Мария Чепурина

Три встречи в Париже

Глава 1

Однажды в декабре

— Ой, смотри, моя любимая реклама! — сказала Настя.

На развороте глянцевого журнала — совсем новенького, пахнущего еще типографской краской, — красовался бледно-сиреневый кусок мыла, пропитанный, если верить производителю, настоящими французскими духами. Фоном к главному герою рекламы шла панорама ночного Парижа, увенчанного своей знаменитой короной — Эйфелевой башней, Тур Эффель. Разукрашенная тысячами горящих лампочек, она походила на новогоднюю елку, навевая ощущение вечного праздника. Как выглядели и что собой представляли окружающие башню кварталы, было не видно, да и не важно — само собой разумелось, что жители этого благословенного района проводят всю свою жизнь в удовольствиях. Моются мылом, к примеру.

— Красивое фото, — заметила я.

Настя перелистнула страницу. И здесь Париж! На этот раз нашему взору предстала реклама колготок. Изящная девушка восседала за столиком на террасе кофейни, держа на коленях маленькую собачку, когти которой были, само собой, не страшны предлагавшемуся товару. Фото было сделано немного снизу, чтобы ноги модели казались еще длиннее, а надетые на нее колготки бросались в глаза в первую очередь. Во вторую очередь взор привлекали красовавшиеся на столике чашка кофе и круассан. Для тех, кто еще не понял, где происходит дело и жительницы какого города предпочитают нервущиеся чудо-чулки, на заднем плане, там, где кончалась череда домиков, являвших собой само воплощение европейскости и уюта, виднелась Арк де Триомф — Триумфальная арка Наполеона.

— Неплохо бы там оказаться, — заметила Настя.

— Еще бы! — вздохнула я. — Просто мечта!

— А ты представляешь, ведь эту модель, чтобы в рекламе заснять, небось специально в Париж свозили! Она там пофоткалась, покрасовалась, да еще и денежки получила! Вот бы такую работу, а, Лиза?

— Да ну! — я скривилась. — Если уж я когда-нибудь и поеду в Париж… а я туда непременно поеду, просто обязана!.. Так вот, если уж ехать туда, то не работать, а отдыхать! Гулять, развлекаться, по магазинам ходить… Художникам всяким позировать на Монмартре!

— И в кафе кофе пить с круассаном! — добавила Настя.

— Ну это само собой. Кофейня на Елисейских Полях, открытая терраса, модная публика, услужливые официанты… — размечталась я. — А рядом Он!

— Кто? Леха? — спросила подруга.

— Какой еще Леха?! У нас с ним давно все закончилось, сколько тебе повторять! Не Леха, а француз! Настоящий француз! Такой, знаешь, в берете и с шейным платком, романтичный, чернявый, чуть-чуть легкомысленный, любящий музыку и обязательно стильный! Какой-нибудь Луи или Жан-Батист…

— И французский поцелуй! — сказала Настя, хитро улыбнувшись.

Мы открыли журнал наобум и в очередной раз попали на рекламу. Огромный красный рот, изображенный на развороте, был, конечно, очень красив, но все же немного пугающ. Снизу значилось: «Настоящая французская помада для настоящего французского поцелуя!» В тему, как по заказу.

— Ладно, в конце концов, у нас тоже все это есть… — неуверенно проговорила Настя, и в ее словах мне послышались нотки обреченности. «В Париж нам не попасть, так что придется довольствоваться тем, что есть дома» — вот что имела в виду подруга на самом деле.

— Что еще за пессимизм?! — сказала я. — Ты что, Настька?! Мы достойны лучшего! Борись!

То, что «лучшее», которого мы достойны, обязательно должно находиться в Париже, разумелось само собой. Впрочем, сейчас, когда русские олигархи предпочитают жить в Лондоне, модные девочки носят майки с надписью «Я люблю Нью-Йорк», богачки ездят на шопинг в Милан, а творческие души рвутся на Гоа, наша с Настькой мечта о Париже может показаться несколько устаревшей… И все же этот город мы предпочитаем любому другому. Причиной тому — наше обучение в школе с углубленным изучением французского языка.

С первого класса мы учимся вместе, с первого класса дружим и с первого же класса — то есть десятый год уже, получается, — лицезреем картинки с достопримечательностями французской столицы, развешанные по кабинету иностранного. Тур Эффель, Арк де Триомф, Гранд Опера, Мулен Руж, Нотр-Дам, Шанз-Элизе… Мы привыкли называть их именно так, на языке оригинала. Научились находить на карте. Зазубрили многочисленные устные темы насчет того, что Париж — это «большой экономический и административный центр», а по его улицам «циркулирует большое количество автомобилей». Но никто из нашего класса пока так и не побывал в этом городе — таком далеком и таком близком, таком своем и одновременно таком чужом. «Все там будем… в Парижике», — говорила Галина Павловна, некрасивая, одинокая женщина, преподававшая у нас французский язык и сама ни разу не бывавшая в нашем общем городе мечты. То ли она таким странным образом хотела нас подбодрить, то ли просто разговаривала сама с собой, было непонятно, но оптимизма нам ее слова не прибавляли. Год проходил за годом, а Лютеция[1] так и оставалась для нас волшебной сказкой, старательно рассказываемой Галиной Павловной, которая, кажется, и сама не очень-то верит в существование этого города на земле. Иногда мне казалось, что мы похожи на учеников какой-нибудь религиозной школы, которые много лет изучают Бога, но никогда его не увидят. Впрочем, в другие дни мое настроение было иным, и я чувствовала уверенность, что все-таки прогуляюсь по Елисейским Полям, и довольно скоро. Таких, вторых, дней было больше. Я вообще довольно уверенный человек.

Кстати, наверно, пора рассказать о себе. Зовут меня Лиза Маркизова, и неделю назад я отпраздновала свое шестнадцатилетие. У меня есть старшая сестра Марина. Она тоже окончила французскую школу, в которой мы обе оказались просто из-за того, что она ближе всего к нашему дому. Теперь Марина учится на историка Франции в Центре имени Марка Блока в РГГУ. Между нами говоря, она ужасная ботанка. Только и говорит, что о всяких старинных героях, учебниках, книжках и о своих курсовых работах. Парня у нее нет и, кажется, никогда не было, хотя сестре уже двадцать лет. Похоже, с давно умершими деятелями ей хороводиться веселей, чем с живыми ребятами. Хотя, возможно, все наоборот: ровесники просто никогда не обращали внимания на Маринку, а двухсотлетние герои всегда были к ее услугам — куда им деваться-то!

Я совсем не такая. Честно говоря, с трудом себе представляю, что чувствуют девчонки, которые сидят по углам во время медляков на дискотеках и не получают ни одного письма на День Валентина. Страдания многих ровесниц насчет того, что «мне уже сколько-то там лет, а я еще ни разу не целовалась», мне тоже незнакомы. Первый поцелуй у меня случился в четырнадцать с половиной лет с Левой Бровкиным из параллельного класса. Правда, история с ним продолжалась недолго: через неделю он отказался пойти со мной в аквапарк, из чего я заключила, что он трус, и мы расстались. Потом был Саша Семибратов из десятого — мы встречались полгода, но почему-то поссорились, я уж не помню, из-за чего. Еще какое-то время я гуляла с Алешей Логиновым, но очень быстро заметила, что он скучный, хотя Настька, уж не знаю почему, воображает, что мы вместе. Были и другие ребята, пытавшиеся за мной ухаживать, но получившие от ворот поворот. Например, Виталик со двора — настоящий гопник, с ним у нас точно не будет ничего общего! Или вот Ваня Смородинский, одноклассник: недавно он написал мне записку, где объяснился в чувствах. Отвечать я не стала. По-моему, в этом Ване нет ничего интересного. Думаю, в будущем у меня будет сколько угодно таких, как он. Девушка моей внешности, к которой кавалеры строятся в очередь, не должна распыляться на всякие бесперспективные связи. Это всякие неудачницы, на которых за всю жизнь взглянул один парень, пусть сразу хватают, что подвернулось. Лизе Маркизовой нужен настоящий принц, и она может себе позволить его дождаться…

Нет, вы только не подумайте, будто бы я какая-то вертихвостка, которая часами просиживает перед зеркалом, только и думая, как бы понравиться очередному кавалеру! Я вообще ничего специально не делаю, чтобы нравиться. Конечно, ухаживаю за собой (иногда), причесываюсь (если настроение есть для этого), одежду люблю красивую, но не до фанатизма. Главную работу за косметологов и визажистов делает мое природное обаяние — так сказала моя мама, и мне очень нравится эта фраза.

С учебой проблем тоже нет. Соображаловка у меня работает как следует, поэтому думаю, если медали мне не дадут (впрочем, это маловероятно), затруднений с поступлением в институт все равно не возникнет — хоть в гуманитарный, хоть в естественно-научный. Разумеется, это будет что-нибудь уровня МГИМО или МГУ… хотя, может быть, и Сорбонна!

Сорбонна… Вот я и снова вернулась к парижской теме! Никуда от нее не денешься!

— Ладно, не трави душу, — сказала я Насте. — Давай найдем в этом журнале хоть что-нибудь, не связанное с Парижем.

— Тебе-то что страдать? — отозвалась та. — Твоим предкам вполне по средствам съездить хоть во Францию, хоть в Италию, хоть в Испанию.

Это правда. Мои родители, конечно, не олигархи, но всем необходимым и даже немножко сверх нас с Маринкой обеспечивают, и машину вот недавно купили. Правда, жить так хорошо мы стали совсем недавно, года два назад, когда папа нашел новую работу, а маму повысили. До этого о поездках за границу мы могли только мечтать. А теперь, когда появились деньги, возникла новая проблема.

— По средствам-то по средствам, — сказала я. — Только вот что за удовольствие ехать в Париж с родителями? Это же не санаторий какой-нибудь, даже не пляж турецкий. Это самый романтичный город на земле! И ты хочешь, чтобы я гуляла по нему с занудными предками?

— Но одну или с парнем тебя не отпустят.

— Да в этом-то все и дело! Похоже, придется мне ждать совершеннолетия, чтобы совершить путешествие своей мечты! — Я вздохнула. — Ну и ладно. Зато все будет так, как я хочу! По полной программе! К этому времени у меня уже будут серьезные отношения со взрослым человеком, и мой Париж окажется самым романтичным Парижем в мире!

Настя перелистнула страницу, и мы наконец нашли что-то помимо рекламы: а именно статью о макияже. Статья сопровождалась фотографиями двух девушек: у одной волосы были черные, пышные, очень кудрявые, как у меня, а у другой, как у Настьки, — прямые и русые.

— Это мы с тобой, — заметила подруга.

— Точно, — улыбнулась я. — Всегда вдвоем!

Можно было бы сказать, что мы с Настей как сестры, если бы само слово «сестра» не ассоциировалось у меня с занудством и скукой.

— Можно забрать? — неожиданно вклинилась в наш разговор девушка-уборщица.

Я кивнула. Девушка убрала с нашего стола поднос с обертками от гамбургеров и пустыми картонными стаканами. Сразу стало как-то неуютно.

— Что, пойдем? — спросила Настя.

— Ну, пошли.

Настя спрятала в сумку журнал, и мы стали натягивать верхнюю одежду: на дворе стоял декабрь, конец второй четверти. Пять минут спустя двери фастфуда закрылись за нашими спинами. К этому времени, увлеченные беседой на какую-то новую тему, мы уже совершенно забыли, что только что говорили о Париже.

Когда я пришла домой, то сразу заметила, что у родителей какой-то загадочный вид. Сначала я не придала этому значения. Но вскоре, когда, молча пронаблюдав за тем, как я снимаю пальто и ботинки, они вместе последовали за мной на кухню, стало понятно, что меня ожидает какой-то особенный разговор. Наливая себе суп из кастрюли, я боковым зрением наблюдала за стоящими рядом предками и пыталась сообразить, что случилось. Может, у меня будет младший братик? Или сестренка? А что, классно! Уж я не позволю ей вырасти такой же помешанной на древности занудой, как…

— Лиза, — начал папа неожиданно. — Как бы ты посмотрела на то, чтобы поехать в Париж на зимних каникулах?

Я онемела. В Париж?! Хорошо, что папа сказал это, когда я уже поставила тарелку с супом на стол, а то я непременно облилась бы и ошпарилась! И еще хорошо, что он дождался, пока я сяду! Теперь понятно, почему родители не стали огорошивать меня такой новостью прямо у порога — видимо, понимали, что от счастья я могу свалиться в обморок!

Как только дар речи и способность к мышлению вернулись ко мне, я просила:

— С кем?

— Не бойся, не с нами, — улыбнулась мама. — То, что со «старыми предками» тебе отдыхать неинтересно, мы уже в курсе.

— С сестрой, — сказал папа.

— С Мариной?!

— С Мариной и ее однокурсницами.

Я от счастья чуть не завопила! Без родителей! С девчонками! В Париж! Марина, конечно, скучная, но поучать по пути и держать меня на коротком поводке она точно не будет! Ее вообще мало заботят откружающие. А уж если там будут еще и девчонки-студентки — наверняка они не такие отмороженные, как моя сестрица! — можно будет вообще оторваться на славу! Настоящее взрослое путешествие в дружеской компании, как в кино! Ура, ура, ура!

— По лицу видно, что уговаривать не придется, — заметили родители.

Я кинулась их обнимать.

Через некоторое время стало ясно, какого рода поездка мне предстоит и почему она появилась на горизонте так внезапно. Оказывается, Маринкин научный руководитель узнал о фирме, которая организует учебные туры в Европу с записью на языковые курсы и поселением в семье местных жителей. Он загорелся идеей отправить наконец свою подопечную в город, историю которого она столько времени изучает, а заодно уговорил еще несколько девчонок с курса: Францию и французский язык в Центре Марка Блока изучают все, и такая «языковая» поездка пошла бы на пользу любому студенту. Родители одобрили этот план, а затем решили отправить под Марининым присмотром и меня: ведь то, как я мечтаю о Париже, не было в нашем доме секретом ни для кого.

Осознав свое счастье, я первым делом позвонила Насте, чтобы им поделиться.

— Ничего себе! — поразилась подруга. — А сама прибеднялась, мол, ждать надо будет…

— Кто же знал, что все так совпадет? Только сегодня об этом поговорили — и вот такой сюрприз! Похоже, что настоящее счастье всегда сваливается на человека внезапно…

— Но ты говорила, что собираешься поехать в Париж с бойфрендом, — неожиданно напомнила Настя. — С любимым парнем, а не со своей нудной сестрой и ее подругами, которых ты вообще никогда не видела! Вдруг они какие-нибудь чокнутые?

— Девчонки не проблема. А что касается парня… я найду его прямо на месте!

— В смысле? — судя по тому, что этому дурацкому вопросу предшествовала некоторая пауза, подруга на том конце провода испытывала определенное замешательство. Это и понятно — она не такая смелая и самоуверенная, как я!

— В прямом. Я найду себе парня в Париже. Это же самое подходящее место для начала романтических отношений!

— Ну ты даешь!.. Но ведь там же… одни французы! — сморозила Настя очередную глупость.

— Ну и что?

— Они… Они не русские… У них там другие привычки и все такое…

— Да глупости, Настька! Разве это не круто — выйти замуж за иностранца?! Сколько девушек мечтают о подобном! Не за папуаса, разумеется, а за жителя цивилизованной, богатой Европы! Француз — это же лучший вариант!

— Так ты уже и замуж собралась? — ахнула Настя.

— Ну, не сейчас, погодя… А что тут такого? Мы полюбим друг друга в Париже, потом я уеду, потом он приедет сюда, потом вновь пригласит меня в гости… Когда мне исполнится восемнадцать, мы будем готовы к браку.

— Ну даешь…

— А что такого?! Это же такой шанс! В Париже, без родителей, со знанием языка… Разве ты не читала книжки про девушек, которые поехали отдыхать за границу и познакомились там с иностранцами? Неужели ты думаешь, что я позволю, чтобы моя поездка ограничилась ходьбой по музеям и выслушиванием Маринкиных лекций?!

— Нет, но слушай…

— У меня будет роман с французом, Настька! Это я решила точно!

— Но где ты возьмешь этого француза? Будешь бегать по улице и приставать к незнакомым людям, так, что ли? Думаешь, за две недели так просто найти в большом городе парня своей мечты?

— Об этом не волнуйся! — я довольно улыбнулась телефону. — У меня уже есть план на этот счет.

План мой был очень простым. Чтобы не тратить время на поиски кандидатов в мои бойфренды на месте, требовалось всего лишь познакомиться с ними заранее — по Интернету. В тот же вечер я открыла сайт поиска друзей по переписке в разных странах, зарегистрировалась, создала анкету, а затем запустила поиск, введя параметры: город — Париж, пол — мужской, возраст — от 16 до 20. Результат оказался впечатляющим: сайт выдал мне больше ста анкет французских юношей, желающих познакомиться! Ладислас, Тибо, Арно, Лоик, Кантен, Борис…[2] Что-то ни Луи, ни Жан-Батистов не видать. Ну, не страшно! Есть из чего выбрать.

Спустя пару недель интенсивной рассылки запросов и обмена сообщениями на роль моего принца наметились три кандидата. Все они писали, что я прекрасна, и мечтали о личной встрече, со всеми были общие интересы, и ни у одного не было замечено каких-нибудь отталкивающих качеств или манер.

Имя первого было Адам, и недавно ему исполнилось восемнадцать. Судя по фото и письмам, он был именно такой француз, о каком я мечтала: смуглый, черноволосый и очень страстный! Уже на второй день нашего общения Адам написал, что я королева и он хочет на мне жениться. А когда узнал, что я приеду в Париж, вообще пообещал осыпать меня подарками и сразу же познакомить с родителями! Не скрою, что мне льстили его слова. Порой даже казалось, что, раз есть Адам, тратить время, разыскивая других кандидатов, уже не надо. Но все же не следовало складывать все яйца в одну корзину. В реале парень мог оказаться не таким уж классным, так что я предпочла подстраховаться и назначить свидание еще двоим.

Второго парня звали Энтони. Или, может быть, скорее Антони, как это читается по-французски. Честно говоря, меня немного напрягало и удивляло, что имя парня звучало не Антуан, а именно так, на английский лад: видимо, он был ненастоящим французом. Ну и ладно, зато он был симпатичным — светлые волосы, голубые глаза — и образованным: переписка явно показала, что Антошка, как я его мысленно называла, может поддержать разговор на многие темы. Кроме того, он был самым старшим: родился раньше Адама на восемь месяцев.

Третьим был мой ровесник Фабьен. С ним появилась одна проблема — у Фабьена не было фотографии. В глубине души я побаивалась, что он окажется каким-нибудь страшилой, но все равно решила встретиться в реале: Фабьен просто засыпал меня комплиментами, а окончательно сразил тем, что сочинил в честь меня песню, сам ее исполнил, записал и прислал мне в виде звукового файла! Была не была, решила я. Свидание с человеком, чьего лица ты раньше не видела, будет даже прикольнее! Внешность — это не главное, в конце концов. Да и имя у Фабьена было из всех троих самым благозвучным, самым французским!

За день до отъезда я прошлась по магазинам, прикупила разных обновок, косметики и нарядов. Потом собрала чемоданы и написала Адаму, Фабьену и Энтони по письму с сообщением, что скоро увидимся. Парни отозвались восторженными мессагами, полными заверений, что ждут меня и считают дни до заветной встречи.

Таким образом, к парижскому роману я была готова.

Глава 2

Первые трудности

— Карина, — сказала Марина, указывая на коротышку-брюнетку. — А это Ирина, — продолжила она, представляя мне и родителям вторую однокурсницу, тощую светловолосую каланчу.

— Очень приятно. Я Лиза.

Забавно! Оказывается, у всех моих попутчиц созвучные имена. А вот внешность у них до смешного различается, да и характер, похоже, тоже, по крайней мере на вид. Ира — какая-то вялая, даже безвольная. А Карина что-то слишком уж волевая. И взгляд у нее словно хищный, как будто только и ищет, чего бы слопать в этом аэропорту.

Да, я ведь, кажется, забыла сообщить: наше знакомство происходило в Шереметьеве, за два часа до отлета. Все были с чемоданами на колесиках, все одеты уже не по русской, а по парижской погоде, все взволнованы… и все с родителями. Странно, я-то думала, в двадцать лет человек считается взрослым и предки уже оставляют его в покое!

Не буду рассказывать про всякие охи и вздохи, неизбежные при любых проводах, наказы Маринке следить за мной, скучные наставления и все в таком духе. В регистрации и досмотре тоже не было ничего примечательного. Наконец настал момент, когда мы сели в специальный автобусик, доехали до самолета и, поднявшись по огромной белой лестнице, оказались внутри.

«Ины» сели вместе — им дали посадочные талоны A, B и C в одном и том же ряду. Я отказалась от места D, ведь оно было через проход, и предпочла А в следующем ряду, возле иллюминатора. С точки зрения наблюдения это место оказалось очень удобным: мне требовалось всего лишь приподняться, чтобы обозреть, что делают девчонки впереди меня; им же для аналогичного действия надо было разворачиваться задом наперед. Именно так я и планировала провести путешествие: всегда быть немного на расстоянии, контролировать попутчиц, если надо, и не позволять им контролировать себя. Ведь неважно, кто моложе, важно, кто умнее! И красивее…

Самолет еще не начал движение, а моя сестрица уже вытащила из сумки какую-то книжку по истории и уткнулась в нее. Карина тоже не стала скучать: взяла из кармашка в переднем сиденье рекламный журнал и принялась разглядывать рекламу автомобилей и бриллиантов. Что касается Иры, устроившейся между ними, то она как-то беспокойно заерзала, завертелась и словно начала что-то искать. Особенно заметной эта возня стала после того, как стюардесса встала в проходе и рассказала о том, как пользоваться спасательным жилетом и кислородной маской, не забыв, разумеется, упомянуть о том, что «наш полет проходит на высоте 7000 метров» и он «абсолютно безопасен». А когда машина стала брать разбег, Ирка вздохнула так громко, что наконец удостоилась недовольного Карининого:

— Ты чего?

— Ох, девчонки, — сказала Ирина. — Как вы думаете, мы не упадем?

— Еще чего! — ответила Карина.

— Статистически это маловероятно, — отозвалась Марина. — Ведь наше представление о часто падающих самолетах создается муссированием этой темы в средствах массовой информации.

— Но, вообще-то, всякое бывает, — влезла я, просунув голову между трусихой и поклонницей бриллиантов.

Ирина застонала — то ли от страха, внушенного мной, то ли оттого, что самолет оторвался от земли и начал набирать высоту, а мы, соответственно, — чувствовать перегрузки. Сила тяготения оттащила меня от Ирины и насильно уложила в кресло.

— Ты чего, первый раз в самолете? — спросила Карина трусиху.

— Ага.

— Ну тогда понятно. Думай лучше о чем-нибудь приятном. Например, о том, что… мы летим во Францию! На родину Пьра Кардена, Коко Шанель…

— И братьев Монгольфье, которые изобрели воздушный шар, — поддержала Марина. — Кстати, первые летчики тоже были французы — Пилатр де Розье и маркиз д’Арланд. Они поднялись на шаре в тысяча семьсот восемьдесят третьем году, и, кстати, как раз из Парижа.

— И остались живы? — спросила я.

— В тот раз — да.

Тут Ирка снова застонала.

— Ну хватит вам! — разозлилась Карина. — Надо ее как-то по-нормальному отвлечь! Нам лететь еще три часа, а она так и будет стонать всю дорогу! Маринка, успокой ее!

— Как я успокаивать-то буду? Песенку ей, что ли, спеть? — флегматично поинтересовалась моя сестра.

— А что, хоть и песенку! Ирка! Давай споем! Потому-потому-у-у что мы пилоты… небо наш, небо наш родимый до-о-ом… Первым делом, первым делом сдать зачеты! Ну, а мальчики, а мальчики потом!.. Так, что там дальше?

Что дальше, никто не знал.

— А я знаю другую песню про самолеты, — еще раз вмешалась я. — Юрий Антонов пел. Там есть такие слова: «Давай обнимемся у трапа, мы не увидимся уже»!

— Почему это не увидимся? — в страхе пробормотала Ирка.

Я захихикала.

— Кстати, по-французски Юрий Антонов будет Жорж Дантон, — сказала Маринка. — Деятель Французской революции. Ему потом голову отрубили…

— Вы можете говорить о чем-нибудь, кроме этого?! — зарычала Карина таким тоном, как будто ей специально было поручено командовать всеми нами. — Ирка, ну-ка вытри сопли! Вот приедем в Париж, в магазин пойдем сразу! Закупимся, слышишь? Косметикой, духами, всем таким! Там есть такой магазин специальный, где все самое шикарное и гламурное продается, я прочитала в путеводителе! Как же, как же… Галерея Лафайет!

— Лафайет… — повторила Марина. — Герой Старого и Нового Света. Аж в трех революциях поучаствовал! Но вот того, что он демонстрацию расстрелял на Марсовом поле в тясяча семьсот девяносто первом году, я ему не прощу! Сколько народу тогда перемерло… А теперь там Эйфелева башня, в этом месте.

— Не слушай ее, Ирка! Мы пойдем по магазинам! Прямо завтра! Пойдем на Елисейские Поля…

— Маринка! — перебила я. — А правда, что Елисейские Поля назвали в честь королевича Елисея из Пушкина?

— Нет, Лиза. Елисейские Поля — это загробный мир в древнегреческой мифологии.

— То есть мы пойдем в рай? — удивилась Карина.

— Кто куда, — съехидничала я, вообще-то знавшая про греков и просто хотевшая раскрутить эту тему.

— Я хочу домой, — сказала Ирка, и в ее голосе уже слышались слезы.

— Прыгай, — ответила я.

— Маринка, успокой свою сестру!

— Отстаньте все…

— Нас ждут магазины, высокая мода… Купим себе что-нибудь от Диора, да, Ирка? Тебе нравится Диор?

— Диор, кстати, всю жизнь переживал из-за того, что родился в годовщину казни короля Людовика Шестнадцатого — двадцать первого января.

— Блин, Маринка!

— Ну зачем мы полетели?.. Я домой хочу!

— Уймись, трусиха!

— А еще в этот день умер Ленин…

Да, попутчицы мне попались не сахар! По сравнению с этой парочкой моя сестра просто идеал — хотя бы не ноет и не командует! Или я просто привыкла к ней? В любом случае ясно, что самая адекватная в этой компании — это я.

Что ж, быть лучшей мне не привыкать…

Три часа спустя мы благополучно приземлились на французскую землю. Нас встретил довольно унылый пейзаж: серое предвечернее небо, серая асфальтовая площадка для самолетов, серое овальное здание. На лицах девчонок читалось некоторое разочарование, да и я ждала чего-то другого, более праздничного, хоть и понимала, что это глупо: куда еще мог прибыть самолет, на Елисейские Поля, что ли, сесть?

Овальное строение, бывшее аэропортом имени Шарля де Голля, оказалось довольно-таки запутанным внутри. Несмотря на то что языком мы все четверо худо-бедно владели, на то, чтобы после паспортного контроля найти свой багаж, а потом выход наружу, ушло немало сил и времени. Когда мы наконец оказались на улице, нам пришлось еще какое-то время брести в поисках остановки нужного автобуса. В турбюро нас предупредили, что от аэропорта до разных точек Парижа и его окрестностей ходят так называемые шаттлы, и это самый удобный способ добраться в город. Нам рекомендовали брать шаттл до Оперного театра. Не без труда, но мы все-таки разыскали его. Вручили водителю деньги, затащили чемоданы, уселись и принялись ждать встречи с городом своей мечты.

Поначалу маршрутка двигалась по унылому шоссе, отличному от таких же в нашей стране только тем, что реклама на едущих мимо грузовиках и автобусах, как и их номера, была иностранной. Если по сторонам и можно было увидеть какие-то здания, то только ангары, склады да набившие оскомину «Икеи» и «Касторамы». Прошло некоторое время, прежде чем мы увидели жилые дома и оказались на дороге, определенно являющейся городской улицей, а не трассой.

— Это уже Париж? — спросила Карина минут через сорок после отъезда из аэропорта.

Ответить ей было некому. Кроме нас, в маршрутке никто по-русски не говорил, а мы не знали: даже Марина и та пожала плечами. Действительно, по логике вещей, мы должны были уже приближаться к Оперному театру, но панорама за окнами выглядела как-то очень уж нестолично: разношерстные, обшарпанные домишки малой этажности, грязные улочки, исписанные стены… Лавочки, располагавшиеся на первых этажах многих домов, не соответствовали русскому пониманию своего французского названия — бутик: это были обычные маленькие аптеки, автозаправки, прачечные, фастфуды, палатки с шаурмой… Особенно впечатлила меня вывеска «Смешанная афро-европейская парикмахерская», висевшая над входом в такую зачуханную нору, по сравнению с которой даже то место, в которое ходит стричься из экономии моя бабушка, смотрится салоном красоты. Потом за окном проплыла остановка метро «Ворота Сен-Дени».

— Сен-Дени! — воскликнула Марина. — Теперь понятно. Это пригород. Один из бедняцких и эмигрантских районов. Помните, тут погромы происходили несколько лет назад, молодежь хулиганила?

— Почему? — спросила я, которая, конечно же не помнила, поскольку была не настолько древней старухой, как остальные.

— Потому что безработица, жить не на что. А полиция воровать мешает. Такой райончик… Хотя где-то тут должна быть гробница французских королей.

— Я не поняла: это Париж или не Париж? — требовательно спросила Карина.

— Наверно, и да, и нет. Вот Химки — это Москва?

— Метро нет — значит, не Москва, — сказала я. — А тут оно есть.

— Кроме того, если мы проехали ворота, то, значит, точно должны быть уже в Париже, — сказала Ира, которая, кажется, уже отошла от пережитого страха, но теперь ужасно стеснялась из-за того, что устроила в самолете.

Однако ее вывод не означал, что наша поездка сделалась более занимательной. Дома стали повыше, лавок побольше… но ни гламура, ни праздника, ни романтики мы вокруг не увидели. Потом мы поехали по какой-то горе: сперва вверх, потом вниз.

— Что за кочки?! — фыркнула Карина.

— Судя по всему, это Монмартр, — сказала моя сестра, изучая карту Парижа, которой она обзавелась загодя.

— Монмартр? — при звуке популярного названия лицо Карины мигом сменилось с раздраженного на восторженное.

— Гора мучеников… — вспомнила я изучавшийся в школе перевод этого географического названия.

— Прямо в честь нас называется, — вздохнула Ира.

Она была права. До места назначения мы еще не добрались, а уже так устали! Попытки разглядеть красоты Монмартра тоже ни к чему не привели: на улице уже совсем стемнело. В конце концов мы перестали смотреть за окна, отчаявшись увидеть там что-нибудь интересное и думая лишь о том, как бы поскорей добраться до постели. Поскольку обычно желания исполняются именно тогда, когда в их исполнение перестаешь верить, стоило нам задремать и перестать интересоваться пейзажем, как мы оказались у одного из самых знаменитых зданий Парижа — у Оперного театра.

Даже в темноте было видно, какой он большой и помпезный — лепнина, колонны, статуи, барельефы, мрамор и позолота — короче, все, что только можно! — и в какой богатой, оживленной части города находится. Впервые после посадки я ощутила, что нахожусь в столице, а не в какой-то деревне. Но ходить на экскурсии было некогда: нам предстояло добраться к мадам Лакордель, которая — хотелось бы надеяться! — ждала нас.

Кажется, я уже говорила о том, что поселить нас в этом путешествии с самого начала собирались на квартирах у местных жителей — ведь это гораздо круче и познавательней, чем в гостинице! Сперва речь шла о четырех разных французских семьях, но потом было решено, что мы с «инами» будем жить все вместе у мадам Лакордель. Да к тому же не в квартире, а в частном доме, особняке! Кроме того, предполагалось, что мадам будет кормить нас завтраками и ужинами: за еду и ночлег ей было заплачено заранее. С одной стороны, факт того, что деньги уже внесены, придавал нам уверенности и надежды на то, что мадам не выгонит нас на улицу. С другой стороны, мы все равно ужасно стеснялись и волновались идти домой к незнакомой тетке. Кто ее знает, эту мадам, что у нее на уме?

Станцию метро у Оперного театра мы разыскали довольно быстро. Купили, как советовал Маринкин путеводитель, 10 талончиков — так дешевле. Метро в Париже оказалось очень дорогим и по сравнению с московским — просто отстойным: медленным, как трамвай, без всяких украшений, с длинными вонючими переходами и путями, сделанными почему-то не по краям станции, а в середине ее, так что пассажир, внезапно решивший поехать обратно, не мог просто перейти на другую сторону перрона, а вынужден был тащиться по переходу. Сиденья в поездах были устроены не вдоль, а поперек и попарно, как в нашем трамвае или автобусе. Двери открывались не автоматически: чтобы выйти, надо было нажать на них специальный рычаг. Народ в метро был самый разнообразный: и вездесущие японцы (или китайцы?) с фотоаппаратами, и шумные негры в рэперских прикидах, и прилизанные белые клерки в рубашках с галстуками, и люди, одетые так, словно они сошли со страниц книги о Ходже Насреддине.

Мы доехали до станции «Венсеннский замок» — конечной на своей линии. Вышли и обомлели! Прямо у выхода из подземки действительно стоял настоящий средневековый замок! Крепостные стены, массивные ворота и возвышающаяся позади главная башня с узкими окошками-бойницами — все как положено! А вокруг обычной жизнью жил город: магазины, дороги, машины, жилые дома… Кстати, эти дома меня слегка напрягли. Я ожидала, что, выйдя из метро, мы уже окажемся в частном массиве, но ничего подобного: дома вокруг были хоть и не очень высокими — в четыре-шесть этажей, — но все-таки многоквартирными, судя по виду. До мадам Лакордель оставалось минут пять ходьбы, если верить карте, и было сомнительно, чтобы за эти пять минут пейзаж полностью поменялся с городского на деревенский. Но что нам было делать? Мы пошли по адресу.

Пять минут спустя мои худшие подозрения подтвердились. Ни перед нами, нигде вокруг не было никаких коттеджей. Четыре русские девочки стояли перед многоквартирным французским домом, двери которого, выходящие прямо на улицу, были недружелюбно закрыты.

— Может, это не тот адрес? — спросила Карина.

— Нет, — ответила сестра, сверяясь с бумажкой, которую нам дали в турбюро, и надписями на стенах. — Все как надо: улица Жозефа Гайяра, дом восемь.

— Нас обманули! Нам неправильно написали адрес! — заголосила Ирина. — Мы останемся на улице!

— Цыц! А ну-ка не раскисай! Мы что-нибудь придумаем! — заявила Карина. И тут же обратилась к моей сестре: — Маринка! Что нам делать? Придумай что-нибудь, ты же умная!

— Чего я вам придумаю? Вот адрес, вот дом! Тут еще телефон есть. Кто готов звонить мадам?

— Я боюсь, — сказала Ирка.

— А я не могу говорить по-французски без жестов! — сказала Карина. — Я вообще не могу говорить! У меня нет опыта общения с иностранцами! Лиза должна позвонить, она самая языкастая!

— Я тебе ничего не должна! — сразу нашлась я. — И вообще я тут единственный ребенок! Все претензии к Маринке!

— Что это сразу к Маринке?! Я вас к станции привела, в метро сориентировала, адрес нашла по карте… Сколько можно?! А потом вы захотите, чтобы я дверь взломала, что ли?

— Нам придется ждать полночи, пока кто-нибудь придет, чтобы просочиться! — снова заныла Ира.

Я пристроилась к сестре и заглянула в бумажку с данными, которую та держала в руках. Метро, улица, дом, почтовый индекс, телефон, еще какие-то цифры… А это что? «Code 58196».

— Код! Наверно, от подъезда!

Мы ввели код в цифровой замок, находившийся у двери, и он, к нашему облегчению, запищал. За дверью обнаружился не подъезд, как мы ожидали, а этакий туннель внутри дома — нечто вроде подворотни, но длиннее, с освещением и почтовыми ящиками. Миновав туннель, мы оказались в маленьком садике, ограниченном изгородью, увитой плющом, который даже сейчас, в январе, был зеленым. В изгороди были еще одни ворота — металлические, кованые. А из-за этих ворот — ура! — выглядывал четырехэтажный коттедж.

Мы пришли!! Мы будем жить в особняке!!!

Несколько секунд между тем, как мы нажали кнопку звонка, и тем, как дверь распахнулась, были наполнены ожиданием и волнением.

— А я ждала вас утром и уже решила, что вы не приедете, — сказала мадам (разумеется, по-французски), впуская нас в дом.

В ее словах не чувствовалось ни малейшего беспокойства по поводу нашего мнимого исчезновения. Это была подтянутая, моложавая женщина лет шестидесяти: короткая стрижка на седых волосах, брюки, легкая походка, доброжелательный, умный взгляд. Рядом с нею вертелась большая, добрая на вид собака цвета вареной сгущенки.

Мы назвали свои имена.

— Доминик, — представилась мадам. — Идемте, я покажу ваши комнаты.

Мы поднялись на третий этаж, с жадностью глазея по сторонам. Особняк не выглядел шикарным, но он был очень стильным. Вещей и украшений было мало, но все — то ли старинные, то ли подделки под старину. До чего же это было не похоже на квартиры, в которых привыкли жить мы!

— Хочу такой дом! — прошептала по-русски Карина, озвучив, похоже, общие мысли.

— Мы будем жить среди антиквариата! — восхищенно добавила Ирка.

Эта радость была преждевременной. Нас ждали комнаты на третьем этаже, разные по размеру и конфигурации, но одинаковые бедностью своей обстановки: в одной кровать и стол, в другой кровать и шкаф, в третьей кроме кровати вообще ничего не было… Скорее это были палаты в пионерлагере, а не комнаты в жилом доме.

— А здесь ваша ванная, — сказала мадам, указывая еще на одну дверь. — Вы голодны?

Мы переглянулись.

— Будем есть?

— Уже не хочется. Так устала…

— Но, с другой стороны, ложиться на голодный желудок тоже как-то не круто.

— Если предлагают, надо брать!

— Чайку попьем, и ладно.

— Да. А плотно есть не будем!

— Мы хотели бы чаю, мадам! — обратилась я к Доминик по-французски, тщательно выбрав форму глагола и вспомнив все правила хорошего тона, какие мы изучали.

— Хорошо, — сказала та. — Тогда обустраивайтесь и спускайтесь на кухню.

Мы поделили комнаты, побросали в них вещи и спустились. Кухня оказалась куда более уютной, чем доставшиеся нам «номера»: гарнитур под старину, современная техника в подходящем стиле, большой деревянный стол посередине. А на столе нас ждал чай. Просто чай. Без всего. Из пакетиков.

— Тоже мне чай! — ворчала Карина два часа спустя, когда мы все собрались в Ириной комнате. — Не могла конфет подать! Или бутербродов!

— Между нами произошло обусловленное разностью культур непонимание, — пыталась объяснить Марина. — Это для нас, русских, «пить чай» означает лопать конфеты и все, что угодно, в огромных количествах. А она-то откуда знает? Сказали «чай» — дала чай.

— Все равно, — ответила Карина. — Я надеялась, что тут будет более комфортабельно!

Я подметила, что она любит такие словечки, как будто бы из рекламы: не «удобный», а «комфортабельный», не «особенный», а «эксклюзивный», не «модный», а «трендовый»… Но от комфортабельности наши комнаты оказались действительно далеки. Убогость обстановки была мелочью по сравнению с недостатком, который обнаружился чуть позднее: переодевшись в халаты и ночные рубашки, мы очень быстро поняли, что весь третий этаж — страшно холодный! Похоже, тут вообще не было отопления. А ведь Париж Парижем, но на дворе все-таки стоял январь и, хотя снега и не было, ночью температура должна была приближаться к нулю! Температура в комнатах напоминала то, что бывает у нас в сентябре-октябре, когда холода уже наступили, а отопление еще не включили.

Особую «прелесть» такого климата я вкусила час назад, когда пошла помыться с дороги. На ручке нашего душа была шкала, на которой выставлялась температура. Вот только вода на отметке 36,6 текла ледяная, а на максимуме 50 — чуть теплая. Мыться пришлось сидя: во-первых, чтобы не заледенеть (все-таки, если собраться в комочек, тепло испаряется не так сильно), а во-вторых, потому, что ванна стояла под самой крышей, и потолок над ней был скошенным, так что, двигаясь от одного конца ванны к другому, надо было все больше и больше наклоняться. Такие же скошенные, «чердачные» потолки были во многих из наших комнат, и Ира уже успела удариться головой.

Теперь мы сидели с намотанными на головы полотенцами, завернувшись кто в кофту, кто в одеяло, и думали, как жить в таких условиях. Было понятно, что все ехали отнюдь не за таким Парижем и ожидали чего-то совсем иного. Но что делать, как поговорить с Доминик и стоит ли вообще это делать, никто не знал. Как и в случае с чаем, смущение вместе с языковым барьером оказались сильнее чувства дискомфорта, смелых и инициативных не оказалось, и мы предпочли терпеть.

— Живут же они как-то сами в таких условиях, — сказала я.

— И к тому же мы приехали не сидеть в этом доме, а смотреть город! — поддержала Марина.

— Надеюсь, что в магазине теплее, — проговорила Карина.

— Еще две недели — и дома! — закончила Ира.

В общем, мы решили, что как-нибудь проживем, и разошлись по своим комнатам.

«Пять-десять минут полежу и прогреюсь», — подумала я, ворочаясь в ледяной постели.

К сожалению или к счастью, но сон пришел раньше, чем ушел холод.

Глава 3

Знакомство с Парижем

Утром кровать было теплой, но понежиться мне снова не удалось: надо было вставать, чтобы не опоздать на занятия в языковую школу.

Мы умылись и спустились завтракать. На кухне уже ждала Доминик. Она выдала нам свежий батон (вернее, багет, ведь baton — это по-французски палка!) и показала, где хранятся масло, конфитюр, кукурузные хлопья, молоко, чай и кофе.

— Еврозавтрак! — восхищенно произнесла Карина, намазывая масло на кусочек душистой и пористой, почти невесомой булки. — Нам в отеле такой делали, когда мы с родителями в Италии были! — похвасталась она между делом.

— Лучше бы колбаски, что ли, дали, — вздохнула моя сестра.

— Может, завтра дадут, — предположила я, снимая пробу с сухого завтрака, который хозяйка назвала «сереаль» — «зерновым».

— А я суп и котлеты с утра ем, — ни с того ни с сего заметила Ира, самая тощая из нас. Любопытно, что все тощие, которых я встречаю, рано или поздно оказываются жуткими обжорами!

— Хватить ныть! — скомандовала Карина. — Весь цивилизованный мир так завтракает! Жуйте быстрей, а то опоздаем!

Несмотря на эти слова, после завтрака именно Карина собиралась дольше всех и заставила ждать остальных. Впрочем, вышли мы все равно с запасом: надо ведь было не просто добраться до школы, но еще и разыскать ее в незнакомом городе!

Предстояло снова ехать на метро. Еще раз полюбовавшись на замок при свете дня, мы спустились в подземку и вскоре вышли на станции «Пер-Лашез» — так называлось старинное кладбище, неподалеку от него наша школа и находилась. Вопреки нашим опасениям отыскалась она довольно быстро, а атмосфера вокруг нее была отнюдь не кладбищенской. Некрополя мы вообще не увидели: наверно, он был хорошо спрятан. Вокруг был обычный тихий жилой район наподобие того, в котором мы поселились.

Кстати, если у кого-то слово «школа» ассоциируется с толстыми злыми тетками, которые делают замечания на каждом шагу, и тюремной атмосферой, то здесь это совершенно не к месту. За все время пребывания в нашем новом месте учебы мы не встретили ни одного человека, которому на вид было бы старше тридцати лет или который выглядел бы недружелюбно. Впрочем, пробыли сегодня мы тут совсем недолго: только написали контрольную и прошли устное собеседование, нужные для того, чтобы определить уровень знаний и подходящую группу для каждой из нас. Я и Марина сделали свои задания быстро — что получится, то и получится, больше, чем есть в голове, все равно не напишешь, да и зачем? А вот с Иркой и Кариной опять не обошлось без проблем. Первая из них все время боялась, что сделает тест недостаточно хорошо, и без конца ныла, а вторая требовала помощи и грубила, если получала отказ.

Наконец с тестами было покончено, и занимавшиеся с нами улыбчивые девушки сказали, что мы свободны. Завтра утром мы получим результаты и приступим к обучению в своих группах. А пока…

Свобода!!! И прогулки.

У нас впереди целый день, чтобы любоваться Парижем!

Однако именно тут возникла проблема.

— Ну что, по магазинам? — предложила Карина, как только мы вышли из здания школы.

— Еще чего! — фыркнула я. — Не собираюсь проводить свой первый день в городе мечты запертой между витриной и кассой!

— Мама составила мне список мест, которые надо увидеть: Лувр, Эйфелева башня, Мулен Руж… — заговорила Ира.

— Ходить по туристическим местам — это скучища! — отозвалась Марина. — Я хотела бы увидеть места, связанные с моими любимыми историческими событиями: дом, где жил Робеспьер, клуб, в который ходил Робеспьер, тюрьма, в которой сидел Робеспьер…[3]

— Это никому не интересно, — перебила ее Карина. — Давайте отправимся на Елисейские Поля.

— Нет, к Эйфелевой башне!

— Но говорят, ее лучше смотреть вечером…

— Тогда на Монмартр!

— Мы вчера уже были там!

— Это был не тот Монмартр!

— Тот самый!

— А как насчет Лувра?

— На весь день зарыться в музей! Нет, спасибо!

— Кстати, Галерея Лафайет находится совсем неподалеку от Оперного театра…

— Может, хоть до площади Бастилии дойдем?..

В конце концов сошлись на том, чтобы отправиться к Нотр-Даму. Во-первых, это один из старейших памятников Парижа, а так как мои попутчицы учились на историческом и уже претерпели определенную профессиональную деформацию, было решено, что с городом полезно будет знакомиться в хронологическом порядке. Во-вторых, потом от Нотр-Дама можно будет погулять в любую сторону: он ведь находится в самом центре, на островке, на котором город Париж, как считается, и зародился.

Мы доехали до станции метро «Ситэ» — именно так назывался похожий на корабль остров, в честь которого судно было изображено и на гербе города. До собора отсюда было совсем недалеко. Мы вышли на набережную, прошли вдоль нее, любуясь на парадные фасады выстроенных по обоим берегам домов и узнав в одном из зданий на той стороне парижскую Ратушу. Потом по улице Арколь опять углубились в центр острова… и вскоре оказались перед НИМ.

ОН стоял лицом к площади, а с этой площади его разглядывала толпа. Мне показалось, будто собор смотрится, словно в зеркало, в глаза туристов, любуется на свое отражение в раскинувшемся у его подножья людском море. Сколько таких человечков уже прошло перед ним! Сколько еще пройдет! Как мелки и недолговечны людишки по сравнению с этой громадиной! А ведь именно этим людишкам громадина обязана своим существованием…

Думаю, описывать фасад собора нет смысла: почти все видели его на картинках, а тем, кто не видел, лучше один раз посмотреть, чем выслушивать мои корявые россказни, не способные передать этой красоты. Но каким бы впечатляющим ни был собор снаружи, внутри он оказался еще круче! Едва зайдя, я поняла, что до этого недооценивала Нотр-Дам! Он был огромным, но не подавляющим, богато украшенным — но не напыщенным, многоцветным, разнообразным, но не аляповатым. И еще он совершенно не поддавался фотосъемке: как ни выстраивала я кадр, какие ракурсы ни выбирала, у меня все равно получались какие-то скучные отпечатки архитектурных сооружений, совершенно лишенные атмосферы величественности, которую так хотелось бы унести с собой!

Мы рассчитывали, что посещение Нотр-Дама будет кратковременным. Сколько времени можно рассматривать одну церковь? Оказывается, много. Особенно если она размером со стадион, а одно окошко в ней по площади не меньше, чем квартира моей бабушки.

В центре собора, как и в любом католическом храме, располагались ряды сидений для прихожан. Такие же сиденья были и в некоторых из приделов — закутков, расположенных по периметру храма, своеобразных церквей внутри церкви. Судя по всему, каждый из них был посвящен определенному святому. Мы передвигались из одного придела в другой, осматривая находящиеся там витражи, статуи, алтари и другие предметы культа. В приделе Св. Дениса неожиданно обнаружилась православная икона. В другом мы увидели большую картину с изображением Иисуса Христа, которая явно принадлежала не средневековому, а современному художнику.

— В нашей церкви такого искусства не встретишь, — заметила Ира.

А вот свечки в храмах были, хоть раньше я и считала, что ставят их лишь православные. Выглядели они, конечно, совсем не как наши: низенькие, беленькие, в стаканчиках с изображением Девы Марии. И подсвечники были не круглыми, как мы привыкли, а прямоугольными, ступенчатыми. Кроме солнечных лучей, проникающих сквозь окна с разнообразными витражами, это был единственный источник освещения.

Некоторые приделы напоминали склады: в них стояли какие-то картонные коробки вперемежку с деревянными шкафами — исповедальнями, которые, похоже, вышли из употребления. Исповеди принимались в специальных закутках, закрытых прозрачными, но звуконепроницаемыми дверями. На этих дверях было указано, как зовут священника и на каких языках он разговаривает.

В одном месте мы увидели кукольную композицию, изображающую начало строительства Нотр-Дама. Человечки в средневековых костюмах трудились с помощью самых примитивных устройств, и я в очередной раз поразилась их работе:

— Сколько же времени надо было, чтобы построить ТАКОЙ собор с помощью таких инструментов?

— Почти двести лет, — прошептала сестра. — По тогдашним меркам это еще быстро! Ты только подумай: скоро уже семьсот лет, как Нотр-Дам открыл свои двери! Куликовская битва еще не случилась, а он уже принимал прихожан! Представляешь, сколько королевских свадеб, похорон и всяких исторических событий помнят эти стены?!

— А коронации всяких Людовиков тоже здесь проходили? — спросила я.

— Нет. Коронации, — ответила Маринка, — были в Реймсе. Так со Столетней войны повелось. Здесь была только самая знаменитая — коронация Наполеона и Жозефины.

Через час или больше мы, нагулявшись внутри собора, наконец вышли. И обратили внимание на то, что к левой его стороне, если стоять лицом к фасаду, выстроилась какая-то очередь. Оказалось, что там пускают — правда, за деньги — подняться на верх собора. Это показалось нам любопытным, так что мы встали. Очередь была довольно длинной, но шла быстро. Так что очень скоро мы уже поднимались по узкой винтовой лестнице, каменные ступени которой оказались настолько старыми, что успели закруглиться под многочисленными ногами, так, словно были сделаны изо льда и подтаяли.

По прохождении определенного расстояния нас запустили в комнатку, где продавались разные сувениры. Оказавшийся поблизости соотечественник объяснил, что нужно дождаться спуска предыдущей группы, и только тогда можно будет идти дальше. Наконец с лестницы донесся топот ног, и вскоре нам позволили подняться на смотровую площадку.

Мы поднялись — и оказались наконец в том Париже, о котором столько мечтали! Не в городе медленного метро, плохого отопления и высоких цен, а в городе садов и мостов, широких проспектов и старинных церквей. Эйфелева башня, купола Пантеона и Дома инвалидов, Сена с речными трамвайчиками — все, ради чего мы приехали, было к нашим услугам. А знаете, каким Париж был в целом? Почти белым. Бежевым, светло-серым и светло-желтым, если внимательно приглядеться. Именно этих цветов были старинные пяти-шестиэтажные дома, из которых состоял город. Узкие и оттого кажущиеся длинными, они лепились вплотную друг к другу, словно толпящиеся и встающие на цыпочки люди, которым не терпится что-то увидеть. Крыши домов были серыми или красными, а на большинстве из них виднелись оставшиеся от старых времен печные трубы — опять-таки белые.

Вместе с нами и другими посетителями на этот прекрасный вид любовались горгульи — мифические чудища из камня, по традиции охранявшие средневековые храмы. У некоторых из них вид был задумчивый, мрачный, даже скучающий: такой, словно они недовольны тем, что видят внизу. Другие сидели, разинув пасть, словно собираются укусить кого-то. Я придумала сделать такую фотку, словно горгулья пожирает купол Пантеона. Было бы совсем хорошо, если бы вокруг смотровой площадки не стояло высокое проволочное ограждение: оно, конечно, приносило пользу тем, что не давало кому-нибудь вывалиться, но зато фотографировать мешало.

Покинув Нотр-Дам, мы снова встали перед выбором, куда идти. Утренний спор разгорелся с новой силой. «Сейчас подеремся», — подумала я. В этот самый момент мимо нас прошла группа русских туристов, и их экскурсоводша объявила: «Сейчас мы отправимся в Латинский квартал, а по дороге я покажу вам самую узкую улицу в Париже!»

Мы посмотрели друг на друга и поняли без слов. Всем стало неожиданно любопытно увидеть самую узкую улицу, да еще и бесплатно послушать гида. Кроме того, этот неожиданный вариант появился как бы со стороны, не был предложен ни одной из нас, а значит, не создавал ситуации, в которой были бы победившие и проигравшие. Одним словом, мы направились за группой. Прошли по мосту, попетляли среди старых улочек, любая из которых, на мой взгляд, уже могла претендовать на звание самой узкой, и, наконец, остановились.

— Вот она, самая узкая улица в Париже, — улица Кота-Рыболова! — провозгласила экскурсовод. — Но лучше туда не ходить, там опасно. На голову что-нибудь может упасть.

Ходить! Да разве кому-то может прийти в голову соваться в эту узкую вонючую щель между двумя домами! Туда и человек-то не пролезет!

— Тоже мне достопримечательность! — прочла мои мысли сестра. — Повесили на какую-то подворотню табличку, что это улица, и решили туристов водить! Тьфу, вонища!

Карину улица Кота-Рыболова, похоже, вообще не заинтересовала. Зато она заметила кое-что поважнее:

— Смотрите, тут кругом дешевые кафешки! Комплексный обед за девять евро! Может, зайдем? А то у меня уже в животе булькает!

За короткий срок пребывания в Париже мы успели ознакомиться с парой ценников в булочных и кое-какими меню, выставленными на досках перед дверями ресторанов. Еда тут была очень дорогая. Просто ОЧЕНЬ! Если переводить на русские деньги — одно расстройство. По сравнению с тем, что мы видели, цена 9 евро за целый обед действительно показалась приемлемой. К тому же от скудного завтрака у мадам в желудке ничего уже не осталось…

Одним словом, мы решили зайти в ресторан. Только не подумайте, что это было какое-нибудь шикарное заведение! Судя по вывескам и внешнему виду предприятий общепита в Париже, ни ценовой, ни статусной разницы между ресторанами и кафе здесь не было. А еще то и другое могло называться «брассери» — пивная. Именно это слово значилось на вывеске заведения, в которое мы вошли. Впрочем, обилия пива на столиках мы не увидели. Да и судя по меню, это была обычная едальня для широкого круга публики.

Нам дали меню. Не то меню, где перечислены все-все блюда, — оно во Франции называется «картой», — а меню комплексного обеда. За 9 евро можно было взять суп, основное блюдо и десерт, выбрав их из трех-четырех вариантов. Я взяла луковый суп (он же такой знаменитый!), стейк из говядины (не по-французски, зато питательно) и крем-карамель (я не знала, что это такое, и именно поэтому захотела). В качестве питья мы взяли воду: Маринка вычитала в путеводителе, что она во всех ресторанах бесплатна, в отличие от чая и кофе, наоборот, очень дорогих.

В ожидании заказа мы огляделись.

— Меня что-то не очень впечатляет это заведение, — скривилась Карина, наша любительница комфорта и эксклюзива.

Я ее понимала, ведь тоже ждала от парижских кафе чего-то иного. Большего блеска, наверное, элегантности… Нет-нет, здесь было вполне уютно, и вид из огромных окон, за которыми, несмотря на холодный сезон, находилась открытая терраса, был отличный. Но как-то очень уж по-простецки все было! Да и грязновато, скажем прямо. На полу у барной стойки валялись окурки. Стулья возле некоторых столов были явно из другого комплекта. Официанты не спешили услужить посетителям: один стоял, уставившись в телевизор, где шел футбол, а второй напялил куртку, долго шлялся в ней туда-сюда по залу, а потом совсем ушел. В довершение всего суп Карине принесли в миске со сколом.

— В нашем местном фастфуде и то больше порядка! — пришла к выводу та. — Стоило ехать в Париж, чтобы получить ВОТ ЭТО!

— А чего ты хотела за девять евро? — резонно ответила Ира.

— Но это ресторан в самом центре города! — вмешалась я. — Самое сердце Парижа, как говорила Галина Павловна! Туристический район. Если тут такое, что же на окраинах?

— В общем, я разочарована, — объявила Карина. — И почему говорят, что Париж — это город гламура?

— Да ладно вам, — сказала моя сестра. — По-моему, тут все нормально. Такая расслабленная атмосфера. Хотите все по стандарту и работников-роботов — ступайте в Макдак! Там бутербродный конвейер. А здесь по-простому, как дома. Наверно, семейное заведение. Видели дедушку-официанта? Вряд ли это наемный работник.

Действительно, в зале появился третий официант, и на вид ему было лет шестьдесят. Принеся нам основные блюда, он спросил, не из Польши ли мы, а потом попытался кокетничать с Ирой. Вряд ли наемному официанту это сошло бы с рук. Скорее всего, это был сам хозяин заведения. Впрочем, убедиться в этом мы не смогли, так как все еще стеснялись говорить по-французски и открывали рот лишь в случае крайней необходимости, используя только самые простые слова и фразы.

Ах да, чуть не забыла о еде-то! Луковый суп меня, если честно, не впечатлил. Я и раньше подозревала, что блюдо, основным ингредиентом которого является лук, не может быть вкусным. Хорошо хоть он совсем не чувствовался, этот лук. В целом суп представлял собой пустую похлебку, наверху которой плавали размокшие куски хлеба и кляксы расплавленного сыра. В принципе, съедобно, но не более.

Стейк произвел на меня лучшее впечатление. Он подавался сразу с гарниром — жареной картошечкой из фритюрницы. Вот только внутри мясо оказалось непрожаренным. Судя по тому, что такие же сырые стейки принесли остальным девчонкам, это было сделано специально. Видимо, по мнению французов, так вкуснее. В результате на жевание мяса ушло не менее получаса, и от него почему-то ужасно чесались десны.

А вот десерт превзошел мои ожидания! Это был сладкий омлет, политый карамелью. Съелся он очень быстро, и это было, с одной стороны, печально, а с другой — хорошо, ведь нам надо было двигаться дальше.

Двигаться… вот только куда?

Очередная дискуссия на эту тему закончилась бы скандалом, если б моя сестра, все время пребывания в кафе усердно штудировавшая путеводитель и карту, не предложила:

— Послушайте! Тут совсем рядом находится музей Средних веков. Почему бы нам не отправиться туда, раз уж мы решили следовать хронологическому принципу? Тем более он расположен в старинном монастыре — в аббатстве Клюни.

— Может, лучше в Латинский квартал? — предложила Ирина. — Мне мама велела сходить туда.

— Да этот музей и находится в Латинском квартале! До него вообще два шага!

Эти аргументы стали определяющими, и мы отправились в предложенный Маринкой музей.

Он оказался значительно интереснее, чем я думала. Чего стоило только само старинное здание, в котором он располагался! Особенно меня впечатлил внутренний дворик с колодцем: оказавшись там, я словно перенеслась лет на пятьсот назад! Отдельным приятным сюрпризом стало то, что нам, как не достигшим двадцатишестилетнего возраста, сделали скидки на входные билеты: в дальнейшем я узнала, что такие же молодежные льготы имеются не только в других музеях, но и на железной дороге.

Что касается экспонатов музея, то они понравились мне даже вопреки собственному ожиданию. Казалось бы, Средние века — времена мракобесия и жестокости, чумных эпидемий… что хорошего могли создать в такое время? Оказывается, могли! Оказывается, не такой уж и мрачный был этот период! По крайней мере, выставленные в музее гобелены, книжные миниатюры, ювелирные изделия и особенно витражи просто поразили меня своим жизнерадостным многоцветьем. Алый, ярко-голубой, золотисто-желтый — эти цвета запросто соседствовали на многих произведениях искусства, но отнюдь не делали их аляповатыми! В какой-то мере средневековая палитра напоминала палитру увлеченного рисованием маленького ребенка. Может быть, потому, что Средние века были детством европейской цивилизации?..

Еще меня впечатлили головы ветхозаветных царей, статуи которых некогда украшали фасад Нотр-Дама.

— Это их во время Революции[4] разбили, — пояснила Марина. — Тогда же короля свергли и все, что связано с монархией, ненавидели. А тут вдруг цари! Кому какое дело, что они из Библии и что «царями» католики называют не правителей, а ветхозаветных пророков, которые к царизму никакого отношения не имели! В общем, взяли да и сломали их. На храме теперь новые, новодел. А этих случайно нашли: откопали лет тридцать назад.

Рассматривая фасад Нотр-Дама, я обратила внимание на маленькие фигурки где-то вверху. Кто бы мог подумать, что на самом деле они больше человеческого роста! Во всяком случае, моя собственная голова тягаться в размерах с этими библейскими не могла. Зато у нее был нос, целые уши, никаких сколов и повреждений…

После музея мы немного побродили по Латинскому кварталу, поглядели на другие средневековые здания, отметили обилие книжных магазинов и оказались рядом с Пантеоном. Это был большой дом с куполом, по стилю напоминающий Исаакиевский собор в Петербурге. Собственно, собором он изначально и задумывался, но послужить так и не успел. Едва его достроили, как случилась Маринкина любимая Революция, начались гонения на священников, и здание преобразовали в гробницу великих людей. Впрочем, для посещения могил настроение у нас было неподходящее, и внутрь Пантеона мы заходить не стали, пошли гулять дальше.

А вот после Пантеона приключилось непредвиденное. Мы забрели в район, наполненный модными магазинами… и увязли. Вернее, увязла Карина, которая не могла пройти мимо самой крохотной лавки со шмотками, не проинспектировав ее. А мы не могли ее бросить. Так и слонялись от магазина к магазину, выслушивая бесконечные: «Да-да!», «Сейчас-сейчас!», «Еще минуточку!», «Переведите мне, что говорит продавец!» и «Что вам, трудно, что ли?!». На минуту мне показалось, что я парень, который позволил девчонке уговорить себя пойти на шопинг: кажется, я лучше стала понимать противоположный пол! Я, конечно, люблю наряжаться, обновки люблю. Но это — тогда, когда что-то нужно, когда для покупок есть время и настроение! Зависать в магазинах в то время, когда вокруг тебя множество интересных мест, которые надо успеть посетить, по-моему, глупо. Тем более что одежда в этих магазинах показалась мне совершенно обычной, ничем не отличающейся от шмоток, которые можно купить у нас в любом торговом центре!

Дополнительную трудность для всех нас создало то, что Карина при всех своих командирских амбициях владела французским довольно плохо и жутко боялась на нем разговаривать. Естественно, любой человек, изучавший иностранный язык только в школе и впервые попавший за границу, поначалу испытывает смущение и трудности в общении! Но Карина, видимо, не собиралась их преодолевать. Вместо этого она решила эксплуатировать в качестве переводчиков нас, тоже оказавшихся во Франции впервые. В восторге от новых «обязанностей» никто не был: я сразу заявила, что не служанка Карине, Ирка трусила не меньше «командирши», а Марина, знавшая язык лучше нас всех, хоть и не отказывала прямо, всячески демонстрировала свою лень и нежелание решать чужие проблемы. Сначала мы установили «дежурство»: помогали Карине по очереди. Но время шло и шло, уже смеркалось, а она никак не собиралась закругляться.

— Ну хватит! — не выдержала я, когда наша модница направилась к очередному бутику и потянула меня за собой. — Мы приехали не для того, чтобы таскаться по магазинам и решать твои проблемы! Если хочешь — оставайся тут. А мы пойдем к Эйфелевой башне, да, девчонки?

— Куда это вы пойдете? — возмутилась Карина. — Вы не имеете права оставлять меня одну! Мы должны держаться вместе, помогать друг другу! Ладно, с тебя спроса нет, ты малявка, а вот сестричка твоя могла бы и побыть моим переводчиком!

— Да я уже раз десять побыла им! И экскурсоводом, и кем угодно! — буркнула Марина. — Сколько можно?! Вожу вас тут везде, с картой сверяюсь, в ресторане помогаю заказать! Да лучше бы я еще на острове потусила, лучше бы в Консьержери[5] пошла, чем время тратить на всяких разных! Вон пусть Ирка переводит!

— А что я, а что сразу я-то? — заверещала Ирина. — Я не смогу! Я боюсь! Лизка, ты переведи! Не будь эгоисткой!

— Это я-то эгоистка?!

— Ты, а кто же!

— Да вы все тут эгоистки!

— Все, кроме меня!

— Нет, кроме меня!

— Вот именно, все только о себе и думают!..

— Нет чтобы подумать обо мне!

В общем, Карину из магазинов мы увели, но в результате переругались и следующие полчаса шли совершенно молча и все в плохом настроении. «Если в первый день мы уже так скандалим, то что же будет дальше? Во что превратится мое пребывание в Париже?» — думала я, шагая впереди всех. Наконец, когда совсем стемнело, Ирина решилась прервать молчание и спросила, куда мы идем.

— К Эйфелевой башне, — ответила я. — Мне надоело слушать, как вы ругаетесь, и я решила взять инициативу на себя. Кстати, не она ли это?

В темноте над крышами домов возвышалась блещущая огнями конструкция. Она словно звала нас к себе, указывая на то место, где спрятано счастье и вечный праздник. Постепенно приближаясь, мы все четче видели ее этажи, а затем различили и металлическое кружево. Наконец настал момент, когда башня предстала перед нами полностью — огромная, волшебная, гораздо более клевая, чем в журнале! Раньше я и не думала, что она окажется настолько высокой! В Эйфелевой башне были не только романтика и гламур, которых мы так ждали. В ней был вызов. «А вам слабо? — как бы обращался к нам давно умерший инженер. — Человек еще не то может построить! Лишь бы были железо и уголь, лишь бы пар из котлов не переставал крутить наши двигатели!»

— Маринка, а сколько ей лет, этой башне?

— Больше ста. С тысяча восемьсот восемьдесят девятого года стоит. К столетию Революции построили, — отозвалась сестра, не забыв, как обычно, упомянуть про свою любимую Революцию.

Больше ста! Какая старая! И настолько современно выглядит при этом!

Под башней, как и следовало ожидать, толпились туристы. Они клали фотоаппараты на землю, наклонялись над ними и снимались так, чтобы их лица вышли на фоне уходящей ввысь металлической конструкции. Мы тоже снялись таким образом. Правда, получилось далеко не с первого раза: нависающие над фотоаппаратом лица выходили смешными, одутловатыми и со странными выражениями. После того, как нам наконец удалось снять нечто удобоваримое, мы решили подняться на верх башни.

Наверх ходил лифт, и подъем в нем был платный. Цена зависела от этажа. Ехать всего лишь на первый этаж нам показалось неинтересным, на третий — слишком дорогим. Поэтому мы выбрали второй. Этого оказалось достаточно, чтобы еще раз полюбоваться прекрасным видом.

Оказавшись на втором уровне, я подошла к краю смотровой площадки и увидела тот Париж, о котором столько мечтала. Как из рекламы мыла, только лучше! Тысячи желтых и зеленых огней украшали расположенные внизу здания, мосты, проезжие части, Марсово поле и площадь Трокадеро. Хотелось ухватить этот вид, унести его с собой… Но на фотоаппарате в ночном режиме выходили лишь разноцветные полосы, пятна и загогулины. Даже если мне удавалось держать руки достаточно ровно для длинной ночной выдержки, аппарат запечатлевал лишь плоскую копию небольшого кусочка пейзажа, которая не шла ни в какое сравнение с цельной картиной и не могла передать атмосферы, в которой мы оказались.

По периметру смотровой площадки, опоясывающей башню, стояло несколько телескопов. Правда, прильнув глазом к одному из них, я ничего не увидела: для того чтобы устройство заработало, надо было кинуть в него монетку. Некоторые туристы, гуляющие с нами, делали это, но мы пожалели денег. А еще на Эйфелевой башне фотографировалась пара новобрачных. Сначала это показалось мне ужасно романтичным, и я размечталась, как однажды окажусь на месте этой невесты с Адамом, Фабьеном или Энтони (да-да, я о них не забыла!), но потом на лицах молодых стал заметен отпечаток усталости. Несмотря на то что мы пробыли на смотровой площадке довольно долго, жених и невеста уже фотографировались, когда мы пришли, и продолжали это делать, когда мы уходили.

Кстати, об уходе. Вниз мы ради интереса решили пройтись пешком. Раньше мне почему-то не приходило в голову, что внутри Эйфелевой башни есть лестницы! А они были: изящные, металлические, с плавными, изогнутыми, по моде столетней давности, контурами. И ужасно тряские! Ощущение было, будто лезешь по стремянке. Карина и Ира канючили, что им страшно, они устали и надо было поехать на лифте, но для меня путешествовать пешком внутри Железной Дамы было удовольствием. Я успевала не только идти, но и вертеть головой и даже фотографировать на ходу. Обратило на себя внимание то, насколько пупырчатой оказалась башня внутри.

— Маринка, это прыщи?

— Скажешь тоже, малявка! Это заклепки. Башню клепали: соединяли части с помощью металлических штырьков, которые расплющивали с концов. Сварку-то тогда еще не изобрели!

Домой — вернее, к Доминик — мы добрались лишь к десяти часам вечера. Неудивительно, что ужин уже ждал нас и даже успел остыть. Мадам подала к столу отварные вилки неизвестного нам растения. На наш вопрос, что это, она ответила: «Лез андив». Но такого слова мы не знали.

«Лез андив» оказались на редкость невкусными. На вид они походили на кукурузные початки, только такие, которые не имели внутри самой кукурузы, а состояли из одних листьев. На вкус тоже.

— Трава травой, — поморщилась Марина, когда гостеприимная Доминик оставила нас один на один с ужином.

— А мне напоминает лук вареный, — сказала Ира.

— Фу! — оборвала ее Карина. — Только не говори мне про лук, а то стошнит!

— Завтра надо будет взять что-нибудь вкусненькое на вечер, — заметила я. — Заесть эти андивы, если снова их дадут.

Мы быстренько набили животы вареной травой, стараясь не обращать внимания на ее вкус, засунули посуду в посудомойку и поднялись наверх. Там во взятом с собой словаре Марина отыскала слово «андив». Перевод был «эндивий». Что это такое, никто не знал. Да и не интересовался особо.

Мы слишком хотели спать.

Так хотели, что снова уснули прежде, чем наши постели успели прогреться.

Глава 4

Я становлюсь интриганкой

Следующий день начался так же, как и предыдущий: с раннего подъема, бутербродов с маслом и вареньем, похода к метро и приезда в школу. На этот раз нас ждали настоящие занятия. Объявления с информацией о том, кто к какой группе приписан, были уже вывешены во внутреннем дворике, где две какие-то китаянки (или японки?) играли в настольный теннис.

Мою учительницу звали Дельфина. Она меня сразу как-то расположила к себе: с одной стороны, внешностью и мимикой она напоминала старинных певиц вроде Эдит Пиаф или Паташу и поэтому выглядела как образец настоящей, «правильной» француженки; с другой — одевалась очень просто, носила спортивную кофту и джинсы, да и вела себя соответственно — без снобизма, без важности, по-молодежному. Что и говорить, наших школьных училок, особенно Галину Павловну, Дельфина не напоминала ничем! Никто никого не воспитывал, никто ничего не зубрил: мы просто общались о том о сем по-французски, играли и узнавали кое-какие языковые тонкости.

В группе я, похоже, оказалась самой младшей. Остальным ребятам на вид было не меньше восемнадцати, некоторые даже были уже женаты. Большинство составляли японцы: девочки Миоко, Киоко, Риоко и Акико и мальчик Итсуши. Все они смотрелись очень аккуратно и производили впечатление воспитанных людей. Совсем иначе выглядели американцы Дэвид и Джейн: мальчик сидел на занятии прямо в шапке и ел какие-то бутерброды, а девочка чавкала жвачкой и то и дело подтягивала штаны, больше похожие на колготки. Надо же, а я-то думала, что все россказни про бескультурность американцев — просто пустые стереотипы! Еще была девочка по имени Самира, которая сказала, что она из Косова. Я хотела было сказать, что такой страны нет, а есть Сербия, но промолчала: девочка показалась мне злой, агрессивной. Хотя это, наверное, тоже стереотипы… Самой старшей среди нас была Валентина: маленькая смешная тетенька из Перу, узкие глаза и темная кожа которой выдавали в ней индейские корни. Наконец, был в группе человек, с которым я могла общаться не по-французски: некая Наташа с Украины, которая недавно вышла замуж за парижанина и ходила на эти курсы для адаптации.

— Слушай, — спросила я у нее в рекреации, куда все спустились на перемене. — А что тут за компьютеры стоят? Ими можно пользоваться?

— Конечно, — сказала Наташа. — Это специально для нас, чтобы в Интернет выходить. Бесплатно. Только очередь займи.

Отлично! Дождавшись окончания второй половины занятия, я первой сбежала по лестнице в рекреацию и заняла один из компьютеров. Вы ведь не забыли, что с Интернетом было связано одно мое важное дело в Париже? Я бы сказала, что самое важное.

Помимо спама и кое-каких не очень-то интересных писем, меня ждало сообщение от Фабьена. Он писал, что по-прежнему мечтает о встрече со мной, но вряд ли успеет на нее выбраться когда-либо, кроме завтрашнего дня. Значит, если я хотела пообщаться с этим парнем, следовало поторопиться. Но не тащиться же на свидание с тремя девчонками! О том, чтобы отпроситься у Марины, нечего было и мечтать: родители велели ей следить за мной, а моя задумка встретиться с парнем наверняка покажется этой зануде крайне сомнительной, предосудительной и опасной. Как же избавиться от «эскорта»? Пораскинув мозгами, я решила, что способ, кажется, есть. Написала Фабьену, что завтра после обеда я буду готова отправиться с ним на свидание, попросила назначить время и место, предупредила, что буду в Сети завтра в это же время, и уступила компьютер какому-то другому желающему.

Перекусив хот-догами в ближайшем фастфуде, мы с девчонками снова пошли открывать для себя Париж. Если вчерашний день мы провели в основном на левом берегу Сены, то теперь направили свои стопы на правый — более буржуазный, более формальный, более «государственный». Снова воспользовавшись метро, вышли на станции «Пале-Рояль и Лувр» и отправились вслед за держащей карту Маринкой к какому-то строению. Прошли через ворота и оказались в уютном парке с фонтанами и скульптурами, окруженном галереей. В галерее находились входы в разные магазины, кафе и лавочки, так что, двигаясь по периметру парка, мы перемещались от одной торговой точки к другой. В общем, это было что-то наподобие торгово-развлекательного центра — только с парком в середине и старинного. Оказывается, это и был Пале-Рояль — несмотря на то что само это словосочетание переводится как «Королевский дворец»!

Сестра была в полном восторге от этого места. Она сообщила, что здесь находятся кафе, открытые еще в XVIII веке и служившие местами встреч ее любимых исторических персонажей. Карина, разумеется, заинтересовалась магазинами и потребовала сопровождать ее при посещении каждого из них. Ира заканючила, что не хочет ни в магазины, ни в исторический общепит, а куда хочет — сама не знает. Разгорелась очередная ссора. И тут я поняла, что надо действовать. Я не стала, как вчера, стараться уладить конфликт или отгородиться от него, а громко заныла:

— Фу-у-у, опять скандал! Ну сколько можно?! Лучше бы я была тут с родителями! Зачем вы вообще поехали вместе, если не дружите?! Вам друг с другом никогда не договориться! Вы и мне и себе путешествие испортите!

Не знаю, была то моя заслуга или нет, но студентки действительно оставили мысль прийти к соглашению и решили гулять по Пале-Роялю отдельно, договорившись встретиться через час в условленном месте. Марина пошла обследовать кафе, Карина потащила Иру по магазинам, а я провела это время в парке. Летом, когда все цветет, здесь, наверно, волшебно! Такой тихий и уютный уголок в центре шумного города — идеальное место для свидания! Многие французы отдыхали и читали газеты, сидя на стоящих возле фонтана стульях и закинув ноги на его бортик. Я нашла свободный стул и последовала их примеру. Так и провела почти час, сидя у фонтана, любуясь на стоящую неподалеку скульптуру юноши, которую облепили голуби, и мечтая о том, как однажды приду сюда со своим возлюбленным-парижанином.

Потом мы отправились к Лувру. Это оказался красивый дворец в стиле эпохи Возрождения, во дворе которого стояла стеклянная пирамида — вроде египетской, но совершенно прозрачная. Оказывается, ее выстроили тут около двадцати или тридцати лет назад. По-моему, зря. Дворец сам по себе был хорош, и пирамида тоже понравилась, но друг другу они, как мне кажется, совершенно не подходили. Марина рассказала, что изначально Лувр был королевской резиденцией, а после того как перестал ею быть, но еще не стал музеем — в XVIII веке, — он был пристанищем для художников. Получается, что некоторые известные живописцы, картины которых сейчас находятся в этих стенах, двести лет назад в них же и жили!

Внутрь Лувра мы не пошли: на такой большой музей все-таки следовало выделить отдельный день, а не час-другой в общей прогулке. Отправились дальше — на площадь Карусель, где стояла арка в честь побед Наполеона — не та, Триумфальная, а другая, похожая, но менее знаменитая. Детских аттракционов на этой площади, вопреки названию, не было. Наш путеводитель сообщал, что слово «карусель» (вернее, «карузель», но я уж говорю, как нам привычнее) во французском языке означает показательные выезды конных войск, которые в старые времена на этой площади и проводились.

К Карусельской площади примыкал парк Тюильри, по которому мы тоже, разумеется, погуляли. Украшенный множеством статуй и окруженный старинными зданиями, он был очень красивым, но не таким тихим и уютным, как парк в Пале-Рояле.

— Похоже на Летний сад в Петербурге, — отметила Ира.

— Да… — сказала я. — Жаль, что мы приехали зимой.

— Слушайте, а где тут дворец Тюильри? — спросила Карина. — У меня стойкое убеждение, что был королевский дворец с таким названием. Или я что-то путаю.

— Был да сплыл, — ответила Марина. — Сгорел он. Коммунары сожгли в девятнадцатом веке. А как бы мне хотелось побывать там!..

Пройдя сад Тюильри — а он оказался отнюдь не маленьким! — мы добрались до площади Согласия — «Конкорд», как это будет по-французски. В центре ее возвышался вывезенный из Египта обелиск, но подойти к нему было не так-то просто: площадь отнюдь не было пешеходной, и автомобильное движение по ней была очень активным. Вообще, сама не знаю почему, но это место сразу показалось мне каким-то неуютным и опасным, хоть и красивым.

— Ну вот! — провозгласила сестра, и в ее голосе мне послышалось некоторое торжество. — На этой площади стояла гильотина, которой обезглавили Людовика Шестнадцатого, Марию-Антуанетту, а потом одного за другим и тех, кто приговорил их к смерти!

Ага, вот в чем дело!

— У Маринки все разговоры на одну тему, — буркнула Ира.

— Я же не виновата, что с каждым местом, куда мы приходим, связан какой-нибудь исторический сюжет! И в том, что у Франции такая история, я тоже не виновата!

— Это она еще ничего! — подогрела дискуссию я. — Послушали бы вы ее дома! Только и разговоров, что о такой революции да об этакой! Родители вешаются уже!

— Лиза, не выдумывай!

— Нет, правда! Вот увидите, девчонки! Она вам своими историческими экскурсами скоро все мозги вынесет!

— Тогда я вообще ничего не буду рассказывать!

— А что это за античный храм? — встряла Карина, показывая рукой в сторону, туда, где в конце улицы действительно виднелось строение, словно перенесенное сюда из Древней Греции.

— Не знаю! — сказала Марина. — Мне вообще плевать! Сами в путеводителе прочитайте про то, что это церковь Марии-Магдалины, заложенная при Людовике Пятнадцатом, заброшенная в Революцию, достроенная при Наполеоне и освященная при Июльской монархии! А у меня не спрашивайте!

Мы рассмеялись.

— Ладно, экскурсовод, давай прогуляемся к этой церкви, — сказала Ира. — Посмотрим, что там внутри.

— Пошли, — улыбнулась Марина.

— А если идти прямо, то там будут Елисейские Поля! — сказала я, посмотрев на карту.

— Елисейские Поля! Магазины!!! — догадались, кто это закричал? Карина, естественно.

Тут опять произошла перепалка на тему, куда идти. В итоге победили Елисейские Поля, и мы пошли прямо.

Честно говоря, эти Поля не произвели на меня совершенно никакого впечатления. Просто широкая улица, обсаженная деревьями, примечательная лишь обилием фирменных магазинов и дорогих кафе. В Москве я, что ли, этого не видела?

Хм… А Карина не видела, кажется. Елисейские Поля поглотили ее как морская пучина: Каринина голова показывалась на поверхности лишь изредка, когда она выныривала из одного бутика и сразу же бросалась в другой. Ира следовала за ней увлеченно, а мы с Мариной — обреченно. Так прошел час… Второй… Третий…

— Ну все! — закричала Марина, поймав Карину на выходе из «Герлена». — Мне это надоело! Договаривались сегодня еще Триумфальную арку посмотреть, а уже ночь на носу! Вчера с твоим шопингом маялись, сегодня маемся, а дальше что будет?!

— Дальше будет еще хуже, — сказала я.

— Да я только начала! — возмутилась Карина.

— Только начала?! Так, может, ты собираешься тусоваться по магазинам все две недели без перерыва?!

— А тебе лишь бы по историческим местам шляться, заучка! Лично мне истории и в универе хватает! Я развлекаться приехала!

— Я тоже приехала развлекаться, а не ходить за тобой по всем этим лавкам! Ходи по ним одна, если так хочешь!

— Я не могу одна! Страшно! Ты что, хочешь, чтобы я тут потерялась?! Ты что, совсем безответственная?!

— Пусть с Ирой ходит, — вмешалась я. — А мы к Триумфальной арке отправимся.

— Я боюсь! — немедленно и очень предсказуемо отозвалась Ира.

— Нечего бояться! Гуляли же в Пале-Рояле по отдельности. И тут погуляем, ничего страшного. Просто договоримся, где и во сколько встречаемся.

— Ладно-ладно, — сказала Карина, которой не терпелось вернуться к шопингу.

Ирина, видимо, побоялась перечить. А Марина так устала и была так зла на всех, что предоставила мне принять решение за нас двоих. Похоже, она не хотела быть инициатором разделения, но в душе только ждала повода, чтобы отделаться от Карины и пойти смотреть то, что хочется.

Оставшись вдвоем, мы с сестрой быстрым шагом дошли до конца Елисейских Полей и оказались на площади Звезды, называвшейся так потому, что от нее, имевшей круглую форму, подобно лучам отходило множество улиц. Вообще-то эту площадь уже давно переименовали в честь Шарля де Голля, но старое название было по-прежнему в ходу. Посреди нее и возвышалась Триумфальная арка. Я была даже рада, что мы дошли до нее только к вечеру: подсвеченная снизу, арка выглядела торжественно, как свадебный торт на круглом подносе. Перейдя проезжую часть (эта площадь тоже не была пешеходной, и вокруг арки без конца ездили машины), мы обнаружили под «тортом» могилу Неизвестного солдата Первой мировой войны и вход внутрь арки. Оказалось, что там есть небольшой музей, посвященный Наполеоновским войнам. А еще можно было подняться наверх, на самую крышу арки! Оттуда нам открылся вид на весь проделанный сегодня путь в обратном порядке: Елисейские Поля, площадь Согласия, Тюильри, арка Карусель… А если смотреть в противоположную сторону, можно было увидеть третью арку Парижа — арку Дефанс, из стекла и бетона, находящуюся в одноименном районе[6], битком набитом небоскребами и современными архитектурными изысками. Получалось, что мы находимся в центре оси, ведущей от исторического центра к современной окраине…

— От Франции королей через потрясения восемнадцатого — девятнадцатого веков к современному государству, — прокомментировала Маринка.

Потом мы немного побродили по окружающему площадь Звезды району. Оказалось, что он практически весь посвящен наполеоновскому времени. «А это в честь генерала такого-то! — с восторгом рассказывала сестра, читая названия улиц. — А это в честь мирного договора с тем-то и тем-то! А это в честь битвы, которая произошла в таком-то году!»

Я шла, наслаждаясь чистым вечерним воздухом, пропуская Маринкины россказни мимо ушей, думая, до чего же засорены мозги моей сестры всяким хламом, и представляя, как завтра пойду на свидание с Фабьеном.

Вернулись мы в этот раз еще позже. Поужинали (снова какой-то гадостью) и разошлись по своим комнатам. Пришло время действовать, решила я. Выждала минут двадцать и постучалась к Карине.

— Ты чего? — спросила та.

— Да вот, не спится. Можно?

— Заходи.

Я зашла и села на кровать.

— Ну что, куда завтра пойдем после школы?

— Без понятия, — ответила Карина. — Я бы, конечно, по магазинам сходила, но с вами каши не сваришь! Вы ж такие скандалистки!

— А я-то что? Я разве скандалистка? Это все Марина. Кстати, она сказала, что никаких магазинов больше. Пообещала придумать такой маршрут, чтобы ни одного бутика по пути не попалось…

— Да ладно?!

— Честно-честно. Она же самой умной себя считает, вот и решила, что главная, может всеми командовать. Сказала, что поведет нас по памятным местам Парижской коммуны[7]. Будет показывать, где какая баррикада стояла.

— Рехнулась она, что ли?! Баррикады, блин! — Карина так разозлилась, что почти сорвалась на крик. — Не нужны мне никакие баррикады! Я в «Лалик» хочу и в «Унгаро», там распродажи! Вот я ей сейчас…

С этими словами наша любительница шопинга рванулась к двери.

— Нет! — воскликнула я. — Карина, нет! Пожалуйста! Маринка мне голову снимет, если узнает, что я проболталась! Она вам эту новость в последний момент преподнести хочет, чтобы не отвертеться было!

— Если ей так нравится эта Коммуна, то пускай любит ее без меня! Я по баррикадам не пойду. Одна пусть ходит!

— Но мне-то с ней придется, — обреченно вздохнула я. — Я же ее сестра.

— Ну вот и ходи с ней! А я не пойду! Возьму Ирку в охапку — и в магазины. Она неплохой переводчик, как оказалось…

— Тогда вам придется смыться из школы сразу по окончании занятий, чтобы Маринка не заловила вас.

— Значит, так мы и сделаем! Все, теперь спать.

Я вышла в коридор очень довольная. Половина дела сделана! Теперь постучимся к Маринке…

— Кто там?

— Воры и разбойники.

— А, заходи, малышня. Что не спишь-то?

— Сама «малышня». Не хочу пока. Слушай, куда мы идем завтра?

— В смысле, после школы?

— Да.

— Эх, — вздохнула Марина. — Знаешь, мне хотелось бы посетить такое множество мест! Дом Робеспьера, место, где находился Якобинский клуб, площадь Бастилии, церковь Сен-Рок, на ступенях которой генерал Бонапарт расстрелял в тысяча семьсот девяносто пятом году восставших, которых Исполнительная Директория объявила роялистами…

Я подавила зевок.

— …А еще в библиотеку бы сходила. Говорят, что там читательского билета не надо и книжки в открытом доступе!

— Надеюсь, ты понимаешь, что ни Карина, ни Ирка, ни я не пойдем с тобой?

— Понимаю… — сестра вздохнула.

— Кстати, они уже условились посвятить весь свой завтрашний день распродаже в каком-то торговом центре. Так что не удивляйся: если завтра мы устроим голосование, ты окажешься в меньшинстве. Я твоя сестра, поэтому решила, что должна предупредить тебя об этом. Приготовься к магазинам.

— Но я не выдержу еще одного дня этого адского шопинга! — застонала Марина.

— Да ладно тебе. Возможности человека почти безграничны! Бабушка ведь выдержала фашистскую оккупацию — ну а ты чем хуже? Кстати, я тоже намерена отовариться. Или хотя бы как следует ознакомиться с ассортиментом. Купить тебе что-нибудь?

— Ничего мне не надо покупать! — закричала сестра. — Я что, сюда ехала, чтобы по магазинам шататься?! Да в Москве барахла выше крыши! Я исторические места смотреть приехала! Вы хоть можете представить, сколько лет я мечтала о том, чтобы прикоснуться к стене дома, где жил мой любимый исторический деятель?! А если не использовать в курсовой современную французскую литературу, то ее вообще лучше не писать! В общем, знаете что? Идите куда хотите! Но без меня!

— Ты отдаешь меня под присмотр Карины и Иры? — уточнила я.

— А что такого? Не младенец, чай. Мы же разлучались в Пале-Рояле, и ничего не случилось! Ты что, боишься?

Еще чего!

— Так, только самую малость. За тебя скорей волнуюсь.

— Не волнуйся. Я сориентируюсь.

— А я иду с Кариной и Ириной, получается?

— Ага.

— А ты одна?

— Угу.

— Ну ладно. Как ты хочешь. Спокойной ночи.

Я вышла в коридор, едва сдерживаясь, чтобы не завопить от счастья. Получилось! Получилось!!! Дело сделано!!!

С Ирой церемониться уже было не надо.

— Да, — отозвалась она на мой стук.

— Мне велели сообщить, что завтра ты идешь с Кариной по магазинам, — произнесла я, приоткрыв дверь ее комнаты и просунув внутрь только голову.

— А… — сказала Ира.

На этом наша беседа была закончена.

Глава 5

Русская девочка на «русской» улице

На следующий день в школе, едва закончилась первая половина занятий, я бросилась к компьютеру. Да! Фабьен написал мне! Он предложил встретиться сегодня в три часа дня на бульваре Севастополь. Севастополь! Забавно! Оказывается, в Париже есть место, названное в честь русского (ну почти русского) города! Это показалось мне хорошей приметой. Может быть, Фабьен специально выбрал для встречи это место, чтобы сделать приятное своей русской подруге? Если так, то он очень умен, и его шансы стать моим женихом повышаются. Так или иначе, я написала, что непременно приду, и сообщила, в какую одежду буду одета.

Буквально через секунду после того, как я отослала свое сообщение Фабьену, в мой ящик упало еще одно письмо — от Адама. «Привет, мой цветок! — писал он. — Как дела? Ты в Париже? Надеюсь, это неотложные дела, а не равнодушие ко мне, заставляют тебя молчать так долго? Я по-прежнему жду встречи! Как насчет завтра?»

Завтра? Я заерзала на стуле. Два свидания за два дня? А что, почему бы и нет? В конце концов, это ведь не я предложила! В крайнем случае, если окажется, что Фабьен — это парень моей мечты, свидание с Адамом можно будет и отменить. Хотя встретиться с Адамом очень хочется. Ведь по переписке он понравился мне больше остальных!

Короче, я написала, чтобы Адам тоже назначил место и время, только после занятий, и отправилась учиться дальше.

Всю оставшуюся часть урока я просидела как на иголках. И, едва дождавшись, чтобы Дельфина нас отпустила, помчалась к той комнате, где, как я знала, занимается группа моей сестры. Маринку я застала на пороге.

— Ты что? — спросила та. — По магазинам идти раздумала?

— Нет-нет, я с Кариной и Ирой иду. Просто между двумя торговыми центрами, в которых мы собираемся зависнуть, как раз находится… э-э… Бастилия! Возможно, мы пройдем мимо нее, так что я хотела бы попросить, чтобы ты про нее мне заранее рассказала.

— Ну, возле Бастилии ты точно не окажешься, — Маринка усмехнулась.

— Почему не окажусь?

Господи боже мой! Неужели она меня раскусила?! Неужели свидание срывается?!

— Потому что Бастилию разобрали в тысяча семьсот девяностом году! — торжествующе произнесла моя заучка-сестра. — Может быть, ты имеешь в виду площадь Бастилии?

— Да, точно, ее!

— То-то же.

— Ну рассказывай! Что мне нужно знать, когда я буду там?

— Для начала нужно знать, что в четырнадцатом веке, когда Бастилия была построена, место, где она находится, было даже не на краю города, а вообще за его границами. Изначально это была оборонительная крепость: само ее название родственно слову «бастион». Потом, когда Париж разросся, король решил, что будет хорошо, если вокруг Бастилии будут жить ремесленники, и одарил поселившихся там столяров и краснодеревщиков специальными привилегиями. К этому времени крепость уже стала использоваться как тюрьма. Туда сажали личных врагов короля, деятельность которых была опасна для его власти. В семнадцатом веке там находился человек в железной маске. Слышала про такого?

— Леонардо Ди Каприо?

— Да, он самый… А еще на столетие позже туда начали сажать просветителей, которые выступали против абсолютизма и за права человека. Там были Вольтер, Мармонтель… — тут Маринка назвала еще несколько неизвестных мне фамилий. — Нередко в Бастилию сажали без приговора суда и на неопределенный срок. В конце концов она стала символом несправедливости и тирании. Поэтому четырнадцатого июля тысяча семьсот восемьдесят девятого года…

Господи, и как она только запоминает все эти даты!

— …когда в Париже началось восстание… а, кстати, началось оно как раз с речи, произнесенной в Пале-Рояле, где мы вчера были!.. Так вот, первым делом восставшие, те самые столяры и краснодеревщики с привилегиями, бросились на Бастилию. Ее взятие стало символом начала Французской революции. В последующие два года крепость разобрали, большие камни использовали для строительства моста, а с маленькими наделали перстней и других сувениров. А на получившейся пустой площади написали «Здесь танцуют».

— Круто! И я потанцую!

— Это вряд ли. Надпись ту давно убрали. Теперь на площади стоит Июльская колонна.

— В честь четырнадцатого июля?

— Нет, уже в честь другой революции — тысяча восемьсот тридцатого года. Она проходила в других числах: двадцать седьмого, двадцать восьмого и двадцать девятого, если тебе интересно об этом знать…

Нисколько не интересно. Но продолжай!

— Хотя нет… Слушай, я не права! Там танцуют. Возле площади ведь находится Театр оперы и балета.

— Еще один?

— Да, филиал того, что мы видели в первый день… Слушай, а Ирка с Каринкой не заждались тебя?

Нет, не заждались. Я глубоко надеялась на то, что они уже ушли. Именно на то, чтобы обеспечить им время для ухода, не дав встретиться и поговорить с Мариной, и было нацелено мое неожиданное желание прослушать «лекцию».

— Нет, это я их жду. У них сегодня занятие удлиненное.

— Что, сильно? Магазины не закроются?

— Не, немного, на полчасика.

— Ну ладно. Мне побыть с тобой?

— Нет, спасибо. Я уж и так тебя задержала. Я же знаю, как тебе не терпится пойти в этот клуб… и еще там куда-то!

Сестра улыбнулась, радостно бросила: «Встретимся у мадам!» — и помчалась на встречу к своим историческим монументам.

А я…

Я осталась одна.

Наконец-то!

Времени до трех часов оставалось еще довольно много, поэтому я снова села за компьютер и написала письмо подруге:

«Здравствуй, Настя! Пишу тебе из нашей языковой школы, в которой мы учимся. Даже не представляешь, как я волнуюсь сейчас! Занятия сегодня уже кончились, Маринку и остальных девчонок мне удалось спровадить. Теперь жду трех часов, когда у меня назначено свидание с одним из тех парней, о которых я говорила. Первое свидание с французом и первое свидание в Париже! Ты знаешь, как долго я об этом мечтала. Но ты не представляешь, как я волнуюсь!

Что касается самого Парижа, то тут тоже есть о чем рассказать. Нотр-Дам произвел на меня колоссальное впечатление! Другие памятники тоже стоят того, чтобы их увидеть. В школе нравится, свободная такая обстановка, расслабленная, не то что в нашей. После занятий гуляем. По Парижу классно ходить пешком. Атмосфера очень дружелюбная. И погода совсем не то что у нас!

Ну, ладно, напишу еще позднее. Как сама? Пора уже собираться идти к Фабьену.

Пока.

Лиза».

Я еще немного побродила по Интернету, в два часа освободила компьютер, тщательно оглядела себя в зеркало, подкрасилась и пошла к метро. Потом доехала до станции «Реомюр-Севастополь» и отправилась по бульвару в поисках номера дома, возле которого Фабьен назначил свидание.

Странное дело! Чем дальше я шла, тем неуютнее мне становилось. Казалось, что я здесь чужая, что мне угрожает опасность. Почему? Да потому что вокруг были одни негры!

Конечно, я встречала чернокожих и в Москве. И в два предыдущих дня пребывания во Франции мне на глаза их тоже попадалось немало. Но сейчас, идя по бульвару с русским названием, я поняла, что вокруг нет ни одного белого человека! Негры спешили по улицам, проезжали на велосипедах, сидели на ступеньках, стояли в очередях за хот-догами, плели друг другу косички за окнами парикмахерской, толклись в дверях разных сомнительных баров и видеопрокатов… Да и названия у этих заведений были характерные: «Африка», «Саванна», «Сенегал», «Агадир». Ловя на себе любопытные взгляды, я неожиданно ощутила, что стесняюсь цвета своей кожи. Казалось, сейчас подойдет кто-нибудь и скажет: «Эй, ты, белорожая, чего ты тут забыла, в нашем районе? Ну-ка проваливай!» Да нет же, успокаивала я сама себя, никто так не сделает! Они не могут так поступить! Они же сами приезжие! Кроме того…

В этот момент молодой накачанный негр, похожий на местного гопника, отделился от кучки своих соплеменников и быстрым шагом направился в мою сторону.

«Все, — промелькнула мысль. — Мне конец!»

— Привет! — сказал гопник на чистом французском. — Ты Лиза?

— Да, — пролепетала я еле слышно.

— Фабьен Маламба Юка, — чернокожий улыбнулся и протянул мне руку для рукопожатия. — Ты очень красивая!

Мой страх быть избитой исчез. Вместо него появился шок, постепенно перетекающий в новый страх. Фабьен — негр! И мне придется провести с ним весь вечер!

Вы, пожалуйста, не подумайте, что я расистка. Мне все равно, какой цвет кожи у человека — но только если этот человек, предположим, идет со мной по одной улице, едет в одном трамвае, учится в одной школе. Черного парня рядом с собой я не представляю! Ведь как может стать самым близким тот, кто настолько от тебя отличается? Говорят, что некоторым девушкам нравятся негры, но меня они, честно говоря, немного пугают. Они же такие черные!.. И совсем чужие, непонятные.

— Может, пойдем в ресторан? — предложил Фабьен, заметив, что мне неуютно на улице.

В ресторан. Ого, да он при деньгах, получается?

Мы прошли несколько метров по бульвару, и я поняла, что ошиблась. Забыла, что у французов нет разницы между «кафе», «ресторанами» и другим общепитом. Вывеска над дверью, которую любезно открыл передо мной Фабьен, гласила: «Ресторан KFC». Да-да, это был тот самый фастфуд с бутербродами из курятины! Не стоит и говорить, что все кассиры, как и уборщики этого заведения, тоже вели свою родословную от африканцев. Фабьен взял себе какой-то еды, а мне предоставил самой выбрать и оплатить то, что я хочу. Вскоре мы сидели за столиком — надо сказать, не за самым чистым.

— Ты выглядишь растерянной, — произнес Фабьен, глядя, как я, не произнося ни слова и стараясь не смотреть на своего «кавалера», взялась за свою еду. — Что-нибудь не так?

Да, не так, черт возьми! Надо предупреждать о том, что ты негр, если знакомишься с белой девушкой и не выкладываешь фотографию! И о том, что собираешься повести ее в бутербродную за ее же счет, хорошо бы оповещать заранее!

— Я думала, что ты француз, — ответила я.

— Но я и есть француз! — удивился Фабьен. — У меня французский паспорт! И родился я в Париже! Родители тоже французы.

Французы? Не пойму… Он что, в солярии пережарился?

— Французы? Из Парижа?

— Нет, в Париж они уже взрослыми переехали. Познакомились здесь. Мама из Гвианы, а папа с Майотты.

— А где это?

— Как? Ты не знаешь? — Видимо, в представлении Фабьена знание этих мест с диковинными названиями было самоочевидным для каждого человека. — Гвиана в Южной Америке, а Майотта — на островах в Мозамбикском проливе… рядом с Мадагаскаром!

Южная Америка ассоциировалась у меня с Рики Мартином и сериалами, Мадагаскар — исключительно с тараканами. При чем же тут Франция?

— Так, значит, они все-таки не французы?

— Как это не французы? — возмутился Фабьен. — Они граждане Франции! А Гвиана и Майотта — французские территории, заморские департаменты!

— А! — поняла я. — Колонии!

— Это раньше были колонии и метрополии! И рабство — оно тоже давно кончилось! — надулся Фабьен. — А теперь мы все равны, мы все французы! И живем, где хотим — хоть на островах, хоть в Париже! А тебя, видимо, не устраивает, что я черный?

— Нет-нет, все в порядке! — заверила я, но, похоже, получилось не очень-то достоверно.

— Белого ты могла бы найти себе и в России, — продолжал Фабьен. — Я думал, раз ты знакомишься с парнем из другой страны…

— Нет-нет, это очень мило, что ты черный! Я просто хотела узнать о тебе побольше! — продолжала я свои попытки выкрутиться.

Но разговор, как видно, не задался с самого начала. Фабьен был обижен, а мне не удавалось скрыть разочарования в его внешности и того, что второе свидание я сразу же исключила. В общем, получилось, что мы провели время друг с другом только из вежливости. Вяло поговорили о том о сем и убедились, что не имеем ничего общего. Любые мои попытки поговорить о французской или о русской культуре натыкались на стену непонимания. Даже про то, что Севастополь — это город в Крыму, втолковать Фабьену не удалось. Похоже, мой визави вообще не знал, что такое Крым. Он только без конца повторял: «Это наша улица, мы здесь живем!» Впрочем, я в его глазах смотрелась, наверно, так же: понимала вряд ли больше половины, без конца переспрашивала, не смеялась шуткам. Чем дальше, тем больше в его речи было для меня незнакомых слов. Потом Фабьен напел одну из своих песен. Как только я раньше не заметила, что его сочинения — это типичная африканская музыка?!

В конце концов в фастфуд пришли друзья Фабьена и позвали его играть в футбол. Мы вежливо попрощались и расстались, не сомневаясь в том, что уже не встретимся никогда.

Выйдя из «KFC», я поняла, что у меня впереди целый вечер и никаких планов, никакой компании, с которой его можно провести. Оставалось лишь одно — пойти куда глаза глядят в надежде наткнуться на что-нибудь интересное.

Побродив некоторое время по окрестностям, я наткнулась на странного вида большое здание, словно обмотанное разноцветными трубами. Оказалось, что это Центр Помпиду — культурно-образовательный комплекс, посвященный современному искусству. Здесь имелись библиотека, несколько выставочных залов и Музей искусства XX века. Его я от нечего делать решила посетить и провела несколько часов, бродя по залам, наполненным чудачествами современных художников.

Потом снова отправилась куда глаза глядят и набрела на здание Ратуши, которое мы позавчера мельком видели с острова Ситэ. Перед Ратушей находилась Гревская площадь. Чем она знаменита, мне было известно и без Маринки: во времена королей здесь происходили смертные казни. Теперь здесь царило веселье и слышался детский смех: на площади были устроены горки и каток. Наверно, их сделали из искусственного льда, раз они не таяли при здешней плюсовой температуре. Я сделала несколько фоток, а потом заметила станцию метро поблизости. Не поехать ли домой? Слоняться дальше не было никакой охоты.

Как и ожидалось, у мадам Лакордель я оказалась раньше всех. Через час появилась сестра.

— А где Ира с Кариной? — удивилась она.

— Да я от них устала и решила вернуться домой пораньше.

— Что, одна? Лиза, я ведь думала, что ты под их присмотром!

— Да что такого-то? Я весь день под их присмотром и была. Только на метро одна проехалась. Ничего же не случилось!

— Ну ладно, — вздохнула сестра. — Что купила?

— Да так, по мелочи разное, — отвертелась я, зная, что на самом деле Марина не интересуется такими вещами и показать не попросит. Впрочем, на всякий случай было полезно перевести разговор на другую тему. — А ты знаешь, что в Париже есть Севастопольский бульвар? В честь нашего города, прикинь?

— Это не в честь нашего города, а в честь нашего поражения, — сказала Марина. — Крымскую войну проходили? Там была такая оборона Севастополя. На город турки вместе с англичанами и французами нападали, а мы защищали — долго и героически. Но потом все равно сдали. Французы так обрадовались, что назвали в честь этого события целый бульвар.

Вот тебе и хорошая примета! Неудивительно, что на бульваре в честь русского поражения с русской девчонкой случился такой облом.

Ну ничего! Завтра я встречусь с Адамом. Он-то уж точно не негр, я же видела фотку! А имя у него хоть и не так романтично звучит, как Фабьен, зато интернациональное, удобное. Для отчества годится!

Глава 6

Приключения на Монмартре

На следующий день я избавилась от попутчиц таким же образом, как и в прошлый раз. Адам назначил встречу возле станции метро в районе Монмартра. Как романтично! Наверняка он поведет меня гулять на этот холм. А может, он художник? Круто было бы!

Во время поездки в метро я, конечно же, волновалась. Но все волнение прошло, стоило мне выйти на поверхность. Адама я узнала сразу же! Он стоял и ждал меня — красивее, взрослее, чем на фото. В костюме, при галстуке, в черных начищенных остроносых ботинках… и с букетом цветов! Как приятно!

— Лизетта?

— Адам?

— Очень рад познакомиться! Ты просто царица! Такая белая кожа… как алебастр! И сама ты стройная… как пальма!

Как пальма! Это же надо такое выдумать! Кажется, Адам действительно художник или поэт, раз у него такое образное мышление! Сразу видно, что он настоящий француз! И похоже, что я уже начинаю в него влюбляться! Классно было бы жить с таким парнем и каждый день получать комплименты вроде этих…

— Прогуляемся? — предложил кавалер.

Я согласилась. Взяла в одну руку цветы, второй стала держаться за Адама, и мы пошли. Парень предложил рассказать о себе, потом о России. Я рассказала. Адам вежливо кивал на каждое мое слово, хотя было точно не ясно, насколько ему интересно и понимает ли он вообще, о чем идет речь. Наконец мне надоело говорить самой, и я решила предоставить слово своему спутнику.

— Скажи, а почему ты предложил встретиться именно здесь? Это твое любимое место?

— Можно сказать, что любимое. Просто я живу здесь поблизости.

Он живет на Монмартре! Супер! Если мы поженимся, я тоже буду жить здесь! Как Амели из фильма!!!

— Наверно, ты художник?

— Художник? Что ты, нет! — Адам засмеялся. — Рисовать людей и животных — нехорошо.

Нехорошо? Почему? Хотя ладно, наверное, я что-то не так поняла. Наверное, он сказал, что рисует плохо.

— А чем же ты занимаешься?

— Я хотел бы поступить в университет, но пока не получается. Сейчас я помогаю отцу в его ресторане.

Ресторатор? А что, тоже неплохо. Даже лучше, чем художник. Полезнее. Накорми меня, значит.

— А что за ресторан? Французской кухни?

— У нас с отцом халяльный ресторан.

Халяльный? Что это значит? Наверно, какое-нибудь изысканное направление в гастрономии. Ладно, не буду расспрашивать: все равно не пойму. Мой французский не настолько совершенен, чтобы говорить о всяких тонкостях.

— Семейный ресторан — это здорово. А вы работаете только вдвоем с отцом или вам еще кто-нибудь помогает?

— О, конечно, не вдвоем! — сказал Адам. — У нас большая семья. Вместе со мной работают мои братья: Мухаммед, Али и Фарид.

Мухаммед, Али и Фарид?! Неужели я не ослышалась?! Но ведь это…

— Это же не французские имена?

— Конечно, не французские. Я француз, но только наполовину. Мой отец из Алжира.

— Алжир? М-м… — я вспомнила разговор с Фабьеном. — Это что, заморский департамент?

— Еще чего! — Адам повысил голос, его брови сдвинулись, и неожиданно я поняла, что он может быть очень опасным, когда разозлится. — Алжир — это независимое государство! Когда-то он был французской колонией, но эти времена давно в прошлом! Черноногие развязали против нас войну… но мы в ней победили!

— Черноногие?

— Французы, — презрительно произнес парень.

— Ты не любишь французов?

— Они столько лет угнетали наш народ в Алжире, они виноваты перед моими братьями! Должны — так пусть расплачиваются!

— Подожди, я что-то не понимаю… Ты сам только что сказал, что наполовину француз.

— Но прежде всего я мусульманин! — с гордостью сообщил Адам.

Ого! Вот это я попала!

В голове сразу же нарисовался образ гарема, куда запирают многочисленных жен до тех пор, пока господин не изволит их посетить.

Потом я представила себя в черной чадре до пят.

Потом вспомнила недавнюю новость из Интернета про то, как в Иране казнили очередную женщину за «развратное поведение».

Может быть, это были всего лишь национальные стереотипы, предрассудки? Может быть, Адам не такой? Может быть, он не собирается угнетать меня и заводить много жен?

Кто знает… Проверять мне не хотелось.

— А почему тебя зовут Адам? — спросила я, оглядываясь по сторонам в размышлении, куда бы скрыться. — Кажется, это христианское имя. Ведь Адам — это первый мужчина по Библии.

— Ты совсем ничего не знаешь! — улыбнулся парень. — Мы не отрицаем, что первого мужчину звали Адам. И о Всемирном потопе нам тоже известно. В том, что говорят евреи и христиане, есть правда, но не вся. Их заветы правильны, только если соединить их с тем, что говорил пророк Мухаммед, да благословит его Аллах и приветствует!.. Но не беспокойся, мой алмаз. Ты сможешь все это изучить, а я тебе помогу.

— То есть тебя не смущает, что я… э-э… православная? — спросила я, с трудом вспомнив, что, кажется, была крещена.

— Это не проблема. Мусульманским женщинам нельзя выходить замуж за иноверцев, но мужчины могут брать жен любой религии. Например, мой отец женился на моей матери-француженке, но это не помешало ему воспитать нас по законам ислама.

— А если я ему не понравлюсь? — с надеждой спросила я. — Если он все-таки хочет, чтобы ты нашел себе девушку своей веры?

— Да, он уже нашел мне такую, — как ни в чем не бывало произнес Адам. — Ее зовут Марьям, она хорошая жена. Вы подружитесь.

— А! — только и смогла произнести я. — Тогда… может, купишь мне газировки? Что-то пить захотелось.

— Конечно, мое сокровище! — ответил Адам и отправился в ближайшую лавку.

Стоило ему оказаться ко мне спиной, как я бросилась наутек. Нырнула в какой-то переулок, оказалась на незнакомой улице, пересекла ее, чуть не попав под мотоцикл, снова свернула, чтобы запутать следы… Бросила букет прямо на улице. Вбежала в продуктовый магазинчик.

— Здравствуйте! — сказала черноглазая продавщица, появившаяся на звук дверного колокольчика и спешно поправляющая хиджаб. — Что вам угодно?

Я старалась выбирать, что мне угодно, как можно дольше. Наконец остановилась на каком-то пирожке, заплатила за него, вышла и сразу же спряталась за следующей дверью. Оказалось, что я попала в магазин мусульманской одежды. Порывшись в товарах около часа, примерив несколько бедуинских платьев, я наконец решила, что можно выйти. Если Адам и погнался за мной, то теперь он, хочется надеяться, оставил это занятие и вернулся в своей ресторан.

«Ну как же так, как же так?! — сокрушалась я в течение следующего часа, взбираясь вверх по „Горе мучеников“ и двигаясь от очередной лавки с громкой вывеской „Восточный Базар“ к какому-то турецкому фастфуду. — Как я могла не понять, что он мусульманин?! Ведь все эти „алмаз моего серца“ говорят за себя сами! Господи, какая же я глупая! А что, если Энтони — тоже мусульманин?»

Случайно оказавшись возле интернет-кафе, я решила проверить это немедленно. «Привет, Энтони! — написала я. — Я в Париже и очень жду встречи с тобой. Прогуляемся по каким-нибудь интересным местам? Кстати, ты не мусульманин? Я заметила, что тут у вас их полно. Целую, Элизабет».

Что дальше?

Мне не оставалось ничего другого, кроме как продолжить исследовать Монмартр в одиночестве.

Идя где по карте, где наугад, я вскоре вышла из поселка иммигрантов и оказалась в туристическом районе. Такой вывод можно было сделать по обилию сувенирных лавок: несколько улиц было забито ими одними. Около часа я провела, переходя из одной лавки в другую и исследуя их товары, но, увы, так и не нашла ничего такого, чего бы мне действительно захотелось. Туристам предлагали в основном китайский хлам: магнитики, ручки, статуэтки с изображением достопримечательностей, довольно безвкусные сумки, майки и трусы с разными надписями и тому подобную ерунду сродни той, что продается у нас в подземных переходах. Особенно меня впечатлил плюшевый медведь, раскрашенный в цвета государственного флага Франции и с торчащей из попы огромной биркой: «Made in China».

Миновав торговый квартал и поднявшись еще чуть выше, я оказалась в приятном районе, напоминающем приморский городок или скорее деревушку на юге. На улицах больше не было видно ни арабов, ни чернокожих. Собственно, видно вообще было мало что и мало кого. Похоже, что вся жизнь этого закрытого мирка протекала за живыми изгородями и закрытыми дверями двухэтажных беленых домиков с черепичными крышами и коваными балконами. Подъем улиц здесь оказался еще более крутым, и лесенки со старинными фонарями оказались очень кстати.

В одном месте я наткнулась на специализированный магазинчик сыров. Вы даже не представляете себе, до чего жутко от него несло! Все знают, что Франция славится сырами с плесенью, но почему-то о том, что плесень, особенно собранная в больших количествах, имеет обыкновение вонять, не говорят. Зайти или не зайти? Я все-таки решилась. Выбрала выглядящий съедобно и при этом не слишком дорогой кусок и купила. Хоть какое-то дополнение к скудному столу мадам Лакордель!

Потом я набрела на настоящую деревянную мельницу. Она находилась за белым, увитым плющом забором, на котором было написано «Мулен де ля Галетт». Это словосочетание показалось мне очень знакомым. Где-то я его встречала. Вот только где?

Так и не вспомнив, я добралась до вершины холма. Здесь возвышалась знаменитая Сакре-Кер — базилика Святого Сердца Иисусова. Она сильно отличалась и от средневековых церквей типа Нотр-Дама, и от классических типа Марии-Магдалины или Пантеона. Похоже, что стиль этого храма был позаимствован где-то на Востоке. А может, даже в России? Три купола базилики немного напоминали православные купола, но только были не золотыми, не серебряными, не синими, а белыми — такими же, как все здание.

Побывав внутри базилики, я отправилась в обратную сторону — вниз. Несмотря на то что уже почти стемнело, я решила пойти не той же дорогой, какой пришла, а другой — чтобы увидеть еще что-нибудь новенькое.

Увидела, нечего сказать!

Сперва ко мне привязался какой-то дядька. Поначалу я даже не поняла, чего он от меня хочет, и просто испугалась, а когда опомнилась — увидела, что дядька держит перед собой большой лист бумаги на твердой подложке и быстро-быстро работает карандашом. «Вы так прекрасны! Так прекрасны! — повторял он, торопливо рисуя. — Один портрет, один маленький портрет! Откуда вы приехали?» Я сказала, что из России, и дядька мгновенно рассыпался комплиментами в адрес моей родины и моих соотечественниц. Честно говоря, его слова показались мне слишком уж льстивыми, а его манера приставать к прохожим — не самой вежливой… Но, с другой стороны, я встретила настоящего монмартрского художника, которого еще утром так хотела найти в лице Адама! Частью из этих соображений, частью из вежливости, частью благодаря тому, что служитель муз оказался очень болтлив и от него никак нельзя было отвязаться, я выдержала позирование до конца. На создание портрета ушло не более 10 минут. Затем художник предъявил мне лист бумаги… и я увидела совершенно несимпатичную и непохожую на меня девушку! Видимо, шок от неприятного сюрприза, отобразившийся на моем лице, «творец» принял за гримасу восторга. Он быстро накалякал под портретом свою подпись — «Франсуа с Монмартра» и потребовал 10 евро.

Десять евро за эту халтуру?! Да у нас на Арбате в сто раз лучше нарисуют!

— С Монмартра, мадам, настоящая картина с Монмартра! — попытался уговорить меня художник от слова «худо».

Это «мадам» меня окончательно добило. Я что, на замужнюю похожа?! Что, так старо выгляжу?! Да моя мама, которой за сорок, и та обижается, когда ее в трамвае «женщиной», а не «девушкой» называют!

— Сам ты «мадам»! — бросила я по-русски художнику. — Десять евро, еще чего! Да твоим калякам-малякам красная цена — пятнадцать копеек!

Дядька сделал непонимающее лицо, а я развернулась и зашагала от него прочь.

Тоже мне художник! Тоже мне с Монмартра! Да ты сначала рисовать научись! Думаешь, если я из России, так, значит, дурочка! Нет уж, не на ту напал! Я себя облапошивать не позволю! И «женщиной» обзывать не позволю тоже!.. Вот такие мысли крутились в моей голове на протяжении следующего получаса. Я шла, мысленно споря с художником и не разбирая дороги. А когда воображаемая дискуссия наконец закончилась, я обнаружила себя в таком месте, которое совершенно не собиралась посещать! Дома по обе стороны бульвара, по которому я шла, были разукрашены неоновыми вывесками… а эти вывески были такого неприличного содержания, что лучше я его не буду пересказывать! В витринах стояли какие-то штучки для извращенцев, костюмы для стриптизерш, здесь и там предлагалось приобрести видеокассеты или посмотреть шоу определенного содержания… Учитывая, что раньше я не бывала в подобных злачных районах, а на дворе уже совершенно стемнело, мне стало очень страшно. Если здесь есть проституция, то, наверно, и криминала полно! Надо скорей убираться!

К счастью, метро было близко. Кое-как добежав до него, я уже собиралась спуститься, но вдруг увидела здоровенную красную мельницу, подсвеченную в темноте и перекликающуюся своей расцветкой с огромной надписью «Кока-кола», расположенной на соседнем доме. Вот оно — знаменитое кабаре «Мулен Руж», про которое наша Галина Павловна рассказывала с таким восторгом. Достопримечательность, достопримечательность… Тьфу! Да просто кабаре с голыми женщинами! Теперь понятно, почему оно находится именно в этом районе!

…Уезжая со станции «Бланш» в вагоне метро, я думала о том, что Монмартр оказался совсем не таким, как я его себе представляла. И Адам. И Фабьен тоже. Да и весь Париж со всеми его жителями, улицами, домами, достопримечательностями, привычками разительно отличался от созданного Галиной Павловной, журнальной рекламой и мною с Настей образа.

Глава 7

Не только о сыре

— Лиза! Лиза-а-а! Ты собираешься просыпаться? Мы все уже умылись и идем завтракать. А у тебя что, будильник не прозвенел?

Я с трудом разлепила глаза. На пороге стояла Марина.

— Что это за вонь у тебя тут? — спросила сестра, принюхавшись. — Ощущение, что десять кошек сдохло.

Кусок сыра, купленный на Монмартре! Я совершенно забыла о нем. И в отместку он, пролежав ночь в моей сумке, провонял насквозь всю комнату! Сейчас мы его на завтрак…

Стоп! Какой ужас! Нельзя!

От испуга я проснулась окончательно и села. Маринка ни в коем случае не должна узнать, что я купила сыр!

Вчера Карина с Ирой вернулись вскоре после меня. Марины еще не было, и я использовала тот же трюк, что и накануне, только наоборот: сказала, что весь вечер провела с сестрой, но в последний момент захотела домой и отпросилась. Пришедшая последней Марина, само собой, считала, что я была в компании Карины и Иры и вернулась с ними вместе. Общались девчонки не слишком много: похоже, они вообще тяготились обществом друг друга и были рады, что разговаривать можно по минимуму. Обо мне никто не заговаривал, так что обман оставался в секрете. Но вот этот сыр… Он же может раскрыть меня!

Какие бы обстоятельства покупки сыра я ни выдумала (в лавочке во время прогулки с Кариной и Ирой, в ближайшем продуктовом между возвращением втроем и приходом домой Марины, где угодно вчера), сестра не разрешит хранить дальше эту вонючую бомбочку. Марина потребует, чтобы сыр был съеден немедленно. И, конечно, не в одиночку, а вчетвером, по всем правилам вежливости. Она наверняка заявит, что моя покупка должна быть употреблена с завтраком, отнесет ее на кухню… А там Карина с Ирой спросят, что это за вонючка, откуда она взялась и т. п. Марина расскажет им мою легенду… и девчонки, конечно, ответят, что это неправда! Словом, между обнаружением сыра и логическим заключением о том, что два предыдущих дня я провела, разгуливая по Парижу без присмотра и встречаясь с разными сомнительными кавалерами, пройдет не более пяти минут!

В общем, я ответила:

— Не знаю. Это, наверное, трубы протекли… И заплесневели.

— Ну вообще! — возмутилась Марина. — Это уже ни в какие ворота не лезет! Держат в холоде, кормят кое-как, а теперь еще и трубы заплесневели! Да это нарушение санитарно-гигиенических норм! И прав человека тоже! Сейчас я пожалуюсь этой мадам!

— Нет-нет, не надо!

— Почему это не надо? Тебя что, устраивает жизнь в таких условиях?

— Э-э-э… А вдруг она разозлится? Вдруг она нас выгонит?

— Она не имеет права выгонять нас! И содержать в таких условиях тоже не имеет права! Мы ей деньги заплатили!

С этими словами сестра вышла из моей комнаты и отправилась вниз по лестнице — туда, где располагались покои нашей хозяйки. Что мне было делать? Не придумав ничего лучше, я пошире раскрыла окна и выкинула сыр в сад, а комнату оставила проветриваться. План сработал: к тому времени, как Марина вернулась, таща за собой Доминик, у меня уже почти ничем не пахло.

— Ну и какая такая вонь? — спросила хозяйка, потянув носом. — Ничего не чувствую. Наверно, вам показалось. А чтобы холодно не было, окна не раскрывайте. Ишь, устроили сквозняк! Я плачу-плачу за отопление, а вы все вымораживаете!

Ситуация получилась неудобной, и Марине пришлось долго извиняться перед хозяйкой.

— Ну ведь воняло же, явно воняло! — твердила она за завтраком.

— Да тебе, наверно, показалось, — успокаивала я.

— Но ты же чувствовала!

— Я? Да нет, нисколько! Я вообще тогда еще не проснулась. Просто приняла на веру твои слова. А проветривала так, на всякий случай.

— Хватит говорить обо всякой вони, — прервала нас Карина. — И вообще, если вы уж решили скандалить с хозяйкой, то первым делом надо было сказать, чтоб кормила нас чем-нибудь посерьезнее. «Зерновые» на исходе, варенье кончилось! А этот хлеб с маслом мне уже поперек горла.

— Сосисочку бы…

— Кашку бы…

— А я на завтрак суп ем.

— Ладно, «суп»! Давайте одеваться. А то в школу опоздаем!

В школе мне снова пришлось прибегнуть в обману. Я спряталась, чтобы девчонки решили, что я на занятиях. Затем, когда уроки начались, в рекреации никого не осталось и компьютеры освободились, я села за один из них. Ведь надо же было прочесть сообщение от Энтони! А что, если встретиться с ним удастся уже сегодня?

Сообщение было. Энтони удивился моему вопросу, но все же ответил: нет, он не мусульманин. Родители католики, но сам он в бога не верит. Словно читая мои мысли, парень предлагал встретиться сегодня же: полтретьего у станции «Рамбюто». Я ответила согласием. Ведь если этот парень такой же отстойный, как два предыдущих, мне лучше скорее узнать об этом. Хотя… сама не зная почему, я была почти уверена, что этот, третий раз будет удачным!

Заходя в класс, пришлось извиниться за опоздание. Совсем небольшая плата за то, чтобы воспользоваться Интернетом без очереди.

Выйдя на «Рамбюто», я обнаружила уже знакомый мне Центр Помпиду. Фу, как неинтересно! Надо было попросить Энтони встретиться в каком-нибудь таком месте, где я еще не была. Неужели мы снова пойдем в негритянский район?

— Добрый день, Элизабет!

— Энтони!

Он оказался таким же, как на фотографии, — светловолосым, не очень похожим на француза, но симпатичным. Мы взялись за руки и пошли гулять.

— Вообще-то меня зовут Антони, — улыбнулся парень. — Родители назвали меня на английский манер, но это английское имя читается по-французски!

— Как сложно. Можно я буду называть тебя просто Антошка?

— Как? Антошка?? — с трудом выговорил француз.

— Да. Это на русский манер.

— Забавно! Тогда я буду называть тебя Бабетта. Знаешь, фильм такой старинный был — «Бабетта идет на войну»? С Брижит Бардо.

Я не знала. Но это было совершенно неважно. Похоже, Антошка был именно тем, кто мне нужен! Он был воспитанным, интеллигентным, учился на адвоката. А кроме того, оказался хорошим экскурсоводом.

— Я уже была там, — сказала я, когда парень решил рассказать мне про Центр Помпиду. — Там, за ним, негритянский квартал.

— Да, верно. Тут вокруг полно разных общин. Если идти вон туда, — Антони показал рукой, — там, в районе улицы Гравилье, будет китайский квартал. А вон там, где улица Розье, — еврейский.

— Мне хотелось бы увидеть квартал французов. Есть тут хоть один такой?

Антошка рассмеялся:

— В наши дни его придется поискать. Но мне кажется, квартал, где мы находимся, — это как раз то, что ты ищешь.

— А что это за квартал?

— Марэ.

— Марэ? — удивилась я.

По-французски ведь «марэ» значит «болото»!

— Да, Марэ, — сказал Антошка. — В Средние века, когда это была еще окраина города или вообще пригород, здесь действительно находилось болото. Знаешь, кто его осушил? Монахи из ордена тамплиеров. Вы в России слышали про таких?

Тамплиеры… Само слово показалось мне знакомым. Оно ассоциировалось с какими-то тайнами, заговорами, интригами… кажется, даже с черной магией. И еще — с романами Дэна Брауна.

— Я смотрю, американская культура и до вас дошла, — улыбнулся Антошка, когда я выложила ему свои соображения. — Впрочем, нет. Зря я обвиняю американцев. Это ведь не они, а наш король Филипп Красивый придумал легенду о том, что тамплиеры якобы служат дьяволу. Видишь ли, в определенный момент этот орден стал слишком влиятельным и богатым. Начал вмешиваться в политику, мог конкурировать с королем — и королю это не понравилось. В пятницу, тринадцатого октября тысяча триста седьмого года, все тамплиеры были арестованы по приказу Филиппа — отсюда и пошли суеверия, связанные с этой датой. Последовал громкий судебный процесс, на котором тамплиеров очерняли как только могли. В конце концов все они были казнены. Последним погиб Жак де Моле — глава ордена. На эшафоте он проклял Филиппа и весь его род.

— Ничего себе!

— Да. Неизвестно, поэтому или нет, но Филипп вскоре умер, и его династия прервалась. А о тамплиерах в этом районе напоминает многое. Сейчас мы пройдем мимо старой улицы Тампль. А вон там, подальше, есть бульвар Тампль. Вообще, Тампль — это принадлежавшая ордену крепость. При Наполеоне ее срыли, и сейчас в том месте сквер.

— Ты так интересно рассказываешь!

— Просто я здесь вырос, и это мой любимый район, — улыбнулся Антошка. — Он был застроен в семнадцатом веке, при Людовике Тринадцатом, и почти не изменился с тех пор… Вы в России знаете, кто такой Людовик Тринадцатый?

— Это тот, у котого был кардинал Ришелье… и три мушкетера?

— Он самый! Надо же, про нашего Дюма даже в России слышали!.. Так вот, в девятнадцатом веке Париж был существенно перестроен, многие средневековые улицы уничтожили, но Марэ сохранился без изменений. Только представь, что эти особняки и дома ремесленников стоят здесь уже четыреста лет! У вас в Москве, наверное, нет таких старинных зданий?

Да уж конечно!

— Храму Василия Блаженного уже четыреста пятьдесят, Кремлю — шестая сотня, а кремлевским соборам и того больше!

— Серьезно? — На лице Антошки отразилось удивление, хотя было непохоже, чтобы московские памятники его действительно интересовали. — Ну, я не знал. А что такое Кремль?

Во дает! Я думала, все иностранцы про Кремль знают! Я же знаю, что такое Биг-Бен, Бранденбургские ворота и Великая Китайская стена, хотя ни разу не была ни в Англии, ни в Германии, ни в Китае. А этот Антошка — ведь он же старше меня и в университете учится! Зато только и знает, что повторять: «У вас в России, у вас в России…»

— А ты знаешь о России вообще хоть что-нибудь?

— Ну да, знаю… Это очень далеко и очень холодно.

— Что, и все?

— Ну, еще я знаю, что у вас там ужасная диктатура… вами правит… этот самый… Сталин.

— Сам ты Сталин! — выпалила я по-русски.

— Я не понял.

— Просто я хотела сказать, что Сталин умер задолго до моего рождения. И до рождения моих родителей.

— А! Ну неважно… Все равно бы я к вам туда не совался… У вас же под боком Иран и Афганистан.

— До Ирана и Афганистана от Москвы примерно такое же расстояние, как и до Франции! Они никак не влияют на нашу жизнь!

— Не влияют! Да ладно… У вас же такое же агрессивное государство, как и у них! Ваши тираны сидят на природных ресурсах и с их помощью заставляют приличные страны с собой считаться! А производить вы умеете только оружие!

Похоже, Антошка увидел недоумение и возмущение на моем лице, потому что его тирада против России неожиданно прервалась. Он решил сменить тему.

— Ладно, не обижайся… Все, что я сказал, — не значит, что я плохо отношусь к тебе лично. Ты хорошая девчонка… Вон, смотри, какой дворец! Он построен в шестнадцатом веке. Это особняк мадам Керневенуа. Чернь не могла выговорить ее фамилию, и дом прозвали «особняк Карнавале». Забавно, да?

— Угу.

— Еще там рядом особняк Лепелетье де Сен-Фаржо — это знатная фамилия, ее члены занимали важные должности при королях. А самый знаменитый Лепелетье стал революционером и высказался за казнь Людовика Шестнадцатого. За это его в тот же день и убил монархист… Сейчас оба здания отданы Музею истории Парижа. Сходи туда как-нибудь.

— Не сегодня.

— Ну конечно не сегодня!

Некоторое время мы шли молча. Я никогда не считала себя большой патриоткой, но заявления Антошки насчет России сильно испортили мне настроение. Может, в нашей стране и не самая лучшая жизнь. Может, мы и сами не прочь покритиковать ее. Но иностранцам такого права никто не давал! Тем более на первом свидании!

— Хватит уже дуться! — сказал парень, кажется, прочитав мои мысли. — Зря я заговорил о политике. Не хочу, чтобы она испортила мне встречу с такой прикольной девчонкой! Знаешь что? Посидим на скамеечке. Тут как раз площадь Вогезов[8] поблизости. Самая старая площадь Парижа. Я уверен, что она тебе понравится!

Мы прошли еще немного и действительно оказались на площади, которая понравилась мне больше, чем все остальные в столице Франции. Площадь Вогезов разительно отличалась и от Согласия, и от Звезды с их пугающе большими пространствами и интенсивным дорожным движением. Она была скорее сквером: очень уютным и совершенно симметричным квадратом земли, окруженным со всех сторон старинными особняками со статуей Людовика XIII посередине. К сожалению, высаженные по периметру площади деревья были голыми, а ее фонтаны по случаю зимы не работали. Но трава на многочисленных газонах, между которыми мы ходили по песчаным дорожкам, все равно была зеленой. Антошка предложил присесть на одну из расположенных на этих дорожках изящных скамеек.

Мы еще немного поговорили о том о сем. Вскоре я подумала, что зря погорячилась и наша «политическая дискуссия» была всего лишь скучным недоразумением. Ведь если Антошка будет общаться со мной, то скоро он узнает о России все, что надо, и будет относиться к ней по-другому. Кажется, я нашла того, кого искала. Кажется…

— Кажется, пора переходить к следующему этапу! — неожиданно произнес парень. — Ну что, пойдем ко мне?

— К тебе? Зачем?

— А то ты не знаешь, зачем! Ладно, не притворяйся маленькой девочкой. И не строй из себя недотрогу. Сейчас сходим ко мне домой, а потом я куплю тебе, что захочешь, о’кей?

— Купишь?! Да за кого ты меня принимаешь?!

— Что значит — за кого? Ты же из России! Всем известно, что русские девушки вызывающе одеваются, сильно красятся, много пьют… и вообще они доступные!

– Глупости!

– Да ладно! Если я не знаю про ваш Кремль — это одно дело. Но кое в чем я разбираюсь! Друг моего дяди был в России и видел ваших девушек! А еще одна знакомая в гостинице работает и тоже разбирается. Модно одетой у вас считается та, на ком больше блесток, кто больше похожа на проститутку! Отбеленные волосы, накачанные губы, искусственный загар, надувная грудь — вся эта пошлость считается у вас красотой!

Я хотела защитить своих соотечественниц… Но не смогла. В моей памяти мгновенно нарисовались сотни страничек «гламурных стерв» «ВКонтакте». Осталось защитить только себя.

— Разве ты видишь на мне блестки? Или силиконовую грудь?

— Ты просто не успела все это сделать, — ухмыльнулся Антошка.

— Я и не собиралась! Я приличная девушка и знакомлюсь с серьезными намерениями! Понятно тебе это?!

— А! Ясно! Хочешь замуж за француза?

— Может, и хочу, что с того?

— Ну, конечно! Мечтаешь перебраться к нам сюда? Сесть нам на шею? Ты же так любишь свою страну — почему бы тебе не остаться там? Почему бы тебе не найти русского парня?!

— Я… я… я сама знаю, какого парня мне надо! Это не твое дело!

— Ну-ну. Вот все вы такие! Строите из себя больших патриотов, но жить хотите именно у нас и за наш счет! Что негры, что алжирцы, что…

— А негры и алжирцы тут при чем?!

— Ты же мечтаешь переехать во Францию? Если тебе это удастся, ты станешь иммигранткой. Такой же, как они. Одной из тех, кто не хочет обустраивать свою страну и хочет перебраться туда, где все уже обустроили. Кто привык жить на всем готовеньком. Кто отнимает у французов их землю и их рабочие места…

— Да плевать я хотела на вашу землю и ваши места! Ничего мне от вас не надо, понятно?!

— Да ладно, не оправдывайся. Я же знаю, какие вы, русские, жадные.

— Это мы-то жадные?! Да мы, наоборот, самые щедрые и гостеприимные! А вот, между прочим, наша хозяйка, мадам Лакордель, экономит на нас как только может: держит в холоде, кормит одним хлебом и эндивием…

— А чем вас кормить-то, устрицами, что ли? — съязвил Антошка. — Ну народ! Их в дом пустили, и они же недовольны! Я же говорю — жадины! Думаете, раз тут Европа, так мы все миллионеры? Думаете, мы деньги печатаем?! Вы хоть знаете, как дорого стоят жилье, отопление, свет?! Да еще у всех кредитов куча! Да у вашей хозяйки, наверно…

Неизвестно, как долго еще продолжался бы этот скандал, если бы на площади не произошло нечто такое, что впервые в жизни заставило меня не поверить собственным глазам. Я проморгалась, взглянула еще раз… Да, точно, никакой ошибки. К нам с Антошкой шла… моя сестра!

— Лиза?

— Марина? Что ты тут делаешь?!

— Я-то иду с площади Бастилии к Музею Карнавале! А вот ЧТО ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ ТЫ? И кто такой, позволь полюбопытствовать, этот парень?!

— Уже никто.

— Что значит «уже»?!

— Случайный знакомый.

— Лизка, ты вообще в своем уме?! Мы в чужой стране, я за тебя отвечаю, а ты врешь, смываешься одна, да еще и заводишь какие-то там случайные знакомства!

— Кхе-кхе, — напомнил о себе Антони, не понимавший ни нашей русской речи, ни вообще что происходит.

— Оревуар, месье! — отшила его Маринка. — А ты, вертихвостка, больше ни на секунду одна не останешься! И будешь ходить не туда, куда хочешь, а туда, куда нужно старшим, понятно?!

Я промолчала. Мне уже было все равно. Все мои парижские «кавалеры» оказались полным отстоем. Так что теперь не имело значения, что, с кем, когда и зачем посещать.

Впрочем, Музей Карнавале, мимо которого я проходила с Антошкой и в который после прощания с ним затащила меня Марина, оказался весьма интересным. Повседневные вещи разных эпох, картины и произведения искусства, выставленные там, были подобраны так, что их было, во-первых, прикольно рассматривать (чего стоили только средневековые чучела крыс, наряженные в человеческие костюмы и изображающие сценку в магазине), а во-вторых, они буквально переносили в другую реальность. Больше всего мне понравились несколько залов с воссозданными с помощью подлинной мебели и вещей интерьерами XVIII века. Оказывается, стиль времен Людовика Пятнадцатого отличался от стиля его Шестнадцатого коллеги, на посуде в их времена любили изображать технические новшества и портреты популярных политиков, а в годы Революции вошли в моду печати, бижутерия, письменные приборы и другие вещички в форме Бастилии…

На секунду мне показалось, что я поняла, почему сестра так фанатеет от этой эпохи и вообще от истории: вещи, оказавшиеся перед нами, были свидетелями жизни давно ушедших людей, таких похожих и вместе с тем так отличающихся от нас. Каждый из экспонатов хранил тепло рук тех, кому выпало жить в непростое время — такое древнее для нас и такое прогрессивное для них, родившихся двести, триста, четыреста лет назад… Раньше история казалась мне просто набором унылых дат и событий. Теперь я вдруг почувствовала, что за всеми этими сухими сводками стоят реальные судьбы, страсти, чаяния, увлечения, заблуждения… И прямо передо мной — молчаливые свидетели этих личных тайн, сокрытых в «дыму столетий».

Впрочем, расхаживая по музею, я все-таки больше думала не о старинных эпохах, а о разочаровании, постигшем меня с Антони. Каких только гадостей я от него не наслушалась! И главное — чего ради? Ведь совершенно же на пустом месте!

— Бритвенный тазик Робеспьера! — радостно завопила сестра. — Портфель Дантона!

Надо же, сколько счастья в жизни ботаников! Может, и мне такой стать? Книжки читать, стариной увлекаться… А то от любви одни разочарования.

Похоже, сегодня был день неожиданных встреч. Вечером, выходя из метро «Венсеннский замок», мы с Маринкой встретили Карину и Ирину. Так что домой возвращались все вчетвером. Дошли до дома, преодолели преграду в виде двери с кодовым замком, миновали ворота в сад и увидели там хозяйскую собаку.

— Где-то кость откопала, — заметила я, обратив внимание, что собака ест что-то белое.

— Кости так не воняют, — скривилась Карина. — Фу, гадость! Чем хозяйка ее кормит? Отбросами, что ли?

— Издевательство над животными! — вставила свои пять копеек Ира.

— Подождите-ка! — Марина присела, чтобы рассмотреть так понравившийся собаке таинственный белый объект. — Знакомый запах… Это же не кость! Это напоминает кусок мягкого сыра с плесенью! Похоже на «Камамбер» или «Бри».

Это был «Ливаро»… но, конечно, я промолчала.

— Французский сыр! — заволновалась Карина. — Да это же эксклюзивный продукт! Он стоит кучу денег! А знаете, я сразу так и подумала, что это деликатес какой-то! Про такие сыры в «Офисьель» в прошлом месяце написали!

А Ира сказала:

— Жируют французы! Собак деликатесами откармливают, а нас держат впроголодь!

— Паршивые лягушатники!

— Русские для них хуже собак!

«Вот так и зарождаются национальные стереотипы», — подумала я.

После ужина, на который был невиданный по меркам этого дома деликатес — картофельно-мясная запеканка, — Марина зашла ко мне в комнату.

— Ну что, шифровщица, рассказывай, где ты отхватила этот собачий деликатес! — объявила она. — Сходим завтра, купим новый. А потом за то, что врала, и за то, что выставила меня дурой перед мадам, отправишься со мной в библиотеку!

Глава 8

Необычное знакомство

За сыром на другой день мы так и не сходили. А вот в библиотеку черт Марину все-таки понес. Была суббота, так что в школу мы не шли. С утра Карина с Ирой убежали по каким-то магазинным делам, а меня повели в то место, тратить на которое время пребывания в Париже не будет ни один нормальный человек.

Изнывая от скуки в то время, как сестра восторженно рылась в толстых томах, я слонялась по библиотеке туда-сюда. От нечего делать даже перелистала несколько случайных книжек: кстати, здесь их, в отличие от русских библиотек, не надо было заказывать, все стояло в открытом доступе. Затем облазила все здание и нашла наконец свое спасение — пункт доступа в Интернет. Сев за один из библиотечных компьютеров, я первым делом проверила почту.

Мне пришло письмо от Насти. Оно было следующего содержания:

«Здравствуй, Лиза! С нетерпением жду твоего рассказа о свидании с Фабьеном. И с остальными ребятами, если ты успела уже встретиться и с ними! Уверена, что, по крайней мере, один из них (а может, и не один?) оказался что надо. Наверняка они такие галантные, ухаживают так красиво, что нашим парням и не снилось! Если тебе и правда удастся выйти замуж за француза и перебраться в Париж, это будет полный улет! Я бы тоже хотела так сделать. Как ты думаешь, у меня получится там зацепиться? Я достаточно красивая для француза?

Если бы ты знала, как я тебе завидую! Ведь ты ходишь по городу, где вся жизнь — сплошная сказка, где пахнет изысканными духами, играет аккордеон, ходят женщины в нарядах от-кутюр… Напиши, была ли ты в ресторанах, ела ли французскую кухню? Наверняка там шикарная обстановка! А чем кормит вас хозяйка? Чем-то очень изысканным, да? Устрицы давала? А лапки лягушачьи? Французская еда намного вкуснее нашей или ненамного? А дом как — уютный? Мне кажется, раз вас поселили в частном особняке, то вы живете в роскоши, я права? Расскажи, расскажи обо всем!

Мы тут в классе поспорили насчет тебя. Ленка говорит, что если ты выйдешь замуж за француза, то зазнаешься и не будешь больше с нами общаться. А я говорю: нет, Лиза не такая. Если выйдет за француза, говорю, она наверняка будет посылать нам из Парижа духи, сыр, вина, модную одежду… И в гости пожить пригласит, говорю. Ленка считает, что приглашать нас во Францию будет слишком накладно. А я говорю, нет, французы же богатые. Я говорю, Лиза будет с таким мужем как сыр в масле кататься, а немного этого масла и нам перепадет: не обеднеют. Рассуди нас, я права?

Пиши про все, мне очень интересно!

Настя».

Письмо меня ужасно разозлило. Кажется, впервые я почувствовала такое раздражение по отношению к Насте. Конечно, она была моей подругой и оставалась ею. Но какую чушь она писала! Роскошь, аккордеон, от-кутюр, галантные кавалеры… Какой глупый набор заблуждений! А ведь совсем недавно и я их разделяла! Представляла, что, попав в Париж, окажусь в кино, в мечте или в рекламе из того модного журнала. Глупышка! Словно мне не говорили, что реклама всегда лжет и продает нам не товар, а вымышленный образ шикарной жизни!

Я перечитала письмо еще раз. Богатые французы, сыр в масле, «не обеднеют»… Внезапно мне пришли на ум злые слова Антошки. Неужели он был прав?! Ведь в письме Насти читалось именно то, в чем Антони обвинял русских девушек: мысль, что европейцы живут словно у Христа за пазухой, и стремление за счет своей красоты зацепиться, присосаться, урвать кусочек… воспользоваться чужими достижениями и чужим богатством вместо того, чтобы создать свои собственные! Как негры… как алжирцы… неужели и я еще вчера рассуждала так же?!

Злая на себя за свою былую глупость, на Настю за ее нынешнюю, на Марину за то, что притащила меня сюда, на Фабьена, Адама, Антошку и весь Париж за то, что оказался не таким, как я ожидала, я написала подруге такой ответ:

«Настя!

Все, что ты пишешь, — неимоверная чушь! Прежде всего, ни за какого француза замуж я не выйду. Среди тех, с кем я познакомилась по Интернету, француз оказался всего один, и к русским девушкам он относится хуже некуда! Остальные двое — негр и араб! Думаешь, тут повсюду аккордеонисты и романтичные парни в беретах? Держи карман шире! Вся эта романтичная ерунда если и была когда-нибудь, то закончилась до нашего с тобой рождения!

Париж — совершенно не шикарный город, а наоборот — довольно грязный. Насчет того, что улицы моют шампунем, — вранье. В метро воняет, на узких улочках еще хуже! Зайдешь в какое-нибудь кафе — а там весь пол в окурках и посуда битая! Есть районы богатые, а есть такие, где вообще неприятно ходить по улице. Сувениры — отстой, все китайское.

Женщин в шмотках от-кутюр на улицах тоже не увидишь. Все одеты очень просто, я бы даже сказала, небрежно и не по погоде: погода тут как у нас в октябре или ноябре, мы с девчонками одеваемся соответственно (куртки, ботинки и все такое), а француженки ходят в колготках, в балетках, а для тепла — только шарфик и кофта, и та расстегнута. Наверно, французы более морозоустойчивы, чем русские. Или они настолько бедные, что не могут купить теплую одежду. Наша хозяйка сказала, что у нее нет сапог, потому что они дорогие.

Да-да, не удивляйся! Дом у мадам красивый, но это, как говорится, только фасад! Мебели в наших комнатах мало, да и та не ахти. Отопления то ли нет, то ли оно такое, что все равно как не было бы. Вода в душе чуть теплая. Кормят мало и невкусно. В общем, экономят на всем, на чем только можно! То ли хозяйка жадюга, то ли свой дом и все остальное она взяла в кредит.

В общем, выброси из головы глупые мысли об устрицах и шикарных условиях! Это просто стереотипы, рекламные образы, наши фантазии! А главное — прекрати мечтать о том, чтобы перебраться в Париж насовсем. Думаешь, нас тут ждут? Думаешь, мы тут кому-то нужны?

Шиш!

Пока.

Лиза».

Отослав письмо, я вернулась в читальный зал, чтобы проверить, не собирается ли Марина уходить из этого скучного места. Но сестра сказала, что закончит не раньше чем через два часа: она, видите ли, нашла книгу какого-то новейшего французского историка, которой у нас нет и которая является «последним словом в науке». Пришлось мне вернуться к компьютерам.

Я снова вошла в Интернет и от нечего делать стала искать информацию про все новые вещи, с которыми так или иначе столкнулась в Париже. Прочитала про эндивий, про халяль, про оборону Севастополя, про сыры, про колониализм, про войну в Алжире, про «Гуляние в Мулен де ля Галетт», про то, почему мусульманам нельзя рисовать людей и животных и почему обращение «мадемуазель» больше не применяется… Не буду пересказывать здесь все это: будет скучно, да к тому же вы и сами сможете найти в Сети любые сведения.

По прошествии полутора часов я, кажется, задала Яндексу все вопросы, какие только смогла придумать. Именно тогда я от скуки, от нечего делать, от безысходности, без всякой надежды и просто по привычке зашла на сайт международных знакомств. Что я хотела найти там? Писем ни от Фабьена, ни от Адама, ни от Антошки не ожидалось; даже если бы они были, я бы все равно не ответила. Искать нового, четвертого, француза не было времени — да, по правде сказать, и желания. Кажется, я просто бездумно щелкала мышью, пытаясь убить полчаса за привычным занятием… и вдруг нашла письмо от Жан-Батиста.

Да, именно так его и звали — Жан-Батист! Одно из моих любимых французских имен, которое наша учительница Дельфина на прошлом занятии назвала (наравне с Луи) старомодным и неиспользуемым. Он писал, что увидел мою анкету и сразу понял, что ищет девушку вроде меня. Писал, что я красивей всех, кого он видел. Что ему шестнадцать лет, и мы ровесники. А еще писал, что он живет в Париже!

Меня сразу насторожило одно: отсутствие фотографии в анкете этого нового ухажера. «Негр? Араб? Китаец?» — пронеслось в голове. С другой стороны, терять мне было все равно нечего, а комплименты, что уж тут скрывать, очень порадовали. В результате я написала ответ Жан-Батисту, сообщив, что как раз нахожусь в Париже, но корректно (как мне показалось) предупредив, что не буду завязывать отношений с парнем чужой расы или религии.

«Вряд ли из этого выйдет что-то путное, — объясняла я самой себе, опять возвращаясь в читальный зал. — Нечего раскатывать губу. Если не очаровываться, то и разочарование не придет. Мне будет чем заняться в Интернете — и то ладно».

После библиотеки мы быстро перекусили, встретились с Кариной и Ириной и все вчетвером пошли в Лувр, где и пробыли до самого закрытия. В этом огромном хранилище ценностей каждая из нас нашла что-то свое. Маринка зависала от картин художников, участвовавших в ее любимых исторических событиях. Ирка сообщила, что родители велели ей посмотреть на Венеру Милосскую, Нику Самофракийскую и Джоконду, и носилась в поисках этих растиражированных шедевров, не обращая внимания на все остальное. Карина, похоже, вообще не интересовалась выставленными экспонатами: заходя в очередной зал, она окидывала его взглядом, находила красивый фон и выгодный ракурс для своей физиономии и заставляла нас снимать себя на фоне произведений, на авторство, название и смысл которых ей было плевать. Что же до меня, то я, если честно, не увлекаюсь ни изобразительным искусством, ни выполнением обязательной туристической программы, ни фотографированием своей персоны. Поэтому меня в Лувре больше всего заинтересовали не экспонаты, а посетители. Кого только тут не было! И волосатые хиппи, и престарелые «люди искусства» в велюровых пиджаках и шейных платках, и восторженные толпы китайцев (или японцев?), фотографирующие все на своем пути, и женщины в черных чадрах до пят, странно сочетающихся с разноцветными рюкзачками за спинами, и даже настоящие индейцы — с темной кожей, узкими глазами, в цветных накидках и высоких шляпах, которые принято носить то ли в Перу, то ли в Боливии, то ли в Венесуэле… Я как будто находилась не в центре Парижа, не в центре Франции, а в центре мира!

После Лувра мы были настолько уставшими, что смогли только поужинать и, не говоря друг другу ни слова, завалиться спать. А на следующий день, в воскресенье, сели на электричку и поехали на весь день в Версаль.

Наверное, вы знаете, что Версаль — это резиденция французских королей, служившая таковой в XVII–XVIII веках. Иными словами, маленький городок под Парижем наподобие питерского Петергофа. Все мы ожидали от этой поездки чего-то необыкновенного: погружения в королевскую жизнь, настоящей придворной атмосферы, путешествия на триста лет назад… и, если честно, были разочарованы. Версаль был красивым… но мертвым. Придворной атмосферы в нем осталось не больше, чем в Лувре или в Зимнем дворце. Лепнина и позолота нам быстро приелись; живопись после вчерашнего просто уже не лезла. Толпа туристов из интересной превратилась в раздражающую: ни одну скульптуру в версальском саду нельзя было сфоткать без того, чтобы в кадре не оказалась куча народу.

— Такое ощущение, что сегодня пятое октября тысяча семьсот восемьдесят девятого года, и мы — среди толпы санкюлотов[9], пришедшей из Парижа и ворвавшейся в королевские покои, требуя хлеба, — не удержалась от умничания Марина.

Совершенно иным делом оказалась спрятавшаяся вдалеке от дворцового комплекса деревушка. Нет, не настоящая. Игрушечная! Оказывается, королева Мария-Антуанетта, о которой мы уже столько наслушались от Маринки, любила изображать из себя крестьянку, так что велела выстроить для себя этот уголок сельской жизни, где развлекалась, пила шампанское и даже сама иногда доила коров. Подозреваю, что условия здесь сильно отличались от настоящей деревни. Игрушечный поселок королевы напоминал скорее декорации к фильму-сказке или локацию из компьютерной игры в стиле фэнтези. Если честно, в этой сказке мне хотелось бы остаться навсегда. Жаль, что это было невозможно.

Возвращаясь из Версаля, я задумалась о том, что поскорее бы наступил понедельник. Тогда с утра мы снова пойдем в школу, где я первым делом выйду в Интернет и посмотрю, что мне ответил Жан-Батист.

Чуть позже я поймала себя на том, что вспоминаю об этом парне, в сущности совершенно мне незнакомом, уже пятый раз за день.

В понедельник в нашей группе появились новые ученицы — Татьяна и Дженифер. Урок начался со знакомства с ними. Первая, как и Наташа, вышла замуж за француза, переехала из России в Париж и теперь посещала языковые курсы, чтобы лучше адаптироваться в стране. Дженифер была из США. Ее посадили рядом со мной. Эта девушка оказалась более воспитанной, чем два уже знакомых мне ее соотечественника, но очень уж странной. Выяснилось это после того, как Дельфина, разбив нас на пары, дала задание: совместно придумать (договорившись между собой по-французски) сюжет для какой-нибудь смешной сценки и разыграть ее без слов так, чтобы остальные догадались, о чем речь. Дженифер, которая оказалась моей парой, стала восторженно предлагать сюжеты, все как один связанные с нарушением какого-нибудь мелкого американского закона и попаданием в полицию: провоз ребенка без детского кресла, некультурное поведение в парке, покупка алкоголя несовершеннолетним… Именно такими, на взгляд американки, были увлекательные приключения. Я предложила ей не мудрить, а просто разыграть сценку экзамена с неготовым студентом и злобным преподавателем.

Впрочем, не об Америке, не о студентах и даже не о Дельфине думала я всю первую половину занятия. Я думала о том, как бы дождаться перерыва. А потом, едва он начался, помчалась в рекреацию, к компьютерам.

Жан-Батист ответил. Он заверил меня в том, что он не негр и не араб. Правда, фото так и не прислал. Но главным было то, что Жан-Батист уехал из Парижа — и как раз до того дня, когда мне самой придет время отправиться восвояси! Разминулись! Что за невезение!

После окончания второй половины занятий я обратила внимание на русскую речь в рекреации и случайно подслушала разговор Наташи и Тани.

— Работы тут не найдешь, — вздыхала одна. — Мой диплом всерьез не воспринимают. Как увидят, что иммигрантка, — сразу от ворот поворот. В Макдональдс, что ли, пойти, бутербродами торговать?

— Я тоже сижу дома, — отозвалась вторая. — Стреляюсь со скуки. Муж считает, что я должна тусоваться с его друзьями, а с ними одна зевота! На все праздники одно и то же: Рождество — в клуб, Новый год — в клуб, День Валентина — в клуб… А в этом клубе с ними и поговорить не о чем! Живут уныло, ничем не интересуются. Зато сколько самодовольства! Они думают, что лучше, цивилизованнее меня, только потому, что они французы, а я русская!

— Это уж точно. А как я скучаю по своим друзьям в Донецке!

— А я к маме хочу… Но Анри не нравится, когда я уезжаю к ней слишком часто…

Произнеся эти слова, русские жены французов замолчали, а вскоре развернулись спинами и занялись своими делами. Похоже, они не знали, о чем еще говорить. Я посмотрела на стайку американцев, на кучу японцев, на китайцев, которые всегда и везде появлялись компанией… А мы с Наташей, учась в одной группе, всего однажды перекинулись парой фраз и ни разу не пообщались по-человечески!

Какие же мы, русские, недружные!

Сами себя не любим, не уважаем… А потом удивляемся, что и другие так же к нам относятся.

Глава 9

День за днем

Вторая неделя в Париже оказалась проще, спокойней и как-то короче первой. Видимо, пропало ощущение новизны, чувство ежечасного открытия. Для перемещения в некоторых районах нам уже не требовалась карта. Распорядок дня стал привычным. Многое, что раньше было в новинку, больше не привлекало, не удивляло. Словом, если прежде мы смотрели на Париж как дети, только что пришедшие в этот мир и любопытные ко всему, то теперь превратились во взрослых, погрязших в рутине, удовлетворивших свою жажду познания и удивляющихся, отчего время бежит так быстро.

Конфликты между нами тоже стерлись. Карина насытилась магазинами, Ирина выполнила предписанную родителями программу, Марина побывала в исторических местах, куда стремилась. Мы устали от раздоров, научились договариваться, снова начали ходить все вчетвером. Вторая неделя была не такой бурной, не такой богатой на открытия, как первая. Эти открытия, без сомнения, приятные, не то чтобы стерлись из памяти или выцвели, а как-то слиплись, потеряли свои подробности, ставшие из любопытных обыденными. Дни недели пробежали перед нами, как вагоны поезда, похожие один на другой и уносящиеся прежде, чем наблюдатель сможет увидеть, где их границы.

В понедельник после занятий мы посетили кладбище Пер-Лашез, находившееся совсем рядом с нашей школой. Честно говоря, я была против этой затеи: не понимала, какой смысл шататься по некрополям. Мы же не готы, в конце концов! Но Пер-Лашез оказалось совсем не готичным, а светлым и даже уютным. Оно походило на парк для прогулок, а не на могильник. Здесь не было ни привычных нам оградок, ни заслоняющих солнце мрачных деревьев. Зато повсюду стояли какие-то странные будки, похожие на кабины лифтов. Найдя в одном из них окошечко и заглянув внутрь, я увидела маленький затянутый паутиной алтарь, статую Богоматери, букет искусственных цветов и несколько ящичков с надписанными на них именами людей и датами их жизни. Это был семейный склеп! И, судя по указанным годам, довольно старый: несколько захоронений датировались еще XIX веком. Наверно, здесь лежат богатые буржуа, чинные и больше всего на свете ценившие благопристойность: он — во фраке и цилиндре, она — в кринолине и чепчике… А теперь по мощеным дорожкам вокруг их последнего пристанища бегают детишки, бродят зеваки, шагают группы туристов.

Туристы появлялись тут не случайно. Дело в том, что на Пер-Лашез покоилось много знаменитых людей. Специальный указатель их могил располагался у входа — и в этом указателе были не только французы! Карина сообщила, что ее парень поручил ей сфотографировать последний приют Джима Моррисона, и мы, найдя его на карте, отправились туда. Могила была видна издалека по скоплению вокруг нее фанатов. Неподалеку тоже толпились люди: там лежала Эдит Пиаф.

Во вторник мы продолжили загробную тему и пошли в катакомбы. Вот где было по-настоящему страшно! Марина рассказала, что парижские подземелья появились не просто так: это были бывшие карьеры, где добывался известняк, служивший строительным материалом для местных зданий. В определенный момент карьеры так разрослись, а Париж настолько расширился, что первые начали угрожать второму: говорят, что кое-где земля проваливалась, поглощая возведенные на ее поверхности дома. Примерно в это же время — а дело было в конце Маринкиного любимого XVIII века — возникла еще одна проблема: старинное кладбище Невинных, где хоронили уже на протяжении нескольких столетий, начало источать такое зловоние, что его из санитарных соображений пришлось срочно закрыть. Старинные могилы раскопали, кости продезинфицировали и на специальных траурных повозках перевезли в заранее же подготовленные карьеры. Так и появились катакомбы с оссуарием — складом костей.

Потащила нас в это место, конечно, тоже моя сестра. Наверно, ей было важно, что где-то здесь находятся останки жертв Варфоломеевской ночи[10], а может быть, и ее любимых героев-революционеров. Меня привлекла сама экстремальность этого приключения. Карина купилась на то, что это модный туристический маршрут. Ира побоялась идти наперекор остальным. Хотя ее трусость мы явно недооценили. Едва оказавшись внизу и увидев вокруг себя груды черепов и костей, она подняла такой визг, что мы побоялись, как бы ее не хватил инфаркт. Учитывая, что мы тоже были напуганы увиденным, наш страх оказался как бы двойным. В общем, пребывание в катакомбах пришлось прервать. «Обзавидуются!» — радостно думала я, покидая подземелье и предвкушая, как расскажу об этом походе московским готам.

Остаток дня мы провели, прогуливаясь по району, где расположен вход в катакомбы. Назывался он Монпарнас. Это был второй по известности богемный район Парижа после Монмартра: менее знаменитый, менее туристический, менее людный и, к счастью, не злачный. Здесь до сих пор сохранились кафе, в которых собирались художники начала XX века: Амадео Модильяни, Марк Шагал, Фернан Леже, Сальвадор Дали…

В среду мы решили, что с мертвяками пора заканчивать, и выбрали самое новое, самое современное, что только было в Париже, — Дефанс. Кажется, я уже упоминала этот район, арку которого видела с Триумфальной. Теперь мы наконец-то рассмотрели эту арку вблизи. Квадратная сама, она словно состояла из тысяч таких же квадратных окошек с зеркальными стеклами, разделенными крест-накрест на четыре секции — естественно, тоже квадратные. Внутри арки, то есть под ее сводом, были натянуты два больших белых полотнища, напоминающие крылья. Если встать под ними, можно было заметить прозрачный, похожий на яйцо лифт, время от времени пробегающий по внутренней стороне арки: по-видимому, внутри находились какие-то учреждения.

Сам район Дефанс ужасно мне понравился. Фотографировать хотелось все подряд. Необычные изогнутые крыши, бегающий по улице паровозик в виде космической ракеты, странные скульптуры и — небоскребы, небоскребы, небоскребы! Округлые и угловатые, симметричные и нет, серийные, парные и уникальные — тут было все, кроме низких домов! Миллионы окон, стеклянные украшения, металлические детали сооружений и выложенные белыми плитами улицы делали Дефанс невероятно светлым, ярким… и каким-то даже неземным. Да, точно! Оказавшись здесь, я словно перенеслась на другую планету, жители которой обогнали нас в развитии лет на триста.

В четверг мы отправились в Дом инвалидов — здание XVII века с огромным золоченым куполом, который я уже видела, только издали — с Нотр-Дама. Изначально этот дом был госпиталем и приютом для ветеранов войн. Теперь он славился как усыпальница Наполеона, саркофаг которого, стоящий в специальном круглом зале, был окружен напольной мозаикой, где были выложены названия самых важных побед знаменитого императора. Среди них было Moscowa — сражение на Москве-реке. Бородинская битва по-нашему! Бонапарт считал, что победил в ней! Вот наивный!

Недалеко от папаши покоился его сын — Наполеон II, знаменитый только тем, что никогда не правил. В отдельном зале были саркофаги других знаменитых полководцев Франции. Впрочем, их имена мало что говорили даже моим получающим историческое образование спутницам. С другого входа был Музей истории Второй мировой войны. От нечего делать мы сходили и туда: посмотрели на оружие и оценили содержимое рюкзаков солдат союзных армий.

В пятницу мы получили в школе сертификаты о прохождении двухнедельных языковых курсов и отправились в Музей Орсэ — смотреть произведения художников конца XIX — начала XX века. Этот музей находился в здании старинного вокзала — и изысканные вокзальные часы до сих пор висели под его сводами. Больше всего мне понравилась скульптура белого медведя: не знаю уж, что хотел сказать автор и какого течения в искусстве он придерживался, но зверь вышел ужасно обаятельным. Гладкий, блестящий, он выглядел так, словно вырублен не из камня, а из сахарной глазури.

Суббота стала днем малых музеев. Мы снова погрузились в атмосферу старины, побывав в двух музеях мебели с воссозданными интерьерами прошлых веков, Музее старинной одежды (там были настоящие, ношенные кем-то платья с кринолинами!) и Музее народных ремесел, где освещался исконный быт простого французского народа. Интересно, что во все эти места мы попали по одному и тому же билету — своеобразному «проездному» на музеи. Такие пропуска, рассчитанные на один, три или пять дней, можно было купить в кассах метро.

Наконец настало воскресенье. Наш последний день в Париже. И последний день недели, в течение которой мои мысли постоянно занимал Жан-Батист.

Начиная с понедельника мы переписывались ежедневно. Иногда даже несколько раз в день: я могла выйти на связь перед занятием, на перемене, после занятия и еще потом, если удавалось зайти в интернет-кафе.

Последнее время идея связать свою жизнь с французом уже не казалась мне такой привлекательной, как раньше. Я бы даже сказала, что эта идея полностью ушла в прошлое… если б не познакомилась с Жан-Батистом. Удивительно, насколько хорошо мы понимали друг друга! Он разделял мои взгляды на многие вещи, любил те же фильмы и те же книги, что нравились мне… Конечно, мы говорили в основном не о русских авторах, а об англоязычных, но имена Достоевского и Толстого моему другу тоже были известны. Вообще, одним из качеств, сразу расположивших меня к Жан-Батисту, стала его образованность: о России он знал на порядок больше, чем те французы, с кем я встречалась, мог поддержать разговор хоть о физике, хоть об истории, да и писал исключительно грамотно: если письма моих прежних «кавалеров» нередко были составлены кое-как, без диакретических знаков[11], с жаргонными выражениями, то Жан-Батист был всегда очень литературен. Его письма читались легко и приятно, без словаря. Он не был слащавым, не рассыпался глупыми комплиментами, как Адам, не подсовывал мне своих сочинений, чтобы польстить, как Фабьен, не строил из себя экскурсовода или учителя, как Антошка. Жан-Батист с самого начала стал моим другом — таким другом, с которым можно говорить о чем угодно. Несмотря на все мои знания о различиях национальных характеров, чужом менталитете, стереотипах и предрассудках, между нами появилось настоящее духовное родство. И знаете что? Как ни банально это звучит, но мне показалось, будто я знаю этого парня всю жизнь.

Мы переписывались о разном, но одна тема поднималась практически в каждом письме — фотография. Мою Жан-Батист давно видел, а вот свою предоставить отказывался. Он то игнорировал мои просьбы, то отнекивался под разными предлогами, то обещал прислать позже. В конце концов я заподозрила, что общаюсь либо с девчонкой, либо с уродом, либо с каким-нибудь марсианином. В субботу, зайдя в интернет-кафе, я прямо высказала Жан-Батисту свои опасения. А в воскресенье, когда снова оказалась в Сети, с радостью и волнением увидела на его письме значок скрепки — заветный файл.

Я так и не поняла, почему Жан-Батист так долго отказывался показать мне свое лицо. Лицо это было приятным и симпатичным: карие глаза, каштановые, немного вьющиеся волосы, родинка между губами и подбородком. На вид моему другу было не шестнадцать, как он сказал, а все восемнадцать, а то и двадцать. Впрочем, это мне понравилось — кто же откажется от взрослого парня! Не выдержав, я погладила нарисованное на мониторе лицо. В этот момент за спиной раздался голос Карины:

— А, вот ты где! Мы уже обыскались! Давай-ка, вставай! Скоро вылет, а мне надо, чтобы кто-нибудь помог нести сумки.

— Иду, — буркнула я, выходя из почтового ящика, чтобы какой-нибудь посетитель этого пункта доступа в аэропорту не надумал воспользоваться моей учетной записью.

— Надеюсь, что ты сильная. Мои покупки очень много весят… Ну, быстрее! Вечно ждать кого-то надо!

Глава 10

Снова дома

Пару дней спустя после моего возвращения мы с Настей снова сидели в нашем любимом фастфуде. Я вонзила зубы в пухлый сэндвич и застонала от удовольствия.

— Отъедаюсь, — пояснила я подруге, заметив ее удивленный взгляд.

— Неужели хозяйка и правда так плохо кормила вас?

— Да вообще! Не кормежка, а одна только ее видимость! Сначала было более-менее, а потом запасы стали кончаться, но новых не покупалось. Как-то раз пришлось позавтракать сухими кукурузными хлопьями.

— Без молока, что ль?

— Ага! Доминик нам показала в первый день, где молоко стоит. Но оно же не бесконечное. Там коробки три было — ну что это такое на четверых? В конце второй недели она наконец увидела, что молоко кончилось, и удивленно так говорит: «Вы что, его пьете, что ли?» Оказывается, его надо было только для цвета в чай добавлять! Представляешь, какая жадность?! А мы потом зашли в ближайший магазин, так там это молоко стоит пятьдесят копеек… в смысле, евроцентов. Самое дешевое из всех.

— Хм… — сказала Настя. На ее лице читалось недоверие. — Так что же, поездка не удалась?

— Знаешь, когда я писала тебе второе письмо, то так и считала. Но потом… Мне кажется, я увидела настоящий Париж. Не тот рекламный, о котором я мечтала, а живой. Париж не гламурный и не шикарный. За всем этим, наверно, на Рублевку надо ехать. А Париж знаешь какой? Он уютный. Он для людей…

— В смысле — для людей?

— Ну вот Москва — она город для денег. Петербург — для фасада, для вида, для красоты. Еще у нас много городов для заводов, для производства. А Париж, он очень человечный. Для людей. Для пешеходов. Нету там «ничейного пространства», нету «улицы», холодной и опасной, куда надо собираться специально. Там все обжито. Там все… с душой, что ли!

— А у нас — без души?

— Где с душой, а где и без. Вот бывают дома и дома — хоть дворцы, хоть коробки, без разницы. Они просто есть, они ни о чем не расскажут, и ты их не замечаешь. А бывают дома, которые что-то видели, что-то знают. Они могут сразу и не открыть своих тайн. Но по одной их… физиономии, что ли?.. понятно, что им есть о чем поведать. Так вот, в Париже все дома — такие.

— Мистика какая-то, — поморщилась подруга. — Ты что, мракобесием увлеклась?

— Да ничем не увлеклась я! Просто говорю про то, что чувствую! Вот поедешь в Париж и поймешь.

— Поеду или нет — кто его знает… — вздохнула Настя. — А в одежде от-кутюр вообще не ходят?

— Нет, не ходят.

— А магазины шикарные? Ты в них была?

Похоже, Настя упорно не желала слушать про тот город, который я видела. Ее по-прежнему интересовал Париж рекламный, легендарный, растиражированный… Тот Париж, который не во Франции, а в умах наших сограждан.

— Ну зачем мне шикарные магазины? Я же не олигарх. Какой смысл рассматривать товар, который я все равно не смогу купить? Но если уж так нравится травить душу — велкам в Столешников переулок! Зачем тратить время в Париже на то, что в Москве на каждом углу?!

Подруга хмыкнула. Похоже, я ее не очень убедила.

— А рестораны? Вы ходили по ресторанам? Ели устриц, улиток?

— Да, нашли в одном месте. Фигня. На вкус они точно такие же, как и на вид.

— А круассаны?

— Всегда без начинки и дорогущие. Те, что в нашей булочной, дешевле и вкуснее.

— А сыры?

— Они вкусные, но вонючие — просто ужас!

— А парни?

Я вздохнула.

— Ты разочаровалась во французских парнях! — поняла подруга. — Потому тебе теперь и кажется, что Париж отстойный.

— Я вовсе не говорила, что он отстойный! Я как раз убеждаю тебя в обратном!

— Ну-ну, оно и видно! Там дорого, там невкусно, там не устраивает… Тебе небось и Эйфелева башня не понравилась?

— Понравилась. Но только она — не главное. В Париже есть куча других мест не хуже ее. А то и лучше. Особенно всякие тихие местечки, где нет туристов…

— По-твоему, туристы ходят там, где плохо, а того, где хорошо, избегают?

— Ну, не то чтобы прямо так, но, понимаешь…

— Лиза, ты просто переутомилась! — торжественно объявила подруга мне свой «диагноз». — У тебя нелюдимость и ипохондрия на почве любовной неудачи!

— Нет у меня никакой любовной неудачи! — разозлилась я. — Нет и никогда не было! А ты просто ничего не понимаешь!

— Да что тут не понять? Ты ведь так и не закрутила романа с французом?

На пару секунд я задумалась. А потом сказала:

— Нет, не закрутила.

Переписка с Жан-Батистом продолжалась, и я день за днем все больше убеждалась в том, что он — самый близкий, самый приятный для меня парень, какой только может быть. Но было ли у этого общения будущее? Ведь я не знала, когда снова окажусь в Париже, если вообще окажусь. А Жан-Батист, хоть и обещал приехать в Москву, не мог пока назвать никаких сроков. Когда же мы встретимся? Через год? Через два? Через пять? Но это все равно что никогда!

Одним словом, наши отношения были чисто виртуальными и не обещали стать иными в обозримом будущем. Я вляпалась в роман по Интернету! Вот позорище! Настя меня обсмеяла бы, если б узнала. Именно поэтому я предпочла скрыть от нее правду.

В тот же день, чуть позже, вернувшись домой и занимаясь разбором фоток, я неожиданно поняла, что умру, если не поем шоколада. В холодильнике его не нашлось, и пришлось идти в магазин. Он находился недалеко — надо было лишь обойти вокруг дома и пересечь двор. Я совершила привычный крюк, миновала помойку, оказалась на детской площадке, прошла мимо качелей, горки… и увидела его!

Кого, спросите вы? Да Жан-Батиста же!

Да-да, в своем дворе, в московском спальном районе!

Он шел, засунув руки в карманы и глядя мимо меня. Ошибки быть не могло: все черты лица и даже родинка совпадали с тем, что я увидела на фото!

«Он приехал! — промелькнуло в голове. — Он сделал мне сюрприз!» Но уже в следующую секунду я поняла, что радоваться нечему. Я не давала Жан-Батисту своего адреса. Да и не стал бы он делать вид, что не узнает меня, если б на самом деле приехал. Вернее… если б он существовал! Ведь все это время я переписывалась с каким-то приколистом из своего двора!

Что ж, это ему с рук не сойдет!

Собравшись с мыслями, я догнала негодяя (а он уже успел пройти мимо меня и почти скрыться из виду) и преградила ему путь.

— Бонжур, месье! Коман са ва?[12]

— Че? — сказал парень.

— Ах, «че»? Вы забыли французский язык?! Как же так, месье? Вас же зовут Жан-Батист, вы же в Париже живете! — выдавила я, стараясь придать голосу саркастическую интонацию и не выдать подступающих к глазам слез.

— В каком еще Париже? Ты больная?

— Это ты больной, придурок! Какого черта надо было играть в эти игры? Выдавать себя за иностранца, переписываться со мной по-французски, болтать про любовь! Чтобы поржать потом, да?!

— По-французски? — Удивление не сходило с лица предполагаемого обидчика, а только усиливалось. — Ты смеешься? Я французского не знаю! Я, блин, и по-русски-то с ошибками пишу!

— Мне наплевать, как ты пишешь по-русски! Мне даже наплевать, как тебя звать на самом деле! Просто не думай, что можешь поиздеваться надо мной безнаказанно и забыть! Ты пожалеешь, понятно, урод?!

— Да не издевался я над тобой! — парень приложил руки к груди, и на секунду мне показалось, что он не врет. — Я вообще тебя не знаю! Расскажи хоть, что случилось? Кто обидел? Может, вместе разберемся?

— Случилось то, что один нехороший человек выдал себя за того, кем не является, и завел со мной интернет-роман! И этим человеком был ты!!!

— Да с чего вдруг я-то?!

— Да с того! Я фотку твою видела!

— Постой… — парень задумался. — Что-то припоминаю… А ты случаем не Лиза?

— А, так у тебя было несколько таких жертв! Ты даже имен их не упомнишь, получается?

— И ты из французской школы? — спросил «Жан-Батист», проигнорировав мой предыдущий комментарий.

— Да, представь, из французской.

— Все понятно, — парень улыбнулся. — Пойдем-ка со мной!

Он попытался взять меня за руку, но я вывернулась. С чего это он ухмыляется? И почему я должна с ним куда-то идти?

— Да не бойся ты! Я не обижу. Нормальный пацан я. Хочешь, даже паспорт покажу?

— Да на фиг мне твой паспорт!

— Ладно, так пошли. Тут рядом. В соседнем доме…

— Что в соседнем доме?!

— Твой француз, — и парень усмехнулся.

Несколько минут спустя, поднимаясь вместе со мной по лестнице, Кирилл — а «Жан-Батиста» на самом деле звали именно так — рассказывал мне:

— Брат у меня есть. Единокровный. Родители развелись, когда я был мелкий, отец женился на другой женщине, родил с ней второго мальчика. Я с матерью живу в другом районе, но папку и братана навещаю периодически. Вот братан и говорит мне в прошлый раз: влюбился, мол, в девчонку, а ее одни французы интересуют. Написал ей под видом француза, вроде канает. Но фотка нужна. Вот он и попросил разрешения мою рожу тебе послать. А мне-то какая разница? Шли, говорю, кому хочешь. Сказал и забыл. А теперь оно вон как случилось…

Я не ответила. Просто не знала, что говорить, и шла за Кириллом, перебирая в голове знакомых парней.

— А как зовут твоего брата? — спросила я, когда мы достигли четвертого этажа.

Кирилл не ответил. Он уже был у нужной квартиры и жал на звонок.

— Вернулся? — раздалось из-за двери. — Забыл что-то?

Да это же был голос…

Дверь распахнулась.

— Лиза?!

— Ваня?!

Это был Ваня Смородинский, мой одноклассник! Тот самый, что месяц назад объяснился мне в любви. Тот самый, что не представлял собой ничего особенного и не считался достойным такой принцессы, как Лиза Маркизова.

Оказывается, он был не просто тихим ботаником. Не просто серостью, способной рассуждать лишь о Толстом с Достоевским и правильной расстановке диакретических знаков!

Он был мерзавцем! Обманщиком!

Быстро развернувшись, я побежала вниз по ступенькам.

Вечером я получила письмо:

«Дорогая Лиза!

Обращаюсь к тебе так, потому что ты действительно очень дорога мне. Сначала я обратил внимание только на твою красоту, потом на характер, потом на ум. Потом мне стало ясно, что ты самая прикольная девчонка в нашем классе, в нашей школе, в нашем городе… Понял, что хочу быть с тобой и больше ни с кем. Короче, влюбился. Ты это знаешь.

Почему же я обманывал тебя? Наверное, от трусости. Или от неуверенности в себе. Настя рассказала всем, что ты общаешься с французскими парнями на сайте знакомств, что собираешься найти себе иностранца и, если удастся, уехать в Париж навсегда. Я не мог допустить этого! Не мог достать тебя в другой стране иначе, как по Сети, и не мог не воспользоваться тем, что показалось мне отличным шансом.

Я надеялся, что под маской француза ты взглянешь на меня иначе. И мне показалось, что это произошло. Я и мечтать не мог, что наше общение окажется таким интересным, таким душевным!

Когда мы переписывались, мне казалось, что я не так уж и сильно обманываю тебя. Я писал про то, что думаю. Я поддерживал те темы, которые мне действительно интересны. Я не взял чужое имя, а просто перевел свое: ведь Жан-Батист — это Иоанн Креститель, а у меня именины как раз в его день. Я не послал тебе фотку какого-то киноактера или случайного человека из Интернета. Я взял портрет брата, поскольку похож на него. И, говоря о чувствах к тебе, я тоже не врал.

Наверное, надо было раскрыться раньше. Подойти к тебе и признаться во всем, как только ты приехала. Или даже раньше рассказать. Но я боялся — именно того, что сейчас случилось. Я сам не знал, как выпутаться из этой ловушки. И теперь я не знаю, что делать, кроме как попросить у тебя прощения.

Лиза, прости меня, пожалуйста!

Все, что я сделал, произошло только потому, что я очень хотел, чтобы ты была моей девушкой.

Ваня».

На письмо я не ответила.

Эпилог

Прошло несколько дней. Я по-прежнему злилась на Ваню и в классе, встречая его, притворялась, что мы не знакомы, и не здоровалась. Он тоже не предпринимал новых попыток к примирению, и это убеждало меня в том, что со Смородинским не следует иметь ничего общего. В классе о своем дурацком интернет-романе я никому не сказала, Ваня тоже держал язык за зубами, так что сведения о нашей переписке, к счастью, не распространились. Правда, в какой-то момент ребята обратили внимание на то, что мы демонстративно не разговариваем друг с другом, и стали строить домыслы на этот счет. Но уже к концу января им это надоело, и на нашу со Смородинским вражду перестали обращать внимание.

Настал февраль. Учеба и увлечения отвлекли меня от истории с Жан-Батистом. Я не то чтобы простила Ваню, а просто перестала о нем думать. Ну, почти.

В марте у меня появился новый ухажер из одиннадцатого класса. Мы часто проводили время вместе, ходили в кино, ждали тепла и строили планы на лето. Правда, уже к концу месяца я поняла, что мы разные люди и что все общие темы, на которые мы могли говорить, стремительно подходят к концу.

В апреле была пара свиданий еще с одним парнем — на этот раз не из школы, а со двора. С этим мы даже ни разу не поцеловались: с ним было скучно, и он надоел мне даже прежде, чем толком понравился. Вновь и вновь я ловила себя на мысли, что ни этот, «апрельский», мальчик, ни «мартовский» не были для меня такими близкими друзьями, такими интересными собеседниками, такими родственными душами, как Жан-Батист. Воображаемый Жан-Батист… Умелый обманщик, сидевший все это время на две парты дальше меня и на каждом уроке глядевший мне в спину.

А в мае прошел слух о том, что у Вани появилась девушка. Девушка из нашего класса — та самая Ленка, с которой любила общаться Настя и которая никогда не нравилась мне. Ленка ходила счастливая и загадочная. Смородинский на вопросы не отвечал, только отмахивался, требовал не лезть в личную жизнь. А меня всякий раз раздражали упоминания об их романе.

Ревновала ли я? Нет, конечно! Просто была уверена, что сопливая Ленка недостойна такого хорошего парня. Да, хорошего, а как же? Пусть он обманул, но ведь извинился! Пусть изображал француза, но как искусно! Пусть казался скучным ботаником, но ему в самом деле было не занимать ума, если он придумал такой необычный способ увлечь меня! В конце концов, общение с ним принесло мне столько приятных минут. Он просто лишний раз доказал мне то, в чем я и без того убедилась: прежде чем мечтать о заграничных женихах, лучше еще раз внимательно приглядеться к русским парням. К тем, кто сидит у тебя за спиной…

Впрочем, все это уже не имело значения. И Ванина любовь ко мне, и наша переписка остались в прошлом, и вспоминать о них было незачем. Возможно, если все вернуть обратно… Но я знала, что времени не воротишь, и поэтому предпочитала не думать о том, что было, а искать кого-нибудь нового.

Впрочем, до летних каникул этот новый так и не появился. А едва наступил июнь, в Париж уехала Настя. Ей все-таки удалось выпросить у родителей исполнение этой давней мечты.

Мы поменялись ролями: она дерзала, а я стояла в стороне и удивлялась. Подруга решила использовать мой способ и обзавестись французским бойфрендом. Зарегистрировавшись на том же сайте международных знакомств, что и я, она «склеила» там не троих парней, а аж восьмерых и теперь вознамерилась дать мне урок парижской романтики. Впрочем, писала мне Настя редко: видимо, была увлечена перебиранием подцепленных в Сети арабов и негров.

После получения долгожданного второго письма от подруги, жаловавшейся на то, что реальный Париж не совпал с ее представлениями, меня неожиданно охватила ностальгия: по Дельфине и школе, по медленному метро, по старинным домам с ребристыми ставнями и печными трубами, по рыбным рынкам, по уютным садикам, по частным булочным с фасадом столетней давности и свежайшим хлебом, который печется утром, а к полудню оказывается уже полностью распроданным… Даже по нашим холодным комнатам у мадам! По собственным иллюзиям. А еще — по общению с «Жан-Батистом».

Поддавшись порыву, я зашла на сайт международных знакомств, где не бывала уже полгода. С улыбкой вспомнила, как бегала от сестры на свидания. Перебрала старые письма. И вдруг почувствовала, какой счастливой была тогда, полгода назад, когда дружила… с Ваней.

Я нашла его последнее письмо. Перечитала. Как складно, как искренне, как душевно он написал! Почему же я не ответила? И как будет выглядеть, если ответить сейчас?

Подумав минут десять, я написала:

«Привет, Ваня! Извини, что так долго не отвечала. Дело в том, что я не заходила в почту и нашла твое письмо только сейчас. Я больше не злюсь на тебя за тот обман. Мне было приятно с тобой переписываться. Поэтому желаю, чтобы у тебя с Леной все получилось. Удачи! Лиза».

Через полчаса после отправки сообщения мой телефон зазвонил.

— Привет! — сказал Ваня. — А я тут письмо получил. Неожиданно так… Может, сходим в кафе?

— А как же Лена? — спросила я.

— Да что вы, сговорились, что ли?! Лена, Лена! Нет у меня ничего с ней! И не было! Не пойму, откуда эти слухи! Наверное, она сама их распустила, чтобы востребованной казаться!

Вечером мы с Ваней сидели во французском кафе. Здесь звучали песни Джо Дассена и Мирей Матье, которых я ни разу не слышала в настоящем Париже. Стены были разукрашены пейзажами французской столицы: Эйфелева башня соседствовала здесь с Нотр-Дамом, а Триумфальная арка была совсем рядом с Мулен Руж. На нарисованных улицах не воняло, не было окурков; по ним гуляли не гости из Африки в национальных одеждах, а французы, такие, как им положено, — в беретах, полосатых рубашках, шейных платках, элегантных платьях, сошедших с подиума…

Мы заказали круассаны — конечно, с начинкой. Сыр — мягкий и с плесенью, но совершенно не пахнущий. Улиток — не настоящих, а сладких, из теста. А еще мы взяли суши, борщ и гамбургер. Потому что куда же без этого!

— Тебе нравится здесь? — спросил Ваня. — Это похоже на настоящий Париж?

— Видишь ли, — сказала я, — есть два Парижа. Реальный и иллюзорный. Первый хорош, интересен и познавателен… Но второй так привычен и близок…

— Какой же ты выбираешь?

— Я побывала в реальном, смогла полюбить его, но не нашла в нем того, что искала. А потом вернулась в иллюзорный… и встретила там тебя.

Примечания

1

Лютеция — древнее название Парижа.

2

Читая французские имена и любые слова вообще, следует помнить, что ударение во французском языке всегда на последний слог.

3

Максимилиан Робеспьер (1758–1794) — деятель Французской революции, на определенном этапе которой он стал фактическим главой государства. Большой моралист и зануда.

4

Французская революция происходила с 1789 по 1793 год.

5

Консьержери — старинная тюрьма на острове Ситэ, прославившаяся в эпоху Революции своими политическими заключенными. Сейчас там музей.

6

«Дефанс» означает «оборона». Район был так назван в честь обороны города в ходе Франко-прусской войны 1870 года.

7

Парижская коммуна — попытка захвата власти социалистами в 1871 г. во время разрухи, вызванной поражением во Франко-прусской войне.

8

Вогезы — горы на востоке Франции и одноименный департамент.

9

Санкюлоты (от французского sans-culotte — бесштанник) — городские бедняки, руками которых и была совершена Французская революция.

10

Варфоломеевская ночь — произошедшая в ночь на 24 августа 1572 года (в канун Дня св. Варфоломея) резня, в ходе которой католики убили множество протестантов.

11

Знаки над или под буквами, часто встречающиеся во французском языке и влияющие на звучание слова или даже его смысл.

12

Добрый день, месье! Как дела? (франц.)

Content

Мария Чепурина
Три встречи в Париже

Глава 1 Однажды в декабре

Глава 2 Первые трудности

Глава 3 Знакомство с Парижем

Глава 4 Я становлюсь интриганкой

Глава 5 Русская девочка на «русской» улице

Глава 6 Приключения на Монмартре

Глава 7 Не только о сыре

Глава 8 Необычное знакомство

Глава 9 День за днем

Глава 10 Снова дома

Эпилог

Примечания