоньки. Непорядок… Кто такие? Отвечать!

— Да, мы это, Глеб Петрович, — оповестил ломкий мальчишечий голосок. — От метели спрятались…

— Кто такие — мы?

— Иванов и Сидоров из десятого «А». Помните? Вы к нам в школу заходили на прошлой неделе. Опрашивали. Искали свидетелей по убийству на дискотеке.

— Чтобы я всех вас, обормотов и двоечников, помнил, — усмехнулся прохожий. — Уже, кстати, половина одиннадцатого. Завтра некоторым в школу — грызть гранит науки… Быстро по домам! Типа — на горшок, умылись и спать.

— Сейчас, Глеб Петрович. Через минутку…

— Не понял. Какая ещё минутка? По домам, я сказал! И вообще… Ещё раз увижу с сигаретами — ноги вырву. В том плане, что отведу к инспектору по работе с несовершеннолетними правонарушителями. То бишь, к инспекторше… Ну, долго я буду ждать?

Подростки, затушив и выбросив окурки в массивную бетонную урну (массивную — чтобы не украли), торопливо засеменили в сторону ближайшей панельной девятиэтажки. Мужчина, осуждающе покачав головой, зашагал дальше.

Когда он подошёл к перекрёстку Бухарестской и Димитрова, метель усилилась, со стороны магазина «Лента», хищно змеясь над землёй, понеслись полноценные снежные волны.

— Хрень какая-то, — поднимая воротник старенькой лётной куртки, пробормотал Глеб. — Словно не в мартовском Питере нахожусь, а на родимой февральской Чукотке. Злая такая пурга, серьёзная… А за окном пурга. А может, лишь, метель. И смятая постель — как снег — белым бела. Ответь мне. А зачем — живёшь ты без меня? Ответь мне. А зачем — я без тебя живу?

— А, помогите! — донеслось сквозь мутную снежную пелену. — Оно опять появилось… Помогите!

Через перекрёсток — наискосок, со стороны пруда, огороженного высоким строительным забором — неуклюже бежал низенький мужчина, облачённый в тяжёлый овчинный тулуп.

— Ко мне! — велел Глеб. — Кто таков?

— Дык, сторож я тутошний, товарищ милиционер. То есть, господин полицейский. Я вас сразу узнал. То есть, в лицо, — прикрываясь рукой в вязаной варежке от снежных зарядов, испуганно зачастил пожилой бородач. — Стройку я охраняю. Официально оформлен, по договору подряда. Не сомневайтесь…

— И что же там случилось-приключилось? Кто тебя, бравого, так напугал?

— Оно, Привидение. Или же высоченный Призрак в белом балахоне? Не знаю. Врать не буду… Как выскочит из-за забора. Как заорёт на меня, мол: — «Пшёл вон отсюда!».

— А ты?

— Я и пошёл. То есть, побежал со всех ног. Не посмел ослушаться. Чуть, грешным делом, не обмочился…

— Понятное дело, — взбодрился Глеб. — Мобильник-то есть?

— Конечно. Как и полагается по служебному статусу.

— Тогда звони. Вызывай подмогу.

— В милицию звонить? — шмыгнув носом, уточнил бородач. — То есть, в полицию?

— Не стоит отвлекать служивых от серьёзных и важных дел. Своих побеспокой, строительных. Их же объект. Вот, пусть и подсуетятся. Стой здесь и звони.

— А вы?

— Пойду, посмотрю на хвалёное Привидение. Если повезёт, то и познакомлюсь. Давно пора…

Дисциплинированно дождавшись зелёного сигнала светофора, подполковник перешёл через Бухарестскую. Постоял, пропуская редкие машины, пересёк улицу имени пламенного болгарского коммуниста Григория Димитрова. Двинулся вдоль тёмно-синего забора из алюминиевого профиля.

Примерно через сто пятьдесят метров в заборе обнаружилась распахнутая настежь узкая калитка.

— Трусливый сторож, убегая, не удосужился прикрыть, — прокомментировал Глеб. — Бывает, чего уж там…

Метель неожиданно прекратилась. Ветер стих. Вокруг установилась тревожная и вязкая тишина.

Сложив ладони рупором, направленным в калиточный проём, он прокричал строгим «полицейским» голосом:

— Эй, там, мать вашу! Поднимаем руки и выходим! Ну, кому сказано, дурилки картонные? И без глупых шуток, пожалуйста! В случае активного сопротивления — стреляю на поражение!

— Из чего стрелять собрался, господин подполковник? — насмешливо поинтересовался глухой, слегка надменный голос. — Пистолетик-то у тебя есть?

— Имеется, — соврал Глеб. — Уже и с предохранителя снял.

— Ха-ха-ха! — глумливо рассмеялся неизвестный. — Всему Купчино известно, что выходя на вечерний променад, ты, чудак легавый, никогда не берёшь ствола с собой. Мол, привычка такая… А я, наоборот, без пестика — ни шагу. Железобетонное и краеугольное правило. Хочешь проверить, подполковник? Заходи, не заперто, не стесняйся. Милости просим!

Глеб Назаров, будучи мужчиной взрослым и основательным, не любил торопиться. Поэтому, сугубо для начала, он выкурил — почти до самого фильтра — дежурную сигарету, выбросил окурок в ближайший светло-сиреневый сугроб, после чего, особо не мандражируя, прошёл на территорию строительной площадки.

Снег, горбатые кочки сугробов, берег замёрзшего пруда, стандартный строительный вагончик, полное безлюдье.

В вагончике тоже никого не обнаружилось.

— Ерунда какая-то, — подытожил Глеб. — Так можно и в Привидения поверить. Мол, пришло, попугало вволю, а потом, слегка заскучав и замёрзнув, растаяло в воздухе. Ладно, проехали.

А на утро строители нашли в высоком сугробе отрезанную человеческую голову. И скандал, вроде уже затухающий, разгорелся с новой силой…

День прошёл в бестолковой суете — работа-ругань с медлительными и вальяжными экспертами, поиск случайных свидетелей, допрос свидетелей выявленных. То есть, бородатого сторожа со стройки и двух старшеклассников, любящих покурить перед сном.

Конечно, и Тощий бастард являлся полноценным и особо важным свидетелем. Но как, пардон, допрашивать собственного начальника? Вот, то-то же…

«Разговор, естественно, состоялся. Вернее, не разговор, а сплошной начальственный монолог», — мысленно сплюнул Сомов. — «Ерунда сплошная и бестолковая…».

— Ты уж, Павел Сергеевич, расстарайся, — отстранённо глядя в сторону, монотонно вещал подполковник Назаров. — Ещё один мартовский «глухарь», он и даром не нужен. У нашего РУВД и без него с показателями по раскрываемости — не очень. Землю всю в районе перерой, но найди кровожадного супостата, безжалостно отрезающего головы у законопослушных граждан… Я, естественно, с радостью передал бы дело «городским». Но Трофим Иванович категорически против. Мол, пусть майор Сомов занимается расследованием, раз отрезанную голову нашли на его участке… Голос, который надо мной нагло насмехался? Нет, не знакомый. Слышал его впервые в жизни. Привидение? Нет, не видел, хотя и очень хотелось. Не повезло… Соображения по сути происшествия? Отсутствуют — как класс. Тебе же, майор, оказано высокое генеральское доверие? Вот, и работай, соображай, разбирайся.

— Ладно, я не гордый, — покинув кабинет Тощего бастарда, пробормотал Пашка. — В смысле, гордый, но сугубо в меру. Обязательно, мать вашу, разберусь…

От пожилого сторожа тоже не было никакого толка. В том плане, что его, болезного, было не унять. Взахлёб, изредка стирая тыльной стороной морщинистой ладони слюну с усов и бороды, слегка поддатый Василич рассказывал — с пространными отступлениями — о Привидениях и Призраках:

— Так всё оно и было, господин начальник! Создателем нашим клянусь! Сижу это я в строительном вагончике… Нет, не подумайте плохого, будто бы службу динамлю. Просто зашёл погреться. Два с половиной часа, почитай, без отдыха, бродил вдоль забора. Снег повалил с неба. Ветер задул. Метель началась. Замёрз. Устал. Дай, думаю, минут пятнадцать-двадцать отдохну. Типа — отогреюсь малость… Сижу это я в строительном вагончике, пью чаёк. И продрогшие внутренности отогреваю, и озябшие ладони — о горячую алюминиевую кружку. В телевизионный экран — от нечего делать — пялюсь. Только старенький мне достался телевизор. Транслирует, тварь упрямая, только один единственный канал. Первый Федеральный, как и полагается… Как сейчас помню. Шла программа — «Время». А о чём и ком там все сюжеты? О том, что наш российский Премьер-министр — самый мудрый, справедливый и крутой. А Президент, понятное дело, ещё круче, мудрее и справедливее. Тьфу, да и только. Чуть, честное слово, не стошнило… Вдруг, за окошком — какой-то шум. Тревожный такой, неприятный, зловещий. Словно бродячая кошка — невзначай — поскреблась острыми коготками по заледеневшему стеклу. Писать, как раз, захотелось. Дай, думаю, выйду на свежий воздух. Прогуляюсь, осмотрюсь, справлю естественную нужду. Выключил телевизор. Щелкнув тумблером, включил лампу, что висит снаружи — справа от входной двери. Вышел на улицу. Лёгкая пороша задумчиво, словно играючи, стелется по земле. То есть, над местными сугробами. Глухая тишина. Никого вокруг. Тоска смертная… Отошёл я от вагончика метров на пять-шесть. Только собрался расстегнуть ширинку — шорох сзади. Оборачиваюсь — матушки мои! Помогите, Святые угодники! Прямо на меня Привидение надвигается. Белое такое, высоченное. А глаза и рот — словно чёрные дырки… Прёт и прёт. Прёт и прёт. Потом как гаркнет, мол: — «Пшёл вон, плесень, отсюда!». Я и пошёл. То есть, побежал со всех ног…

— А как же естественная нужда? — понимающе усмехнулся Сомов. — Так и не справил?

— Оно, блин, само справилось, меня не спрашивая, — засмущался Василич. — Прямо, извините, в штаны… Напрасно, господин майор, вы так недоверчиво мор… извините покорно, физиономию кривите. Мол, сказки это всё, и никаких Привидений, вовсе, не существует в природе. Напрасно… Как сейчас помню. Наступила осень. Прошедшая, имеется в виду. Я тогда трудился сторожем на кирпичном заводе. Ну, на том самом, что расположен на противоположном берегу проклятого пруда. Чего конкретно делал? Охранял узбекских гастарбайтеров. В том плане, чтобы они, чудики, так и не осознав счастья, свалившегося на их черноволосые головы, не разбежались… Так вот. Наступила осень, поздняя. Ударил ранний морозец. Утром выхожу из вагончика, определённого для сторожей, а пруд — застыл. Тонкая-тонкая такая корочка образовалась, наверное, и мышь полевую не выдержала бы. Глядь, а по этой льдистой плёнке бодро и весело шагают-скользят восемь рослых солдат. Одеты в старинную воинскую форму. Ну, как в тех фильмах, что про старинные Времена. Пётр Первый там, Суворов, Кутузов, Наполеон… Только форма вся обтрёпанная-обтрёпанная. Сплошные рваные лохмотья, короче говоря. Да и лиц у служивых нет вовсе. Высокие и нарядные воинские шапки напялены прямо на пожелтевшие уродливые черепа… Господин полицейский, а не будет ли, часом, опохмелиться? По телеку, где-то с месяц назад, показывали один замечательный сериал. Называется — «Улицы разбитых фонарей». Там менты — почти в каждой серии — важным свидетелям чарку наливали…

А, вот, разговор с двумя старшеклассниками (визуально — с записными и хроническими двоечниками), оказался на удивление продуктивным. В том смысле, что появилась некая зацепка. Пусть, и призрачная…

Генерал-лейтенант пожаловал уже ближе к ночи. Причём, непосредственно в купчинскую «двушку» супругов Сомовых, безо всяких предупреждений.

Грозно протопал каблуками по бетонной лестнице, требовательно и длинно позвонил в дверной звонок, прошёл в квартиру, вручил растрёпанной Сашенции тощий букетик слегка подвядших гвоздичек, звонко чмокнул её в румяную щёку и, солидно откашлявшись, заявил:

— Принимайте дорогого гостя, купчинские молодожёны! Я тут винца отменного приволок с собой. Старинные боевые друзья прислали с оказией. Так что, за вами — лёгкий стол. Никаких изысков не надо, так — чего попроще. Посидим на кухне, выпьем, закусим, обсудим некоторые важные аспекты нашей совместной деятельности…

Глава одиннадцатая

Терпкое вино — из ягод дикой сливы

Пашка оперативно застелил кухонный стол чистой скатертью, достал из буфета тарелки, вилки, ножи и фужеры, а из хлебницы — плетёное блюдо с нарезанными ломтями чёрного хлеба. Фирменного «круглого питерского хлеба». Для тех, кто понимает, конечно…

Сашенция отварила в мятом эмалированном ковшике две упаковки толстеньких сарделек, слила воду в раковину, и — прямо в ковшике — выставила на стол. После этого открыла полулитровую стеклянную банку и вывалила в глубокую фарфоровую миску маринованные пупырчатые огурчики. Рядом пристроила вскрытую прямоугольную жестянку с прибалтийскими шпротами.

А генерал-лейтенант, достав из полиэтиленового пакета, торжественно водрузил — рядом с эмалированным ковшиком — пузатую бутылку тёмно-синего стекла.

Расселись вокруг стола на табуретки. Тургаев, умело отвинтив пробку на бутылочном горлышке, наполнил фужеры — на одну треть — тёмно-янтарной жидкостью.

— О, какой чудесный и необычный аромат! — восхитилась впечатлительная Александра. — Слов не хватает! Чем же это пахнет? М-м-м… Далёкими и загадочными странами, вот, чем!

— Угадала, чертовка черноволосая, — умиротворённо улыбнулся генерал. — Сейчас мы с вами, молодожёны, будем вкушать самый знаменитый и легендарный никарагуанский напиток. Знаете, двоечники, такую страну — «Никарагуа»?

— Наслышаны, как же, — хмыкнул Сомов. — Тропические тёплые моря, белоснежные ласковые пляжи, беспокойные вечнозелёные джунгли, шумные попугаи. Говорят, что там революции практически бесконечны. Только завершается одна, так тут же, безо всякого временного зазора, начинается другая…

— Наслышаны они, теоретики… Я же неоднократно — в яркие молодые годы — кувыркался, помогая сандинистам, в тех благословенных и чарующих краях. С верным «Калашниковым» в руках, ясен пень. Вот, никарагуанские друзья, верные товарищи моей боевой юности, презент передали… А по поводу «бесконечных революций» ты, майор, прав на все сто процентов. Беспокойные, гордые и очень активные люди проживают в Никарагуа. Чуть что — сразу хватаются за пистолеты-автоматы. Мол: — «Свободу ущемляют! К оружию, граждане! К ответу — сук коррупционных! Пепел незабвенного Симона Боливара (а также не менее незабвенного Эрнесто Че Гевары), стучит в наших горячих сердцах! Но пасаран! Мочи, не ведая сомнений, сатрапов, губернаторов и прочих казнокрадов!». Хорошие и правильные ребята, короче говоря. Побольше бы таких.

— А как называется этот благоуханный напиток? — заинтересованно подёргивая крыльями курносого носа, спросила Санька.

— Вообще-то, на цветастой бутылочной этикетке значится на испанском языке, мол: — «Терпкое вино — из ягод дикой сливы», — насмешливо прищурился Тургаев. — Но это не совсем так. Стандартная никарагуанская шутка, направленная на снижение акцизного сбора. На самом-то деле крепость этого «вина» находится на уровне пятидесяти пяти-шести алкогольных градусов. Бывает… Ну, молодожёны, вздрогнули! За боевых товарищей! Но пасаран!

— Но пасаран! — поддержал Пашка.

Дружно выдохнув, выпили.

— Кха-кха. Бож-ж-жественно… Сплошное тропическое разнотравье, — жадно впиваясь белоснежными зубами в аппетитный бок сардельки, похвалила Александра. — В груди стало горячо-горячо. Вдоль позвоночника — неудержимым ручейком — побежали шустрые колючие мурашки. В голове тихонечко зашумело… Замечательная штуковина!

— А то, — браво отправляя в рот пригоршню консервированных прибалтийских килек, глухо хохотнул генерал-лейтенант. — Тимофей Иванович плохим напитком не угостит. И совета дурного никогда не даст… Хотите, ребятушки, я вам стишок зачту? Ну, тогда слушайте…

Иногда, на розовом рассвете,

Кажется, всё это — не всерьёз…

Солнышко, оно так ярко светит,

Солнышко, за окнами — мороз…

Иногда, под заревом заката,

Всё мечтается — о южной стороне,

Где был счастлив я порой, когда-то,

Как-то — по весне…

Скоро, братцы, вновь я уезжаю.

Всем подружкам — от меня — привет!

В ту страну, где стаи попугаев

Радостно приветствуют рассвет…

В те края, где помнят Че Гевару,

Где Калашников — легенда из легенд.

А девчонки — красивей не знаю!

А вино? Его прекрасней нет…

То вино — из ягод дикой сливы…

С кем воюем? Право, всё равно.

Мы — повстанцы! Мы — неотвратимы!

На привале — терпкое вино…

Всюду бродят полчища загадок,

По ночам — нездешний веер снов…

Главное, без всяких непоняток,

Прочих всех — негаданных загадок,

С лёгкостью — мочить там очень модно

Холуёв — всех местных пидоров…

— Извини, конечно, красна девица, за последний казарменный термин. Виноват, каюсь. Но, как известно, слов из песни не выкинешь.

— Ничего, я девушка понятливая и в меру современная, — успокоила Сашенция. — А по сути — всё верно. Мочить их, тварей, не перемочить. Хорошее стихотворение, с глубинным смыслом и подтекстом… Возьмёте с собой в следующий отпуск?

— Почему бы и нет?

— Может, тогда по второй? Типа — за будущую успешную поездку и за стаи беспокойных попугаев?

— Повременим, — посуровел взглядом Тургаев. — Сперва поговорим о делах насущных. С тебя, Сашутка, и начнём… Приняла дела у Антонова? Заступила на ответственный пост?

— Так точно. И приняла, и заступила… А Гриня с Совой уже укатили. Неужели, наш Брюс по серьёзному решил стать мирным нижегородским фермером? Не верится как-то, честное слово…

— Всё в нашей грешной жизни — относительно и курьёзно. Это в том плане, что всё можно успешно и, главное, с пользой для общества сочетать. Например, фермерство и активную жизненную позицию… В Нижнем Новгороде тоже работает филиал Дозора. Сейчас его возглавляет Ольга. А месяцев через пять, когда она уйдёт «в декрет», это место займёт Гриня. Диалектика. Из серии: — «Свято место — пусто не бывает…». Как оно будет потом, когда Сова родит, а ребёночек подрастёт? Пусть сами разбираются, не маленькие. Мол, кому быть главным нижегородским «дозорным», а кому его верным помощником. Или там — помощницей… Давай, по своим делам. Докладывай.

— Есть! — браво мотнула угольно-чёрной гривой волос Александра. — Две недели назад из колонии строгого режима освободился злостный рецидивист Прохоров С. А., прописанный по улице Белградской. Уголовное погоняло — «Лысак». Это была его пятая ходка. Осуждался данный индивидуум — за свою долгую криминальную жизнь — по целому «букету» статей Уголовного Кодекса РФ. Там и двойное убийство, и групповое изнасилование, и растление малолетних… Короче говоря, мои ребята заглянули — в плановом порядке — к Лысаку в гости и доходчиво объяснили, что в Купчино его присутствие крайне нежелательно. Возможны серьёзные эксцессы. Фигурант оказался на удивление понятливым и, оперативно выписавшись из питерской квартиры, спешно отбыл в Иркутскую область, где сорок восемь лет назад и изволил родиться.

— Неплохо, конечно, — задумчиво почесал в затылке генерал. — В том плане, что сработано оперативно. Спора нет. Только, красотка хитрющая, ребята из иркутского Дозора тебе за это «спасибо» не скажут. Спихнула, что называется, собственную головную боль на головы других.

— Всё, шеф, было сделано в полном соответствии с вашими мудрыми инструкциями.

— Не понял…

— Ну, как же. Цитирую последний судьбоносный тезис Начальника Питерского ГУВД, мол: — «Где родился, там и пригодился…».

— Уела, декадентка памятливая. Пусть будет по-твоему… Есть ещё новости?

— Три часа назад цыганский барон — «Митря», контролирующий часть местного рынка героина, попал под маневровый локомотив. Пьян, наверное, был. Присел отдохнуть прямо на железнодорожные рельсы. Ну, оно и того. Размазало. Несчастный случай, как ни крути.

— Это где произошло? Возле железнодорожной станции Купчино?

— Обижаете, начальник, — лучезарно улыбнулась Сашенция. — Под посёлком Вырица, на окраине которого означенный Митря и проживал — в трёхэтажном кирпичном коттедже, как по его высокой должности и полагается. То есть, полагалось. Надеюсь, что со стороны областных «дозорных» претензий не будет. Наоборот, обрадуются…

— Ну-ну, тебе виднее. Взрослая уже дама. Даже замужняя… Давай, майор, перейдём к твоим делишкам. Ставлю в известность, что завтра утром отрезанную голову неопознанного гражданина у районных экспертов изымут. Интересуешься, мол, кто?

— Вообще-то, да. Интересуюсь.

— Я «фээсбэшников», пользуясь старинными связями и знакомствами, подключил к процессу… Вы, голубки влюблённые, смотрите телевизионный сериал — «След», транслируемый в вечернее время по «Пятому» каналу? Очень поучительная и грамотная киношка. Для людей причастных к сыску, я имею в виду. Так как, смотрите?

— Редко очень, — смущённо переглянувшись с женой, пробубнил Пашка. — Что называется, от случая к случаю…

— Типа — в редких перерывах между жарким супружеским сексом? — радостно хихикнул генерал-лейтенант. — А чего это, родные, вы засмущались? Медовый месяц — дело святое… Итак. В сериале «След» рассказывается о некой Федеральной Экспертной Службе. Там следователи, оперативники и эксперты, оснащённые — по самое не могу — современными хитрыми и навороченными приборами, успешно расследуют изощрённые преступления. Одна часовая серия — одно раскрытое преступление. Фантастика, одним слово. В том смысле, что и Службы такой не существует в природе, да и сверхударные темпы раскрытия — вымысел чистой воды. Но, как известно, дыма без огня не бывает… Короче говоря, при российской ФСБ реально существуют многопрофильные экспертные лаборатории, оснащённые — чёрт знает чем. То бишь, ни на грамм не хуже, чем аналогичные лаборатории при хвалёном ЦРУ. Или, к примеру, при непогрешимой СИС[4] … Значится так. «Фээсбэшные» умники поместят отрезанную мужскую голову в специальную камеру. Многократно сфоткают со всех ракурсов. Просканируют — со всех сторон — хитрющими лучами. Потом все эти сведения поступят в мощный компьютер, и соответствующая компьютерная программа «нарисует» прижизненный портрет покойного. И в фас, и в профиль. Далее с полученным портретом поработает следующая компьютерная программа, в которую заложены всевозможные «фотографические» Базы. Шанс на успех, как меня заверили, достаточно высок. Было бы, конечно, надёжней, если неизвестный душегуб подбросил бы — вместе с головой — и руку покойного. Тогда бы «пробили» и по отпечаткам пальцев… А ты, майор, чем порадуешь?

— Подростки, встретившиеся с Тощим бастардом в тот вечер — в трёхстах пятидесяти метрах от перекрёстка Димитрова и Бухарестской — утверждают, что в руках у подполковника находился объёмный полиэтиленовый пакет.

— Эге. Намекаешь, что это Назаров собственноручно подбросил отрезанную голову к строительному вагончику? Мол, он и является подлым злодеем-душегубом? То бишь, одним из членов искомой банды злоумышленников?

— Почему бы и нет? — пожал плечами Сомов. — Вполне жизненная, на мой взгляд, версия.

— Ну-ну… Знать, будешь просить санкцию на комплексную «прослушку» Тощего бастарда?

— Буду. Вернее, уже прошу.

— Какие вопросы? Бери лист бумаги и пиши — на моё имя — официальный рапорт. Мол, так и так: — «Подозреваю подполковника Назарова Г. П. в том-то и том-то…». Далее — по установленной форме. Действуй.

Пашка отправился в комнату — строчить рапорт. А Трофим Иванович извлёк из нагрудного кармана генеральского кителя ярко-зелёный мобильник и, подслеповато потыкав корявым указательным пальцем в крохотные кнопки, поднёс телефон к морщинистому уху.

— Слушаю, господин генерал, — секунд через пять-шесть оповестила трубка.

— Как дела, Глеб Петрович? — приторно-медовым голосом поинтересовался Тургаев. — Гуляешь? Типа — дышишь свежим купчинским воздухом и придаёшься воспоминаниям? Ну-ну, дело, однозначно, полезное… Я чего звоню-то. Завтрашнее совещание отменяется… Нет, ничего не случилось. Просто засиделся немного с товарищами по оружию. Так что, пообщаемся послезавтра. Катенька известит — о времени и месте… И тебе, подполковник, всего наилучшего.

В кухню — с листом бумаги и шариковой ручкой в руках — вернулся Сомов.

— Давай сюда рапорт, подмахну, — велел генерал. — А ты, майор, столбом-то не стой. Фужеры-то наполняй, наполняй… Сашенька, душа моя, а гитара-то у вас есть?

— Обижаете, начальник.

— Тащи. Что-то меня на песенки потянуло…

Поздняя весенняя ночь. Неожиданно потеплело. С крыш срывалась звонкая капель. Под ногами журчали бодрые ручейки.

Подполковник Назаров размеренно шагал по ночным купчинским улицам и, не обращая никакого внимания на капель и ручьи, вспоминал, вспоминал, вспоминал…

Глава двенадцатая

Чукотские воспоминания. Единственная…

От пятнадцатой буровой дорога круто уходила в буро-сиреневые сопки, солнышко припекало по-взрослому, пот лил ручьями. Мокрый, как последняя полевая мышь, он, всё же, взобрался на перевал и надолго застыл, поражённый открывшейся взгляду красотой.

Внизу, как на ладони, лежала широкая долина Паляваама. Река текла десятками отдельных проток-рукавов. Эти рукава причудливо пересекались, то сливаясь в несколько широких, то опять разделяясь на десятки узких. Были видны многочисленные острова, старицы, пороги и водопады…

Насмотревшись вдоволь на природные красоты, Глеб заметил, что стоит в десяти-двенадцати метрах от неуклюжего сборно-щитового домика. Из-за покатой крыши высовывался чёрный деревянный крест церкви. Рядом с домом располагались три большие застеклённые теплицы. Из крайней выбрался молодой русобородый мужик — в чёрной опрятной рясе и кирзовых сапогах, безбожно заляпанных грязью.

— Здравствуйте, отец Порфирий! — широко улыбнулся Назаров.

— И тебе здравствовать, отрок проходящий, — добросердечно откликнулся монах (поп, батюшка, инок — кто их разберёт?). — На рыбалку, смотрю, намылился? Бог тебе в помощь! Рыбки наловишь — заходи на обратном пути. Ты меня рыбкой угостишь, а я тебя — дыней настоящей, — батюшка с гордостью кивнул на теплицы.

Неожиданно пошёл мелкий и нудный дождик. Над долиной Паляваама ещё ярко светило солнце, а над противоположной стороной перевала, откуда пришёл Глеб, зависли серые скучные тучи.

— Если что, у меня в кельи можешь переждать дождь, — радушно предложил отец Порфирий. — Торопишься? Тогда, мой тебе совет: сворачивай налево, там, на Палявааме, стоит неплохая избушка. В ней и перебедуешь непогоду… Кто это тебе наплёл про «тёмное место»? Врут всё, пренебреги. Обычное там место, просто людишки гнусные взяли моду — наведываться туда. Но сейчас для них ещё не сезон, — непонятно объяснил батюшка. — Они, ироды непочтительные, только по ранней весне, да ещё по зрелой осени безобразят. А сейчас и нет там никого. Так что, ступай со спокойным сердцем…

«Не соврал Шурик», — невольно отметил про себя Назаров. — «Глаза-то у батюшки — как у больной собаки: тоскливые и безразличные, пустые какие-то…».

Попрощавшись с отцом Порфирием и накинув на плечи брезентовую плащ-палатку, он — по левой отворотке — принялся торопливо спускаться с перевала.

Через три с половиной часа впереди показалось неказистое строение, возведённое на высоком речном берегу, встречный ветерок принёс неприятный запах. Изба приближалась, гнилостный запах неуклонно усиливался, постепенно превращаясь в нестерпимую вонь.

Вокруг избушки — в радиусе пятидесяти-семидесяти метров — каменистая земля была щедро покрыта останками битой птицы: уток, гусей, казарок и лебедей.

«Видимо, по недавней весне, во время прилёта в эти края птичьих стай, кто-то здесь, паля из ружей, веселился от души», — подумал Глеб, старательно прикрывая нос рукавом штормовки. — «И столько, гады, набили птицы, что и местное прожорливое зверьё все съесть не смогло. Но растащили медведи, песцы и лемминги птичьи части по всей округе. Везде валяются полусгнившие крылья, головы и лапы… Прав был батюшка Порфирий — относительно „гнусных людишек“. Видимо, хмельная партийно-начальственная элита развлекалась прошедшей весной на берегах Паляваама, не иначе. Простые люди не приучены — так гадить…».

Но выбора не было, дождик припустил нешуточный. Пришлось Назарову заняться уборкой прилегающей территории, благо у дверей избушки обнаружилась крепкая совковая лопата. Уже в густых фиолетовых сумерках он закончил возведение птичьего могильника — метрах в ста двадцати от избы.

Ещё повезло, что в сенях был сложен приличный запас сухих дров. Глеб оперативно раскочегарил крохотную железную печурка, поужинал хлебом с сосисочным фаршем и запил трапезу крепким чаем, слегка разбавленным чукотской ханкой.

«Всё совсем и неплохо!», — решил он и заснул сном праведника, вполне довольный жизнью и собой.

Утро выдалось солнечным и тёплым, грязно-серые тучи за ночь ушли в сторону моря. Глеб весь день старательно рыбачил, прыгая по камням, и упорно блуждал среди многочисленных рукавов Паляваама, перемещаясь — предварительно закатав болотные сапоги — от одного крохотного островка к другому.

К вечеру он поймал пять неплохих хариусов — примерно по килограмму каждый. Из двух рыбин Назаров сварил полноценную уху, а оставшихся хариусов сложил в ледник — под домиком обнаружился вкопанный в вечную мерзлоту ржавый железный ящик, на одну треть заполненный голубоватым льдом.

Стемнело, Глеб зажёг свечной огарок, обнаруженный в избе. Сидел возле раскалённой печи — голый по пояс — и с аппетитом хлебал наваристую уху. Неожиданно в дверь постучали — громко, нагло и уверенно.

— Глухомань, тоже мне, называется. Никакого тебе покоя…, — ворчливо пробормотал он себе под нос и ответил в полный голос: — Не заперто, входите!

Распахнулась дверь, и в избу вошли два несуетливых мужика: одеты по-походному, за плечами — внушительные рюкзаки, лица коричневые от загара и качественно продублённые чукотскими северными ветрами. Серьёзные пассажиры, одним словом…

— Здорово, хозяин! — отметились мужики. — Рыба-то есть? Угощай тогда путников уставших. А у нас спирт имеется с собой. Вот, и устроится пикник на речном берегу…

Вежливо поздоровавшись, Назаров достал из ледника рыбу и принялся, молча, готовить свежую ушицу. Мужики исподволь присматривались к нему, но с расспросами не лезли. Очевидно, в их головах складывалась следующая логическая цепочка: — «Парнишка совсем ещё молодой, но брит налысо, руки все битые-перебитые, на голом торсе наблюдаются многочисленные синяки и ссадины (а вы на „Центральном“ полтора месяца повкалывайте по-чёрному!), молчит угрюмо, но без видимого страха… Нет, непрост парнишка. Ох, непрост!».

Глеб и пришлые мужики отведали ухи, выпили спирта, слегка разведённого речной водой. И тут, вроде, всё прошло нормально — Назаров не поперхнулся ни разу.

— А что же ты, хозяин радушный, не поинтересуешься, мол: — «Кто такие? Откуда? Зачем? Куда?» — спросил один из гостей, слегка осоловевший от выпитого.

— Так это, господа проходящие, дело совсем не моё, — скромно, как и учили в своё время, ответил Глеб. — Да и молод я ещё — вопросы такие задавать. Но, если настаиваете, то спрошу… А кто вы, уважаемые? Где мазу держите? По какой нужде очаги родимые покинули? Может, помощь нужна какая?

Мужики, понимающе переглянувшись, скупо улыбнулись и вежливо поблагодарили:

— За помощь предложенную — спасибо. Но, как говорится, справимся сами… А, мол, кто мы такие? Да так, гуляем здесь, никуда особо не торопясь, присматриваемся к местам красивым, морошку тундровую собираем… Сам-то, из каких будешь?

— Получается, что и я — типа на променад вышел. Тесно стало в хоромах дядиных. Решил, вот, свежим воздухом подышать. Так, самую малость…

Второй тип заинтересовался единственной татуировкой «хозяина» — это Вырвиглаз, во время «выходной» трёхдневки, наколол Назарову на левом плече профиль Че Гевары.

Назаров рассказал мужикам про Че — про то, как штурмовал полицейские казармы, как выпускал из тюрем заключённых. Про то, как за ним сатрапы по всему миру охотились, и про смерть его героическую.

Мужики слушали очень внимательно, время от времени восхищённо цокая языками и изредка задавая уточняющие вопросы.

В конце разговора Глеб предложил:

— Давайте, путники, я вам песенку сбацаю? Нет гитары? Ничего, буду отбивать ритм на пустой кастрюле…

Его звали — Че,

Много лет назад.

Не такой, как все.

Просто — Солдат.

Отставь бокал — пустой.

Ответь на мой — вопрос.

Не торопись, постой.

Я говорю — всерьёз.

Когда же он — вернётся?

Из тех небесных странствий?

И снова — улыбнётся,

Надежду нам даря?

И мы пойдём в атаку,

И сгинут — самозванцы,

И алыми тюльпанами

Покроется — Земля…

За окошком — свет.

На пороге — день.

Грусти больше — нет.

На душе — капель.

Поутру лишь — снег.

На небе — заря.

Серебристый — смех,

Было всё — не зря.

Когда же он — вернётся?

Из тех небесных странствий?

И снова — улыбнётся,

Надежду нам даря?

И мы пойдём в атаку,

И сгинут — самозванцы,

И алыми тюльпанами

Покроется — Земля…

В отблеске — свечей,

Пусть приходит — ночь.

Не надо нам — речей,

Все вопросы — прочь.

Они — не пройдут…

Будь спокоен — Че.

Они — не пройдут…

Никогда и — нигде!

Когда же Ты — вернёшься?

Из тех небесных странствий?

И снова — улыбнёшься,

Надежду нам даря?

И мы пойдём в атаку,

И сгинут — самозванцы,

И алыми тюльпанами

Покроется — Земля…

Его звали — Че.

Много лет — назад.

Не такой, как все.

Лучший — Солдат…

Мужики, начиная со второго куплета, начали активно подпевать. Пьяными голосами — но, вдохновенно.

Довольные друг другом, они допили спирт и легли спать.

Когда утром Назаров проснулся, то мужиков уже и след простыл. Ушли куда-то по-тихому, тундра, она — бескрайняя.

— Что тут поделаешь, опять придётся ловить рыбу, — с философской грустинкой вздохнул Глеб. — Не пустым же, в конце концов, возвращаться домой. Засмеют пацаны…

К обеду он добыл ещё с десяток пятнистых хариусов, но уже помельче — грамм по семьсот-восемьсот. Опять наварил ухи, а рыбу, не задействованную в этом процессе, рачительно сложил в ящик-ледник.

На противоположном берегу реки надсадно и тревожно загудел двигатель вездехода. Вскоре и люди появились. Двое, не раздумывая, приступили к форсированию водной преграды и — по грудь в воде — перешли через главное речное русло.

Оказалось, что это полевой отряд изыскателей-геодезистов подошёл к Палявааму. Их ещё в марте месяце забросили в чукотскую тундру: бродить по ней, родимой, с теодолитами и нивелирами наперевес, проводить картографическую съёмку и расставлять на вершинах сопок геодезические знаки. Время от времени, им на вертолёте доставляли жратву и солярку для вездехода. За пять месяцев геодезисты совсем одичали и были несказанно рады любому человеческому лицу.

После жарких приветствий-объятий новые гости предсказуемо поинтересовались-предложили:

— Рыба-то, хозяин, есть? А у нас спирт имеется с собой. Давай-ка, накатим за знакомство…

Назаров и геодезисты запекли хариусов на малиновых углях, предварительно выпотрошив и завернув рыбин в алюминиевую фольгу, выпили спирта, слегка разведённого речной водой, и обменялись рассказами о делах-приключениях последних недель-месяцев. Между делом, Глеб спросил о вчерашних мужиках.

— Это, наверное, «Ванькины дети» были. Так в наших суровых краях называют «диких» золотодобытчиков, — пояснил один из изыскателей. — Серьёзные и мрачные ребятки. Такие и пришить, особо не размышляя, запросто могут. Потому как не любят они лишних свидетелей. Так что, буровичок, повезло тебе… Кстати, в районе устья Паляваама должна работать ещё одна геодезическая группа. Трое мужиков и девчонка-практикантка. Не встречались тебе? Странно…

К вечеру новые знакомцы, слегка покачиваясь из стороны в сторону, медленно убрели — через реку — к своему вездеходу. Назаров же принялся готовиться к очередному ночлегу, понимая, что и завтра ему не суждено будет попасть домой, так как придётся ловить новую рыбу…

Ночью — сквозь чуткий сон — донёсся чуть слышный крик:

— Помогите, помогите! Ради Бога! На помощь!

— Это ещё что такое? — опешил Глеб. — Спиртовая коварная галлюцинация? Не похоже. Вроде, уже протрезвел… Не сердце Чукотки, мать его, а какой-то проходной двор, право слово.

Он вышел на улицу, в смысле, на свежий воздух. Вокруг было темно, только звёзды — огромной наглой стаей — висели высоко над головой. Снова — сквозь ночной шум речных порогов-перекатов — долетел жалостливый призыв о помощи…

Минут через пять-шесть перед его взором предстала совсем уже нереальная и сюрреалистическая картинка: на пологом берегу Паляваама, под громадным гранитным валуном, лежала, сжавшись в комочек, симпатичная рыженькая девчонка в походной брезентовой штормовке и драных штанах цвета хаки. На ногах незнакомки красовались стоптанные — до нельзя — грубые армейские ботинки.

Барышня, находясь в бессознательном состоянии, негромко стонала, а рядом с ней лежала наполовину освежёванная тушка песца. На красном мясе были отчётливо видны следы человеческих зубов.

— Сильна, — уважительно констатировал Назаров. — Песца где-то надыбала, искусала всего, чтобы от голода не умереть. Ну, сильна! А ещё говорят, что бабы, мол, слабый пол…

Взвалив на плечо неожиданную находку, Глеб оттащил девицу в избушку, бережно уложили на койку и, осторожно разжав ножом зубы, плеснул ей в рот разбавленного спирта.

Рыжеволосая девушка закашлялась, расплевалась во все стороны, пришла в себя и, радостно улыбнувшись, заявила:

— А ты симпатичный. Глаза лучистые и добрые… Кто я такая? Мария. Можешь меня называть Мариной. Студентка геодезического техникума, перешла на последний курс. Прохожу на Чукотке преддипломную производственную практику. Неделю назад случайно отбилась от своих и заблудилась в тундре. Больно уж она одинаковая и однообразная… У тебя найдётся что-нибудь покушать?

Началась любовь. Жаркая-жаркая. До полной потери памяти. А потом пришла дождливо-снежная чукотская осень и Маринка уехала. Письма, письма, письма…

«Ты у меня — единственная», — писал Глеб. — «Других женщин в моей жизни не будет…».

Наступила морозная зима. Неожиданно в Мире резко изменилась геополитическая обстановка и Назарова, отменив отсрочку, призвали в российскую армию.

Два года любовно-лирической переписки и клятв во взаимной верности до гробовой доски. Почти — два года.

За месяц до дембеля пришло последнее — прощальное — письмо. Мол, так и так: — «Прости, милый, и прощай. Встретила очень хорошего человека, полюбила и выхожу за него замуж. Извини, так получилось…».

Вернулся Глеб в родимый Певек, там и выяснилось, что дорогу ему перешёл ни кто иной, как Колька Бокий — дружок закадычный.

«Ладно, для лучшего друга — ничего не жалко», — решил Глеб и уехал в Хабаровск, поступать в тамошнюю Школу милиции.

Поступил, окончил, распределился. Куда — распределился? Глупый вопрос. Естественно, в Певек.

— Где родился, там и пригодился, — добродушно улыбнувшись, известил председатель Выпускной комиссии. — Принцип у меня такой. Основополагающий и краеугольный…

На Родине Назарова ожидал сюрприз — Колька Бокий, успешно закончив Академию Народного Хозяйства, вернулся из Магадана с молоденькой женой — рыженькой, симпатичной, грациозной, с фиалковыми глазами горной ламы.

Разбитое сердце, как и полагается в таких случаях, истекало горючими слезами. А жизнь, тем не менее, продолжалась.

Бокий, уверенно шагая по карьерной лесенке, занимал в Исполкоме Певека всякие и разные руководящие должности. Да и у Глеба всё шло своим чередом, в положенные сроки поменял лейтенантские погоны на капитанские, а их — в свою очередь — на майорские.

А, вот, второй половинкой Назаров так и не обзавёлся. Не смог забыть её, единственную…

Шесть лет назад случилось страшное. Под Сусуманом разбился вертолёт, пилотируемый Иваном Назаровым. Старший брат погиб. Вернее, сгорел. Через полгода, так и не оправившись от горя, умерла мать. Ещё через месяц — отец.

Глеб ушёл в глубокий штопор — про работу забыл, пил по-чёрному, запоем. Неделю, вторую, месяц…

А потом к нему пришла Мария. Пришла, осталась, отогрела, вернула к жизни…

Уже утром, когда схлынуло сладкое сексуальное наваждение, Назаров спросил:

— А как же Николай? Он знает?

— Знает, — отвела фиалковые глаза в сторону Маринка. — Это он меня и направил — к тебе на подмогу. Мол: — «Для лучшего друга — ничего не жалко…».

— Не может быть!

— Может.

— Как же теперь будет? А?

— Так и будет. Типа — как в Швеции…

Глава тринадцатая

Биробиджанский след

С утра в квартиру к супругам Сомовым прибыл посыльный лейтенант от Тургаева, передал связку ключей от служебной квартиры в Офицерском доме, в которой проживал Тощий бастард, комплект «для прослушивания» и сообщил:

— С одиннадцати тридцати до часу дня квартира фигуранта будет отключена от сигнализации. Трофим Иванович просил быть максимально-осторожным и купчинских ворон ртом не ловить.

— Постараюсь, — проворчал Пашка. — Не вчера, чай, родился…

Посыльный, козырнув, удалился.

— Хорошо устроились, служивые, — завязывая шнурки на кроссовках, насмешливо фыркнула Александра. — Это я про ведомственные квартиры. Очень удобно — в плане надзора, пригляда, обыска и прочих шпионских штучек.

— Не шпионских, а, наоборот, розыскных.

— Не будь педантом, милый. Тебе это совершенно не идёт… Я, кстати, сейчас отправляюсь на «метрошную» станцию Купчино. Там, вроде, собрались ремонтировать один из двух подземных переходов. Купчинский народ уже волнуется, мол, по утрам и вечерам будет давка. Редактор поручил готовить материал для тематической статьи.

— Давка — это плохо, — согласился Сомов. — Терпеть её ненавижу. Актуальная тема. Пиши.

— Да, Бог с ней, с актуальностью. Я, собственно, не про это… Может, пообедаем вместе? Например, в «куриной» американской закусочной?

— Хорошая идея. Во сколько встречаемся?

— В четырнадцать ноль-ноль сгодится? — набрасывая на плечо ремешок стильной дамской сумочки, спросила Сашенция.

— Вполне.

— Смотри, майор, не опаздывай. Рассержусь. Всё, побежала. Нагнись, чмокну…

В Офицерском доме жили люди непростые, получившие квартиры ещё до приснопамятной горбачёвской Перестройки. В основном военные, прокурорские, «фээсбэшники», «грушники», а так же работники МВД. Сейчас, понятное дело, уже вышедшие в отставку, но бдительности, тем не менее, не утратившие.

Уже возле парадной Сомова встретили недоверчивые и колючие глаза двух опрятно-одетых старичков, сидевших на небесно-голубой скамье. Чуть дальше, возле густых кустов сирени, беззаботно резвились собаки — пожилая немецкая овчарка и молоденькая шустрая такса.

— Доброго здоровья, отцы! — ухмыльнувшись, поздоровался Пашка. — Хорошая сегодня погода, не правда ли? И не надо, пожалуйста, так подозрительно пялиться на меня. Прямо как жители зачуханного Урюпинска на рыжего Чубайса в телевизоре. Я, честное слово, свой. Вот, полицейское удостоверение.

— Разверни, — нахмурившись, потребовал один из дедков. — Майор российской полиции, говоришь? Ну-ну… А вдруг, милок, ты являешься этим… э-э-э, оборотнем в погонах?

— Не, Петрович, не похож парнишка на оборотня, — подключился к разговору второй старичок. — Не тянет. Это я тебе как бывший следователь по особо важным делам авторитетно заявляю.

— Почему — не тянет?

— Во-первых, из-за машины. Обшарпанный «Опель» со старыми и свежими вмятинами. Лет десять-двенадцать ему, никак не меньше. Во-вторых, ботинки на майорских ногах — белорусского производства. Уважающий себя взяточник и коррупционер скорее удавится, чем наденет белорусскую обувь. Мол, драгоценный имидж можно загубить раз и навсегда. В-третьих, на рубашке у фигуранта верхняя пуговица расстегнулась. И что же мы наблюдаем в образовавшейся прорехе? Правильно, свежий засос. А разве оборотней — взасос — целуют? Ну, уел я тебя, недоверчивого?

— Уел. Спорить не буду, — согласился Петрович и, милостиво улыбнувшись, разрешил: — Проходи, майор.

— Гав! — поддержала старенькая немецкая овчарка. — Мол: — «Путь открыт, служивый…».

— Всем спасибо, — вежливо поблагодарил Пашка. — Премного благодарен. Я по-быстрому…

Прежде, чем войти в квартиру Тощего бастарда, Сомов внимательно осмотрел дверное полотно и косяки дверной коробки.

«Правильно, Пашенька. Правильно, дружок», — одобрил внутренний голос. — «Кто этого чукотского деятеля знает? Вдруг, он усиленно бережётся и пользуется всякими волосками-маячками? Дело-то житейское… Нет, всё, вроде, чисто. Можно заходить…».

Быстро и практически бесшумно отомкнув два стандартных замка, он прошёл внутрь.

«Вполне жилой запах», — насторожился подозрительный внутренний голос. — «Даже лёгкий цветочный аромат явственно ощущается. Женские духи? Не буду, пожалуй, утверждать столь категорично… В любом случае, так в квартире записного и хронического холостяка пахнуть не должно. Как — так? Приятно, вот как. Никакой тебе затхлости, неустроенности и заброшенности. Ладно, разберёмся…».

Малогабаритная двухкомнатная квартира была обставлена скучно и стандартно, то есть, в полном соответствии со строгими ведомственными инструкциями: вешалка, буфет, одёжный и книжный шкафы, письменный стол, четыре колченогих стула, двуспальная кровать, пыльные узорчатые шторы, скромный кухонный гарнитур, отечественный холодильник, допотопная стиральная машинка — «Волна».

Пашка зашёл в ванную и удовлетворённо хмыкнул:

— Этого и следовало ожидать — вся раковина заставлена флакончиками, баночками и скляночками. А также завалена всевозможными пластиковыми тюбиками. Дамская косметика, ясен пень. Аналогичными штуковинами и в моей ванной раковина захламлена. Сашенцией, понятное дело. И на этикетках значатся примерно те же названия-логотипы. Да и банных халатов на крючках наличествует два: один — мужской, другой, соответственно, женский… А это ещё что такое?

В дальнем углу ванной, рядом со стиральной машинкой, располагался высокий светло-бежевый шкаф-пенал — явно новенький, не входящий в стандартный «ведомственный мебельный комплект» и купленный, судя по всему, совсем недавно.

«Сюрприз!», — распахнув дверцу шкафчика, мысленно присвистнул Сомов. — «Разномастные парики, шиньоны, накладки, фальшивые усы и прочие гримёрные принадлежности-причиндалы. Причём, парики — в основном — женские. Но есть… м-м-м, и из серии — „унисекс“. Ну-ну… Очевидно, дело обстоит так. После работы Тощий бастард, как правило, выходит на вечернюю прогулку по Купчино. Причём, уходит из Офицерского дома он в одиночестве, да и возвращается всегда один. Без каких-либо женщин. Значит, у его сердечной пассии — просто напросто — имеется запасной комплект ключей. Подполковник отправляется на вечерний променад, а минут через пятнадцать-двадцать после этого неизвестная девица, загримированная на совесть, проникает в квартиру, готовит сытный ужин и ждёт возвращения Назарова… К чему такие сложности? Значит, существуют на то важные и веские причины. Сторожатся наши любовнички. Сторожатся. Не хотят, чтобы их видели вместе. Поэтому и играются в опытных конспираторов. Барышня, надо думать, заходит в эту квартирку в одном облике, а покидает, сменив одежду и парик, в другом. Например, в парадную зашла пухлая блондинка в тёмных очках, а через несколько часов вышел худенький неприметный подросток. Артисты, блин горелый. Ладно, продолжаем наш осмотр…».

Осматривать, впрочем, было особо и нечего. Кухня, двухкамерный холодильник, заполненный стандартным продуктовым набором — без чёрной икры в трёхлитровых банках, средиземноморских мидий, тихоокеанских омаров и коллекционных итальянских вин. Комната-кабинет с письменным столом, книжным и одёжным шкафами. Спальня с просторной, аккуратно застеленной двуспальной кроватью, телевизор на подставке, пара прикроватных тумбочек.

— Совершенно ничего интересного, — ворчливо пробормотал Пашка. — Даже глазу не за что зацепиться…

«Не торопись огорчаться, майор», — оживился внутренний голос. — «Смотри, на правой тумбочке лежит фотоаппарат. Солидный такой, навороченный… Ага, не какая-нибудь там легкомысленная китайская „мыльница“, а серьёзная швейцарская вещица. Уважаю… Так, смотрим правым глазом в крохотное окошечко, нажимаем указательным пальцем на зелёную кнопочку, крутим чёрное колёсико и просматриваем последние снимки, сделанные этим аппаратом… Ух, ты! Красотища-то какая! Я тащусь и медленно офигиваю…».

Снимки были бесконечно-пикантными и носили ярко-выраженную эротическую подоплёку: полуобнажённая и полностью голая Марина Бокий во всех ракурсах — и одна, и с Тощим бастардом, и с Толстым.

— Вот же, деятели раскрепощённые, — неодобрительно покачал головой Сомов. — Чукотско-шведская семейка. Так их всех и растак… Что теперь со всем этим делать? В том смысле, рассказывать Тургаеву про эти сексуальные игрища? Не рассказывать? Мол, офицерская честь и всё такое прочее? Надо будет с Сашенцией, обязательно, посоветоваться…

Установив в неприметных местах два «жучка» (один на кухне, а другой в спальне), Пашка покинул квартиру подполковника Назарова. Почему только два? Сколько было «жучков» в переданном от генерал-лейтенанта «наборе», столько и установил…

Александра уже ждала его в «куриной» забегаловке, заполненной, не смотря на обеденное время, дай Бог, только на четверть.

— Зима — не самое удачное время для коммерции, — принимая в гардеробе Пашкину куртку, пожаловался пожилой администратор Гиви. — Люди сонные, усталые. Долго за столиками не сидят. Разговоры не разговаривают. Покушали, заплатили и ушли… Заходи, батоно. Всегда рады. Супруга твоя сидит по правой стороне, за дальним столиком. Очень красивая и умная женщина. Повезло тебе, Павел Сергеевич.

— Повезло, — согласился Сомов. — И даже очень…

— Нехорошо опаздывать на свидание с любимой женщиной, — как и ожидалось, пожурила Сашенция. — Даже если эта женщина является собственной женой, с которой расстался всего несколько часов назад. Мужланом ты, майор, был, мужланом и остался.

— Прости, пожалуйста.

— Может, и прощу. Если порадуешь интересным рассказом. Высмотрел чего-нибудь заслуживающего внимания… э-э-э, на объекте?

— Высмотрел, — присаживаясь на стул, улыбнулся Пашка. — Нагнись-ка, красавица. Шепну пару словечек на ушко…

Выслушав мужа, Александра, неопределённо пожав плечами, подытожила:

— Чего-то подобного я и ожидала. Странная и запутанная история. Впрочем, их дела… Ведь, в такой сексуальной раскованности нет ничего преступного и противозаконного? С точки зрения российского Уголовного Кодекса, я имею в виду?

— Нет, — подтвердил Пашка.

— Вот, и ладушки. Тогда пообедаем…

Они съели по овощному салату, отведали разных куриных штучек, приготовленных во фритюрнице, запили трапезу апельсиновым соком и стали ждать, когда сонный официант принесёт кофе и пирожные.

— Маришка, приветики! — вскинула вверх правую руку Сашенция. — Рада тебя видеть!

— Я тоже рада, подруга. Но, извини, дела. Проверка из Налоговой инспекции внезапно нагрянула…

Сомов повернул голову — жена Толстого бастарда, извинительно улыбаясь, шла вдоль длинной барной стойки в сторону служебных помещений.

— Настоящая бизнес-леди в строгом деловом костюме, — пробормотал Пашка. — А глаза, хоть и с аметистовым оттенком, но строгие-строгие такие и очень холодные. Прямо-таки, ледяные. Чудеса в решете…

— Хочешь сказать, что на подсмотренных тобой фотографиях у Маринки были другие глаза?

— Это точно. Совершенно другие. Затуманенные и развратные — до полной невозможности.

— Интересно было бы — посмотреть на собственные глаза, — вздохнув, неожиданно призналась Сашенция. — Ну, когда мы с тобой, муженёк, занимаемся активным и затяжным сексом.

— Какие, собственно, проблемы? Могу — прямо сегодня ночью — настроить видеокамеру…

— Очень надо! Я же тебе русским языком говорю, мол: — «Посмотреть бы со стороны…». Видеозаписи и фотографии? Попадут, рано или поздно, в чужие руки, потом до самой смерти не отмоешься. Извини покорно, но я не дура… Знаешь, как мы поступим?

— Как?

— Ты, наблюдательный майор, сегодня полночи будешь изучать мои прекрасные глаза, а утром расскажешь — какими они были. Свет, понятное дело, полностью выключать не будем… Договорились?

— А то. Обязательно расскажу…

Начальственно затренькал мобильник.

— Добрый день, Трофим Иванович, — взглянув на высветившийся номер, поздоровался Сомов. — Слушаю вас.

— Есть новости? — хмуро поинтересовался генерал-лейтенант.

— Пока нет, извините. Только-только аппаратуру установил. Надо дождаться вечера.

— А у меня, вот, есть. Слушай сюда, майор… Высоколобые эксперты из «параллельной» конторы, как выяснилось, не зазря едят хлеб народный. Уже оперативно установили личность безголового покойника. Вернее, личность отрезанной головы. Да, корявая фраза… Короче говоря, данная голова — при жизни — принадлежала Игорю Сергеевичу Ковтуну, уроженцу города Хабаровска. Покойному было неполных сорок девять лет, и он имел давнюю судимость — полтора года за хулиганство. Поэтому и засветился в нашей фотографической Базе. Но дело, собственно, не в этом. Последние четыре года гражданин Ковтун проживал в городе Биробиджане, а к нам в Питер прилетел — через Москву — только две с половиной недели тому назад… Въезжаешь в тему?

— Так точно, — тихим голосом, на всякий случай прикрывая телефон ладонью, заверил Пашка. — Игорь Сергеевич привёз с собой биробиджанские автомобильные номера. Он же сидел за рулём белых «Жигулей», из окошка которых вылетела шумовая граната. Потом гражданина Ковтуна — как ненужного свидетеля и отработанный материал — убили. Более того, от мёртвого тела отчленили голову и подбросили её к строительному вагончику. Из серии: — «Не пропадать же добру…».

— Всё верно понимаешь, — хмыкнул Тургаев. — Вот, и думай про город Биробиджан. Мол, каким это боком он прилепился к нашей мутной истории с берегом пруда. А не надумаешь — отправлю в командировку. В сей славный град, понятное дело, по последнему месту прописки отрезанной головы… Понятно излагаю?

— Так точно.

— Тогда — всех благ. Сашутке передавай от меня привет.

— Обязательно передам…

Александра, будучи девушкой сообразительной, всё поняла, даже не слыша телефонных реплик генерала. Подумав секунд восемь-десять, она уточнила:

— Ты же, милый, уже отрабатывал «биробиджанский след»?

— Было дело. Никто из подозреваемых не имеют к этому городу ни малейшего отношения.

— Ну-ну. Так, уж, и ни малейшего…

— Что имеется в виду? — насторожился Сомов. — Твою черноволосую голову посетила очередная гениальная идея?

— По поводу гениальности пока ничего сказать не могу, ещё рановато. Но некая зацепка, определённо, есть… Ты хозяйку этой закусочной «пробивал» по какой фамилии?

— И по фамилии мужа, и по её девичьей — «Соколова».

— Там ещё — между делом — и третья фамилия затесалась, — победно улыбнулась Сашенция.

— Как это — третья?

— Так это, сыщик хренов. Я когда была в гостях, ну, в квартире заслуженного чекиста, то ушами не хлопала, а, наоборот, всё запоминала. Маришка же — после утренней ссоры с мужем — находилась в расстроенных чувствах, да и выпила немного. Вот, и ударилась в воспоминания… Мол, когда ей было три с половиной годика — умерла мать, а пьющий отец отказался от дочери и сдал её в Детский дом. Даже официальное заявление написал: — «Прошу лишить меня родительских прав, так как регулярно употребляю алкогольные напитки и не смогу обеспечить ребёнку надлежащего воспитания…». Всё это произошло, кажется, в Барнауле, а Детский дом находился где-то восточнее. Но дело не в этом. Когда Марии исполнился двадцать один год, она как раз окончила геодезический техникум и получила комнату в общежитии (не знаю — в каком городе), нашлась её родная тётка — сестра покойной матушки. Нашлась и пригласила переехать к себе, в Магадан. Мол: — «Одинокая вдовица, детишек нет. Будешь мне вместо дочери…». Маринка приглашением воспользовалась, переехала и — в качестве благодарности — взяла тёткину фамилию. Была — «Приходько», а стала — «Соколова». В Магадане она и с Николаем Бокием, своим будущим мужем, встретилась… Э-э, майор, а ты куда это?

— В отделение, — улыбнулся Пашка. — Заново, в свете открывшихся обстоятельств, отрабатывать «биробиджанский след». Спасибо, любимая, за важную подсказку. Можешь — в качестве заслуженной награды — стрескать моё пирожное. Встретимся уже ночью.

— Почему — ночью?

— Потому. Вечером я, воспользовавшись хитрой подслушивающей аппаратурой, буду играть в шпионов…

Уже через полтора часа подтвердилось, что Мария Олеговна Приходько, действительно, окончила — в своё время — биробиджанский геодезический техникум.

Сомов позвонил генерал-лейтенанту.

— Молодец, майор. Можешь, когда захочешь, — похвалил Тургаев. — Копай дальше. А ещё — примерно через полчасика — позвони в Биробиджан, тамошнему начальнику ГУВД, и поставь перед ним всякие цели и задачи, связанные с нашим делом.

— А он, находясь в полковничьем звании, меня не пошлёт — куда подальше? — засомневался Пашка.

— Не пошлёт. С ним предварительно переговорят, объяснят и рекомендуют. Звони смело…

Глава четырнадцатая

Шпионские игры

— Полчаса, так полчаса, — хмыкнул Пашка и набрал номер другого абонента.

— Компания — «Два Капитана». Отдел маркетинга, — известила телефонная трубка. — Говорите.

— Ну, Сёрёга, ты и даёшь! — восхитился Сомов. — Голос как…, как у настоящего и матёрого маркетолога.

— Росту понемногу, — засмущался Хрусталёв. — Вживаюсь, как говорится, в образ… Как жизнь?

— Нормально. Цвету и пахну. Молодожён, как-никак.

— Завидую и — ещё раз — поздравляю.

— Спасибо, конечно, — поблагодарил Пашка, после чего перешёл к делу: — Слушай, ты же у нас являешься ярым поклонником отечественного автопрома? Говорят, что никаких других автомобилей кроме «Жигулей» не признаёшь?

— Странные у тебя, майор, вопросы, — насторожился Хрусталёв. — Э-э, подожди… Ты, что же, думаешь, что это я сидел в белом «Жигулёнке»? Ну, в том, из которого вылетела граната? Заблуждаешься, родной. Моя «девятка», чтобы ты знал, она тёмно-бордовая…

— Чудак-человек! — развеселился Сомов. — Никто тебя — во всяких глупостях — не подозревает. Даже мыслей таких, клянусь, не было. Наоборот, хочу обратиться за помощью.

— Обращайся. Помогу — чем смогу.

— Машина мне нужна на некоторое время. Для проведения важных оперативных мероприятий. Желательно, неприметная такая, не привлекающая внимания… Не одолжишь — по старой дружбе — «Жигулёнок»? На днях обязательно верну. Причём, без свежих вмятин-царапин, но с полным бензобаком.

— Помогу, без вопросов. Подъезжай к «Капитанам» и забирай. Доверенность выпишу.

— Заранее — спасибо. В семнадцать ноль-ноль будешь на месте?

— Выйду к стоянке.

— Тогда, брат, до скорой встречи…

Когда оговорённые полчаса прошли, Пашка набрал телефонный номер Начальника биробиджанского ГУВД.

— Приёмная, — проворковал завлекательно-сексуальный женский голосок. — Представьтесь, пожалуйста.

— Майор Сомов, Санкт-Петербург, Фрунзенское РУВД.

— Соединяю…

«Все Начальники ГУВД — те ещё озабоченные жучары и козлины», — принялся брюзжать надоедливый внутренний голос. — «Моду, видишь ли, завели — брать в секретарши только сексапильных молоденьких красоток. Взять, к примеру, тургаевскую Катеньку — грудь пятого размера, осиная талия, стройные ноги начинаются непосредственно от ушей. Та ещё тётенька, знаменитую и легендарную Оксану Фёдорову запросто заткнёт за пояс… И секретарша биробиджанского полковника, судя по характерному голосу, будет из той же сексуальной породы. Интересно, а что эти престарелые ловеласы делают со своими красавицами-секретаршами? Неужели, того самого? Как-то не верится…».

— Павел Сергеевич? — с лёгким придыханием поинтересовалась телефонная трубка.

«Ого, Пашенька! О тебе даже в далёком Биробиджане наслышаны. Искренне и всеобъемлюще поздравляю! Кстати, а кто, интересно, звонил полковнику? Голосок-то у последнего явственно подрагивает. Наверное, очень „большой“ человек. Даже „побольше“ нашего Трофима Ивановича… И в чём тут, блин горелый, дело? Чего они все так суетятся вокруг нашего купчинского пруда?».

— Да, это я, — важно-вальяжно подтвердил Сомов. — Здравствуйте, Назир Смолеевич.

— И вам, Павел Сергеевич, не хворать. Мне тут звонили из Москвы… Чем могу вам помочь? Что должен сделать? Говорите, не стесняйтесь.

— В Санкт-Петербурге недавно был убит гражданин Ковтун Игорь Сергеевич, прописанный в вашем городе.

— Я знаю об отрезанной голове земляка. Прискорбное и, прямо скажу, неприятное событие… Более того, мною уже отдана команда — по оперативному формированию развёрнутого досье на покойного. Вся собранная информация — в самое ближайшее время — будет сброшена на ваш электронный адрес.

— Спасибо. Надо, помимо сбора досье, сделать следующее…

— Одну секунду, — бесконечно-любезным голосом попросил полковник. — Только возьму ручку и блокнот… Говорите, записываю.

— Пусть ваш сотрудник, а ещё лучше сотрудница, — подпустил в голос панибратских ноток Пашка. — Симпатичная, психологически-подкованная, вызывающая доверие… Найдётся такая?

— Безусловно.

— Очень хорошо. Так вот. Пусть ваша сотрудница наведается по месту прописки покойного Ковтуна. С кем он, кстати, проживал?

— С матерью-старушкой и с… м-м-м, с гражданской женой.

— Замечательно. Итак. Ваша девушка, купив в магазине симпатичный тортик, отправляется в гости…

— Может, и бутылочку винца прихватить с собой? — подобострастно уточнил полковник. — Чтобы контакт быстрей установился?

— Не возражаю, пусть прихватит, — разрешил Сомов. — Алкоголь, он зачастую способствует задушевному разговору… Надо прояснить следующие вопросы. Записывайте. Для чего Игорь Сергеевич отправился в Питер? К кому? С какой целью? Необходимо также выяснить и зафиксировать фамилии-имена-отчества всех знакомых гражданина Ковтуна, проживающих в Санкт-Петербурге.

— Сделаем. Что ещё?

— Тринадцать лет назад биробиджанский геодезический техникум окончила Мария Олеговна Приходько. В дальнейшем — «Соколова». Сейчас — «Бокий». Необходимо выяснить, что связывало Марию Олеговну с покойным Игорем Сергеевичем. А также установить всех их общих друзей, подруг и знакомых, если таковые, конечно, имеются…

На улице вовсю бушевала зрелая весна — звонко журчали ручьи, бойко капала капель, радостно и самозабвенно чирикали шустрые питерские воробьи.

«Уже совсем скоро зимний лёд сойдёт с рек, озёр, а также и со всех прочих водоёмов», — подумал Пашка. — «А моя Сашенция ещё ни разу в жизни не была на рыбалке. Непорядок. Надо будет обязательно стаскать её куда-нибудь. Пусть приобщается к прекрасному. Музеи, филармонии и театры? Не, без рыбалки — комплект неполный… Кстати, можно будет начать с нашего знаменитого купчинского пруда. Типа — отсидеть там полноценную утреннюю зорьку. Почему бы и нет? Во-первых, рядом с домом. Во-вторых, по весне в пруду отлично клюют крупные ротаны[5]. В-третьих, Призраки и Привидения. Вдруг, удастся посмотреть на них собственными глазами? То бишь, вживую?».

Он, ловко переступая через лужи и ручейки, шагал по тротуару к служебной стоянке и тихонько бормотал под нос:

— Капель. Опять по улицам — ручьи. На ветках — чёрные грачи. Капель. И радости метель — весь день… Апрель. И жизнь опять — как чистый лист. Капель. Грустит на лавке гармонист. Апрель. И убегает быстро вдаль — печаль… Бегут. Бегут седые облака. Течёт. Течёт стремительно река. Бежит. Бежит — куда-то — моя тень. Апрель… Апрель. И странный свет — далёких стран. Капель. И ветер — в наших парусах. Мечтаний — новых — карусель. Апрель…

Сомов аккуратно припарковал верный «Опель» рядом с потрёпанной тёмно-бордовой «девяткой» и вылез из машины. Через минуту — со стороны «Двух Капитанов» — подошёл Хрусталёв.

Они обменялись — сперва крепкими рукопожатиями, а потом и встречными доверенностями на право управления автомобилями.

— Когда и где совершим обратный процесс? — спросил Хрусталёв.

— Через неделю, на этом же месте. В десять тридцать утра годится?

— Замётано.

— А почему, Серый, ты такой задумчивый?

— Да, всё роман этот, будь он неладен. С сюжетными линиями вроде, наконец-таки, разобрался. Все поступки героев замотивировал. Придумал достоверный, красивый и неожиданный финал. Теперь мучаюсь с названием. Первоначально рассматривалось — «Пруд возле Кирпичного завода». Но теперь, по целому комплексу причин, разонравилось… Вот, послушай другие варианты. «Купчино, проклятый пруд». «Купчино, тайна проклятого пруда». «Купчино, мистическая история». Как тебе? Что-нибудь приглянулось?

— Если честно, то нет, — признался Пашка. — Чего-то не хватает. Изюминки, что ли, какой. Или же, наоборот, перчинки… Значит, придумал достоверный и красивый финал истории? Может, поделишься с другом?

— Не стоит, — поморщился Хрусталёв. — Во-первых, плохая примета. Мол, книга может не понравиться уважаемым читателям. А, во-вторых… Во-вторых, всё может — на самом деле — пойти другим путём. Тогда и финал придётся переписывать. Возможно, и не один раз…

Тёмно-бордовая «девятка» — с длинной блестящей антенной на крыше, установленной пять-семь минут тому назад — плавно остановилась возле Офицерского дома, не доехав до нужного подъезда порядка тридцати пяти метров.

«Подходящее местечко», — решил Пашка. — «Служебная квартира Назарова находится на четвёртом этаже. Вон они, окна спальни и кухни. Приёмник должен уверенно и чётко принимать сигналы передатчиков. Единственное неудобство заключается в том, что приёмник один, а „жучков-передатчиков“ — два. Ничего, будем, щёлкая тумблером, слушать их по очереди… Сейчас у нас — семнадцать сорок. Рабочий день в РУВД заканчивается в восемнадцать ноль-ноль. Но Тощий бастард ещё должен поставить служебный кабинет на сигнализацию, проинструктировать ночного дежурного, расписать в журнале, что-то там ещё. Потом дополнительно потратит минут пятнадцать-семнадцать, чтобы дошагать от здания районной Администрации до Офицерского дома. Короче говоря, здесь он появится примерно через час. Ничего, посидим, понаблюдаем…».

Пристроив на ушах — чисто на всякий случай — крохотные наушники, Сомов занялся наблюдениями.

Купчинские жители и жительницы, завершив трудовой день, дружной чередой возвращались с работы.

«Интересующая нас парадная пользуется повышенной популярностью», — насмешливо пробурчал внутренний голос. — «За последние семь-десять минут в неё проследовала целая куча народа: давешний старичок с немецкой овчаркой, мужик с пухлым портфелем, толстая брюнетка, парень в тёмно-синем рабочем комбинезоне, неприметная деваха неопределённого возраста и несколько подростков…».

Неожиданно в наушниках тихонько заскрипело.

«Ключ в замочной скважине?», — предположил неугомонный внутренний голос. — «Очень похоже на то… Ага, звякнуло. Дверь захлопнулась и сработала „собачка“ замка. Два раза глухо стукнуло… Кто-то сбросил обувь? Ну-ну. Тощий бастард в подъезд не заходил, это точно. Следовательно, сейчас в квартире находится загримированная Марина Бокий. Под кого — загримированная? А Бог его знает. Может, под толстую брюнетку в старомодном драповом пальто. Может, под худенького паренька в рабочем комбинезоне… Шаги. Куда-то пошла. Сейчас, братец, мы принимаем сигнал со „спального жучка“? Попробуй-ка задействовать „кухонный“…».

Минут десять-двенадцать Пашка попеременно переключался с одного «жучка» на другой. Но к реальным результатам это не приводило — шаги, шорох одежды, звуки льющейся воды, вновь — шаги…

Наконец, при очередном «посещении» кухни возникла некоторая определённость — открылась-закрылась дверца холодильника, чуть позже послышался равномерный стук, и опытный внутренний голос уверенно прокомментировал: — «Это она, надо думать, отбивает — специальным молоточком — мясо. Знать, решила побаловать любовника сочными отбивными… А теперь зашипело. Скорее всего — масло на сковороде. Зашипело громче. Это кухарка выложила мясо на раскалённую поверхность…».

Вскоре приятный женский голос — сквозь шипение — запел:

Когда приходит он — уже под вечер.

Бродяга-ветер, с розою в руке.

Несёт её — прекраснейшей из женщин,

И тишина — купается в реке…

Когда приходит он. Уже — под вечер…

Тогда — вновь просыпаются желанья.

И память — словно чей-то громкий вскрик.

На краюшке обрыва — мирозданья,

Вы не волнуйтесь. Я уже привык…

На краюшке обрыва — мирозданья…

Ещё сюжет. Уже на склоне лета,

Тот ветер испугался, убежал.

Она пред ним предстала — не одета,

Совсем другого он тогда — желал…

Она пред ним предстала — не одета…

Я прихожу всегда — уже под вечер.

С бордовой розой, трепетный — уже.

За целый час — до вожделенной встречи,

Она меня встречает — в неглиже…

За целый час — до вожделенной встречи…

Романса нить — серебряная пыль.

Вуаль на клавишах — по-прежнему — прозрачна…

Она вновь уверяет: это — быль.

И на меня глядит — так однозначно…

Романса нить — серебряная пыль…

«Очень необычная и красивая песенка», — оценил сентиментальный внутренний голос. — «Романса нить — серебряная пыль… Ага, Тощий бастард появился. Внимание, входит в подъезд…».

Тихий скрип дверных петель, отголоски разговора, звуки поцелуев, шорох шагов.

— Удивила, честное слово, — раздался в наушниках знакомый мужской голос. — Я тебя, любимая, ждал только после восьми.

— На двадцать два ноль-ноль Митрофаненко назначил внеочередную встречу, — отозвалась женщина. — В гостинице «Прибалтийская». Хочет дополнительно обсудить какие-то важные вопросы…

«Это они прошли на кухню», — любезно пояснил внутренний голос. — «Сейчас ужинать будут. А потом, сосёнки точёные, отправятся в спальню. Сам, Пашенька, наверное, догадываешься — зачем. Да, очень романтичная и завлекательная история, ничего не скажешь…».

— Не нравится мне этот упитанный московский депутатик, — заявил Назаров.

— Перестань, пожалуйста. Хваткий, несуетливый, тёртый и реальный мужик. Слово, по крайней мере, держит. Обещал вас с Николаем перевести с заснеженной Чукотки в цивилизованный Питер? Перевёл в лучшем виде. Обещал подключить прессу и телевидение? Подключил.

— Я не об этом. Мне не нравится — как он смотрит на тебя. Взгляд маслянистый такой. Похотливый.

— Разве я виновата, что родилась красивой? — в женском голосе обозначились откровенно-кокетливые нотки. — Присаживайся, Глебушка, присаживайся. Вот, свиная отбивная с грибами. В меру прожаренная, как ты и любишь. Винца налить? Красное, испанское…

Послышались бытовые звуки — бряки, стуки, бульканье жидкости, переливаемой из бутылки в фужеры.

— А по поводу Митрофаненко, милый, можешь не волноваться, — заверила Мария. — Да, клинья ко мне он бьёт со всем усердием. Но так, чисто по привычке. Самец, всё-таки. Ведомый, так сказать, природным мужским инстинктом. И понимая — в глубине души — что ничего ему не обломится. Я же люблю только вас — тебя и Николая.

Звяканье ножей-вилок о тарелки, глотающие звуки.

— Я бы хотел, чтобы ты была только моей, — через минуту пробурчал Тощий бастард.

— Николай — твой закадычный друг. А для настоящего друга — ничего не жалко.

— Я помню. Но, хотелось бы…

— До недавнего времени тебя всё устраивало… Что-то случилось?

— На днях всплыла информация, что Колька стал вести себя… м-м-м, неадекватно. К бутылке часто прикладывается. А по пьянке за длинным языком совсем не следит. О тебе, любимая, плохо отзывается. Сплетни всякие распускает. Мол, ты ему — совместно с московским депутатом Митрофаненко — «рога наставляешь».

— Доброжелатель объявился?

— Ага. Человек серьёзный и, безусловно, заслуживающий доверия.

— Пренебреги, родной, — посоветовала Марина и предложила: — Пошли в спаленку?

— Пошли…

«Переключайся на второго „жучка“, Пашенька!», — азартно зашелестел внутренний голос. — «Чтобы ничего не пропустить…».

Следующие полтора часа Сомов, завистливо хмыкая, рассеянно вслушивался в сексуальную звуковую какофонию: сладостные стоны причудливо переплетались с болезненными всхлипываниями, а страстное рычание — с победно-возбуждающими воплями.

«Надо всё это записать на магнитофон», — язвительно посоветовал внутренний голос. — «Потом дали бы послушать нашей Сашенции. Глядишь, это её подвигло бы на новые сексуальные подвиги… Куда, пардон, пойти? Понял, умолкаю…».

Наконец, эротический спектакль завершился, и Марина принялась торопливо одеваться-собираться, причитая о том, что «хронически опаздывает» и что «время поджимает».

— Николай, что же, подъедет прямо к моему подъезду? — хмурым голосом поинтересовался Назаров.

— Нет, конечно же. Остановится и будет ждать меня на проспекте Славы, напротив бывшего казино… Всё, любимый, мне пора. Ты сегодня был великолепен. Впрочем, как и всегда. До встречи. Не вставай, я дверь захлопну…

Звуки поцелуев, перестук торопливых шагов, звонкий щелчок замковой «собачки».

Ещё через полторы минуты мимо тёмно-бордовой «девятки» бодро прошагал — в сторону проспекта Славы — невысокий паренёк в тёмно-синем рабочем комбинезоне.

В наушниках, что располагались на Пашкиных ушах, прозвучала короткая трель мобильного телефона.

— Назаров слушает, — умиротворённо и лениво известил Тощий бастард. — А, это ты. Привет… Что? Вчера выпивали? Слушаю… Ага… Понял… Даже так? Повтори! — в голосе подполковника обозначилась плохо-скрытая ярость. — Он прямо так и сказал? Мол, вызывал на честную дуэль, а я струсил и отказался? Вот же, сука жирная и наглая! Тварь позорная! Ладно, я ему устрою. Кровью, мразь, умоется…

Глава пятнадцатая

Особенности рыбалки «по-купчински»

Сомов тут же позвонил генерал-лейтенанту и вкратце обрисовал создавшуюся ситуацию.

— Эх, знать бы об этой встрече часика на три-четыре пораньше, — расстроился Тургаев. — Напичкали бы всю «Прибалтийскую» опытными сотрудниками и шустрыми оперативниками. Везде и всюду «жучков» понапихали бы… Сейчас? Нет, скорее всего, не успеть. Попытаемся, конечно, но шансов на успех маловато. А жаль. Разгадка шарады была так близка…

— Думаете, что сегодня вечером состоится ключевой разговор? — осторожно уточнил Пашка.

— Ключевой, не ключевой… Какая, так его и растак, разница? Прояснили бы, подслушав, суть происходящего — и то хлеб… Что же ты, майор, раньше не попросил разрешение на «прослушку» Тощего бастарда? Ай-яй-яй. Недоработка и низкий уровень профессионализма налицо. Ладно, езжай домой, отдыхай.

— Мне завтра «жучки» снять?

— Зачем это? — удивился генерал-лейтенант. — Пусть себе стоят. Может, ещё пригодятся…

Александра же, выслушав подробный рассказ мужа, заявила:

— Очень актуальная и своевременная информация. Вернее, богатейший материал для вдумчивой и кропотливой аналитической работы.

— А кто, если не секрет, произведёт означенную аналитическую работу? — дурашливо улыбнулся Сомов. — Хотя я, кажется, догадываюсь…

— Будешь ёрничать — слова не скажу. Самому придётся голову ломать. Мозги закипят и всё — поминай, как звали. Из серии: — «Здравствуй-здравствуй, милый сумасшедший дом!» Ты, оболтус в майорском звании, о таком раскладе мечтаешь?

— Нет, конечно же… Санечка, любимая, прости меня, пожалуйста. Выручай. Поделись — ради моего будущего повышения по службе — своими мудрыми умозаключениями.

— Ну, не знаю, право. В том смысле, что не знаю — а достоин ли ты, грубый мужлан, такой высокой чести?

— Достоин-достоин… А я тебя, красотка длинноногая, за это возьму на самую настоящую рыбалку. Научу дождевых червяков насаживать на острый рыболовный крючок… Договорились?

— Уболтал, служивый. Выручу — в очередной раз — несообразительного сыщика, — смилостивилась капризная Сашенция. — Так и быть, слушай. Излагаю последовательно, отталкиваясь в рассуждениях сугубо от фактов… Итак. Полтора года тому назад на Николая Фёдоровича Бокия, вице-мэра чукотского городка Певек, свалилось — нежданно-негаданно — приличное наследство. То бишь, просторная трёхкомнатная квартира в Санкт-Петербурге и некая сумма денег. Городской район, в котором расположена означенная квартира? Средненький, честно говоря. Не из последних, но и к однозначно-престижным не относится. Так, серединка на половинку. Да и дом старенький, ещё дореволюционной постройки. Но, всё же… Решил Толстый бастард перебраться в Питер, то бишь, поближе к европейской цивилизации. Но как это сделать, типа — по-умному? Уволиться из мэрии Певека, прихватить любимую жену под мышку и, забравшись в самолёт, прилететь в город над вольной Невой? А что дальше? Искать работу? Высокодоходный бизнес организовывать-выстраивать? Тоже, конечно, проходной вариант. Но только привык — за долгие годы — наш Николай Фёдорович к комфортной чиновничьей жизни. То есть, к Власти. Ибо Власть, она — как сильнодействующий наркотик. Тот, кто на неё подсел однажды, уже никогда — по доброй воле — не откажется. Затягивает, зараза… Опять же, у Толстого бастарда имелся дружок закадычный — Глеб Петрович Назаров. Он же — полноправный член крепкой чукотско-шведской семьи… Короче говоря, обратился Бокий за помощью к старинному приятелю, работающему в Москве депутатом Государственной Думы от правящей партии. Мол: — «Выручай, дружище! Ну, очень надо. Свои люди, сочтёмся…».

— А Митрофаненко какая корысть от этого?

— Что за дурацкая манера — перебивать? Невежливо это. И некультурно. Смотри у меня, мужлан лапотный. Обижусь… Тем не менее, продолжаю. Московский депутат, естественно, помог. То бишь, побегал немного по кремлёвским извилистым коридорам, поинтриговал слегка, подсуетился и помог. В конечном итоге, обоих бастардов перевели на государственную службу в Санкт-Петербург. Толстого — заместителем Главы Администрации Фрунзенского района. Тощего — начальником Фрунзенского РУВД… Спрашиваешь, в чём тут профит Митрофаненко? Отвечаю. Будущей осенью пройдут Парламентские выборы. А что в нашей многогрешной России главное — для уверенной победы на выборах? Правильно, наличие крепкого административного ресурса. А тут, понимаешь, целый район Санкт-Петербурга можно, не прилагая титанических усилий, взять под всеобъемлющий контроль. Вот, для этого сей государственный муж и припёрся в наш легендарный город. Мол: — «Уважаемые чукотские друзья, пора отрабатывать должок. Вас, деятелей периферийных, перевели в комфортабельную „северную столицу“? Перевели. Обеспечили престижной и высокооплачиваемой работой? Обеспечили. Поэтому и вы извольте обеспечить — на предстоящих осенних выборах — безоговорочную победу партии „Единая Россия“. Только действовать надо сугубо по-умному, без излишней наглости, чтобы гадкая оппозиция, смекнув, что к чему, не взбрыкнула и не устроила скандала…». Считаю, что сегодняшняя встреча в «Прибалтийской» и посвящена, как раз, разработке грамотной и эффективной предвыборной стратегии… Почему Митрофаненко — давеча — выступил в роли ярого противника строительства офисно-развлекательного Центра? И это просто. Данный матёрый и хитрый депутат рад любому поводу — пропиариться лишний раз. Мол: — «Не позволю, ёлы-палы, обижать простой народ! Совсем обнаглели эти российские зажравшиеся олигархи. Не хотят думать об экологии. Но пасаран! Да здравствует — современный Парк культуры и отдыха! Как в зажиточной и богатой Финляндии! Чем мы, блин горелый, хуже? Ничем, ясен пень, как нас учит, устали не ведая, гордый российский Президент…». Как тебе, милый, такая логическая цепочка?

— Стройная и грамотная, — согласился Пашка. — Только наблюдается несколько существенных нестыковок.

— Например?

— Во-первых, граната, брошенная из приоткрытого окошка белого «Жигулёнка». Во-вторых, отрезанная мужская голова, коварно подброшенная на строительную площадку.

— Может, это обыкновенные и случайные совпадения? — легкомысленно фыркнула Александра. — Не рассматривал, уважаемый господин майор, такую элементарную версию? А, между прочим, напрасно… Гранату могли бросить из хулиганских побуждений. Мол, ехали по улице Димитрова подвыпившие молодые отморозки. Глядь, народ усиленно митингует. Посовещались и решили — ради смеха — метнуть шумовую гранату. Типа — слегка приколоться… Отрезанная голова? Покойный Ковтун, по твоим же словам, раньше был судим. Значит, мог приехать к нам в Питер именно по уголовно-криминальным делам. Угнал неприметную машину, привинтил биробиджанские номера. Потом в чём-то провинился перед подельниками. К примеру, легкомысленно бросил из окна «Жигулей» гранату, чем мог засветить всю банду. За это его, бедолагу-неудачника, и убили, а тело, заметая следы, предусмотрительно расчленили на составные части. Голову подбросили в одно место, ноги — в другое, руки — в третье… Зачем всё усложнять?

— Извини, но попахивает откровенным горячечным бредом, — хмуро подытожил Сомов. — А кто, по-твоему, регулярно названивает Тощему бастарду и хочет его поссорить с Толстым?

— Мало ли желающих? Может, кто-нибудь из районной Администрации Фрунзенского района, кого — по служебной необходимости — обидел Бокий. Может, завистливый коллега Назарова по РУВД. Или же тайный питерский любовник Маришки. У неё же, как недавно выяснилось, наличествует повышенный сексуальный аппетит… Черт, уже половина двенадцатого, а завтра, как назло, рано вставать. Пошли-ка, законный супруг, в койку…

Наступивший день никаких положительных и радостных новостей не принёс.

— Не выгорело в «Прибалтийской», — виновато вздыхая, сообщил генерал-лейтенант. — Ничего у ребятишек не получилось. Ни у моих, ни у «фээсбэшных». Фигуранты заседали в отдельном ресторанном кабинете, который депутатские охранники предварительно «прощупали» на предмет наличия-отсутствия подслушивающих и записывающих устройств. «Прощупали», запустили хозяина с гостями, плотно прикрыли дверь и встали рядом с ней — по разные стороны, грозно нахмурив брови. Даже официантов, суки недоверчивые, не пускали внутрь. Сами — поочерёдно — заносили в кабинет блюда, напитки и десерты. Ладно, не унывай, майор. Сегодня не выгорело — обязательно выгорит в следующий раз. Диалектика…

Потом Пашка безрезультатно «убил» три вечера подряд, бездарно просидев в тёмно-вишнёвой «девятке» возле Офицерского дома. Никто к Тощему бастарду в гости не приходил. Никаких интересных телефонных разговоров зафиксировать не удалось. Назаров в положенное время возвращался с работы домой, переодевался, бесцельно гулял час-другой по вечернему Купчино, потом возвращался, принимал душ, ужинал, смотрел телевизор и ложился спать.

Придя домой после последнего вечернего бдения, Сомов пожаловался жене:

— Похоже, что расследование — в очередной раз — зашло в тупик. Митрофаненко укатил в Москву. Бастарды, включая Марию, судя по всему, «легли на дно».

— А что у нас с биробиджанским ГУВД? — напомнила Сашенция. — Прислали обещанные материалы?

— Сегодня после обеда. Пустышка, к сожалению…

— Это в каком же смысле?

— В обыкновенном, — расстроено вздохнул Пашка. — Гражданка Приходько-Соколова-Бокий никогда не встречалась и не пересекалась с гражданином Ковтуном. И общих друзей-знакомых у них не было. Ковтун в первый раз приехал в Биробиджан только через семь с половиной лет после Маринкиного отъезда. Она же, покинув Биробиджан, больше туда ни разу не наведывалась. Замкнутый круг, короче говоря… Что Ковтун позабыл в Санкт-Петербурге? А он, по утверждению гражданской жены, сюда и не собирался. Мол, должен был в Москве пересесть в самолёт до Мурманска, планировал навестить двоюродного брата. Знакомые в нашем городе? Мать покойного вспомнила, что в Питере проживает армейский дружок покойного сына. Но, ни имени-фамилии, ни адреса, к сожалению, так и не вспомнила… Что теперь делать? Ума не приложу.

— Для начала следует вспомнить о том, что завтра — суббота. То бишь, выходной день, — посоветовала Александра. — Ещё предлагаю сходить на рыбалку. Ты же обещал?

— Обещал.

— А я сегодня — по журналистским делам — проезжала на трамвае по Бухарестской. Пруд, между прочим, полностью освободился от зимнего льда. Да и строительный забор — по новой — разобрали.

— Серьёзно? — недоверчиво прищурился Сомов.

— Что здесь удивительного? Весна зверствует вовсю. Уже несколько дней подряд температура окружающего воздуха стабильно переваливает — конечно, на солнышке — за двадцатиградусную отметку. Вот, ледок и растаял в момент… Забор сняли? Насквозь предсказуемое действо. Типа — от греха подальше… Э-э, а что это ты задумал?

— Снасти и рыбацкую одежду надо достать с антресолей. Твоё заманчивое и своевременное предложение, красавица, принято…

Пашка, опорожнив антресоли наполовину, принялся знакомиться с содержимым многочисленных мешочков, свёртков и коробочек.

— Почему ты не достал надувную лодку и вёсла? — спросила наблюдательная Сашенция. — А почему подсачник запихал обратно? Я по телеку смотрела передачу про рыбалку. Там крупную рыбу извлекали из воды, как раз, с помощью подсачника.

— Почемучка выискалась, — неодобрительно покачал головой Сомов. — Отвечаю на заданные вопросы… Нет в нашем пруду крупной рыбы, да и не было никогда. Поэтому подсачник — без надобности, лишний груз. Да и лодка нам не нужна, будем рыбачить с берега.

— Почему — с берега? С лодочки же гораздо интереснее…

— Потому. Моя лодка не оснащена деревянными сиденьями. Поэтому приходится сидеть на надувных подушках. А сейчас по утрам ещё достаточно холодно. Можно — ненароком — застудится.

— Ты хотел сказать — простудится?

— Я хотел сказать именно то, что и сказал. В том смысле, что можно застудить некоторые важные женские органы. А некоторым барышням, как я понимаю, ещё предстоит рожать. В том плане, что детишек…

— Вот, ты о чём, оболтус! — развеселилась Александра. — Хочешь, чтобы я родила тебе маленького майорчика?

— И маленького майора, и крохотную корреспондентку… Кстати, надо бинокль — в обязательном порядке — прихватить с собой.

— Зачем?

— На серьёзной рыбалке наблюдать за коварными конкурентами — дело святое…

Из дома они вышли в призрачных предрассветных сумерках. Небо было звёздным. Дул лёгкий южный ветерок. Температура окружающего воздуха составляла примерно плюс девять-десять градусов.

У Пашки за плечами размещался объёмный брезентовый рюкзак со снастями, сухим пайком, термосом и запасной одеждой. В руках он нёс удочки в чехлах. А на долю Александры достался раскладной дачный стульчик.

За неполные полчаса они дошагали — по пустынным улицам — до искомого пруда.

— Тихо-тихо вокруг. Ни души. Прямо как на деревенском кладбище, — зачарованно прошептала Санька. — Лёгкая туманная дымка стелется над серой водой. Очень красиво и… И немного страшно. Совсем чуть-чуть.

— Временное явление, — заверил Сомов. — Скоро взойдёт ласковое весеннее солнышко, нагреет купчинский воздух и прогонит туман. Да и тишине осталось недолго…

— Р-ры-ры! — прозвучало со стороны улицы Димитрова.

— Вот, я и говорю, что про утреннюю беззаботную тишину скоро придётся позабыть. Просыпаются шоферюги. Ещё минут двадцать-тридцать, и гудеть будет безостановочно.

— А как же — пойманная рыба? — забеспокоилась мнительная Сашенция. — Ну, раз экология в этом месте небезупречная? Думаешь, что её — рыбу, то бишь, можно кушать?

— Людям, конечно, не стоит. Во избежание печальных и негативных последствий для здоровья.

— Значит, мы будем рыбку ловить и тут же её отпускать?

— Плохая и неверная примета. Удачу можно спугнуть. Причём, что характерно, навсегда, — улыбнулся Пашка. — Знаешь, как мы поступим?

— Как?

— Наловим рыбы, вернёмся домой и переоденемся. Потом сходим к метро и купим там маленького котёнка. Хочешь — дымчатого. Хочешь — серо-полосатого. Хочешь — рыженького… Пройдёт время. Котёнок, понятное дело, подрастёт и станет взрослым котом. К этому времени ты, любимая, родишь. И у нашего первого ребёночка — в конечном итоге — будет полноценная нянька.

— Какой ты дальновидный и хитрый. Одобряю. Поцелуй меня, майор, пожалуйста… Спасибо. Что дальше?

— Идём, никуда особо не торопясь, берегом пруда и старательно высматриваем подходящую точку для рыбалки на поплавочную удочку… Ага, вон удобное местечко — просторное «окошко» между сизыми камышовыми зарослями, чуть левее островка. И ивовых кустов нет поблизости. Значит — при забросах — не будет глупых зацепов за ветки. А возле берега из воды торчат свежие рогатки-держалки для удочек. Здесь, предварительно раздвинув, и устанавливай свой стульчик.

— Установила, мой господин, — покладисто доложила Александра. — А где же мы возьмём дождевых червей? Я читала, что рыбу ловят сугубо на червяков. Причём, на дождевых… А дождей-то — в последнее время — и не было. Сплошные снега… Как теперь быть?

— Сегодня всякие там черви, короеды и опарыши мало актуальны, — роясь в карманах рюкзака, заявил Сомов. — Вчерашний, что называется, день… Вот, оно — последнее достижение современной европейской цивилизации, — с гордостью продемонстрировал мятый-перемятый пластиковый тюбик. — Здесь содержится так называемый «искусственный мотыль», гениальное французское изобретение. Просто аккуратно выдавливаем содержимое на рыболовный крючок, торцом обрезаете лишнее, и все дела, собственно. Можно, блин, рыбачить… Этому конкретному тюбику, правда, уже четвёртый год пошёл. Но, думаю, ничего. Сойдёт. Запах-то остался прежним…

Он — первым делом — настроил для Александры классическую поплавочную удочку, после чего приступил к подробным объяснениям:

— Сперва мы должны правильно разобраться с глубиной. Сдвигаем поплавок наверх и забрасываем снасть… Видишь, поплавок плашмя лежит на воде? Значит, мормышка (это такая маленькая блестящая «капелька», к которой припаян стальной крючок), достигла дна. Вытаскиваем, передвигаем поплавок ниже на несколько сантиметров, опять забрасываем…

— Ничего не изменилось, — сообщила Санька.

— Правильно, любимая. Значит, мормышка снова опустилась на дно. Естественно, повторяем операцию… Ага, теперь поплавок занял нужное вертикальное положение. Видишь? То есть, теперь мормышка висит в пяти-восьми сантиметрах над дном. То, что старенький очкастый доктор прописал в своём подробном рецепте… Теперь отвинчиваем с французского тюбика крышечку, вытаскиваем снасть из воды и аккуратно выдавливаем на острый крючок «искусственного мотыля»… Правда, очень красиво получилось? Типа — сам бы ел, да строгая мама не велит… Забрасываем, бережно кладём удилище на рогатку-держалку, садимся на стульчик и внимательно смотрим на поплавок. Ты, в смысле, садишься и смотришь.

— А что делать дальше?

— Как только поплавок погрузится — на половинку или полностью — под воду, следует подсечь. То бишь, дёрнуть за удилище. Только это надо сделать очень плавно и коротко, иначе крючок мормышки разорвёт нежные рыбьи губы, и потенциальная добыча сбежит… Надеюсь, всё понятно?

— Более или менее… Поплавок вижу, наблюдаю за его местоположением…

Пашка отошёл в сторону и неторопливо занялся настройкой второй поплавочной удочки. Из-за крыш домов — с восточной стороны — робко выглянула верхушка жёлтого солнечного диска.

Неожиданно сзади раздался громкий всплеск, сопровождаемый женским восторженным визгом. Сомов аккуратно положил коробочку с мормышками на горбатую кочку, поросшую густым светло-зелёным мхом, и со всех ног бросился к берегу.

Пластиковое удилище в Санькиных руках выгнулось крутой дугой, а по тёмным водам пруда активно передвигался туда-сюда приличный — по своим размерам — бурун.

— Теперь медленно подводи к берегу, — велел Пашка. — Эх, подсачника не взяли с собой… Плавнее, без рывков. Плавнее! Кому я сказал? Не пускай её к камышам. Леска, зацепившись за стебли, может запутаться и порваться… Тяни влево. Тяни! Молодец! Продолжай…

Минуты через три-четыре он, ловко подцепив рыбину указательным пальцем под жабры, вытащил добычу на берег.

— К-кто этой? — подрагивающим голосом спросила Александра. — Большой такой, сильный… К-как его з-зовут?

— Налим. Причём, очень даже приличный. Потянет килограмма на полтора-два. Поздравляю с первой рыбиной, голубоглазая добытчица. Да ещё с какой… Ты — настоящее чудо.

— А что, были какие-то сомнения на этот счёт?

— Нет, абсолютно никаких. С первого же взгляда…

Рыбалка продолжалась. Примерно за полтора часа они — совместными усилиями — поймали ещё двух приличных окушков, одного двухсотграммового щурёнка, похожего на большой карандаш, и с десяток тёмно-серых скользких ротанов.

— Да, ловля рыбы — отличное дело! — оповестила Сашенция. — Сродни спорту. Теперь всегда буду составлять тебе компанию.

— Всегда?

— Если ты, конечно, не будешь возражать.

На берегу появились два мальчишки среднего школьного возраста, и тот, что был повыше, принялся бухтеть:

— Вот, понаехали тут. Мы с приятелем это местечко прикормили ещё прошлой осенью. А они, понимаешь, заняли. Сталина на вас нет, как любит говорить моя бабушка…

— Ворчливый какой выискался, — беззлобно усмехнулся Сомов. — Не узнал, что ли? А ты, малец, повнимательнее посмотри.

— Павел Сергеевич, господин майор! — прозрел пацан. — Какая честь для нас. Рыбачьте, рыбачьте. На здоровье. — Неожиданно, бестолково тыкая указательным пальцем в сторону ближайшего островка, тоненько заблажил: — А-а-а-а!

— Что случилось?

— А-а-а! — поддержала мальчишку Александра. — Привидение-е-е…

Пашка посмотрел в указанном направлении.

От островка к берегу тянулась плотная — полутораметровая в высоту — полоса сероватого тумана. А над этой полосой возвышалась белая однородная фигура — только в верхней части силуэта, обозначая голову, виднелись-угадывались чёрные провалы рта и глаз…

Глава шестнадцатая

Призрак и дуэль

Пацаны, не раздумывая, синхронно развернулись и, отчаянно подвывая от страха, со всех ног бросились прочь от пруда. Их удочки остались сиротливо лежать на тёмно-жёлтом узорчатом песке.

— Испугаться Привидения — в принципе — не зазорно, — неодобрительно пробормотал Сомов. — Дело, как любил повторять шведский миляга Карлсон, житейское… Но — бросить удочки? Откровенное и вопиющее безобразие, не имеющее оправданий. Да, из таких забывчивых деятелей настоящих рыбаков, увы, не получится. Никогда…

С противоположного берега донеслись гортанные многоголосые вопли на неизвестном языке, полные животного ужаса. Очевидно, что и гастарбайтеры-узбеки, готовящиеся к новому трудовому дню, узрели белый силуэт Призрака.

А, вот, Сашенция пришла в себя очень быстро — вопить перестала, успокоилась и даже начала возмущаться:

— Ну, чего застыл на месте, законный супруг? Изображаешь из себя телеграфный столб? Доставай бинокль. Быстро! Шевели помидорами!

Пашка послушно бросился к рюкзаку. Капроновый шнур, сволочь, никак не хотел развязываться, а кожаный ремешок — расстёгиваться. Пальцы, слегка подрагивая, не слушались и отказывались гнуться.

Короче говоря, когда Сомов вернулся на берег, было уже поздно. Туманная полоса, превратившись в высокую и непроницаемую стену, надёжно скрыла-спрятала загадочный объект…

— Вот же, мать его так и растак! — расстроился Пашка. — Непруха полная. Не удалось рассмотреть Призрак во всех подробностях. Теперь кому расскажешь — не поверят.

— Поверят, никуда не денутся, — гордо демонстрируя мобильный телефон, пообещала Александра. — Я эту белую штуковину успела сфоткать несколько раз. В завтрашнем газетном номере опубликуют на первой странице.

— Ну-ну. Знаю я твоего главного редактора. Мужик серьёзный, упёртый и недоверчивый — до полного офигения. Не будет он публиковать такой… м-м-м, легкомысленный и непроверенный материал. Привидение, понимаешь, она сфоткала. Не смеши…

— Будет. Никуда не денется. Всю плешь — в противном случае — проем. До сквозных дыр в черепушке.

— Не сомневаюсь, — понимающе хмыкнул Сомов и предложил: — Может, пойдём домой? Что тут делать? Рыбы уже наловили.

— Как это — домой? — возмутилась Сашенция. — Как это — нечего делать? Будем терпеливо сидеть на берегу и наблюдать. Вдруг, Призрак покажется ещё раз? Туман, кстати, потихоньку рассеивается. Только, вот…

— Что такое?

— Знобит слегка. То ли замёрзла. То ли перенервничала. Не каждый же день встречаешься — лицом к лицу — с самым натуральным Привидением? С визуально натуральным, имеется в виду…

— Подожди, я мигом.

Пашка оперативно подтащил к раскладному стульчику брезентовый рюкзак и старый фанерный ящик, найденный в ближайших ивовых кустах. Пристроил ящик — дном кверху — на буро-сером песке, застелил дно газетой, извлечённой из кармана куртки, и выложил на газету из рюкзака: двухлитровый термос, фляжку из нержавейки, два пластиковых стаканчика и пузатый пластиковый контейнер с бутербродами.

— В термосе — горячий крепкий чай с малиновым вареньем. Сама наливала, — задумчиво протянула Александра. — Бутерброды — с полукопчёной колбасой, с сыром и с яичницей. Сама делала. А что у нас находится во фляге? Неужели, никарагуанский сливовый напиток, оставшийся после недавнего ночного визита одного заслуженного генерал-лейтенанта?

— Он самый. Угадала, удачливая рыбачка.

— Тогда, понятное дело, наливай. Вернее, сделаем так. Наполни стаканчики наполовину горячим чаем и разбавь настойкой… Ага, спасибочки. Ну, за мою знатную добычу? Вздрогнули… Милый, передай-ка мне бутерброд. Нет, не тот, а с колбаской… Как хорошо-то! Согрелась, больше не знобит…

Они славно и с аппетитом позавтракали.

Светло-жёлтое весеннее солнышко уверенно ползло вверх по небосклону. Заметно потеплело. Туман полностью рассеялся. Призрак больше не беспокоил.

Сомов, выцедив третий стаканчик ароматного чайно-сливового напитка, браво крякнул, аккуратно обтёр губы рукавом куртки, после чего продекламировал:

И всё равно — когда.

Пусть нынче — на рассвете.

Иль, может быть всегда,

На утренней заре.

Я полюблю — лишь раз,

Одну — на Белом свете.

Я полюблю — лишь раз.

Завидуйте же мне…

— Красивый стишок, — одобрила чуть-чуть захмелевшая Сашенция. — Главное, чтобы так всё оно и было на самом деле. В том плане, чтобы ты, обожаемый супруг, налево не посматривал. В противном случае, зорька утренняя ясная, придётся придушить… А это ещё кто такие?

По узкой косе, расположенной метров на сто пятьдесят-шестьдесят правее и ведущей к одному из крохотных островков, шли два человека.

Уверенно так шагали. Целеустремлённо и настойчиво. Раскатав по бёдрам высокие болотные сапоги.

— Любопытствующие граждане пожаловали, — расслабленно зевнув, прокомментировал Пашка. — Узнали от сбежавших пацанов последние купчинские новости и решили осмотреться на местности. Ведь, именно в районе данного острова и наблюдалось — с полчаса назад — Привидение. Смелые ребята, надо признать. Совсем не боятся загадочных потусторонних сил…

— Может, эти два события никак не связаны между собой? И данная парочка ничего не знает о недавнем появлении Призрака?

— Всё может быть.

— Где бинокль?

— Держи. Только резкость отрегулируй колёсиками.

Через полторы минуты Александра взволнованно объявила:

— Очередной нежданный и негаданный сюрприз. Из знаменитой и нетленной серии: — «Навороченные загадки ходят косяками…».

— Что там ещё, интриганка? Не томи. Знакомых увидела?

— Это точно, что знакомых. Да ещё каких. Ты не поверишь, но к островку, любимый мною майор российской полиции, направляются бастарды — Тощий и Толстый, собственными персонами.

— Не может быть.

— Может, сыщик недоверчивый. Может.

— Дай посмотреть, — попросил Пашка.

— Обойдёшься. Кто первый взял, тот и прав.

— Жадина-говядина… Тогда комментируй.

— Это можно, — не отрываясь от окуляров бинокля, хмыкнула Сашенция. — Слушай… Бастарды — друг за другом — осторожно шагают по камышовым зарослям. Почему — осторожно? Боятся, скорее всего, случайно оступиться и попасть на глубокое место. То бишь, искупаться с головой. Ну, как незабвенный Андрей Миронов в знаменитой кинокомедии Леонида Гайдая — «Брильянтовая рука». Кстати, на островке — из глины и песка — выглядывают выщербленные бетонные плиты, а рядом с ними валяются кучи битого красно-бурого кирпича. Что это такое?

— Развалины какого-то старинного здания, — пояснил Сомов. — Оно стояло здесь ещё в те времена, когда остров был полуостровом.

— А во время Великой Отечественной Войны в него, как назло, попала мощная авиационная бомба?

— Точно не знаю. Кажется, дом разрушили ещё раньше… Ну, что там происходит?

— Что происходит, что происходит. Зануда ты, майор, каких ещё поискать… Бокий и Назаров выбрались на островок. Ходят и старательно осматриваются. Теперь сошлись на бетонной плите и что-то обсуждают. Жарко так, на повышенных тонах…

— Может, на острове зарыт клад чекиста Глеба Бокия? То бишь, злокозненная Чаша Святого Грааля и прочие загадочные артефакты, найденные на Кольском полуострове? А эти двое? Неужели, решили поиграть в кладоискателей?

— Похоже, что нынче у наших бастардов наличествуют совсем другие цели и задачи, — тяжело вздохнула Александра. — То бишь, диаметрально-противоположные… Они, судя по всему, решили устроить нечто вроде классической дуэли.

— Какой ещё дуэли? — опешил Пашка. — Что за бред?

— Обыкновенной дуэли. Как в толстых исторических романах… Достали по пистолету, разошлись по противоположным островным берегам. Встали спинами — по отношению друг к другу. Видимо, пошёл отсчёт.

— Санечка, душа моя, это ты так шутишь? То бишь, демонстрируешь мне своё потрясающее и искромётное чувство юмора?

— Ничуть не бывало…

— Бах! Бах! — разнеслось над тёмно-серыми водами пруда. — Бах! Бах! Бах! Бах!

— Ой, мамочка моя! — испуганно выдохнула Сашенция. — Упали оба. Лежат неподвижно… Как же так, Пашенька?

— Я сейчас побегу туда, — торопливо стаскивая с ног короткие резиновые сапоги и шерстяные носки, решил Сомов. — А ты, подруга сердечная, доставай мобильник и, не медля, звони.

— Куда звонить-то?

— Сперва в Скорую помощь. Потом в моё отделение — пусть немедленно, прихватив всех экспертов, которых найдут, приезжают. Затем генерал-лейтенанту. После этого — Хрусталёву.

— А Сергею-то что сказать?

— Пусть подскочит сюда на автомобиле, поможет разобрать удочки, вещички собрать и доставит тебя домой. Сиди в квартире, готовь обед и дожидайся меня… Всё понятно?

— Так точно!

— Тогда, любимая, до вечера…

Избавившись от сапог, шерстяных носков и рыбацких штанов, Пашка побежал трусцой вдоль берега — к песчаной косе, ведущей на островок.

Вода оказалась очень холодной. Вернее, ледяной.

— Б-р-р-р! Так и простудиться недолго, — бредя по косе, ворчал Сомов. — Надо было термос и фляжку захватить с собой. Голова садовая… Ой! Кажется, босую подошву порезал о битое бутылочное стекло. Мать его — так и растак…

Оба бастарда были однозначно и безнадёжно мертвы.

— Ну, и что д-д-делать д-д-дальше? — отчаянно клацая зубами от холода, пробормотал Пашка. — Вернуться на б-б-берег, к Саньке? Развести жаркий костёр и глотнуть сливового винца, чтобы с-с-согреться? Боюсь, что не получится. Придётся, п-п-позабыв про замёрзший организм, охранять место происшествия от вторжения любопытных з-з-зевак. Ладно, сейчас от души помашу руками и ногами. Поприседаю. Поотжимаюсь…

К пруду, действительно, не смотря на раннее время, начало стягиваться — и поодиночке, и компактными группами — купчинское народонаселение. Одних, скорее всего, привлекли звуки пистолетной пальбы, а других — рассказ сбежавших пацанов о появлении Призрака.

Минут через пять ожил мобильник.

— Здравия желаю! — нажав указательным пальцем на «зелёную трубку», поздоровался Сомов.

— И тебе, Павел Сергеевич, всего хорошего, — жизнерадостно пророкотал голос Тургаева. — Я уже в курсе… э-э-э, относительно недоразумения. Сашутка отзвонилась… Ты сейчас на острове?

— Так точно.

— Они мертвы?

— Мертвее не бывает. У Тощего бастарда грудная клетка напоминает старенькое деревенское решето. А Толстому две ответные пули попали в лицо, одна — между носом и ртом, а вторая — в правый глаз. Пульс у обоих незадачливых дуэлянтов отсутствует. Обыска проводить не стал, жду экспертов.

— И это правильно. Жди… Что скажешь по оружию?

— Назаров стрелял из служебной «тэтэшки», а Бокий палил из браунинга, — доложил Пашка. — Эй, куда прёшь, зараза? Ну-ка, мать вашу, назад! Всех сейчас арестую! Назад! Кому сказано? Урод грёбаный… Это я не вам, господин генерал-лейтенант. Извините…

— Понятное дело, что не мне, — ехидно фыркнул Тургаев. — Беспокойные и самобытные купчинцы достали? Пытаются, не смотря на ледяную водичку, проникнуть на остров? Гони их, родимых, в шею… Ну, что там с браунингом?

— Какая-то откровенно-древняя модель. Ага, пистолет выпал из ладони покойного. Сейчас нагнусь и попробую рассмотреть получше… На чёрной рукоятке закреплена прямоугольная табличка светлого металла с приметной гравировкой: — «Пламенному чекисту Глебу Бокию — за достигнутые успехи в деле борьбы с контрреволюцией и саботажем. Председатель ВЧК Ф. Э. Дзержинский, 06.02.1919.».

— У-у-у, — со стороны улицы Димитрова долетели звуки приближавшихся автомобильных сирен. — У-у-у…

— Что там у тебя, майор?

— «Скорая помощь» и машина с «эмчээсниками».

— Это я подсуетился. То бишь, позвонил в МЧС, — похвастался генерал-лейтенант. — Они должны привезти с собой надувные резиновые лодки. Трупы-то надо вывозить с островка? Надо. Опять же, врачи и полицейские эксперты. Они, как известно, являются людьми насквозь интеллигентными и изнеженными. Негоже им, хилякам, босиком разгуливать по холодной весенней воде. Простудятся ещё, не дай Бог…

— Апчхи! — не выдержал Сомов. — Апчхи!

— Вот-вот, и я про то же толкую. Будь здоров, майор.

— Спасибо, Трофим Иванович. А вы… Вы сейчас где?

— В служебном авто, ясен пень. Где же ещё? — усмехнулся Тургаев. — На всех парах, но скрупулёзно соблюдая правила дорожного движения, несусь к проклятому пруду. Буду минут через пятнадцать. А за мной следуют три микроавтобуса с отважными бойцами СОБРа. Кому-то надо и элементарный порядок обеспечивать. Например, очистить берег пруда от праздношатающихся зевак, всюду сующих любопытные носы. Не говоря уже про настырных телевизионщиков, журналистов и корреспондентов. Твою Александру, елочки пушистые, я не имею в виду. Ей, красотке черноволосой, позволено абсолютно всё…

Началась скучно-однообразная рабочая рутина — пространные разговоры, бестолковая суета, межведомственные разборки. Все так и норовили «отползти» в сторону, переложив ответственность за принятые решения на коллег.

Но потом на объект прибыл Тургаев, рявкнул — по полной программе — пару раз, и всё нормализовалось. Забуксовавший было процесс сразу вошёл в рабочее русло.

Широкоплечие ребята из МЧС, испуганно оглядываясь на сердитого генерал-лейтенанта, быстро накачали оранжевые резиновые лодки и, по серьёзному работая короткими вёслами, доставили на островок врача, двух экспертов и следователя из районной Прокуратуры.

— Тесновато здесь, — недовольно косясь на Сомова, заявил следователь — мужичок желчный и хмурый. — Садитесь-ка, Павел Сергеевич, в лодочку и езжайте к берегу. Отогревайтесь… Не, я всё понимаю: генеральский любимчик, сегодня к вечеру, наверняка, не смотря на малое количество звёзд на погонах, будете назначены исполняющим обязанности Начальника Фрунзенского РУВД. Но, пардон, чем вы нам здесь можете помочь? Зубами клацаете. Отвлекаете сотрудников — голыми посиневшими ногами — от выполнения должностных обязанностей…

— Гы-гы-гы! — дружно заржали врач и эксперты.

— Идите вы к чёрту, уважаемые коллеги, вместе с вашим специфичным юмором, — беззлобно отмахнулся Пашка. — Апчхи! Мешаю? Ладно, уговорили, откланиваюсь. Всех благ. Работайте… Апчхи!

Оказавшись на берегу, он — первым делом — натянул на ноги штаны, носки и сапоги, после чего принялся озираться по сторонам.

Бравые «собровцы», выстроившись в ряд, умело отсекали от места происшествия толпу любопытных обывателей, щедро разбавленную ушлыми корреспондентами и журналистами, вооружёнными микрофонами, фотоаппаратами и диктофонами. Чуть в стороне от толпы, поводя из стороны в сторону разномастными кинокамерами, располагались не менее ушлые и наглые телевизионщики.

— Они, майор, успели тебя заснять, — хохотнул рядом знакомый мужской голос. — Типа — без штанов. Пикантный сюжетец, в гости по утрам не ходи, получится. Прославишься, добрый молодец, на всю нашу огромную страну… Гы-гы-гы!

— Ну, что вы, право? — засмущался Сомов. — И без вас, Трофим Иванович, хватает юмористов…

— Не обижайся, родной, — посоветовал генерал-лейтенант. — Ведомственный юмор — дело святое. Поддерживает, так сказать, стойкий корпоративный дух. Это ты ещё с флотскими оглоедами плотно не сталкивался. А мне в молодости как-то пришлось провести целых три с половиной месяца на борту противолодочного крейсера. Это, доложу, не фунт сладкого азербайджанского изюма. Вот, где юмористы. В том смысле, что волки позорные, хотя и морские… Головой вертишь по сторонам? Сашутку свою высматриваешь? Нет её здесь. Повертелась, покрутилась, снимков наделала на мобильник, со мной поболтала минут пять-шесть, рассказала про Привидение, а потом загрузилась — вместе с удочками и шмотками — в тёмно-бордовый «Жигуль» и усвистала. Вот, фляжку велела тебе передать. Заботливая… Скажи-ка мне, майор, а что ты делал — ранним-ранним субботним утром — на этом безлюдном берегу?

— Дык, учил жену рыбу ловить…

— Понятное и полезное дело. Одобряю и полностью поддерживаю… А водоём, значит, выбрал сугубо из прагматичных соображений? Мол, потому, что находится рядом с домом?

— Не совсем так, — приложившись к фляге, сознался Пашка. — Просто… Тянет меня что-то к этому пруду. Будто бы здесь спрятана-зарыта некая серьёзная тайна. Наверное, как пишут в толстых детективных романах: — «Природный инстинкт сыщика вёл его к намеченной цели…».

— Инстинкт сыщика — это хорошо, — одобрил Тургаев. — Значит, Павлик, ты правильно — в своё время — выбрал профессию… Что же за гадкая сволочь играется с нами? Нервных и доверчивых бастардов натравила друг на друга. Разыграла целый спектакль с Привидением… Что пушистыми ресницами хлопаешь так неуверенно? Допускаешь, что Призрак мог быть настоящим? То есть, природным?

— Больно, уж, всё смотрелось натурально.

— Пренебреги, майор. Потустороннего Мира, вовсе, не существует. По крайней мере, именно так — в официальном порядке — считают высшие чины российского МВД… Гы-гы-гы!

— Может, это неугомонный депутат Митрофаненко поссорил бастардов? — предположил Сомов. — Положил глаз на симпатичную Марину Бокий и решил — таким нестандартным образом — избавиться от соперников? Из серии: — «Одним метким выстрелом убить сразу двух зайцев…»?

— Не получается. Митрофаненко, сразу после тайных переговоров в «Прибалтийской», отбыл в Москву белокаменную и в Питере больше не появлялся. А ты мне, майор, сам недавно докладывал о подслушанном телефонном разговоре между подполковником Назаровым и неизвестным доброжелателем. Мол, сказано было следующим образом: — «Вчера вечером пьянствовали с Колькой Бокием. Приняв на грудь лишнего, он перестал следить за длинным языком и принялся рассказывать всякие пошлые глупости и гадости…». Не мог упомянутый депутат, находясь в Москве, пьянствовать с Толстым бастардом в Питере. Исключено.

— Интересно, а были ли другие претенденты на квартиру заслуженного чекиста? Я имею в виду обиженных наследников. Мол, поссорились со старушкой из-за сущего пустяка, а она — перед смертью — всё имущество, впав в глубокий маразм, отписала чукотскому бастарду. Вот, и веский повод для разборок.

— Бытовая месть незаслуженно обиженных родственников? — брезгливо поморщился генерал-лейтенант. — Пошло, мелко и банально. Более того, скучно, кисло и неинтересно… Впрочем, и эту тусклую версию, ясен пень, надо старательно отработать. Для полного следственного комплекта и на всякий случай…

Оранжевая лодка доставила с острова врача «Скорой Помощи».

Пожилой доктор, натужно кряхтя и болезненно отдуваясь, выбрался на берег и сообщил:

— При мёртвых телах обнаружены документы. Так что, «Свидетельства о смерти» составлены мной по всей форме. Работу завершил. Разрешите откланяться, господа служивые? Спасибо. Всего вам хорошего и, главное, успехов в работе…

— Браток, разреши попользоваться твоим плавсредством? — обратился Пашка к рослому «эмчээснику» в тёмно-синем комбинезоне. — Замёрз я что-то. Глядишь, поработав вёслами, и согреюсь.

— Без вопросов, пользуйтесь… Господин генерал-лейтенант, можно я отойду к своим минут на пять-десять?

— Отойди, милок. Перекури, — разрешил Тургаев и, выждав секунд двадцать-тридцать, заговорщицки подмигнул Сомову: — Решил, как я понимаю, осмотреть береговую линию? На предмет обнаружения следов коварного Призрака?

— Есть такое дело. Чем только чёрт не шутит.

— Молодец. Всё правильно понимаешь. Поплавай, конечно… А бастардов, тем не менее, жалко. Две неожиданные и глупые смерти…

Он размеренно работал вёслами, а надувная оранжевая лодка послушно плыла вдоль берега, ловко огибая все неровности рельефа — камни-валуны, коряги, заросли камыша и осоки.

«Ерунда сплошная, совершенно ничего интересного и заслуживающего нашего внимания», — монотонно шелестел в голове надоедливый внутренний голос. — «Сплошной бытовой мусор кругом — бутылки, банки, старые полиэтиленовые пакеты, пустые фанерные ящики, картонные коробки, старые кострища… Ух, ты! Какая-то крупная рыбина испуганно шарахнулась в сторону. Ещё один налим? Вряд ли, бок-то был светло-серебристым. Скорее всего, карась… Братец, может, повернём обратно? Что мы тут, собственно, позабыли? Злые весенние комарики бодро клубятся над водой. Того и гляди, набросятся… Стоп! Что это там чернеется — сквозь осоку? Брёвна? Ну-ка, гребани правым веслом. Сильнее, лентяй, так тебя и растак! Ага, так и есть, плот…».

Плот оказался надёжным и длинным, но стареньким — прошлогодней или даже позапрошлогодней постройки. А, вот, шест для отталкивания от илистого дна, лежавший на почерневших брёвнах, выглядел, наоборот, свежесрубленным.

Плот был на одну треть вытащен на широкую глинистую отмель, а на светло-жёлтой вязкой глине виднелись чёткие отпечатки ребристых подошв.

— Свежие следы, сегодняшние, — определил навскидку Пашка. — Размера сорок третьего-четвёртого…

Глава семнадцатая

Ещё одна глупая смерть

Он, причалив рядом с плотом, выбрался на пологий болотистый берег и произвёл беглый осмотр. Но ничего подозрительно не обнаружилось, а ребристые следы сапог вели в сторону улицы Димитрова и, попав на твёрдую почву, терялись.

«Насквозь бесполезное дело», — резюмировал поскучневший внутренний голос. — «Возле тротуара, наверняка, неизвестного шутника поджидала легковая машина… Смотри, братец, белая тряпочка слегка подрагивает — на лёгком ветерке — в ветках кустарника… Ну-ну, дело простое и ясное. Некто сообразительный, воспользовавшись особенностями весенней питерской погоды, разыграл спектакль с Призраком. Мол, полоса густого тумана полностью скрыла плывущий плот, только белый балахон был выставлен на всеобщее обозрение. Потом, после прозвучавших воплей и криков, наш весёлый клоун решил, что шутка удалась, и направил плотик в данную периферийную заводь. Вылез на берег, начал торопливо освобождаться от театрального костюма, но просторный балахон случайно зацепился за ольховый куст. Пришлось дёрнуть, нервы-то не железные. Вот, крохотный лоскуток и остался висеть на ветке… Кто это был? Наверняка, неизвестный доброжелатель, столкнувший доверчивых и нервных бастардов лбами. Судя по размеру резиновых сапог, мужчина…».

Сомов вернулся к заводи, ловко столкнул оранжевую лодку с глинистой отмели, забрался, взялся ладонями за древки вёсел и сильно погрёб в обратном направлении.

«Наблюдается ещё одна странная странность», — вновь ударился в пространные рассуждения въедливый внутренний голос. — «Почему наша любопытная Сашенция так быстро покинула поле боя? Всех остальных корреспондентов и журналистов сейчас даже близко не подпускают к пруду. Она же находится под личным покровительством генерал-лейтенанта. Никто прогнать не посмеет. Броди себе по берегу — сколько душе угодно. Фоткай всё подряд, приставай с каверзными вопросами к сотрудникам полиции, экспертам, врачам и „эмчээсниками“. Собирай, короче говоря, „горячий“ материал для эксклюзивной и расширенной газетной статьи. Милое дело… Нет же. Повертелась, покрутилась — по словам Тургаева — минут пять-шесть, а после этого загрузилась в машину Хрусталёва и усвистала. Нетипичная, блин горелый, ситуация. Нетипичная для нашей шустрой и беспокойной амазонки, я имею в виду… А куда конкретно она усвистала? Интересно… Как думаешь, братец?».

Пашка, бросив вёсла, достал из кармана куртки мобильный телефон и вызвал на связь искомого абонента.

— Да, слушаю, — откликнулся тихий приглушённый голос, сквозь который долетали звуки отчаянных рыданий. — Это ты, милый? Подожди минутку, выйду на лестницу…

«Ага, домой она поехала», — внутренний голос был полон горького сарказма. — «Как же. Дождёшься от такой своевольной особы элементарного послушания. Даже, мил-друг Пашенька, и не мечтай…».

Горький плач, заливистые всхлипывания, переходящие порой в тоскливые завывания, неуверенно-смущённые женские голоса, торопливые шаги, дверной хлопок, тишина.

— Это я, — известила Сашенция. — Теперь могу говорить.

— Говорить она может, — недоверчиво хмыкнул Сомов. — Большое спасибо, конечно. Премного благодарен… А ты где, прекрасная корреспондентка? Почему не дома?

— Так, вот, получилось… Хрусталёв приехал к пруду вместе с женой. Ну, мы с Иркой посовещались и решили, что надо поехать к Марине Бокий на Среднюю Охту и сообщить ей обо всём. То есть, сперва подготовить, а уже потом — тактично и ненавязчиво — рассказать…

— О неожиданной смерти обоих чукотско-шведских мужей?

— О чём же ещё?

— И как оно? Подготовили и тактично сообщили? План удался?

— Частично, — тяжело вздохнув, призналась Александра. — У Маринки началась самая настоящая истерика. Даже принялась биться головой о стенку. Светло-зелёная пена выступила на губах. Глаза — безумные-безумные… Хорошо ещё, что вовремя прибежала соседка снизу, работающая врачом в каком-то частном медицинском Центре. Скормила неожиданной пациентке пару красно-белых пилюль, вколола успокаивающий препарат… Сейчас, вроде, Марии стало лучше. По крайней мере, головой о стену больше не стукается, только плачет и причитает…

— Внимательно слушай и запоминай, — велел Пашка.

— Что — запоминать?

— А что новоявленная безутешная вдова причитает и бормочет, то и запоминай.

— Какой же ты, майор, чёрствый! — возмутилась Санька. — Тут такое творится. Типа — южноамериканские слезливые мелодрамы отдыхают. А он, мужлан толстокожий…

— Отставить — эмоции! Какая ещё — в одно неприглядное место — мелодрама? Здесь, милочка моя, речь идёт о преступлении. Понимаешь, о чём тебе толкуют?

— О преступлении? Уверен?

— На сто двадцать процентов. О коварном и хорошо спланированном преступлении, — заверил Сомов. — Поверь опытному и тёртому сыщику… Так что, любовь моя хрустальная, запоминай всё, что услышишь. И вообще, посматривай там. Вдруг, не дай Бог, что… Ладно, конец связи. Извини, дела. До вечера…

На берегу — в месте скопления народа — наблюдались некоторые изменения. Во-первых, к островку с трупами незадачливых дуэлянтов направлялась оранжевая надувная лодка с прокурорским начальством, облачённым в ведомственные ярко-синие мундиры. Во-вторых, Тургаев увлечённо беседовал о чём-то с двумя штатскими личностями.

«Очень солидные и импозантные дяденьки!», — восторженно известил наблюдательный внутренний голос. — «Морды сытые, вальяжные и самодовольные. А офисные костюмы, вообще, полный и окончательный отпад. Каждый, кремлёвским лизоблюдом буду, стоит тысяч по десять американских баксов. Если, понятное дело, не дороже… Натуральные хозяева жизни. То бишь, ярко-выраженные представители современной российской бизнес-политической элиты. Сталина на них, сук наглых и вороватых, нету…».

Пашка причалил к берегу, выбрался из лодки, вытащил её нос на жёлто-серый песок и обернулся. Штатские щёголи, попрощавшись за руку с полицейским генерал-лейтенантом, уверенно зашагали в сторону Бухарестской улицы. В цепочке бойцов СОБРа тут же образовалась узкая прореха, куда неизвестные личности и проследовали.

«А там их уже ждали. Кто — ждал? Верные и преданные телохранители, понятное дело. Штук восемь-десять. Двухметровые все, широкоплечие, с пудовыми кулачищами и, ясная табачная лавочка, в стильных очках с чёрными стёклами», — принялся активно хохмить неадекватный внутренний голос. — «Как же, пингвины антарктические, иначе? Нежных и трепетных олигархов необходимо охранять, устали не зная, от грубого и невоспитанного народа. Дабы, мать его, не порвали в клочья щедрых кормильцев жадного российского чиновничества…».

— Эй, майор! — отвлёк его от раздумий недовольный голос Тургаева. — Ты что там, бродяга, заснул?

Сомов незамедлительно подошёл к начальству и коротко доложил о своей неожиданной находке.

— Плот, говоришь? — задумчиво прищурился генерал-лейтенант. — Свежие следы рядом? Ну-ну, чего-то такого я и ожидал… Какой ещё, к развратной маме, потусторонний Мир, полный загадочных Привидений и таинственных Призраков? Прав, всё же, уважаемый Глава нашего Министерства — одни злокозненные клоуны и преступные лицедеи кругом. И Генеральный прокурор Российской Федерации с ним полностью в этом солидарен… Гы-гы-гы! Ладно, пошутили и будет. Не забудь, Павел Сергеевич, послать к этой отмели экспертов. Пусть, бездельники, снимут отпечатки подошв и возьмут образцы тамошней глины. Может, и пригодятся. Всякое бывает на нашем призрачном Свете, богатом на каверзные сюрпризы…

— Не забуду, — пообещал Пашка. — Обязательно направлю… Трофим Иванович, а что это за мутные деятели, выряженные под крутых олигархов, только что общались с вами?

— Ах, эти…, — скривился словно от острой зубной боли Тургаев. — Они и общались, славные российские олигархи. То бишь, владельцы компании «СибирьИнвест». А также заводов, газет, пароходов и большинства целлюлозно-бумажных комбинатов, расположенных на бескрайних просторах нашей милой Родины.

— Серьёзно?

— Серьёзней не бывает.

— А что им было надо?

— Хрен его разберёт. Приехали, услышав про последнее досадное происшествие. То есть, про дурацкую дуэль, завершившуюся двумя трупами, напичканными — под самую завязку — свинцом. Приехали и объявили, мол: — «Достало нас всё это. Официально отказываемся от строительства офисно-развлекательного Центра. Делайте, что хотите. Хоть парк с детскими аттракционами разбивайте, хоть общественный пляж обустраивайте. А мы, тщательно оценив ближайшие перспективы и дальнейшие риски, умываем руки…». Официально, блин. Умывают, понимаешь. Гниды самовлюблённые и хитрожопые… А что — на самом деле — на уме у российского олигарха? Этого никто не знает. Ни Президент России. Ни Папа Римский. Ни сам Господь Бог… Гы-гы-гы! Всё, майор, заканчивай лыбиться и приступай к текущим делам. А я, извини, поехал. Куда? Общаться с другими подчинёнными. Их у меня, слава российской Конституции, как собак нерезаных…

Текущие дела затянулись до самого вечера: составление и подписание самых разных справок, протоколов и прочих бумажек, кропотливая работа с экспертами, вялая пикировка с махровыми бюрократами из районной Прокуратуры.

Наконец, всё завершилось: трупы бастардов, старательно упакованные в чёрные пластиковые мешки, увезли в районный морг, эксперты, «эмчээсники», прокурорские служащие и настырные журналисты-корреспонденты разъехались по конторам, уставшие и слегка разочарованные купчинские обыватели разошлись по домам. Только три пары сержантов-постовых, оставленные на ночное дежурство, бдительно прогуливались-бродили по берегу злосчастного водоёма.

Сомов, выдав подчинённым последние развёрнутые инструкции, прошёл на остановку, сел в трамвай «двадцать пятого» маршрута и принялся с интересом прислушиваться к разговорам пассажиров, посвящённым, как легко догадаться, утренним печальным событиям.

— Ничего я и не придумываю! — активно возмущалась пожилая тётка со старомодным пуховым платком на голове. — Мой внучок Митенька там самолично присутствовал. Хотел рыбки наловить для кошки Муськи. Она, зараза хвостатая, страсть как обожает купчинских ротанов. Глотает их, практически не жуя… Так вот. Только солнышко взошло, как оно и появилось — белоснежное Привидение. Зубами злобно заскрежетало и давай — во всю глотку — выть по-волчьи. Митька, понятное дело, слегка испугался и, бросив снасти, убежал. Потом, конечно, вернулся, мол, удочку жалко стало. Новая, отцом дарёная… Глядь, а по пруду, гоняясь за Призраком, плывут надувные лодочки. Оранжевые-оранжевые такие. А в лодках сидят бравые спецназовцы в пятнистом камуфляже, вооружённые до самых коренных зубов… Туда-сюда, слово за слово, началась отчаянная и неуправляемая перестрелка. «Камуфляжники» палили, как им и полагается, из отечественных автоматов, а подлое Привидение, мать его, отстреливалось из старинной шведской мортиры. Пятерых солдатиков на части разорвало. А подлый Призрак, глумливо рассмеявшись, нырнул и скрылся в бездонной пучине пруда…

— Бесстыжее и неумелое враньё! — оппонировал тётке худосочный гражданин бомжеватого вида. — Ну, не умеют Призраки стрелять. Совсем. Тем более, из шведских мортир. Это я вам, граждане, как кандидат физико-математических наук авторитетно заявляю… Дело было так. Отважные спецназовцы окружили подлое Привидение. Одни лодки поплыли со стороны улицы Димитрова, а другие — со стороны кирпичного завода. Причём, в этих надувных посудинах всяких «солдатиков» не было и в помине, сплошь — офицерский состав… Итак. Наши воины благородно предложили Призраку сдаться, мол, сугубо для мирного научного изучения. А он, тварь неблагодарная, наотрез отказался и начал грязно материться. Тогда генерал-лейтенант Тургаев, дабы пресечь непотребную брань, приказал — по мегафону — открыть огонь на поражение… Здесь неприятный казус и произошёл. Привидения, они же бестелесные. Это я вам, граждане, как кандидат физико-математических наук авторитетно говорю. Поэтому автоматные пули и пролетали через Призрак насквозь… Короче говоря, перестреляли незадачливые спецназовцы друг дружку. Было убито наповал шесть майоров и два подполковника. Ну, и раненых, понятное дело, без счёта…

— Всего восемь трупов? — вмешалась в разговор ярко-накрашенная и слегка подвыпившая блондинка среднего возраста. — Полная ерунда! Чушь законченная! Я сама — в районе часа дня — проезжала мимо проклятого пруда. Там одних только «Скорых» стояло штук сорок-пятьдесят. И в них здоровенные «эмчээсники», трусливо и обеспокоенно оглядываясь по сторонам, загружали чёрные пластиковые мешки с покойниками. Загружали и загружали, загружали и загружали, загружали и загружали. По три-четыре мешка в одну машину…

На углу улиц Купчинской и Ярослава Гашека трамвай остановился. Сомов выбрался наружу, закурил, купил в ближайшем ларьке шесть банок пива и — усталой походкой — заковылял к родимому дому.

Лифт, как назло, не работал. Пашка, изредка чертыхаясь и матерясь, поднялся на восьмой этаж, перевёл дыхание и два раза коротко надавил указательным пальцем на кнопку звонка.

— Мяу! — раздалось из-за двери.

— «Ничего не понимаю», — по-честному признался сбитый с толку внутренний голос. — «Дом и подъезд, однозначно, наши. Может, братец, ты этажом случайно ошибся? Да, нет. Дверка знакомая, оббитая — лет пятнадцать-шестнадцать тому назад — светло-бежевым дерматином. Не говоря уже о латунном номере квартиры…».

Сомов ещё пару раз прикоснулся к кнопке звонка.

— Уже иду! — оповестил звонкий женский голос. — Буквально-таки лечу! Подожди минутку…

Дверь приоткрылась.

— Мяу! — прозвучало снова.

Пашка машинально опустил глаза вниз, и его усталому взору открылась завлекательно-прекрасная картинка: безумно-стройные, знакомые-знакомые женские ноги, плохо скрытые коротеньким домашним халатиком, а к этим знакомым стройным ногам доверчиво и нежно прижимался крохотный чёрно-белый котёнок.

— Проходи, милый. Не стесняйся, — предложила Александра. — Знакомься. Этого симпатичного малыша зовут — «Аркаша». Уже откликается.

— Откликается? — прикрыв за собой дверь, засомневался Сомов. — Мал больно…

— Не веришь?

— Да, как-то не очень.

— Сейчас проверим. Пошли на кухню… Аркаша! Аркаша! Молчишь? Хорошо, попробуем по-другому… Аркадий!

— Мяу! — отозвался котёнок.

— Аркадий!

— Мяу!

— Вот, видишь? — обрадовалась Сашенция. — Он просто ещё слегка стесняется своего уменьшительно-ласкательного имени. Мол, мы же ещё слишком мало знакомы…

— А откуда он, вообще, взялся?

— Как это — откуда? С памятью совсем не дружишь? Ты же, майор, сам давеча неоднократно говорил, мол: — «Рыба, пойманная в проклятом пруду, годится — по экологическим параметрам — только для кормления кошек. Обязательно, штатским гадом буду, сходим к метро и купим там симпатичного котёнка…». Говорил, морда ментовская? Факт, однако… Я так и поступила. То есть, вернувшись от Марины Бокий, наварила рыбы — налима, щурка, окушков и ротанов. А после этого, приняв горячий душ и открыв все окна для срочного проветривания (запах варёной рыбы — это что-то), отправилась к метро и купила там — у седенькой приличной старушки — этого смешного чудика. Посмотри, какие у него красивые глаза.

— Тёмно-зелёные, задумчивые и хитрые, — выставляя на кухонный стол пивные банки, усмехнулся Пашка. — Прямо как у нынешнего российского Премьер-министра… А рыбку-то трескает с отменным аппетитом. Аж, за ушами пищит. Молодец…

— Ты же, наверное, очень-очень устал? — забеспокоилась Александра. — Усаживайся, сейчас я тебя буду кормить ужином.

— Как ты определила, что — «очень-очень»?

— По количеству банок с пивом. Не более того. Подумаешь, третий бином Ньютона… Когда, любимый, ты приходишь с работы с двумя банками, то это означает — «начальство достало». Когда с тремя — «слегка перенервничал». С четырьмя — «устал». Ну, и так далее…

— Расскажи, как там всё было — у Марины, — вскрывая первую банку, попросил Сомов.

— Сперва не очень, — доставая из холодильника продукты, поскучнела Санька. — Извини, но полноценных разносолов предложить не могу. Времени не было. То одно, то другое… Давай, я тебе отварю сарделек и разогрею магазинную пиццу в микроволновке? Сойдёт?

— Вполне. Ты, красавица, не увиливай. Рассказывай.

— Как скажешь, майор… Значит, приехали. А Маринка не одна, а с подружкой — Татьяной Петровой, проживающей в соседнем доме. Посидели, кофейку попили с конфетами. Разговор о завтрашней погоде и о последних веяниях парижской моды откровенно не сложился. Даже некоторая тревожная напряжённость образовалась. Тут Ирка Хрусталёва, будучи девушкой простой и прямой, не выдержала и бухнула, мол, так и так: — «Бастарды устроили самую настоящую дуэль на пистолетах и, заигравшись, перестреляли друг друга. Причём, насмерть…». Оно и началось — вопли, пена на губах, удары головой о стену. Мы с Иришкой тут же навалились на Марину, повалили на диван. Ну, чтобы она не покалечилась. А Танька, вспомнив о соседке-докторше, побежала за ней. Объяснила всё, привела. Та прихватила с собой медицинский саквояж. Разжали Маринке рот, заставили проглотить две таблетки. Потом докторша сделала укол… Наступило улучшение. Мария лежала неподвижно, только плакала, тихонько подвывала и бормотала всякую чушь. Потом Ирка вспомнила о спешном важном деле и ушла, мол: — «Не беспокойтесь, девчонки, не провожайте. Я дверь захлопну…». Минут через пятнадцать-двадцать Маришка уснула. Докторша пообещала, что будет за ней присматривать. Ну, мы с Татьяной и решили, что пора разбегаться по домам… Поймала такси и поехала в Купчино — рыбу варить и котёнка покупать. Всё, доклад закончен…

Многообещающе зашипела пицца в микроволновке. Одновременно с этим затренькал телефон.

— Дома уже? — спросил из мобильника мужественный голос генерал-лейтенанта. — Отдыхаешь? Ужинаешь? Пиво пьёшь?

— Отдыхаю. Ужинаю. Пью, — подтвердил Пашка. — Вернее, пока только пью, а ужинать только собираюсь.

— Молодец… Угадай с одного раза, кто сейчас, бросив все важные субботние личные дела, торопится из Москвы в Питер? То бишь, уже садиться в самолёт?

— Неужели, депутат Митрофаненко?

— Он самый. Более того… Ты, майор, смотришь ваш купчинский телевизионный канал — «Дом»?

— Иногда.

— Завтра, в пятнадцать ноль-ноль, обязательно ознакомься. Наш беспокойный депутатик будет речь пламенную толкать.

— Понятно, ознакомлюсь. А вы откуда…

— Откуда я про это знаю?

— Ага.

— От одного знакомого и информированного верблюда, — многозначительно усмехнулся Тургаев. — В том плане, что от коллег из параллельной Конторы.

— Господа «фээсбэшники» подключились к расследованию?

— А ты как думал, голубь белокрылый? Два трупа высокопоставленных питерских чиновников, отнюдь, не шутка. Конечно, подключились. Как и положено… Ладно, не буду больше отвлекать, ужинай.

— Ну, верная майорская жена, где мои питательные сардельки и ароматная пицца? — отключив мобильник и громко сглотнув голодную слюну, поинтересовался Сомов. — Давай, мечи всё на стол…

Снова зазвонил телефон — на этот раз в комнате.

— Это городской. Не беспокойся, милый, я подойду, — засуетилась Александра. — Сосиски в ковшике на плите. Пицца в микроволновке. Возьми сам. И, пожалуйста, смотри под ноги — чтобы случайно не наступить на Аркашу.

— Сам, так сам, — поднимаясь с табурета, пробормотал Пашка. — Первый раз, что ли? Мы люди привычные… Аркадий, иди сюда. Давай я тебя — для пущего спокойствия — посажу на стол? Кыс-кыс-кыс!

— Мяу!

— Иди, не кочевряжься. Молодец… Нюхаем пивную банку? Рановато тебе. Вот, когда подрастёшь — обязательно дам попробовать… Так-с, сардельки. Будешь? Сейчас я тебе отрежу кусочек. А теперь подую для охлаждения, чтобы не обжёгся… Держи, хвостатый. То есть, лопай… Как оно тебе? Урчишь? Значит, нравится. А теперь и я слегка подкреплюсь, если не возражаешь. Пополню, так сказать, запас калорий, растраченный за долгий трудовой день…

— И-и-и, — раздалось сзади.

Это Сашенция, обняв дверной косяк, самозабвенно рыдала:

— И-и-и… Маринка повесилась…

Глава восемнадцатая

Одной загадкой больше

На приведение Александры в чувство ушло около пятнадцати минут, две банки с пивом, одна аппетитная сарделька, полтора десятка поцелуев и громкое урчание Аркадия.

— Ну, окончательно пришла в себя? — отправляя пустую алюминиевую банку в мусорное ведро, уточнил Сомов. — Можешь членораздельно говорить и внятно отвечать на вопросы?

— Кажется, м-могу, — крепко прижимая котёнка к груди, выдавила Сашенция. — С-спрашивай…

«К безумно-аппетитной и совершенной груди», — уточнил педантичный внутренний голос. — «Третьего с половиной размерчика…».

— Кто тебе звонил?

— Соседка-докторша. Ик… Она немного посидела со спящей Мариной, а потом, заперев входную дверь ключами, найденными в сумочке, спустилась в свою квартиру — готовить обед. У неё, по её же словам, старенькая больная мама и прожорливый любовник. Ик… Потом поднялась. Посидела. Опять спустилась. Ик…

— Ещё пивка?

— Давай. Ик… Спасибочки. Полегчало. Так вот… Примерно полчаса назад она снова поднялась на этаж выше. Смотрит, а дверь в квартиру Бокиев не заперта…

— Врачиха уверенна, что в последний раз, уходя, заперла дверь? — не удержался от вопроса Пашка.

— Клянётся и божится. Мол, на оба замка, точно помнит… Короче говоря, соседка посомневалась немного и вошла. А там… Маринка висит. Сняла в одной из комнат старинную люстру и повесилась — на поясе от халата, привязанном к чугунному крюку. Вот, и всё. Доклад закончен.

— Ну-ну, — задумчиво пробурчал Сомов. — В «Скорую» и в полицию твоя докторша, надеюсь, догадалась позвонить? Аркадий, отстань, пожалуйста. Нет у меня больше сарделек. Рыбку кушай.

— У меня есть. Иди сюда, котик. Кыс-кыс-кыс! Кушай, родной, кушай… А врачиха, между прочим, она не моя, а общественная. Не лепите лишнего, гражданин начальник. Позвонила, конечно… Слушай, может, надо поставить в известность генерал-лейтенанта?

— Поставим, понятное дело. Передай, пожалуйста, мобильник…

— Жалко деваху, — искренне огорчился Тургаев. — Симпатичная была. Фигуристая и длинноногая. А глаза — просто замечательные. Сиреневые, миндалевидные и чуть-чуть влажные. Как у пугливых горных лам. Эх, жизнь наша — жестянка… Придётся, судя по всему, снова подключать «фээсбэшников». Их высоколобые эксперты — нашим нечета. Сильнее и продвинутее на порядок. Если не на два.

— Сомневаетесь, что имело место банальное самоубийство? — удивился Пашка.

— Сомневаюсь, майор. Сомневаюсь. Должность у меня такая, генеральская насквозь. А ещё чутьё имеется. Всё, что связано с вашим дурацким купчинским прудом — дурно пахнет… Заканчиваем с лирикой. Выезжай, Павлик, на место. Хорошенько осмотри квартиру, понюхай воздух, опроси свидетелей. Я отзвонюсь в Красногвардейское РУВД, попрошу, чтобы они не препятствовали. Вернее, прикажу… Ещё одно. Найди семейный архив этих Бокиев. Помнишь, Сашутка рассказывала про старинные фотографии всяких и разных раритетов?

— Помню.

— Это хорошо. Сложи все найденные документы и фотографии в отдельную коробку и передай её «фээсбэшным» экспертам. Ладно, конец связи. Работай…

Отключив мобильник, Сомов многозначительно покашлял в кулак и вопросительно уставился на жену.

— Что такое? — забеспокоилась мнительная Сашенция. — Я очень растрёпанная? Глаза покраснели?

— Ты, радость моя, безумно-симпатичная, — заверил Пашка. — Симпатичней просто не бывает… Продолжаем нашу познавательную беседу. Итак, вы — совместными усилиями — разжали Маринке рот и заставили её проглотить две цветные таблетки. Потом докторша сделала успокаивающий укол. Наступило улучшение. Мария лежала неподвижно, только плакала, тихонько подвывала и бормотала всякую чушь… Кукую — конкретно — чушь она бормотала? Запомнила?

— Конечно. Ты же сам велел мне по телефону, мол: — «Запоминай всё, что услышишь. И вообще, посматривай там. Вдруг, не дай Бог, что…». Сперва Маринка клялась в вечной и пламенной любви к «Николаше» и к «Глебчику». Рассказывала (обрывочно и бестолково, понятное дело), о том, какими они оба были внимательными, заботливыми и нежными. Потом переключилась на какие-то несметные сокровища. Мол: — «Будь он проклят, этот семейный клад. Я так и знала, что добром это не закончится. Может, и нет никаких сокровищ? Зачем, зачем мы ввязались в эту мутную историю?» Уже в самом конце, прежде чем уснуть, она принялась угрожать: — «Убью Митрофанова. Сволочь депутатская, сладкоголосая. Уговаривал меня развестись с Коленькой. Обещал сделать Первой леди Санкт-Петербурга. Это он, тварь очкастая, виноват во всём…».

— В чём — во всём?

— Не знаю, — засмущалась Александра. — Марина уснула, так и не закончив фразы… А эта штуковина тебе, случаем, не пригодится?

— Что это такое? — с интересом рассматривая длинную и узкую картонную коробочку, спросил Сомов. — Странная надпись: — «Burana — Z-145». На боках напечатана информация на английском языке и на латыни.

— Упаковка от успокоительного препарата, который вколола Марине соседка-докторша. Сейчас там находится пустой одноразовый шприц, который — до применения — был заполнен вязкой ярко-изумрудной жидкостью. Прихватила из помойного ведра на всякий пожарный случай. Как-никак, жена опытного и тёртого сыщика.

— Молодцом, боевая подруга. Так держать, растёшь — прямо на глазах. Всё, я побежал. Не скучай…

Оперативники из Красногвардейского РУВД, надо отдать должное, оказались ребятами адекватными — поглядывали, конечно, косо, но не мешали и с глупыми подколами не лезли, мол: — «Генеральский любимчик — это звание такое. Выше полковничьего, ясен пень…».

А может, природная тактичность оперативников была здесь не причём, и они, просто-напросто, слегка стеснялись-опасались двух «фээсбэшных» экспертов? Эксперты были дяденьками солидными — очкастыми, худющими, лохматыми и бородатыми. Чего ожидать от таких важных деятелей? Вдруг, они со специфичным «ментовским» юмором совсем не дружат?

Пашка целенаправленно и аккуратно, стараясь никому не мешать, перемещался по квартире покойных супругов Бокиев, а его сосредоточенный внутренний голос вдумчиво комментировал увиденное: — «Просторная и удобная квартирка. Две комнаты метров по восемнадцать-двадцать квадратных, а третья, выполняющая функцию гостиной-столовой, раза в два больше. Здесь женский труп и лежит. Неаппетитное, надо признать, зрелище. Из петли вынули, но упаковывать в чёрный пластиковый мешок пока не торопятся… Потолки высоченные. Кухня человеческая, как три наших „купчинских“. Туалет и ванная комната раздельные. А, вот, хороший ремонт этим хороминам не помешал бы, честное слово. Наверное, у хозяев руки не дошли. У безвременно-почивших хозяев… Прихожая приличных размеров. Фанерная дверка. Что, интересно, за ней? Кладовка-гардеробная на добрые восемь квадратных метров. Здесь и спрятаться — в случае экстренной необходимости — можно…».

В кладовке, как раз, и обнаружился семейный архив покойных, аккуратно сложенный в большую картонную коробку из-под цветного советского телевизора — «Радуга».

— Богатый улов, — одобрил один из бородатых экспертов. — Общие тетради, надо думать — личные дневники Глеба Бокия. Толстенные амбарные книги. Неужели, деловые бумаги трёх экспедиций на Кольский полуостров? Фотографии… Как тебе фотки, майор?

— Внушают, понятное дело, — пожал плечами Сомов. — Хотя, надо признать, несколько неожиданно…

«Охренеть и не встать!», — заявил прямолинейный внутренний голос. — «А нас ещё уверяют на полном серьёзе, что секса в СССР не было. Что же это тогда? Нет, конечно, есть и нормальные фотографии — загадочная чаша, каменная „свеча“, фрагменты древней дороги, полуторки, взбирающиеся на горный перевал. Но много и откровенной порнографии. Причём, сразу видно, что это не типографские открытки, а старинные любительские снимки. Ну-ну, теперь понятно, в кого пошёл почивший Николай Фёдорович. То бишь, в родимого прадедушку…».

— И что вы со всем этим будете делать? — поинтересовался Пашка.

— Изучать, — хмыкнул эксперт. — Тщательно и с выдумкой. Используя весь имеющийся арсенал оборудования и приборов.

— Майор, иди сюда, — позвали с кухни. — Ты же хотел пообщаться со свидетельницами?

На кухне находились: молоденький оперативник из Красногвардейского РУВД, второй эксперт-бородач и две заплаканные женщины среднего возраста.

— Татьяна Петрова, — представилась полноватая шатенка. — Подруга… э-э-э, покойной.

— Тамара Непейвода, — отрекомендовалась миниатюрная блондинка. — Соседка с нижнего этажа. Семейный доктор широкого профиля.

— Очень приятно познакомиться, — добросердечно улыбаясь, заверил Сомов. — Хочу задать вам, милые девушки, парочку вопросов.

— Спрашивайте…

— Во-первых, замки на входной двери. Они остались ещё от прежней хозяйки?

— Нет, конечно же, — отрицательно помотала головой Татьяна. — Их сменили сразу же, после переезда из Певека. Николай и Мария были очень приземлёнными, осторожными и разумными людьми.

— А ключи? У кого-нибудь — кроме Бокиев — были ключи от новых замков?

— Ни у кого. Это полностью исключено.

— Может, у домработницы? У соседей — чтобы поливать цветы во время отсутствия хозяев?

— Нет-нет. Марина и Коля… Как же это объяснить? Они очень любили свою квартиру. Прямо-таки обожали. У меня даже иногда складывалось впечатление, что и гостей они принимали крайне неохотно. Словно через силу. Так бывает…

— Бывает, — покладисто согласился Пашка. — Перехожу к вопросам из медицинского блока… Вы, Тамара, какое лекарство вкололи… м-м-м, гражданке Бокий?

— «Burana — Z-145», — слабым голосом ответила блондинка. — Очень сильное успокаивающее средство, производится в Финляндии. Рекомендуется к применению при нервных срывах у пациентов, могущих спровоцировать попытки суицида… А входную дверь — прежде, чем спуститься в свою квартиру — я запирала на оба замка. Ключи? Нашла в Марининой сумочке.

— В мусорном ведре я обнаружил картонную упаковку с пустым одноразовым шприцем, — сообщил бородатый эксперт.

— А сколько всего успокаивающих уколов было сделано? — насторожился Пашка. — Марине, я имею в виду?

— Один.

— Вы уверены в этом? Может, всё-таки, два?

— Конечно, один, — начала заметно волноваться докторша. — Как я уже говорила, «Z-145» является очень сильным препаратом. С ним нельзя шутить.

— Что может произойти при повторном — через краткий период времени — уколе?

— Возможны всякие негативные побочные последствия и эффекты. Для каждого конкретного человека — индивидуальные.

— Крышу запросто может снести, — сладко зевнув, пояснил бородач. — Например, минут на пятнадцать-двадцать. Или же навсегда. Тут, уж, как кому повезёт… Что же касается негативных побочных эффектов. Повторное применение «Z-145», например, с полуторачасовой задержкой, может привести к «зомбированию» пациента. То есть, он (или же, как в нашем случае, она), становится полностью управляемым. Скажи такому, мол: — «Убей прохожего!». И он, находясь в трансе, убьёт. Скомандуй: — «Сними люстру, привяжи к крюку поясок от халата и повесься!». Он снимет, привяжет и повесится. Негативный побочный эффект…

— Но укол-то, честное слово, был один! — продолжала настаивать белобрысая Тамара.

— Один ли? — Сомов выложил на стол картонную упаковку из-под препарата, переданную ему Сашенцией, после чего вопросительно посмотрел на бородатого, мол: — «А где, братишка, твоя?».

«Фээсбэшный» эксперт, молча, пристроил рядом вторую упаковку — визуально точную копию первой.

— Ерунда какая-то, — заплакала врачиха. — Клянусь, что ни сном, ни духом… Стойте! Упаковки-то разные! Вот, эта — моя, — ткнула указательным пальчиком. — Видите — штрих-код сбоку? Он предназначен для таможенных складов, на случай выборочной проверки груза. Оптовик закупает препарат у финской компании, завозит на склады, производит растаможку, а потом продаёт — средними и мелкими партиями — клиникам и всем прочим медицинским учреждениям… Вторая коробочка? Приметный штрих-код на ней отсутствует. Значит, этот шприц с «Z-145» был приобретён непосредственно в Финляндии. А у меня, извините, даже заграничного паспорта нет…

— Предлагаю подытожить, — вмешался в разговор «красногвардейский» оперативник. — Получается, что некий злоумышленник тайно проник в квартиру, коварно вколол гражданке Бокий вторую дозу сильнодействующего финского препарата «Burana — Z-145», после чего «заставил» потерпевшую повеситься?

— Получается, что так, — жизнерадостно закивал лохматой головой бородач. — Вполне жизненная и правдоподобная версия. Будем её проверять. Вскрытие, как говорится, покажет.

— Но, ведь, супруги, проживавшие в этой квартире, не доверяли ключей от входной двери посторонним? Опять же. Допустим, что и доверяли. Бывает. Почему же тогда неизвестный злодей, покидая квартиру, не запер за собой дверь? Это было бы ему на руку. То есть, способствовало бы эффективному заметанию следов.

— Не было у преступника ключей, — резюмировал Пашка. — Или же у преступницы… Зато форточка в спальне приоткрыта. Невелика, понятное дело, форточка. Я не влезу, плечи застрянут. Но субтильный мужчинка запросто поместится. Не говоря уже о подростке… Один замок имеет защёлку. Другой нет. Злодей подумал-подумал, да и оставил дверь незапертой…

Домой он приехал уже на рассвете.

— Как дела, милый? — сонно проворковала из супружеской спальни Сашенция. — А мы с Аркадием тебя ждали и ждали. Ждали и ждали. А потом, как-то незаметно, уснули…

— Предварительно допив всё пиво? — уточнил Сомов.

— Ага. Угадал.

— Мяу, — подтвердил вышеупомянутый котёнок…

Глава девятнадцатая

Туманные подсказки

Утро выдалось шумным и беспокойным. Сперва пришлось прочитать целую лекцию, посвящённую туалетным делам, котёнку. Но упрямый Аркадий никак не хотел принимать старую чугунную сковородку за полноценный туалет — орал дурным голосом и норовил (понятно — с какими намерениями), забраться под низенький диван.

— Сходи, любимый, в ближайший зоологический магазин, — велела растрёпанная Александра. — Купи пластиковый лоток и специальный туалетный наполнитель.

— Можно, я сперва попью кофе? — заныл Пашка. — В сон клонит безбожно, глаза не хотят полноценно раскрываться.

— Нельзя. Потом попьёшь. Когда обеспечишь несчастного Аркашеньку всем необходимым. И вообще, чья была идея — обзавестись котёнком? Вот, то-то же. Теперь отдувайся…

Сомов, посетив туалет и наскоро умывшись, облачился в спортивный костюм и, прихватив кошелёк, отправился за покупками.

На улице было хорошо — солнечно, тихо и безветренно, только слегка прохладно. Даже шустрые и беспокойные питерские воробьи не гомонили, как обычно, а сидели — длинными молчаливыми рядами, зябко нахохлившись — на чёрных высоковольтных проводах.

«Весна, как-никак», — прокомментировал рассудительный внутренний голос. — «Ночи ещё холодные. Ничего, к обеду окружающий воздух обязательно прогреется…».

Железная дверь магазинчика — «Всё для домашних животных» оказалась закрытой.

— Начинает работать только с десяти ноль-ноль, — ознакомившись с вывеской, пробормотал Пашка. — А сейчас только девять тридцать пять. Чем заняться?

«Как это — чем?», — возмутился повеселевший внутренний голос. — «Надо всенепременно пивка попить, ясен пень! Вчера нам достались сущие капли, почти всё, восстанавливая пошатнувшуюся нервную систему, Сашенция выдула… Вон за тем углом, как помнится, расположена отличная рюмочная. Работает с восьми утра. Пошли, дружище, поправим здоровье… Что ещё за глупые сомнения? Мол, майору российской полиции, временно исполняющему обязанности Начальника Фрунзенского РУВД, неудобно посещать такие откровенно-злачные заведения? Типа — не к лицу? Пренебреги, братец. Пусть купчинские обыватели думают, что ты занят оперативно-розыскной деятельностью. То есть, встречаешься в неприметной рюмочной с тайным агентом-стукачом. Обычное дело. По крайней мере, такое часто показывают в многочисленных телесериалах, посвящённых нелёгкой работе отважных российских ментов…».

Он повернул за угол и, широко улыбнувшись, остановился — к стареньким тёмно-бордовым «Жигулям» приближался Серёга Хрусталёв, «упакованный» в приличный — до неаппетитной отрыжки — светло-коричневый офисный костюм.

— Доброго утра! — поздоровался Сомов. — Шикарно выглядишь.

— Привет, сыщик, — отозвался бывший писатель-фантаст. — Стараюсь. Будь оно неладно…

После крепкого рукопожатия Хрусталёв сообщил:

— Долго жить будешь, господин майор. Несколько минут назад я, как раз, вспоминал о тебе.

— С какой стати вспоминал-то?

— Позвонить хотел. Да подумал, что вы с Санькой ещё дрыхнете. Молодожёны, как-никак.

— Позвонить — для чего? — «сделал стойку» Пашка. — Чтобы поделиться важной информацией?

— Ну, у тебя и нюх, дружище Шерлок. Прямо как у породистой охотничьей собаки… Да, ты прав. Нарыл я кое-чего про заслуженного чекиста Глеба Бокия. Интересная и перспективная информация, могущая на многое пролить свет…

— Так рассказывай. Не томи.

— Придётся, уважаемый Павел Сергеевич, отложить нашу беседу на некоторое время, — извинительно подмигнул Хрусталёв. — Спешу. Вернее, уже опаздываю.

— Так, ведь, воскресенье.

— В частном бизнесе выходных не бывает. По крайней мере, у хозяев означенного бизнеса и у менеджеров, подвернувшихся этим хозяевам под горячую руку. Уже через полчаса начнётся важное совещание, посвящённое срочному расширению бизнеса и агрессивному занятию новых продуктовых ниш… А у тебя какие планы на сегодняшний день? Сможешь часам к шести вечера подгрести в «Капитаны»?

— Постараюсь.

— Тогда — до встречи?

— Ага. Счастливо отсовещаться…

Тёмно-бордовый «Жигуль», недовольно похрюкивая, укатил.

Над входной дверью рюмочной наблюдалась прямоугольная гордая вывеска, украшенная откровенно-пафосным текстом: — «Самый лучший гадюшник на Свете!».

— Затейники купчинские, — оценив шутку, незлобиво пробурчал Сомов и прошёл внутрь.

Он купил два пол-литровых бокала с пивом, блюдечко с подсолёнными сухариками и, не обращая никакого внимания на удивлённые взгляды небритых завсегдатаев, прошёл в дальний конец зала.

Прошёл, устроился за колченогим обшарпанным столиком, бросил в рот сухарик, вяло разжевал, глотнул пивка, поморщился… Нет, пиво-то было свежим и вполне приличным, в Купчино другого — по определению — не держали. Просто…

«Чего же такого нарыл Серёга в городских архивах и библиотеках?», — гадал заинтригованный внутренний голос. — «Что узнал? Голос у Хрусталёва был серьёзным-серьёзным. А вид — бесконечно-усталым… Теперь и пиво уже не в радость. Я имею в виду, до шести вечера. То есть, до тех пор, пока вся эта туманная „хрусталёвщина“ не прояснится…».

В десять ноль-ноль, покончив-таки с пивом, он покинул рюмочную, посетил открывшийся зоомагазин и, совершив заказанные покупки, вернулся домой.

— Тебя, майор, только за смертью посылать, — наполняя пластиковый поддон светло-голубым туалетным наполнителем, ворчала Александра. — Бедное животное извелось всё, а ему, законченному алкоголику, и горя мало. Не торопится никуда. И свежий пивной дух ощущается явственно… Не надо, пожалуйста, оправдываться. Всё равно не поможет… Аркаша, иди сюда. Кыс-кыс-кыс! Иди, маленький, не бойся. Гнездись… Вот, молодец! Пошли-ка, милый, на кухню. Не будем смущать котёнка. Угощу, так и быть, кофейком по-арабски…

Наполнив фарфоровые чашки кофе, Сашенция мило улыбнулась и совершенно предсказуемо попросила:

— А теперь, отважный сотрудник доблестной российской полиции, рассказывай.

— О чём?

— Во-первых, о ночных событиях на Средней Охте. Во-вторых, о том, почему ты, посетив зоомагазин, вернулся таким задумчивым. А, в-третьих, о своей неземной любви ко мне…

Пашка закурил и, прихлёбывая ароматный кофе, приступил к повествованию.

Александра слушала очень внимательно, лишь изредка ненавязчиво комментировала:

— Считаешь, что неизвестный злодей проник в квартиру Марины через незакрытую форточку? Реальный, на мой взгляд, вариант. Там же — за форточкой — располагается просторный балкон… Серёга Хрусталёв разжился важной информацией? Вполне может быть. Он парнишка настойчивый и упорный…

А, вот, поговорить о любви не удалось — внезапно ожил Пашкин мобильник, и голос Тургаева поинтересовался:

— Как дела, молодожён в майорских погонах? Не забыл о сегодняшнем важном деле?

— Э-э-э…, — замялся Сомов. — Сейчас вспомню. Обязательно. Сейчас-сейчас…

— Что ты, охламон, должен сегодня посмотреть?

— Посмотреть?

— Ага. По ящику. В три часа дня.

— Вспомнил. Телевизионный канал «Дом». Беседа с депутатом Государственной Думы Митрофаненко.

— Молодец, памятливый, — похвалил генерал-лейтенант. — Я, собственно, по этому поводу и звоню. То бишь, хочу сделать тебе предложение, от которого умные люди не отказываются… Подъезжай, Павел Сергеевич, ко мне в Управление к четырнадцати тридцати. Выпьем, посоветуемся, обсудим текущие дела. А потом вместе полюбуемся на депутатское выступление. Покумекаем… Что говоришь? Да, мой ящик теперь принимает купчинский телеканал «Дом». Ведомственные умельцы подсуетились. Всё. Жду. Сашутке передавай привет…

Тургаев сказал чётко, мол: — «Посоветуемся, выпьем…». Поэтому пришлось, не прибегая к услугам верного «Опеля», добираться до улицы Некрасова на общественном транспорте.

Сомов вошёл в серый приземистый особнячок с мраморными колоннами по фасаду, предъявил на «вертушке» служебный пропуск, поднялся на второй этаж, свернул направо, прошёл длинным коридором и вскоре оказался в просторной генеральской приёмной, заставленной кожаными диванами, журнальными столиками и искусственными пластмассовыми пальмами в уродливых керамических кадках.

Сексапильная секретарша — с капитанскими погонами на узких сексапильных плечах — многозначительно кивнула рыжеволосой головой на приоткрытую дверь, мол: — «Давай, следуй, Хозяин уже заждался…».

Пашка осторожно заглянул в кабинет и, сглотнув слюну, вежливо поинтересовался:

— Можно?

— Проходи, проходи, орёл! — солидно пророкотало в ответ. — Не мандражируй. Будь как дома. Не укушу…

«Служебный кабинет классического российского бюрократа, закостеневшего в собственном махровом бюрократизме», — презрительно хмыкнул нагловатый внутренний голос. — «Длинный начальственный стол для переговоров, оснащённый симпатичной и гладкой чёрно-фиолетовой столешницей. Неужели, натуральный морёный дуб? Богато, ничего не скажешь… Элегантные офисные стулья, надо думать, итальянского производства. Высокие пластиковые стеллажи, выстроившиеся вдоль стен и забитые — под самую завязку — разнообразными справочниками и разномастными картонными папками. Антикварное кожаное кресло, расположенное в торце стола. Над креслом висит картина маслом в массивной позолоченной раме — Владимир Владимирович и Дмитрий Анатольевич, облачённые в профильные яркие комбинезоны, полуобнявшись, сжимают в ладонях горные лыжи. Лица у Великих Руководителей мужественные и одухотворённые — до полной и нескончаемой невозможности… Правее знакового художественного полотна расположен длинный фотоколлаж: Спасская башня Кремля с яркой рубиновой звездой, а рядом с ней — здание питерского Адмиралтейства со знаменитым корабликом на позолочённом шпиле. Складывается устойчивое впечатление, что здесь запечатлён единый архитектурный комплекс, выстроенный по чьему-то гениальному замыслу… Чуть ниже и левее „горнолыжного пейзажа“ наблюдается — в скромной латунной рамке — квадратная чёрно-белая фотография непрезентабельного мужичка: средних лет, коротко-стриженный, в очках с чёрными стёклами, с презрительно сжатыми — в бесцветную злую нитку — тонкими губами… Кто такой? Почему не знаю? А в самом антикварном кресле расположился, с интересом листая толстый глянцевый журнал, дедушка — морщинистый, толстый, добрый и местами лысоватый. Внешне напоминающий мирного провинциального пасечника, но только в нарядном генеральном мундире, густо увешанном разнообразными орденками и медальками. Тот ещё деятель. Из знаменитой серии: — „Волк в овечьей шкуре…“. Наш человек, короче говоря…».

— Здравия желаю! — подойдя к столу, поздоровался Сомов.

— Вольно, майор, — доброжелательно улыбнулся «провинциальный пасечник». — Садись… Впрочем, погоди. Вон там, за тумбой с телевизором, в стену вмонтирован мини-бар. Приказываю: открыть и достать оттуда бутыль с никарагуанским напитком, а также фужеры и блюдечко с орешками… Достал? Молодец. Наполняй фужеры, наполняй. Выдвигай на середину столешницы блюдце. Присаживайся… Ну, жахнем?

Они жахнули грамм по сто пятьдесят ароматного сливового вина, зажевали орешками.

— Вы, Трофим Иванович, говорили давеча, что «Терпкое вино из ягод дикой сливы» является напитком редким в наших северных краях, — прищурился — с характерной ленинской хитринкой — Пашка. — Мол, старинные никарагуанские друзья прислали с подвернувшейся оказией. А у вас весь мини-бар плотно заставлен такими бутылками.

— Так всё и было. Друзья прислали. С оказией. Двадцатифутовый контейнер. Гы-гы-гы… Что ещё интересует?

— А кто это такой? Ну, на чёрно-белой фотографии, висящей на стене, в пляжных очках?

— Александр Александрович Бушков. Любимый писатель Владимира Владимировича и Дмитрия Анатольевича.

— Шутите?

— Штатским гадом буду. Чтоб мне красивых генеральских погон на широких плечах больше не носить, — побожился Тургаев. — Любимый кремлёвский писатель. Они мне сами говорили об этом. Причём, неоднократно. Гы-гы-гы… Докладывай, майор, свежие новости.

Выслушав подчинённого, генерал-лейтенант невозмутимо подытожил:

— По происшествию на улице Панфилова не стоит делать преждевременных и скоропалительных выводов. Надо дождаться авторитетных заключений экспертов. Что же касается информации, обещанной Сергеем Хрусталёвым. Поговори с человеком, выслушай. Писатели, как известно, ребята креативные. От них, бездельников, и польза иногда случается. Бывает, что и реальная… Ладно, уже без пяти три пополудни. Наполняй бокалы по новой и включай телевизор…

Купчинский телеканал «Дом» слыл бестолковой, пустой и легкомысленной шарашкой. В том плане, что по нему показывали всё подряд, без какой-либо стройной и логически-выверенной редакционной политики. Рекламные ролики районной Администрации, рассказывающие о небывалых достигнутых успехах и о стратегических гениальных планах, направленных на резкое повышение комфортности бытовой жизни. Интервью с честнейшими и мудрейшими муниципальными депутатами. Концерты никому не известных бардов и рок-групп. Выступления доморощенных поэтов и заштатных юмористов. Пространные репортажи о свадьбах, крестинах и похоронах. Ну, и так далее…

Телевизор, переключённый на нужный канал, недовольно зашипел, а по плоскому экрану заполошно и бестолково запрыгала грязно-серая рябь.

— Халтурщики, — непонятно в чей адрес высказался Тургаев. — Стукни-ка, майор, по правому боку аппарата. Только, ради Бога, аккуратно. То бишь, без излишнего фанатизма.

Пашка стукнул.

Шипенье стихло, зазвучал хриплый мужской баритон. Ещё через пару секунд грязно-серая заполошная рябь бесследно пропала, а на телевизионном экране появился дяденька со старенькой гитарой в руках. Дяденька был бородат и волосат, а в его заплывших глазёнках лениво плескались откровенно-хмельные искорки.

— Хрень какая-то! — возмутился генерал-лейтенант. — О чём он поёт? Ни малейшего смысла. Рифмы отсутствуют через раз. Жалкое и неумелое подражанье Борису Борисовичу Гребенщикову… А зачем этому подвыпившему деятелю понадобилась гитара? Он даже к струнам не прикасается. Декадент вшивый. Показывают — чёрт знает что…

Телевизионная картинка пропала, песенка стихла.

— Здравствуйте, дорогие и бесконечно-уважаемые купчинцы, — известил вкрадчиво-медовый голос и на экране возникла очкастая физиономия Митрофаненко. — Рад поговорить с вами…

«Как же, сукин сын, слащаво и довольно улыбается!», — возмутился невыдержанный внутренний голос. — «Словно наглый деревенский кот, объевшийся соседской сметаной… Почему же он такой довольный? Чему, морда столичная, радуется?».

Московский депутат, тем временем, продолжил:

— Помните, родные мои, что у нас с вами происходило в январе месяце? Лёгкий морозец, снежок, многотысячный народный митинг, заледеневшая поверхность пруда, высокая трибуна… А помните, что я вам обещал с означенной деревянной трибуны? Правильно, много чего. На всякий случай и прозрачности ради — напоминаю… Итак. Во-первых, сделать всё возможное, чтобы строительство развлекательно-офисного Центра было приостановлено и, в конечном итоге, отменено. Во-вторых, обратиться к Федеральному Центру с просьбой — выделить необходимые финансовые средства на строительство новой станции метрополитена. В-третьих, согласовать Проект по обустройству на бесхозном пустыре (угол улиц Димитрова и Бухарестской), полноценного и современного «Парка культуры и отдыха»… Сегодня я отчитываюсь перед вами о выполнении обещаний. Первое, руководство компании «СибирьИнвест» официально заявило об отказе от строительства развлекательно-офисного Центра. Второе, в российском Правительстве мне клятвенно пообещали, что в самые ближайшие годы на строительство в Санкт-Петербурге новых станций метро будут выделены дополнительные финансовые ассигнования. Третье, предстоящим летом будет объявлен расширенный тендер — по определению самой достойной компании, которая в дальнейшем будет заниматься комплексным проектированием упомянутого мною объекта… Более того, уже сейчас найден достойный и надёжный инвестор, готовый вложить значительные финансовые средства в обустройство и облагораживание всем вам известного пруда. Работы начнутся на днях. Возможно, что и завтра… Запланировано следующее: уборка с берегов бытового мусора, спрямление береговой линии, очистка дна водоёма от ила и от всяких посторонних предметов, запуск в пруд рыбьей молоди. Как видите, уважаемые купчинцы, я слов на ветер не бросаю. Никогда. Такое, вот, кредо…

Митрофаненко ещё минут десять-двенадцать рисовался и хвастался, рассказывая о своей безупречной честности и о горячей любви к простому российскому народу. А потом передача закончилась, и на экран вновь вернулся волосатый дяденька с гитарой.

— Выключи, майор, — брезгливо сплюнув в сторону, попросил Тургаев. — Спасибо… Что думаешь по поводу депутатской речи? Чего он, хитрый сукин кот, хочет?

— Теряюсь в догадках, — по-честному признался Пашка. — Туман сплошной в голове.

— Аналогичный случай. Наполняй фужеры…

В «Двух капитанах» было тихо, мирно и уютно.

— Что с тобой случилось, майор? — присаживаясь за столик, забеспокоился слегка опоздавший Хрусталёв. — Первый раз вижу, чтобы ты заказал «маленькую» пива. Никак, приболел?

— Просто уже выпивал сегодня с одним знакомым чуваком, — признался Пашка. — Причём, сугубо крепкие и экзотические алкогольные напитки. Четыре раза по сто пятьдесят. Вот, и решил, что надо дать измученному желудку кратковременный отдых.

— Понятное дело. То-то я смотрю, что ты хмельной… Ну, рассказывать о достигнутых успехах?

— Валяй.

— Нашёл я в профильном архиве одну любопытную бумаженцию, — шмыгнул носом Хрусталёв. — Апчхи! Извини, простудился…

— Ничего, бывает. Что за бумага-то?

— Анонимка, датированная 1933-им годом и адресованная Главе ОГПУ В. Р. Менжинскому. В письме, в частности, говорится, что Глеб Иванович Бокий, не смотря на то, что является заслуженным чекистом и Начальником специального отдела, полностью утратил революционную сознательность. Мол: — «Поверив в полную личную безнаказанность, спускает на сомнительные развлечения казённые деньги. А на своей даче устроил самый настоящий вертеп. Причём, с непрекращающимися пьянками и таким безобразным развратом, что сам Гришка Распутин позавидовал бы…». По тексту документа подробно описаны конкретные нелицеприятные и гадкие события, названы даты, а также озвучены имена-фамилии участников и участниц. Поверх анонимки стоит размашистая виза товарища Менжинского, мол: — «Разобраться по полной программе, невзирая на былые заслуги…». Понимаешь, майор, что это означает?

— Подозрительность Иосифа Виссарионовича здесь не причём? — предположил Сомов. — И Глеба Бокия расстреляли сугубо за аморальное дачное поведения?

— Вполне может быть.

— Ну-ну. Очередная туманная подсказка… Это всё?

— Пока да, — засмущался Хрусталёв. — Но я ещё не закончил библиотечно-архивных изысканий. Буду «копать» дальше…

Глава двадцатая

Финал? Пожалуй, лишь полуфинал…

Выйдя из «Капитанов», Пашка достал из кармана куртки мобильник, набрал генеральский номер и доложился.

— Интересной информацией поделился Хрусталёв, — помолчав, согласил Тургаев. — Только что с ней делать? Куда, то бишь, приспособить? Думай, майор, думай… Кстати, с час назад я общался с экспертами. Они, умельцы шустрые, уже разобрались со всеми отпечатками пальцев, снятыми в квартире покойных Бокиев.

— И каковы результаты?

— Есть один… м-м-м, неадекватный и малообъяснимый момент. На одном одноразовом шприце из-под «Burana — Z-145» обнаружены, как и предполагалось, отпечатки пальцев соседки-докторши. А на втором — «пальчики» потерпевшей гражданки Бокий.

— Не было печали у гусара, — загрустил Сомов. — Получается, что Марина сама себе сделала укол, а потом приказала — сама себе — повеситься?

— Такая версия тоже имеет право на существование, — подтвердил генерал-лейтенант. — Но и зацикливаться на ней не стоит.

— А что высоколобые эксперты говорят о документах и фотографиях из архива заслуженного чекиста?

— Пока изучают и загадочно молчат… Работай майор. С Сашуткой, например, посоветуйся. Она у тебя девушка сообразительная и мудрая. Все, отбой. Конец связи…

Означенная «Сашутка», узнав о последней генеральской фразе, тут же надулась гордым мыльным пузырём и разрешила:

— Так и быть. Излагай, служивый, последние новости. Постараюсь помочь, — а выслушав мужа, объявила: — Высокой комиссии всё ясно. Дело можно закрывать и отправлять в архив.

— Даже так? — искренне изумился Сомов. — А с чего, если не секрет, ты так решила?

— Исходя из стройных логических умозаключений, понятное дело… Наверное, хочешь ознакомиться с ними?

— Очень хочу. Прямо-таки жажду.

— Ладно, слушай, — надменно улыбнулась Сашенция. — Дело было так. Николай Фёдорович — незадолго до смерти любимой бабушки — приезжал в Санкт-Петербург. Простодушная старушка ему всё и рассказала, мол: — «У Глеба Ивановича Бокия была дача. Под её фундаментом, скорее всего, и находится тайник с бесценными старинными артефактами, найденными на Кольском полуострове…». Мало того, что рассказала, так ещё и всякие старинные фотографии продемонстрировала. Например, с предполагаемой Чашей Святого Грааля… Как бы там ни было, но после смерти бабушки Николай Фёдорович решил перебраться в Питер. Как же иначе? И комфортабельная трёхкомнатная квартира досталась в наследство, и богатый клад очень хотелось отыскать. А что хорошего на этой Богом забытой Чукотке? Мрачная Полярная ночь, сплошные снега, ленивые всполохи северного сияния, сорокоградусные морозы и чудаковатые чукчи… Решил наш герой прихватить с собой обожаемую женушку и закадычного друга детских лет. Попросил помощи у депутата Митрофаненко, а тот, обладая обширными связями, помог… Итак, бастарды переехали из провинциального Певека в цивилизованный Питер. Обустроились, то, сё. А потом так получилось, что Николай Бокий и Глеб Назаров поссорились. Мол, надоело делить между собой красавицу Марию. Состоялась классическая дуэль на пистолетах. Как закономерный результат — два трупа. А Маринка, будучи вне себя от горя горького, повесилась… Клад заслуженного чекиста? Думаю, что бастарды даже и не начинали его искать. Типа — времени не было: обустройство на новом месте жительства, бытовые хлопоты, беспокойная чиновничья работа, любовные разборки, всякие нестандартные происшествия. Вот, и вся история — за номером «один»…

— Как это — вся? — опешил Пашка. — Как же, в таком раскладе, ты объяснишь всю эту нездоровую и надоедливую суету, поднятую вокруг купчинского пруда?

— Это, любимый, совсем другая история, никак не связанная — по моему авторитетному мнению — с гибелью ревнивых чукотских пареньков. Её, скорее всего, затеял и организовал ушлый господин Митрофаненко. С какой, спрашиваешь, целью? Политика, мой друг сердечный. Политика чистейшей воды. Не более того… В народе (да и во всезнающем Интернете), давно уже ходят упорные слухи, что этот говорливый московский депутат мечтает стать Губернатором Санкт-Петербурга. Спит — и мечтает. Вот, готовясь к предстоящей предвыборной гонке, и набирает заранее очки перед потенциальным электоратом, мол: — «Я реально отстаиваю интересы простого человека. И все обещания всегда выполняю…». Ты, часом, не забыл, что скоро Губернаторов будут не назначать приказом из Москвы, а избирать на общенародных выборах?

— Не забыл… А как, позволь спросить, быть с шумовой гранатой и с отрезанной мужской головой? И то, и другое Митрофаненко привёз с собой из Москвы белокаменной?

— Не смешная и плоская шутка, — неодобрительно поморщилась Александра. — Бастарды, понятное дело, подсуетились. То бишь, в качестве благодарности депутату за оказанную — при смене места жительства — помощь. Но, ведь, Назаров и Бокий мертвы? Значит, и к ответственности привлекать некого. Не так ли? Вот, я и говорю, что дело пора закрывать и сдавать в архив…

— А что у нас с Привидением? — напомнил Сомов. — Кто его тогда, на солнечном субботнем рассвете, изображал? Используя полосу плотного тумана, старенький плот и белый бесформенный балахон, сшитый из старых простыней? Бастарды, согласись, этого сделать не могли. Они в это время были заняты ссорой и подготовкой к дуэли.

— Это третья история. Просто купчинские беспокойные пацаны, любящие пошутить, валяли дурака.

— В резиновых сапогах сорок третьего размера?

— Что в этом такого? — насмешливо фыркнула Сашенция. — Нынче молодёжь рослая пошла. Посмотри на питерских старшеклассников. Половина из них ростом выше тебя, милый… Ещё одно. Я сегодня ездила по магазинам — лето приближается ударными темпами, пришла пора задуматься об обновлении гардероба. Купила очень миленькое платьице с открытыми плечами — белое в сиреневый и голубой горох, полосатые шорты и замечательные итальянские босоножки. Но дело, собственно, не в этом… Проезжала-то я на трамвае, как раз, мимо достославного пруда. Там рабочие в тёмно-зелёных комбинезонах старательно спускали на воду какие-то понтоны, на берегу стоял компактный симпатичный экскаватор, а машина-кран сгружала с трейлера металлические контейнеры. Ну, большие-большие такие, ржавые-прержавые. В них, как правило, перевозят бытовой мусор. Похоже, что депутат Митрофаненко ни капли не соврал, действительно, начинаются работы по очистке и облагораживанию нашего пруда… Кажется, я слегка проголодалась. Пошли, майор, ужинать.

— Мяу! — ловко спрыгивая с дивана, поддержал хозяйку чёрно-белый котёнок Аркаша. — Мяу…

Наступил понедельник.

Пашка решил, что Фрунзенское РУВД пока можно не посещать. Мол, там все заняты подготовкой к предстоящим похоронам прежнего Начальника. Зачем отвлекать людей от важного дела?

Ранним утром он прибыл в «своё» отделение и провёл с подчинёнными рабочую планёрку. Но наспех провёл, без души. Мол, так и так: — «Неустанно бдить, жирных ворон ртами не ловить, законность соблюдать, купчинских граждан и гражданок не обижать, разойтись по рабочим местам…».

— Торопитесь куда-то, господин майор? — предположил любопытный и наблюдательный Савченко. — Небось, на дежурный обход по вверенной территории?

— Не угадал, лейтенант, — улыбнулся Сомов. — Есть дела и поважней.

— Оперативные мероприятия? Слежка? Засада?

— Наверное, всё вместе. Типа — свободный поиск без заранее разработанного оперативного плана…

— Может, возьмёте меня с собой? — спросил-предложил Савченко. — Ну, для пущего усиления и дополнительной мобильности? В плане передачи бесценного опыта перспективной молодёжи?

— Вынужден отказать.

— Почему?

— Потому, что лейтенантам нельзя — «без заранее разработанного оперативного плана». Разбаловаться могут, — усмехнулся Пашка. — Вот, когда дослужишься до капитана, тогда и приходи. Поговорим…

Он оставил «Опель» на стоянке возле магазина «Лента», перешёл по зелёному сигналу светофора через улицу Димитрова, дошагал до ближайшей панельной девятиэтажки, свернул под арку, зашёл в первую попавшуюся парадную, вызвал лифт и поднялся на последний этаж.

Люк, ведущий на чердак, был перекрыт надёжной решёткой, сваренной из толстых прутьев арматуры и запертой на солидный амбарный замок. Сомов, оглянувшись на ближайшие квартирные двери, достал из кармана куртки связку универсальных отмычек.

«Ай-яй-яй! Как же так?», — возмутился высокоморальный внутренний голос. — «Где это видано, где это слыхано, чтобы исполняющий обязанности Начальника РУВД опустился до пошлого взлома? Стыдоба, да и только… Впрочем, речь идёт об оперативных мероприятиях. Типа — в рамках сверхважного расследования, находящегося на личном контроле у самого генерал-лейтенанта Тургаева. Ладно, братец, так и быть, вскрывай запоры. В порядке исключения, понятное дело…».

Минут через пять-семь Пашка оказался на плоской крыше. Наспех сориентировавшись, он прошёл в нужный торец дома, достал из наплечной сумки мощный армейский бинокль, поднёс его к глазам и, регулируя резкость, активно покрутил пальцами туда-сюда чёрные колёсики.

«Отличный наблюдательный пункт!, — одобрил привередливый внутренний голос. — Нужный берег пруда — как на ладони… Итак, что мы имеем на текущий момент? Наведена понтонная переправа к острову, где недавно произошла дуэль между Толстым и Тощим бастардами. Крайний понтон вплотную примыкает к западному берегу островка… Имеется ещё один понтон, сейчас рабочие укрепляют на его корме (если, конечно, так можно выразиться), мощный подвесной мотор. Установили, залили в бак горючее, завели, опробовали… Теперь кран, подцепив, устанавливает на понтон большой ржавый контейнер для перевозки всякого хлама. Установил. Рабочие отцепляют крюки строп от проушин в теле контейнера. Отцепили. Кран отъехал в сторону… Что ещё? А больше, собственно, ничего и не происходит. Бытовой мусор, валяющийся вдоль берега, никто не собирает. Земленасосов и прочей техники, предназначенной для очистки дна пруда от ила и посторонних предметов, не наблюдается. Странно».

Мелодично затренькало.

— Слушаю, — поднёс мобильник к уху Сомов.

— Здорово, служивый! — зазвучал в трубке бодрый голос Хрусталёва. — Не отвлекаю, часом, от важных и неотложных дел?

— Привет. Практически не отвлекаешь.

— Тогда слушай. Я сегодня с раннего утра, по Иркиной наводке, заскочил в один ведомственный архив, посидел там с часик, нашёл несколько документов, датированных 1933-34-ым годами, и ознакомился с поразительными фактами. Оказывается, что дача заслуженного чекиста Бокия располагалась вблизи деревни Купчино, на берегу пруда Кирпичного завода… Рот от удивления, как я понимаю, приоткрылся? Продолжаю. Глеба Ивановича арестовали, вывели на чистую воду, осудили, расстреляли и только после этого отправили на дачу оперативников — для проведения стандартного обыска. Но было уже поздно, рачительные купчинские крестьяне, знавшие про арест Бокия, подсуетились. То бишь, разобрали деревянный дом — на дрова — до самого основания. Один только фундамент остался — вкопанные в землю бетонные блоки, да кирпичная кладка между ними… Как тебе, господин майор, такой неожиданный поворот?

— Впечатляет, — сознался Пашка. — И даже очень. Это, брат Серёга, многое меняет. Спасибо.

— «Спасибо», как известно, не булькает, — насмешливо хмыкнув, напомнил Хрусталёв. — С тебя, майор, полноценная проставка.

— Не вопрос, обязательно проставлюсь. По такому случаю даже стрельну у Тургаева бутылочку экзотического никарагуанского напитка.

— И мою Ирину не забудь пригласить, а то, не дай Бог, обидится. Без неё ничего бы не получилось. В том числе, и у меня — с книгой…

— Не забуду, елочки зелёные… Кстати, а как там обстоят дела с твоим новым романом?

— Думаю, сегодня-завтра завершить, поставить последнюю точку и отослать в Издательство. Название новое придумал: — «Купчино, бастарды с севера». Как тебе?

— То, что старенький доктор прописал, — одобрил Сомов. — То есть, ты решил по серьёзному освоить перспективный жанр — «документальный детектив»? Пойти по стопам незабвенного Юлиана Семёнова?

— Получается, что так… Да ты, Павел Сергеевич, не волнуйся. Почти все имена-фамилии будут изменены. Плюсом — всякие отвлечённые сюжетные линии, любовные треугольники и выдуманные второстепенные персонажи… Ладно, не буду отвлекать. Успехов в работе…

Отправив мобильник в карман, Пашка восхищённо покрутил головой, с удовольствием выкурил сигаретку, щелчком сбросил окурок вниз и только после этого заново приник к окулярам бинокля.

«Возвращаемся к нашим купчинским баранам!», — торжественно объявил повеселевший внутренний голос. — «Эге, процесс, кажется, пошёл. Компактный экскаватор двинулся — по наведённому мосту — к острову. Туда же направляется — по воде — и понтон-катер. Будут, ясный пень, загружать в ржавый контейнер остатки фундамента дачи товарища Бокия. А всего металлических контейнеров, считая тот, что уже находится на катере-понтоне, четыре штуки. Следовательно — что? Следовательно, они намерены „вычерпать“ весь островок без остатка… Братец, это надолго. Может, спустимся вниз и пообедаем в ближайшей кафешке?».

— Сегодня придётся обойтись без услуг предприятий общественного питания, — расстегивая молнию на сумке, проворчал Сомов. — Нельзя покидать пост. Вдруг, образуется какая-либо очередная гадкая коллизия? А перекусить можно и здесь, на крыше. И питательные бутерброды имеются, и термос с кофейком. Романтика, блин…

К вечеру, когда ярко-малиновое солнце уверенно двинулось к горизонту, процесс был завершён: от островка не осталось и следа, экскаватор уполз в неизвестном направлении, рабочие приступили к демонтажу понтонного моста, а четыре ржавых контейнера, заполненные до краёв бетонными блоками, боем кирпича, песком и землёй, стояли на берегу.

«Кран никуда не уехал, расположился рядом с контейнерами», — заметил рациональный внутренний голос. — «Значит, на сегодня запланирована погрузка. Будем ждать… Ага, к берегу — со стороны улицы Димитрова — повернули Камазы. Один, два, три, четыре. Всё, Пашенька, пора. Спускаемся…».

Сомов сел в «Опель», выехал со стоянки, развернулся, по Бухарестской улице пересёк перекрёсток, припарковал машину к тротуару и задумался: — «Первый Камаз с контейнером выехал, двигается в сторону Кольцевой. Что делать дальше? Наверное, стоит подождать и поехать, следуя элементарной логике, за четвёртым Камазом. Мол, все они направляются в один и тот же конечный пункт назначения… Ладно, с этим моментом всё более-менее понятно. Следующий вопрос. Стоит ли звонить генерал-лейтенанту? Вдруг, все мои догадки являются откровенным бредом, а грузовики следуют на самую обычную свалку? Позора потом не оберёшься. Нет, сперва надо всё проверить-перепроверить и только после этого поднимать тревогу, мол: — „Внимание-внимание! Прошу выслать мне на подмогу взвод спецназовцев, вооружённых до зубов…“».

Через час с небольшим «Опель», соблюдая разумную дистанцию, покатил за последним, четвёртым грузовиком.

Они — по Софийской развязке — выехал на Кольцевую. Ещё через десять-двенадцать минут, когда остались позади Вантовый мост, подаренный щедрыми американцами на трёхсотлетие Санкт-Петербурга, Южная ТЭЦ и торговый комплекс «Мега», машины свернули на Колтушское шоссе, проехав по которому около шести c половиной километров, ушли — друг за другом, по узкой грунтовой дороге — направо.

Солнышко стыдливо спряталось за далёкой линией горизонта. Догорел печальный закат. Стемнело. Впереди — в свете фар — мелькнули тёмные воды большого карьера.

— Это заброшенная каменоломня, — крутя автомобильную баранку, тихонько пробормотал Пашка. — Здесь, ещё до Революции, добывали — лет двадцать пять кряду — гранит и щебень для нужд городского строительства. Поэтому и глубины в карьере приличные, вплоть до пятнадцати-семнадцати метров… Они, что же, собрались затопить контейнеры? Зачем? Какой в этом смысл?

«Не торопись, братец, со скоропалительными выводами», — насмешливо посоветовал высокомерный внутренний голос. — «Справа наблюдается высоченный забор. Ага, Камаз притормозил и остановился… Проезжай на малой скорости мимо. Проезжай… Раскрылись ворота. Оттуда высунулся ещё один Камаз, только с пустой грузовой платформой. Значит, за забором контейнеры и сгружают, чтобы тщательно и вдумчиво ознакомиться с их содержимым. Для того, ясен пень, чтобы отыскать среди земли, песка и битых кирпичей некий железный ящик, заполненный древними артефактами. Или, к примеру, сейф, вмурованный в бетонный блок. Или же несколько ящиков и сейфов… Машины разъезжаются. Кстати, за нами следует белый микроавтобус. Вернее, парочка…».

Проехав — ради пущей осторожности — с полкилометра, он повернул руль налево, направил «Опель» на узкую лесную прогалину и метров через пятнадцать затормозил.

Сомов покинул машину. Вокруг было тихо и темно, лишь редкие жёлто-голубые звёздочки робко выглядывали через рваные прорехи в низких тёмно-серых облаках.

«Как бы дождик не припустил», — принялся ворчать склочный внутренний голос. — «А некоторые легкомысленные майоры даже зонтика с собой не прихватили. Да и карманный фонарик пригодился бы. Что, так трудно держать в автомобильном бардачке — на всякий пожарный случай — фонарик, работающий по принципу динамо-машины? Неприхотливая и полезная вещь, практически вечная, не требующая замены батареек… Кстати, а белые микроавтобусы мимо не проезжали. Странно. Более того, подозрительно. Будь, братец, настороже…».

Пашка выбрался на грунтовую дорогу и пошёл, стараясь шагать бесшумно, в сторону заброшенной и затопленной каменоломни.

Когда до высоченного забора, поверх которого тускло горели редкие светло-жёлтые лампы, оставалось метров девяносто-сто, он достал из кармана мобильный телефон и позвонил генерал-лейтенанту.

— Аппарат абонента выключен, или находится вне зоны доступа, — известил противный механический голос.

— Выключен? — пробормотал Сомов. — С чего бы это, вдруг?

— Как же, Павлик, иначе? — тихонько хмыкнул рядом знакомый голос. — Отправляясь на серьёзную операцию, всегда надо отключать мобильные телефоны. Чтобы они, заразы звонкие, не затрезвонили в самый неподходящий момент. И ты, подполковник, отключи…

Пашка обернулся. На дороге, метрах в четырёх-пяти от него, стоял Тургаев, облачённый в пятнистую камуфляжную форму.

«Белозубо улыбается, старый сукин кот. Даже в ночной темноте видно», — прокомментировал язвительный внутренний голос. — «Импортные зубные имплантаты, ясен пень. Дорогущие, наверно… Интересно, а на плечах нашего бравого старичка имеются генеральские погоны? Или же он находится здесь, что называется, в частном порядке?».

— Здравия желаю, — подойдя к начальству вплотную, прошептал Сомов. — Мобильник отключил. А как вы здесь… Ах да, серьёзная операция. Как же, понимаю… Где это вы, Трофим Иванович, научились так бесшумно передвигаться? Хотя, и это понятно. Наверняка, в диких и первозданных никарагуанских джунглях. Кстати, я нахожусь в майорском звании…

— Говори, подполковник, громче. Расстояние позволяет, — посоветовал Тургаев. — А приказ о присвоении тебе, охламону, очередного звания я ещё с утра подписал. Так что, можешь завтра с утра идти в «Военторг», покупать новые погоны и закреплять их на кителе. В том смысле, что Сашутку попроси, у женщин это гораздо быстрей и аккуратней получается… Луна выглянула из облаков. Спасибо. Очень кстати… Интересуешься, каким ветром нас занесло в эти края?

— Вас? То есть…

Раздался тихий шорох, и из густых придорожных кустов на дорогу вышел плотный широкоплечий мужчина.

«Тоже в камуфляже», — не преминул отметиться внутренний голос. — «В ладони левой руки сжимает чёрный брусок полевой рации. Короткоствольный автомат — на кожаном ремешке — переброшен через правое плечо. Солидный деятель…».

— Полковник ФСБ Архангельский, — представился «деятель». — На настоящий момент возглавляю группу захвата. А появились мы здесь, уважаемый Павел Сергеевич, совершенно обыденно. Вы ехали за Камазом, а мы, соответственно, за вами.

— А ещё, как я понимаю, прослушивали мои телефонные разговоры?

— Вы же, Сомов, не вчера родились? — поморщился — в тусклом лунном свете — Архангельский. — И института для девиц благородного происхождения не заканчивали? Тогда должны понимать, что имела место быть элементарная служебная необходимость. Причём, вкупе с оперативной целесообразностью… Они на подъезде, господин генерал-лейтенант, — обратился к Тургаеву. — Два БМВ свернули с Колтушского шоссе. Минут через десять-двенадцать будут здесь.

— Два БМВ? — переспросил Пашка. — Значит, без Митрофаненко здесь не обошлось?

— Куда же без него, родимого? — презрительно усмехнулся «фээсбэшный» полковник. — Скорее всего, чукотские бастарды рассуждали следующим образом, мол: — «Мало — найти старинный клад. Артефакты надо ещё и успешно, не продешевив, продать. Где же мы, периферийные певекские обыватели, найдём щедрого и надёжного покупателя? Кинут на раз, сосёнки стройные. Депутат же Митрофаненко — дядька опытный и ушлый. Знаком, почитай, со всей российской бизнес-политической элитой. Пусть — за долю малую — поможет реализовать найденные сокровища. Скупой, как известно, платит дважды…». А за этим высоченным забором, — небрежно махнул рукой, — располагается загородный дом одного питерского строительного олигарха, который коллекционирует всякие археологические и редкие штуковины. Так что, потенциальный клад доставлен потенциальному покупателю. Элегантно, надо признать…

— А что будет дальше?

— Ничего особенного. Проведём рядовую операцию. Дождёмся, когда Митрофаненко и его телохранители окажутся на территории поместья. После этого мои бойцы выдвинутся к забору, рассредоточатся по его периметру и по условному сигналу — три зелёных свистка — забросают этот гадюшник гранатами.

— Гранатами? — не поверил собственным ушам Сомов. — Перебором, однако, попахивает…

— Нормально всё, — заверил Тургаев. — Гранаты-то хитрые, с усыпляющим израильским газом, а на мужественные физиономии «фээсбэшных» молодцов будут напялены противогазы… Удивляешься, подполковник, мол: — «Зачем понадобились такие навороченные и экзотические сложности?». Всё очень просто. У Митрофаненко, если ты подзабыл, имеется долбанная «депутатская неприкосновенность». Напрямую его трогать нельзя. Шум поднимется. Вонь образуется. Поэтому и идём на хитрость. Типа — не знали, что за забором находится уважаемый депутат Государственной Думы. Извиняйте… А пока Митрофаненко мирно спит, парни полковника Архангельского его тщательно обыщут. Да и всех прочих персон, понятное дело. Ну, и всяких «жучков» понатыкают, где только можно. Хитрых-хитрых «жучков», о существовании которых депутатские телохранители и слыхом не слыхали… Найденный же ценный клад, естественно, конфискуем. Мол, культурные ценности, найденные в общественном пруду, принадлежат российскому Государству. Двадцать пять процентов нашедшему? Это, извините, не наша компетенция. Желающие могут обращаться в суд. Чай, не возбраняется… Так что, Павел Сергеевич, езжай-ка домой. Здесь и без тебя разберутся.

— Разворачиваться не надо, — посоветовал Архангельский. — Езжай, подполковник, в прежнем направлении. На втором перекрёстке свернёшь налево и через десять минут окажешься на шоссе. Ну, всех благ…

«Опель» неторопливо, уверенно и солидно катил сквозь ночную весеннюю мглу.

Пашка, лениво дымя сигаретой, играючи управлялся с рулём. А его беспокойный внутренний голос неутомимо нашептывал: — «Что-то здесь, Пашенька, неправильно. Не верю я таким простеньким и непритязательным финалам. Не верю, хоть убей. Наверняка, и другие злодеи — помимо Митрофаненко — имеются. Тайные такие злодеи, прячущиеся, как им и полагается, в густой тени…».

Глава двадцать первая

Короткая и финальная

Впечатлительная Александра, узнав про последние события, искренне огорчилась:

— Как я не догадалась? Всё же было так просто и элементарно. Истина, что называется, лежала на поверхности… Ай-яй-яй! Наверное, старею. Не иначе… Теперь понятно, откуда и почему образовался этот нездоровый ажиотаж вокруг нашего купчинского пруда. Бастардам надо было извлечь из островной земли клад. Причём, желательно незаметно для окружающих. Но как это было сделать — в условиях стройки? Ведь ребята из «СибирьИнвеста» огородили нужный берег надёжным забором и начали готовиться к закладке котлована под фундамент. Любое серьёзное строительство — это целая куча народа. То есть, десятки любопытных глаз. Тем более что жадные инвесторы могли положить глаз и на заветный островок. Мол: — «Чего это земля пропадает без дела? Там, на острове, тоже можно оборудовать что-нибудь дельное и полезное. Например, вертолётную площадку для высокопоставленных гостей будущего офисно-развлекательного Центра…». Вот, бастардам и пришлось напрягаться. Сперва подбросили в пруд труп бездомного с изрезанным вдоль и поперёк телом. Потом начали усиленно распускать дурацкие слухи о Призраках и Привидениях, а озорные купчинские пацаны — из хулиганских побуждений и забавы ради — поддержали эти слухи действием… Что там ещё было? Ага, наступила зима, и воды пруда сковал зимний лёд, на котором кто-то беспорядочно разбросал несколько расчленённых собачьих трупов. Кто это сделал? Скорее всего, бомжи, нанятые бастардами… После этого чукотские переселенцы организовали многотысячный народный митинг, отягощённый метанием гранаты. Подброшенная отрезанная голова — завершающий штрих лихого спектакля. «СибирьИнвест» не выдержал и, проявив слабость, отступил… Но как же я могла не догадаться?

— Не огорчайся, любимая, — принялся успокаивать Сомов. — Без чёткой подсказки эта навороченная шарада не решалась. Спасибо Серёге Хрусталёву за своевременную наводку. Если бы не он, достались бы бесценные и древние артефакты всяким козлам…

А, вот, версию о наличии «неизвестных злодеев, прячущихся в густой тени», Сашенция полностью поддержала, заявив:

— О существовании «чекистского» клада знали четверо: супруги Бокии, подполковник Назаров и депутат Митрофаненко. Трое из них мертвы. Вывод напрашивается сам собой — за этими смертями стоит жадный и решительный московский депутат, решившийся завладеть сокровищами в одиночку. «Схрумкать всё в одну наглую харю», — как выражаются герои современных боевиков отечественного производства… Но как упитанный Митрофаненко, находясь в Москве, мог пролезть через узкую-узкую форточку, расположенную в Питере, чтобы сделать несчастной Маринке повторную инъекцию хитрым препаратом «Burana — Z-145»?

— Подожди, а как же отпечатки пальцев гражданки Бокий, снятые с одноразового шприца?

— Не смеши меня, пожалуйста, господин новоявленный полицейский подполковник. Просто преступник был в перчатках. Влез в балконную форточку, сделал укол, вложил шприц в ладонь Марии, потом запихал его в картонную упаковку, а её — в свою очередь — выбросил в помойное ведро. После этого разбудил женщину и, пользуясь её безвольным состоянием, принудил к повешению.

— Этот же человек, работавший на жадного Митрофаненко, и бастардов — по твоему мнению — поссорил? — уточнил Пашка. — То бишь, спровоцировал доверчивых и наивных чукотских деятелей на дуэль?

— Или же люди… Впрочем, я не исключаю, что московский депутат здесь не причём, а неизвестные злодеи (злодей?), преследовали совсем другие цели и задачи.

— Какие — цели?

— Не знаю, честное слово, — вздохнула Санька. — Думай, милый. Анализируй. Ищи…

Через неделю Александра сообщила:

— Сегодня мельком ознакомилась с детективным романом Сергея Хрусталёва — «Купчино, бастарды с севера». Нет, в «бумажном» варианте книга выйдет не скоро, дай Бог, месяца через два-три. Редактура, две корректуры, обложка, то, да сё. Но рабочий вариант текста уже выложен на сайте — «Литрес». Современные российские Авторы и Издатели иногда практикуют такой гуманистический подход, мол: — «Пусть уважаемые читатели заранее — прежде, чем принять окончательное решение о покупке „бумажного“ варианта — ознакомятся с электронной версией…». Маркетинговый трюк такой.

— И что можешь сказать о романе? — заинтересовался Пашка. — Насколько текст близок к …, э-э-э…

— К реалиям, имевшим место быть?

— Ага, именно к ним.

— Ну, как тебе сказать, — задумалась Сашенция. — Очень много однозначных пересечений. Хотя, имеются и различия. Обычная картинка для художественного произведения.

— Кто — по версии Хрусталёва — является Главным злодеем?

— Московский депутат по фамилии — «Науменко», понятное дело. Это он, жадный засранец, всё и организовал. Включая гибель незадачливых чукотских бастардов.

— А что у Серёги с финалом? — насторожился Сомов. — Чем книжка-то заканчивается?

— Слегка размытый финал. Очевидно, запланировано продолжение романа.

— Можно поконкретнее?

— Пожалуйста. Непогрешимые и отважные «фээсбешники» увозят контейнеры с островным грунтом в неизвестном направлении. Только ни слова не сказано о кладе. Какие — конкретно — древние артефакты были найдены? Неизвестно… Что касается Науменко. Его сперва задерживают, типа — для выяснения неких обстоятельств. Правда, безо всяких гранат с усыпляющим газом. А потом вступает в силу хвалёная «депутатская неприкосновенность». Поднимается нехилый шум. Генерал-лейтенанта, возглавлявшего городское УВД, отправляют в отставку, майора «Окунева» переводят в капитаны, а Науменко отпускают на все четыре стороны. Из серии: — «Продолжение следует…». Кстати, для Сергея Хрусталёва фигура Глеба Ивановича Бокия не нова. Он уже упоминал об этом заслуженном чекисте в одном из своих фантастических романов, написанном года три с половиной тому назад…

Ненавязчиво зазвучала мелодия из знаменитого голливудского кинофильма — «Крёстный отец».

— Здравия желаю! — поднеся мобильник к уху, поприветствовал Пашка. — Слушаю вас, господин генерал-лейтенант. Есть новости?

— Сугубо хреновые, — тяжело вздохнув, сознался Тургаев. — В ржавых контейнерах с островным мусором ничего ценного не нашли. Ни тебе сейфов, ни железных ящиков. Ни-че-го. Только бетонные блоки, земля, глина, песок, трава, ветки ивового кустарника и битый кирпич… Понимаешь, о чём я толкую?

— Понимаю. А, вот, контейнера… Куда их вывозили? В Москву?

— Никуда. Распотрошили — неторопливо и вдумчиво — прямо на территории поместья нашего питерского строительского олигарха. Естественно, с его личного и любезного согласия.

— А, может…

— Отставить! — рассердился генерал-лейтенант. — Не утруждайся, Павел Сергеевич, придумыванием новых версий.

— Почему?

— По кочану. Не было никаких бесценных сокровищ, спрятанных в фундаменте дачи чекиста Бокия. Да и быть не могло.

— Э-э-э, — засомневался Сомов. — Это точно установлено?

— Точней не бывает… Во-первых, в архиве Глеба Ивановича был обнаружен некий зашифрованный план, вернее, ребус, разгадав который, можно было достаточно точно определить, где находилась дача заслуженного чекиста. Естественно, вместе со спрятанными сокровищами. Мол: — «Железный ящик зарыт в юго-восточном углу фундамента, на глубине семидесяти сантиметров…». Вроде бы, нормальный документ, старенький и заслуживающий доверие. Но опытные «фээсбэшные» эксперты однозначно установили, что мы имеем дело с искусной подделкой. Да, сама бумага, на которую нанесли план, была изготовлена в самом начале двадцатого века. Но только рисунки и текст, отображённые на ней, были нанесены совсем недавно. От силы — полтора-два года назад… Во-вторых, и некоторые найденные фотографии относятся к той же категории. То бишь, к категории современных подделок. В частности, те, на которых зафиксированы всякие каменные «свечки» и «кубы», а также приметная металлическая чаша, имеющая — якобы — прямое отношение к Святому Граалю… Эй, подполковник! Почему молчишь? Уснул?

— Думаю…

— Умная мысль посетила? — голос Тургаева заметно оживился.

— До конца не уверен, — признался Пашка. — Но свет в конце туннеля, определённо, замаячил… Можно, Трофим Иванович, я подъеду к вам на Некрасова? Скажем, завтра, с самого утра?

— Подъезжай, родной. Буду ждать…

В просторном генеральском кабинете — с момента последнего Пашкиного визита — особых изменений не наблюдалось. Те же стол, стулья и стеллажи. С торцевой стены — на фоне Кремля, Адмиралтейства и горных лыж — посетителям улыбались Путин, Медведев и Бушков. Владимир Владимирович и Дмитрий Анатольевич улыбались доброжелательно, а, вот, Александр Александрович — презрительно. В антикварном кожаном кресле располагался «старенький добродушный пасечник» — только в красивом генеральском мундире, украшенном многочисленными орденками и медальками.

Лишь воздух был другим — явственно попахивало ароматным и душистым табачком. Это «фээсбэшный» полковник Архангельский, вальяжно развалившись на одном из элегантных офисных стульев итальянского производства, непринуждённо дымил классической «капитанской» трубкой.

— Проходи, подполковник, присаживайся, — пригласил Тургаев. — Делись со старшими коллегами своими гениальными догадками.

— Рановато пока делиться. Извините, — опустившись на крайний стул, буркнул Пашка. — Информации надо подкопить. Я, собственно, пришёл за помощью…

— Излагай. Поможем. Что надо?

— Во-первых, провести негласный обыск в двух гаражах. Один находится в Купчино, а другой в Обухово. Вот, здесь я всё записал — названия кооперативов, номера гаражей, имена-фамилии хозяев, а также то, что там следует искать.

— Знакомые фамилии, — заглянув в бумажный листок, заинтересованно хмыкнул генерал-лейтенант. — Продолжай.

— Во-вторых, надо, чтобы оперативники из Красногвардейского РУВД прошлись по соседям Бокиев, — Сомов выложил на фиолетовую с чёрным отливом столешницу несколько разноформатных фотографий. — Пусть поспрашивают об этих людях. Вдруг, кто-нибудь из них часто приходил — несколько лет тому назад — к бабушке покойного Толстого бастарда.

— Принято. Что ещё?

— Надо сделать запрос в Министерство Обороны. Желательно — для реального ускорения — по неформальной «генеральской» линии. Пусть в срочном порядке, без бюрократической волокиты, сообщат фамилии-имена-отчества всех сослуживцев гражданина Ковтуна Игоря Сергеевича, уроженца города Хабаровска…

Через трое суток они — в том же составе — собрались в кабинете генерал-лейтенанта.

Сомов, разложив на чёрно-фиолетовой столешнице различные бумаги, доложил о достигнутых результатах.

— Неожиданный и нестандартный поворот событий, — задумчиво усмехнулся Тургаев. — Я думал, что такое бывает только в толстых детективных романах. Молодец, Павел Сергеевич!

— Конечно, молодец, — поддержал Архангельский. — Только, вот…

— Что такое?

— Доказательства — почти все — косвенные. Как на такой слабой доказательной базе, построенной — в основном — на одних умозаключениях, можно оформить дельное обвинительное заключение?

— Это да, — погрустнел генерал-лейтенант. — Любой мало-мальски грамотный адвокат пошлёт нас всех — и оптом, и поодиночке — очень-очень далеко. Да и прокурор ордера на арест подозреваемого, пожалуй, не подпишет… Знаешь что, подполковник? Попробуй поговорить с фигурантом по душам? Ну, на правах старого знакомца?

— Извините, но какой в этом смысл?

— А ты с ним потолкуй, предварительно положив включённый диктофон в карман. Вот, тебе и смысл. Нынче, слава Богу, суды и аудиозаписи принимаю в качестве доказательной базы…

Эпилог

Вдоль Бухарестской, между улицами Ярослава Гашека и Димитрова, был разбит — ещё в «доперестроечные» времена — непрезентабельный и хиловатый парк. Вернее, большой и бестолковый сквер, огороженный по периметру высоким кустарником и покрытый густой сетью узких гравийных дорожек.

Обычно по этим дорожкам размеренно трусили упорные бегуны всевозможных возрастов, заботящиеся о своём здоровье, и неторопливо перемещались юные симпатичные мамочки с детскими колясками. Но в то утро в сквере — по неизвестным причинам — было пустынно. Только одинокий пешеход, рассеянно сжимая в ладонях пол-литровую пивную банку, неторопливо шагал по центральной аллее.

Пешехода звали — «Александр Викторович Сидоров». Он работал Главным редактором Издательского Дома «Петроград», а также являлся совладельцем данной коммерческой структуры.

Александр Викторович был бородат, очкаст и слегка — по одежде и внешнему облику — неухожен. Классический образчик питерского интеллигента в третьем поколении, короче говоря.

— Привет, Викторыч! — окликнул прохожего Пашка, заранее угнездившийся на светло-синей садовой скамье, расположенной в эркере, образованном высокими кустами боярышника. — Давненько не виделись. Почитай, с самой моей свадьбы… Прогуляться вышел, червь книжный? Типа — на променад?

— Сколько лет, сколько зим! — широко и добросердечно улыбнулся Сидоров. — Приветствую, Павел Сергеевич. Говорят, что тебя можно поздравить с присвоением высокого звания подполковника?

— Правильно говорят.

— Тогда — поздравляю.

— Спасибо, конечно. Присаживайся рядом, акула издательского бизнеса. Посидим, поболтаем.

— Я, собственно, спешу. Опаздываю на важную деловую встречу. Бизнес, знаешь ли…

— Знаю. А ты, тем не менее, присаживайся, — в голосе Сомова обозначилась свинцовая строгость. — Пивка попьём.

— Закончилось пиво, — отправляя алюминиевую банку в бетонную урну, на которой значилось: — «Фрунзенский район», сообщил совладелец ИД «Петроград». — Так что…

— Ничего страшного и непоправимого. Я к этой нашей встрече подготовился на совесть. Вот, полный полиэтиленовый пакет. Пять сортов. Выбирай любой… Ты же, как помнится, предпочитаешь немецкое светлое? Держи. Вскрывай. Глотай.

— Спасибо.

— Как оно тебе? — через минуту вкрадчиво поинтересовался Пашка.

— Нормально. Действительно, немецкое. Действительно, светлое. Без дураков и вопросов.

— Фирма веников не вяжет.

— Значит, хочешь поговорить? — Сидоров, пристроив банку с пивом на доски садовой скамьи, достал из кармана джинсовой куртки маленькую чёрную коробочку, звонко щёлкнул невидимым тумблером, после чего, неодобрительно покачав лохматой головой, заявил: — Нехорошо, господин подполковник, получается. Некультурно и не по-товарищески… Предлагаешь потолковать по душам. А сам? Коварно включил какое-то записывающее устройство… Видишь?

В правом верхнем углу панели чёрной коробочки заговорщицки подмигивал крохотный рубиновый огонёк.

— Вижу.

Сомов, вздохнув, демонстративно извлёк из брючного кармана светло-серый японский диктофон и надавил подушечкой указательного пальца на кнопку — «Выкл.».

Рубиновая лампочка незамедлительно погасла и, подумав пару секунд, послушно замигала успокаивающим ярко-изумрудным цветом.

— Теперь — поговорим? — поинтересовался Пашка. — Надеюсь, что все препятствия устранены?

— Сейчас проверим…

Главный редактор ИД «Петроград» поднялся на ноги, медленно повертел чёрной коробочкой во все стороны, после чего успокоился и, опустившись на светло-синюю скамью, разрешил:

— Спрашивай, подполковник.

— Спрашивать? — хмуро усмехнулся Сомов. — Может, чуть позже… А пока, Викторыч, я тебе расскажу одну завлекательную и нетривиальную историю. Не возражаешь? Тогда, морда очкастая, слушай… Лет пять тому назад у тебя, козла похотливого, образовалась постоянная любовница. То бишь, Тамара Непейвода, проживающая на улице Панфилова.

— Шесть с половиной лет назад.

— Непосредственному участнику, конечно, видней. Продолжаю… Ты стал постоянно — раза два-три в неделю — наведываться к Тамаре в гости. А потом она познакомила тебя с пожилой соседкой, проживавшей этажом выше. С Ариной Наумовной Бокий, внучкой легендарного чекиста Глеба Ивановича Бокия. И ты, Викторыч, стал частенько посещать старушку. Наблюдательные соседи по лестничной площадке утверждают, что целые вечера напролёт, позабыв про смазливую любовницу, «очкастый бородач» просиживал у Арины Наумовны.

— Что в этом такого? — высокомерно напыжился Сидоров. — Бабушка была очень интересной и эрудированной собеседницей. Кроме того, талантливой рассказчицей. Многое знала, что называется, не понаслышке. Была лично знакома с известными и одиозными персонами двадцатого века… И вообще, я — таким образом — помогал Хрусталёву собрать полноценный материал о Глебе Бокии. Серёга тогда писал цикл романов о «попаданце» в тридцатые годы прошлого века. Мол, сообразительный парнишка из нашего Времени оказался — совершенно случайно — в Прошлом. Далее — как полагается: коварные и жестокие шпионы иностранных спецслужб, патриотичные и отважные «энкавэдэшники», схватки, перестрелки, погони, сокровища загадочной Гипербореи, подлый Лев Троцкий… Разве я виноват, что Хрусталёв уродился слегка стеснительным и совершенно не умеет знакомиться и общаться с посторонними людьми? Пришлось за него, хмурого молчуна, обрабатывать бабушку, вытягивая ценную информацию, могущую пригодиться при написании романа…

— А ещё в квартире у старушки было много всяких цветов, — дополнил Пашка. — Кактусы там всякие, фикусы, гортензии, актинидии… Время от времени Арина Наумовна — по старости лет — ложилась в больницу. Когда на неделю, когда и на месяц. Кто в это время поливал бедные цветочки? Кому доверчивая бабушка оставляла ключи от квартиры? Милейшей соседке Тамаре, понятное дело… Потом российский издательский бизнес подвергся страшным испытаниям. Началась так называемая «чёрная полоса». Удар следовал за ударом. Сперва на книжную продукцию был наложен НДС. Буквально через два месяца были запрещены «книжные развалы» возле железнодорожных вокзалов и аэропортов, которые и давали Издательствам львиную долю «быстрых и живых» денег. Цены на книжную продукцию тут же подскочили. Как минимум — в полтора-два раза… В качестве козырного довеска грянул мировой финансовый кризис. Население, нищавшее прямо на глазах, начало обходить, грязно матерясь, книжные магазины стороной. Над многими Издательствами сгустились чёрные грозовые тучи, обещавшие скорое и неотвратимое банкротство. Для очкастых и бородатых индивидуумов, посвятивших всю свою жизнь литературным делам, это было равносильно смерти… Не так ли?

— Равносильно. Я столько лет и сил отдал «Петрограду», что…

— Не продолжай, старина. Я всё понимаю… И тогда ты решил, что для спасения любимой компании необходимы решительные действия? Мол, надо издать нечто экстраординарное и нестандартное? Большим тиражом? С гарантированными продажами?

— Мы — решили, — рассеянно оглядываясь по сторонам, промямлил Сидоров. — Топ-менеджеры «Петрограда». Дай-ка, Сергеич, ещё одну баночку с немецким светлым. Спасибо… Не было, честное слово, других вариантов. Из серии: — «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих». Диалектика, мать ее… И речь шла сразу о нескольких сильных Проектах, способных кардинально исправить финансовую ситуацию. Бросили жребий, мне достался — «документальный детектив». Ничего личного. Так сложилось…

— А тут, значит, умерла старенькая Арина Наумовна, и на горизонте замаячил её единственный законный наследник? То бишь, Толстый бастард?

— Замаячил? Да, ладно. Он сразу прилетел, причём, вместе с женой-красавицей. Смотрю, а глаза у обоих — блестящие и неспокойные. Жадные такие — до всего и вся. Тогда-то у меня в голове он и сложился, сюжет гениального детективного романа… Дальше всё было уже элементарно. Пока замки не сменили, я поддельные фотки подбросил в квартиру Бокиев, поверх них пристроил липовый, слегка зашифрованный план. Уговорил Серёгу Хрусталёва вновь взяться за перо. Пообещал ему горы золотые. Мол, стартовый тираж будет в пределах пятидесяти-шестидесяти тысяч экземпляров, рекламная поддержка в прессе и всё такое прочее… Ну, оно и поехало — только держись. Лишь успевай дельные коррективы вносить в разработанный сценарий. Тем более что и остальные участники драмы, охваченные жгучим желанием заполучить древние сокровища, времени зря не теряли… Никаких согласований, понятное дело, не было. Просто все дули в одну дуду. Удачно получилось и срослось. Гениальность режиссера всему виной. То бишь, отринув ложную скромность, моя. Бывает… Труп неизвестного бомжа, изрезанный — якобы — острыми зубами амазонских пираний? Его подбросил в пруд Тощий бастард. Такого добра — при районном морге любого района — без счёта… Слухи о Призраках и Привидениях? Совместное, ясен пень, творчество. Дело-то интересное и нехитрое. Знай себе — раздувай… Про расчленённые собачьи трупы, извини, ничего сказать не могу. Кто их разбросал по льду пруда? Загадка. Не знаю, честное слово… Общенародные волнения и многотысячный митинг? Здесь уже депутат Митрофаненко, возжелавший стать Губернатором Санкт-Петербурга, подключился. У него были свои конкретные цели и не менее конкретные задачи. Мать их… Граната? Врать не буду, сам и метал. Так получилось. Настроение было хорошее. Почему же, блин горелый, не покуражиться слегка? Отрезанная голова Игорька Ковтуна? Моя, понятное дело, работа. Я эту тварь хабаровскую ещё с армейских времён мечтал порешить. За дело. Чтобы, сволочь наглая и нахрапистая, сержантам не стучал. Хотел — и порешил. Мои дела…

— Твои, ёшькин кот, — подтвердил Сомов. — А зачем тебе, затейнику книжному, понадобилась смерть Марины Бокий?

— Ну, по целому комплексу важных и уважительных причин, — плотоядно облизнулся Сидоров. — Во-первых, я к этой красотке рыженькой клинья сексуальные усердно бил, а она, сучка привередливая, мне отказала. Во-вторых, это я рассказал Бокиям — через трое суток после их приезда из Певека, на правах старинного знакомого покойной Арины Наумовны — об архиве знаменитого чекиста. Лично коробку с документами вытащил из кладовки. Заострил внимание на фотографиях. Рассказал о Чаше Святого Грааля. В бумажку с липовым планом ткнул пальцем, мол: — «Очень похоже на ребус. Может, это некая зашифрованная карта, указывающая на место, где спрятан ценный клад?». Ткнул и ушёл. Мария могла запомнить этот момент и рассказать кому-нибудь. Например, тебе, Сергеич. Кроме того, она, наверняка, могла заподозрить, что это именно я спровоцировал туповатых бастардов на дуэль… Зачем, спрашивается, рисковать? В-третьих, такой поворот событий играл против Митрофаненко. Мол, это жадный депутат виноват во всём. Душегуб проклятый, даже красивую женщину не пощадил… В-четвёртых, данная деталька — вкупе с дуэлью на пистолетах — идеально вписывалась в канву хрусталёвского романа… Кстати, а почему, подполковник, ты считаешь, что я был в деле один? Может, уважаемые супруги Хрусталёвы… м-м-м, всё это и придумали? Типа — решили сделать из Сергея знаменитого писателя-детективщика?

— Не похоже. Резиновые сапоги сорок третьего размера, испачканные в характерной глине, обнаружили в твоём гараже, расположенном в Обухово. Там же отыскались и два белых балахона, пошитых из стареньких простыней. Неряшливо, подчёркиваю, пошитых. Вручную, неумелой мужской рукой. А Ирка Хрусталёва, как известно, знатная портниха. И себе постоянно шьёт крутые шмотки, и всем подружкам, включая мою Александру… Кроме того, у Хрусталёвых в Купчино имеется гараж, недалеко от знаменитого пруда. Зачем же было тащить резиновые сапоги и балахоны в Обухово? Нерационально. Я имею в виду, если бы Хрусталёвы были твоими единомышленниками…

— Значит, отыскали резиновые сапоги, испачканные приметной глиной, и балахоны? — глотнув пивка, задумался Сидоров. — Ну-ну… Слабенькие, если посмотреть в корень, улики. Да, люблю пошутить, грешен. Несколько раз изображал из себя Привидение. Сугубо ради смеха, типа — юморил… Разве это подсудно? Молчишь, Сергеич? А что ещё, если не секрет, накопал на меня? В плане убойных доказательств?

— Есть ещё и Тамара Непейвода, — напомнил Пашка. — Через полчаса добросим эту гражданку…

— Ерунда законченная и ерундовая. Не смеши меня, подполковник. Тамарка ничего не знает. Она тогда срочно побежала в аптеку — у престарелой матушки неожиданно закончились таблетки от повышенного давления. Побежала, а ключи от квартиры Бокиев оставила на тумбочке. Я, надев перчатки, и отработал — минут за пятнадцать — данную ситуацию. А входную дверь в квартиру Бокиев, уходя, запирать специально не стал. Мол, чем запутанней, тем лучше. И балконную форточку — в качестве завершающего штриха — приоткрыл… Препарат «Burana — Z-145»? Второй шприц был моим личным. Держал на всякий пожарный случай. Ты же сам говорил, что российский издательский бизнес переживает тяжёлые времена. Такие тяжёлые, что иногда хочется броситься с балкона вниз головой. Или же лечь на рельсы перед скорым поездом… Один знакомый доктор мне «Z-145» и присоветовала. Мол, отличное успокоительное средство. Я года полтора назад (Томка, естественно, не в курсе), будучи в Финляндии, купил данный препарат и постоянно таскал коробочку с собой. Вот, и пригодилась… У тебя, Павел Сергеевич, всё? Тогда я пошёл. Всех благ. Если что — вызывай повесткой. Приеду вместе с адвокатом…

Сидоров, беззаботно насвистывая, ушёл. Рядом с садовой скамьёй насмешливо и глумливо чирикали ехидные воробьи. Мол: — «Обделался, мент позорный? Причём, жидко-жидко? Так тебе, недоумку, и надо. Чтобы жизнь малиной не казалась… Ха-ха-ха!».

Настроение было — хуже не придумаешь. Серые дворовые кошки, позабыв про милосердие и всеобщую толерантность, настойчиво и противно скреблись на душе. Скреблись и скреблись. Скреблись и скреблись. Суки приставучие…

«Не огорчайся, братец!», — принялся утешать добронравный и заботливый внутренний голос. — «Ну, не получится привлечь мерзавца Сидорова к ответственности, предусмотренной слюнявым российским Законодательством. С доказательной базой, действительно, не густо… Но стоит ли так расстраиваться? Надо, предварительно согласовав вопрос с генерал-лейтенантом, передать дело Дозору. Пусть ребята нашей Сашенции, не отягощённые грузом взаимоотношений с Прокуратурой, разбираются с этой издательской плесенью…».

— И то верно, — поднимаясь на ноги, хмыкнул Сомов. — Пусть разбираются. Причём, по полной и безжалостной программе…

Ноги — сами по себе, не дожидаясь отдельной команды — привели его к «Двум капитанам».

Пашка взялся ладонью за дверную ручку.

— Очень кстати, Павел Сергеевич! — раздалось сзади. — Помогите, пожалуйста. Подержите дверку — пару-тройку минут — в раскрытом состоянии. Заранее — большущее спасибо…

Сомов, распахнув дверь, посторонился. Мимо него, крепко обхватив двумя руками объёмный футляр с контрабасом, ловко просочился Билли Новик.

— Каким это ветром вас, бродяг неприкаянных, занесло в наши Богом забытые места? — поинтересовался у идущего следом гитариста Пашка. — Никаких корпоративов, вроде, на сегодня не запланировано. Как и всяких там свадеб-именин знаменитых и приметных персон. Я бы знал.

— Мы, Павел Сергеевич, просто так приехали, — приветливо улыбнулся Рыжик. — Решили, вот, дать бесплатный концерт… С каких таких, интересуетесь, подгоревших пирожков? Не знаю. Иногда тянет в эти края. Утром просыпаешься — а уже тянет… Не зря в народе говорят, мол: — «Купчино — столица Мира». По крайней мере, нашего с Билли Мира.

— И моего, пожалуй, тоже…

Сомов, взяв у барной стойки литровый бокал «Василеостровского живого брожения» и блюдечко с подсолёнными орешками кешью, устроился за своим любимым столиком.

На низенькую сцену, возведённую в торце ресторанного зала, выбрались «Биллис бенд».

Рыжик сбацал короткое гитарное соло, Миша Жидков поднёс мундштук саксофона к губам, а Билли Новик, терзая сильными пальцами толстые струны контрабаса, затянул:

Терпкое вино — из ягод дикой сливы,

Под свечой искрится так оно…

Всё бредут — хмельные пилигримы,

Воспевая славное вино…

Терпкое вино — из дикой сливы ягод,

На излёте наших трудных лет…

Аромат тот — лучшая награда,

Ничего прекрасней нет…

Терпкое вино — из ягод сливы дикой,

Словно зов — далёких, чудных стран…

И Судьбы, как прежде, многоликой

Очень тайный и всесильный знак…

Что ж, бокалы сдвинем, пилигримы!

Пробил час, Удача впереди…

Ждёт дорога нас — неотвратимо,

Словно в сентябре — дожди…

Ждёт дорога нас — неотвратимо,

Словно в сентябре — дожди…

Конец книги

Примечания

1

О том, что действительно произошло на территории купчинского долгостроя рассказано в романе — «Дозор. Питерские тени».

2

ССК — Комплекс инструментов для бурения скважин с применением съёмных керноприёмников.

3

Крафтлайнер — разновидность плотного картона.

4

СИС — Secret Intelligence Service (МИ-6) — служба внешней разведки Великобритании.

5

Ротан — рыба семейства головешковых, представитель рода головешек. Тело плотное, короткое, покрыто тусклой чешуёй среднего размера. Окраска изменчивая, преобладают серо-зелёные и грязно-коричневые тона, с небольшими пятнами и полосками неправильной формы. Ротаны достигают длины до 25-ти сантиметров.

Content

Андрей Бондаренко
Купчино, бастарды с севера

От автора

Миттельшпиль — середина Игры

Глава первая Пашкина свадьба

Глава вторая Служебное преступление

Глава третья Гид в погонах и деревня Зайцево

Глава четвёртая Может, байка. Может, нет…

Глава пятая Рыжая красотка, митинг и граната

Глава шестая Чукотские воспоминания. На встречу…

Глава седьмая Любительница сушек

Глава восьмая Правнук заслуженного чекиста и проклятая Чаша

Глава девятая Совещание на трибуне

Глава десятая Миттельшпиль — середина Игры

Глава одиннадцатая Терпкое вино — из ягод дикой сливы

Глава двенадцатая Чукотские воспоминания. Единственная…

Глава тринадцатая Биробиджанский след

Глава четырнадцатая Шпионские игры

Глава пятнадцатая Особенности рыбалки «по-купчински»

Глава шестнадцатая Призрак и дуэль

Глава семнадцатая Ещё одна глупая смерть

Глава восемнадцатая Одной загадкой больше

Глава девятнадцатая Туманные подсказки

Глава двадцатая Финал? Пожалуй, лишь полуфинал…

Глава двадцать первая Короткая и финальная

Эпилог

Примечания