Ирина Муравьёва

Страсти по Юрию

Памяти Георгия Владимова

Часть I

Никто не ожидал, что в декабре зацветут розы. Бутоны их, уже слегка сморщившиеся от ноябрьского ветра — хотя и теплого, но все же порывистого и тревожного, как и полагается ветру, несущему в пышных, огромных раздутых губах, волосах, крепких крыльях суровую весть о грядущей зиме, — бутоны зажглись и смущенно раскрылись. Да что там бутоны! Земля вся прогрелась — вот главное. Земля разомлела настолько, как будто бы завтра вся зазеленеет. А ей не цветения ждать полагалось, а колких и крепких объятий мороза.

Вот так и с людьми. Не смерти ждет человек и даже не старости, хотя вокруг сколько примеров: вон с палкой какой-то сутулый прошел, а вон понесли на носилках старуху, — и все же, проснувшись поутру, увидев, как синью охвачено небо, человек начинает думать о том, что он никогда не умрет, никогда не состарится, и думает только об этом, хотя своих мыслей не осознает: они, как дыхание, неощутимы. А если предчувствие вдруг и сожмет уставшее сердце, то это не тогда случается, когда мужчина или женщина средних лет, но все еще полные сил и желаний, пьют, скажем, свой утренний чай или кофе и им нужно быстро одеться, бежать (кому на работу, кому в магазин!), а дел, и забот, и звонков впереди так много, что дня никогда не хватает, — не в эти минуты сжимается сердце, а ночью, когда человек крепко спит — так крепко, что даже рука затекает.

Варвара Сергеевна часто видела себя стоящей на краю обрыва. Весь смысл этого мрачного сна заключался в том, что спастись можно только при одном условии: не оглядываться, не обращать внимания на влажную и жаркую волну — дыханье чужой притаившейся жизни, враждебной по сути, несущей ей гибель. Она стояла на выскальзывающем из-под ноги камне, не шевелясь, закат все ярче и ярче разгорался перед ее слезящимися глазами, и в этом мучительном свете чернела одна неподвижная, длинная тень. Стояла, пока этот сон не смывало внезапно нахлынувшей грязной водою. Утром она просыпалась с мешками под глазами, с затекшей левой рукой, подходила к зеркалу, быстро растирала продолговатые щеки, широко раскрывала черные, отливающие синевою глаза и часто до слез ужасалась тому, как гаснет и меркнет ее красота. Еще бы: одни неприятности. Жизнь походила на распластанную шкурку под острым ножом скорняка, но шкурка была вся живой, ножом ее резали с кровью.

Спасение было одно: быть с ним, и пусть он защищает. И он защищал, хотя если уж говорить о нем, то он-то и был скорняком, он и резал. Варвара во многом вела себя так же, как в детстве, и ей часто пеняли на эту ее ребячливость. Ребячливость-то и спасала. Так же, как в детстве, когда она пряталась в самые далекие уголки, завешивалась какой-нибудь простыней, затаивалась, и ужас, что вот-вот найдут, все разрушат, сменялся восторгом, и новый, из жгучих огней пополам с чернотой и кровью, шумящей в ушах, чудный мир, в котором ей было тепло до истомы, валил, обволакивал и уносил, как волк на себе уносил Василису, — вот так и сейчас: она прибегала к нему в мастерскую, завешивала окна, срывала с себя всю одежду и быстро, как будто за ней кто-то гнался, ныряла к нему, в его жадные руки. Всякий раз, когда они в душной этой мастерской опять, в сотый раз, без единого звука — лишь мощно шумящая кровь в голове — сливались в одно существо и казалось, что ног слишком много, а рук ни одной, она начинала дышать глубоко, свободно, прекрасно, не так, как всегда. Она поднималась над грешной землею, и ребра ее холодели внутри, как будто по ним провели очень быстро осколком слоистого льда.

Юрочка, знаменитый писатель Юрий Николаевич Владимиров, был Вариной самой заветной любовью. Все прежние ее увлечения и даже два брака по сравнению с тем, через что она проходила сейчас с ним, казались набросками, серыми слепками.

А жизнь начиналась непросто. Варвара была такой красивой, что в детстве, когда бабушка шла за руку с ней по бульвару, всегда кто-нибудь приставал к ним, заговаривал, мешал разговору. Бабушка относилась к подобным приставаниям болезненно, и эта болезненность передавалась Варе. Ей было лет восемь, когда за бабушкой увязался лохматый, в большом грязном шарфе молодой человек, умоляя привести девочку на киностудию «Мосфильм» и показать ее Рубену Исхаковичу. Бабушка наотрез отказалась идти на киностудию, и тогда лохматый встал на колени и так, не вставая, по свежей траве, шел долго за ними и что-то покрикивал. Они убежали от него и бежали долго, пока не оказались в безопасности, спрятались в «Гастрономе», где Варя выпила два стакана томатного сока с мякотью, предварительно размешав в этом соке пол-ложки серой грубой соли, насыпанной горсткой на блюдце. С годами она поняла: все эти аханья, цоканья, прищелкиванья костяшками, посвистывания, вспышки зрачков, которые липли к лицу, — все это: «мужчины». Когда она начала сама ездить на метро в школу, ей приходилось сразу же доставать из портфеля учебник и делать вид, что она не может от него оторваться, хотя ото всех этих знаков внимания то строчки сливались, то буквы крошились. И было совсем уже гадко и стыдно, когда у них засорилась раковина на кухне, пришел кисло пахнущий ржавчиной слесарь, опустил свои волосатые ручищи прямо в гнилую грязную воду, а Варя почему-то стояла и смотрела, не могла оторваться, пока он не оглянулся вдруг воровато и не выдохнул ей прямо в лицо: «Меня бы в такую… запусти, так я и не вылезу!» Она не знала слова, которое растопырилось внутри его вороватой и непонятной ей фразы, но сразу выскочила из кухни, как будто ее обварили, и плакала долго, закрывшись в уборной.

Во дворе их дома на Смоленской вечно торчала шпана, поэтому Варвару не выпускали гулять вместе с другими девочками, которые так и льнули к этой шпане и всячески пытались обратить на себя внимание самых что ни на есть отпетых хулиганов с такими веселыми, добрыми лицами, что плакать хотелось от жалости: все ведь сопьются. Тринадцатилетние Варины подруги не знали, что парни сопьются, им просто хотелось тепла. Хулиганы излучали тепло, такое ровное и заманчивое, как будто внутри их горели рефлекторы, и жемчужная от мороза слюна, сплюнутая на снег их красными, как клюква, губами, была красивее, чем брошка на платье. Они исподлобья смотрели на девочек, дивясь их невинности, громко шутили, а девочки, вовсе не все понимая, смеялись их шуткам и жались друг к дружке. Это были простые девочки из простых семей, по воскресеньям их матери в цветастых халатах, тапочках на босу ногу и с огромными от бигуди головами под газовыми платочками выносили помойные ведра и делали это с размахом и весело. Варя стояла у окна и смотрела на то, как чужие полуголые женщины с багровыми от мороза лицами и шеями скользили почти босиком по дорожке, протоптанной к бакам, потом поднимали тяжелые ведра, и полы цветастых халатов, как птицы, шарахались в разные стороны.

Ее мама умерла давно, так давно, что Варя ее и не помнила. Но помнила запах. Она знала, что это запах духов «Красная Москва», но в доме у них отродясь не душились, а запах все жил. Иногда, особенно спросонья, утром, она вдруг чувствовала, что запаха нет, он ушел, и ее охватывала паника. Но запах опять возвращался. Он плыл, едва уловимый, капризный, упрямый, как будто его возвратили силком, то от бахромы на диванной подушке, то даже от связки ключей. На кладбище, куда Варя иногда ездила вместе с папой, темнел красный камень с большой фотографией. Мама смотрела мимо Вари, как будто забыла о ней и как будто ей даже неловко, что там, на земле, другие бегут по морозу, теряя в снегу свои рваные тапки, а ей, с этой очень красивой прической, досталось беспечно глядеть в облака. Все, кого Варя знала, не сомневались в том, что у нее НЕТ мамы, но и дед, и отец, и бабуля, и, главное, сама Варя относились к маминой смерти с подозрением, и хотя ни один из них не произносил этого вслух, но каждый в душе твердо верил: они с ней когда-нибудь встретятся.

Вчера вечером, когда нужно было уходить из мастерской и опять расставаться с Юрочкой, — а свидание получилось нервным, скомканным, и Юрочка хмурился, как будто куда-то торопился, — Варвара Сергевна, сидя в одном белье на кровати и внимательно следя черно-синими глазами за погрустневшим своим любовником, сказала, вздохнув:

— Сегодня день маминой смерти.

— Ходила на кладбище?

— Что мне там делать?

Юрочка ничего не ответил, и она знала, что он по своему замкнутому характеру не станет бросаться в такой разговор, а даст ей сказать, а потом промолчит, и так, чтобы ей показалось, как будто он с нею во всем согласился. Но лицо его при этом обязательно вспыхнет отражением какой-то собственной мысли, которой Юрочка не собирается с нею делиться. Он был словно лодка, которую привязали к берегу очень длинною цепью, и всякий раз, когда поднимается ветер и море штормит, эта лодка, мирно спящая на песке, гремит и пытается вырваться. Конечно же, ей далеко не уплыть, но эти порывы пугают.

Вот и сейчас, когда Варвара решительно сказала, что ей нечего делать на кладбище, а он промолчал и начал зачем-то уже одеваться, нагнулся, чтобы завязать шнурки на ботинках, и этим движением спрятал лицо, она сразу вспыхнула, вскочила с кровати, села перед ним на корточки, оттолкнула его руки, сама завязала шнурки и спросила:

— Ну, что ты молчишь?

— Так а что говорить?

— Нет, ты подожди! Ты решил доказать…

— Да что тут доказывать… — Он дернул своей обожженной щекою и все-таки встал.

Обожженная щека, которую он прятал под седыми волосами и стеснялся ее, хотя, как искренне думала Варвара, его умное лицо с высокими татарскими скулами и ясными глазами только выигрывало от темной плесени небольшого ожога, который его отличал ото всех, — эта бедная щека была ей знакома во всех своих впадинках, родинках, шрамах, и сейчас, когда он задергал вдруг ею, и встал, и двинулся к вешалке, словно не видел, что Варя сидит на полу, она перегородила ему дорогу, обхватила его шею руками, прижалась губами к ожогу и замерла.

— Повалишь меня, — усмехнулся он кротко.

Но они уже снова оказались на кровати, и он покорно опустился на подушки, глядя на нее своими вдруг особенно заблестевшими глазами. Она лежала на нем, обеими смуглыми и сильными руками сжимая его плечи, и волосы ее, такие же черные, как и глаза, и с той же внутри синевою, лились на него водопадом. Поплыли, поплыли… Ты где? Я с тобой. Послушай, как бьется! Послушай, как бьется! Зачем же ты вырвалась? Я? Я не вырвалась…

Он ей подчинялся, но только сейчас, в постели, внутри ее тела, а стоит ему оторваться, уйти, она ведь опять остается одна, опять умирать, ждать звонка, и опять — бряцанье цепей, этот жуткий их скрежет!

За окнами стало темно, снег пошел.

— Когда папа сказал мне, что мама моя умерла, — прошептала она, прижимаясь к нему и слушая постепенно успокаивающийся стук его сердца, — мне было лет шесть…

Слова ее тихо дымились во сне. Они были частью огня, продлевали тепло, и лицо Владимирова, еле различимое в наступившей темноте, напоминало клочок какого-то облака, светлого по сравнению со всем остальным черным небом, затянутым плотными тучами.

— Ты плачешь?

— Но, мой ненаглядный, а как же не плакать?

Пусть помнит, насколько ей трудно. Пусть чувствует, что она плачет все время. На самом деле она плакала так, как плачут люди, достигшие наконец того, к чему они стремились, и сладко топящие боль напряжения с помощью слез. Ей было жаль его, и одновременно она не могла не радоваться тому, что сейчас он уже никуда не торопится и не смотрит на часы. Он был рядом с нею, дышал в ее волосы, гладил мизинцем ее сине-черные, длинные брови.

Она победила и плакала тихо.

— Когда мне сказали, что она умерла, — а я думала, что она куда-то уехала и вот-вот вернется, — я никому не поверила. Дети не понимают, что такое смерть… Они чувствуют, что это не навсегда…

Крепкая шея его напряглась, как будто он подавил зевоту. Варвара тут же насторожилась:

— Ты спать хочешь, Юрочка?

— С чего ты взяла?

— У нас дома было очень много маминых фотографий, — быстро, не давая ему заскучать, заговорила она. — И я по вечерам, засыпая, представляла себе, как мы идем на кладбище и достаем ее из-под земли.

Он вздрогнул, прижался к ней крепче.

— Она была такой же, как на этих фотографиях. И ты знаешь, ничего страшного в моих фантазиях не было! Совсем даже наоборот. Понимаешь?

Варвара не смела расслабиться: его жена, при одной мысли о которой кровь стыла в жилах, была, и жила, и дышала одновременно с нею, и думала что-то свое про Варвару, про мужа, про жизнь. По «Свободе» читали отрывки из его романа, и это грозило каким-то решением, которое будет принято властями, но о котором никто из них, то есть самого Владимирова, его жены и Варвары, пока что не знал. В ресторане ЦДЛ, понизивши голос настолько, что сами себя плохо слышали, бурлили собратья по перу. Всем хотелось иметь собственное мнение о жизни Владимирова, о книге Владимирова, об этой любви его на стороне, но пили все столько, что мнение — любое, и самое крепкое, — быстро слабело.

Она придавливала своей растрепанной головой его горячее плечо, плакала и Бог знает что бормотала ему в ключицу, в ожог на щеке, в эту шею, где кожа лоснилась от слез, как от пота.

— Когда я умру, — прошептала она и с ярким восторгом блеснула глазами, — ты только не верь. Не ходи на могилу. Меня там не будет. Я буду с тобой.

Он, кажется, даже и всхлипнул слегка. А может быть, ей показалось. Она имела право говорить ему все, что приходило в голову, и даже ошибки ее, даже ее неловкости и слова, которые часто казались смешными, служили их пользе, как ружья солдатам.

Ни он, ни она, ни друзья, ни знакомые не представляли себе, как долго власти будут терпеть то, что Владимирова печатают на Западе и отрывки из его романов постоянно читают вражеские голоса. Могло затянуться, могло быстро кончиться. Что такое Запад, оба они представляли себе так же смутно, как и большинство людей, живущих в отрыве от этого Запада. Были какие-то счастливчики, которых выпускали туда ненадолго, и они возвращались обратно, слегка словно бы и прибитые чем-то. Зато с парой джинсов и магнитофоном. По кругу ходили одни и те же истории, как великие музыканты, которым должно было быть безразлично все, кроме прекрасной возвышенной музыки, варили сосиски в умывальниках. Частенько питались кошачьей едою, которая там продается в консервах. И вкусно. Не хуже икры.

Чем больше валилось снегов на Россию, чем больше дождей шло весной, чем были крупнее и крепче грибы, которые все собирали, варили, потом муровали их в банки и склянки, тем призрачней был этот Запад, в котором, как думали часто наивные люди, добро отделилось от зла.

Варвара холодела при одной мысли, что Юрочку вот-вот выкинут из Союза, как выкинули Солженицына, а милый не развелся с женою и их с Варварой отношенья никак не оформлены. Ей и без того было тягостно, гадко быть «женщиной», как говорили на кухнях, и «спать» с ним — да, спать, а не жить! — поскольку с Варварой он именно спал, она была «женщиной», жил он — с женой. А разлюбив жену, вернее сказать: полюбив Варвару в дополнение к жене, он с этой женою расстаться не мог. Вот тут уж действительно: нечего делать. В Юрочке была не только особая душевная глубина, в которую Варвара старалась даже и не заглядывать — «понять до конца все равно не пойму, а сердце и так обливается кровью», — в нем была железная устойчивость, благодаря которой он мог вытерпеть больше, чем другие, и надорваться в конце концов, как это случается с тихими деревенскими людьми, которые, жизнь протащив на плечах, вдруг падают прямо среди чиста поля, и Бог забирает их кроткую душу. Сейчас, когда нужно было, в конце концов, пойти на то, чтобы окончательно расстаться с женою и соединиться с измученной страхами и ожиданиями Варварой, он словно бы ждал, что случится такое, что освободит от принятия решений, и медлил он не потому, что боялся жены или сплетен, и не потому, что сильно любил и жалел свою дочь, а лишь потому, что устойчивость в нем и сила терпеть были выше, мощнее любой суеты и тщеславия страсти.

Жена его, женщина умная и, может быть, даже не глупее самого Владимирова, знала о нем то, чего не знала ослепленная любовью и борьбой Варвара. Владимиров начал зимою писать. Причем не короткую повесть — роман. А значит: надвинулось время особое. Его, ото всех отделенное время. Варвара еще не жила с ним, не знала, как утром, небритый, угрюмый, он тупо сидит за столом и глядит в одну точку, как плачет и стонет во сне, и не знала, насколько жесток он бывает, как может вдруг весь затрястись и прикрикнуть, и голос его будет тонким и странным…

Из-за своей поглощенности работой он, скорее всего, и не осознавал сейчас того, что происходило вокруг. А происходило разное. Выслали задиристого Барановича, склочного Устинова, грустного и усталого Шевчука; блистая худыми лопатками, в страхе бежали Бог знает к кому балерины, и весь пароход прежней жизни, огромный, с залитой водой, продырявленной палубой, где раньше гуляли, вертели зонтами и ели пломбир, запивая «Столичной», вдруг весь накренился, и солнце погасло. Далекое белое солнце пустыни.

— Ты обещал мне поговорить там завтра, — шепнула она и ребром ладони вытерла свои слезы с его щеки. — Кто знает, как долго все это продлится…

— Сперва я с Катей поговорю, — тяжело и неохотно вздохнул он. — С Ариной потом.

— Но ты ведь не с Катей разводишься.

— Не с Катей. Но Катя важнее.

И он произнес это так, что только одно и осталось: смолчать. Она и смолчала. Мастерская Владимирова, полученная им в те годы, когда он считался художником и состоял в союзе именно художников, была недалеко от станции «Кировская», в глубине забеленного снегом, пушистого двора, в котором с притворной душевностью, грустно светились безлюдные окна. Эту мастерскую Варвара считала своим домом наперекор тому, что у жены Владимирова Арины были ключи от нее, и если она до сих пор ни разу не воспользовалась этими ключами и не открыла двери в ту минуту, когда ее муж бестолково стонал, вжимаясь в Варварино смуглое тело, то только по одной причине: Арине, законной жене, прожившей с Владимировым почти тридцать лет, скандал был не нужен. А нужен он был — и причем позарез — одной только вздорной Варваре Сергеевне. При этом Владимиров, честно удивлявшийся тому, что в нем — с этим гадким ожогом — смогли полюбить столь прелестные женщины, не всегда назначал свидания в мастерской, и это вызывало у Варвары множество мелких, дурных подозрений: ведь кто-то мог быть у него и еще, не только она и не только Арина. Такая вот чушь приходила ей в голову. Вскоре Варвара приходила в себя и, пристально вглядываясь в его ясные, глубоко посаженные глаза с застывшей в них тихой тоскою, пугалась, что он может взять да уйти. И бросить ее, и Арину, и Катю, и этот свой дом, где сидела консьержка, и этих друзей своих в замшевых куртках, и чад ЦДЛ, и премьеры, и встречи. Вот так вот уйти поздно ночью — и все. И стать то ли странником, то ли монахом. Стоять на коленях и греть свою щеку у тихого пламени тающей свечки. Грешная связь Юрия Николаевича с Варварой была неожиданной для тех людей, которые хорошо знали Владимирова, но длительность и сила этой связи по-своему укрупнили его без того весьма необычный и странный характер. Мало у кого из приятелей Владимирова, для которых замшевая куртка и замшевые ботинки значили не меньше, чем новая встреча и новая женщина, не было ежегодно, а то и ежемесячно сменяющих друг друга любовниц. Расходы, конечно, росли, но при этом приток крови к сердцу был очень полезен, а также случались и взрывы рассказов, стихи начинали струиться, как речка, жена не казалась такой тошнотворной. За все это нужно платить. И платили.

Владимиров смог полюбить. Сначала Арину и после Варвару. Теперь он любил их обеих и мучился. И, как это всегда случается, к одной житейской неразрешимости добавилась вторая: писатель Владимиров и власть Советов. Варя, слава Богу, еще не знала о том, что написанное им письмо попало вчера к журналистам. При всей своей вспыльчивой резкости она была очень наивной, намного наивней, чем он, легко могла броситься в самое пекло, а всех журналистов оттуда, прожженных и жадных до низких сенсаций, считала едва ли не ангелами. Варины оценки, ее разделение мира на черное и белое, ее внезапная подозрительность были бы тяжелы для Юрия, если бы в присутствии Вари — с одной только Варей и больше ни с кем — Владимиров не чувствовал себя так, словно ему не пятьдесят, а восемнадцать. И этот ее обожающий взгляд, и эти ее сумасшедшие пальцы… Да что говорить! И кому объяснять!

Дома была Катя, дочка, которую двадцать два года назад он кормил по ночам из бутылочки, пока Арина, только что окончившая мединститут, сутками дежурила в больнице. Сейчас она стала взрослой, тонкой, похожей и на него, и на Арину, с узкими, светло-карими отцовскими глазами и выпуклым материнским ртом. То, как презрительно кривила она губы, давно говорило Владимирову, что Катя догадывается о происходящем и презирает отца за ложь. Она сидела за письменным столом в своей комнате, боком к нему, и свет настольной лампы ярко освещал ее лицо и красноватый локон на длинной шее. Она повернула голову, и ноздри ее, как быстро заметил отец, вдруг расширились. Он понял, что Катя почуяла что-то, как чует собака.

— Я скоро вылечу из института, — сказала его дочь и неторопливо заправила красноватые волосы за ухо. — К тому все идет.

Та простота, с которой она сообщила ему, что жизнь ее сломана им, была еще даже страшнее, чем ноздри, втянувшие запах отцовской измены. Он стоял под ее светло-карим сузившимся взглядом, как осужденные стоят на суде и ждут, пока им огласят приговор.

— Да, папочка, да, — с легкой иронией сказала она, встала, подошла к окну, открыла форточку и закурила. — Все очень понятно и все очень просто.

— О чем ты?

— У нас есть стукач один в группе. — Она затянулась, и красный огонь сигареты вдруг вспыхнул, как будто готовился к смерти. — Все знают, что это стукач.

Выбросила сигарету за окно, захлопнула форточку и снова вернулась на прежнее место.

— Он несколько лет назад не поступил и загремел в армию. А в армии стал голубым. Он хрупкий, как женщина, женоподобный. Вернулся из армии, вдруг его приняли. А он, говорили, на тройки все сдал. С какой такой стати они его приняли? Ну, вот и стучит. Сам висит на крючке.

— Зачем мы о нем говорим?

— А мы не о нем говорим, а о нас, — приподнимая брови, сказала дочь. — Сегодня он попросил у меня что-нибудь почитать. Ну, из твоего, из самиздатовского. Так прямо подошел и попросил. Говорит: «Вся Москва читает, а я никак не могу достать».

— А ты что?

— А я говорю: «Я сама не читала. Достанешь, дай мне».

И она засмеялась.

— Есть хочешь?

— Хочу.

— Ну, давай разогрею, — сказала она и вдруг вся покраснела. — А ты пока можешь помыться.

Можно было не услышать, что она сказала, и не заметить, как она покраснела, но он не привык избегать того, что приносит боль, и спросил:

— Что, потом так пахну?

— Не потом. Духами.

Ноги Владимирова приросли к полу.

— Прости, — всхлипнула она. — Прости меня, папа.

Он согласился бы на все что угодно: любые оскорбления, любые упреки, но только не на то, чтобы Катя смотрела на него так, как она посмотрела сейчас: с недоумением и жалостью. Прежде он никогда не сталкивался с ее жалостью, но знал, что она не могла быть наигранной, потому что ничего наигранного не было в Катиной душе.

В дверь громко позвонили три раза.

— Опять потеряла ключи! — воскликнула дочь. — Я сто раз говорила: «Носи запасные!»

Красная от холода Арина снимала в коридоре дубленку, которую купила на прошлой неделе у живущей на втором этаже Лиды Мухиной, дочери режиссера, обессмертившего в кинематографе «Сказку о шамаханской царице и черной курице». Семья Лиды Мухиной тоже испытала на себе трудности с цензурой: отец ее, старый, с львиною гривой, увлекся любовными сценами; будучи глубоко опечален наступившим своим возрастом, решил взять реванш хоть в искусстве: его шамаханка с фазаньей головкой уж так соблазняла все русское войско, что фильм положили на полку. Отец сперва долго боролся за правду, потом заболел и в конце концов умер. А Лида нырнула на дно — занялась спекуляцией.

Жена аккуратно повесила драгоценную одежку в стенной шкаф и сразу же прошла на кухню. Ресницы ее и волосы на лбу были мокрыми от растаявшего снега. Больше всего Владимирову хотелось запереться в кабинете и снова приняться за роман, потому что с романом его разлучали настойчивее и острее, чем с Россией и семьей, — с романом его разлучали, наверное, так, как Ромео с Джульеттой, и он был готов лечь в гробницу живым, но только чтобы не мешали писать.

Когда Баранович говорил ему, что в этой стране невозможно не лгать, он опускал глаза и даже не пытался объяснить Барановичу то, что понимал сам: а он понимал, что любое представление, которое складывается даже у самых близких людей о наших делах и о наших поступках, далеко от того представления, которое имеем об этих делах и поступках мы сами; но иногда представление других о том, что мы делаем, гораздо ближе к рентгеновскому снимку, в то время как наше собственное представление о себе похоже на очень расплывчатый оттиск.

С самого начала Владимиров старался не лгать. Но обстоятельства последнего времени складывались так, что избежать вранья никак не удавалось: если его не ловили на обмане внутри семьи, не намекали ему на его измену, как это только что сделала Катя, то нужно было врать там, куда его дважды уже вызывали, требуя объяснений. Он не лгал, когда на вопрос, как оказалась на Западе его рукопись, отвечал, что не знает. До вчерашнего дня он действительно не знал, но вчера ему прямо сказали, кто именно это сделал, и теперь, чтобы заслонить мальчишку, который передал его рукопись английскому журналисту, нужно будет продолжать упираться и разыгрывать из себя дурачка. Та ненависть к власти, которая сейчас разбушевалась в нем, не была неожиданностью, хотя прежде он ее никак не проявлял: она была частью души и стояла внутри неподвижно, как лес подо льдом. Он знал, что замерзнет, но все же тянул до последней минуты. Пока их терпенье не кончилось. Сажать не сажали, ссылать не ссылали, но выдавливали его, как, бывает, простой человек выдавливает чирей из-под кожи, захватывая его своими неумелыми пальцами.

Дверь в кабинет была закрыта, но Арина и Катя так громко разговаривали в коридоре, что он в конце концов перестал работать и прислушался.

— А я говорю, что сейчас ты никуда не пойдешь! — кричала жена. — Мы и так по уши в дерьме, зачем же еще добавлять?

— Что изменилось со вторника, когда ты не вмешивалась? — голосом, очень похожим на материнский, возражала дочь.

— Во вторник к тебе еще не подослали стукача и не было этого письма, которое твой отец…

Значит, они уже знают о письме. Он встал и вышел в коридор.

— Что у вас тут?

Он спросил негромко, но с той привычной властной интонацией, которая прежде давала им понять, что его работа требует тишины. Сейчас этот тон был нелепым.

Ни дочь, ни жена ничего не сказали.

— Катюша, куда ты идешь?

Катя насмешливо усмехнулась, взяла с подзеркальника сумку.

— Куда ты? — спросил он смущенно. — Почти уже ночь.

— Ну и что?

Арина махнула рукой и ушла на кухню. Катя застегивала молнию на сапогах, молния скрежетала и не поддавалась. В конце концов она так и оставила один сапог застегнутым до половины, исподлобья блеснула на отца глазами и хлопнула дверью.

Арина, жена, была рядом, и можно было спросить у нее, куда это на ночь глядя отправилась дочь, но он ничего не спросил, а опять вернулся к себе и сел за стол. Телефонных аппаратов в их большой квартире было два: у него в кабинете и на кухне, где Арина, чтобы не мешать ни ему, ни Кате, устроила себе маленькое пестрое царство: здесь цвели ее цветы на подоконнике, висел шкафчик с хохломой, стоял ярко начищенный самовар, который Владимирову подарили в Туле, когда он выступал там в городской библиотеке.

Телефон зазвонил, и они одновременно сняли трубки.

— Юра, включи радио, — пробормотал окающий бас Валерки Семенова. — Опять твое письмо читают.

Владимиров положил трубку на рычаг и пошел на кухню. Жена стояла спиной к нему.

— А я что могу? — вдруг громко и злобно вскричала она. — Ты с ним говори, не со мной!

Она обернулась на звук его шагов: лицо у нее пылало, и голубые глаза были точь-в-точь похожи на глаза только что пойманного зверя, какими они бывают в первые минуты неволи.

— Да, я уж включила, — сказала Арина Семенову. — Сейчас только громкость прибавлю.

«…нельзя закрывать глаза на то, — голос диктора так взволнованно выговаривал каждое слово, словно он был соавтором владимирского письма, — что дело писателя в той стране, которую я продолжаю чувствовать своей Родиной, далеко выходит за рамки его художественного творчества, поскольку ограничения, которые испытывает в моей стране писатель, не позволяют ему сосредоточиться на своем творчестве, что было бы естественным, а заставляют…»

Ударом ладони жена выключила радио, и диктор замолк, как будто бы этим ударом она ему выбила сразу все зубы.

— Скажи: ну зачем?

— Что значит «зачем»? — он сморщился. — Больше не мог.

— Другие же могут!

Жена опустилась на стул, прижала ладони ко рту, но тут же отдернула их. Лицо ее показалось Владимирову сильно подурневшим и как будто оплывшим.

— Хитрить научился, — сказала жена. — Уж все говорят мне про эту циркачку, а ты все молчишь!

Он не понял, почему она назвала Варвару циркачкой, но быстро догадался: первый муж Варвары, за которого она выскочила сразу после школы, был клоуном в цирке. Арина все знает, и даже про клоуна.

— Прости, что я скрыл от тебя.

— Вот это по-твоему! — вся огненно-красная, закричала жена и обеими руками разом подняла кверху свои кудрявые поседевшие волосы. — Вот так ты всегда отвечаешь! Не за то прости, что предал, а за то, что раньше не поставил в известность!

Она уронила руки, и волосы ее с размаху упали обратно на плечи, как будто они тоже крикнули что-то.

— Мне гадко. — Арина сглотнула слюну. — Так гадко, ты даже представить не можешь. Тошнит меня ото всего.

Владимиров опустился на табуретку и налил себе холодной заварки в красную керамическую чашку.

— Что у тебя руки-то так дрожат? — вдруг быстро спросила Арина. — Смотри! Так прихватит — своих не узнаешь!

— Давай мы об этом не будем…

— Давай мы не будем. Давай разводиться. Как можно быстрее.

Много месяцев он готовил себя к тому, чтобы сказать ей о разводе, а сейчас, когда она сама заговорила об этом, Владимиров остолбенел.

— Ну что же ты так удивляешься, Господи! — вскричала она. — Что мы, первые, что ли? А ты вот ввязался в дурную игру! В опасную, Юра!

Владимиров опустил глаза. Этого он как раз и ждал от нее.

— Ты думаешь, что я за славой погнался?

— За бабой погнался ты, а не за славой! А все остальное само подоспело!

— Постой… Объясни! Ты про это письмо? При чем здесь она?

— Она? — повторила Арина. — Она ни при чем. Зачем ты, дурак, влез в политику? Какой из тебя диссидент? Все передеретесь, все переругаетесь, и этим все кончится! Вся ваша смелость! Ты на Барановича, Баранович на Солженицына, Солженицын на Винявского — да что говорить! А главное, будет ведь не до работы! Ведь ты ничего не успеешь же, Юра! Одни только письма и будешь строчить!

Он почувствовал в ее словах правду, но не это перевернуло его сейчас. Он понял, что жизнь их закончилась. Часы, честно отсчитывающие его время с Ариной, остановились, и наступила такая тишина, такое безмолвие вдруг наступило, что даже в природе такого не встретишь. Это только казалось, что он потерял ее из-за Варвары, которая заняла ее место. Ее места не занял никто. Она и Варвара находились по разные стороны души и не сообщались между собой, потому что жизнь с Ариной была в сосуде одного времени, а жизнь с Варварой — другого.

— Когда же ты хочешь со мной разводиться? — спросил он.

— Как можно быстрей, — прошептала Арина. — Пока ты еще что не выкинул… А то ведь на площадь пойдешь…

— А этих людей ты за что поливаешь? Они ведь собой рисковали…

Арина не дала ему договорить.

— Собой рисковали? Скажите на милость! Кто это себе такую роскошь может позволить: собой рисковать? Тот, кто ни за кого другого не отвечает! А это ведь люди с детьми! С малолетними! И им их не жалко! Давай мы не будем о них говорить, об этих героях. — Она перевела дыхание. — А ты, кстати, не знаешь, почему Солженицын не вышел тогда же на площадь? А почему он за Синявского с Даниэлем не заступился? Не знаешь? А хочешь, скажу? Потому что ему тогда не нужны были лишние неприятности, он книжку дописывал, очень все просто! И академик наш тоже не в монастырь пошел водородную бомбу замаливать, а сразу туда, где пожарче, где бьют барабаны! В тени не привыкли сидеть. И тихого дела не знают, не ведают.

— Вещаешь ты, как протопоп Аввакум… Ребенка с водой сейчас выплеснешь.

Арина быстро посмотрела на него.

— Ребенка не я, Юра, ты его выплеснул. Она тебе про стукача рассказала?

Он молча кивнул.

— Ну, видишь… — вздохнула Арина. — Тебе, Юра, лучше уехать из дому. Нельзя тебе жить сейчас с нами, не нужно.

Он ждал, что она это скажет, но, увидев, как Арина неестественно выгнула шею, словно последние слова причинили ей физическую боль, весь сжался внутри.

— Прошу тебя, Юра, — сказала жена. — Дай ей доучиться спокойно. Она уж и так комок нервов.

— Откажетесь вы от меня? — спросил он чуть слышно.

Она промолчала, потом опустила голову и, стараясь случайно не задеть его своим телом, ушла в спальню.

Владимиров допил холодный чай из красной керамической чашки, потом вдруг почувствовал голод и вспомнил, что с утра ничего не ел. Открыл холодильник, увидел вареную картошку в кастрюле, сел на корточки и начал жадно есть ее обеими руками, обмакивая куски в солонку, которую поставил прямо на пол. Изнутри головы сильно давило на глаза, поэтому он погасил свет, сидел в темноте. Потом пошел спать, чувствуя, что не заснет ни на секунду, но заснул сразу же, как только, не раздеваясь, свалился на узкий и неудобный диван в своем кабинете. Его разбудили какие-то звуки. Со сна ему показалось, что в доме щенок, который скулит. Он встал и в наброшенном на майку пиджаке вышел в коридор. Звуки, похожие на щенячий скулеж, вырывались из спальни. Владимиров открыл дверь. Арина, голая, в одном белом лифчике, сидела на кровати и, обхватив голову обеими руками, плакала, скулила и взвизгивала так, как это делают щенки, только что оторванные от матери.

— Уйди! — продышала она. — Уйди, я кому… — И тут же разбудивший Владимирова звук снова вырвался из ее горла, и она захлебнулась в нем. — У-у-у-у-ю-ю!

— Ариша! — забормотал он, обнимая ее и укутывая своим пиджаком ее голое тело. — Ариша!

— Ю-ю-ю-ю! — Она пыталась сказать «Юра», но это изнеможденное «ю-ю-ю» срывалось на тот же самый невыносимый для слуха, беспомощный вой, тонкий, страшный и нежный, от которого Владимирову хотелось оглохнуть.

До сих пор ничего страшнее этой ночи в жизни не было. Арина, мокрая от слез и пота, стуча зубами, цеплялась за его плечи, руки ее соскальзывали, и он обнимал ее, прижимал к себе, слыша, как дико стучат оба сердца, и что-то пытался сказать, обьяснить, но Арина мотала головой, отдирала от себя его руки, потом приникала опять, и снова, как будто их что-то толкало, они вдруг вжимались друг в друга, не двигались, но тут же новая волна отчаяния обрушивалась из темноты, они разлеплялись, отодвигались по разные стороны кровати, и этот животный, неистовый вой опять разрывал ее горло.

Он знал, что если сейчас пообещать жене расстаться с Варварой, выдрать из их жизни последние два года, поклясться, что больше никто никогда не станет угрозой их дому, который Арина спасала, лечила, свивала, как птица свивает гнездо, — он знал, что одно только слово сейчас, она бы поверила сразу. Еще можно было солгать. Он молчал.

Наконец Арина оторвалась от него и, растрепанная, распухшая, в мокром от слез лифчике, расстегнутом и повисшем на одной бретельке, ушла в ванную, заперлась там, а Владимиров, сидя на развороченной постели, смотрел тупо в пол, на котором поблескивала выдранная из ее уха сережка. Потом он снова накинул на плечи пиджак и вернулся обратно в кабинет.

Проспал он, наверное, долго. День уже мутнел, темнел, заплывал болезненной слепотою, в которой, казалось, все движется ощупью: машины, троллейбусы, люди. Деревья прогибались под тяжестью налипшего на них снега, и когда этот снег вдруг с медленным шорохом рушился вниз, то обнажалась голая, черная и костлявая рука дерева, пугающая так, как может напугать протянутая рука нищего. В квартире было тихо, так тихо, что клекот батарей, обычно запрятанный в глубину других звуков, сейчас был отчетливо слышен. На полу в коридоре лежала записка: «Юра, я очень прошу тебя сегодня же уехать. В спальне — два чемодана с твоими вещами, я все собрала. Книги пусть пока останутся дома, иначе это займет у тебя слишком много времени. Мы с Катей сегодня ночуем на даче. Так лучше. Арина».

Его выводили из дому. Не он уходил, а его выводили, как школьника, за руку. Вещи собрали. Конечно: «так лучше». Дача была в Загорянке, и там, на даче, была печка, но воду нужно было набирать из колодца на соседнем участке, а печку топить отсыревшими за зиму дровами. Он представил, как Катя с Ариной приехали сегодня в это мертвое белое царство, где стоят заколоченные на зиму дома и светится только сторожка, как они разгребли снег, заваливший калитку, открыли ее, протоптали тропинку к крыльцу, прошли через незастекленную террасу, засыпанную снегом, из-под которого кое-где чернеет скользкая прошлогодняя листва, вошли в студеные пещеры двух комнат и, дыша морозным паром, начали готовиться к ночлегу. И Катя в своей черной шубке пошла за водою к колодцу. Он увидел руки ее в пестрых варежках, вытаскивающие длинное и узкое ведро и ставящие это ведро на обледенелую скамеечку, услышал чистый звук мерцающей воды, которую Катя переливала из узкого колодезного ведра в их старое, в беленьких крапинках, ведрышко. Ему стало нечем дышать. При этом он вдруг почему-то очень заторопился скорее уйти из дому, хотя впереди был целый вечер и целая ночь. Сначала он решил, что поедет в мастерскую, но мысль о том, чтобы одному ночевать сегодня в мастерской, по-детски напугала его. Уже стоя в пальто, он позвонил Варваре. Ее очень звонкий и радостный голос ответил сейчас же.

— Все, Варя, я еду, — сказал он негромко.

— Ты едешь? Ко мне?

Он почувствовал, что она просияла, увидел ее черные глаза, в которых изредка, как у кошки, вдруг вспыхивали голубые огни, грустно усмехнулся тому, как невольно забилось его сердце, как оно покорно шевельнулось навстречу этому радостному голосу, и твердая уверенность, что теперь уже ничего нельзя изменить, пришла к нему снова. Он надел пальто, обмотался связанным женою шарфом и с чемоданами в обеих руках спустился на первый этаж. Он спустился пешком, потому что в лифте можно было нарваться на знакомых. Консьержка, новая, только неделю как начавшая свою работу в этом доме, проводила его круглыми глазами.

— Вы в отпуск? — спросила она влажным басом.

Владимиров кивнул и, хлопнув дверью, вышел на улицу и сел в такси.

Наверное, все это время Варвара стояла у окна и смотрела вниз. Она видела, как подъехала машина, и вылетела из подъездной двери ему навстречу, не накинув даже пальто, а так, как была, в легком шелковом халате, привезенном из Японии ее недавно умершим отцом, халате, поразившем когда-то Владимирова своими дивными красками, оттенками синего и золотого, которые переливались и дрожали на ее невысоком ладном теле. Он еле успел расплатиться с шофером, как она уже набросилась на него прямо на улице, обняла своими горячими руками и тут же заплакала и засмеялась.

— Ты все там сказал? Отпустили?

— Нет, выгнали. — Он усмехнулся.

Она на секунду оторвалась, расширенными глазами всмотрелась в него, желая убедиться в том, что он не шутит, потом облегченно вздохнула.

— Да ты им не нужен! — мстительно пробормотала она и сделала попытку отобрать у него один из чемоданов.

Владимиров покачал головой, и нельзя было понять, к чему относился этот жест — то ли отрицание ее уверенности, что он не нужен, то ли запрет притрагиваться к чемодану. Они вошли в квартиру ее отца, в которой Варвара жила после своего развода с молоденьким, очень талантливым клоуном, который прославился быстро и умер. Считалось, что спился, но Варвара говорила, что главной причиною стали наркотики. В квартире было набросано, накидано, но чисто. Особенностью Варвары была чистота, а то, что вещи валялись где угодно, мало ее беспокоило. В коридоре она стащила с Владимирова пальто и прижалась к нему. Теперь он чувствовал стук ее сердца, сильный и торопливый, сразу напомнивший ему, как ночью стучало сердце у жены, которую он прижимал к себе и обнимал теми же руками, которыми обнимает сейчас Варвару.

— Ничего не рассказывай! — сказала она, хотя он и не собирался рассказывать. — Я знать ничего не хочу.

Это было неправдой: измученная ревностью, она стремилась узнать о его жизни как можно больше, и он нисколько не винил ее за это. Он знал, что ей больно, и знал, что, несмотря на свою вспыльчивость и способность к любому, самому несправедливому взрыву, Варвара была и добра, и доверчива. В прошлом году, когда Владимиров взял ее с собой в одну из архангельских деревень, и там оказались четыре старухи, голодные кошки и два тощих пса, и жизнь этих нищих старух, их дикая жизнь, зимою текла в темноте, какая бывает уже после смерти, Варвара слегла. Перед болезнью она сняла с себя все до последней рубашки и все отдала этим нищим старухам, два раза ездила в районный центр на тряском автобусе и закупала для них продукты, варила овсянку для этих собак, кормила их лысых, ободранных кошек, устроила баню в одном из дворов. Она намыливала деревенских жительниц, голых и равнодушных, мочалкой, не брезговала, раздвигая их худосочные ноги, поливала водой из ковша, промывала им головы, а старухи тихо жмурились и с покорностью подставляли свои согнутые спины, давали себя и чесать, и кормить, и им, может, даже казалось тогда, что нету ни бани, ни бабы из города, а есть только снег, темнота и зима, а булки и запах шампуня им снятся.

На вторую неделю у Варвары поднялась такая температура, что Владимиров, который уже был не рад, что затеял эту поездку по девственным, диким местам на Двине, решил побыстрее вернуться в столицу. Всю обратную дорогу она плакала, кусала ногти, ее колотило от жара, и потом, когда, уже в Москве, она начала поправляться и он попробовал обнять ее и, может быть, даже рискнуть и на большее, она удивленно раскрыла глаза и вдруг посмотрела презрительно.

— Опять за свое? — прошептала она. — А им каково? Уехали, бросили. Им-то что делать?

Теперь они сидели на кухне, и Варвара кормила его обедом. Он понимал, что она наслаждается новизною своего положения, поэтому даже и кормит его с какой-то блаженной замедленностью. Она вынула из серванта самую красивую посуду, разложила вилки, ножи и ложечки, медленно разлила суп, бросила в середину тарелки веточку петрушки, потом капнула на нее сметаной… Два года их тайной жизни прошли на таком накале страсти, спешки, скандалов и нежности, что — хоть она и приносила иногда в мастерскую еду — поесть не спеша редко им удавалось, и Варвара страдала от того, что с ней Владимирову не хватает уюта, к которому он так привык, живя дома. А однажды, когда он пошутил и сказал ей, что все, начиная с их самой первой встречи, иногда кажется ему призрачным и словно все это не с ним, а с другим человеком, Варвара обиделась и так рыдала, что он был не рад своей шутке.

…Он ехал в мастерскую на троллейбусе, и голова его была перегружена мыслями о романе, к которому он недавно приступил, заранее чувствуя, что именно этот роман он будет писать до конца своих дней. Ему не было дела ни до кого, ни до чего, особенно — женщин, потому что он был женат и любил свою жену. Троллейбус остановился. Владимиров увидел, что там, в городе, начался дождь, и сизая, нежная тьма, которая приходит на землю только с весенним дождем, когда едва-едва начинают распускаться деревья и все заволакивается каким-то дымком, — вот эта слоистая хрупкая тьма вспыхнула под выпученными глазами троллейбуса, осветила тех, кто стоял на остановке, и когда они, стряхивая с себя дождь, поднялись по ступенькам, лица их вдруг показались ему похожими друг на друга: все бледные, все светлоглазые, мокрые, и все улыбались немного испуганно. Она вспрыгнула последней, изо всех сил пытаясь закрыть покривившийся зонт, похожий на птицу, только что попавшую под колеса грузовика, которая бьется своими крылами, а кости торчат во все стороны.

Она пыталась закрыть свой зонт, мешая и тем, кто вошел и стоял, и тем, кто сидел — в частности, Владимирову, по затылку которого проехалось это сломанное крыло, и он с досадой привстал, чтобы помочь ей. Лица он не видел, но видел руку в блестящей от дождя темно-красной кожаной перчатке и черную, намокшую, очень густую прядь волос, прикрывшую спицу зонта, отчего его сходство с большой искалеченной птицею только усилилось. Владимиров привстал, а она приподняла зонт и даже негромко досадливо вскрикнула, что так и не может с ним справиться. Их лица столкнулись. Вокруг были люди, троллейбус качало, а они, на секунду нашедшие себе защиту под этим зонтом, на секунду заслоненные им ото всех, узнали друг друга так просто и страшно, как будто им кто-то кивнул головою.

— О чем же ты думаешь, Юрочка? — спросила она сейчас, уверившись в том, что он навсегда ушел из дома и теперь не посмеет прожить ни одного дня на свете без того, чтобы не сказать ей, как он его прожил. — Ты рад, что мы вместе?

Варвара, как всегда, ставила вопрос слишком прямо, и оттого получалось грубо и неловко. Он хотел быть с нею, но радости от того, что он сделал, он не мог и не смел испытывать: радости не было. А объяснять ей, почему не было радости, значило смертельно обидеть ее и еще больше накалить в ее душе ненависть к Кате и Арине.

— Семенов сказал мне вчера, не прямо, конечно, но он намекнул, что меня не сегодня завтра исключат из Союза, а потом предложат уехать. Сценарий простой и известный. Нам нужно жениться, а то ты не сможешь поехать со мной.

Он увидел, как она побледнела, потом закусила губу, но сдержалась: ее кольнуло то, как он сказал: «не сможешь поехать со мной». Как будто он представляет себе возможность уехать и без нее!

— Для того, чтобы оформить наш брак, — и она вопросительно и испуганно взглянула на него, — ты должен расторгнуть свой брак, и тогда…

— Она, — сказал он так, как всегда говорил с ней о жене: никогда не называя Арину по имени, а только «она», — она готова развестись хоть сегодня, но сегодня уже поздно, все закрыто. Ну, завтра.

— Еще бы! — У Варвары слегка раздулись ноздри. — Еще бы! Теперь ведь с тобою опасно! Зачем ты там нужен?

— А здесь? — пробормотал Владимиров.

Варвара всплеснула руками.

— А здесь? Как ты смеешь! Пойду на край света! В тюрьму? Пусть в тюрьму!

— Нет, лучше давай: в рудники, — грустно пошутил он и притянул ее к себе.

Она села к нему на колени и обеими руками обхватила его за шею.

— Я знаю, что очень тебя веселю. Да смейся себе на здоровье!

Владимиров зарылся лицом в ее волосы.

— Какое там: смейся? Я сам потону и вас потащу за собою…

Варвара вспыхнула от того, что сказал «вас», то есть опять соединил ее и семью, забыв, что семьи больше нет, есть только она. Владимиров подошел к окну, раздвинул тяжелые шторы и всмотрелся в незнакомые очертания домов напротив. В одном из окон горел такой яркий красный свет, как будто бы в комнате развели костер, и от этого красного огня стало еще тревожнее на душе. В большой спальне, где все было накидано и набросано, но пахло духами и свежестью простыней, Варвара, оборачиваясь и сияя на него глазами, перестилала большую постель и, когда он сказал, что смертельно хочет спать, быстро погасила большой свет, оставив только ночник в виде божьей коровки, одна черная крапинка на теле которой была в сто раз больше любой существующей божьей коровки, и Владимирову пришло в голову, что божья коровка такого размера появится, если случится война со всеми ее водородными бомбами.

Во сне он увидел, что Арина протягивает ему ручное зеркало и говорит: «Смотри». Он смотрит, но зеркало, ставши большим, отражает все, что есть в комнате, и даже деревья за окнами. Все, кроме него самого. Его больше нет.

Проснулся в поту. Рядом спала Варвара, и лицо у нее было беспомощным и кротким. Владимиров тихо встал, вышел на улицу, промерзшую, еле освещенную зимним небом, и поехал в мастерскую.

Дверь его мастерской была открыта настежь, из комнаты доносилась возня и чужие голоса. Он взял себя в руки и вошел осторожными и спокойными шагами, хотя его изуродованная щека горела и дергалась. Двое молодых людей рылись в книжных шкафах. На полу аккуратно лежали стопки просмотренных ими книг и бумаг, а вот на столе был отвратительный беспорядок. Стол, полный черновиков, мелких набросков в рабочих тетрадях, записных книжек и писем, стол, к которому никто, кроме него самого, не имел права притрагиваться, потому что только он знал, что именно находится в каждом из этих черновиков и в каждой тетрадке, сейчас был похож на живое, вздыбленное, насмерть оскорбленное существо, узнавшее вошедшего хозяина и обернувшееся к нему.

Молодые люди выпрямились при его появлении, и один из них протянул Владимирову ордер на обыск.

— На каком основании, — сдерживаясь, спросил Владимиров, — вы вломились в чужое помещение?

— Спокойно, товарищ Владимиров, — вежливо сказал тот, который вручил ему ордер. — Все по закону. Вчера вечером вас лишили советского гражданства, и помещение, предоставленное вам государством для работы над произведениями, в которых вы клеймите наш строй, вам больше не принадлежит.

Во рту у него пересохло. Сон с зеркалом сбылся.

— Я требую, — прыгающими губами сказал он, — чтобы мне предоставили адвоката…

— Так вы же не арестованы, Юрий Николаич, — еще дружелюбнее ответил тот же молодой человек. Владимиров заметил, что у него ясные васильковые глаза. — Зачем вам адвокат? Мы сейчас проверим ваше имущество на предмет запрещенной к хранению и распространению антисоветской литературы, а потом вы спокойно тут собирайтесь, пакуйтесь, берите, что нужно, а вечером мы заглянем и эту квартиру опечатаем.

— Когда меня лишили гражданства? Как это можно: заочно лишить гражданства?

— Так что же нам делать с такими, как вы? — И парень моргнул васильками. — Да едьте, куда вы хотите! — Лицо его было полно удивления. — Раз мы вам не нравимся, едьте, пожалуйста!

Его напарник, с плоским бурятским лицом, низенький и очень мускулистый, продолжал быстро, как робот, перетряхивать каждую книжку в шкафу и на веселый тон синеглазого поначалу не обратил никакого внимания. Потом оглянулся и тихо сказал:

— Да шо ты, Сергей, к варнаку привязался?

Владимиров вздрогнул, услышав знакомое слово «варнак». В Сибири так называют каторжников, бродяг и всякий чужой человеческий мусор. Его обожгло.

Подъездная дверь громко хлопнула, и долговязый, в вязаной шапочке на лысой голове, корреспондент одной из западных радиостанций в сопровождении толстого, похожего на кудрявую сонную девочку фоторепортера английской газеты, быстро топая ногами, влетел в разгромленную мастерскую.

— Господа товарищи, — сибирским говорком сказал бурят, не выпуская из рук очередной книги. — Прошу покинуть помещение, идет секретная государственная операция.

— Мы присутствуем при незаконной акции Комитета государственной безопасности: обыске в мастерской знаменитого писателя Юрия Владимирова, только что лишенного советского гражданства… — торопливо заговорил долговязый в магнитофон. — Господин Владимиров! Как вы относитесь к тому…

— На улицу, на улицу, пожалуйста! — с досадой вскричал синеглазый. — Ну что, елы-палы! Работать мешают!

И синеглазому, и буряту, и тем людям, которым казалось, что они управляют событиями в этой стране, трудно было понять, что, какие бы решения они ни принимали, все в этой стране и все в зимней их жизни идет как идет, а они только смотрят на то, как идет, не зная, что сила их распоряжений похожа на силу указки, которою машут синоптики, важно очерчивая на географической карте продвижение теплого воздуха или, напротив, мощного снежного бурана.

Владимиров вспомнил свой спор с Барановичем, который до хрипа доказывал, что, если бы не Сталин и не Гитлер, ничего того, что произошло в двадцатом веке, не произошло бы, а он возражал маленькому, напоминающему гусара александровских времен Барановичу, что происходит только то, что неминуемо должно произойти, а Сталин и Гитлер всего-навсего исполняют предначертанное и появляются не сами по себе, а потому, что должны были появиться, и именно об этом писал Толстой в «Войне и мире», и именно это содержится в Библии, отчего Баранович, совсем уже потный, малиновый, яростный, упрекал его в идеализме и предлагал подставить вторую щеку, что было бестактно, поскольку ожог на щеке у Владимирова был все-таки сильно заметен.

Он еще потоптался на пороге бывшего своего дома, потом тихо вышел обратно во двор. Корреспонденты выбежали за ним, и долговязый прямо к его рту приставил свой микрофон.

— Как вы можете прокомментировать поступок советских властей по отношению к вашей личности? — старательно спросил долговязый.

— В нашей стране, — устало ответил Владимиров, — понятие «личность» не соблюдается.

Он знал, что теперь нужно многое сделать, нельзя отступать и необходимо устроить вокруг себя как можно больше шума, как это умело устроил Солженицын, сам написавший свою биографию в отличие от упрямого, сошедшего с ума Шаламова, — он знал, что для того, чтобы ничего не произошло сейчас ни с Катей, ни с Ариной, ни с Варварой, не говоря уже о нем самом, придется как можно мощнее описать то, что творится в литературе, назвать имена фаворитов и жертв, окружиться примерами, тогда «они» съежатся и не посмеют коснуться ни Вари, ни Кати с Ариной, — но он не успел открыть рта. Во двор ворвалась его женщина, как он мысленно называл иногда Варвару.

Его женщина не уступала ни одной из героинь Достоевского и ни одной из античных героинь, а может, была посильнее и тех, и других. Она ворвалась в сонный двор, где не было еще никого из пригревшихся в тепле своих коммуналок жителей, а были только он, долговязый журналист в своей красной вязаной шапочке и фоторепортер английской газеты, похожий на толстую девочку. Но только она ворвалась — в распахнутом черном пальто и без шапки, с засыпанными снегом неподколотыми волосами, — весь двор словно преобразился: со всех проводов вдруг посыпались птицы, отчаянно вскрикнула кошка в помойке, а к окнам прилипли какие-то лица, как будто сейчас вот начнется кино, нельзя потерять ни секунды.

— Позвольте мне тоже сказать! — громко, таким свежим, переливающимся и сильным голосом перебила Владимирова Варвара, что долговязый корреспондент отступил прямо в сугроб и тут же протянул ей микрофон. — Я жена Юрия Владимирова и я заявляю всему миру, всем, кто сейчас слышит нас, что подобного беззакония ни я, ни мой муж не будем терпеть! То состояние, в которое приведены в СССР свободная мысль и свободное слово, заставляет нас вспомнить о сталинском времени, которое непонятно только тем западным политикам, которые заигрывают с Советским Союзом и не знают, через что прошли два, по крайней мере, поколения русских людей…

— Вы считаете, — старательно, боясь сделать ошибку в чужом языке, сказал долговязый, — что нынешние времена не отличаются от времен Сталина и писатели так же страдают под гнетом властей, как страдали…

Она не дала ему договорить:

— А вы не считаете? Или вы думаете, что только лагерь, только лесоповалы и баланда ломают дух человека и убивают творческую личность?

— Послушайте, — кашлянув, вмешался Владимиров, — вы хотели, чтобы я высказался по поводу того, что произошло лично со мной…

— Не только! Не только с тобой! — Варвара взяла его под руку и крепко прижалась к нему. — Мой муж отличается редкой скромностью, ему никогда не хотелось влезать в политику, но нас заставляют… И я хочу сказать, что сейчас наша жизнь, моя жизнь с писателем Юрием Владимировым, находится в настоящей опасности! Мы идем по лезвию ножа! Я — гражданская жена Владимирова, и я требую, чтобы нам дали возможность узаконить наши отношения, с тем чтобы я могла последовать за своим мужем туда, куда ему позволят выехать. Я уверена, что, раз моего мужа уже лишили советского гражданства, та же самая участь должна постигнуть и меня…

Лиц, прилепившихся к окнам, становилось все больше. Некоторые квартиросъемщики открыли даже форточки, несмотря на холод, и высунулись наружу, чтобы не пропустить ничего из происходящего во дворе.

Послышались первые комментарии:

— Скажи: безобразница-баба! Ишь, хвост распустила! Езжайте, езжайте в свою заграницу! Не очень заплачем!

Владимиров обнял Варвару за плечи как раз в тот момент, когда сонный и пухлый фоторепортер защелкал своим аппаратом, и все это сразу поплыло куда-то из блеклого утра и мокрого снега в далекое и неизбежное время, когда на земле этой больше не будет ни их, ни свидетелей тягостной сцены, а от аппарата останется остов, осколок, кусок, но сама фотография, возможно, останется жить.

Развод с Ариной произошел в четыре часа дня, незадолго до того, как закрылся загс, и женщина, похожая на воробышка, полумертвая от множества истерзавших ее бед и свидетельств о смерти, пепельно-серая в отличие от той полнощекой, кудрявой, какая сидела за дверью напротив и вся расцветала от громкого марша, от огненно-красных невест, женихов, так просто и быстро отдавших свободу за женскую ласку и студень с котлетой, — эта маленькая, пепельно-серая женщина неживым голосом сообщила, что брак гражданина Владимирова Юрия Николаевича с гражданкой Владимировой Ариной Григорьевной расторгается по взаимному согласию обеих сторон. Вот здесь распишитесь. И здесь. Вот вам копии.

А еще через день, в десять часов, как только открылся тот же самый загс, полнощекая, но настороженная (поскольку расписывали Владимирова вне очереди, но было получено распоряжение сверху расписать и не задавать лишних вопросов) женщина с красной праздничной лентой через все ее крупное, во многих местах выпуклое тело поздравила только что сочетавшихся законным браком гражданина Владимирова Юрия Николаевича и гражданку Краснопевцеву Варвару Сергеевну. Сказала от самого сердца, что рада за них и желает им счастья. Законной и крепкой советской семьи.

Все, что произошло с ним за последнюю неделю, было, в сущности, так страшно, что он чувствовал себя в каком-то полубеспамятстве, как будто все это произошло не с ним или не совсем с ним, а он должен телесно участвовать в том, что делает, говорит и решает тот человек, которого сейчас принимают за Юрия Владимирова. Варвара просила его давать интервью — от корреспондентов не было отбою, и иногда они вдруг напоминали ему тех красновато-зеленых человечков, которые преследовали его всякий раз, когда он был ребенком и болел с высокой температурой. Но он давал эти интервью, в которых говорил, что писатель не может работать, если ему не предоставляют свободы творчества, а когда его спрашивали, собирается ли он продолжать писать романы на Западе, он честно отвечал, что не загадывает, как сложится его жизнь, поскольку ни разу там не был. И оттого, что он старался отвечать как можно честнее, его интервью были не такими выигрышными и не такими броскими, как интервью Барановича, Винявского и Устинова.

Варвара, конечно, ставила ему в пример Солженицына, который сразу разобрался и с Западом, и с Востоком, отчего сделался неуязвимым ни для того, ни для другого, поскольку изворотливость его арифметического ума и закаленность сердца помогали ему протиснуться сквозь джунгли людского устройства и тут же движением ладони стряхнуть колючки, песчинки и всех насекомых. На то он и был Солженицыным, что говорить.

Два университета, расположенные в Германии не так далеко друг от друга, приглашали Владимирова прочесть несколько курсов по русской и советской литературе, но одновременно с их приглашениями возникла идея журнала, который, как была уверена Варвара, должен будет оказаться и сильнее, и во сто крат интереснее того, затеянного Устиновым издания, которое советская пресса поливала помоями так щедро, с такою обильностью, что сами поливщики диву давались. Все эти планы, как со страхом чувствовал Владимиров, устремлялись к одному: к тому, что ему придется бросить роман, который терзал его так, как отца, вынужденного с утра и до глубокой ночи зарабатывать деньги вне дома, терзает мысль о больном ребенке, брошенном на попечение соседки.

Ни разу не поговорили с Ариной. Она не подходила к телефону, хотя он каждое утро спускался в одном пиджаке к автомату, скрипел ледяной двушкой, заталкивая ее в промерзшую щель, и долго, с беспомощно бьющимся сердцем слушал гудок, представляя себе свой дом, кабинет, хохлому над плитою и плечи Арины, дрожь которых так и осталась внутри его пальцев с той ночи. Нельзя было думать об этом. Иначе пришлось бы, наверное, ползти обратно, по снегу, в свой дом. Дома не было.

В день перед отъездом он приехал к Кате в институт, чтобы попрощаться. Она ждала его в вестибюле, спокойная, но ярко-бледная, такая, что он даже испугался, не заболела ли она, и сразу сказала, что у нее очень мало времени, потому что сегодня они целый день работают в больничном морге и она отпросилась всего на пятнадцать минут. Он понял, почему она такая бледная и измученная, и мысль, что Катя, дочка, только что пришла из морга, где она что-то делала c мертвыми, вызвала в нем испуг и отвращение.

— Не суди меня, — сказал он глухо. — Сложилось так, милая…

— Сложилось… — голосом, похожим на материнский, повторила она. — Да это ведь смерть!

Она сказала «смерть», потому что, наверное, только что пришла из морга. Ее нужно было обнять сейчас крепко и не уходить никуда. И вместе вернуться домой. И поужинать вместе. И жить вместе дальше. Откуда вдруг смерть?

— Поверь мне! — сказал он. — Поверь! Я сделаю все, чтобы мы с тобой встретились…

Он обхватил ее голову и прижал к себе. На них начали оглядываться, и, испугавшись, что он может опять чем-то повредить ей, Владимиров отпустил ее и быстро вложил в карман ее белого халата конверт с деньгами. Она отступила на шаг. Лицо ее мелко дрожало.

— Прощай, мой отец, — сказала она. — Пиши до востребования.

Быстро и широко миновала пространство до лестницы и, быстро ввинтившись в поток остальных, мелькнула в пролете и скрылась.

Он возвращался из института по Комсомольскому проспекту. Темнело так быстро, по-зимнему, и в окнах уже горел свет. Проехавшая машина обдала его брызгами коричневой жижи. Владимиров остановился и показал водителю кулак. Он их никогда не увидит. Ни дочки своей, ни Арины. Никогда не будет идти вечером по Комсомольскому проспекту, и ветки, покрытые льдом, сквозь который чернеет кора, ему не напомнят застывшие руки худых балерин. Перед дверью магазина «Дары природы» толпились люди. Развесная клюква в сахаре, любимое лакомство Кати, лежала, сверкая, в деревянных ящиках с легкой изморозью по бокам, и краснощекая продавщица, ловко подцепляя ягоды ковшом, ссыпала их в бумажные кульки, взвешивала, получала деньги и распухшими пальцами отсчитывала сдачу.

— Больше не становитесь! — простуженно закричала продавщица. — Товар заканчивается!

Но он все-таки встал в самый хвост очереди, и ему досталась последняя горсточка этой клюквы, с которых уже облетела вся пудра, — она была кислой и горькой, как прежде, когда, вся живая, росла на болоте. И он разжевал эту кислую клюкву с таким наслаждением горя, с такою готовностью, чтобы заплакать, что тут же заплакал навзрыд, и закашлял, и сразу схватился за скользкое дерево.

Вечером того же дня он вдруг заметил, как похудела Варвара, и подумал, что с его стороны это почти подлость: тащить ее куда-то в Германию, языка которой она не знает, работать не сможет и, стало быть, должна действительно посвятить ему всю свою жизнь. Но под утро она вдруг разбудила его поцелуями и такими нетерпеливыми объятьями, что он, разумеется, ответил ей, и эта любовь, наступив, длилась, длилась, и оба стонали, сжимая друг друга, и ноги Варвары качались над ними, как только стволы очень юных березок качаются ночью от сильного ветра. А когда он наконец отпустил ее и они откинулись на подушки, крепко держась за руки, он услышал, что она всхлипнула, и тут же подумал, что лучше прямо сейчас упросить ее не ехать с ним, остаться дома, и все постепенно уладится: она молодая, красивая, умная, с хорошей квартирою, с образованием…

— Если ты не возьмешь меня с собой, — вдруг громко сказала она в темноте, — я точно повешусь. Вот здесь, в этой комнате.

Часть II

Сахарный, пряничный городок, в котором они жили первые две недели перед тем, как перебрались во Франкфурт, казался Владимирову не настоящим городом, а театральной декорацией. И то, что внутри этой декорации ходили люди и ездили машины, а в магазинах продавали толстый хлеб и красные колбасы, которые, поблескивая неживой кожей, свисали с потолка до самых макушек огромных мясников, иногда даже настораживало его и тоже казалось как будто неправдой.

Приезжал повидаться Устинов из Брюсселя. Свидание вышло нервным и запальчивым. Устинов поссорился с бардом и, стремясь доказать свою правоту, клеймил теперь этого хитрого барда направо-налево.

— Вы его не раскусили! — кричал Устинов, подливая себе из бутылки, которую сам же и привез. — Никто не раскусит его так, как я!

— Смотрите, Мишаня, зубы не обломайте, — сказала негромко Варвара. — У барда народная слава. Вот если бы Юрочка смог…

Устинов не дал ей продолжить.

— При чем здесь твой Юрочка! Юрочка твой мухи не обидит!

— Не преувеличивай, Миша, — усмехнулся Владимиров. — Обижу за милую душу. Слона, а не только что муху.

— Я тебе так скажу, — угрюмо ответил Устинов, — ты должен сразу определиться, с кем ты и почему. Мы все не любим ГБ, но это — единственное, что нас объединяет. А этого недостаточно. Ругаемся так, что… Почти убиваем друг дружку.

Владимиров вспомнил, что именно это и предрекала Арина, когда по «Свободе» зачитывали его письмо.

Денег у них с Варварой было мало, но когда по всему городу начались зимние распродажи и он увидел, как гордо-презрительно проходит его Варвара мимо этих витрин, где красным фломастером зачеркнуты прежние цены, а желтым написаны новые, он отдал ей все эти деньги и был поражен тем, что, когда она через шесть часов вернулась домой, от денег почти ничего не осталось. И пока он думал, стоит ли сказать ей, что нельзя было столько тратить, Варвара быстро сняла с себя все до нижнего белья и, вспыхнув от счастья, принялась примерять перед зеркалом новую одежду. Он увидел, что она выбрала самые яркие цвета и самые причудливые фасоны, что юбки, которые она, изогнувшись, застегивала с трудом, слишком обтягивали ее живот и ягодицы, что с маленьким перышком белый беретик совсем ей не шел, но решил ничего не говорить, и, когда она, радостная и взволнованная, повернулась к нему в коротком клетчатом платье, курточке из кожаных обрезков и высоких, на шпильках, бордовых сапогах, он сделал такое лицо, как будто ему это все очень нравится. Чувство вины, мучающее его по отношению к Арине и Кате, переходило и на Варвару. Ему все время казалось, что она много терпит из-за него, что в Москве положение «его женщины» было самым что ни на есть для нее унизительным, да и теперь не легче.

Одно воспоминание до сих пор пропарывало Владимирова насквозь: была премьера фильма «Мой друг Иван Лапшин» в Доме кино, и он пошел на эту премьеру с Ариной, не зная, что Варвара тоже достала через кого-то пригласительный билет и, ничего не сказав ему (понимала, что он не захочет этой встречи!), пришла туда первой, стояла в фойе, нарочно, чтобы не пропустить той минуты, когда появятся они с Ариной, и ужасом адским его обожгло, когда он вошел туда бодро, с мороза, и встретил глазами глаза своей «женщины». Она была очень хороша в не по сезону открытом и нарядном черном платье, стояла совершенно прямо, раздув слегка ноздри, и он с тою болью, с которою видишь в толпе близкого тебе человека и понимаешь, что сейчас именно ты и есть причина несчастья этого близкого человека, — он с болью взглянул на нее, давая понять, чтобы она не подвергала их испытанию, ушла бы с проклятой премьеры, и она ответила ему таким презрительным, полным ненависти и одновременно страдания взглядом, что он с трудом удержался от того, чтобы не сбежать самому.

И тут же, чувствуя, что движения его становятся деревянными, помог Арине раздеться, и Арина еще и оперлась на его руку, снимая сапоги и надевая лаковые туфли, сдал оба пальто в гардероб, и они прошли мимо Варвары, теперь совсем белой, как мрамор.

Весь следующий день она не подходила к телефону, а он, хотя и злился на нее за эту выходку и поначалу даже думал проучить, — он сдался, звонил ей почти непрерывно, пока она наконец не подошла и не сказала ему набухшим слезами, измученным голосом: «Не смейте меня беспокоить». «Я жду тебя здесь, в мастерской», — сказал он, и она приехала через час, ворвалась к нему, как фурия, засыпанная снегом, огненно-красная от слез и все-таки накрашенная, потому что не любила, когда он видел ее без косметики. Владимиров начал было говорить, объяснять ей, что он не хочет чувствовать себя преступником, что у него есть обязанности по отношению к семье, с которыми она должна считаться, что он не собирается каждый раз спрашивать, куда ему ходить и с кем, но Варвара вдруг близко-близко подошла к нему, ударила его по лицу так сильно, что он на секунду ослеп, а потом, сама ужаснувшись тому, что сделала, опустилась перед ним на колени. А еще через полчаса, когда она уже спала на его плече с размазавшейся по щекам тушью, дышала так ровно, спокойно, по-детски и все ее лицо было соленым от слез, которые он осушал своими быстрыми, тихими поцелуями, а слезы лились и лились, — он вдруг беспощадно подумал, что нужно на что-то решаться, а то они оба не выдержат этого.

Теперь, в Германии, когда она набросилась на эти дешевые тряпки и победно притащила их домой, как зверь к себе в логово тащит останки другого, убитого зверя, он еще сильнее почувствовал свою ответственность перед ней и не представлял себе, чем она наполнит жизнь, что будет делать с утра и до вечера, когда ему наконец посчастливится вновь приняться за прерванный текст и, кроме того, заниматься журналом.

Перед самым отъездом во Франкфурт он спросил у Варвары, не думает ли она о ребенке. Ему было за пятьдесят, а ей тридцать шесть, и обстоятельства не слишком располагали к тому, чтобы рожать детей, но Владимирову казалось, что никакой женщине, особенно такой темпераментной и любящей, как она, нельзя прожить жизнь без ребенка.

Варвара была огорошена его вопросом и весь вечер просидела в сторонке, не сказав ни слова и тихо капая на сгиб руки расплавленным воском, которым оплывала ярко-розовая свеча. Воск слегка обжигал ее руку, и она морщилась, ждала, пока капля застынет, потом отколупывала ее и капала снова.

— У меня было два аборта, Юрочка, — сказала она наконец. — Один от Нинеля (так звали умершего клоуна), другой от соседа по дому, актера. И срок оба раза был очень большим.

— И что же ты не родила? — пробормотал Владимиров, чувствуя и жалость к ней, и брезгливость, и стыд, что он чувствует эту брезгливость.

— С Нинелем мы уже развелись к тому времени. Я думала, что оставлю ребенка, рожу все равно. А пошла к врачу, и мне говорят: а его уже нету, сердце остановилось. Давайте вытаскивать. Двенадцать недель было мальчику. А со вторым… Сама не выдержала, пошла и сделала. У этого соседа жена была, двое детей. И жили мы рядом, он на четвертом, я на пятом…

Она с мукой, но испытующе посмотрела на него.

— Ну, в общем, ты знай, — пробормотал Владимиров. — Я, конечно, немолодой, будущего своего мы толком не знаем, но я тебе как на духу говорю…

— Ты хочешь ребенка? — Варвара его перебила.

— Но не обо мне разговор. Тебе это важно…

— Да ты — мой ребенок! — И она с размаху села к нему на колени, обняла и крепко прижала его голову к своей груди. — Ты — мой ребенок, Юрочка! Я не могу забеременеть, мне доктор сказал после второго аборта: «Если вы вдруг родите, это будет чудо». А чудо случилось ведь, Юрочка! Ты — мое чудо. Ты — крошечка мой, ты мой мальчик…

Она задохнулась от слез.

— И больше не смей меня спрашивать! Не будет ребенка!

Вдруг что-то опять испугало ее:

— А может быть, зря ты связался со мной? Когда я такая вот — неполноценная?

Лицо ее пошло красными пятнами.

— Ты мог бы мне сразу сказать! Зачем же сейчас упрекать?

Владимиров сморщился.

— Да Варя, побойся ты Бога! Когда я тебя упрекал? Я думал, что ты молодая, здоровая женщина…

— А я оказалась больная, негодная! Ну что, Юра? Так? Говори!

— Ты хочешь меня доконать? — спросил он ее.

Она опустилась на стул и испуганно посмотрела на него.

— Я всегда боялась, что ты меня возненавидишь. Я, Юрочка, так умереть не боюсь, как этой боюсь твоей ненависти…

И снова ему стало стыдно и жалко ее этих черных затравленных глаз, и слез, побежавших опять по лицу, и всех ее резких, неловких движений. Он остановился у окна, отдернул штору, и снег, так беззвучно и мягко сиявший, приблизился всем своим ласковым, добрым, широким крестьянским лицом.

Редакция того журнала, за выпуск которого он теперь отвечал, помещалась на окраине города в одноэтажном помещении, поделенном на пять небольших комнат. Зарплату предложили такую высокую, что они сразу почувствовали себя миллионерами. Квартиру сняли неподалеку от редакции, в двух шагах от трамвайной линии. Владимиров всегда неохотно встречался с корреспондентами, а сейчас, ставши редактором журнала, физически ощутил, что его снова загоняют в угол. Посторонние люди со въедливыми, но не искушенными в страданиях глазами задавали ему вопросы, которые казались ему бестактными, и он, чувствующий другого человека так остро, как хороший музыкант, оказавшийся в зрительном зале, чувствует расстроенный инструмент в оркестре на сцене, угадывал эти вопросы еще прежде, чем ему успевали задать их, и старался отвечать так, чтобы его не причислили ни к политикам, ни к общественным деятелям.

— Мой отъезд, — говорил он своим спокойным и тусклым голосом, — не является выражением протеста тому социальному строю, который я оставил в России. Тем более формой борьбы с этим строем. Я по своей природе человек скорее аполитичный и никогда не стремился на баррикады. Я, в общем, писатель, и этим все сказано.

— Получается, что вас насильно выдворили из страны и вы готовы вернуться? — крикнула из зала коротко стриженная женщина в черном берете.

Он взглянул на нее и увидел, что она, наверное, мать-одиночка, ненавидит мужчин, которые ее крепко обидели, лесбиянка, работает в левой газете, живет с очень бойкой подружкой… Он увидел, как она вечером приходит домой, бросает куда-нибудь в угол берет и ей навстречу из маленькой, неубранной комнаты выходит ее дитя, скорей всего девочка, которая смотрит всегда исподлобья.

Стриженой журналистке было наплевать на русского писателя Владимирова, потому что она не знала его языка (вопросы задавались через переводчика) и не читала ни строчки из того, что он написал, но ей нужно было, чтобы он добавил несколько деталей в знаменитый на Западе миф, который уверяет, что в России не только гуляют медведи по улицам и летом не тают снега, но, главное, там не бывает и счастья. Толкая его на ответ поострее, она хотела, чтобы именно ее материал оказался в утреннем выпуске газеты, в которой уже появились в свое время запальчивые интервью с Устиновым и Марь Степанной, женою Винявского, тоже писателя.

— Меня поставили перед выбором, — морщась, ответил он, — писать так, чтобы это было удобно властям, или уехать. Я стремился к тому, чтобы не только писать то, что нахожу нужным, но думать то, что думаю, и чувствовать то, что чувствую. При нынешнем положении вещей и жесткой неумной цензуре это стало практически невозможным. Я уехал прежде всего для того, чтобы спокойно писать. Никакой политической позы, поверьте, в моем отъезде не было.

— Так вы не хотите вернуться? — уже без запальчивости, а грустно и хрипло воскликнула стриженая, и ее ненакрашенные, возбужденные глаза встретились с его угрюмыми глазами.

А он вспомнил Катю, от которой за все это время не было ни одного письма, и подумал о том, что если бы он мог жить в одном городе с ней и хотя бы раз в две недели сидеть с ней в какой-нибудь скверной столовой, смотреть, как она ест пельмени… Да разве им скажешь такое?

— Я четко разделяю, — ответил он, сглатывая ком, — человеческую жизнь, напрямую связанную с тем местом, в котором ты родился, потому что там не только ты, но и твои дети, и могилы твоих родителей, и вынужденную человеческую биографию, которую ты проживаешь из-за того, что на этом месте, где ты родился, происходят стыдные для твоей совести дела…

И, заметив, как погасли возбужденные глаза журналистки, понял, что ответил слишком сложно и завтра в газете ответ его будет весьма упрощен.

— Юра! — воскликнула Варвара, когда, поднявшись после долгого и мутного сна, Владимиров со всклоченными волосами, открывшими его больную щеку, вышел в кухню. — Юра, ты пойми, что так нельзя отвечать! Устинов звонил и кричал, что ты только подливаешь масла в огонь, потому что раскол эмиграции — это то, с чем нужно бороться…

— Опять?

— Что «опять»?

— Опять нужно с кем-то бороться? Когда же работать?

Она ясно взглянула на него своими черными глазами.

— Ну, люди скучают, — сказала она. — Им хочется цели… Неважно какой. Не все ведь — Владимировы…

— Знаешь, — пробормотал он, — меня лет десять назад привезли в больницу с сотрясением мозга. Во Вторую градскую. Я на ледянке поскользнулся, с Катюшкой гулял, и так башкой треснул по льду, что… Привезли, короче. Раздели почти догола, и девчонка, студентка, наверное, начала меня осматривать, ощупывать. У нее было такое выражение лица, как будто она варит суп или комнату пылесосит. Не то что равнодушное, а просто никакое. Старательное, но совсем без эмоций. А я вдруг подумал: «Вот это дела! Вот это и значит: быть „телом“!» Сейчас я, похоже, опять просто «тело».

— Юрочка! — прошептала Варвара, чуть не плача от сострадания к нему. — Я, миленький, знаю: ты должен писать. Пиши свой роман. Я возьму на себя…

— Что ты возьмешь? — испугался Владимиров.

— Политику. Я разберусь, я смогу. Уж тут-то полегче, чем было в Союзе!

«Плохо, что она не может родить, — тоскливо подумал он, гладя ее по голове. — Все было бы проще…»

В самом начале марта заговорили о перестройке, и словно бы острым весенним дымком, щекочущим ноздри и очень заманчивым, вдруг стало тянуть от любого события. Все одинаково разволновались. Мишаня Устинов, чувствуя личную ответственность за так называемый «развал Советского Союза» и не зная еще, на которую из разболтанных платформ ему вспрыгнуть, каким замахать ярким флагом, сказал, что время пришло всем собраться. Поэтому в мае он устраивает большую эмигрантскую конференцию неподалеку от Брюсселя в одной из старинных чудесных гостиниц. Мишаня не на шутку испугался того, что пропустит роковую минуту, и новое судно — все тот же «Титаник»! — отправится в плаванье, но без него. А злая хитрющая Марья Степанна с таким же хитрющим пронырой Винявским усядутся на капитанское место. Разбойнички те еще…

Владимиров животом чувствовал, что ничего хорошего на этой конференции не получится, а могут быть только скандалы и ссоры, но Варе смертельно хотелось в Брюссель.

— Ты только смотри не скандаль, моя радость, — сказал он тоскливо. — Не стоит врагов наживать…

Собрались, поехали. На заднем сиденье лежал желтый чемодан с Варвариными нарядами. Она молодела на глазах от предвкушения большого собрания новых людей, и как она скажет всем чистую правду, и как она выступит, а Владимиров жадно курил в открытое окно и думал, что этих вот белых коров, которые, как облака над землею, плывут посреди голубого и белого, — вот этих коров хорошо бы запомнить и вставить куда-нибудь в текст. Еще он подумал, что в сознании простого, выросшего на земле человека рай должен быть связан не с роскошными плодами и невиданными животными, а именно с теплым парным молоком и ласковой, сытой, спокойной коровой….

Место, выбранное нетерпеливым Мишаней Устиновым для проведения конференции, располагало к дружелюбию и солидарности. Солнце теплого, хотя и ветреного дня освещало бывший княжеский замок, который лет десять назад перестроили под гостиницу. Кроме самого замка, гостиницей служили и два небольших домика, таких старых по своей архитектуре, что ступени их были навеки покрыты темно-зеленым мхом, а узкие окна со ставнями совсем не пропускали в комнату света, и когда Владимиров с Варварой вошли в нее, им показалось, что наступила ночь. Напротив окна возвышалась старинная кровать под ослепительно-белым покрывалом, а на сундуке, который заменял диванчик, лежали подушки, такие же белые. Варвара принялась развешивать вещи в шкаф, а Владимиров открыл ставни и высунулся в окно. Темная дубовая аллея, прямая, как чей-то прекрасный характер, шумела листвою. Судя по ветру, казалось, что вот-вот то ли хлынет дождь, то ли придет гроза, но ветер шумел и шумел, а ни дождя, ни грозы все не было, и отчетливо проступала прозрачная река вдалеке, которая, скорее всего, протекала уже за пределами принадлежащего гостинице куска леса. Закуковала кукушка, и все это: ветер, аллея, река, закатное солнце на небе, — все преобразилось от звука знакомого птичьего голоса и так посвежело от этого голоса, как будто на всем была тонкая пленка и вдруг эту пленку содрали.

— Вот так бы пожить, Варя, а? — сказал он, оборачиваясь к Варваре, все еще раскладывающей вещи. — Ну ведь до чего хорошо! Кукушка-то как в Переделкине!

Она посмотрела на него беспокойно блестящими глазами:

— А ты не заметил, что, когда мы повернули с дороги в парк, по боковой тропинке шел Мишаня с Заботиным? Я хотела попросить, чтобы ты притормозил, но ты смотрел в сторону, и, кроме того, я боялась, что мы опоздаем к обеду. Пора. Уже надо идти.

— Пора? Ну, пойдем.

Он еще раз тоскливо, как будто прощаясь, оглядел красную деревянную стену соседнего дома, увитую душистым горошком и настурциями, лужайку, всю сплошь голубую от фиалок, почувствовал свежесть реки вдалеке, но тут замолчала кукушка, как будто последний, особенно громкий подсчет чьих-то лет ее окончательно вымотал.

— А точно пора? Ну, пойдем, — повторил он.

В большой зале старого замка, где прежде обедали люди, которых давно уже нет на земле, и нет давно запаха этих обедов, и нет золотых пузырьков на воде, которые лопнули в те времена, поскольку пришло все другое: и люди, и запахи, и пузырьки, — в большой мрачной зале собрались участники этой важнейшей для наступившего исторического момента конференции. Многие уже сидели у столов, застеленных белыми скатертями, на лицах у них проступало презренье, которое невольно посещает людей, не привыкших ни к подобной белизне, ни к ненужной аккуратности чужого уклада и потому на всякий случай слегка презирающих то и другое. Мужчин было значительно больше, чем женщин, и за плечами каждого стояла непростая биография: она возвышалась погасшим вулканом, которого кто-то мог и не заметить, но тень была много плотнее, чем пепел, и тот, за спиною которого мрачно и еле заметно дымятся вулканы, — тот явственно чувствует жар их и запах, и кожа на нем продолжает чесаться.

Мишаня Устинов, очень хорошо и старательно наряженный в серые широкие брюки и темный пиджак, с серыми, под цвет пиджака, глазами навыкате и бледными поджатыми губами, кому-то кивал, а кому-то жал руку, но при появлении в столовой зале никому не известной молодой женщины, глазастенькой и белокурой, он вдруг распрямил свои серые плечи, а обликом стал и стройнее, и выше. В эту самую минуту, то есть в минуту появления в дверях залы глазастенькой с милым, наивным лицом, отлично знающие Мишаню и работающие с ним в условиях, близких к пожару Помпей, сотрудницы (их было две) так горестно переглянулись, что ветер, откинувший белую штору, забился, почуяв неладное. Мишаня подошел к растерявшейся незнакомке и усадил ее за свой стол, который был, к сожалению, не на двоих, а на четверых, и два оставшихся места заняли древний, с лицом очень смуглым и очень красивым, старик Евторханов и внук его, смуглый, такой же красивый, как дед, взятый дедом сюда, под Брюссель, в целях чисто практических: старик Евторханов лет пять как оглох, и внук заменял ему уши, строча на листочках блокнота.

Так вот: не успели они все рассесться, как в залу, короткий и страшный, влетел Черномор. Владимиров усмехнулся, когда при виде этого знакомого ему по Москве человека представил себе Черномора, увы, полысевшего и безбородого. Круглое и несколько, к сожалению, бабье лицо знаменитого логика и философа Григорьева с налитыми кровью глазами не выражало ничего, кроме ярости. Можно было подумать, что по дороге в этот сказочно красивый замок на него много раз нападали разбойники и каждый раз били нещадно и грабили. Мишаня Устинов заметно напрягся.

— Успел, Александр Александрыч! — лицемерным, отсыревшим голосом сказал Устинов, слегка приподнимаясь навстречу сердитому лысому черту. — Вот только что сели…

— Ах, только что сели! — вдруг злобно и тоненько взвизгнул влетевший. — Обедать изволите!

Устинов побледнел. Тоска разлилась по лицу, это было заметно.

— Поешь, может быть, подобреешь, — сказал он негромко.

— Ведь я заявил: просто так — ни ногой! Бесплатно лишь кошки плодятся! Заплатишь, голубчик, за каждый мой час, иначе уеду со следующим поездом!

— Езжай, — сказал тихо Устинов и сузил глаза.

Ух, как хорошо, как знакомо запахло! Во-первых, конечно, паленым и жареным. Потом сразу свежим, с кровинкою, мясом. Короче: политикой и философией.

— А вот не уеду! Не жди. Не дождесся! — И знаменитый логик Григорьев плюхнулся на стул между блондинкой и стариком Евторхановым. — И вы тут, мусье ибн Хаттаб?

Гордое и тонкое лицо внука стало еще тоньше, и он привычно положил смуглые пальцы свои на то место, где должен болтаться кинжал.

— Шутю я, шутю! — засмеялся философ. — Похлебка-то где тут? Ужли всю похлебали?

Глазастая блондинка осторожно пододвинула ему прибор.

— Нарядный какой, Михаил Емельяныч! — с жадностью принимаясь за суп, засмеялся Черномор. — Штаны-то небось до уценки купил! Небось в «Лафайете» давали! Я вижу!

— Ты кушай, Сан Саныч. С дороги же. Кушай! — угрожающе посоветовал Устинов.

— А я вот, изволите видеть, в одних тренировочных год проходил! — обращаясь к блондинке, продолжал философ. — И в тапках! Да, в тапках! А тоже ведь, стыдно сказать, — знаменитость! Читали вы, барышня, книжку такую: «Зияйте и пойте!»? Читали, надеюсь?

— Нет, я не читала, — смутилась она.

— А вы прочитайте! — Глаза Чернономора наполнились кровью. — Нельзя таких книг не читать!

— Господа, господа! — Нахмурившийся Мишаня постучал ложечкой по бокалу. — Через полчаса первая сессия. Прошу не рассиживаться!

— Муся, будет скандал, — прошептала одна из сотрудниц. — Уж я по лицу его вижу.

— А мы с тобой разве не знали заранее? — огрызнулась другая, маленькая, бледная, и любящим мстительным взглядом уперлась в затылок Устинова. — Ему лишь бы пыли в глаза напустить… Кому здесь иначе нужна эта кукла?

Владимирову до смерти хотелось вернуться обратно в комнату, где на сундуке лежат белые подушки, а окна закрыты старинными ставнями. И лечь, натянув на глаза одеяло.

По винтовой лестнице поднялись на второй этаж. В огромную, с массивным дубовым столом и овальными окнами, в которых светло зеленели деревья, и золото ясного дня скользило по мощным стволам, и каждый из этих стволов был старше, мудрей старика Евторханова, которому было почти что сто лет, — в огромную эту, прохладную комнату, в которой когда-то мог жить бы и Фауст, — вошли и расселись по бархатным стульям.

— Господа! — негромким голосом начал Мишаня и глотнул из стакана с водой, который только что пригубила миловидная блондинка.

Сотрудницы переглянулись.

— Мы должны определить и выработать общую платформу единого фронта эмиграции в связи с отношением к развалу Советского Союза. От нас очень скоро потребуется…

Сердитый философ Григорьев не дал ему договорить.

— Бабушка надвое сказала! Советский строй может еще жить и жить! Хотите узнать почему? А я вам скажу почему! Потому что та социальная система, которая сложилась в СССР, была и остается самой совершенной, самой простой, стандартизированной и намного более эффективной, чем западная! И это давно не секрет!

Внук старика Евторханова быстро застрочил в блокноте. Дед повел глазами, прочел, и серые брови его резко сдвинулись.

— Вы, Александр Александрыч, считаете себя логиком, а всем известно, что вы большой любитель эпатажа и парадокса. — И взвинченный, нервный Устинов опять сделал пару глотков из стакана блондинки. — Вы нам сейчас начнете доказывать, что и сталинизм оболган личными врагами дорогого Иосифа Виссарионыча…

— Шакал! — вдруг вскрикнул гортанно старик Евторханов. — За все там ответит! — И тощей рукою, чернее земли, с ветвистыми крупными венами, махнул резко вниз. — Угробил народ мой! Шакал! Маж дохья![1]

Он погрозил философу и начал тяжело приподниматься со стула.

Устинов из белого стал темно-красным.

— Абдулла Теймуразович! Вы его знаете! Как был сталинистом, так им и останется!

— Ах, я сталинист? А ты кто? Горбачевец? У вас началась «ка-тас-трой-ка»! — взревел Черномор. — Все сядете в лужу! В сталинские годы был сделан огромный шаг вперед! Пускай через трупы! Иначе б сожрали! И трупов бы было еще в сто раз больше! А что вы мне тычете: «голод», «колхозы»? Вам лишь бы родную страну обосрать! А то, что страна стала индустриальной, — и это при Сталине, — вы не заметили!

— Ну, это… — Мишаня беспомощно развел руками. — Ну, тут что уж скажешь…

— А то, что вы все на хлебах Вашингтона, так это вам чести не делает, так-то! — Философ вскочил и задвигал глазами. — Откуда штаны-то? Ведь из «Лафайета»? Вот я в тренировочных век прохожу, помру в тренировочных, выкуси, ну-ка!

— А мне наплевать, чем ты жопу прикрыл! — вдруг рявкнул Устинов.

Внук старика Евторханова встряхнул онемевшую кисть и опять застрочил. Дед важно кивнул головою.

— Да бомбу бы бросить на твой Вашингтон! И америкосов твоих бы: хрясь! Хрясь! — Безжалостный философ живо и убедительно показал своими небольшими и полными руками, как можно всех «хрясь». — А ты вот журнал на их денежки сделал!

Владимиров, тихо поднявшись, вышел. У него немного кружилась голова и очень хотелось на воздух. Через минуту из комнаты, где теперь уже кричали все или почти все, вылетел толстый Черномор и мягким кошачьим движением съехал по перилам лестницы.

— Ноги моей здесь… Да чтоб вы все подохли!

В овальном окне заблестел мелкий дождь и нежно запахло душистой травою. Уже не кукушка, а кто-то негромкий запел свою песню дождю и закату. Владимиров вспомнил про Варю и сразу вернулся. Все сидели, веселые и оживленные, как будто и не было вовсе скандала, только в голубых глазах блондинки, которую резкие женщины, отлично знающие Устинова, обозвали «куклой», стояло растерянное удивленье да смуглый и стройный старик Евторханов негромко бурчал: «маж дохья!»

Вечером, после вкусного крепкого чая со сливками, тортом, сырами, клубникой наступила такая чудесная атмосфера, какая, наверное, царила в усадьбе, где Ленский читал своей Ольге романы. Участники конференции, избавившись от лысого Черномора, совсем неуместного здесь, средь этих высоких дубов и душистых настурций, которые лезли по стенам, подобно любовникам, лезущим с риском для жизни к своим златокосым подругам, сидели на темной открытой террасе и слушали пенье Лилиты Бронштейн. Лилита Бронштейн была женою очень нашумевшего человека, зачинщика крупного антисоветского заговора, в полном секрете обмененного однажды на другого, тоже нашумевшего человека, политического деятеля латиноамериканской страны, до этого бодро глядящего смерти в пустые глазницы. Но очень удачно сложилось для каждого. В интересах всего человечества оказалось выгодным отворить решетки темниц и выпустить обоих смельчаков на свободу, сменяв одного на другого, как сало на рынке меняют на глобус, а глобус на гречку. И все это жаркою, ветреной ночью, на самой середке моста, над рекою, когда человечество угомонилось и чутко заснуло на мягких подушках. В результате этой совершенно секретной операции привыкший к теплу и плодам вроде манго один из героев навеки вселился в высотное здание на Красной Пресне, другой же был срочно направлен в Европу, где вскоре женился и занялся делом.

Нынешняя жена его Лилита Бронштейн, смуглая, черноволосая, с чудесным, низким, как у виолончели, голосом, соединив судьбу с нашумевшим человеком, сама стала шумной и неукротимой, в делах человечества разобралась и сделалась вскоре министром. Но пенье при этом не бросила. Пела. Особенно ей удавались романсы.

Сейчас она тоже готовилась петь и с полузакрытыми, блещущими сквозь длинные ресницы глазами сидела, пригнувшись к гитаре, и перебирала ее струны гибкими и легкими пальцами в ожидании того, когда слушатели решат в конце концов между собою, какую им песню не терпится выслушать.

— Давай мне цыганское что-нибудь… Эх, ма! — вздохнул в темноте жадный голос Мишани.

Блондинка смущенно потупилась.

— Я е-е-еха-ала-а-а да-а-амо-ой! Душа-а-а-а была-а пална-а-а! — запела Лилита.

У мужа ее, сидящего на той самой низенькой скамеечке, на которой когда-то, шепча в ухо Фаусту стыдные речи, сидел Мефистофель, вдруг вспыхнули уши.

— Я е-е-еха-ала да-а-амо-ой! Я ду-у-ума-ала-а о вас! — слегка задохнувшись, допела Лилита и, вся обессилев, приникла к гитаре.

Горячая, как будто у нее поднялась температура, рука Варвары крепко сжала руку Владимирова, и он ей ответил на это пожатье. Но в горле опять стоял ком и тянуло куда-нибудь спрятаться.

— Ты посиди здесь, послушай, — шепнул он Варваре, — а мне нужно штуку одну записать…

Она потянулась было за ним, но он шутливо погрозил ей пальцем и, косолапо ступая на цыпочках, пересек столовую и оказался во дворе. Не дойдя до дома, где их поселили, он прямо направился в лес и увидел, что эта река, край которой он утром заметил, когда отворил свои ставни, совсем уж не так далеко, как казалось. Наклонившись к воде, он набрал полные ладони ее и с жадностью выпил. Вода была чистой, холодной, как будто со дна ее били ключи.

«Уйти ото всех и писать, вот и все!» — подумал он и тут же поймал себя на мысли, что ему никогда и нигде не позволят просто писать.

Он лег на землю, вытянулся на траве и закрыл глаза.

«Арина все повторяла, что мне нужно уехать куда-нибудь подальше, где меня никто не будет дергать, и тихо работать. Но она была не права. Меня бы перестали печатать. Если бы я смирился и залег на дно, меня бы забыли. А так меня вырезали. Просто взяли и вырезали. И все. Ничего не осталось. Ни книг моих нет, ничего».

Он скрипнул зубами от злости.

«Муж этой Лилиты пытался уехать, его не пускали, и он заварил эту кашу. И сам чудом выжил, и всех только что не угробил. А может, угробил. Ему не до этого. Такие, как он, всегда чувствуют себя героями, и с ними всегда соглашаются. Герой — это именно тот, который умеет заваривать кашу. У них в головах арифметика: они думают, что если убить или подчинить себе столько-то плохих и бесчестных, то будет лучше. Кому будет лучше? Хорошим и честным? Но это ведь даже не связано! Люди вообще не наказывают. Наказывает Бог. И только Он знает, кого наказать и за что».

Владимиров начал сильно волноваться: эти мысли, пришедшие вдруг сейчас, были очень важны, но они разбегались от прикосновения слов, слова им мешали. Из мрака дубовой аллеи послышался голос Устинова:

— Я предлагаю вам погостить у меня на даче, это всего в трех часах езды отсюда, и познакомиться с моим архивом. Вы увидите то, чего я не показывал никому. Вы увидите уникальные фотографии, письма и документы…

— Михаил Валерьяныч, — прошелестел детский голос блондинки, — но когда вы пригласили меня принять участие в конференции, вы даже не заикнулись о том, что собираетесь показать мне свой архив, который, оказывается, на даче… Я, честное слово, не знаю…

— Чего вы не знаете? — с тоскою воскликнул Мишаня, и шаги его зашуршали так близко, что лежащий в траве Владимиров испугался, что Мишаня на него наступит.

Он лежал не шевелясь, стараясь дышать как можно тише, но над ними так сильно шумели деревья, что вряд ли бы кто различил среди шума свободной и мощной природы не то что дыхание, а даже шепот.

— Чего вы не знаете? — повторил Мишаня, и по скрипу его башмаков легко было догадаться, что он сделал попытку обнять глазастенькую, но она отодвинулась. — Боитесь вы, что ли? Не съем я вас! Не людоед! Я вам предлагаю подумать! Подумать и завтра сказать мне! Простыми словами! Вот так, мол, и так! Согласна. — Голос Мишани задрожал, и Владимиров испугался, что выпивший Мишаня сейчас разрыдается, но он сдержался. — А скажете: «Нет, не согласна», ну, что тогда делать? Билет у вас есть, оплатили билет вам! — Он сделал выразительную паузу. — Вольны улететь на все стороны, слышите? А вы что, такая наивная, что ли? Вы думали, мы вас позвали зачем? Решать судьбы мира?

И вдруг, как сова, рассмеялся в ночи.

— Да тут ведь клоака, голубушка, милая! Ведь я их всех вот как держу! — Владимиров догадался, что Мишаня показал кулак. — Там хоть дисциплина была, Галина Борисовна знала, что делает!

— А кто это? Галина Борисовна — кто это?

Мишаня запнулся.

— Галина Борисовна — это Государственная безопасность, — cухо объяснил он и пожевал губами. — Рад от всей души, что вам не приходилось сталкиваться с этой дамой.

— Смотрите, какая луна! — вздохнула его собеседница. — Как здесь хорошо!

— А будет еще много лучше! И сравнивать нечего! На даче жасмин, соловьи разливаются! И я на руках вас там буду носить! Ведь я же предчувствовал! В моей этой жизни, поганой и засранной, наступит когда-нибудь эта минута… Такая, что… Эх! Да словами что выскажешь? А я…

Налетевший ветер разметал его слова, и Владимиров не услышал продолжения.

— Ой, дождь начинается! — бодро сказала блондинка. — Гроза! Вы видите, как засверкало?

— Да это во мне все сверкает! — прорычал Мишаня. — Скажите мне только: «согласна», а там уж…

Шаги их растаяли в сильном дожде. Одна за другой, словно бы состязаясь, сверкнули четыре огромные молнии.

Насквозь мокрый, Владимиров вскочил с земли и побежал к дому. Варвара стояла на замшелых ступенях и, увидев его, бросилась навстречу.

— Глаза проглядела! Нет, ты ненормальный! Все люди как люди! Ой, Господи Боже! Весь мокрый до нитки! Потом будешь кашлять! Тебе нужно чаю! А где тут взять чаю?

— Варя! — пробормотал он, изо всех сил обнимая ее мокрыми руками. — Куда бы удрать ото всех? А? Куда?

В комнате, где уже две недели назад отключили отопление, сразу стало сыро, а на улице из-за этой грозы и дождя похолодало так сильно, как будто недавнее теплое лето внезапно сменилось безрадостной осенью. Она быстро стащила с него мокрую рубашку, прилипшие брюки, быстро растерла его грудь и спину крепкими, энергичными ладонями, осыпала его шею поцелуями, уложила на эту белую и пышную, как облако, кровать и сверху накрыла периной. Теперь он лежал, как в раю, и Ева лежала с ним рядом. Их выгнали раз и еще будут гнать — еще и еще, — он чувствовал, что вся их жизнь пройдет сквозь гоненья, и здесь будет то же, что было в Москве, и что рай их недолог, и кончится рай их, как только гроза, напугав всю округу, уйдет восвояси с закушенным ртом.

К завтраку все собрались хмурые и недовольные. Погода испортилась, небо с раннего утра было заволочено тучами, серыми и шершавыми, как солдатские одеяла. Лес вздрагивал от недавнего страха, с его молодой, неокрепшей листвы стекали тяжелые капли. В столовой затопили камин, но холодом и сыростью тянуло сквозь двери террасы, насквозь сейчас мокрой, с голубоватыми лужами на столиках и везде налипшими желтенькими цветочками, вчера диким ветром убитыми сразу. Устинов стоял спиной к собравшимся, лицом к камину, и грел свои руки огнем, как странник, которого добрые люди пустили к себе ночевать, а он все не может согреться. Круглоликая блондинка со скромно зачесанными на прямой пробор волосами пришла последней, с сумочкой и уже готовым, сложенным чемоданом, сказала, что за ней через десять минут должны заехать на машине и отвезти ее во Франкфурт, где у нее оказались неотложные дела до отлета домой, то есть в Америку. Устинов попрощался с ней за руку, и лицо у него при этом было такое, словно он мучается сильной зубной болью и ненавидит весь мир за то, что такую чепуху, как зубы, до сих пор не научились лечить. Внук старика Евторханова рассказывал мужу Лилиты Бронштейн, надевшему лыжную шапку на чудом в борьбе уцелевшую голову, что дед ничего не услышал, проспал и очень сейчас недоволен погодой, сидит под периной, клянет, как всегда, большевистскую сволочь. Коммунахо!

— Напрасно вы думаете, господа, что гроза — это, так сказать, явление природы и ничего больше! — сказал вдруг Мишаня Устинов, с тоской наблюдая, как блондинка тихо тянет в себя апельсиновый сок. — Совсем не об этом идет разговор! Я лишь удивляюсь всеобщей наивности! Забыли про Марью Степанну? Сидят сейчас с милым супругом и до смерти рады, что все нам испортили!

— Вы, Михаил Валерьяныч, в мистику впадаете, — живо обернулся к нему один из живущих лет десять в Париже и вечно поэтому в розовом шарфе, весьма небездарный, но пьющий поэт. — У вас Марь Степанна — Ярило какое-то! Я с ними теперь и столкнуться боюсь!

— И правильно! Очень умно поступаете! — взвизгнул Устинов. — Но хуже Ярилы! Значительно хуже! И не удивляйтесь, если она в один прекрасный день на вас куколку сделает и начнет в нее иголочки втыкать! И будете вы, голубчик, то животом страдать, то головой мучиться! Вудизмом наша красавица увлеклась! У нее на всех на нас куколки сделаны! Я еще год назад не знал, что такое доктор и с чем его едят! А в последнее время из докторского кабинета не вылезаю! Поскольку втыкают иголки в меня! То в брюхо, простите за резкость, воткнет, то в задницу, я извиняюсь, конечно!

Он вызывающе посмотрел на блондинку, давая понять, что закончились нежности. Несговорчивая женщина выглянула в окно и заторопилась.

— А, это за мной! Спасибо вам всем и за все! Убегаю!

Вежливый внук старика Евторханова подхватил ее чемоданчик и помог вынести его из столовой. Простодушные, как дети, участники политической конференции, прилипнув носами к стеклу, увидели, как из подъехавшей машины выскочил невысокий, но очень приятный собою человек в темных очках, хотя и без того на улице было пасмурно, и вспыхнувшая блондинка, напрасно потратившая казенные деньги на свое пребывание в Бельгии, чуть было не бросилась ему на шею. Лицо у нее при этом было такое же, как у лермонтовской Тамары, когда ангелы вырывают ее из цепких объятий проклятого Демона и ловко, на крыльях своих мускулистых, уносят в далекое вечное небо. С той только единственной разницей, что та была черноволосой грузинкой, а эта всем обликом напоминала пригожую куклу из «Детского мира».

Вернувшись во Франкфурт, Владимиров решил как можно быстрее заняться журналом и, главное, избегать политических и всяких других свар и сходок. Однако и этого не получилось. Варвара, которая всю обратную дорогу в лицах изображала конференцию, сказала, что нужно журналу «придать направление».

— Какое? — хмуро спросил он.

— Посмотрим, посмотрим, — вздохнула она.

Владимиров подумал, что лучше бы сразу попросить ее не вмешиваться в редакторские дела, но увидел это ребячески вдохновенное лицо, огорчился и решил промолчать. Приехав домой, он сразу же вернулся к прерванному роману, начал писать, и это увлекло его так сильно, что первые две недели он с трудом заставлял себя отрываться от письменного стола. В Москве с ним нередко происходило то же самое, что сейчас: он ощущал, будто не хватает воздуха.

Роман начинался с того, что Гартунг Бер, только что похоронивший отца, переехал из Дюссельдорфа в Париж, где отчим поместил его в закрытую военную школу. Смерть, похороны, появление постороннего мужчины, к тому же француза, чужой город, но, главное, радость матери от того, что Гартунг не будет жить дома, — все заняло только пятнадцать страниц. Но Владимирову и не нужны были лишние подробности. Ему нужно было содрать кожу с того, что корчилось в глубине его собственного существа, к чему он так долго боялся притронуться.

«…ему было восемь лет, когда от матери ушел отец, вернее, ушел тот человек, которого он считал своим отцом, и мать, черная и высохшая от ужаса, неподвижно сидела на диване, закутанная в платок, курила папиросу за папиросой, не обращая на него никакого внимания. Не выдержав, он подошел к ней — неловкий вихрастый ребенок с обожженной щекой, — уткнулся в материнские колени и начал бормотать, что папа вернется и плакать не нужно…

Но мать оттолкнула его, закричала:

— А он тебе вовсе не папа!

Видимо, она сама испугалась того, что вырвалось из нее, но некуда было отступать, и, снова схватив его за плечи, снова притянув к себе, она прижалась своим лицом к его лицу так, что он почувствовал кончиком носа ее верхнюю губу и шершавую родинку над ней.

— Ушел, потому что не папа. Ты слышишь меня?

Он слышал, но не понимал и только задыхался оттого, что всю его грудь разламывало от какой-то дикой тоски.

— Ой, что мне теперь? Без него? — Мать вдруг начала раскачиваться на одном месте, как будто ее завели, как игрушку.

— А я? — И он захлебнулся слезами.

— Да ты-то при чем? — Не переставая раскачиваться, она безнадежно махнула рукой. — Всегда был обузой, а тут уж…»

В начале семидесятых московская интеллигенция прочла «Лолиту» и бурно восхитилась. Набоков не входил в число официально запрещенных авторов, но всякая книга, попавшая в Россию из-за границы, могла навлечь неприятности. Поэтому, когда однажды в гостях Владимиров сказал, что текст этот крайне ему неприятен, на его голову тут же обрушились упреки в трусости. Он понял, что лучше смолчать. Роман вызывал у него содроганье, и Владимиров не понимал одного: неужели никто не догадывается, что корень греха сладострастного Гумберта выкорчеван из сознания самого автора и автор, как человек, задумавший преступление, пересадил этот корень в первую попавшуюся, вымышленную жизнь только для того, чтобы чужими руками это преступление совершить?

Самое сильное детское переживание Гартунга Бера было одновременно и самым сильным детским переживанием Юрия Владимирова, который прятался за спиной подростка Гартунга так же, как Набоков прятался за спиной своего героя. Нацистский полковник Гартунг Бер, переживший в восьмилетнем возрасте материнское к себе отвращение, не смог забыть об этом, как переболевший оспой человек не может забыть о своей болезни, потому что лицо его остается изрытым ее следами.

Решаясь не просто писать о войне, но писать о человеке, виновном в смерти многих десятков людей не по безволию, не от страха, не по жестокости даже, а по убеждению, Владимиров взваливал на свои плечи тяжесть, которая могла сломить его самого. Но он и схитрил: заручился собою, поскольку они: и Владимиров Юрий, и вымышленный Гартунг Бер — слабели душою, пока подрастали, как телом слабеют другие подростки в том случае, если болезни их детства дают осложненье на важные органы. Как только Гартунг Бер убедился в том, что беспамятно-счастливая, только что похоронившая одного мужа и тут же выскочившая за другого Роза Мария Бер хочет избавиться от сына, который сейчас ей мешает, в душе разлилась пустота. Эту ледяную пустоту Юрий Владимиров особенно хорошо помнил: она была частью его самого. Она наступила в нем, как наступает зима. Было утро. Захлопнулась дверь за отцом, и чужая, с лицом, искаженным брезгливостью, женщина сказала ему, что он был ей обузой.

Идея Германии — любящей матери — возникла в романе отнюдь не случайно.

Варвара давно спала, разметав по подушке свои черно-синие волосы, а он все сидел за столом и курил. Перед его глазами желтела узкая тропинка. По ней шел нескладный худой Гартунг Бер и рядом с ним Маша Волынская. Дневник Бера, начатый им в Белоруссии в сорок первом году, сохранил все основные подробности их первой встречи.

«Она рассказала мне, что отец ее — русский офицер и они бежали от революции. Я многого даже не понял тогда. Она сказала, что им пришлось хлебнуть всякого, они даже часто ходили голодными. Но потом они попали сюда, и здесь, во Франции, им очень хорошо, потому что маман держит гостиницу. Еще она сказала, что ее маленькая сестра почти не понимает по-русски, и вдруг засмеялась, как будто бы это ужасно смешно. Я испугался, что ей станет скучно со мной, и хорошо помню, что страх потерять ее возник во мне даже прежде, чем я почувствовал, что люблю ее, и начал испытывать это постоянное к ней вожделение…»

Тропинка уступила место берегу реки, похожей на ту, где бледный, мучнистый Устинов пытался добиться любви своей душеньки. Маша и Гартунг сходились там каждый вечер, и Владимиров еле поспевал за ними: так быстро, так жадно набрасывались они друг на друга, так неумело, торопливо целовались сухими от волнения губами. Ни он, ни она не знали, как это делается, но природа, соединившая их, не допускала ошибок и чувствовала, что нельзя терять ни секунды драгоценного времени, поскольку шел тридцать третий год, и все, что грозило вот-вот уничтожить здоровую жизнь, уже подступило вплотную, и слишком уж красными стали на небе прожилки заката.

«— Постой, я сама, подожди…

Маша расстегивала блузку, ворот которой был сколот английской булавкой, Гартунг помогал ей, и в конце концов оба укололись этой булавкой, так что их смешавшаяся кровь оставила пятна на вышитом крестиком воротнике».

Окно, возле которого стоял письменный стол Владимирова, было открыто, и из палисадника снизу вдруг потянуло запахом бузины. Он разволновался до слез и вдруг ощутил, что самое важное есть этот запах, вдохнувши которого Маша сказала: «У нас и на даче так пахло, под Тулой».

А через десять лет, выйдя вечером из хаты, где он только что расположился на постой, Гартунг Бер, офицер СС, снова увидел желтую тропинку и снова почувствовал, как остро пахнет разросшийся куст бузины у колодца.

Между тем Варвара Сергевна отвечала на телефонные звонки, разрывающие редакцию. Юрочка был окружен врагами, и Варвара Сергевна поняла это сразу же. Он был слишком наивен и доверчив для такой сложной политической работы, какой была работа главного редактора в крупнейшем журнале эмиграции. И так же, как она спасала его в Москве от этих двух женщин — Арины и Кати, — про которых он не знал главного, а именно того, что обе они стремились подчинить его себе и в конце концов убить в нем великого мастера, так и здесь ей пришлось как можно быстрее разобраться во всех этих гнилостных хитросплетениях, во всех этих низких ловушках и дрязгах, где Юрочка сразу бы и очутился, ни будь ее рядом.

Во-первых, она немедленно сочинила письмо врагу человечества Марье Степанне, которая сидела в самом сердце Франции и отливала из воска мерзких своих куколок, а после втыкала иголки им в спины. То, что у Варвары Сергевны после приезда из Брюсселя все время ныла поясница, могло быть прямым результатом заветных иголочек Марьи Степанны. Мишаня Устинов перед самым отъездом со злополучной своей конференции, мертвенно-бледный от выпитого коньяку, просил вспыльчивую красавицу Варвару Сергевну оставить в покое Ярилу, засевшую в тихом предместье Парижа, где в собственном доме проклятой Ярилы повсюду висели иконы. Не просто иконы, а чудо искусства. А как она вывезла эти иконы — о том, разумеется, сплетни ходили. Но русские любят посплетничать. Намажут батон сладким джемом и сразу: «Они же служили, они же с заданием!» Ну что ж, что служили? А вы не служили, так сядьте спокойно и ешьте свой бублик.

Как назло, до Варвары дошли слухи, что в частной какой-то беседе продавшая душу чертям Марь Степанна сказала про Юрочку так: «Да он через месяц завалит журнал. Какой он редактор? Как я балерина!»

Нельзя было больше терпеть. Решившись на то, чтобы утаить от Юрочки свой дерзкий поступок, Варвара Сергеевна, подобно Татьяне, при свете луны, по-немецки слащавой, взялась за письмо. Оно вышло едким, весьма остроумным, поскольку обыгран был пушкинский текст и смелый поступок Варвары Сергевны немедленно сделался литературой.

«Я вам пишу, — кривя губы от мстительной иронии, писала Варвара Сергеевна, — понимая, что вы, скорее всего, не только не ответите мне, но приложите все силы для того, чтобы облить меня и моего мужа еще большей грязью. Сначала я молчать хотела. Ведь всякая попытка усовестить вас и вашего партнера (ей очень понравилась мысль назвать Винявского не супругом, а с ядом и метко: „партнером“ Ярилы!), всякая попытка такого рода заранее обречена на провал. И пусть ничем мы не блестим, но мы не запятнали себя сотрудничеством с органами Государственной безопасности и не живем в доме, купленном на деньги этих органов. Мой муж — писатель, он не чета вашему раздутому журналисту-партнеру. А если ваша газетенка (Варвара Сергевна отлично знала, что Винявские начали издавать журнал, а не газету!) со многообещающим названием „Деепричастный оборот“ проживет хотя бы два месяца, я от души порадуюсь вашему успеху и трудолюбию. Кончаю. О чем говорить мне с такими людьми? На честь вашу я не надеюсь, но страха — увы вам! — нисколько не чувствую».

Дрожа от волненья, конвертик заклеила и утром послала по нужному адресу. Ответа, разумеется, не последовало, но удар такой силы, что даже и от Ярилы трудно было ожидать его, последовал тотчас же. Началось с того, что через неделю Варвару скрутил радикулит. Пила анальгин, куталась в шерстяной платок, натиралась змеиною мазью, боялась, что, видя такую калеку, и Юрочка к ней охладеет: мужчина. Но Юрочка ей сострадал. Сварил даже суп, но на этом и кончилось. Сидел и работал, не помня Варвары. Во сне часто плакал, зубами скрипел. Она, разумеется, все поняла: видать, опять куколку сделала ведьма. Из свежего воску от собственных пчелок.

В четверг утром Варвара Сергевна почувствовала себя лучше и доплелась до редакции, где обнаружила, что готовый, уже сверстанный номер журнала вернули из типографии, и высокое начальство, а точнее спонсоры, а еще точнее, те люди, которым принадлежал журнал и которые платили зарплату главному редактору Юрию Владимирову, были недовольны «беспринципным и произвольным подбором материала».

За столом отсутствующего редактора сидел очень старый, судя по его морщинистым, в черных пятнах, рукам, человек, одетый добротно и выбритый гладко, однако с усами, сквозящими, словно он был давно мертв. Читал, кисло морщась, зарубленный номер.

— А это зачем? А стишки здесь зачем? А где публицистика? Где информация?

В глазах у Варвары Сергеевны потемнело.

— Материалы, — громко ответила она, — были отобраны главным редактором…

Тут грузный старик приподнялся со стула:

— А вы здесь при чем, а, голубушка?

— Что значит при чем? — задохнулась она.

— Ну, ладно, — сказал он почти дружелюбно. — Мы номер задержим, и новый редактор исправит ошибочки вашего мужа.

Он, стало быть, знал, кто она! Он, стало быть, и оказался Руслановым, которого ждали со страхом из Бонна! Мишаня ведь предупреждал! Ведь он говорил, что «заглавная ведьма», конечно же, Марья, но Марья слабей, чем Кащей, у которого деньги. А деньги откуда? Про это Мишаня молчал.

— Красивенькая, — со стариковской жалостью заметил Кащей. — Что глазки, что лапки… Эх, скинуть бы годиков сорок, совсем бы другой разговор! У нас, казаков, ведь какие повадки? Раз по сердцу девка, хватай — и в седло! А там уж ты с ней разбирайся как хочешь: понравишься — значит, по-твоему будет, а нет — не пеняй! Эх, скинуть бы годиков сорок да в стремя!

Варвара Сергевна чуть было не набросилась на него с кулаками, чуть было не растерзала проклятого сластолюбца с его этим пальцем черней чернозема! С его этим перстнем на скрюченном пальце! На Юрочкином, на редакторском кресле, его растерзала бы до основанья!

Однако Кащей вдруг нахмурился: вспомнил проклятую старость, отсутствие лошади…

— Ну, значит, так, милая, — неприятным скрипучим голосом сказал он, с трудом оторвавши блеклые глаза от высокой груди Варвары. — Нам придется расторгнуть контракт с вашим супругом, поскольку он не справился со своими обязанностями. И я вам скажу, в чем тут дело: творческому человеку, такому, как ваш супруг, нужно книжки сочинять, а не журнал вести. А мы уж поищем служаку, простого, без фокусов, не фантазера, не Гоголя… И не Достоевского, кстати…

Но дальше Варвара не слышала. Хлопнув дверью так, что задрожали стекла в бывшем Юрочкином кабинете, она вылетела из него, забыв про больную поясницу, и застучала каблуками сперва по паркетному полу, а потом по гладкому, влажному от летучего дождя тротуару. Старые липы, помнившие, наверное, не только Гете, но даже и Шиллера, даже и Гейне, рванулись навстречу ей и, потирая свои очень мягкие, добрые руки, сказали немецкую длинную фразу. Варвара их не замечала.

Владимиров не был человеком не от мира сего и то, что в редакции за его спиной происходило какое-то движение и то, что начальство было недовольно им, почувствовал почти сразу. Но времени не было думать об этом: роман поглощал собой все. И так, как корабль, преодолевающий одну бурю за другой, движется от порта к порту, избавляется от одних грузов и пополняется другими в то время, как его молодая команда мужает, грубеет, тоскует без женщин, так этот роман продвигался сквозь темень, и ни одно слово его не было уверено в том, что уцелеет, не будет выброшено за борт, не пойдет ко дну и не разобьется о камни.

Когда его «волчонок», как Владимиров привык называть про себя Гартунга Бера, познал свою первую женщину, душа его взмыла в надмирную высь, и Владимиров, боясь потерять ее в этом огне, стучал на машинке так быстро, что буквы в словах пропускал без конца и вовсе не помнил о знаках. Маша и Гартунг были почти детьми, они ничего не боялись. В их близости не было места стыду, а все было так, как бывает в природе. Когда все закончилось и Гартунг Бер зарылся лицом в ее светлые волосы, он чувствовал счастье такой остроты, что даже дышать глубоко было больно.

«Гартунг уже не целовал ее, он просто наслаждался ее близостью и не хотел выпускать ее из своих рук никогда. Машиного лица он не видел, потому что его стриженая голова оказалась между ее грудью и животом, и когда он открывал глаза, он видел только шелковистую, блестящую от пота белизну ее кожи и розовый твердый сосок, до которого изредка, не целуя, дотрагивался губами. Наконец она осторожно перевела дыхание. Губы ее были полуоткрыты, на крупных верхних зубах поблескивала слюна, и нежный пушок рыжеватых подмышек был влажным.

— Меня скоро хватятся, нужно идти, — сказала она.

— Ты любишь меня? — спросил ее Гартунг.

— Конечно, люблю, — прошептала она. — Ведь мы теперь муж и жена.

Это прозвучало так неожиданно, что Гартунг смутился, а она закинула руки и обеими ладонями высоко подняла над затылком тяжелые желтые волосы…»

Варвара никогда не входила в комнату, когда Владимиров работал, но сейчас она влетела к нему без стука, и он обернулся, рассерженный.

— Что, Варя? Ведь я же работаю! Так же нельзя…

— Я их загрызу за тебя! — разрыдалась она. — Они нас уволили, Юра!

Первым, что он почувствовал, было облегчение. Теперь можно не ходить в редакцию, не читать скверных рассказов, не выбрасывать в мусорную корзину плохие стихи и не отстаивать свои решения в дурацких спорах. Он вдруг стал свободен. Но тут же другая, страшная мысль, что теперь он без работы, в незнакомой стране, без языка, с беспомощной женщиной на руках, обрушилась на него, и, стремясь защититься от этой мысли, он обеими руками схватился за голову.

— Я напишу на «Свободу», позвоню Завлатову! — кричала жена. — Им все это так не пройдет!

— Постой! Подожди, — перебил он ее. — На что будем жить?

Варвара, дрожа, опустилась на стул.

— А мы ведь должны за квартиру… — Она побелела. — Я этого так не оставлю, ты слышишь? Они на коленях к тебе приползут! Поверь мне! Они приползут на коленях!

— Опомнись ты, Варя! Какие колени?

— Но, Юра… Ведь нас пригласили…

Она бормотала бессвязную чепуху, и он, не вслушиваясь в ее слова, понимал одно: ей страшно сейчас, так же страшно, как ему, потому что они задолжали за квартиру, не знают немецкого, да и никакого другого иностранного языка тоже, и призрак нищеты, вечный призрак, вылезший из глубины памяти, стоял перед ними обоими. Владимирову вспомнилась мать, какой она была, когда состарилась и заболела, и поэтому цеплялась за него, льстила Арине, говорила, что никому не была так предана, как сыну, которому отдала всю жизнь и выгнала мужчину, не сумевшего заменить ему отца. Она все лгала, и он это знал, и Арина, и Катя, но все они делали вид, что так нужно, жалея ее, совсем старую, нищую…

Через неделю после бурной встречи Варвары Сергевны с бывшим казаком и белогвардейцем Руслановым, справедливо заметившим, что мужу Варвары Сергевны гораздо приличней заниматься своим прямым делом, то есть сочинять книжки, а вовсе не рваться в большую политику, видавшая виды машина остановилась у подъезда многоэтажного кирпичного дома в одном из предместий нарядного Франкфурта. Из машины вылез седой, несколько сутулый, с очень приятным лицом человек, а за ним с капризной медлительностью, словно она только что станцевала умирающего лебедя, появилась красивая дама с кукольно накрашенными ресницами, одетая очень старательно. Первым делом она вскинула свои ресницы и несколько презрительным, но все же взволнованным взглядом обежала — насколько смогла — целый дом. На лице у нарядной красавицы мелькала суетная озабоченность тем, кто смотрит на них из окон и кто что о них сейчас думает. Но вряд ли о них кто-то думал. Земля пахла клевером, был жаркий полдень. На небе сияло спокойное солнце, а птицы как будто погасли в лесу: наверное, горла у них пересохли. К огорчению Варвары Сергевны, было похоже, что ни одно на свете существо не интересовалось тем, что происходит со знаменитым русским писателем Юрием Владимировым и его столь нарядной женою.

Нагруженные вещами, они зашли в подъезд, вызвали лифт, тесный, несколько обшарпанный, поднялись на одиннадцатый этаж, и Владимиров, достав из кармана новенький ключ, открыл дверь одной из четырех квартир, находившихся на лестничной площадке высокого чужого этажа. Квартира была совершенно пуста, чисто вымыта, и это отсутствие даже окурка, какой-нибудь даже несчастной газеты, в которой всегда люди врут друг про друга, произвело на вошедших грустное впечатление.

— Какое все мертвое, Господи, Юрочка! — сказала Варвара, и черные глаза ее налились слезами.

Владимиров тихо вздохнул. Варвара опомнилась.

— Мне очень здесь нравится! — с вызовом произнесла она. — Здесь просто прекрасно! Мы в центре Европы, у нас есть прожиточный минимум, ты скоро закончишь роман, свою книгу, и нас не оставят друзья! А книга твоя принесет много денег!

Голос у нее, однако, задрожал, и, чтобы скрыть от мужа свое огорчение, Варвара Сергеевна, быстро повернувшись на красных лакированных каблучках, убежала в ванную. Там она открыла кран, чтобы Владимиров не услышал ее рыданий, и долго, мучительно, страстно рыдала, зажав рот ладонями, смазав помаду.

Вечером они сидели на чемоданах и ужинали. На первое была пицца, которую Владимиров купил на соседней бензоколонке, на второе тоже была пицца, а из напитков большим успехом пользовалась водка, стоящая рядом на полу. Водку они привезли с собою из Франкфурта.

— Ну что, моя радость? — повеселев, сказал Владимиров. — Давай запечатлею безешку в сахарные уста твои и — на боковую! А завтра поедем и купим кровать, два стула и стол. И начнем новую жизнь.

Варвара прилегла на его колени, закинула руки за голову.

— А кроме безешки?

— Ты мне честно скажи, — перебил ее Владимиров, налил треть стакана и выпил, зажмурившись. — Сломал тебе жизнь? Только честно скажи.

— Ну, так уж сломал! — усмехнулась Варвара и томно взглянула на пьяного мужа. — Да я за тебя…

Она не успела договорить, как в дверь позвонили.

— Кого черт несет! — Владимиров встал и пошел открывать.

За дверью стояли три пожилые женщины, похожие друг на друга. Одна была очень маленького роста и казалась намного старше сестер. Волосы ее были совсем белыми, но еще сильными, густыми и мелкими кудряшками выбивались на лоб из-под простого железного обруча. На всех были темные платья и бусы.

— Мы ваши саседи, — с сильным армянским акцентом сказала старшая. — Пришли пазнакомиться. Мы сестры. Вот эта — Джульетта, а эта — Афелиа. Я — Гаянэ.

Сестры были смуглыми, с блестящими маслиновыми глазами, большими носами, немного усатые. Когда они через плечо растерявшегося Владимирова увидели стоящую на полу бутылку и остатки пиццы, глаза у сестер округлились.

— Зачем вы так кушали? — убито спросила Офелия. — Так только сабаки на улице кушают, а люди сидят за столом, чтобы кушать как люди!

Они затрясли головами, и бусы на старых их шеях слегка зазвенели.

— Пайдем к нам пакушаем. Есть что пакушать. Гарячее, свежее, только из печки.

Варвара вскочила с готовностью.

— Красивая женщина, — одобрительно заметила Офелия, как будто Варвара была глухой и не слышала ее. — Очень красивая. На наших армянок похожа.

В соседней квартире был накрыт стол. Над ним стоял запах. И он был таким, что дрогнуло сердце Владимирова. На секунду ему показалось, что нет никакой Германии и Франкфурта нет, а есть Ереван, где гуляют писатели. И он, молодой, в рубашке с закатанными рукавами, сидит за столом на террасе в доме покойного Оганеса, такую писавшего прозу, что завидно было, и жена хозяина полными молочно-белыми руками разрывает над белой скатертью горячий и свежий лаваш…

— Сначала путук будем кушать, — строго сказала усатая Гаянэ и сняла крышку с глиняного горшка. — Патом мы сунки будем кушать. Желудку палезно.

Покорно смеясь, они сели за стол. Офелия разлила суп по глубоким белым тарелкам.

— Да мы ведь поели… — смущенно сказала Варвара.

— Ай! Што вы паели! — с ужасом воскликнули сестры. — Какую вы гадкую пищу паели! Сабаки такую не кушают! Путук нада кушать! Пажалуйста, кушайте!

Шесть одинаковых встревоженных глаз смотрели на то, как Владимиров и его захмелевшая жена с жадностью едят путук.

— Я в жизни такого не ела, — вздохнула Варвара. — Я даже и слова такого не знала: путук.

— Как можна не знать? — И вся Гаянэ закачалась, как куст. — Теперь будешь знать и сама пригатовишь. Пайдем завтра купим баранью грудинку. Такой магазин есть хароший, в падвале, баранина свежая, зелени многа. Патом я тебя научу. Путук тебе дам. Как не знаешь путук? Гаршок этат глиняный так называется. В кастрюле нельзя суп варить, суп пагибнет. Грудинку нарежешь и варишь с гарохом.

— Аесор инч ор э? — со страхом спросила Офелия.

— Ана гаварит: «какой день?», — перевела Гаянэ. — У них в магазине баранина лучше всего в панедельник. Вчера панедельник был, завтра среда. Индз ми хангари![2] Всегда мне мешает! Начну гаварить, а ана мне мешает! Баранину режешь кусочками. — И вновь устремила свой взгляд на Варвару. — Нарежешь кусочками, станешь варить. Вада испаряется, так? Падливаешь бульон. А мясо самой нада пробавать. Паваришь, паваришь, дастанешь кусочек, атрежешь нажом и немнога пакушаешь. Кагда станет мягким, дабавишь гароха. Апять варишь, варишь и пробуешь. На ложку берешь и немнога пакушаешь…

Варвара слушала ее так, как дети, засыпая, слушают сказку. Во сне ей казалось, что завтра она, проснувшись ни свет ни заря, купит белый «гарох», потом будет резать душистую зелень, потом будут с Юрочкой кушать путук… На следующий день тоже будет варить, потом будут кушать и снова варить…

— …А брат гаварит: «Я вас всех заберу». А мы гаварим: «Как ты нас заберешь? Артур, дарагой, как ты нас заберешь?» А он гаварит: «Там нельзя больше жить. Апять везде кровь палилась. Теперь Карабах будут долго делить». Что делить Карабах? Живем и живем. Что делить этот суп? Пакушаешь суп, нада новый варить. Знаешь хаш? Тоже суп. Армяне всегда гаварят: «хаш — наш суп», а ани гаварят: «хаш — наш суп». Аткуда мы знаем, чей суп? Его в Азербайджане едят, его в Ереване едят. Зачем тагда кровь, гаварим?

— Где ваш брат? — спросил Владимиров, глядя на этих полных, с тревожно и удивленно блестящими глазами, мудрых старух. — Он что, здесь, в Германии?

— Артур ваевал, папал в плен, ранен был. Угнали в Германию. Тут и живет. Жена из Ливана. Харошая женщина. Они нас забрали. Вассаединили. Артур гаварит: «Я мамой паклялся, что всех заберу». Все дети приехали, внуки, все тут. Давно все работают. А мы уже старые, так? Пасобие дали, вот мы и живем. А как без пасобия жить? Мы сразу Артуру сказали: «Артур, дарагой, мы работать хатим. Как можно так жить?» А он гаварит: «Какая работа для вас? — гаварит. — Вы старые, без языка. Уехали с Родины, вам тяжело, душа будет очень балеть. Атдыхайте».

— Болела душа? — прошептала Варвара.

— А как не балеть? — удивились все трое. — Зачем человеку душа? Чтобы сильно балеть! Тебе хорошо, тебе есть что пакушать, а рядом живет человек — ему нечего кушать. Зачем человеку душа, если ей не балеть?

Ночью, когда, вдоволь наевшись супа, лаваша, мусахи с овощами и плова с гранатами, румяная Варвара заснула, завернувшись в брошенное на пол одеяло, и волосы, черные с синим отливом, напомнившим спину собаки, распластанной возле хозяина, легли с нею рядом, Владимиров вспомнил про Гартунга Бера.

«Через год он вернулся в эти края, ожидая, что сейчас вновь увидит ее. Поезд начал замедлять ход, приближаясь к маленькой станции, и Гартунг Бер едва удержался от того, чтобы не спрыгнуть на ходу. Ему хотелось расцеловать эту землю, и небо, которое отразилось в вагонном стекле, и чахлое дерево, обреченное на скорую гибель, поскольку шаровая молния еще в прошлом году ударила в него, и теперь это дерево медленно умирало на глазах проводников и пассажиров.

В закрытой военной школе, куда его отдал отчим, запрещалась переписка с посторонними лицами, но он так много думал о Маше и так рвался к ней, что воображение восполняло ему ее отсутствие. К тому же он был терпеливым и, отсчитывая месяцы, недели и дни до встречи, ни секунды не сомневался в том, что как только поезд остановится и он добежит до ее дома, где она встретит его, так все это сразу вернется: река, тишина, запах сонной травы и Машино теплое белое тело.

Поезд наконец остановился. Он вскинул на плечо рюкзак и побежал. Ему отворила рыжеволосая девочка, похожая на Машу большим круглым лбом и густыми бровями. Она сказала ему, что Маша умерла весной, потому что ждала ребенка, но роды наступили до срока, и она потеряла столько крови, что сразу умерла. И этот ребенок ее тоже умер.

Девочка смотрела на него по-деревенски застенчиво, но пару раз за время рассказа взгляд ее ускользал в сторону, и Гартунг догадался, что она знает такие вещи, о которых он даже не слышал. Она рассказала ему, как Маша стояла у плиты, потом вдруг легла прямо на пол и „тут родила“, а ему казалось, что и о Маше она говорит как о какой-нибудь деревенской козе или корове, которые, наверное, не раз рожали на ее глазах.

„И Маша, — сказала ему эта девочка, — была вся в крови, и даже ботинки ее стали красными“.

Гартунг не понимал, почему она рассказывает о сестре с такой безжалостной добросовестностью, и ему вдруг захотелось ударить ее за это, но он стоял и слушал, а потом, когда она предложила навестить Машину могилку, поплелся за ней на кладбище — тихое сельское кладбище с обветшалой часовенкой, фарфоровыми венками и множеством ангелочков с почерневшими от времени и отколовшимися кудряшками.

Рыжеволосая девочка сказала ему: „Ici, il est“.[3]

Гартунг увидел холмик с деревянным православным крестом и несколько розочек, небрежно воткнутых в этот холмик, уже облетевших, сухих и невзрачных…»

Владимиров настежь раскрыл окно, прислушиваясь к шуму густых деревьев внизу. Он увидел, как к дому подъехала машина, вышел толстячок с букетом и заторопился так, как будто вся его судьба зависела от того, насколько быстро он преодолеет расстояние до подъезда. И опять то же самое чувство, которое Владимиров первый раз испытал много лет назад, когда он только начинал писать и все, что он писал, вызывало в нем раздражение и тревогу своею неточностью и приблизительностью, — то же самое чувство, что он никогда не сумеет передать главного, охватило его. По опыту он знал, что бесполезно бороться с этим чувством, потому что оно справедливо, и только те люди, которые пишут для денег, или те, которые ни разу не задохнулись от страха перед своею беспомощностью, не знают этого состояния и не понимают его.

Он снова вспомнил покойного Оганеса, который жил в пригороде Еревана и изредка сочинял веселую и вкусную прозу. Вспомнил, как все удивлялись, почему он пишет так мало, не лезет наверх, не обивает московские пороги, а все сидит в своем увитом виноградом доме, читает какие-то странные книги, потягивает коньяк вместе с тихим лупоглазым человеком, бывшим своим одноклассником…

— Я тебе абъясню, Юра-джан, — говорил ему Оганес, выговаривая слова точно так же, как их выговаривали новые соседки Владимирова, — знаешь, пачему я спакойный челавек? Патаму что я не сужу никого, и мне харашо. Начнешь асуждать, сам сразу в лавушке акажешься. А я на свабоде, и мне харашо…

И умер так просто, легко и спокойно. Лег вечером спать и уже не проснулся.

Если бы не Варварины настроения, нынешнее существование их было бы вполне сносным и годилось для работы. Пособия хватало на все необходимое, городок, в котором они поселились, был мирным, спокойным, не нужно было бежать в проклятую редакцию, разбираться в дрязгах, копаться в чужих глупых текстах. Его, слава Богу, забыли, простили: и эти, и те. Политика чавкала ртом и скрипела зубами вдали от него, и высокие сосны беззвучно стояли на страже покоя. Но Варя, жена! Она не могла примириться с тем, что «не считаются с Юрочкой». Устинов вон съездил в Москву, и «к нему там прислушались». А этот, который в Америке, почти что слепой, тыщу лет в эмиграции, он тоже поехал в Москву, выступал, народ к нему прямо ломился, и женщина с третьего ряда спросила: «Абрам Моисеич, когда конец света?» И он ей ответил и дату назвал. А Зус Олешевский повез туда рукопись. С его, Зусьей, лексикой: ненормативной. И ведь напечатали, и сам Рокотич беседовал с Зусом в течение суток. Проклятая Марья Степанна взяла у себя интервью, суетилась, дошла до ведущих газет и журналов и вместе с партнером своим долговязым на этой метле своей, ведьма очкастая, летает у всех на виду, не стесняется…

Потихоньку от Юрочки неугомонная Варвара однажды поехала в Прагу. Огромная радиостанция, расположенная в центре города на Виноградской улице, раскрыла объятья жене знаменитости. Варвара и носа не успела припудрить: ее словно ветром внесло прямо в пламя. На седьмом этаже в кабинете с большим окном, уставленном домашними цветами в горшках, сидел князь в шестом поколении Петя Волконский, который так долго жал руку Варваре, что стала немного чесаться ладонь. Потом, отирая лоб носовым платком с вышитым на краешке фамильным вензелем, Петя начал расспрашивать о здоровье Юрия Николаевича и очень просил его дать интервью, но только «по-честному». Варвара вспыхнула, сказала, что муж никаких других, нечестных, интервью никогда не давал и не будет давать, но занят безумно, он пишет роман. Князь Петя вздохнул и заметил, что если бы сам Александр Исаич вступился, то не было бы увольненья с работы. Варвара опять вспыхнула, зная, что муж ее, Юрочка, лучший писатель, чем мрачный отшельник, засевший в Вермонте.

А дальше случилась история, попортившая Варваре много крови и, главное, — совершенно неожиданная и незаслуженная история. Началось с того, что в Петин кабинет развязно ворвался средних лет невысокий мужчина с порочным и нервным лицом. Поскольку он был с бородой, то порочность была осмотрительно спрятана в бороду.

— Варенька! — воскликнул развязный мужчина и влажной от пота своей бородою уткнулся в смущенную руку Варвары. — Да сколько же мы не видались-то, Бог мой!

Варвара не сразу вспомнила пропотевшего, которого много лет назад встречала изредка в ресторане ЦДЛ, куда ее с двумя университетскими подружками, совсем молоденькую, пропускали по блату. Он, кажется, был литератором. Прозу писал. А звали его?

— Ваня! Ваня Вернен! — закричал бородатый. — Уж вижу: забыла! А я не забыл! Смотрел на тебя тогда, думал: «Ах, Маша! Ну, как хороша, а не наша!»

Искренние глаза Вернена сияли такой доброжелательностью, что Варвара, знающая, что все на свете литераторы люто завидуют Юрочке, почти успокоилась. Радостный Вернен тут же предложил записать на пленку интервью с супругой Владимирова. Немедленно, сразу в эфир. Тут Варвара замешкалась. Юрочка мог и не одобрить ее самостоятельности.

— Сначала мы отрепетируем, Варя! — не давая ей опомниться, продолжал Вернен. — На сколько вы к нам?

— Я сегодня уеду.

— А мы не отпустим! Ведь правда, Петюня? Засели там, в этом своем Нюренберге!

— Мы с Юрой во Франкфурте, не в Нюрнберге, — сказала Варвара.

— А мне — один хрен! Я вашу Германию так называю! А что, я не прав? Ведь фашист на фашисте! А здесь вы где, Варенька? Кто у вас в Праге?

— Так я же сказала: нигде! Я на поезд…

— Какой еще поезд? Ведь правда, Петюня? Жены моей нет, — тут Ваня Вернен спохватился. — Вернется жена моя вечером. Милости просим!

Варвара Сергевна попросила разрешения позвонить Юрочке и спросить, как он отнесется к тому, что она задержится в Праге на целый день. Владимиров звучал глуховато и напряженно, к телефону подошел не сразу: опять, значит, изнемогает в работе. Положив трубку, Варвара почувствовала вдруг такую тоску по этому тихому обожаемому человеку и такое неистовое желание показать всему миру, кто такой Юрий Владимиров, что согласилась и на утомительные разговоры Вернена, и на ночевку в чужом доме, и на завтрашнее интервью. В ожидании вечера успела, кстати, еще пройтись по магазинам, где, разные вещи примерив, со вздохом купила в конце концов только носочки. В пять часов пополудни, как договаривались, Варвара вошла в массивный и прохладный подъезд старого пражского дома, живо напомнившего ей арбатские старые дома, поднялась на четвертый этаж по каменной, со стертыми ступенями, широкой лестнице и позвонила в высокую и добротную дверь.

Ваня Вернен в цветастой гавайской рубашке, подчеркивающей простодушие его улыбки, — весь в розовых птицах и синих лианах, в широких, почти до колен, красных шортах, с сигарой во рту, как родственник, стиснул Варвару в объятьях.

— Ну, слава те, Господи! Свиделись! Варька! Ведь как расцвела! Была-то как палка: худющая, бледная! А вышла — царица!

Варвара Сергевна немного смутилась.

— Давай раздевайся! Умойся! Расслабься! — грохотал Ваня Вернен, растроганно рассматривая Варвару. — Я там полотенце тебе приготовил, халатик свежайший, помойся, попарься! Сейчас тебя буду кормить! Сам готовлю! Продукты здесь, Варенька, лучше парижских!

Квартира оказалась большой, четырехкомнатной. Окон было много, свет лился нещадно. Растерявшаяся Варвара Сергевна пошла в ванную, тоже очень напомнившую ей старинные арбатские ванные, приняла душ, надела предложенный Ваней халатик — действительно чистый и очень уютный — и, довольная, что так замечательно устроилась на ночевку в чужом городе, вернулась в столовую. Ваня Вернен в просторном белом фартуке поверх своих птиц и лиан ярко-синих вовсю хлопотал у стола.

— А здесь мужики у нас стряпают, во как! — сияя, сказал он Варваре. — Не веришь? У вас там, в Германии, жрать-то ведь нечего! Сосиски одни да гнилая капуста! Что? Скажешь, не так? Ну, в Америке — Зус. Я с этим не спорю. Писатель он средний, а вот поросенка зажарит — что надо! Подаст как живого. Да, Зус — это сила! А булки какие печет! Колбаску сам делает, яблочки мочит! Жена его, Кирка, работает, дом весь на нем. Но Зус-то где, Варя? Ведь он под Нью-Йорком! Поди доберись! Но я теперь Зуса нисколько не хуже! Вот только что хлеб не пеку, врать не буду! Вы кушайте, Варенька, вы угощайтесь!

Вернен, судя по всему, очень старался угодить супруге прославленного Юрия Владимирова и рвался во всем быть полезным. Варвара Сергеевна порозовела от удовольствия. Угощение было очень вкусным, а баранью ногу Иван зажарил так, что Зус Олешевский бы лопнул от зависти. Коньяк тоже пился легко и приятно. Вернен подливал, и Варвара хмелела.

— А где же жена ваша, Ваня? Жена где? — вдруг, вся встрепенувшись, спросила Варвара. — Ведь вы ее вечером ждете сегодня?

— Жена-то? Аглая? — спросил пьяный Ваня. — Жена там, в Мадриде, у дочки, похоже. А может, у сына. Она ведь гречанка. Взяла моду ездить! Нет, мне бы такую жену, как у Юрки! Чтоб дома сидела да книжки писала!

— Я книг не пишу, — усмехнулась Варвара.

— Ну, ладно, неважно! Мои чтоб читала!

И вдруг, перегнувшись на стуле, Ваня Вернен крепко поцеловал Варвару в губы. От неожиданности Варвара выронила вилку и отшатнулась.

— Красавица, радость! — забормотал Вернен. — Не бойся, никто не узнает! У нас как в лесу! Мы задворки Европы! Поедем в Венецию! Хочешь в Венецию?

— Зачем мне вдруг с вами в Венецию? — темнея лицом, удивилась Варвара.

— Что значит зачем? На гондоле кататься!

— Нет, вы сумасшедший! — И Варвара бросилась в ванную, где оставила платье. — Пустите меня!

— Постой! Подождите! — Вернен, подвернувши большой белый фартук, упал на колени. — Куда же вы, Варя! Чем я вас обидел?

Варвара Сергевна приостановилась.

— Жена ваша скоро приедет?

— А черт ее знает! — с досадой воскликнул Вернен. — Сначала сказала: сегодня приеду! Потом позвонила, сказала, что в среду! Она ненормальная, Варя! Испанка! Ей только быков на арене дразнить! А я погибаю! Я страшно несчастлив!

Он стал совсем красным и вдруг зарыдал. Этого Варвара Сергевна никак не ожидала.

— Давно вы женаты? — спросила она с непритворным участьем.

— Всю жизнь! — признался Вернен. — Мальчонкой женился. По страстной любви. Она из Гаваны, мы с ней расписались. Меня вызывали, конечно, стращали. Но я разве слушал кого? Готов был за ней хоть куда, на край света! И тут началось! То скандал, то измена, внебрачные связи, внебрачные дети…

— Чьи дети? — смущенно спросила Варвара.

— Жены, разумеется! — вскрикнул Вернен. — А я принимал, я кормил и воспитывал! Бесславный стрелок, одинокий охотник…

Варвара почувствовала жалость к одинокому охотнику, по-прежнему стоящему на своих голых мясистых коленях.

— Я, Ваня, пойду, — прошептала Варвара. — Не плачьте, пожалуйста. Все образуется.

— Да что образуется, Варенька! Поздно! А мог ведь писать! И писал! И неплохо! Получше, чем многие! Даже и Юра…

Вернен спохватился. Варвара слегка усмехнулась презрительно: какие, однако, дурацкие мысли… Брякнувший нелепость Иван с трудом поднялся, перебирая оборки красивого своего фартука.

— Меня одиночество, Варенька, съело. Помру здесь один, и никто не узнает… Могилка травой зарастет…

Варвара Сергевна не знала, на что решиться. Последний поезд во Франкфурт ушел. Денег на гостиницу могло не хватить. Вернен оказался несчастным и кротким. Конечно, не будет он к ней приставать…

— Не буду я к вам приставать, — как будто подслушавши мысли Варвары, сурово поклялся Вернен. — А завтра возьму интервью, как хотели.

Варвара решилась.

— Куда мне лечь спать? Я могу на диване.

— Зачем на диване? — отводя набрякшие слезами глаза, пробормотал Ваня. — Вы ляжете в спальне, а я на диване.

Оставшись одна, Варвара Сергевна потуже завязала халатик и с замиранием сердца легла на большую супружескую кровать, не снявши с нее покрывала. Свинцовая, как говорится, усталость смежила ей веки. Заснула она крепко и не услышала того, как скрипнула дверь в эту самую спальню и страстный Вернен в своей пестрой рубахе, как Каменный гость, вырос вдруг на пороге. Ступая на цыпочки и беззвучно шевеля незаметными внутри бороды розовыми губами, он вплотную подошел к кровати и наклонился над разметавшейся во сне Варварой. Потом осторожно лег рядом. Варвара невинно и ровно дышала. Скосив на нее конский огненный глаз, Вернен своей сильной и страстной рукою накрыл ее теплый живот под халатом. Варвара проснулась и вскрикнула.

— Варвара! — обдавши ее коньяком и сигарой, сказал неуемный Вернен. — Поверь мне: никто никогда не узнает! Пустыня, Варвара, задворки Европы!

Варвара изо всех сил ударила его ладонью по мясистой шее. Вернен зарыдал.

— Ты бей, не стесняйся! — сказал он сквозь слезы. — Я сволочь, подонок, но я по любви!

— Пошел вон, мерзавец! — сказала Варвара и сильной рукой оттолкнула Вернена.

— А хочешь, в окно сейчас прыгну?

Сделавши это неожиданное предложение, отчаянный Ваня залез на окошко и ноги свои свесил вниз. Нетрезвое тело его зашаталось, грозя вот-вот рухнуть на спящую Прагу.

— О нет, мне жизнь не надоела, но это, Варвара, не жизнь, а издевка!

Варвара пыталась стащить его на пол, Вернен упирался, слезать не хотел и был в миллиметре от гибели.

— Послушайте, Ваня, вам нужно лечиться! — дрожа, зашептала Варвара Сергевна. — Я замужем, Ваня, люблю только Юрочку…

Вернен улыбнулся ей скорбной улыбкой и спрыгнул обратно, на мягкий ковер.

— Напрасно спасла… Помешала. Напрасно! Сейчас был бы грудой костей…

Варвара Сергевна тревожно вздохнула.

— Жене все останется, деткам внебрачным! А я пропахал двадцать лет на «Свободе», — эфир за эфиром, — в эфир и направлюсь!

Махнув рукой и сгорбившись, Вернен вышел наконец, плотно притворив дверь. Варвара Сергевна осталась одна. Ей даже и подумать было страшно о том, что утром придется увидеться с Ваней. А может, уйти потихоньку сейчас? Но ночь ведь на улице, темная ночь, — куда же идти?

К утру Варвара задремала и проснулась только в десять. Мужественные шаги хозяина доносились из большой комнаты. Варвара пригладила волосы и, набравшись духу, вышла из спальни. Вернен, свежий, чистый, приятно пахнущий сдержанными мужскими духами, в рубашке под цвет светло-синему небу, опять хлопотал у стола:

— Ну, ты заспалась! Заспалась, моя радость! Всегда говорю, что нигде так не спится, как только у близких друзей! Звонила вот только Аглашка из Генуи, я ей говорю: «У нас Варя ночует. А ты там гуляешь, дуреха!» Аж в слезы: «Держи ее и никуда не пускай! Сажусь в самолет, вылетаю!» «Э, нет, — говорю, — дорогая! Дел много! На радио ждут нас!» Рыдает, дуреха!

Варвара Сергевна чуть в обморок не упала от услышанного. Развязный, хозяйственный Ваня Вернен, приблизившись, поцеловал ее в щеку. Его поцелуй был по-братски добротен. За завтраком он деловито обсудил положение Владимировых на Западе и очень советовал, чтобы Юрий Николаевич как можно острее реагировал на российские события.

— Зачем? — от души удивилась Варвара.

— Что значит зачем? А иначе забудут. Роман писать — дело, конечно, святое. Но нам сейчас, Варенька, не до романов. От нас сейчас, Варенька, много зависит. Они, Варя, брешут, и мы, Варя, брешем. Ну, это я так, антре, ну, между прочим… Анализ, конечно, события, факты, но люди есть люди, всем хочется кушать… Я сам тоже начал писать повестушку. И лихо пошло! Очень, Варенька, лихо! Но времени нету. Кусок, в общем, хлеба…

Плотно и вкусно позавтракав, Ваня Вернен подхватил Варвару под руку и вместе с Варварой пришел на «Свободу». Там он усадил ее в полутемную кабинку и взял у нее интервью. Варвара отвечала невпопад, хотя очень старалась не ударить в грязь лицом и не опозорить Юрочку.

Во Франкфурт вернулась под вечер. У самого лифта столкнулась с Джульеттой.

— Галодная? Пряма с дароги! Пайдем, и пакушаешь! Он дома сидит, книжку пишет. Абед не варил, ему некагда была. А я рана утрам бозбаш пригатовила!

— Скажите мне честно, Джульетточка-джан, — плаксиво спросила Варвара Сергевна, с охотой поевши бозбаша. — Вот вы овдовели лет в двадцать, и что же? И как же вы жили потом? Ну, без мужа?

Джульетта строго посмотрела на Варвару сквозь очки.

— Что значит как жили? А как была жить? Асталась с тремя. Арменчику было четыре, Садэ и Татевику по палтора. Ведь я гаварила, как муж мой пагиб? В гарах он пагиб, не вернулся. Аплакали дома, а тела не видели. Вот я и асталась. Адин забалел, другой кушать папросит, а третью ташнит. Кручусь, как магу. Для себя ни минуты. Саседи мне, помню, тагда гаварят: «Паслушай, Джульетта, ты замуж иди! Красивая женщина ты, — гаварят, — зачем так живешь? Не жалеешь себя!» А я гаварю: «Мае сердце в гарах. В гарах, — гаварю. — Как без сердца любить? Теперь я детей сваих только люблю, чужого мужчину любить не смагу». И так пражила многа лет, сорак лет. Патом вдруг балеть начала. Пашла тагда к доктару и гаварю: «Зачем, — гаварю, — галава так балит? И вся так слабею савсем?» — гаварю. А доктор тагда пасматрел на меня и так гаварит: «Жить без сэксы нельзя. Всем женщинам в мире так сэкса нужна, вы мне не паверите! А то, — гаварит, — арганизм без нее, без сексы, слабеет». А я гаварю: «Не нужна мне сэксы такой, — гаварю, — мой муж, Ардаван дарагой, — гаварю, — из гор не вернулся. Пагиб он в гарах. Какая же мне теперь сэкса нужна? Кагда я вдава? — гаварю. — Зато Ардаван мой со мной, и я с ним». Вот так и ушла. Доктар мне не памог.

Варвара поцеловала Джульетту-джан в седой ее и аккуратный пробор, пошла потихоньку к себе. Юрочка, весь в сигаретном дыму, небритый, голодный, сидел за столом, стучал на машинке.

На следующий день интервью с женой писателя Юрия Владимирова передали по радио. Владимиров выслушал с неудовольствием, но Варе не стал ничего выговаривать, вздохнул только:

— Лучше держаться подальше. Ведь как Маргарита сказала соседкам? Что обе они хороши. Так и есть.

Роман его мучил. Так мучил, что по ночам, воровато оглядываясь на спящую Варвару, он подходил к холодильнику, доставал оттуда водку и быстро выпивал две-три рюмки. Ненадолго отпускало. Стоял на балконе, курил. Потом возвращался к столу. Садился. И вновь принимался стучать на машинке. Иногда ему хотелось сдаться, бросить в мусорную корзину все, что он написал, и приняться за что-нибудь простое, доступное, как детектив или пьеска. Злоба на собственную бездарность душила его. Он со страхом чувствовал, что сейчас никого не любит так сильно, как любил прежде, никто и не нужен ему. Только этот роман. Все, что произошло за два года, все, что он с таким трудом пережил: уход из семьи, новый брак, отъезд из дома, неопределенность будущего, одиночество, тоска по Арине и Кате, — все это сейчас отступило куда-то, размокло, размазалось, стало бесцветным.

Остался один Гартунг Бер. Зачем он ему? Ведь сказано в Библии: «Видел я нечестивца грозного, расширявшегося, подобно укоренившемуся, многоветвистому дереву. Но он прошел, и вот, нет его, ищу его и не нахожу. Наблюдай за непорочным и смотри на праведного, ибо будущность такого человека есть мир».

Он был «нечестивцем», его Гартунг Бер. И он расширялся, он укоренялся, он не отпускал. За Гартунгом не было — мира. И все же его нужно было понять. Поскольку не с Гартунга ведь началось. «Волчат» заловили туда, внутрь зла, и там, внутри зла, их и бросили сразу.

«Гартунг вернулся в школу, зная, что Бога, которому он молился весь истекший год, прося Его как можно скорее соединить их с Машей, нет и никогда не было. Теперь, засыпая, он рисовал себе картины жуткой мести всему на земле, как делал тогда, когда мама собралась замуж и сняла со стен все отцовские фотографии. Кроме отвращения к Богу, которого не было, в нем наступило отвращение к девушкам и молодым женщинам. Как только он думал о Маше, ее тело, позолоченное светом пробившегося сквозь деревья солнца, ее ярко-красные, вспухшие от его поцелуев губы, ее молодые и круглые локти терзали таким наважденьем любви, что он старался как можно скорее отвлечься на что-нибудь, лишь бы не застонать и не разрыдаться, но как только он представлял себе обнаженной какую-то другую девушку — хотя бы миловидную сестру своего приятеля Освальда, — в нем вмиг поднималась такая гадливость, как будто бы он раздавил червяка».

Варвара еще спала, — он помнил, что в это утро она долго спала, — когда он спустился к почтовому ящику за забытой вчера почтой. В открытую дверь подъезда вошел тот самый толстяк с букетом, которого Владимиров уже заметил однажды, несколько недель назад, когда он курил на балконе. Сейчас, встретившись глазами с Владимировым, толстяк вдруг смутился и сразу шмыгнул прямо в лифт.

Владимиров вынул из ящика кучу макулатуры, внутри которой оказалось Катино письмо.

«Мама умерла неожиданно, утром во вторник. Вскрытие показало внезапную остановку сердца, следствие обширного инфаркта. Она никогда не жаловалась на сердце, хотя я уже давно замечала, что по утрам она бывала слишком бледной. Папа, я знаю, что, несмотря на то что вы с мамой расстались, ты любил ее, и она тебя тоже любила. Я всегда чувствовала это. Тебе сейчас больно, я знаю. А мне — так, что я даже не буду писать тебе об этом. Совсем не могу быть дома одна, все время чувствую маму, а иногда чувствую, что и ты где-то рядом. Как будто вы оба по-прежнему вместе. Я не знаю, когда ты получишь это письмо, да и получишь ли, но звонить не хочу. Нет, лучше письмо.

Мне удалось договориться на кладбище и похоронить маму рядом с дедушкой и бабушкой. Сначала на меня орали, что там нету места, могилы осели и что-то еще, но за деньги можно добиться всего, и я получила разрешение. У нас выпал снег, а в пятницу, когда были похороны, ночью вдруг сильно подморозило. А только конец сентября. Отпевание было в ваганьковской церкви, в которую мама всегда заходила и ставила свечки дедушке и бабушке. В церковь пришли все мамины друзья, все, с кем она работала в больнице, много было моих подруг. Меня удивило, что добрались даже Ника с Тамарочкой. Им ведь далеко, да и Ника себя очень плохо чувствует. Мама лежала совсем молодой, казалась просто девочкой. Я ее сначала даже не узнала. Потом узнала, конечно. Я так долго, не отрываясь, смотрела на нее, что мне вдруг показалось, как будто у нее слегка шевельнулись ресницы. Знаешь, папа? Я ничего не понимаю про смерть. Считается, что, раз я врач, я должна понимать все или почти все. Иногда мне кажется, что я просто схожу с ума, до того мне нужны вы оба: мама и ты».

Дочитав письмо, Владимиров аккуратно сложил его пополам и сунул в карман пижамы. Потом он вызвал лифт, хотя возвращаться домой не собирался. Лифт, однако, приехал и раскрыл свои дверцы. Владимиров постоял, дождался, пока лифт снова уплывет наверх, и вышел на улицу. На улице было тепло, но шел листопад полным ходом, и мертвые эти прекрасные листья летели порывисто, словно хотели, чтоб люди смотрели на них, как на птиц.

Он попытался представить себе все, о чем написала Катя. Арина была похожа на девочку, когда ее отпевали в церкви. А когда он первый раз увидел ее, она и была девочкой. В ноздри ему ударил снежный запах зимы, запах свежего льда, и тут же из темноты вылепилась девочка в синей безрукавке, которая никак не могла затянуть шнурки на ботинках, сидя на корточках возле самого фонаря. Вспоминать об этом было не так больно, как представлять себе Арину в гробу, и казалось, что Владимиров вспоминает не себя и не ее, а каких-то почти незнакомых людей, которые так и остались на льду. Пришли на каток и живут там под музыку. Он даже мысленно дотронулся ладонью до запорошенного снегом ботинка этой девочки и тут же почувствовал холод конька, тепло ее тонкой ноги и этот совсем удивительный запах: ее больших, мокрых, распаренных варежек.

Но тут вдруг ударила боль такой силы, что он, замерев посреди тротуара, схватился за сердце. Болело не сердце, а где-то внутри, совсем глубоко в животе, и тошнило так сильно, что он начал шарить глазами вокруг, не зная, куда бы пристроиться так, чтоб люди не видели, как его вырвет. Она умерла. Вот и все. Дойдя до конца Винерштрассе, он повернул обратно и через пятнадцать минут вновь оказался у подъезда своего дома. Варвара с расширенными страхом глазами открыла ему дверь.

— Письмо вот от Кати, — сказал Владимиров, нажимая рукою на письмо в кармане. — Арина скончалась.

Варвара отступила на шаг и молча пропустила его в комнату. Владимиров прошел мимо, ссутулившись, сел за стол. Она продолжала стоять в коридоре. Эта женщина, его жена, которая прежде причиняла ей столько мук и унижений, ушла вдруг внезапно и так далеко, что чувства, и мысли, и страсти Варвары отныне ее не касались.

Юрочка сидел, положив руки на скатерть, и смотрел в одну точку. Варвара осторожно опустилась на краешек стула рядом с ним.

— Юрочка, — сказала Варвара, борясь с охватившей ее пустотой. — Ты выпил бы кофе… Не хочешь?

Владимиров бегло взглянул на нее и тут же отвел глаза. Она хотела было погладить его по голове и даже немного сочувственно сморщилась, но он отклонился вдруг резко и весь покраснел, словно сделал бестактность.

Зима прошла тихо. Владимиров много работал, Варвара томилась, звонила Мишане, который любил с ней посплетничать, но часто бывал слишком пьян, язык у него заплетался. Винявский болел, Марь Степанна притихла, лечила его колдовством. Все часто куда-то надолго летали, а многие ездили поездом. То Вена — Москва, то Москва — Петербург, то снова Москва, то зачем-то Рейкьявик. Везде были встречи, столы и беседы.

Случались скандалы, пока без дуэлей, и кроме того, чтоб толкнуть сильно в грудь, ничем роковым никогда не кончалось. К тому же и возраст давал себя знать: толкнешь подлеца, а наутро — давление. Один замечательно умный филолог сорвался однажды всерьез и прямо на сцене ударил врага. Ударил неловко и даже не сильно, но враг побелел, отступил, а наутро его унесли на носилках в больницу. Вернулся под вечер, но был так напуган, что месяц людей обходил стороной. Боялся опять схлопотать по щеке, хотя был когда-то любимцем Ахматовой.

Юрочка стал несколько скрытен, но то, что любовь его не угасала, а стала еще даже более острой, Варвара теперь ощущала все время. Она не связывала это со смертью Арины и очень бы рассердилась на того человека, который посмел ей об этом сказать. Но именно это и было причиной наставших сейчас перемен. Владимиров начал тревожиться, когда легкомысленная Варвара Сергевна задерживалась в магазине, простужалась, кашляла, а по ночам, когда она уже спала, он вдруг подходил к ней, наклонялся, как мать наклоняется к только что родившемуся у нее ребеночку, и слушал, как Варенька дышит. Бывало, она что-то начинала доказывать ему, сетовать на его инерцию, на то, что он так кропотливо работает, а он смотрел на нее отсутствующими глазами и думал о чем-то другом, но стоило Варваре загадочно сообщить, что у нее кружится голова или стреляет под лопаткой, он вдруг начинал волноваться так сильно, как будто она — не дай Бог — умирает. Садился в ногах и сидел, как собака.

— Завишу я, Варя, — сказал он однажды. — Смотри не помри до меня, я не вынесу.

И физическая любовь его к ней изменилась. Куда-то исчезло веселое счастье. Теперь каждая телесная близость их несла в себе словно бы страх расставанья, и если бы Варвара не знала своего мужа так, как она его знала, и не любила каждый волос на его голове, и запах его пота, и звук его кашля сквозь утренний сон, она бы могла испугаться той силы и, главное, той нескрываемой боли, какая была на лице его в эти, не частые, впрочем, минуты любви.

Начало марта было таким теплым, что можно было гулять и сидеть на балконе без пальто. А в апреле случилось событие. Собственно, событием это даже и нельзя было назвать, но в той однообразной жизни, которая досталась Варваре Сергеевне на чужбине, любое ее отклоненье от нормы могло считаться событием. Во Франкфурт по делам устройства очередной конференции приехали Ваня Вернен с коллегой и другом Петюней Волконским. Остановились в очень хорошей гостинице и наутро, румяные, бодрые, полные сил, подкатили на добротной, хотя и не новой машине к подъезду Владимирова. Гаянэ с корзиной баранины, только что купленной, как раз возвращалась домой и, увидев двоих незнакомцев, которые говорили по-русски и по бумажке проверяли адрес, сурово спросила, кого они ищут.

— Писателя из Москвы, Юрия Николаевича с супругой, знаете? — несколько насмешливо спросил ее Ваня Вернен.

— Друзья маи близкие, — сдержанно ответила Гаянэ. — А вы па какому вапросу?

— А мы их сейчас повезем в Баден-Баден, — сверкая зубами, ответил Вернен. — Бывали небось в Баден-Бадене?

Гаянэ в страхе всплеснула руками.

— Ай! Там, где голые люди купаются? Зачем мне туда? Савсем нада стыд патерять, чтобы голым купаться! А Юрий туда ни за что не паедет! Сидит за сталом, раман пишет! Зачем ему Баден? Что в Бадене делать?

— Посмотрим, посмотрим, — посмеиваясь, сказал ловкий и спрыснутый духами Вернен. — Сейчас убедимся, чего он там пишет…

Варвара открыла приятелям дверь. О приезде их было известно, так что она приготовилась: стояла сейчас в желтых узеньких брючках, ресницы накрасила, челку подстригла. И в кофточке белой.

— А Юрочка дома? — слегка растерявшись, спросил ее робкий Петюня Волконский.

Владимиров сильно изменился за эту зиму. Не то чтобы он похудел, побледнел, но строгое и вопросительное выражение запавших глаз его удивило сотрудников радиостанции. Он, видимо, был так сильно погружен во что-то свое, что не удосужился даже стереть с лица это углубленное и пугающее посторонних людей выражение, связанное, скорее всего, с работой над тем романом, о котором предупредила их застенчивая и целомудренная Гаянэ.

— Совсем вы завяли здесь, в этой дыре! — заливисто расхохотался Вернен. — А мы вас сейчас развлечем! С вещами на выход!

Сели все вместе в просторную машину, поехали в Баден. Сквозь сосны светило весеннее солнце, вдали лиловели развалины замка. Когда-то и там умудрялись рождаться, дряхлели, обедали и вышивали. И где-то, бесспорно, осталась та нитка, а может быть, даже и белое кружево, ведь так не бывает, чтоб все вдруг исчезло: всегда остается хоть крошка, хоть капля…

В купальнях Баден-Бадена, прославленного курорта, никто и ни разу не вспомнил о смерти. Здесь помнили о чистоте, о здоровье, о женщинах, если ты, скажем, мужчина, с другой стороны: о мужчинах, когда ты — еще не карга, не старуха и вся раздеваешься до основанья, нисколько и не беспокоясь, что рядом увидят твои одряхлевшие груди, — так вот, говорю: не когда ты старуха, а женщина с кровью, и плотью, и прочим. Здесь думали об удовольствиях жизни, ее бесконечности, дивных удобствах, поэтому все, кто купался, плескался и пил горячую мутную воду (не поинтересовавшись, кстати, а кто там ее подогрел в темноте подземелья?), — все эти веселые голые люди нисколько друг друга ни в чем не стыдились.

Варвара Сергевна надела красивый купальник, купленный еще год назад на распродаже, — чудесный купальник, и стоил недешево, — завернула узлом свои черно-синие волосы и смело пошла прямо к первой купальне, где били фонтанчики из-под воды. На подступах к этой воде стояли Вернен и Волконский. Волконский был строго прикрыт полотенцем, на ногах у него зеленели прозрачные пластиковые тапочки, сквозь которые застенчиво просвечивали розоватые ноготки. Вернен же был весь обнажен. Он был в золотистом пуху на предплечьях, в обильном оранжевом мехе над грудью, похожем на каракульчу, но крупнее, живот же был темен от грубого волоса, как будто Вернен, проползая по жизни, испачкал его и еще не отмыл.

— А Юрочка где? — прошептала Варвара, глаза отводя и краснея, как роза.

— Сейчас, сейчас выйдет! — ответил Волконский. — Пошел за вторым полотенцем.

— Ну что же, наяда моя дорогая! — Вернен подмигнул ярко-красной Варваре. — Скидайте с себя предрассудки прогресса, пойдемте купаться!

— Варенька, — вмешался Волконский, — я вас уверяю, что тут никто ни на кого не смотрит! Удивительное место в том смысле, что здесь действительно становишься младенцем! Купаешься просто, как будто в раю.

— В раю было двое, — сказал за спиной Варвары Сергевны тусклый голос ее мужа. — А здесь слишком много людей.

— По мне даже лучше! — воскликнул Вернен, быстро плюхаясь в воду, и сразу пошел шумный пар с того места, куда он исчез. — А мне веселее, когда я с народом!

Круглая радостная голова его вынырнула из кипятка и, мокрая, с большими выразительными залысинами, заскользила по поверхности бассейна.

— Давайте ко мне! Тут вот похолоднее! А там прямо чуть не сварился! Ей-богу!

Варвара Сергевна подумала-подумала и пошла в сауну на второй этаж. Саун было много, и она выбрала самую маленькую. На деревянной скамеечке сидела пожилая обнаженная пара: муж и жена. Муж читал газету и на Варвару Сергевну не обратил никакого внимания, а жена вежливо сказала ей «гутен таг» и принялась смазывать розовым кремом свои очень длинные старые ноги.

В сопровождении Вернена и Волконского писатель Владимиров, завернутый в розовую простыню, с неловкой усмешкой на лице, проследовал между тем в парную. Парная была вместительной залой, в которой могли бы устроить банкет, когда бы не так было жарко и влажно. На широких, пахнущих терпкими маслами скамьях лежали голые грешники, закрывши глаза и раскинувши руки. Другие такие же голые грешники стонали и выли в прозрачных кабинках. Их там обдавало шипящей струею.

Владимиров остановился на месте. Вопрос, пропоровший вдруг голову, был странен ему самому: что почувствовал Гартунг Бер, когда он увидел тех голых евреев, которых должны были вот-вот убить?

«Говоря по правде, я шел туда и боялся, что не выдержу этого зрелища и упаду в обморок, — писал Гартунг Бер в дневнике. — Но ничего этого не произошло. Среди этих голых и ни о чем не подозревающих людей оказалось несколько красивых молодых девушек. На секунду мне стало жаль, что ни одна из них уже никогда не станет матерью. И тут же я подумал о том, сколько несчастья принесло миру это племя, и жалость моя словно сразу засохла. Если не нашлось никого, кроме нас, немцев, чтобы остановить этот кипящий поток зла, остановить дальнейшее распространение этого порочного семени среди остальных народов, значит, нужно закрыть глаза на все и выполнить свою миссию. Но ночью, когда я вновь вспомнил все это, мне стало казаться, что я умираю. Как будто вдруг кончились сразу все силы».

Через десять минут появилась Варвара Сергевна с пучком на голове и начисто смытыми ресницами. Она была в белом большом полотенце. Такая вот, можно сказать, Эвридика. Растерянно щурясь, жена отыскивала его глазами, и он вдруг со злостью подумал, что, если бы она не боялась сделать того, что будет ему неприятно, она бы, наверное, сняла полотенце. Ему стало тошно, как будто бы это уже и случилось и голые люди с большими задами увидели Варю как есть, целиком.

Владимиров подошел к ней и потянул ее за руку.

— Ну, хватит! Пошли!

— Вы куда-а-а? — зарычал, вырастая из огромного, только что образовавшегося завитка пара встревоженный Ваня Вернен. — Да мы половины еще не попробовали!

— Э, нет… Мне противно, — пробормотал Владимиров и увидел, как удивленно блеснули сквозь кипяток Ванины глаза. — По мне, если баня, так баня. И мыться в ней нужно отдельно. Вот здесь — мужики, а вот здесь, значит, бабы. А это какой-то абсурд, идиотство….

— Советский вы человек, Юрий Николаевич, — вздохнул проницательный Ваня Вернен. — Советский человек знаете чем отличается от несоветского человека? Тем, что ему ничего не нравится. Живет в дерьме, никуда не вылезает, картошку жрет с луком. А как услышит про то, что в Париже Лувр есть, а в ресторанах фуа-гра подают, так сразу плюется: «Не дай Бог мне в этот Париж! Ни за что не поеду!» Да кто тебя звал-то, что ты так плюешься?

И лето прошло так же тихо. В середине сентября Варвару Сергевну вдруг пригласили именно в Париж, поскольку там тоже была конференция. И Владимирова пригласили, но уклончиво: мол, темы такие, что вам не понравятся.

— Юрочка! — крикнула ему Варвара из кухни, помешивая ложкой суп на плите. — У них первый доклад знаешь какой? «Отличается ли женщина от мужчины?» Мне программу прислали.

— Давай, Варя, выпьем! — Владимиров, потягиваясь, вышел к ней с красными от полопавшихся сосудов глазами. — Тот же самый вопрос встал перед строителями социализма после революции. Недалеко убежали.

— Синхронные переводчики будут, — продолжала Варвара. — Участвуют докладчицы из России, Франции, США, Зимбабве — ты только подумай: Зимбабве! — и, Юрочка, Сирии! Ну, тут я совсем уж теряюсь. Как же она из Сирии на конференцию попадет? Ведь им даже лиц нельзя открывать! Законы же есть!

— На то и закон, чтоб его обойтить! — зевая, ответил Владимиров. — Так я тебя выпить просил.

— Ну, давай! И суп доварился.

Суп разлили по тарелкам, разломили лаваш, который каждое утро доставляла Гаянэ, и чокнулись звонко.

— Пошла хорошо! — покрутил головой Владимиров. — Еще наливай! Приедешь в Париж и доложишь: «ничем». Ничем наша женщина не отличается. Давай наливай!

Офелия, чье потное лицо было немного лиловатым от полей широкой соломенной шляпы, вышла из лифта и остановилась, как будто ее вдруг повергли в столбняк. За дверью Владимировых громко пели пьяные голоса знаменитого писателя Юрия Николаевича и его жены Варвары Сергевны.

— Ой, мороз, моро-о-оз! Не моро-о-озь меня-я-я! Не морозь меня-я-я, моего-о-о коня-я-я!

— Ани забалели! — быстро поняла Офелия. — Хазяйство прапьют!

— Моего-о-о коня-я белогри-и-ивого-о-о! У меня-я-я жена-а, ой, ревни-и-и-вая-я! У меня-я-я жена-а, ой, краса-а-авица, ждет меня до-о-о-мой, ждет, печалится-я-я! — надрывались пьяные. — Я верну-у-усь домо-о-ой на зака-а-ате дня-я, обниму жену-у, напою-ю коня-я-я! Напою коня-я-я да приля-я-ягу спать! Не моги-и-и-и, мороз, казака-а пугать! Разожгу-у в печи-и пла-а-амя жаркое-е, у мое-е-ей жены-ы-ы губы сла-а-адкие-е-е!

Перед самым отъездом в Париж Варвара почувствовала себя плохо. Объяснить, в чем именно это заключалось, она почему-то не смогла, но жаловалась на дикую слабость. Пришлось сесть в машину и по жаре, по раскаленной, несмотря на середину сентября, дороге поехать к доктору во Франкфурт. Доктор Пихера, чех по происхождению, человек молодой, светлоглазый и отзывчивый, долго мял и щупал нежный Варварин живот, велел подняться на третий этаж и сдать кровь на «cito», отчего и результат был получен почти сразу же, в течение двадцати минут. — Вам нужно проверить кишечник, — с сильным акцентом сказал по-русски доктор Пихера. — И ехать сейчас никуда не советую. У вас очень низенький гемоглобин.

Варвара легкомысленно фыркнула на слово «низенький», но Владимиров так разволновался, что весь потемнел.

— Раз нужно проверить кишечник, проверим. При чем тут поездка? Ты слышала, Варя?

Внимательный доктор Пихера тут же куда-то позвонил, уточнил, распорядился и велел завтра приехать в клинику и лечь на обследование.

— На сколько? — спросила Варвара.

— Дня на два.

— Не буду я ничего проверять! — сердито сказала она, как только машина отъехала от клиники. — И голову мне не морочь!

— Нет, будешь. — Владимиров скрипнул зубами. — Что значит «не буду»? Ты что, ненормальная?

— А то? — усмехнулась Варвара. — Ты, Юрочка, сам ненормальный. И я ненормальная. Ведь сказано, Юрочка, «муж и жена…». И завтра я еду в Париж, а не в клинику.

Назавтра она села в поезд и укатила. Сказала, что слабость сняло как рукой и все это чушь, разговоры пустые. Ненужная паника молокососа. И хотя доктор Пихера меньше всего был молокососом и никогда не паниковал, Владимиров промолчал, не стал с нею спорить. Пусть едет, проветрится. Он ждал ее домой в субботу вечером, но она неожиданно вернулась в пятницу утром: села в четверг на ночной поезд.

— Тоска невозможная! — сказала она капризно. — Ну, дуры! Ну, бабы! А какое бесстыдство, Юрочка, ты не поверишь! Наизнанку выворачиваются! Такие подробности рассказывают, что у меня волосы на голове поднимались!

Она помолчала.

— Была Марь Степанна. С клюкой. Партнер вроде плох. Рассказала, как она в свое время отшила гэбэшников. У них пришли делать обыск, а она якобы вывалила им под ноги корзину с грязным бельем и сказала: «Ищите в трусах. Может, что и найдете. Как раз менструация только что кончилась».

— Да врет, как всегда, — пробормотал Владимиров, всматриваясь в ее лихорадочные глаза. — Тебя там совсем не кормили?

— А может, не врет, — усмехнулась Варвара. — Кормили ужасно невкусно. Какими-то рыбками кислыми в соусе… Наверное, я отравилась немножко. Посплю, и пройдет.

Она быстро прошла в спальню и, как была в платье, так и легла, завернулась в одеяло, лицом уткнулась в подушку. Владимиров заглянул через час. Она не спала и лежала на спине с открытыми глазами.

— Почему ты не спишь? — спросил он.

— Я спала, — прошептала она. — И видела своего ребенка.

— Какого ребенка?

— Не знаю. Ведь их было двое.

Страх появился на ее лице, она взяла его руку и положила ее себе на шею.

— Послушай, как сердце стучит.

— Скажи, что ты видела, — хрипло попросил Владимиров.

— Я сидела на ковре в нашей старой квартире, а рядом со мной что-то словно мерцало. Как будто бы сгусток какого-то света. Я видела, что это мальчик. Да, маленький мальчик, младенец.

Она громко всхлипнула.

— Подожди! — вскрикнула она, заметив, что он хочет что-то сказать. — Я чувствовала его. Он был слева, касался меня, и там, где он касался, я чувствовала тепло. А потом вдруг… ничего. Смотрю, а его больше нет. — Варвара замолчала и зажмурилась. — Как же я это сделала, Юрочка? Ведь я это сделала. Я ведь убила его!

Владимиров наклонился и поцеловал ее. Потом вытер ладонью ее быстрые и горячие слезы.

— Нет! — она оттолкнула его руку. — Я бы могла просить: «Господи! Прости меня!» Могла бы просить? Ведь могла? А я не прошу.

Лицо ее сморщилось.

— Не нужно меня прощать! Ни в коем случае нельзя! Я виновата и вечно должна за это отвечать. Я должна мучиться, Юрочка!

Она резко села в кровати.

— Я встречусь когда-нибудь с ним?

Владимиров опять попытался поцеловать ее, и она опять оттолкнула его руку.

— Мы с тобой так прекрасно жили, а главного я ведь тебе не сказала! Я тебе не сказала, что я убила его. — Варвара глубоко задышала, удерживая рыдание. — Ему больно было, когда его убивали. Ему было так, Юра, больно! Я только сейчас поняла! Больно было! Он был весь в крови!

Владимиров обнял ее.

— Молчи! — приказала она. — Я во всем виновата! Не нужно меня утешать!

— Варя, — жалея ее и не зная, чем помочь, пробормотал Владимиров. — Людей без греха не бывает. У каждого что-нибудь есть на душе.

— А жить с этим как?

Она перестала плакать и смотрела перед собой остановившимися глазами. Потом тихо легла и натянула одеяло до подбородка.

— Я знаю, почему я заболела. И правильно, что заболела. И лучше бы раньше.

Лицо ее проступало белым пятном в темноте.

— Ты дай мне попить, — попросила она. — Мне хочется коки холодной попить.

Владимиров косолапо пошел в кухню, света почему-то не зажег, нащупал дверцу холодильника, открыл. В холодильнике было пусто, кока-колы не было и в помине. Он вернулся в спальню.

— Воды попей, Варя, — страдая, что приходится отказать ей, пробормотал он. — Нет у нас коки.

— Ах, Юрочка, как же так: нет! Ты еще посмотри! — лихорадочно забормотала она. — Может, хоть одна бутылка где-нибудь осталась! Хоть глоточек, Юрочка!

— Но, Варя, ведь я посмотрел! Коки нет. Я завтра пойду и куплю. Завтра утром. Ты спать еще будешь…

— Нет, нет! Что ты, Юра! — она заметалась. — Сейчас бы попить. Глоточек. Немножко попить, и засну… И ты пойдешь спать… Хоть глоточек!

— Водички не хочешь со льдом, а? Воды?

Она вдруг опомнилась.

— Ступай, ложись спать! Ты измучился весь!

— А ты?

Она опять взяла его руку и положила на свою мокрую от слез шею.

— Ты — мой ненаглядный. Ложись лучше спать.

И закрыла глаза. Владимиров послушно пошел к себе в комнату и снова уселся за стол. Вдруг ему пришло в голову, что на углу работает бензоколонка, где можно купить кока-колу. Он уже открыл входную дверь, как вдруг негромкий стон из спальни остановил его. Он зажег свет. Варвара сидела на кровати, обеими руками держась за живот, губы ее были искусаны в кровь, и лицо, только что белое, горело темным огнем. Она, видимо, старалась сдерживаться, чтобы не кричать.

— Что с тобой? — спросил Владимиров, пугаясь до того, что на лбу его выступил холодный пот.

— Иди, иди, Юра! — тем громким и капризным голосом, который изредка появлялся у нее в разговорах с чужими и неинтересными ей людьми, закричала Варвара. — Скрутило живот, вот и все! Ну что, заболеть не могу?

— Поедем к Пихере…

— Да глупости, глупости! Посплю, и пройдет. Зачем мне Пихера? Что он понимает?

Она стиснула зубы, перестала стонать и вдруг заблестела глазами.

— Ложись со мной рядом, я жутко замерзла.

Владимиров осторожно опустился рядом.

— Обними меня, Юрочка. Так крепко обними, чтобы я как в домике была. Ты спрячь меня, Юрочка.

Владимиров обхватил ее обеими руками и прижал к себе. Варвара была невесомой, все косточки можно прощупать. Когда же она похудела так сильно?

— Вот так обними и держи. Мне не больно. Но только ты крепко держи.

— Прошел твой живот?

— Все прошло.

Она крепко вжалась в него и затихла. Ему показалось, что она задремала. Он осторожно отвел плечо, чтобы заглянуть ей в лицо, и встретил огромные немигающие глаза.

— Ты хочешь ко мне? — вдруг спросила она.

Во рту у него пересохло.

— Cейчас?! Но зачем? Тебе станет хуже…

— А вот мы проверим. Иди ко мне, Юрочка…

— Да это безумие, Варя! Давай подождем!

— Чего еще ждать?

— Ну, как чего ждать? Пока ты поправишься…

— Юра-а! — выдохнула она. — Но это последний ведь раз! Юра-а! Самый последний!

И изо всех сил прижалась искусанными губами к его рту.

— Последний разочек, последний разочек! — шептала она.

Лицо ее было горячим, губы пылали, а руки и ноги были холодны как лед. Владимиров гладил ей спину, пытаясь ее успокоить, но Варвара прижималась так крепко, как будто пыталась и в самом деле влезть к нему под кожу, как под одеяло, и там, внутри, спрятаться.

— Прошу тебя, Юрочка! Хоть попрощаемся!

Он, кажется, слышал свой крик. Потом закричала она. Потом они замерли оба.

И не шевелились друг в друге.

Сквозь навалившийся на него сон Владимиров понимал, что нужно освободить ее от тяжести своего тела, лечь рядом, но было так тепло и так блаженно хорошо внутри, так нежно, привычно, успокаивая, гладили его плечи и голову ее дрожащие, родные руки, что он только пробормотал: «Тебе тяжело?» — и снова заснул.

Через пятнадцать минут он разлепил глаза, всмотрелся в лицо Варвары и ужаснулся: оно было серым, обтянутым кожей, соленым от слез. Варвара стонала, не сдерживаясь больше, отталкивала его обеими ладонями, зрачки ее закатились под веки. С трудом вспоминая немецкие слова, он бросился к телефону, вызвал «Скорую». Два бравых санитара подхватили носилки и осторожно понесли их вниз с одиннадцатого этажа. Варвара лежала на боку, подогнув колени. Ее бил озноб. Владимиров шел следом за носилками и пытался что-то объяснить санитарам, но они отвечали односложно.

Машина стояла у самого подъезда, и шофер, как только увидел их, немедленно включил сирену и завел мотор.

— Позвольте, я с вами, — мешая санитарам и путаясь у них под ногами, бормотал Владимиров. — Она будет волноваться без меня, она испугается…

Носилки были уже внутри, один из санитаров сидел рядом, наклонившись над Варварой и прилаживая капельницу. Второй подошел к Владимирову и протянул ему бумажку с адресом. Клиника была той, где работал доктор Пихера.

— Зачем же вы так далеко? А ближе нельзя что-нибудь?

Санитар принялся объяснять, но увидев, что он ничего не понимает, махнул рукой и только повторил, что в клинике Владимирову все скажут.

Он хотел ехать следом, но вспомнил, что документы дома, и вернулся. Дверь в его квартиру была открыта настежь, и три перепуганные черные старухи стояли в прихожей.

— Куда ее взяли? — спросила Офелия.

— Ее? На обследование.

— Абследуют, и харашо! — сказала Джульетта. — Артур тоже очень балел, в бальнице лежал. Жена его тоже балела. Врачи здесь не хуже, чем дома, в Армении. Ты, Юра, не бойся, а ехай за ней. Афелия, сделай ему бутерброд!

Он прошептал, чтобы они шли к себе и ложились спать, надел куртку, вытащил из коробки новые ботинки, которые Варвара берегла для торжественных случаев и ходить в которых было невозможно: так сильно они ему жали. Морщась от боли, он втиснул ноги в эти ботинки, схватил документы, сел в машину и через двадцать минут домчался до места. Девушка в окошечке с милыми темно-розовыми ямочками на круглых щеках велела ему подождать. Он сел на скамейку в приемной и принялся ждать. Минут через двадцать вышел доктор и начал что-то объяснять ему, но Владимиров не понимал его. Он со страхом убедился, что забыл все немецкие слова и слышит теперь одни непонятные звуки. Доктор похлопал его по плечу, и через несколько минут пришел другой доктор, серб, который на очень старательном, хотя и корявом русском языке объяснил Владимирову, что сейчас ничего не известно, положение фрау Владимировой тяжелое, открылось брюшное кровотечение, вызванное запущенным раковым процессом, и она находится в отделении интенсивной терапии. Но утром придет ее лечащий врач…

— Пихера? — перебил он.

— Да. Доктор Пихера, наверное, знает…

— Ах, что он там знает! — промычал Владимиров, хватаясь за голову. — Меня к ней пустите! Я очень прошу вас.

Врачи переглянулись, и главный, из речи которого он не понял ни слова, кивнул. Потом он долго шел за медсестрой по длинному больничному коридору, где через каждые десять метров стояли столики с дежурными и висели экраны, на которых мелькали какие-то цифры и бегали волнистые линии кардиограмм, напоминающие холмы и невысокие горы на японских гравюрах.

Варвара лежала в маленькой угловой палате вся в трубочках. На вытянутой по простыне руке чернела игла, заклеенная прозрачным пластырем, и ярко краснело пятно свежей крови.

— Господин Владимиров, — негромко сказал сзади серб, — ваша жена сейчас без сознания…

Варвара открыла глаза. Потом шевельнула губами и, кажется, что-то сказала, но очень невнятно.

— Что, Варя? — спросил он.

— Не бойся, — сказала она.

— Они тебя будут лечить, — заторопился он. — Сейчас тебя будут лечить. Сама виновата. Пихера сказал, что не стоило ехать…

Она усмехнулась.

— Пожалуйста, не уходи.

— Куда я уйду? Я с тобой. Что ты, Варя?

Она перебила его:

— Будь только со мной.

Владимиров наклонился к ней и почувствовал странный запах ее рта, похожий на запах застоявшейся в аквариуме воды. Глаза ее широко открылись, и вдруг такая мука появилась в них, что Владимиров охнул и попытался обнять ее, но ему мешали провода и трубочки.

— Пойдите, пойдите… сейчас тут не нужно, пойдите к себе…

— Не трогайте меня! — тонким голосом закричал Владимиров тому человеку, который стоял за его спиной и просил уйти. — Как вы смеете меня трогать?

Он обернулся и увидел доктора Пихеру.

— Я никуда не уйду, — скороговоркой пообещал Владимиров Варваре. — Я буду с тобой. Вот доктор Пихера пришел.

Медсестра вынула из капельницы пузырь, уже пустой, и вставила другой, наполненный жидкостью. Варвара начала ловить губами воздух. Пихера что-то сказал медсестре, и Владимиров услышал слово: morphium.

— Она будет спать, — сказал осторожно Пихера. — И я буду звать вас попозже.

Владимиров увидел, что на щеках у Варвары появились бледно-розовые пятна, а дыхание стало ровнее.

— Пойдите, пойдите к себе, — повторил доктор Пихера. — Я буду вас звать. Здесь не надо сейчас…

Осторожно, боясь задеть провода, Владимиров поцеловал ее в лоб и с умилением обратил внимание на то, что знакомые маленькие завитки, вылезающие из самого основания ее волос на висках и на лбу, лоснятся от пота.

Милая круглолицая девушка в приемной предложила ему воды, но он отрицательно замотал головой. Тогда она с жалостью, тут же пропитавшей ее молодое лицо, принесла ему банку ледяной кока-колы и кусочек лимона. Владимиров вспомнил, что ночью Варвара просила у него кока-колы, которой у них не было. Он вскочил с дивана и принялся ходить по комнате, заложив руки за спину. Кто-то попросил его сесть. Он вернулся на диван и вдруг отключился, наверное, заснул. Спал он недолго, и за окном все еще была ночь, когда он открыл глаза. Рядом сидел доктор Пихера.

— Ну, что? Как она? — хрипло спросил Владимиров.

Доктор Пихера опустил голову и испуганно, видимо ожидая, что Владимиров сделает сейчас что-то ужасное, сказал, что она умерла. Он хорошо помнил, что не поверил тому, что сказал Пихера, и стал умолять, чтобы его снова пустили к ней. Пихера положил руки ему на плечи, уговаривая успокоиться и выслушать то, что он скажет. Владимиров попытался стать перед ним на колени, и тогда круглолицая девушка и какая-то другая девушка в зеленом медицинском халате подхватили его с двух сторон и начали укладывать на диван. Он вырвался и грубо оттолкнул обеих. Пихера обреченно махнул рукой и повел его к лифту. Владимиров заметил, что он нажал на кнопку с буквой K, и подумал, что Пихера ошибся, потому что буква K обозначала Keller, то есть подвал.

В подвале было очень холодно, и, когда они вышли из лифта, Владимиров обхватил себя крест-накрест обеими руками. Пихера остановился в коридоре перед наглухо затянутой простыней каталкой. Жена его Варя неподвижно лежала перед ними, и мраморно-белое с ярко проступившими на висках темными прожилками лицо ее было полно той же муки, которая была на нем несколько часов назад, когда она попросила Владимирова никогда не оставлять ее. Ни трубочек, ни проводов больше не было, поэтому он прижался лицом к ее лицу, на секунду удивившись, что оно такое холодное, поцеловал ее в лоб, потом в губы, потом в ее длинные, очень холодные брови — они оказались застывшими, как на морозе, — и громко сказал:

— Не волнуйся.

И тут же увидел, что лицо ее прояснилось, как будто у Варвары отлегло от сердца.

Он сам добрался обратно домой на машине, вошел в пустую квартиру. Кровать была разворочена, и на подушке лежал, как живой, ее длинный черный волос. Владимиров осторожно подцепил его ногтем и поднес к губам. Потом положил обратно на подушку. Лечь на эту кровать, которая пахла ее телом, он не мог. Он просто посидел немного на полу, рядом с кроватью, закрыв глаза и ни о чем не думая. Потом вдруг почувствовал голод. Он думал, что в холодильнике нет совсем ничего, но там оказалась кастрюля с несколькими вареными картофелинами. Он вытащил одну и начал есть ее, обмакивая картофелину в солонку. Смутное воспоминание набежало на него. Он вспомнил, как ел холодную картошку в Москве после разрыва с Ариной, и это была его последняя еда дома, и вечер был тоже последним. Несколько минут сознание его было занято тем, чтобы представить себе, как они, Арина с Варварой, там встретятся. Он даже и усмехнулся про себя: пускай разбираются сами. Туман набился в голову, и стало похоже на то, как будто дымит где-то печка. Он начал тереть кулаками глаза.

Входная дверь была открыта, и вскоре пришли три старухи. Гаянэ погладила его по затылку. Лица у них были мокрые, цвета разваренного чернослива, с которого слезла шкурка и мякоть его обнажилась.

— Лажись, Юра, спи, — сказали старухи. — Артурчик приедет с табой гаварить.

Спать он не лег. Старухи пытались напоить его каким-то отваром, от которого сладко пахло гнилью, но только он начал пить, поднялась рвота, и Владимиров еле успел добежать до уборной. В тумане появился Артур, большой и седой, в чистой белой рубашке, Владимиров увидел, что он похож на покойного Оганеса, и обнял его трясущимися руками. Артур сел рядом с сестрами и начал шептаться о чем-то. Владимиров понял, что они беспокоятся, как будут хоронить его жену, и поспешил сказать, что все взяла на себя социальная помощь. Ему хотелось, чтобы они ушли, потому что нужно было спокойно остаться одному и поговорить с Варварой, которую он сильно чувствовал рядом. Но они не уходили, и он в конце концов просто забыл об их присутствии.

— Зачем ты это сделала? — спросил он Варвару.

— Но, Юрочка, — капризным своим голосом, но так тихо, чтобы никто, кроме мужа, ее не слышал, ответила она. — Меня попросили. Ты скоро поймешь это, Юрочка.

— Помру без тебя, — вздохнул он. — Мы разве с тобой плохо жили?

— Мы жили с тобой хорошо, — тревожно сказала Варвара. — Но ты меня, Юрочка, больше не хочешь. Теперь ты…

И он, не видя, угадал, что на ее лице опять появилась та же самая мука, причины которой он не знал. Разговор оборвался, хотя Варвара никуда не ушла, а стояла совсем близко, но ответы ее стали бессвязными, и ему показалось, что она то ли очень устала, то ли занята другим, то ли нарочно чего-то недоговаривает.

В одиннадцать позвонил Мишаня. Откуда-то он уже знал. Голос у Мишани был дрожащим и напуганным.

— Держись. Ты держись, — шелестел в трубку Мишаня. — Вот я тоже кашляю… А ты молодой, ты здоровый. Кто знает, как сложится?

Владимиров не отвечал.

— Весной приезжай, — попросил Мишаня, — тут вишни цветут, тут такое раздолье, как дома, под Киевом… Зимой я в Москве поживу. Зовут меня, черти! Теперь им Устинов уж очень понадобился. Но я не ручной, не Григорьев какой-нибудь. Того — ты слыхал? — приманили обратно. Квартирку в Черемушках дали и кормят, а он распинается! Просрали мы жизнь с тобой, Юра!

— Ну, ладно. Прости, — вздохнул Владимиров и положил трубку.

После похорон, на которых, кроме него, были только старухи-армянки, Артур в строгом черном костюме, а также жена его в шляпе и с палкой, Владимиров страшно напился. Старухи устроили поминки, наварили и напекли, а он ничего не попробовал, но выпил бутылку водки, добавил еще коньяку и забылся. Артур с Гаянэ, самой маленькой ростом, но очень сильной и мускулистой, перетащили его в квартиру на руках и уложили на кровать. Гаянэ заботливо подоткнула со всех сторон одеяло, а Джульетта внесла следом за ними голубой ночной горшок с крышкой.

— Захочет паписать, — сказала Джульетта, — зачем ухадить? Где искать туалет? Темно, он шатается, пьяный. Еще упадет. А так: вот гаршочек, бери и паписай.

Во сне он увидел обеих: Варвару с Ариной. Они убегали от него по знакомой ярко-желтой тропинке, взявшись за руки. Владимиров радостно захохотал, убедившись, что они живы, и бросился вдогонку, но тропинка внезапно оборвалась, и под ногами его захлюпала густая черная жижа. Потом вдалеке показалась садовая скамейка, на которой сидела почему-то одна Арина, а Варя, Варвара, стояла в тени, в стороне, и по ее огорченному, растерянному лицу Владимиров понял, что ей запретили приближаться к этой скамейке и разговаривать с Ариной. Она не слышала того, что Владимиров кричал ей, а потом принялась нелепо, как кенгуру, прыгать то влево, то вправо. Владимиров чувствовал, что душа ее опять разрывается от горя, но он не знал, чем ей помочь. Между тем Арина поднялась и стала удаляться в сторону безмятежного белого облака, а Варя со стоном и воем запрыгала следом за ней.

Часть III

Зимы он совсем не запомнил. Он пил. Пил и плакал. Раньше он не знал, что слезы приносят такое ощутимое облегчение, и привык сдерживать их. Оказалось, что если внутри тебя горе, похожее на глыбу льда, плывущую по Москве-реке, а душа болит, словно бы это и не душа, летучее и эфемерное нечто, а зуб коренной, вросший в мякоть до неба, то нужно одно: пить и плакать. Армянки приносили еду, а Джульетта однажды сказала Офелии, что, если Владимирова не «пазнакомить с харошей, атзывчивой женщиной, то он и пагибнет», на что покрасневшая жарко Офелия вздохнула: «А если он хочет пагибнуть?» И обе заплакали.

Он перестал бриться, и к декабрю у него выросла густая седая борода, в которой застревали крошки лаваша. Первое время ему было страшно открывать шкаф, где висели ее платья, пальтишки и кофточки. Потом он пересилил себя, открыл и начал испытывать странное удовольствие, когда, сняв какое-нибудь платье с вешалки, поглаживал его, перебирал оборочки, застегивал и расстегивал пуговицы. Удовольствием были и все воспоминания, связанные с ее одеждой. Вот в этом пальто она ходила во Франкфурте, когда они вернулись с конференции. Купили его по дороге из Бельгии. Там было кафе, в двух шагах… Они ели вафли со сбитыми сливками, она перемазалась ими. Он закрывал глаза, и в ушах начинал переливаться ее голос:

— Пойдем скорей, Юра! Зачем мне пальто?

Но он настоял, и купили.

А ветер какой был в тот день! Варенька открыла окно, подставила ветру лицо, и волосы — грива ее черно-синяя — взлетели, как птица. А в этой вот блузке поехала в Прагу. Он всхлипнул от смеха. Вспомнил ее рассказ о Вернене, который сидел на подоконнике. Ах, Варя, ах, Варя… Да где же ты, Господи! Нашел в одном из ящиков старую сумочку, полную перчаток. Она покупала их на распродажах. Грошовые тряпочки… Задыхаясь от слез, Владимиров постарался втиснуть свою большую руку в черный кусочек капрона. Рука не втиснулась даже до половины.

С постели он поднимался к полудню. Иногда ехал на кладбище. Ее могила была тем же ровным квадратиком земли с маленькой аккуратной плиточкой, как все остальные могилы. Снежок обрамлял серый камень, стараясь придать ему праздничный вид.

Читать он не мог, а вид письменного стола с отпечатанными на машинке кусками романа вселял отвращение. Они дымились, как дымится свежая кровь. На бойню свели и зарезали жизнь. А косточки — вот, на столе, и дымятся.

В воскресенье утром, часов в девять, зазвонил телефон. Владимиров пьян был, вставать не хотел. Звонили, однако же, без передышки.

— Да чтоб вам всем пусто! — пробормотал он и, сорвав трубку, продышал в нее: — Але?

— Юрий Николаич? — спросили его. — Я вас разбудил?

— Ну да. Разбудили.

— Нашел-таки вас. Наконец-то!

— Вы кто?

— Да как вам сказать? — И в трубке замялись.

— Скажите уж как-нибудь. Раз позвонили.

— Юрий Николаич! — Собеседник разволновался. — Я вами всю юность зачитывался. Мы с другом за вашим романом однажды ночью четыре часа стояли на морозе. Очередь от метро была. Давно, лет пятнадцать назад.

— Да кто вы такой? — терпеливо повторил Владимиров.

— Ну, в общем, я старый еврей, — в трубке хмыкнули. — Почти сорок девять. К тому же еще новый русский. Такая вот штука, забавная… Звоню вам из Франкфурта. Я знаю, что вы где-то рядом. Давайте увидимся?

Владимиров представил себе, как к нему вваливается незнакомый новый русский, в шикарных ботинках, с бритым черепом, и начинает хвалить его прежние книжки, а может быть, спросит совета, как жить. На лбу сразу выступил пот.

— Нет, — коротко сказал он. — Я жену потерял пару месяцев назад. Нет. Извините.

— Я знаю, — сказал новый русский. — Но я хотел бы вам помочь…

— Помочь? — удивился Владимиров. — А чем мне помочь?

— Вас давно не печатали, Юрий Николаич. Для писателя это катастрофа. Давайте издадим собрание ваших сочинений, хотите? Напечатаем в Москве. Хороший тираж, хорошее издательство… Все как полагается…

И он замолчал. Владимиров тоже молчал. Голова работала плохо, мысли разбегались.

— Давайте увидимся, — наконец пробормотал он. — Но только не дома. Я как-то тут все запустил… Принять у себя не могу.

— Ну, так пообедаем вместе. Меня Леонидом зовут. Фамилия — Гофман.

Владимиров надел свежую рубашку и те самые башмаки, в которых ему было больно ходить. Но Варя купила от чистого сердца, хотя без примерки. Пусть жмут, потерплю. Хотел было сбрить даже бороду и в последнюю минуту остановился: зачем? Для кого? Позвонил психопат. Сейчас будет очень хвалить. Про то, чтобы книжки издать, и не вспомнит. А может, совсем не ходить? И только он принял решенье не ходить, как в дверь постучали.

— Я почувствовал, что вы передумаете, Юрий Николаич, — сказал Леонид Гофман. — Поэтому сам и приехал.

Он был невысокого роста, спокойный, с кудрявой большой головой.

— И адрес мой знаете? — усмехнулся Владимиров.

— А как же?

Сидели в подвальчике, ели. Узкоплечий, неулыбчивый официант подходил неслышно, как будто подкрадывался. Владимиров решил ничего не пить, боялся опьянеть в присутствии незнакомого человека. Гофман мало рассказал о себе, ровно столько, сколько Владимиров готов был услышать. Профессорский сын, мама, папа. Университет. Русское отделение. Потом в рассказе появился туман: какие-то люди, которые что-то вложили… Он тоже рискнул… Откуда появились большие деньги, Владимиров толком не понял. А Гофман не стал уточнять.

— Теперь вся реклама Москвы и крупных других городов, — сказал ему Гофман, — в сущности, принадлежит только мне и проходит через меня. Я вроде как хан. Князья платят дань.

— А я-то зачем вам? — опять удивился Владимиров.

— Последний из могикан. Роман такой помните?

— Да бросьте! Каких могикан?

Гофман засмеялся.

— Глядите, какие здесь окна! Как в Средневековье. Вы — Фауст, а я Мефистофель… Пришел искушать.

Владимиров вяло усмехнулся.

— Да, странно. Не жизнь, а какая-то книжка.

— Я вам говорю: на морозе стоял. Хотел вас прочесть. И прочел. Ну что? Издаем?

Вернувшись из ресторана, Владимиров сел за письменный стол и принялся просматривать то, что должно было бы стать романом, если бы Варя была жива.

Еще одно совпадение между жизнью Гартунга Бера, потерявшего Машу, и его собственной жизнью после Вариного ухода поразило Владимирова.

«Женское тело, которое он любил, лежало в земле, разлагалось и гнило. Гартунг пытался думать о чем-то другом, хотя бы о том, что они с Машей, наверное, встретятся скоро в раю, но вместо голубоглазого ангела, которым должна была оказаться Маша, он видел изъеденную черную плоть, волосы, смешавшиеся с землей… Ему было так страшно, что первый раз за эти недели в голову пришла мысль о собственной смерти, которая, по крайней мере, избавит его от этого наваждения».

А Гофман звонил и звонил из Москвы. Владимиров наконец поверил, что он не шутит. С утра и до вечера он был занят тем, что перечитывал прежние свои романы, рассказы и повести. Оказалось, что перечитывать почти так же тяжело, как писать заново. Ему то хотелось исправить целые страницы, то он забывал, что все это было написано им, и вдруг от души ликовал и гордился.

Между тем на газонах засинели первые крокусы, а еще через пару недель сады стали белыми, как облака. В середине июля во Франкфурте опять появился Гофман, приехавший, как он сообщил, по делам своей фирмы, и сообщил, что рукопись полного собрания сочинений Владимирова ушла наконец в типографию и четырехтомник появится в продаже не позже чем через месяц.

— Ну что? — с обычной шутливостью в голосе спросил его Гофман. — Как вы, доктор Фаустус?

Владимиров пожал плечами.

— Меня там небось все забыли… В Москве… Там все небось новые.

— Напомним! — вдруг резко сказал ему Гофман. — Еще как напомним, увидите!

Они помолчали.

— Я вас сегодня, Юрий Николаич, в гости с собой приглашаю. У меня под Висбаденом живет одна приятельница. Казачка. Солистка казачьего хора.

— Зачем? — удивился Владимиров. — Я в гости давно не хожу.

— Да не пожалеете, — с нажимом в голосе сказал Гофман. — Такую вы вряд ли встречали.

Владимирову показалось, что в его словах прозвучала какая-то бестактность, и он насупился. Гофман слегка покраснел.

— Ну, ладно. Придется тогда одному. Уже обещал.

Владимиров тоже покраснел.

— Поедемте вместе. Ведь это недолго?

Дорога в Висбаден заняла не больше двадцати минут. Гофман рассказывал анекдоты из жизни новых русских, Владимиров тихо и грустно смеялся.

— Вы вот боитесь, что вас в Москве позабыли, — вдруг сказал Гофман. — А в этих местах, где-то неподалеку, обитает, между прочим, один психотерапевт. Фамилия у него неприличная: Насрат. И лечит он притчами. Сам перс, ну, и притчи персидские. Одну я сейчас расскажу. «Пошел как-то раз мулла на праздник к знатному горожанину. В своем будничном скромном кафтане. А там все гости богатые, кичливые. В шелках и бархате. На муллу — ноль внимания. К тому же еще стараются его от стола оттеснить. А стол, между прочим, ломится от всякой еды. Ну, мулла вернулся домой, переоделся, бороду причесал. Вернулся. Стали его угощать, к столу подводить, и со всех сторон суют ему тарелки с угощением. А он не ест, а все это себе в кафтан запихивает. Его угощают, а он — все в кафтан. Хозяева переполошились, конечно: „Ай, ай, дорогой! Что не кушаешь? Зачем свой кафтан барашком кормишь?“ А он говорит: „Я потому свой кафтан барашком кормлю, что все это ваше гостеприимство к моему кафтану относится. Я у вас уже был, — говорит, — только в другом кафтане, и вы ведь меня не заметили“».

Гофман искоса посмотрел на Владимирова.

— Насрат не дурак! Ну, приехали вроде.

Дом показался Владимирову очень уж богатым, стоял на отшибе, перед домом была лужайка, красная от маков.

— Она кто такая, казачка-то ваша? Откуда такие хоромы?

— Муж у нее — князь, — хмыкнул Гофман. — Какого-то очень старинного рода. Увидел в Москве, она пела там в хоре. Влюбился, голову потерял. И женился. Привез сюда с двумя детьми от первых ее браков. Потом они развелись, и она отсудила у него этот дом. Умная баба, пальца в рот не клади! К тому же княгиня.

…Женщина выросла из травы, полной маков. Владимиров догадался, что она лежала в траве и поднялась, как только увидела их, выходящих из машины. У нее было мощное и высокое тело, распущенные светлые волосы доходили до пояса. Скуластое, без всякой косметики, лицо горело румянцем. Глаза были небольшими, быстрыми и очень светлыми. Ресницы — густые и белые, кожа в веснушках. Владимиров протянул руку, но она сперва слегка шутливо поклонилась ему и только потом пожала его руку своей очень сильной, спокойной рукою.

— Спасибо, заехали, — грудным красивым голосом сказала она. — А то я живу здесь, как в клетке.

— Да ты ведь к себе никого не зовешь, — сказал бодро Гофман.

— Кого же мне звать? — удивилась она.

Пошли в дом, который внутри еще больше поразил Владимирова. Полы сверкали как зеркало, на стенах висели гобелены, мебель стояла в чехлах.

— А я борщ сварила, — сказала хозяйка. — Холодненький борщ. Хорошо ведь в жару-то?

Владимиров заметил, что она сбросила сандалии и теперь ходит босая, в длинном сером сарафане, под которым свободно дышит ее высокая грудь, и когда она размашисто шагнула к окну, чтобы спустить жалюзи, под этой легкой серой тканью обрисовалась ее выгнувшаяся спина, красиво вылепленный таз, мощное колено.

— Давно с вами близко живем, — улыбаясь полными губами, сказала она Владимирову. — А только сейчас и увиделись. Я — Зоя Потапова. Зоя фон Корф. Пойдемте к столу. Что здесь разговаривать, правда?

Сели за стол, огромный обеденный стол, за который можно было бы усадить человек пятьдесят гостей. Зоя откинула волосы, чтобы не мешали, и принялась разливать борщ по глубоким белым тарелкам. Владимиров начал чувствовать что-то вроде легкого опьянения, хотя в этот день не притрагивался к спиртному. Ему стало казаться, что комната вокруг него становится больше, и пространство за окном — красные маки, деревья и небо — тоже увеличивается, и сам он как будто бы весь разжимается. Дыханье его стало глубже, свободней, зато голова поплыла, и вдруг захотелось смеяться.

— Хотите укропчику? — спросила его Зоя.

— Укропчику? Да, с удовольствием.

Она пальцами — хотя ложка лежала рядом — захватила с блюдца щепотку ярко-зеленой травы, бросила ему в тарелку, потом положила сметаны.

— Ну, Леня, давай разливай! — скомандовала она и тут же светло улыбнулась Владимирову.

Послушный Гофман разлил ледяную водку по рюмкам.

— За встречу! — сказала Зоя, и они звонко чокнулись.

Разговор за обедом был самым неспешным, спокойным и очень пришелся по сердцу Владимирову: она ни о чем его не расспрашивала, ни разу не заикнулась о том, что он недавно похоронил жену, не интересовалась его «творческими планами», только один раз, когда Гофман обмолвился, что в Москве выходит полное собрание сочинений, она подмигнула Владимирову:

— Так надо же будет отметить! Смотри, Леонид, не скупись!

— Уж будьте спокойны, — ответил ей Гофман с ребяческой важностью.

Перед чаем она спросила у Владимирова, интересно ли ему посмотреть библиотеку. Он кивнул и разволновался, что сейчас нужно будет встать из-за стола и она увидит, какой он неловкий, мешковатый, невзрачный. В полутемной библиотеке на темно-синих простенках между старинными дубовыми шкафами висели тоже, судя по всему, очень старинные овальные миниатюры. И книг было множество.

— А кто же это все прочел? — сказал он наивно.

— Никто не прочел, — засмеялась она. — От деда осталось. Кому ж тут читать? Немецкий-то мой — не ахти. Ребята вот шпарят, уж русский забыли.

— Они сейчас где у тебя? — спросил Гофман.

— Андрюшка в Париже, а Оля в Италии, — вздохнула она. — Спасибо хоть часто звонят. Вот, Юрь Николаич, какие дела: растишь их, растишь, а они — фьють! И все разлетелись. У вас детки есть?

— Есть. Дочка, большая, в Москве, — ответил Владимиров и побледнел.

Она быстро взглянула на него:

— Ну, Бог даст, увидитесь скоро.

Чай пили долго, неторопливо, окна были открыты, отовсюду видны были темные уже деревья, головокружительно пахло цветами, свежеполитой травой, пели горластые птицы, и это напомнило Владимирову Подмосковье, дачу в Загорянке, молодость, напомнило так остро, что захотелось плакать.

— Споешь на прощание, Зайка? — спросил ее Гофман.

И по тому, как заходили его желваки и красные пятна зажглись на щеках, Владимиров понял, что невысокий, плотный, с большой кудрявой головой, рассудительный человек отдал бы сейчас все на свете — и все миллионы отдал бы — за то, чтобы эта женщина, спокойно, будто по лугу, ходившая босиком по чинному немецкому дому с его выцветшими гобеленами, принадлежала ему, Гофману, и целовала его своими полными ненакрашенными губами…

— Спою, — просто ответила она.

Неторопливо поднялась, откинула волосы, достала из буфета деревянные ложки, опять улыбнулась Владимирову:

— Вот весь мой аккомпанемент. Не взыщите.

Они остались за столом, а она отошла к окну, обеими ладонями расправила свой сарафан.

А над Тере-е-еком, —

запела она, так серебристо и мягко выговаривая слова, как их выговаривают только на юге России, —

Ночь высокая,

Звезды кру-у-у-пные, не достать!

По камня-я-ям идут кони-и-и, цокая,

Время верно-о-о-ое помирать!

И глуховато застучала ложками.

Время верно-о-ое, вера крепкая-я!

Помирать ка-а-азаку не зазря-я!

У Владимирова перехватило дыхание. Он смотрел на нее во все глаза и чувствовал какое-то восторженное смирение. Словно бы вся прежняя жизнь его подползала сейчас к мощным коленям этой женщины, прося, чтобы та накормила ее, и тихо виляла хвостом, как собака.

А на-а-ад Тере-е-еком ночь трево-о-ожная,

Свечки-и-и ставя-я-я-ятся всем свя-я-ятым.

Ох, каза-а-ак ли-и-ихой!

Отступать не-е-е положено,

Помирать те-е-ебе молодым!

Помирать тебе возле Тере-е-ека,

Не дожив до по-о-о-оследней звезды!

Где склони-и-ился дуб да над бере-егом

И корнями коснулся во-о-оды!

Всю обратную дорогу ни он, ни Гофман не сказали ни слова. Только когда Владимиров, неловко пожав слегка вспотевшую, небольшую ладонь Гофмана, собрался вылезти из машины, Гофман буркнул негромко:

— Чем черт не шутит, Юрий Николаич…

Ночью он не мог заснуть. Пил. Потом выходил курить на балкон. Подъехала машина, из которой вылез уже знакомый толстяк с букетом. Темный воздух, просвечивающий голубым под сбившимися в кучу, еле заметными своей дымной, клубящейся тканью облаками, был наполнен весенними испарениями, земля, на которую Владимиров смотрел с одиннадцатого этажа, огромная земля, принявшая их обеих, Арину с Варварой, дышала любовью и словно ждала, что дождь наконец к ней придет с облаков, возьмет ее всю, с каждой жадной травинкой…

Утром Владимиров, бледный от выкуренных за ночь двух пачек сигарет, заснул и не услышал, как в дверь его стучали армянки, как с диким грохотом заводили на углу мотоцикл, как хлопала словно бы простуженная дверь лифта. Он спал крепко и видел тот сон, который в эту ночь приснился ему впервые, а потом повторялся часто. Ему приснилось, что он уехал из Москвы, поссорившись с Варварой и не взяв ее с собою. Но вскоре он сильно затосковал по ней и начал просить ее приехать к нему. Варвара со своим капризным упрямством, которое иногда просыпалось в ней и сильно раздражало Владимирова, сообщила, что она разменяла квартиру, так как сильно нуждается, и ей пришлось съехаться с какой-то богатой женщиной, у которой она и живет сейчас на правах компаньонки и отчасти прислуги. Владимиров тут же вспылил и решил, что поедет сам и заберет ее с собою. Варвара почему-то предложила ему встретиться в кафе и продиктовала адрес. Москва, в которую он попал, была полна воды и вся изуродована широкими черными мостами. Владимиров долго плутал и расспрашивал прохожих, тыча им в глаза бумажку с адресом, наконец ему удалось выйти на эту улицу, почему-то без единого фонаря, хотя уже наступил вечер, найти кафе и сесть за столик у окна. Она все не шла и не шла. Владимиров чувствовал панику. Ничего ему не нужно было, кроме того, чтобы еще раз увидеть ее. Сидеть на одном месте и ждать было невыносимо. И тут какой-то человек, пробегая мимо и размахивая руками, крикнул, что только что показали по телевизору, как женщина бросилась вниз с одиннадцатого этажа. И это была она, его Варя.

Гофман улетел в Москву, где Владимиров договорился встретиться с ним через полтора-два месяца.

— Я, Юрий Николаич, огромный пир закачу в вашу честь. Журналистов нагоним, актрис, актеров. Все по телевизору покажем, на радио будет. Петровские палаты сниму.

Владимиров решил, что он шутит.

— Какие там шутки! — сказал мрачно Гофман. — Сказал — и все сделаю. Насрата-то помните? Вы приоденьтесь получше, — прибавил он и тут же перебил себя: — А может быть, лучше не надо. В Москве все и купим. А то опять скажете, что вам ботинки жмут.

— А я разве жаловался? — сухо спросил Владимиров.

— Ни разу. Ни словом, ни звуком. Вот только лицо вас выдало.

Он был странным человеком, этот кудрявый Гофман. Владимиров присматривался к нему и терялся в догадках. Представить себе, что мальчик, много лет назад ночью стоявший на морозе, чтобы купить желанную книжку, сохранил в себе эти романтические черты и, ставши деловым и предприимчивым человеком, продолжает вести себя так, словно завтра он готов снова стоять на морозе за этой же книжкой, — даже и представить себе такое было невозможно.

Корысти вести себя так, как он вел, у Гофмана не было, а занят он был свыше меры. Ироническое сравнение себя с Мефистофелем, а Владимирова с Фаустом, которое подсказал ему сам Гофман, тоже приходило в голову Владимирову, но в этом была уж какая-то мистика, а мистики он не любил. Оставалось одно объяснение, в справедливости которого Владимиров был уверен. Он был уверен в том, что нельзя ничего понять до конца ни в одном человеке и поэтому нельзя судить ни одного человека. Только так доберешься до сути.

И Гофман, весьма деловой, предприимчивый, был лучшим тому подтверждением.

День начинался с ожидания. А вдруг позвонит? Вдруг позволит приехать? Он знал, что предал Варвару. Поэтому сон про Москву повторялся. И спать было страшно ложиться, да, страшно. Старухи-армянки беспокоились, чтобы он не почувствовал себя брошенным, и старались как можно лучше кормить его. Но им не терпелось и поговорить. Он отговаривался, что снова вернулся к работе, и они стали ходить мимо его двери на цыпочках, а еду приносили в строго определенное время: минута в минуту. А он не работал. Он сидел на балконе, курил, рассматривал старые фотографии: себя самого, Арины, Варвары, московских друзей, растравливал себя воспоминаниями, словно бы совесть диктовала ему, что это так нужно, но совесть — сама по себе, а он сам по себе. Вся прежняя жизнь его вдруг завершилась. А лгать себе он не хотел и не мог.

Даже если они никогда не увидятся больше, что-то такое она сделала с ним, отчего он вдруг стал почти счастливым. Он уже не думал о том, как его встретят в Москве и чем закончится сумасшедшая затея Гофмана, — ему было радостно, что откуда-то появился этот Гофман, влюбленный в его сочинения, и разыскал его, и позвонил, и теперь издает его книги, и оплачивает эту поездку, и будет там пир на весь мир в каких-то петровских палатах. Да, пусть и в палатах, не все ли равно?

А над Тере-е-еком ночь тревожная,

Свечки ставя-я-я-ятся всем святы-ым.

Ох, казак лихой! Отступать не поло-о-ожено,

Так помирать тебе моло-о-одым!

Всего лишь один раз за весь этот месяц он поехал на кладбище. Варварина могила была тихой, нарядной, вся в желтых и синих цветах. Владимиров сел на корточки, погладил цветы, погладил комочки земли на могиле.

— Ну, спи, моя Варенька, спи, дорогая. Я съезжу в Москву и вернусь. Не скучай.

И снова вдруг как пропороли насквозь. Опять она здесь, опять смотрит.

Москва была вроде бы тою же самой, которую он оставил шесть лет назад, только беспокойнее и веселее тем нездоровым, истерическим весельем, которое всегда сопровождает жизнь, освобожденную от прежних привычек. Везде были палатки, навесы, лотки, и люди, торгующие в них, — чаще всего молодые, с тревожными глазами, — напомнили Владимирову о диких австралийских лошадях брамби, которых отпустили на свободу во время золотой лихорадки, и они вот уже сколько лет сами обеспечивают себе пропитание.

Гофман прислал в аэропорт машину с шофером. Владимиров просил Катю не встречать его, объяснив это тем, что в суете, многолюдстве и нервотрепке их встреча скомкается. Еще два месяца назад, когда он думал, что скоро увидит Катю, он чувствовал какое-то почти отчаянное счастье и больше всего боялся, что этого не случится. Сейчас даже Катя отошла на задний план. Она ждет увидеть одного человека — раздавленного горем и опустившегося, а он стал подтянутым, помолодевшим и думает только о женщине. Почти незнакомой и страшной от этого.

Номер, который снял для него Гофман в гостинице «Рэдиссон Славянская», был слишком хорош, слишком дорого стоил. Он не знал, как вести себя в этом случае: сказать, что ему неприятно, неловко, наверное, было нельзя. Лучше просто смолчать.

Не успел он зайти в комнату, раздался звонок.

— Папа, я внизу, — сказала Катя своим похожим на Аринин голосом.

С тех пор как умерла Варвара, они часто разговаривали по телефону — почти каждую неделю, — но сейчас, когда она сказала, что пришла и стоит внизу, Владимиров сдавленно всхлипнул.

Катя ждала ребенка, и первое, что он увидел, был ее огромный живот, на котором лежал букет с цветами. Она держала руки на животе, в руках ее были осенние астры, и эти осенние астры напомнили Владимирову, как каждое первое сентября до седьмого класса он провожал ее в школу и она всегда была с букетом астр, срезанных с дачной клумбы и завернутых в мокрую газету.

Он осторожно обнял ее голову через этот огромный живот, прижал к себе и несколько раз судорожно поцеловал в глаза, лоб, брови и самые корни волос. Катя заплакала негромко и опять напомнила ему Арину — не лицом, а звуком своего плача и частым дыханием.

— Почему не сказала? — пробормотал он.

— Думала, родится, тогда скажу.

— А муж?

— Пока мужа нет, но есть постоянный любовник. — Она перестала плакать и точно так же, как Арина, нахмурилась. — Но, может быть, он и уйдет из семьи. Тогда мы поженимся.

— А если…

— Ну а не уйдет, так расстанемся. Не бойся, я справлюсь. Папа, я, кстати, осталась в Москве только на два дня. Сегодня и завтра. С тобою побыть. Квартиру с субботы сдаю и съезжаю.

— Куда?

— Почему тебя не удивляет, что я не предложила тебе остановиться дома? — не отвечая на его вопрос, спросила она.

— Я думал, — пробормотал Владимиров, мучаясь тем, что они так странно разговаривают сейчас, — что ты не предложила потому, что… Ну, слишком много всего… И мне было бы тяжело, и тебе…

— О, нет! Нет, совсем не поэтому! Он, этот мой человек, живет то со мной, то в семье… То здесь, а то там…

— Зачем же тогда ты квартиру сдала?

— Он из Петрозаводска. Сюда приезжает только в командировки. Он врач, а вернее, генетик, врачом много лет не работает. И там у него почти свой институт. Я перевелась в Петрозаводск. Там буду работать. За нашу квартиру буду получать больше, чем сейчас зарабатываю в больнице. Смогу тогда няньку нанять.

— Ты очень похожа на мать, — не выдержал он.

— Такая же резкая? — она опустила глаза.

— Да нет. Ты такая же небоязливая. Вот верное слово.

— Мне трудно об этом судить. Давай мы не будем о маме, а то зареву.

— И я зареву с тобой вместе. Не будем.

Катя посмотрела на него так, как смотрела иногда в детстве: испуганно и удивленно.

— А я ведь не знаю тебя до конца. Я маленькой думала: папа — писатель. Потом подросла, стала думать иначе: мой папа — Владимиров, это не шутка. Потом ты уехал, и я растерялась. И с тех пор стараюсь не думать.

Владимиров вздрогнул.

— Послушай меня: никогда не суди. Не то ошибешься.

— А я не сужу. Пойдем поедим? Все время есть хочется, просто несчастье. Рожу и останусь, наверное, как бочка.

Владимирову опять захотелось дотронуться до нее, поцеловать этот знакомый лоб, эти глаза в густых ресницах, широкие, как были у Арины, скулы. Но он чувствовал, что не смеет. Его встреча с Катей была похожа на то, как два человека, разделенные мчащимся поездом, пытаются договориться о чем-то и разглядеть друг друга в короткие просветы между вагонами.

Утром они с Гофманом поехали в магазин покупать костюм, рубашку и новые ботинки. Гофман очень боялся задеть его самолюбие и потому несколько раз повторил, что покупают они на деньги Владимирова, из гонорара.

— Мы с вами, Юрий Николаич, на Кузнецкий мост поедем, в Дом моделей. Портниху Ламанову знаете? Она в конце тридцатых там такую лавочку раскрутила — до сих пор помнят! Ее в «Зойкиной квартире» Михал Афанасьевич вывел. Но он ее очень, видать, не любил. Да он никого не любил, кроме женщин.

— Каких? — усмехнулся Владимиров.

— Своих. А каких же еще? А с Домом моделей вы поосторожней, там Брежневу шили. Модельер такой есть, Александр Игманд, он его одевал. Брежнев ему на примерках Есенина читал. Так и говорил: «Зигмунд, — он его Зигмундом звал, — ты покури, а я тебе Васенина почитаю». Любил наряжаться. Что правда, то правда.

— Так вы меня к Игманду, что ли, везете?

— Да он уж не шьет. Вроде помер недавно. Я вам три костюмчика там заказал. Посмотрим, какой подойдет.

— И впрямь Мефистофель какой-то! — воскликнул Владимиров.

— Преследует нас эта тема, — хладнокровно заметил Гофман.

С утра пошел дождь, но уже к полудню такое яркое солнце зацвело на небе, и так засияли и разорвались на пышные лица, и мелких зверей, и разные прочие образы жизни вверху облака, и такой маскарад устроился в небе из этих людей в их шляпах, и перьях, и белых платках, собак, лошадей, будто мир на земле вдруг весь отразился в небесных зерцалах, что Владимиров, бреясь в белоснежной ванной «Рэддисон Славянской», вдруг забормотал Пастернака:

На меня наставлен сумрак ночи

Тысячью биноклей на оси.

Если только можно, Авва Отче,

Чашу эту мимо пронеси…

И тут же опомнился:

— Ишь, как примазался!

Петровские палаты оказались не петровскими и вовсе даже не палатами, но вытянутое и вместительное одноэтажное здание, запрятанное во глубине одного из дворов на Тверской, два века назад вполне бы могло послужить и Петру.

Гофман твердо взял Владимирова под руку, как только они вылезли из машины. И правильно сделал: Владимиров растерялся. Вокруг синели телекамеры, вспыхивали фотоаппараты, и микрофоны на длинных своих проводах тянулись головками прямо ко рту, как будто хотели ужалить.

— Подождите, господа, подождите, не все сразу, — заботливо бормотал Гофман и твердой рукой вел Владимирова на председательское место за длинным столом. — Успеем, успеем… Вся ночь впереди…

— Мы что, на всю ночь здесь? — опешил Владимиров.

— А как же! Ведь бал еще будет. Придет Маргарита, начнется веселье…

Рослые бритоголовые телохранители заглядывали в сумки входящих и всем говорили: «Простите, порядок». Людей становилось все больше и больше. Наладили свет, подключили микрофоны, какая-то бойкая девушка с ласковой фамильярностью поправила на Владимирове галстук.

Презентация четырехтомника началась. Посыпались вопросы.

— Юрий Николаевич, вот вы уже который год живете на чужбине. Прижились ли вы там? Не гложет ли вас тоска по Родине?

— Я не считаю Германию чужбиной в том негативном смысле, который вы сейчас вложили в это слово, — старательно отвечал он. — Я живу в предместье, где меня обеспечили всем необходимым для жизни. У меня есть квартира — маленькая, но удобная, — добрые соседи и, главное, у меня есть возможность сосредоточиться на своей работе. Для писателя это важнее всего.

— Но как же язык? Вы не боитесь, что со временем ваш русский язык утратит свою естественность, потому что вы живете вне языковой среды?

— Немецкой языковой среды — да. Я вне ее, и поэтому мой скудный немецкий язык вряд ли станет лучше. А родной язык… Ну, тут даже и говорить нечего. Это внутри. Вы же не станете меня уверять, что у Бунина русский язык стал хуже оттого, что он столько лет жил во Франции?

Он увидел недоумение на лицах собравшихся и подумал, что, может быть, слишком высоко забрал, но мысль эта была так важна ему, что он принялся разъяснять ее:

— Язык старше и больше самого человека. Язык — это хранилище времени. Он охраняет мою жизнь. При чем здесь «среда»!

И покраснел, испугавшись, что его не поймут. Но Гофман легонько захлопал в ладоши, а вспышки фотоаппаратов участились.

— Над чем вы сейчас работаете, Юрий Николаевич? — спросила та самая девица, которая поправляла на нем галстук. — Вы пишете новый роман? О чем он?

— Романы обычно всегда об одном. О людях. О чем же еще? А если вы меня спросите, кто на этот раз мой герой, то я вам отвечу: герой мой — офицер СС Гартунг Бер.

На лицах появилось замешательство, и Владимиров опять испугался, что его не поймут правильно, и снова заговорил медленно и старательно, как будто он обращается к людям, которые плохо слышат и лучше всего понимают по губам:

— Я убежден, что искусство, настоящее искусство, обращается к частности человеческого существования. Оно сосредоточено на внимании к частному человеку. И это особенно важно именно для словесного искусства, то есть для литературы. — Он еще ярче покраснел и насупился, не желая отступать от своей темы, как полководец, бросивший солдат в атаку, понимает, что она может окончиться гибелью этих солдат и его самого, но не отступает от начатого. — Каждый из нас чувствует свою отдельность, что бы там ни говорили про социум и прочие глупости. Каждый по отдельности рождается и умирает, ест, пьет, зачинает детей. Хорошая литература должна говорить с человеком без посредников. В церкви есть служба — она для всех, но есть и еще более важное для отдельного человека: есть исповедь. Все эти повелители народов, глашатаи всеобщего блага, короче «делатели» — они на одной стороне, а литература, как и исповедь, — на другой. Глашатаи всеобщего блага оперируют «ноликами», а художник видит внутри этого «нолика» — отдельное лицо. Лицо человека. Пусть даже больное и скверное.

Гофман опять захлопал в ладоши, и Владимиров, чувствуя, что Гофман хочет помочь ему, сердито посмотрел в его сторону.

— Вот мы собрались здесь и будем сейчас все вместе есть, пить и даже, как я слышал, плясать будем. Хотя я не по этой части. А потом каждый из нас — и каждый в свой срок — уйдет из этой жизни, точно так, как каждый из нас сегодня уйдет из этой комнаты. Я надеюсь, что задача моя состоит в том, чтобы прожить сколько мне суждено моим собственным, а никаким не общественным образом. Ведь как Баратынский сказал? «Лица необщим выраженьем». Вот так. Это верно. Я ищу «необщее» выражение в героях. Поэтому у меня нет запретов на выбор.

— Хотели бы вы вернуться в Россию?

— Не знаю. Ей-богу, не знаю. Кроме того, что у меня здесь ничего нет — ни жилья, ни денег, — я не люблю возвращаться к прошлому. Я боюсь, что в таком возвращении всегда есть какой-то пафос. Вот как Солженицын, к примеру. А пафоса я не принимаю ни в каком виде…

Он хотел еще объяснить, что именно он вкладывает в слово «пафос», как вдруг увидел, что она вошла в зал и наголо обритый телохранитель рассматривает содержимое ее сумочки. Она была в черном платье, довольно свободном и даже слегка похожем на тот самый серый сарафан, светлые волосы ее были собраны в тяжелый узел на затылке, а на ногах были очень красивые сандалии с жемчужинками и какими-то синими блестящими камнями. Взгляд его не просто охватил ее всю — от высокого открытого лба с темными бровями до этих никогда прежде не виданных им сандалий, — взгляд словно втянул ее внутрь его существа с таким наслаждением самоотдачи, с каким только пьют из ручья жарким днем.

Лицо его вспыхнуло радостью. Владимиров потерял нить разговора, забыл, что хотел доказать, и вдруг улыбнулся дрожащей улыбкой.

Пресс-конференция закончилась, официанты, легкие и ловкие в своих движениях, как танцоры из ансамбля Красной Армии, лавируя с подносами, начали обносить гостей напитками и бутербродами с красной и черной икрой, белой и красной рыбой, потом какими-то крошечными, разукрашенными зеленью паштетами, потом еще чем-то с маслинкою сверху, и гости, округлив глаза от этой невиданной щедрости, роскоши, налегли на угощение, заулыбались, задвигались, принялись чокаться… Он оглянулся на Гофмана, который ответил ему своим сильным и твердым взглядом. У Владимирова, не выпившего ни рюмки, так сильно и блаженно закружилась голова, и так захотелось смеяться от радости, что он засмеялся, стянув с себя галстук.

Ну, хватит мне мучиться с этой удавкой, я их отродясь не носил…

Она пробиралась к нему через плотно сгрудившихся гостей, и ее полные ненакрашенные губы были раскрыты в улыбке, приветливой, властной, спокойной — такой, что он весь задохнулся. Она подошла, и он обнял ее, как обнимал многих из подходивших к нему, но запах ее лица, ее этих светлых волос (наверное, запах какой-то Шанели, а может быть, Гуччи там или Версаче!) с такой силой ударил ему в мозг, что он не сразу разжал руки и простодушно уткнулся носом в ее полуоткрытое ухо, вдохнув глубоко-глубоко.

— Спасибо за то, что пришли.

— А как не прийти? — она удивилась. — Меня же позвали. Желаю удачи вам, Юрь Николаич, успехов здесь с вашими книжками…

Он что-то пробормотал, не слыша себя и всем своим горящим, счастливым лицом говоря ей, что жизнь его — только она, а вовсе не книжки здесь и не успехи.

В соседнем огромном зале были накрыты столы, гости уже потянулись туда, и там уже громко захлопали пробки, а к Владимирову начали снова подходить, снова приставлять змеиные головки микрофонов к его рту, задавать вопросы.

— Вы счастливы в жизни? — спросил его журналист, лицо которого было таким бледным и отечным, что Владимиров решил про себя, что он тяжело болен.

— Мне трудно ответить. Не жалуюсь, в общем.

Он не смел сказать ту правду, которая сейчас переполняла его: да, счастлив.

— Вы не из тех, которые жалуются, — заметил журналист. — Но я вот смотрю на вас, Юрий Николаевич, и вы мне кажетесь счастливым человеком. Сюда ведь многие эмигранты сейчас наведываются теперь, когда ворота открыли. Госпожа Винявская часто приезжает, и Баранович, и Устинов, Михаил Валерьянович, и Шевчук, — так они все брюзжат, все с кем-то счеты сводят, только что не убивают друг дружку, а вы вот другой…

— Но жизнь-то не кончилась, — усмехнулся Владимиров. — Посмотрим еще, поглядим.

Эх, как погуляли в тот вечер! Сколько было выпито, сколько съедено, сколько песен пропели! Владимиров попросил сначала «Катюшу», потом «Подмосковные вечера», и спели ему эти старые песни два парня и крупная розовощекая девушка, а потом они покинули эстраду, уселись за столик и начали есть, но целый оркестр пришел им на смену и долго играл, и стучал, и дудел, и пары кружились, и пары скакали, а в воздухе пахло шампанским и пудрой. Маленький актер, знаменитый, со сморщенными глазами и обезьяньим лицом, недавно узнавший, что жить ему осталось не больше четырех месяцев, но не поверившей этому, потому что ни один человек не верит в собственную смерть и не знает, что это такое, обнял Владимирова, причем его круглый затылок прижался к ключице Владимирова, и сказал, что возвращение такого писателя обратно в русскую литературу подобно тому, как вернулся в объятья своей Пенелопы герой Одиссей.

Объятий действительно было с избытком.

Владимиров почти не пил, потому что самым ужасным было бы опьянеть в ее присутствии, но и без водки чувствовал себя так, как будто сейчас оторвется от пола и станет летать над людьми и столами. Виновница его сумасшествия сидела рядом с Гофманом, положив ногу на ногу, так что эти ее, с драгоценными жемчугами, сандалии были на виду у всего зала, посматривала на него золотистыми от ярких огней глазами, и он с ужасом и восторгом представлял себе ее всю под черным раскинутым платьем, ее наготу белоснежную, груди, живот и колени, и чувствовал запах духов ее, нежных, пьянящих и острых. Под утро, уставшие, ели пирожные, пили чаи: зеленые, черные, кофе со сливками. И фрукты давали: клубнику, бананы и твердые киви, немножко с кислинкой. А водки, вина, коньяка было столько, что бритые телохранители Гофмана смотрели с тоской и вздыхали всей грудью. Однако работой своей дорожили и с места не сдвинулись.

На следующее утро Зоя Потапова, в замужестве — фрау фон Корф, и писатель Владимиров плыли на речном трамвайчике по Москве-реке и любовались ее берегами. На Зое был синий платочек, повязанный прямо у горла. Маслянистая вода реки блестела разводами, призрачный дождик беззвучно накрапывал с близкого неба.

— Я жить не могу без вас, — бормотал Юрий Владимиров, и ветер, играя его волосами, открыл обожженную щеку. — Ну, как мне просить вас? Ну, что мне сказать?

— Жениться хотите на мне или как? — спросила его светлоглазая Зоя.

— Конечно, жениться, а как же иначе?

— Юрий Николаич, — промолвила она спокойно, — мне замуж не нужно, я замужем трижды была.

— Я тоже был дважды женат, — ухмыльнулся Владимиров.

— Зачем нам жениться? Мы что с вами, дети?

— Не дети. Поэтому лучше жениться, — ответил Владимиров.

Она помолчала.

— А может, и правда. Довольно греха-то. Вы ходите в церковь?

— Давно не ходил. — Он слегка побледнел.

— Тогда повенчаемся, Юрь Николаич. Но только не завтра, не сразу. Попозже. Придите в себя. Что к чему посмотрите. Жена ведь у вас прошлым летом скончалась? Неловко: и году еще не прошло.

— Она мне простит.

— Ну а вдруг не простит?

Владимиров весь передернулся.

— Что же мне делать?

— Вы в церковь сходите, подумайте. Совета спросите. А там мы уж будем решать.

— Я вас, может быть, оскорбил? — испугался Владимиров.

— Меня? Я-то здесь ни при чем. С женой разберитесь сперва, а потом уж…

— Но я вас люблю! — закричал он, не выдержав. — Не надо сейчас говорить о жене! Учить меня тоже не надо! Не мальчик!

Она низко перевесилась через борт, сняла с шеи синий платочек, и он, словно птица в руке, заметался на мокром ветру.

— Я выйду за вас, — прошептала она. — А там поглядим, как все будет… Посмотрим.

Венчались они в конце марта. С утра пошел снег, и весь Елоховский собор был белым от снега, светились одни купола. Владимиров, вошедший с мороза в тепло храма, волновался так сильно, что у него впервые в жизни начали так дрожать руки, и он боялся, что Зоя, которую он поддерживал за локоть, заметит это. Она была очень бледна, гладко причесана, совсем без косметики — так, как всегда. На ней было белое платье, шелковая белая косынка прикрывала волосы, и она словно бы не видела Владимирова, а смотрела только на священника, сухого, чернобрового человека с широкими темными ноздрями и цепким взглядом, который со старательной медлительностью протянул им свою жилистую, с коричневыми пятнами старости руку для поцелуя.

— Венчается раб Божий Юрий рабе Божьей Зое во имя Отца и Сына и Святаго Духа, — мерно и громко произнес иерей.

Владимиров обратил внимание на то, как с больших, украшенных цветами свечей медленно закапал воск и одна из этих капель упала на серебро тяжелой ризы священника. Он смотрел на статную шею своей невесты под белой косынкой, на эти широкие плечи, видел густые опущенные ресницы, отблески свечного золота на щеках, и не любовь бушевала в нем сейчас, а страх перед этой любовью — такой жгучий страх, что впору сбежать было прямо из церкви и спрятаться где-нибудь в сквере. Но хор уже пел, и от этого пенья ему стало легче.

Гряди, гряди от Ливана, невесто,

Приди, приди, ближняя моя,

Приди, приди, добрая моя,

Приди, приди, голубице моя,

Яви ми зрак твой…

Зоя слегка повернула к нему лицо и слегка улыбнулась одними глазами. Он ответил ей вопросительным взглядом, как будто ждал, что хотя бы сейчас она ответит ему на тот вопрос, который напрашивался сам собой. Вопрос этот был совсем простым, но Владимиров настолько боялся правдивого ответа, что до сих пор — хотя с минуты их объяснения на речном трамвайчике прошло почти пять месяцев — ни разу не задал его. Сколько раз он собирался спросить ее: «Ты любишь меня?» — и всякий раз останавливался. Она ведь могла промолчать, и все бы разрушилось сразу: они не стояли бы здесь, не шел бы сияющий снег на дворе, не пел этот ангельский хор:

Спасися, спасися, душа!

«Спасися, душа!» — одними губами повторил он вслед за хором и услышал, как священник сказал:

— Поцелуйте жену, и вы поцелуйте мужа.

Зоя подняла на него глаза — уставшие глаза под пушистыми светлыми ресницами, — и по выражению этих глаз он понял, что ей не по себе и она так же сейчас растеряна, как он. Они поцеловали друг друга вздрогнувшими, неловкими губами и рука об руку вышли из церкви.

Несколько дней назад Гофман снял для Владимирова тот же самый номер в «Рэдиссон Славянской», который снимал летом. Зоя прилетела из Франкфурта только вчера, в гостиницу к Владимирову не заходила и переночевала у родственницы, откуда Владимиров и забрал ее на машине прямо в церковь. Он чувствовал, что в их отношениях не только нет физической тяги с ее стороны, но нет и доверия к нему, нет того простого телесного расположения, без которого двум людям нельзя долго находиться вместе, потому что они вскоре станут невыносимы друг для друга. Но страсть его к ней была настолько сильна и настолько беспомощен он был перед этой страстью, что ничего другого не оставалось, как только себя обмануть, солгать себе так глубоко и так страшно, как он никогда себе раньше не лгал. За эти пять месяцев они виделись не больше шести-семи раз и не провели вместе ни одной ночи. Встречаясь, она целовала его в щеку, а иногда не делала даже этого, и он никогда ни о чем не просил. Между ними была молчаливая договоренность: ждать, пока пройдет полтора года со смерти Варвары, и только тогда можно будет венчаться. Владимиров не понимал, почему она настояла на этом сроке и какая разница между годом, полутора годами и, скажем, двумя, но страх потерять ее все перевешивал. Несколько раз за это время она навещала мать в Николаеве, ездила к дочке в Италию и к сыну в Париж, и тогда даже их телефонная связь обрывалась. Встречаясь, они никогда не говорили о будущем, и было непонятно, где она собирается жить: останется в своем доме или переедет к нему. С самого начала она очень просто объяснила Владимирову, что брак их не будет оформлен юридически: иначе он потеряет право на свою льготную квартиру и медицинскую страховку. В первую секунду Владимирова обварило стыдом, но, подумав, он решил, что она права, и был даже благодарен ей за эту прямоту.

То, что она не была человеком, близким к литературным кругам, не интересовалась эмигрантской жизнью, только еще сильнее притягивало его к ней. Ей было, например, совершенно наплевать на Винявских, она не читала журнала Устинова, а на возвращение Солженицына в Россию отреагировала совсем неожиданно, сказав, что вернулся он из-за одной только гордыни, а Бог таких гордых не любит. Однажды она попросила Владимирова прочесть ей начало из нового романа, и когда оказалось, что в центре этого романа лежит дневник Гартунга Бера, подполковника СС, и сквозь его жизнь и его взгляд на вещи Владимиров собирается пробиться к корням истории и одновременно к человеческой душе, прошедшей свой путь от паденья к паденью и все же нашедшей в себе столько мужества, чтобы оборвать саму жизнь, — когда она поняла это, она так же просто, как все, что делала и говорила, спросила у него: зачем ему чужой немецкий офицер? Своих разве мало с такими же судьбами? И он не смог объяснить ей, что для искусства не существует «своих» и «чужих», а есть что-то общее, одно для всех, и в этом смысле искусство подобно смерти, которая всех уравнивает.

Они вышли из церкви, — снег упал на их разгоряченные лица, — и Зоя, залезая в машину и расправляя полы своей очень легкой и очень, наверное, дорогой шубы, сказала Владимирову:

— Сядь, Юра, с шофером, а то здесь ведь сумка моя, на сиденье.

И всю дорогу до «Рэдиссон Славянской» они не сказали друг другу ни слова. В массивном лифте, в котором, кроме них — уставшей женщины в белом шелковом платке на голове и пожилого молодожена в том же самом костюме, в котором он летом был на презентации своего четырехтомника, — находилось еще четверо коренастых, с угольными усами мужчин, у которых на мощных грудях их были не застегнуты верхние пуговицы, и во все стороны выбивался оттуда волосяной покров, такой же кудрявый, как мох на болоте. Они маслянисто, но вежливо оглядели Зою, и тут же один очень мягко сказал:

— Какую вам кнопку нажать?

— Девятую кнопку, — ответил Владимиров.

— Хорошая цифра, — сказал коренастый. — Удачу приносит.

Владимиров распахнул дверь, пропуская ее вперед. В номере было полутемно, большая кровать аккуратно застелена, на пышной белой подушке лежали две мятные конфеты, а за окном вместе с еле заметным скользким шелестом падающего снега слышались автомобильные гудки, размытые от высоты и стыдливые. Он помог ей снять шубу, повесил ее в шкаф. Она подошла к окну, откинула штору, прижалась лбом к стеклу. Он встал рядом и легонько обхватил ее за плечи.

— Беспокойный какой город, — сказала она, — то ли дело наш Висбаден…

Он развернул ее к себе обеими руками и наклонился, чтобы поцеловать, но она осторожно отодвинулась от него, и в полутьме глаза ее тревожно заблестели:

— Я, Юрь Николаич, ванну приму, ноги гудят.

Достала что-то из своей сумки, что-то повесила в шкаф, сняла туфли и, ставши меньше ростом, помедлила перед зеркалом, не глядя на Владимирова, потом заперлась в ванной. Он еще постоял у окна, потом вытер ладонью покрытый испариной лоб, задвинул штору и, не раздеваясь, лег на эту белую и огромную постель, уже понимая, что сейчас должно произойти что-то ужасное и, может быть, лучше уехать, уйти… Красные волокна поплыли перед ним, забухало в висках, некстати он вспомнил, что внучке его сегодня три месяца: Катя звонила. А он ей сказал, что венчается нынче. И Катя сказала ему: «Ну, счастливо».

Зоя вышла из ванной минут через сорок, с мокрыми длинными волосами, в махровом халате, принадлежащем гостинице «Рэдиссон Славянская», пахнущая свежестью и жаркой, распаренной кожей. Он приоткрыл глаза и увидел, как она медленно приближается к кровати, похожая на горячее облако снега, слепя его всей белизной, начиная со лба и волос и кончая босыми ногами.

— Что ж ты постель не разобрал? — негромко спросила она и присела на краешек. — Ты в ванну пойдешь?

— Не пойду, — грубо ответил он и неожиданно для себя самого набросился на нее, повалил навзничь и, задыхаясь, всмотрелся в ее безрадостно потемневшие глаза. — Успеется в ванну! Люблю тебя, слышишь!

И жадными дрожащими поцелуями начал покрывать это запрокинутое лицо, плечи, шею, одновременно развязывая на ней пояс казенного халата, ища ее в складках… Она вытянула вперед руки, отталкивая его от себя.

— Постой, не сейчас…

— Что «постой»? Почему не сейчас? — теряя сознание от ее близости и запаха, забормотал он.

И вдруг почувствовал, что ничего не может. Ноги ее были слегка раздвинуты, халат лежал на полу, на правой руке блеснуло обручальное кольцо, которое он только сегодня вечером надел на нее в церкви, но все это жило, дышало помимо него и его не хотело.

А так он не мог. И такого с ним не было.

Никогда, ни с одной женщиной он не переживал подобного позора или, вернее сказать, не позора, а обнажения всего себя, полного душевного подчинения, когда человеку нужно только одно: чтобы его поняли и приласкали. Тогда и телесная сила вернется.

— Ложись, отдохни, — прошептала она и, уверенным движением освободившись от него, отодвинулась на кровати. — Я свет погашу, постараюсь заснуть. Помойся пойди. Первый час. Спать пора…

Она погасила свет. Они лежали в темноте, он слизывал слезы, стараясь, чтобы она не догадалась, что он плачет, но ему казалось, что слезы эти ссыпаются прямо из глаз, подобно камням, и нельзя не услышать их дикого грохота.

Утром за завтраком она сказала ему:

— Юрий Николаич, я тебе помогу. Но ты и сам себе помоги.

Владимиров поднял от тарелки запавшие глаза:

— Не понимаю тебя.

— Рано тебе было жениться, Юрий Николаич.

— Ты, Зоя, не любишь меня, вот и все.

— Почему не люблю? Не любила бы, не обвенчалась бы с тобой. Да речь не об этом.

— О чем тогда речь?

— Жена твоя, Юра. Она тебя любит. Ей больно на это смотреть. А я не хочу между вами стоять. У меня двое детей, мама старенькая. Мне о них думать надо.

Он со страхом посмотрел на нее:

— Ну, если ты так это чувствуешь… Зачем же тогда мы венчались?

— Венчаться — одно, а постель эта, Юра, — она мне без разницы. Жена-то твоя все равно не допустит.

Она покраснела, блеснула глазами.

— Ты сильный мужик, Юра, сильный. Напрасно ты книжки писал. Не в книжках ведь дело.

— А в чем?

Она навалилась всей грудью на стол:

— А в том, чтобы смерти поменьше бояться.

Во Франкфурт они улетели вечером того же дня. Венчание не обсуждалось в Москве, потому что никто, кроме Гофмана, не знал об этом венчании, но все-таки поползли неуверенные слухи о том, что Владимиров, не успев похоронить Варвару Сергевну, женился на юной какой-то красотке, к тому же богачке, и замок во Франкфурте. Мишаня Устинов, лечившийся от одолевших его болезней у сельской жительницы Забеловой Ольги Петровны, в прошлом учительницы химии одной из московских средних школ, склонившейся к знахарству, услышал про новость и только плечами пожал:

— А я говорил. Всегда в голове были бабы. Политической позиции твердой нет, определенного отношения к некоторым господам, запятнавшим себя предательством, тоже. Конечно, он пишет отлично. Хотя это тоже ведь как посмотреть… Исаич его никогда не любил. Хотя и Исаич, увы, ошибается…

На что жилистая и хмурая Ольга Петровна, с ярким шрамом над левой бровью, только что затопившая баньку во дворе и вошедшая в дом с улицы в грязных резиновых сапогах, сказала ему:

— Вы, Миша, лечением пренебрегаете. Сейчас я вам пьявочек свежих поставлю, потом на раденье пойдем. А вы все в политику! Как одержимый!

Через час жарко напарившийся Устинов, с лицом разомлевшим и ясным, уже свободный от пиявок, напившихся честной его, злющей крови, скрипя валенками по голубоватому от звезд снегу, торопился вслед за Ольгой Петровной к большой избе, откуда слышались взволнованные голоса пришедших радеть. Несмотря на то что он был чужим, да еще и приехавшим из-за границы, где бесов как мух на навозе, а может, и больше, его допускали на эти собранья, поскольку при нем была Ольга Петровна.

Снявши простую свою, деревенскую обувь (радели босыми и в белых рубахах), Устинов пристроился в затылок низенького мужика, на спине у которого росли такие выпуклые лопатки, что было похоже на крылья.

— Корабликом, Миша, корабликом! — громко напомнила Ольга Петровна, и шрам ее дрогнул над левою бровью.

— Что поздно пришли? Творога не поели! — оглянулся на Мишаню низенький мужик. — А может, побрезговал нашею трапезой?

— Хвораю, — смиренно ответил Устинов. — Лечение было.

Мужик удовлетворился его ответом и двинулся вслед за остальными по кругу, сильно подпрыгивая. Этот вид кружения назывался «корабликом» в отличие от других, более замысловатых видов. Мишаня Устинов, известный писатель и видный общественный деятель, тоже начал подпрыгивать, стараясь не отстать от крылатого мужика и не затормозить общего духовного события. В середину исступленного хоровода вырвалась молодая, с белыми глазами девка и начала бешено кружиться на месте, приседая и вскрикивая. За девкой сорвался какой-то мужик, потом еще девка, постарше, чем первая, с лицом очень красным и словно ослепшим.

Галки летали — Бога призывали,

Галки-хохлушки — спасенные душки,

Воробьи-пророки шли по дороге…

Драната гандра, шанкара фуруна,

Капил астра шанкара… Ай, ай, поддавай!

Вопили и прыгали все, стараясь забыть о своей бренной плоти, которая всем так испортила жизнь: то есть ей, то пить, а то новые валенки. Главный смысл безумной этой скорости, и слез, всем заливших глаза, и криков, и стонов в том именно и заключался, что эта проклятая плоть, почуяв такое к ней пренебреженье, сама станет тонкой, прозрачной, бессильной и Духу Святому не сможет препятствовать. Что было особенно новым и радостным для Устинова, так это отсутствие здесь алкоголя и то, что никто не курил, баб не тискал, не злился и все были в белом и чистом, как ангелы. Через несколько минут рыдающего Мишаню захватил такой восторг, который и не снился ему на международных конференциях, которые он же, Мишаня, устраивал, надеясь решить мировые вопросы и остановить большевистскую гидру. Там, на этих солидных конференциях, бывали, конечно, случайные вспышки, а одно событие — ну, как заехал филолог поэту по роже ладошкой — навеки осталось в анналах истории, но все-таки мало огня было, слабо, противно смотреть. Одна Марь Степанна с душою Жар-птицы ворвется, бывало, всех растормошит, разбрызгает жемчуг слюны во все стороны, а после опять — тишина да болото.

К тому же и время давно поменялось. И сердце работает так, что лишь пьявки его запускают на прежнюю мощность. Короче: не нужен мне берег турецкий. И турки с турчанками мне не нужны.

В аэропорту молодожены разъехались: Владимиров поехал к себе на квартиру, а Зоя — к своим гобеленам. Он думал, что она все-таки пригласит его хотя бы из вежливости, но она не пригласила. По дороге из аэропорта он почувствовал в себе нарастающую ненависть к этой женщине, без которой не мог дышать. Желание не покидало его. Он закрывал глаза, и перед ним раскрывалось ее тело, похожее на огромную, влажную, нагретую солнцем морскую раковину. Земля, на которой хочу умереть. Нет, прежде хочу ее завоевать.

Владимиров открыл дверь в свою квартиру и, стараясь, чтобы не услышали соседки, тихо затворил ее, вошел, снял пальто и зажег свет в коридоре. На стене в большой комнате висела их с Варей фотография. Они стояли на мостках — дело происходило в деревне, он обхватил ее сзади руками, а она обернула к нему свою прелестную черноволосую голову в платочке и щурилась нежно от солнца. Фотографии этой было много лет, они оба любили ее и везде таскали с собой, и сейчас первое, на чем остановились его глаза, была Варина голова с прищуренными глазами и кончиком завернувшегося от ветра платка. Ему показалось, что она нарочно прищурилась, потому что ей стыдно за него и, главное, потому, что она не хочет встречаться с ним глазами. Владимиров снял со стены фотографию, поднес ее к настольной лампе, и тут же вся жизнь, вся счастливая близость, которую было забыть невозможно, как вкус молока, — все вернулось к нему, но только больным, искалеченным, преданным, подобно тому, как с войны возвращались, а после сидели на паперти пьяными, а кто не сидел, тот ходил по вагонам и звякал монетами в кружке.

Владимиров испугался, что в доме не осталось спиртного, но, на его счастье, в холодильнике была почти полная бутылка шотландского виски, а в морозильнике лежали синеватые от мороза сосиски. Он съел все сосиски и выпил бутылку, и тут ему пришло в голову, что центром романа должна быть та часть, где Гартунг встречается с Машей, а вовсе не та, где подполковник Бер записывает в дневнике все, что происходит с ним в России, и обрывает свои записи за несколько минут до того, как приставляет к горлу пистолет и спускает курок.

В романе должно быть голодное счастье. Владимиров вдруг понял, что он всегда пытался сказать именно о голоде счастья. Его ненасытности. Потому что счастье можно накормить только любовью, а этой любви никогда не достаточно.

«Гартунг Бер снова увидел во сне Машу, которая была живой, здоровой и все повторяла какое-то слово, которое казалось ему смешным. Слово было русским, и Гартунгу хотелось запомнить его. Он, хохоча и хватая голые и сильные ее руки, прижимал их к губам а Маша шептала, шептала и все целовала его…

— Ce que vous dites?[4]

— Муренок! Муренок! — шептала она.

— Катюха! Муренка не видела? — спросил под окном женский голос, и Гартунг проснулся.

Над полем, еще серым и далеким, вставало солнце, и прямо на глазах уходила уже не уверенная в себе темнота ночи, и все яснее и яснее становилась каждая травинка и каждая ветка. Каждую ветку и каждую травинку словно бы любовно и заново рассматривали сверху, убеждались в том, что она жива и стоит внимания, а потом этот бело-золотистый свет, которого должно было хватить на всех — не только на ветку, не только на травинку, — этот огромный бело-золотой свет любовно касался поникшего дерева, касался холодной неспящей воды, и все озарялось…

„Мой выбор был правильным, — сказал себе Гартунг, чувствуя, что жизнь, которую он считал своей, уже не принадлежит ему. — Я пришел на эту войну, потому что моему народу грозила опасность. Не может быть, чтобы я ошибался“.

И вдруг внутри его, в самой середине, там, где кончаются ребра и начинается мягкий живот, заныло так сильно и стало вдруг так горячо, как будто под кожей принялось ворочаться очень маленькое — не больше мышонка — живое существо. Он положил на это существо обе ладони, прижал его пальцем левой руки, испугавшись, что сейчас оно разорвет кожу и вылезет, ярко залитое кровью…»

Владимиров откинулся на стуле и зажмурился.

«Я сейчас позвоню ей и скажу, что она измучила меня, что ничего этого не нужно было, потому что, кроме того, что я предал Варю, целую свою жизнь предал и теперь работать не могу, — ничего, кроме этого, нет и не будет…»

Прыгающими руками он схватил последнюю оставшуюся в пачке сигарету, начал искать зажигалку, и вдруг боль такой силы, что из глаз посыпались искры, заставила его опуститься обратно на стул. Раскрытыми губами он попытался захватить в себя хоть сколько-нибудь воздуха, но беда в том и состояла, что воздух выталкивало обратно режущими толчками боли, и он застонал, сполз со стула и начал нашаривать телефон, который стоял рядом с ним на полу. Хорошо, что входная дверь была не заперта, и санитары — сквозь режущие глаза полосы света ему показалось, что это были те же самые санитары, которые приезжали к Варваре, — вошли со своими носилками, подхватили его и осторожно понесли вниз. Боль отпустила, остались только дурнота и слабость. В машине один из санитаров спросил, можно ли сообщить кому-нибудь из близких, что он находится в больнице.

— Жене сообщите, — попросил Владимиров, и санитар записал телефон Зои.

Потом он лежал за белой занавеской, ему поставили капельницу, входили и выходили врачи, надавливали на живот, считали пульс, заставили выпить какое-то лекарство, от которого у него сразу же началась рвота, и пожилая санитарка с лицом очень грустным, мучнистым и добрым принялась убирать эту рвоту, а другая санитарка, индуска по виду, отсоединила его от капельницы и помогла надеть чистую рубашку. Вскоре ему сделали укол, и он провалился.

— Да, это мой муж, — сказал голос Зои.

Он выползал из сна медленно и осторожно — как гусеница, щурясь от света своими еле заметными глазками, выползает из темной травы. Сон еще придерживал его, не желая расставаться с таким слабым и покладистым существом, и напоследок прокручивал вспыхивающие куски какого-то моста, который недавно висел над рекой и вдруг начал форму терять и крошиться.

— Юра, здравствуй, — сказала Зоя и положила на его лоб свою большую руку. — С чего ты вдруг вздумал болеть?

По острому восторгу, охватившему его, Владимиров, не открывая глаз, догадался, что она сидит сейчас рядом с его кроватью, беспокоится от того, что он заболел, и можно погладить эту ее руку и поцеловать. Она наклонилась к нему.

— Ты помнишь, как у тебя начался приступ? — спросила она.

— Какой еще приступ? Я выпил немного. Бывает, — сказал он, страдая, что она видит его таким жалким и небритым, и одновременно благодаря Бога, что она пришла. — Пора бы меня отпустить. Ты скажи им…

Капельница была на месте, прозрачные продолговатые слезы сочились по трубке.

— Они не отпустят тебя, — промолвила Зоя, легонько вздохнув. — Тебя переводят в палату.

— Зачем мне в палату? — встревожился он. — Я выпил, и все.

— При чем здесь что выпил? Они говорят, что нужна операция.

— Да бред! — возмутился Владимиров. — Какая еще операция! Я требую, чтобы меня немедленно выпустили отсюда!

Он резко приподнялся. Доктор Пихера, которого он не видел со дня смерти Варвары, раздвинул занавеску, отделяющую Владимирова и его новую жену от прочего мира.

— Вот я, — сказал доктор Пихера по-русски, и от знакомого звука его молодого и приятного голоса Владимиров похолодел. — Так здравствуйте, доброго утра вам.

Пихера был не просто знакомый врач, когда-то лечивший Варвару, он был от нее, это она послала сейчас Пихеру, потому что не могла прийти сама. Нужно было спасаться от нее.

— Мы очень проверим, что с вами, — сказал доктор Пихера, отводя взгляд. — И будем тогда говорить, что вам сделать.

Он вдруг замолчал. Зоя встала, и Владимиров забеспокоился, что она сейчас уйдет.

— Я посижу в холле, — сказала она, улыбаясь доктору так, как улыбаются только женщины, которые хотят понравиться. — Вы мне ведь скажете, в какую палату его отвезут?

— Почему отвезут? — со злобой, от которой у него задергалась щека, спросил Владимиров. — Я что, и ходить не могу?

Он увидел, как они переглянулись, и на лице у Пихеры вспыхнул смущенный румянец. Зоя торопливо вышла, а Пихера еще потоптался на месте, видимо, не решаясь что-то сказать.

— Что со мной? — злобно спросил Владимиров. — Почему вы меня держите здесь?

— Пока не могу, — ответил Пихера.

— Не можете — что?

— Увидим, увидим, — сказал ему доктор Пихера. — Еще не могу сообщить ничего.

Владимиров закрыл глаза. Сегодня была пятница. Венчались они в среду вечером. Но там, над Москвой, еще снег, а здесь почти лето, все почки полопались.

«Круто, круто забираете, Варвара Сергевна! — подумал Владимиров. — Могла бы чуток подождать».

Он напрягся, желая услышать ее ответ. Варвара молчала. Потом он почувствовал, что медленный звук капельницы превращается в ее голос, и различил, как она обиженно повторяет:

— Да как по-дож-дать? Да ког-да бы-ло ждать?

Оперировали его через пять дней. Все время до операции Владимиров провел в больнице, Зоя навещала его. Она приходила вечером, сидела недолго, разговаривали они о пустяках. И только однажды он спросил:

— Если найдут метастазы, ты бросишь меня?

— Ты сам меня бросишь, — сказала она и не добавила ни слова.

Утром, за два дня до операции, пришли соседки. Владимирова тошнило от еды, хотя то, что предлагали ему в больнице, было приготовлено неплохо. Но и Офелия, и Джульетта, и Гаянэ не сомневались в том, что к больничной еде нельзя притрагиваться даже и здоровому человеку, и принесли ему протертые овощи с грецкими орехами, путук, баклажаны, пирог с курагой. Он видел, как страх и огорчение за него борются в них с любопытством и каждая из сестер больше всего на свете хочет узнать, на ком и зачем он женился. Владимиров достал из-под подушки фотографию Зои и положил ее перед старухами.

Три головы сблизились над фотографией.

— Ну что? Хороша? — спросил он смущенно.

Старухи молчали.

— Кра-а-асивая женщина, Юра, — сказала Офелия. — Очень красивая. Чужая са-авсем.

Он вздрогнул.

— Чужая? Теперь уж неважно. Помру ведь, наверное.

И с дикой надеждой всмотрелся в их лица: старухи должны закричать, возмутиться.

Старухи заплакали:

— Што гаваришь!

И вновь замолчали.

— Вернешься дамой, будешь кушать как следует, — вздохнула Джульетта. — Ведь к ней не паедешь? — И осторожно дотронулась длинным пальцем до глаз и волос его новой жены.

Владимиров спрятал фотографию обратно под подушку.

— Вот как она скажет, так я поступлю.

— Мужчина не должен так делать, как скажут, — испуганно возразила Гаянэ. — Сматри на Артура. Савсем пажилой человек, а слова не даст вазразить никаму.

В автобусе, бодро катившем их домой из больницы, армянки сидели на заднем сиденье и горько вздыхали.

— Зачем ана замуж пашла? Ана будет сильна его абижать. А он тоже гордый, он зверем с ней станет. Мужчины все звери немного, не люди…

«…Он знал, что он волк, и знал, что был волком всегда. На него ставили капканы, обстреливали его с самолета, а первый помет его — пестрых волчат — загнали в вольер и потом отравили. А он убивал, только чтобы поесть. Убивал животных, негодных для жизни, и кормил свою семью. Сегодня он не пошел на охоту, а так и остался лежать рядом с телом волчицы, своей самой первой и старой жены. Волчица подохла. Она выкормила троих волчат и — пока кормила — недоедала сама, поскольку зима была очень холодной, в лесу все померзло и есть было нечего. Под утро, когда у волчицы из потрескавшихся сосков начала сочиться кровь, а тело задергалось, волк лег рядом с ней и не шевелился до тех пор, пока она не застыла, оскаливши зубы. Он чувствовал, будто ему распороли живот и все, что внутри, вытекает наружу».

Операция подходила к концу. Была произведена резекция половины желудка, нижней трети кишечника, резекция поджелудочной железы, печени и удален левый надпочечник. Все это должно было продлить жизнь писателю Юрию Владимирову на срок от полутора до двух лет. А может быть, даже и трех. Дело темное.

Жена писателя Юрия Владимирова находилась тут же, в клинике, и как только закончилась операция, состоялся ее разговор с хирургом, высоким, сухим и седым человеком с ярко-розовым, как у птицы, горлом.

— Он будет, наверное, долго лежать? — спросила она.

— Нет, зачем же? — устало ответил хирург. — Завтра мы его подымем, он начнет ходить, а через неделю выпишем. Опухоль удалена, боли не будет. А вот через год…

— Я все поняла! — перебила она. — Вы скажете правду? Ему самому? Или как?

— Да, конечно. А как же?

Она вдруг всплеснула руками.

— Прошу вас, не нужно!

— Ну, как же не нужно? Его же ведь жизнь. Он должен все знать.

— Он пишет роман, — возразила она. — Ему очень важно спокойно работать.

Доктор снял очки и протер их полой своего халата.

— На это я вам возражу. Никто не знает часа своей смерти. В случае вашего мужа мы предполагаем, что он не протянет больше двух лет. По медицинским показателям. А может быть, он проживет не два года, а пять? А я, здоровый человек, умру через месяц? Кто знает? В моей практике таких историй было сколько угодно. А сказать ему правду мы обязаны. У людей есть дела, есть дети, наследники — мало ли что! Не только романы…

И горло его стало темно-малиновым.

Леониду Гофману, известному всей Москве предпринимателю, грозила опасность. Он знал об угрозах и знал даже, что бывший партнер его не любит шутить и скорее всего угрозы эти не пустые. Теперь он жил исключительно сегодняшним днем, потому что в его огромной кудрявой голове, где все перепуталось: деньги и книги, привычка всегда что-то делать и лень, расчет и беспечность, и злоба, и нежность, — в этой огромной кудрявой голове теперь появилось новое, трудно объяснимое чувство. Чувство это заключалось в радостной и лихорадочной озабоченности чем-то неизвестным, что совершенно от него не зависело, но было при этом важнее всего. Гофман был азартен, и теперь, когда ему угрожали, передавали приветы с того света (очень прослеживался почерк бывшего партнера, человека примитивного), он хотя и начал ездить на бронированной машине и взял себе более опытного телохранителя, но в глубине души почти наслаждался постоянным присутствием опасности и жутким восторгом игры с подлой смертью, дразнящей его и гримасничающей.

В хлопотах и заботах прошел весь апрель, наступил май, и тут Гофману пришло в голову, что за все это время дорогой его сердцу Владимиров ни разу не позвонил и о себе не напомнил. В четверг утром Гофман сидел на парикмахерском кресле в салоне «Гелла» и мурлыкал: легкие руки парикмахерши Насти доставляли ему неизъяснимое удовольствие. Саша Загрябин, шофер и телохранитель, прошедший Афган, человек очень крепкий, стоял у дверей наподобие сфинкса.

— Да ты бы поел, — сказал ему Гофман.

— Я завтракал, шеф, — возразил крепкий Саша.

— Тоска мне с тобой, Александр. — И предприниматель зевнул. — Садись, выпей кофе.

— Так я на работе, — сказал Александр. — А кофе я дома попью.

Гофман махнул своей небольшой энергичной рукой, высунувшейся из-под прозрачной накидки и снова нырнувшей обратно. Через полчаса, расцеловав Настю в ее блестящие персиковые щеки, известный человек вышел из салона «Гелла» и направился к своему «Мерседесу». Он опустился на заднее сиденье, Саша сел за руль, и тут же рвануло откуда-то снизу, и дымом запахло, и заволокло.

Вечером в газетах появилось сообщение, что было совершено покушение на главу рекламного бизнеса Леонида Гофмана: под днищем его «Мерседеса» была установлена самодельная мина. Рекламный магнат отделался шоком, а шофер, получивший множественные ранения в ноги, был отправлен в больницу и находится в травматическом отделении. Вечером того же дня Гофману подбросили письмо, в котором просили «не волноваться по пустякам». Стоя на балконе своего загородного дома, отгороженный от всего остального мира, так и не заснувший в эту ночь ни на минуту, Леонид Гофман опустевшими глазами смотрел на вишневый сад, посаженный здесь по его приказанию. Появление вишневого сада было одной из многих странностей этого богатого делового человека, связанных, как думали, с его увлечением русской классической литературой.

На равном расстоянии одна от другой, белые, почти прозрачные от холодной свежести раннего утра цветы не смотрели на Гофмана, избежавшего смерти вчера вечером только потому, что час его смерти еще не пришел. Они стыдливо и огорченно отворачивались и этим только усиливали тоску, голос которой мешал Гофману прислушаться к птицам, взволнованно певшим внутри темноты. Вдыхая широкой, такой же кудрявой, как и голова, сильной грудью весенний загадочный воздух, Гофман в который раз говорил себе, что нужно, наверное, что-то менять. Но что, он не знал, и разные предположения, начиная от перемены охраны и кончая переменой всей жизни, толкались в его голове, подобно тому, как на пристани, к которой только что причалил огромный пароход, толкаются в панике люди, желая бежать из страны, где вспыхнула вдруг эпидемия.

Он вспомнил Владимирова. Все, что происходило с Владимировым, вызывало беспокойство. И Зоя, и это венчанье, отъезд их обратно в Германию — все это должно было бы насторожить любого, даже и постороннего человека, не говоря уж о Гофмане, преданном Владимирову всем сердцем.

Полупрозрачные облачка поплыли по небу, чертами подобные рыбам и детям, но рыбам — огромным, а детям — кудрявым. Несмотря на события последней недели, мысль о собственной смерти не слишком тревожила Гофмана. Он был фаталист и игрок. Однако, представив себе, что случится с упрямым писателем, если его, магната и друга, убьют, скажем, завтра, он вдруг ужаснулся. Будь у Гофмана дети, или жена, или родители, он бы, конечно, беспокоился о них, но так уж сложилось, что у него никого не было, кроме этого странного писателя, которого он и взвалил на себя со всеми томами его сочинений.

Без четверти шесть позвонила Лиза, женщина, с которой Леонид Гофман находился в близких отношениях, но жениться на которой отнюдь не собирался, поскольку ее не любил. Вот эта загвоздка с любовью печалила Гофмана: любовь не давалась, она ускользала, отрывалась именно тогда, когда его перебудораженное тело с трудом приходило в себя после того потрясения, которое опытные и искушенные в чувственных делах французы называют «маленькой смертью». Вот тут-то бы ей и остаться, любви! Припасть к нему, Гофману, жадно, подобно тому, как припала подруга, не зная, что если он любит, так сам и обнимет, а если не любит, так встанет он, Гофман, чужой и кудрявый, отправится в душ, позвонит к себе в офис, — короче, покажет своим поведеньем, что нету любви. Хоть убейте, а нету! Над Гофманом, видно, висело проклятье.

Он стоял на балконе своего загородного дома, смотрел на вишневые эти соцветья и Лизе ответил прохладно и мрачно:

— Я слушаю.

— Как же ты мог? Так жестоко! Чтоб я из газет узнавала! А ты мне….

Она захлебнулась.

— А что тут такого? — спросил ее Гофман.

— Но ты мог погибнуть!

— Погибнуть все могут. Идешь вон по улице, хлоп — и кирпич!

Она замолчала, потом зарыдала. И он замолчал.

— Сейчас я приеду, — сказала она.

— Зачем? Я хотел бы поспать. Потом — сразу в офис.

То, что Гофман предпочитал поспать в одиночестве, а вовсе не переплетясь с нею руками и ногами, не вжавшись в ее загорелую грудь, — короче, желал просто спать в прямом смысле, вызвало у Лизы самую бурную реакцию, и она не сдержалась:

— Скажи, что тебе просто не до меня!

— Считай, что сказал, — усмехнулся он кротко.

В трубке раздались гудки.

Цветы вишен позолотило солнцем.

Гофман набрал Владимирова.

— Меня не так давно из клиники выписали, — прошелестел в трубке голос Владимирова. — Я думал, вы знаете. Я ведь болею.

— А чем вы болеете?

— Я помираю, — с неожиданной злобой ответил Владимиров. — Врачи так сказали.

— Да бросьте вы! — Гофман совсем испугался. — Врачам нельзя верить!

— Я и не верю, — с тою же злобой, но одновременно и с облегчением отозвался Владимиров. — Они рады вам такое бабахнуть, что уж и самому жить не захочется! Срок они мне, видишь ли, поставили! От двух лет до трех! Скажите на милость! Все в Божьих руках!

— Но Зоя-то с вами? — спросил его Гофман.

Владимиров помолчал.

— Она у себя. К ней дети приехали. Каникулы ведь. А может быть, скоро приедут. Не знаю. Чего мне болтаться у них под ногами! К тому же работать пора. И так запустил все.

— Нет, так не годится! Нельзя вам сейчас одному!

— Армянки тут, рядом. Житья от них нету. Стоят вон под дверью, как три собачонки!

Голос его звучал по-новому: была в нем какая-то злобная содранность, как будто бы с голоса кожу содрали.

— Я вам позвоню, — буркнул Гофман. — Постойте, я все обмозгую.

Та самая радостная и лихорадочная озабоченность, которая заиграла в груди при получении первого угрожающего письма от бывшего партнера, вдруг вспыхнула в нем с новой силой. Он физически ощутил, что их с Владимировым как будто связали узлом, и в этом была та решительность жизни, и крупность ее, и лихой тот размах, которого Гофману недоставало.

Владимиров, однако, соврал: никаких детей Зоя к себе на каникулы не ждала. Совсем даже наоборот: Владимиров ждал, что она ему скажет.

А все началось с того, что две недели назад, в среду утром, у него состоялся долгий разговор с хирургом и доктором Пихерой. Теперь он уже точно знал, что болен был раком желудка, опухоль вырезали, операция прошла удачно, но, к сожалению, обнаружились метастазы в печени, которые будут развиваться и сократят срок его жизни до двух или трех лет. Он видел, как прямо на глазах менялось доброе и молодое лицо доктора Пихеры, который почти не вмешивался в то, что говорил хирург, и только один раз, когда Владимиров очень уж сильно побледнел, положил на его исхудавшее плечо свою руку.

— Благодарю, — по-русски сказал Владимиров хирургу и сразу же пошел прочь из этого кабинета, за окнами которого шумел очень свежей листвою вовсю распустившийся парк.

Пихера догнал его в коридоре.

— Я очень прошу вас, — торопливо, совсем по-родственному забормотал он. — Не нужно наставить креста на себе. Я знаю, что с этой болезни у вас умирала жена. Но фрау Варвара совсем по-другому болела. Там был запустившийся случай, но тут…

Он не договорил, потому что Владимиров резко остановился на ходу.

— А-а! Случай! Вот именно: случай! Спасибо: напомнили! Эх, я болван!

Через час после этого разговора он сидел на лавочке, курил и ждал Зою. Она появилась в глубине аллеи, где небесные оттенки перемешались с земными, потому что в этот час суток небо как-то особенно близко склонилось к земле, а старые, вновь развернувшиеся во всю силу своей весенней жизни деревья вытянулись вверх с такою жадностью, как будто бы им и весны было мало. Пока она неторопливо шла к нему по этой аллее, Владимиров успел еще раз поклясться себе самому, что скажет ей все окончательно. И без утайки. Он не помнил, чтобы когда-нибудь прежде злоба и отчаяние так сгущались внутри сердца, что все время приходилось держать руку на левой стороне груди.

Зоя спокойно села рядом с ним и, достав из золотистой сумочки бумажную салфетку, смахнула с его лба березовую пыльцу. Владимиров резко отшатнулся от этого заботливого ее поступка, но тут же и обнял ее, поцеловал в висок. Она внимательно взглянула на него.

— Как шов-то? Не тянет? — спросила она.

— Не тянет, — ответил он резко. — И дело не в шве.

Она опустила голову, словно давая ему понять, что лучше не начинать этого разговора. Он сделал последнюю затяжку и тут же достал из пачки новую сигарету.

— Вот это ты зря, — сказала она и помахала рукой, отгоняя сигаретный дым от своего светлоглазого спокойного лица. — И так под наркозом ведь был семь часов. Чего же травить-то себя еще больше?

— Ничего! — с яростью выдохнул Владимиров. — Рано вам всем меня хоронить! Я и с метастазами проживу!

Ресницы ее быстро вздрогнули.

— Никто тебя, Юра, пока не хоронит. Господь как решит, так и будет.

— Вот именно! — перебил он. — А теперь я тебе скажу мое решение. И ты мне, пожалуйста, не возражай.

Она пощелкала замочком золотистой сумочки.

— Ну, что ж. Говори.

— Я через неделю оклемаюсь, и мы с тобой летом поедем в Россию. Мне Гофман там дачку найдет. В Переделкине. А может, в Барвихе, неважно. И там поживем. Нормально, семьей. Как положено. И Катя приедет с ребенком. Чтоб ты познакомилась с Катей как следует. И там я роман допишу.

— Куда ты поедешь? — возразила она. — Тут все доктора твои, тут все условия…

— Не нужно мне здесь ни хрена! Исаич вон раком желудка болел! А жив! Как огурчик!

— Да кто его знает, чем он там болел…

— Все знают, что раком! И знают, чем вылечился! Чагу пил! И я буду пить. И тогда мы посмотрим!

— При чем здесь какая-то чага?

Он со страхом всмотрелся в ее лицо. Глаза его заблестели лихорадочно.

— Так что? Помирать? Я мешаю тебе?

— Ты мне не мешаешь, — сказала она. — Я вон, пока операция шла, под дверью сидела, маковой росинки во рту не было. Но ты не дури. Ты доктора слушай, лечись как положено.

Она хотела сказать что-то еще, но Владимиров перебил ее:

— Ты, Зоя, — жена мне. И страстно любимая. И вот мой вопрос: ты поедешь со мной?

Опять она опустила голову. Увидела его худые ноги в больничных вьетнамках, бескровные пальцы.

— Подумаю. Не торопи.

И вдруг поднялась со скамейки, быстро пошла к воротам больничного парка, даже не оглянувшись на него. Владимирову показалось, что она заплакала.

Он смотрел ей вслед, жадно обнимая глазами это сильное, высокое и стройное тело в узкой юбке и обтягивающей черной маечке, с золотистым ремешком сумочки на левом плече, с пучком очень светлых волос на затылке, — и сердце внутри нарывало.

Вечером она позвонила ему в больницу, сказала, что сама приболела, сильная мигрень, поэтому завтра за ним не приедет, и раз ему все равно полагается больничная доставка до дома, то ничего страшного: они довезут. Голос ее звучал хрипло, подавленно, и говорила она словно бы через силу. Владимиров ощутил странное удовлетворение: теперь они квиты. Ей тоже непросто. Он чувствовал, что вступает на путь какой-то немыслимо трудной борьбы. Что он ей как будто бы мстит. Но за что? За то, что влюбился почти в шестьдесят? За то, что тогда, после церкви, не смог? Теперь, когда ему сказали его диагноз, он должен был бы, наверное, думать о том, что его ждет через полтора-два года, он должен был бы бояться того, что его ждет, или, может быть, напротив, не бояться, а стараться понять и принять свою судьбу как можно более просветленно и глубоко, он должен закончить роман, потому что все впечатления его собственной жизни, все его переживания как нельзя лучше впитывались в этот роман и оставалось только записывать, а он думал о ее теле, обтянутом черною маечкой, видел вспыхивающий на солнце ремешок ее золотистой сумки, слышал, как поскрипывают ее каблуки по аллее больничного парка, вдыхал ее запах.

Теперь вся надежда была на Гофмана, который обещал «обмозговать» и перезвонить. Еще, скажем, год назад Владимиров и представить себе не мог, что будет зависеть от чужого человека, позволит чужому человеку опекать себя и тратить на эту опеку большие, неизвестно каким трудом добытые деньги. Сейчас это все не имело значения. Прежние представления о достоинстве и независимости уступили место одному: привязать к себе эту женщину так крепко, чтобы она не смогла вырваться.

Джульетта, Офелия и Гаянэ метались между вернувшимся из больницы соседом и новорожденной правнучкой Артура, названной каким-то тарабарским именем, которое никто из них ни разу не слышал: Саския. Услышав, как назвали ни в чем не повинную черноглазую девочку с такими густыми ресницами, что, когда она закрывала глазки, ресницы ложились на щечки, как шелк, сестры записали незнакомое имя на бумажке и повесили его над холодильником, чтобы заучить крепко-накрепко и не забыть до самой смерти.

— Паедем сегодня к Сасокии? — спрашивала Гаянэ и тут же сама исправлялась испуганно: — К Сасикии?

— А если падумать? — Офелия скашивала глаза на шпаргалку. — Сначала падумать, патом гаварить? Зачем так каверкаешь? Ребенок икает, наверна, ат этава!

К Саскии нужно было добираться на двух автобусах, и молодая мама черноглазой новорожденной, жена внука брата Артура, могла так их встретить, что сразу хотелось уехать обратно. Сосед их, писатель Владимиров, только что переживший тяжелую операцию, тоже стал каким-то отчужденным, не звал к себе в гости, не рассказал, что ему сообщили врачи, когда разрезали живот и вытащили оттуда опухоль. Никто их не звал к себе, не приглашал, но сестры не сдавались, ходили по-прежнему в заветный подвал, где хлеб был похож на развернутый войлок, варили обед и каждое утро звонили в звонок на владимирской двери. Прошла уже неделя, как он вернулся домой, а эта женщина, его новая жена, ни разу не появилась и ни разу не забрала его к себе, чтобы подкрепить после болезни и окружить заботой.

— Такие теперь абстаятельства жизни, — рассуждали строгие сестры, сидя вечерами на облупленном диванчике и глядя в экран телевизора. — У всех на уме адни деньги. Что делать! Кагда была Варя, он нам гаварил: «Я вам тоже как брат, а буду, не дай Бог, кагда памирать, так вы со мной рядом сидите. Мне с вами не страшно». Он так гаварил. А теперь?

Прошло еще несколько дней, и наконец Владимиров пришел сам — очень худой, бледный, измученный, с еще глубже, чем обычно, запавшими глазами, но аккуратно одетый, в добротных черных ботинках, отдал им ключи от квартиры, попросил, чтобы следили за почтой и поливали пальму, потому что они с Зоей едут в Россию не меньше чем на два месяца и будут там с ней отдыхать в Подмосковье на даче.

Джульетта с Офелией и Гаянэ прилипли носами к окну, чтобы не пропустить ни одной мелочи из того, что происходило у подъезда. А происходило следующее: худой и больной, в болтающемся на нем, как на вешалке, пиджаке писатель Юрий Владимиров стоял со своим чемоданом и ждал. Сверху было особенно отчетливо видно, насколько он болен, заброшен и жалок. Подъехало такси, вышла эта самая Зоя, которая не вызывала у сестер ничего, кроме жгучего презрения, чмокнула знаменитого писателя в щеку, и тут же таксист подхватил чемодан, открыл свой багажник, засунул туда все пожитки Владимирова, машина отъехала.

Сестры переглянулись.

— Ты видела, Афелия, какая на ней красивая адежда? — спросила Джульетта, зная, что сестра ее Офелия с большим любопытством следила за модой, когда они жили еще в Ереване. — Такая адежда, наверна, стоит как вся наша мебель, вот что я скажу!

Офелия заботливо оглядела аккуратную комнату, в которой сейчас они все находились.

— Зачем ты так краски сгущаешь, Джульетта? — сказала Офелия. — Не помнишь, кто нам падарил этот стол? Ведь нам Вартанян падарил этот стол! А он ведь давнишний приятель Артура! Не будет же он нам дешевку дарить!

Джульетта вздохнула.

— При чем здесь адежда? — вмешалась в их спор Гаянэ. — Так мужа никто не целует! Муж — это не кошка с сабачкой! Он муж! Ты хочешь сказать ему: «Мой дарагой»? Так ты поцелуй его па-настоящему! А эта — как будто знакомого встретила!

То, что Зоя наконец согласилась поехать с Владимировым в Россию и пожить там на даче, снятой для них Гофманом, не было заслугой Владимирова, а, скорее, лишь следствием трудных его обстоятельств.

Выйдя замуж за знаменитого писателя, скромно живущего в Германии и только что похоронившего жену, Зоя фон Корф хотела вернуть своей жизни осмысленность. Во глубине ее свободной, отчасти расчетливой, временами очень сильной и щедрой, а временами безразличной души сохранился, как ни странно, тот же самый романтический привкус, который объединял ее с рекламным магнатом Гофманом. Брак с немцем и князем к тому же, который, как только увидел ее, запевалу, в серебряном платье и сверху — платке, усыпанном алыми розами, так сразу влюбился без памяти, опровергал и установившееся представление о том, что люди оттуда любить не умеют, а также и еще более установившееся, весьма циничное представление, что русские бабы за черта пойдут, лишь бы только уехать. И Вольфган фон Корф, и Потапова Зоя были своеобразными людьми. Он ей предложил свою руку и сердце, как только в антракте пришел за кулисы, а Зоя ответила после концерта, но не потому, что узнала о его деньгах и домах, а потому, что ею двигала страсть к новизне и романтической неожиданности.

Германия ей приглянулась: уютно и чисто. Но Вольфган! В ее прошлом было два замужества, были длительные связи и короткие истории, она изменяла и ей изменяли, случались скандалы, случалось и счастье, но ни один мужчина не оставил ее такой холодной, как муж ее — князь, вполне привлекательный, умный и честный. Доходило до смешного: в спальне их стоял огромный телевизор, и вечерами, когда страстный фон Корф наваливался на нее своим по-княжески добротным телом, Зоя тихонько сдвигала набок голову и поверх его ярко-белого плеча продолжала наблюдать за тем, что пробегало по экрану, с тоской отмечая при этом, что Вольфган настроен надолго.

Совместное их проживанье тянулось чуть больше двух лет, пока оба они не почувствовали, что больше не могут. Вольфган переехал в Дюссельдорф, поскольку дела его компании позволяли ему жить где угодно; выросшие дети выбрали для учебы Рим и Париж, и Зоя осталась одна. В Николаеве у нее жила мама, и два раза в год Зоя ездила к маме, одаривала подруг недорогими тряпками, ела мамины пироги, не боясь прибавить в весе, поскольку она никогда ничего не боялась. Но дом с гобеленами ждал, и она возвращалась. Мама была человеком верующим, брала с собой Зою на службу, и вот постепенно княгиня фон Корф, а в прошлом — певица Потапова, почувствовала, что без веры в Бога человек слабеет и словно бы тонет в каком-то дурмане. Как на корабле, если сильно штормит.

Внешне ее жизнь нисколько не изменилась: она следила за домом и садом, продолжала совершенствоваться в немецком языке, ездила навещать детей то в Рим, то в Париж, но внутренне что-то менялось так мощно, как будто тот самый корабль, плывущий незнамо куда, где качало, мутило, рвало, — тот самый корабль, пронизанный снегом, и ветром, и брызгами, причалил, и все успокоилось. И тут этот Гофман, случайный знакомый ее по Москве, привел к ней Владимирова. Он был мешковатым, неловким, приятным. Она протянула руку, ладони их соединились. И взгляд его вдруг стал испуганным. Она привыкла нравиться мужчинам, привыкла к тому, что даже ее голос в телефонной трубке вызывает у них желание, привыкла к настойчивой грубости, к лести, но к страху она не привыкла. Все время, пока они обедали, сидели в библиотеке, разговаривали, она чувствовала на себе его запавшие, испуганно-восхищенные глаза, и ей постепенно самой стало страшно, как будто судьба заглянула в окошко да так и стоит там, среди красных маков.

В Москве, на банкете, она увидела Владимирова по-новому. Он не был испуганным и мешковатым. Его окружали журналисты, литературные дамы, фотокорреспонденты, ему задавали вопросы, на которые он отвечал своим глуховатым и спокойным голосом. Отвечал так, что было понятно, насколько он выше, умнее всех прочих. Его обнимали то звезды кино, а то режиссеры в измятых сорочках, какие-то девочки с лицами мальчиков и мальчики с лицами девочек скакали вокруг него, как воробьи, но он был по-прежнему невозмутимым, немного застенчивым, грустным и тихим, хотя все, что он говорил им тогда, тотчас же бросались записывать.

Наголо обритый охранник, покашляв, вытряхнул на стол содержимое ее сумочки, и тут она заметила, что Владимиров увидел ее и весь просиял. Неожиданное для нее самой желание не отпустить этого человека, владеть им, как домом и садом, — да так, чтобы все вокруг знали об этом, — вдруг сжало ей сердце, как будто тисками. Ночью, после банкета, когда шофер уже увез Владимирова в гостиницу, Гофман, возбужденный и счастливый тем, как прошла презентация, как он все устроил и всех накормил, но, главное, сколько признаний и славы досталось в тот вечер Владимирову, попросил Зою задержаться и, пока официанты убирали со столов, вынимали из огромных ваз букеты и упаковывали оставшуюся еду в пластиковые контейнеры, откровенно спросил ее, что она собирается делать.

— Ты мне его только смотри не обидь, — сурово сказал тогда Гофман. — Жена его боготворила.

Зоя почувствовала себя так, словно ее ударили.

— Да я-то при чем?

— Отлично ты знаешь, при чем.

— Психолог ты, Леня, — сказала она, чтобы что-то сказать.

Гофман быстро заглянул ей в глаза.

— Такие, как он, не ломаются. Они как деревья: сгорают. Он завтра тебе предложение сделает.

— И что? Выходить?

Гофман усмехнулся.

— Вот я никогда не женюсь. Ни за что. Скорее повешусь!

— А мне что советуешь?

— Ты — вольная птица, — сказал строго Гофман. — С деньгами. А он что? Он гол как сокол. Копейки твоей никогда не возьмет и в доме твоем жить, наверное, не станет. Так чем ты рискуешь? Ничем.

На следующее утро она вспомнила слова Гофмана о покойной жене Владимирова и почти буквально повторила ему их, когда они плыли на речном трамвайчике и ветер, волнуясь, как перед экзаменом, играл ее синим платком. Но их объяснение и то, как он вдруг схватил ее за плечи, когда закричал, что его не следует учить, и тут же убрал эти руки, — все это ей больно царапнуло душу, и желание не отпускать от себя этого человека стало еще сильнее. Но в главном она просчиталась. Вернее сказать: не учла она главного. Когда в первый же вечер, после церкви, Владимиров жадно кинулся к ней со своими ласками, кинулся так, как голодные кидаются к куску, и вскоре весь сжался в своем униженье, застыл рядом с нею на пышной постели среди этих белых казенных подушек, сверкающих сквозь темноту, будто льды, она растерялась. Не дотрагиваясь до него, даже не глядя в его сторону, она чувствовала, что лицо его изуродовано гримасой, залито слезами, и ей было жалко его. Но ей и себя было жалко.

Утром, когда она проснулась, Владимирова не было в комнате. Он пил внизу кофе. Расставшись во франкфуртском аэропорту, они не договорились ни о будущей встрече, ни даже о телефонном разговоре. Владимиров уехал в свой пригород на автобусе, а Зоя вернулась домой на такси.

Она открыла дверь, и запах этого старого прекрасного дома встретил ее так, как вернувшегося хозяина встречает счастливая собака. Она побродила по саду. Ей пришло в голову, что все эти месяцы она надувала какой-то огромный воздушный шар и делала это неторопливо, с ребячьей старательностью. Но шар этот лопнул, взлететь не успев. Она не любила Владимирова тою любовью, которая была нужна ему, и не могла принять его любви к себе, потому что если женщина не любит сама, то страсть другого человека, вызываемая ею, сначала приносит сознанье вины, а вскоре за этим — тоску и отчаянье.

Ее разбудил телефонный звонок. Юрий Владимиров был доставлен в отделение «Скорой помощи» в четыре часа утра. Зоя быстро собралась и помчалась в больницу. После операции, подтвердившей диагноз, она с облегчением почувствовала в себе запас того, что называется человеческой порядочностью. Речь больше не шла о любви: Владимиров нуждался в том, чтобы ему помогли дотянуть оставшееся время. Разговор на лавочке испугал ее. Оказалось, что он не собирается ни умирать, ни заканчивать свой недописанный роман, а едет в Россию, будет лечиться там чагой, бороться и просит ее ехать с ним. И, главное, хочет с ней жить как с женою. В этом исхудавшем, приговоренном к смерти человеке проснулась нелепая дикая сила: теперь он обращался к ней так, как будто она действительно была его женою и не смела ему отказать. Он вывернул все наизнанку. Она не любила его — это правда, — но и отказать не могла. Теперь они вместе летели в Россию. Ум и смекалка Леонида Гофмана сказались даже в том, как он устроил для своего любимого писателя Юрия Владимирова летнее жилье. Ясно, что поместить Владимирова в среде постаревших маститых писателей, окружить его призраками, костями, скелетами, мемориальными досками неправильно было и вредно. Гофман рассудил здраво: поселок Переделкино расположен с одной стороны железной дороги, а драгоценный подопечный Юрий Николаич будет жить с другой, к тому же подальше от кладбища. И звону из храма поменьше, и птичек побольше. А если захочет вдруг с кем-нибудь встретиться, так все, кто живые, — они же вот, рядом, рукою подать. Дачку Гофман арендовал у бывшей фельдшерицы, перебравшейся к сыну в Питер. Дачка была чистой, уютной, освободилась недавно, следов запустения не было. При ней была банька. Поставили новый большой телевизор, в спальню на втором этаже с разрешения фельдшерицы затащили из мебельного магазина огромную современную кровать, и тут же старательный, въедливый Гофман распорядился снять со стен лупоглазых медицинских родственников и вывесить пару японских гравюр, решив, что их плавные, чистые линии вернут его другу надежду и веру.

В аэропорту их встретил знакомый шофер, но он тут же сообщил, что на дачу Леонид Генрихович просил добираться, как все: на такси. Ни Зоя, ни Владимиров не догадались, что Гофман просто-напросто боялся везти их на своем транспорте, поскольку теперь это стало опасным: могли ведь, придурки, взорвать, не поняв, кто внутри.

Смеркалось, когда они свернули с большого шоссе на проселочную дорогу, всю в лужах от долгого ливня. Было то время суток, когда вечер еще не наступил, но от воды, застывшей в чашечках цветов, от мокрой травы и от мокрых стволов воздух казался темным, с лугов поднимался густой белый пар, вдали гнали стадо коров, их голос звучал одиноко и сорванно. По дороге им встретилась женщина в темном платке: несла от колодца ведро. Вода выплескивалась на ее босые ноги в резиновых калошах. Шофер ехал медленно: боялся проехать пятнадцатый номер. На веранде углового дома пили чай из большого самовара и пахло дымком и еловыми шишками. Владимиров искоса посмотрел на Зою: лицо ее было напряженно-внимательным. Такие лица бывают у спящих людей, когда они видят свой сон, стремясь все понять в нем и все в нем запомнить. Остановились у зеленой калитки, через которую свешивалась только что расцветшая, упругая сиреневая гроздь. Владимиров устал в самолете и хотел одного: сразу лечь. Он не понимал, почему Зоя молчала всю дорогу, и злился на это: ее непринужденный покой выводил его из себя.

— Приехали! Номер пятнадцать. Вот этот, с сиренью. — Шофер потянулся.

— «Что делать страшной красоте, присевшей на скамью сирени, когда и впрямь не красть детей…» — забормотал Владимиров, отсчитывая деньги.

Зоя удивленно посмотрела на него.

— Стихи вспомнил к случаю. Местного жителя, — объяснил он, нахмурившись, и тут же схватился за чемодан, собираясь поднять его.

— Не смей! — прорычала она, вырывая у него чемодан. — Ты хочешь, чтоб шов разошелся?

— Так что же я? Не помогу? — удивился шофер. — Калитку держите! Ключи у вас где?

Схватившись за бок левой рукой, Владимиров правой вытащил из кармана ключи и протянул их Зое.

— Постой-ка, — сказала она. — Что болит?

— С чего ты взяла! — с досадой и страхом отозвался он, затравленно блеснув на нее глазами. — За бок, что ли, взяться нельзя?

— А дом-то со всеми удобствами. Ишь ты! — Голос шофера донесся уже из комнаты. — Почем же такой? На лето снимаете или надолго?

— На лето, — ответил Владимиров. — Только на лето.

Комната наверху, с высоким потолком и длинным высоким окном, вся какая-то вытянутая и похожая на скворечник, стала Зоиной комнатой: она втащила туда свой чемодан и сразу же бросила на диван маленький плед. Он смолчал.

— Тебе будет здесь хорошо, — сказала она, оглядывая спальню с новой современной кроватью и японскими гравюрами. — Окно прямо в небо глядит. Свету много.

— Я сам прямо в небо гляжу, — усмехнулся Владимиров.

Он знал срок оставшейся жизни, как люди знают, например, сколько лет им осталось до пенсии или сколько лет займет служба в армии. И это сводило с ума. Он возненавидел тех, которые сообщили ему о его смерти, и про себя с содроганием пожелал им всем оказаться как можно скорее в его положении, а то уж они что-то больно спокойны и больно уверены, что им все можно. Главное было — как можно скорее удрать из этой жующей сосиски Германии и спрятаться дома. Вот здесь, в мягком лепете продрогших кустов, за спиною старухи, которая тащит ведро из колодца. И чтобы коровы мычали в полях. Надсадно, и сорванно, и бесприютно. Теперь мы все вместе. И мы не помрем. А вы там давитесь своими сосисками!

Еще в больнице он почувствовал, что голова идет кругом от злых и мучительных мыслей, но нужно успеть сделать то, что задумал: уехать и взять с собой женщину. Теперь будет все хорошо. Он дома, и женщина с ним. Владимиров вытащил флягу, хлебнул. Кажись, полегчало. Они меня приговорили. Ах, сволочи! Откуда вы знаете, сколько мне жить? В зеркале у двери появилось худое, обтянутое кожей лицо с дикими блестящими глазами. А-а, это ведь я! Ко рту подступило рыданье. Он снова хлебнул. И опять полегчало.

Зоя стояла на скамейке и рвала сирень. Ее осыпало цветами. Она выгибалась, чтобы достать самые пушистые грозди, и пела при этом, слегка задыхаясь:

А ты взглянуть не догадался-я-я!

Умчался вдаль, ка-а-азак степно-ой!

Каким ты был, таким ты и оста-а-а-ался!

Но ты и дорог мне-е-е тако-о-ой!

С того раза, как они с Гофманом были у нее в гостях, она ни разу при нем не пела. Пой, радость моя. Никому не отдам.

Зачем, зачем ты снова повстреча-а-ался,

Зачем нарушил мой по-о-окой!

Он подтянул ей из окна своим слабым, но верным голосом. Она обернулась к нему, улыбаясь:

Зачем опять в своих утра-а-а-атах

Меня хотел ты обви-и-и-инить,

В одном, в одном я только винова-а-ата-а,

Что нету сил тебя забы-ы-ыть!

Мишаня Устинов продолжал находиться в России по несколько странной причине. В середине февраля жилистая и крепкая Ольга Петровна, которую Миша во всем теперь слушался, однажды сказала ему очень строго:

— Не нужно бы, Миша, вам мыться так часто.

Мишаня напрягся: он ей заплатил за дрова.

— А дело не в деньгах! — ответила Ольга Петровна.

Устинов приставил ладони к ушам: он стал хуже слышать с годами.

— Я химик, — сказала Ольга Петровна, — и я столько в своей жизни разных опытов поставила, что вам с вашими книжками и журнальчиками во сне не снилось! А тут вот на прошлой неделе проснулась и думаю: в чем же секрет долголетия?

Мишаня зарделся.

— Но я разгадала. Вы, Миша, хоть раз один слышали, чтоб ненцы с эвенками чем-то болели?

— Но я не знаком, так сказать, ни с эвенком, ни…

— А где же вам было знакомиться? Ведь вы, диссиденты, по кухням сидели!

Мишаня угодливо прыснул в кулак.

— Народы Севера находятся в мало пригодных для жизни и размножения условиях, — холодно заметила его наставница. — А хоть бы чихнул кто хоть раз! Опять же в аулах…

— В аулах?

— В аулах, в аулах! Там даже о гриппе не слышали, вот как!

— Ну, воздух у них и хорошие вина… И женятся на молодых даже в старости…

— Вы это мне, Миша, оставьте: на ком там кто женится! Женился Владимиров вон на молодке! А как заболел! Вы же сами сказали!

Мишаня руками развел.

— Нет, дело не в этом. А в чем, я скажу: нигде, Миша, в этих местах никто не купался и не подмывался! И в душ никогда и ни с кем не ходил!

Устинов отпрянул.

— Среди народов Севера, — ровным угрожающим голосом продолжала Ольга Петровна, — произошла де-мог-ра-фи-чес-кая катастрофа, когда активисты, посланные на льды советской властью, начали пропагандировать среди них гигиену! Как только ненец или эвенк дотронулся до своей кожи мылом с мочалкой, он стал беззащитен, стал легкой добычей для смерти!

— Помилуй нас, Господи! — перекрестился трусливый Мишаня.

Наставница ярко сверкнула глазами.

— Радение, Миша, пока отменяем. На этих раденьях двоих обрюхатили, а мужней жене пришлось сделать аборт! Ей, дуре, теперь от кого и не вспомнить! «От всех, — говорит, — понесла». Что вы с дуры возьмете?

Неожиданно Мишане захотелось пройтись по Латинскому кварталу и съесть эскарго. Или луковый суп. Вообще, хорошо бы в Париж на недельку.

— Вы, Миша, боролись, собой рисковали… — заметила Ольга Петровна.

— Да, я рисковал, — горько молвил Мишаня.

— И жизнь вашу нужно беречь.

— Да что моя жизнь! Разве кто-нибудь вспомнит! Для пасквиля разве какого…

— Вы можете, Миша, не мыться?

Устинов немного опешил.

— Не мыться, не мыться! Я буду вас, Миша, держать у себя, кормить и поить. Лечить, если нужно. И я докажу одну вещь с вашей помощью. Это, как я думаю, тянет на Нобелевскую премию. Открытие века. Вы меня знаете, Миша: плевать мне на премию! В ногах у меня будут валяться, ни копейки не приму! Но мне доказать крайне важно.

— А что доказать?

— Все болезни людей, — хвастливо ответила Ольга Петровна, — происходят от того, что нарушается жировой слой, который на нашу кожу наносится изнутри самим нашим организмом. А мы его, неучи, мылом смываем!

Мишаня стал бледен.

— Да, Миша! Представьте себе! Меня осенила простая разгадка! Не мойтесь — и будете жить так, как в Библии! По сто пятьдесят — двести лет! На здоровье!

При упоминании Библии Устинов опять перекрестился.

— И именно вы мне нужны сейчас, Миша. В вас есть дух протеста. Не зря же вы столько боролись! Вы стерпите все!

— Как долго не мыться? — спросил помрачневший Устинов.

— Чем больше, тем лучше! Ну, год для начала…

— Нет, год не смогу. Ведь за год я…

— Что, Миша? Вас, может быть, запах телесный смущает? — она вдруг раздула звериные ноздри. — И чем вам не нравится, Миша, наш запах? Все люди живут с этим запахом, Миша. А если уж вы такой нежный, извольте: начните себя постепенно умащивать. Вон в древности, в Риме, какой-то философ ни разу не мылся!

— И как же он… это…

— А так же! — победно воскликнула Ольга Петровна. — Масла-то на что? Умастись — и не пахни!

Не пересказать всего, что узнал Мишаня Устинов в тот памятный, снежный и пасмурный вечер. Оказывается, проклятое мыло вместе с горячей водой блокирует выделительную функцию эпидермиса. Специально существующие на человеческой коже железы, которые находчивая Ольга Петровна сравнила со скафандром, сдираются от малейшего прикосновения мочалки, и внутрь человека тотчас проникают враждебные микрообъекты. Ну, много, короче, всего, очень много. В Мишане вскипела вся кровь. А можно ведь и избежать подлых тварей! Ты хочешь мне в печень залезть? Не залезешь! Вот день не помоюсь, и два не помоюсь, и год не помоюсь: куда ты залезешь? Собственное тело предстало воображению в виде государства, располагающего развитой военной техникой, но абсолютно разболтанного ввиду невежества и отсутствия у граждан чувства патриотизма. Ведь если ты любишь свое государство, зачем же его так скоблить да надраивать? Все только бы произвести впечатленье, пустить пыль в глаза! А ты о себе, о себе беспокойся! У них ЦРУ, пусть оно беспокоится!

Так решительно перевернуть свою жизнь, как это сделал Михаил Валерьянович Устинов, можно было только в условиях сельской местности. Мишаня остался у Ольги Петровны.

В июне приехала Катя с ребенком. Владимиров насторожился, увидев годовалую девочку с чужими чертами лица, а Зоя вдруг вся просияла. Он понял причину. Ей проще с чужими, чем с ним. В последнее время у него ничего не болело и даже слабости не было, только вечерами сильно кружилась голова и во всем теле начиналась какая-то неприятная дрожь, как будто внутри ослабели пружины.

Они доживали здесь третью неделю. По утрам Владимиров колол дрова или копался на грядке, однажды покрасил калитку. В сарае у фельдшерицы нашелся мужской велосипед, старый и заржавленный, но он так живо напомнил Владимирову молодость, что он даже погладил растрескавшееся клеенчатое седло. Несколько раз пытался вернуться к роману, садился за стол, но сочинять жизнь вдруг стало казаться каким-то кощунством. Ее нужно жить, эту жизнь, вот и все.

Он лежал на низенькой неудобной кушетке, которую Зоя с Катей выволокли утром на открытую веранду из чулана. Зоя сказала, что дом нагревается за день и ночью в нем нечем дышать. Она будет спать на веранде. Владимиров весь побелел: они ведь и так в разных комнатах спят.

— Тогда, может, лучше в лесу ночевать? — спросил он, не выдержав.

— В лесу, Юра, душно. Не легче, чем в комнате.

Она и не посмотрела в его сторону. Ответила тихо и сразу ушла. А Катя, смутившись, сказала, что завтра они уезжают обратно: муж в Петрозаводске соскучился. Владимиров лег на эту проклятую кушетку, похожую на таксу, закрыл глаза. Услышал, как стукнула калитка: куда-то ушли и ребенка забрали. Но что ему этот ребенок! Какой из него теперь «дедушка»?

Он поднял глаза, увидел счастливую и светлую синеву с разбросанными по ней облаками. Потом опустил глаза, заметил настил золотистых иголок, вдохнул в себя запах жасмина и сразу вскочил, взъерошил седые и редкие волосы…

Ужас смерти то накатывал, то отпускал. Стоило хоть что-то увидеть немного ярче — ну, вот, например, синеву в небесах, — вдохнуть посильнее, как тут же оно приходило: «Ты скоро умрешь. Не надейся».

Катя с дочкой на руках и Зоя с огромным букетом цветов, смеясь, подходили к калитке. У Кати морковно блестели колени под розовым ситцевым платьем. Владимиров вспомнил, что утром она вымыла весь дом, ползая по полу на коленях.

— Прошу Тебя, Господи: не отнимай.

На следующий день после обеда Катя уехала.

— Ну, папа, держись! — сказала она, обнявши его за костлявые плечи.

Он сразу подумал: «Последний раз вижу!»

А вслух прошептал:

— Приедешь зимой ко мне, на Рождество?

— Приеду, — смутившись, ответила Катя.

«Нет, ты не приедешь!» — подумал Владимиров.

Вечером они с Зоей пили чай на открытой веранде.

— Гофман звонил. Сказал, что во вторник заскочит, тебя навестит.

Владимиров дернулся:

— Это зачем?

Она подняла свои светлые брови:

— Что значит зачем? Вы ведь дружите вроде?

— Дружили, — поправил он мрачно.

Она обреченно вздохнула.

— Тебе тяжело со мной? — он засмеялся.

— Да, мне нелегко, — сказала она.

— А ты меня брось! — дико вскрикнул Владимиров. — Зачем я тебе? Здорового не полюбила, а тут уж тем более! Возьми да и брось! И никто не осудит!

— Осудит, — сказала она, помолчав.

— Кто? Он? — Владимиров показал на небо. — Да, может, Его там и нету? А, Зоя? Ты в жертву себя принесла, а там — пусто!

Она внимательно посмотрела на него поверх вазочки с вареньем, над которой кружилась оса, не решаясь сесть даже на краешек, но не улетая при этом, как будто была под каким-то гипнозом.

— Прошу тебя, Юра, молчи. А то наболтаешь сейчас… Стыдно будет.

Он вытащил флягу. Закинул голову и сделал несколько больших и судорожных глотков. Глаза его остановились:

— А мне теперь, Зоя, все можно. Теперь я совсем на особом счету.

— Мы все на особом счету, — возразила она.

Владимиров поклонился ей, не вставая из-за стола.

— Позволь я возьму для романа. Прекрасно ведь сказано! — он засмеялся, и смех его был неприятен и резок. — Какое название мне подарила! «Мы все на особом счету»! Да ведь оторвут же с руками-ногами!

— Ты хочешь, чтоб все тебя только жалели? — сказала она неприязненно. — Жалеют тебя! Успокойся. Жалеют!

— А я не просил! — Он с размаху ударил ладонью по вазочке с вареньем. Вазочка опрокинулась. — Нужны вы мне все, благодетели! К черту!

— Ты пьян, Юра. Выспись пойди.

— В могиле я высплюсь, — сказал он и через стол приблизил свое лицо к ее лицу. — Уж там-то я высплюсь!

И вдруг не удержался, дрожащим ртом поцеловал ее в губы:

— Прости. Не могу без тебя.

Он спал со снотворным. Под утро отвратительный сон разбудил его: во сне он увидел женщину с осыпавшимся от ветхости лицом, которая укладывала спать ребенка, странно маленького даже для новорожденного. Она стояла к нему спиной, и он видел только кусок ее осыпающейся щеки, видел, как трясутся ее руки, и все не понимал, отчего это ребенок не кричит и не плачет. Больше всего он, однако, боялся, что она обернется и он в ней узнает Варвару. С тех пор как они переехали на эту дачу, он старался не думать о Варваре и не вспоминать о ней. Это удавалось с трудом, потому что уверенность в том, что и его болезнь, и то, что не ладится с Зоей, — все это проделки Варвары, которая не хочет отпустить его, ревнует оттуда и делает все, чтобы он быстрей умер, — эта уверенность не отпускала его.

Еще там, в больнице, он понял все это. Понял потому, что его диагноз был точным повторением ее диагноза, и он не переставал чувствовать ее рядом. На даче она отступила. Владимирову казалось, что чем дальше находится от него могила Варвары, тем меньше у нее возможностей преследовать и добиваться его. Встал с бьющимся сердцем. Светало. Атласные звуки дождя, который, наверное, шел очень долго и только сейчас перестал, казались такими красивыми, чистыми, что он вдруг заслушался. Потом эти звуки погасли. Он тихо прошел на веранду. Несмотря на недавний дождь, было по-прежнему очень тепло и парило сильно. Весь сад был наполнен испарениями, запахами цветов и нерешительными шорохами. Она не спала, а лежала с широко открытыми глазами и думала о чем-то. Владимиров встал на колени и положил голову на ее живот под легким одеялом. Она провела рукой по его голове, вздохнула негромко.

— Не спится тебе? — прошептала она.

— Не спится, — ответил он глухо.

Не поднимая головы, нащупал ее руку, прижал к своим губам и поцеловал.

— А может, уехать мне, Юра? — спросила она. — Измучила я ведь тебя.

Он молчал.

— Ложись, полежи. Ты дрожишь, — сказала она и подвинулась к стене, освобождая ему место на кушетке.

Он затряс головой.

— Ух, как я противен тебе! Противен?

Опять она провела рукой по его затылку.

— Вспотел ты, — сказала она, — весь мокрый.

Владимиров почувствовал нарастающую дрожь в животе, которая поднималась и постепенно охватила все тело. Он лег рядом с Зоей и вжался в нее.

— Не знаю уж, как и помочь-то тебе, — шепнула она.

— Не этого нужно мне, Зоя.

— Да, верно, — сказала она. — Но так вышло. Наверное, я виновата во всем.

Обеими ладонями он обхватил ее лицо и развернул к себе.

— Да в чем виновата? Что я сумасшедший?

Она закрыла глаза. Слезы поползли по ее щекам.

— Ты хоть не молчи! — простонал Владимиров. — Ну, не молчи ты все время! Обмани меня! Скажи, что все будет хорошо! Скажи, что еще поживем и что я не умру, что мы с тобой вместе! Хоть что-нибудь, Зоя!

Он весь дрожал, пот градом лился по его лицу.

— Я никого так не любил, как тебя, слышишь ты! Я не то что чагу, я лес готов сгрызть, лишь бы жить! Ну, хоть обмани меня, милая!

В верхушках деревьев вдруг что-то залаяло, захлебнулось, заголосило так громко и страшно, что оба они подняли головы вверх. Потом раздался шум и треск крыльев. Прямо над ними пронеслось огромное, распластанное чудище, черное, стремительно удирающее куда-то, и спряталось в темных ветвях, и затихло.

— Что это? — спросил Владимиров.

— Да птица какая-то. Филин, наверное.

— А я думал, смерть. Проведать пришла.

Она вытерла его мокрое лицо краем пододеяльника. И тут он опять крепко обнял ее и начал быстро покрывать поцелуями ее шею, грудь, руки, плечи, ласкать ее грубо, и больно, и жадно, и видно было, что от прикосновений к ней в нем началось какое-то почти безумие и он не владеет собою. Она попыталась отодвинуться, но он только сжал ее крепче.

— Куда ты? Не смей! Ты жена мне! Терпи! — бормотал он, задыхаясь.

— Пусти! — прошептала она и тоже начала задыхаться, пытаясь оторвать от себя его руки. — Пусти, я сказала!

— Убью лучше, но не пущу!

И впился губами в сосок.

— Пусти, я сейчас закричу!

Он оторвался, убежал в свою комнату, стуча босыми пятками по полу, и тут же вернулся с пистолетом в руках.

— Гляди-ка! А? Видишь?

— Господи! Да за что же мне это! — вскрикнула она.

Он безнадежно махнул рукой, прислонился к стене.

— Откуда у тебя оружие?

— Оружие?

— Оружие, да.

— Не спрашивай, я не скажу.

— Все. Я уезжаю!

Он выпрямился:

— Ну, уезжай.

Она быстро собралась, вызвала такси. Дверь в его комнату была закрыта. Оставила на веранде чемодан, постучалась.

— Юрий Николаич, я уезжаю.

Он открыл дверь: заросший, в лице ни кровинки.

— Прощай.

Из аэропорта Зоя позвонила Гофману.

— У него пистолет.

— Я знаю, — спокойно ответил Гофман.

— Как — знаешь?

— Так, знаю. Я сам подарил. Это газовый пистолет.

— Не ври! Я ведь видела!

— Плохо смотрела. Газовый пистолет отечественного производства. Тут у половины населения такие пистолеты.

— Он выстрелить может?

— Выстрелить может. Убить не может.

— Зачем он ему?

Гофман помолчал, потом ответил неохотно:

— Он наивный человек, твой Владимиров. Думал, что меня проведет. Попросил у меня какой-нибудь пистолет. Вообще: оружие. Я говорю: «Зачем вам? Охотиться будете?» — «Нет, — говорит, — не охотиться. Для самообороны. Живем почти в лесу, на отшибе. Мало ли что…» Я говорю: «Вы в свое время чуть за политику не сели. Теперь хотите за незаконное ношение оружия сесть?» Он говорит: «Не бойтесь, никто не узнает. Клянусь головой». Я сделал вид, что принял все это за чистую монету, и привез ему газовый пистолет. Думал, он меня разорвет. Однако стерпел и «спасибо» сказал.

Зоя разрыдалась в трубку.

— Не могу больше!

— Надолго тебя не хватило, — мрачно усмехнулся Гофман. — Я думал, ты крепче. А может, добрее. Ведь он там помрет без тебя.

— Он пьет. Он не может работать. — Она проглотила рыданье. — Легко мне на это глядеть?

— Так ты не на елку пришла в Лужники! — Гофман скрипнул зубами в трубке. — Ты знала, чем он заболел! А что до работы… Уж кто-кто, а он свое выполнил! И я тебе скажу, что я понимаю. Не хочешь, можешь и не согласиться.

— Что ты понимаешь?

— А то, что сто лет пройдет, и двести пройдет, а такого Владимирова больше не родится. Вот что. Ну, счастливой дороги.

Писатель Баранович, человек яркий, завистливый и остроумный, вернувшись в Москву, почувствовал в себе талант художника и, испробовав несколько видов техники: от масла до карандаша и угля, остановился на совершенно особенном, не требующем больших материальных затрат и никогда прежде не опробованном способе живописи: он стал рисовать на картоне окурками. Чудесные выходили картины. Сделав две-три затяжки, писатель Баранович торопливо гасил сигарету и принимался рисовать все, что возникало перед его прозорливыми глазами: деревенскую девочку в съехавшем набок платке, козу или двух даже коз на дороге, виселицу с героями-декабристами, а изредка — и подражанье великим. Тому же, к примеру, Шагалу, которого упрямый Баранович называл несколько фамильярно, то есть исключительно по имени-отчеству: Марк Захарыч. Марк Захарыч о таком фамильярном к себе отношении со стороны бывшего соотечественника, разумеется, не подозревал, поскольку скончался во Франции, оставил холсты, витражи и полотна, снискав себе славу великого гения. Интересно, что сам этот Марк Захарыч, будучи великолепным и знаменитым художником, тоже этим не до конца удовлетворялся, бросаясь писать то стихи, а то прозу. Зачем? Уж ему-то чего не хватало? «Да кто разгадает тебя, о душа?» — спросил как-то Гоголь. А может, не Гоголь. Но кто-то спросил. Так ведь все равно не ответили.

Нарисовав значительное количество работ с помощью окурков, писатель, вернее художник, открыл свою выставку прямо в Манеже, поскольку Манеж стал доступен искусству. Не успели перерезать голубую шелковую ленточку, не успели друзья и новая молодая жена художника в японском кимоно, заменившем ей европейское платье, застыть перед объективами кинокамер, как в залу вошла очень странная пара: в широком плаще и берете мужчина с седой бородой и тоже высокая, с шрамом над бровью, спокойная женщина. Всмотревшись в мужчину, Баранович с удивлением узнал Михаила Валерьяновича Устинова, прекрасно знакомого по эмиграции, а до эмиграции — близкого друга. Сейчас, когда каждый окурок его стал частью большого искусства, к чему было счеты сводить? Ни к чему. Художник Баранович раскрыл свои обьятья писателю Устинову, Михаилу Валерьяновичу, и, заключив старинного знакомого в жесткие тиски рук, чуть было не задохнулся, поскольку от Михаила Валерьяновича томительно пахло паленой гвоздикой, как будто он был не живым человеком, а частью буддистского храма.

— Мишаня! Ты здесь? — Баранович закашлялся. — Ну, благодарю! Я и не ожидал!

— Жена моя, Ольга, — представил Устинов.

— Давно ты в России?

— Я? Месяцев пять. Лечусь здесь, пишу. Закончил вот повесть. Печатают скоро.

— Когда же обратно?

Михаил Валерьянович быстро оглянулся на свою молчаливую жену.

— Как Оля решит, так поедем. Дела у нас здесь, в Подмосковье.

— Европа пускай подождет, — сказала суровая Ольга.

— Ну, что? Покажи свою живопись! — воскликнул неловко Мишаня. — А то все вокруг говорят: «Баранович! Художником стал Баранович!» А я говорю: «Как же так? Он писатель!»

— Мой муж — человек Возрождения, — сказала жена Барановича.

Народу на выставке было немного, но все-таки были: друзья и знакомые. Одна из пришедших, старуха, седая, немного горбатая, очень известная, сказала, что технику нужно осваивать. Она тоже пишет окурками. Много работ давно продала за границу в музеи. Теперь Прадо клянчит, чтоб приобрести, но кризис у них там, в Испании, платят негусто. Жена Барановича вся побелела.

— Свяжись, Коля, с Прадо немедленно. Завтра же! — сказала сквозь зубы жена Барановича.

Минут через двадцать бывшие близкие друзья отошли в сторонку, желая беседовать наедине.

— Ну, что ты? Ну, как? — похлопывая друг друга по жидким стариковским плечам, спрашивали они.

Сказать было нечего. Дымная пустота заволокла бывших друзей, словно окурки, использованные одним из них для создания произведений искусства, вдруг начали сильно дымить и вернулись в действительность.

— Да, Миша, много всего… Очень много… Пишу вот, рисую… Жену мою видел? Порода ведь, а? Покойный супруг ее был японистом, служили в Японии… Ну, понимаешь…

— Нет, не понимаю! — с былой своей резкостью гаркнул Мишаня. — Я сам никогда никому не служил!

Умными глазами посмотрел человек Возрождения Баранович на тоже весьма известного и выдающегося Михаила Валерьяновича.

— Да ладно тебе! Мы-то, Миша, не дети! Других будем, Миша, морочить! А нам уж…

И оба вдруг поняли, что все сказали. Действительно: все.

— Ты слышал про Юру?

Устинов помрачнел, опустил голову.

— Вернулся в Германию вроде. Подруга-то бросила. Живет там один, никуда не выходит.

— Я как-то набрал его. Поговорили. «Ты как?» — говорю. «Да так, — говорит. — Так как-то все…»

Они усмехнулись невесело.

— Была бы Варвара!

— Да что говорить! Не знаешь, он пишет?

— Я спрашивал. «Да, — говорит, — я пишу. Когда боли нет, я пишу не вставая…»

Устинов опять помрачнел.

— Мы с Ольгой его навестим, как вернемся. А что он там пишет, сказал?

— Нет, конечно. Он волк одинокий, Мишаня, ты знаешь…

Одинокий волк Юрий Владимиров действительно вернулся обратно в Германию, захватив с собою изрядное количество чаги, в заветную силу которой поверил. Перед отлетом из Москвы он сказал Гофману, что едет работать и хочет закончить роман, пока можно. Даже Гофман не догадался, что хитрый писатель Владимиров ни одному на свете живому существу не говорит того, что думает на самом деле. А что он думал на самом деле, писатель Владимиров довольно складно изложил на могиле своей покойной жены Варвары Сергеевны Краснопевцевой, таиться перед которой было совершенно бесполезно, поскольку она все и так всегда знала. Прилетев в субботу вечером и найдя свою квартиру идеально чистой, убранной, с цветами на окнах и небольшим домотканым, очень красочным ковром, висящим на стене в столовой, Владимиров догадался, что ключ его не зря находился целых полтора месяца в руках у прилежных соседок. Холодильник был пуст и сверкал: сестры считали, что вся еда должна быть только что приготовленной и съеденной тут же. Самих же сестер дома не было. Поехали, стало быть, к Саскии.

Он выпил холодной воды, покурил. Потом заварил себе чаги. Ни есть не хотелось, ни спать. Главное было не смотреть на телефон, поскольку искушение позвонить Зое было настолько сильным, что Владимиров боялся не удержаться. Шатаясь от слабости, он спустился вниз, сел в машину и поехал на кладбище.

Там было спокойно, прохладно и пусто. Трава на могилах подстрижена ровно. Везде незабудочки и маргаритки. Он подошел к могиле Варвары и сел по своему обыкновению на корточки.

— Ну что? Доигралась? — спросил он сердито.

Над ним зазвенела какая-то птица хрустальным и жалобным голосом.

— Не ври только, Варя, что ты ни при чем, — сказал ей Владимиров. — Что ж ты без меня и двух лет не могла…

Он чуть не сказал ей «прожить».

— Диагноз, конечно, серьезный устроила, — продолжал он. — Но я, Варя, помирать не собираюсь. Я чагу купил, пью ее, и мне лучше. И боли прошли, и вот есть даже хочется. Поеду в кафе и поем. Так что хватит.

Он помолчал и худым, сильно дрожащим пальцем расправил цветок маргаритки на самом ее изголовье.

— На что ты обиделась, Варя, скажи? На то, что я, муж твой, живую люблю? Так здесь у нас любят живых, вот и все. А что там, у вас, я не знаю. Узнаю в свой срок.

Опять эта пташка с ее голоском!

— Я всем говорю, что кончаю роман. Что, мол, поджимает, боюсь не успеть. А я, Варя, вру. Торопиться мне некуда. Сказал: не помру! Значит, и не помру.

Он расправил еще одну маргаритку.

— Влюбился я очень. Не перебивай! Тебе не должно быть обидно, ты слышишь? Сама меня бросила ведь, померла. Решила меня за собой утянуть. А я так влюбился, аж сердце болит!

Ему показалось, запахло клубникой. Запах был оттуда, из Подмосковья, где на грядках у фельдшерицы поспевала клубника.

— Я тут подлечусь, и мы сразу уедем. Лежать с тобой рядом в земле не хочу.

Варвара, наверное, все поняла. Вокруг было тихо. У Владимирова сжалось сердце, когда он представил себе, что должна сейчас чувствовать бедная ее душа, услышав такую жестокую правду. Но выхода не было.

— Я буду не здесь, — прошептал он устало. — Тебе станет легче. Прости, если что не по-твоему, милая.

Погладил обеими руками маленький, словно бы детский камень и несколько раз поцеловал его.

Вечером того же дня он окончательно решил, как назовет свой роман: «Мы все на особом счету». И просто, и верно.

Выпил чаю, съел яблоко, купленное по дороге с кладбища. Позвонил Кате в Петрозаводск. Пора было приступать к работе. Внутри все дрожало от радости. Он не мог понять, что это с ним. Потом разгадал: сегодня он сделал то, что должен был сделать давно. Он пошел к Варе и все рассказал ей как есть. Она поняла и отпустит его. И нечего было таиться и прятаться. Ему стало казаться, что его сегодняшний разговор с Варварой был той же необходимостью, что и объяснение с Ариной, — тогда, еще дома, на кухне, — после которого он сразу ушел.

«Да, так. Только так, — сказал он себе. — А то ведь я сам всех запутал».

Написал несколько предложений и почувствовал, что роман зашел в тупик. С самого начала в нем была допущена огромная ошибка. Зачем было отказывать Гартунгу Беру в земном счастье? Начать нужно было с другого. Не с горя, а с праздника, с праздника, да, с Рождества! «Чтобы хозяйка утыкала россыпью звезд ее платье, чтобы ко всем на каникулы съехались сестры и братья…» Вот с чего нужно начать роман! И чтобы он весь осветился. Толстой так писал.

Мысли его путались, и он никак не мог ухватить ту, зацепив которую можно будет распутать клубок. Хотя, впрочем, это уже и неважно. Он подошел к окну, распахнул его настежь. Звезд почти не было видно, но хорошо была видна доверчивая луна, на лице которой синели небольшие подтеки, как будто она была любящей женщиной и кто-то ударил ее. К дому подъехала машина, выскочил знакомый толстячок со своим неизменным букетом, вбежал торопливо в подъезд и исчез. Дул неторопливый, угодливый ветер, и из леса, который чернел там, где заканчивались черепичные крыши, тянуло густою душистою свежестью.

«О, Боже мой, как хорошо! — вдруг подумал Владимиров. — И я ничего не боюсь. Что со мной?»

…А на Рождество будет Катя. Пойдут по морозцу и выберут елку. Он чуть было не рассмеялся от радости, лег, не раздеваясь, и сразу уснул.

Поначалу боль была несильной: она искала место внутри, хотела устроиться в нем поудобней. Пока она устраивалась, он стонал, но до конца не проснулся. Потом она стала сильней. Он свесил ноги с кровати, зажег свет. Зеркало отразило его, и он не узнал себя. Какой-то старик с перекошенным от боли лицом, худой до того, что хотелось зажмуриться. Тело его стало маленьким и слабым, настолько маленьким, что, как эта боль уместилась в него, он даже представить не мог. Мозг, однако, работал лихорадочно. Нельзя звать на помощь. Нужно справиться самому. Но было так больно, что те слова, которые жили в нем и до рождения, сейчас пришли сами.

— Господи, помоги мне, — бормотал он, — сделай что-нибудь, Господи! Господи, помоги мне!

Арина и Варя лежали в земле. А Зоя спала. Была еще Катя. Но Катя была далеко и возилась с ребенком. Все остальные были не нужны ему. Они выползали вдруг из темноты, но память их тут же отталкивала.

— Ты мне помоги! — Юрий вытер ладонью лицо. Оно было мокрым. — Ты мне помоги, Ты прости меня, Господи!

И стало полегче. Он лег и закутался в плед.

— Я буду просить Его, буду просить.

Он вспомнил, как вечером сидел на Вариной могиле и просил ее отпустить его.

«Наверное, ей было больно, — подумал он вдруг. — Больно слышать такое».

Он словно забыл, что, кроме живых, есть умершие. Все были — всегда. И всегда были — вместе.

«Как только поправлюсь, я все напишу. Не этот роман, так другой. Они никогда не поймут до конца. Им кажется, важно, кто пишет. А все ведь написано. Важно — прочесть».

И тут он почувствовал: боль отступила. Он быстро заснул. Во сне он увидел мальчишку, подростка, худого, неловкого и нелюбимого. Правая щека его была обожжена.

«А, ты — Гартунг Бер!» — догадался Владимиров.

Все просят о чем-то. И Бер тоже просит. Он этого прежде не знал. Во сне захватило дыхание: как же все просто!

Проснулся с одной твердой мыслью: уехать.

«А Зоя приедет ко мне. Устроюсь. Потом ее выпишу».

Там, дома, на даче, поспела клубника. Он вспомнил, как вчера вдруг потянуло клубникой, когда он сидел на могиле. Вот, значит — позвали домой. Что дом его здесь — он забыл.

За окном светало, нужно было торопиться, успеть, пока не проснулись армянки. Дрожащими руками он собрал чемодан, порадовавшись про себя, что в детстве, во время учебы в Суворовском, его научили всему: и собраться, и живо одеться, и не распускаться. Потом в большую коробку побросал необходимую кухонную утварь: кастрюлю, три чашки и две сковородки. С гвоздя снял картину, подарок Устинова. Альбом с фотографиями. Вроде все.

Обливаясь потом, загрузил вещи в багажник. Переоделся. Рубашка, костюм и ботинки. Те самые, черные. Варин подарок. Костюм и рубашка болтались на нем. Ну что ж: похудел. Сколько переживаний. План был очень прост: доехать до Любека, там на паром — и в Питер. Машина при нем. А в Питере просто. Катюша подскочит, ей недалеко. И Гофман в Москве. Тоже близко. А если не смогут, он сам доберется. И денег, наверное, хватит с лихвой.

В тот день, когда известный писатель Владимиров, про которого все уже знали, что он тяжело болен и вряд ли дотянет до зимы, отъехал от своего дома на Alte Markstrasse, что в переводе означает Старографская улица, — в тот самый день, жалуясь на жару и прочие неудобства, во Франкфурт-на-Майне приехала группа российских писателей. Живущих не только в России, но пишущих только по-русски. Один даже был из Австралии, и дама одна была прямо из Африки. Поскольку, когда ты на свет появляешься, никто тебе не гарантирует Лондон, Тверскую и Шанз-Элизе. Бывает, и в Африке дни скоротаешь. Вон Пушкин в Европу ни разу не съездил.

Никто из приехавших не ожидал, что умирающий Владимиров появится на открытии книжной выставки: здоровым-то мало куда появлялся. Но все же у некоторых, самых знаменитых и немолодых, был записан телефон Владимирова, и они думали навестить его, находясь неподалеку. Первый день был целиком посвящен размещению в гостинице, оказавшейся совершенно непригодной для жизни. Нельзя никогда ни на чем экономить! А вот сэкономишь — пеняй на себя. Российский Пен-клуб должен знать это правило и не экономить на собственных людях. В конце концов, есть олигархи. Могли бы потратиться: книжки-то любят.

Короче, оказалось, что гостиница, в которой ночуют неприхотливые и выносливые летчики и стюардессы компании «Аэрофлот», так испортила настроение российским писателям, что двое из них погрузились в запой, а дама из Африки впала в депрессию. Отрицательных черт у этой гостиницы было, кстати сказать, не так уж и много: она находилась неподалеку от вокзала, на той улице, где ярко сияют секс-шопы и женщины, очень эффектно одетые, приглашают прохожих разделить с ними одиночество и приятно провести вечер. Почему-то именно это особенно шокировало писателей, хотя им, защитникам прав человека, должно быть известно, что некая Соня, несчастная дочь Мармеладова, тоже гуляла в дешевой, с огненного цвета пером шляпке по улице, очень похожей на эту. Второй неприятностью был запах дезинфицирующего раствора, которым невыносимо пахло все, что было в комнате, начиная от торшера и кончая бумажной салфеткой. Будучи людьми непрактичными и художественными, писатели не догадались, что это — для их же здоровья: в гостинице, кроме летчиков и стюардесс компании «Аэрофлот», останавливались и другие командировочные, да и не только командировочные, и не только из России, а девушки типа израненной Сони сюда приходили к ним в гости.

Закончилось диким скандалом: писатели объявили устроителям ярмарки, что дня не останутся тут и уедут. Они не желают терпеть унижений, а уж оскорблений терпеть — и подавно.

После завтрака началось великое писательское переселение. Прозаиков, впавших в запой, везли на специальной машине. Вселились все в «Хилтон» и там успокоились, но день был — увы — максимально испорчен.

Из-за этого дурацкого события те, которые хотели сразу же позвонить Владимирову, не успели ему позвонить, а на второй день состоялась такая пышная и торжественная встреча в одном из ресторанов на винограднике, что тоже пришлось отложить. Сначала к «Хилтону» подъехал автобус, в который уселись все писатели, и яркий сияющий ветер Германии стал дуть им в лицо, ибо ехали быстро. Через два часа остановились в миролюбивом и красочном городке. Таком простодушном, невинном и чистом, что ахнули все в один голос: как в этой чудесной стране, где все улыбаются или смеются, сумел зародиться фашизм? Ну откуда? Виноградники сбегали со склонов холма и, переливаясь своими темно-зелеными листьями, замирали у городской стены, подобно морям, достигающим брега зелеными шумными волнами. Ресторан размещался в большом уютном дворе, где стояли деревенские, темного старого дерева, столы и скамейки, а неба почти что и не было видно: так густо сплелись кроны вязов и кленов. Рассевшись за эти столы в ожиданье обеда, писатели выпили пива и залюбовались на крепких германок в тирольских костюмах, которые им принесли это пиво. Потом долго слушали песни, включая игру на волынке и скрипке. Потом перешли в ресторан и поели. Еда была отменной, хотя и тут тоже случилась история: один журналист (он же обозреватель) заметил, что на центральный стол, где сидели не просто писатели, а люди, так сказать, особенно заслуженные, подали вазу не с красной, как на все остальные столы, а с черной икрой, которую съели те самые люди и не постыдились. Опытный журналист решил про себя, что новостью этой не стоит делиться с коллегами, а лучше дождаться Москвы. На всякий случай он, словно бы прогуливаясь, прошелся мимо центрального стола и острыми своими глазами заглянул в тарелки: икра была черной. Остались следы.

Потом танцевали под легкую музыку, и эта, за что-то попавшая в Африку (а так, по рожденью, из города Тулы), видать, ошалев от своей ностальгии, плясала так долго с косыночкой русскую, что всем надоела, включая оркестр.

Домой к себе, в «Хилтон», приехали поздно. Следующий день был третьим, последним днем выставки. Владимирову позвонили, но наспех. Никто не ответил. А утром, в четверг, закончилась ярмарка, и разлетелись ее соловьи: поэты, писатели и журналисты. Обратно, к себе, по насиженным гнездам: работать, работать. Arbeit, да, arbeit!

Владимиров ехал быстро, не сбавляя скорости. Плохо, что перед глазами все время стоял какой-то туман и внутри его прыгали черные точки. При этом тело было легким, почти невесомым. До Любека далеко, нужно пересечь всю Германию. Она небольшая, я пересеку. Сказать, что он ни о чем не думал, было бы ложью. Он думал обо всем сразу: о детстве, о матери, Кате, Арине, о всех своих книгах, о жизни и смерти. Что-то произошло с ним, чего никто бы не мог объяснить: ни одна из его мыслей не существовала отдельно и не приходила к нему в виде отдельной мысли, а все появлялось плотно, смертельно, неразрывно сцепленным, ничто не отлеплялось друг от друга, и только так, сцепленное и неразрывное, давало ощущение правильности и точности всего, о чем он думал сейчас.

Самое важное было — попасть на паром и уплыть. Он знал, что, как только паром отчалит от берега, ему станет радостно и хорошо. Вода нужна, вот что. Вода и огонь. Он остановился на бензоколонке, чтобы купить воды. На двери был плакат: перечеркнутая красной жирной чертой сигарета, из которой вырывалось пламя. Он долго смотрел на плакат. Ему вспомнилось, как в молодости он разводил костры на даче для Катиных подружек: складывали сначала сухие ветки, бумагу, потом сверху клали поленья. Сперва загоралась бумага и ветки. Поленья лежали холодные, мертвые. И вдруг начинали сверкать, золотиться. Огонь забирал их себе.

Через час его остановила полицейская машина. Владимиров был так сильно погружен в свои мысли, что не услышал, как полицейский включил сирену, и несколько минут эта сирена сопровождала его. Седой полицейский, подойдя к странной машине, заднее сиденье которой было завалено какой-то рухлядью, с удивлением увидел за рулем совершенно бескровного, обливающегося потом, очень худого старика, который еле-еле говорил по-немецки. Документы были в полном порядке. Старика бил озноб. Держался он, впрочем, вполне независимо. Всмотревшись внимательнее, полицейский увидел, что старику нужна медицинская помощь, и тут же вызвал ее. Через минуту примчалась «Скорая». Владимиров требовал, чтобы его отпустили, потому что он ничего не нарушал. Его колотило, и два санитара, поддерживающие его под руки при этом разговоре, отрицательно замотали головами.

— Мы вам предлагаем поехать с нами, — мягко и убедительно сказал полицейский. — В таком состоянии я не могу разрешить вам находиться за рулем. Вы сами убьетесь или убьете кого-нибудь.

— Я не поеду в больницу! — резко ответил Владимиров.

Полицейский почувствовал странную жалость, смешанную с уважением: старик вдруг напомнил ему отца, каким он был незадолго до смерти, когда его так же трясло, а он успокаивал мать и все говорил, что завтра вот встанет и будет варить мармелад… Ведь яблок-то сколько! Поспели.

— Не нужно в больницу, — сказал полицейский. — Вы поедете со мной и остановитесь в нашей гостинице. В гостинице полицейского управления. И завтра мы найдем способ переправить вас обратно домой. Машина же ваша будет арестована. Отдайте права и ключи.

Он отчетливо выговаривал каждое слово, боясь, что старик не понимает его. Но Владимиров все понял. Полицейский не знал одного обстоятельства, которое решало все: ключей было две пары. Одна пара принадлежала когда-то Варваре, и Владимиров всегда держал ее при себе. Права же ему не нужны, без прав обойдется.

Гостиница полицейского управления была маленьким домом на два этажа. Внизу была комната, и наверху было три. Его поместили внизу. Из окошка он видел краешек своей арестованной машины.

— Вас завтра доставят домой. Отдыхайте, — сказал полицейский. — Вы нам разрешите связаться с вашими родными?

— Нет, я совершенно один, — ответил Владимиров.

Опять обманул. У него есть жена. Не хватало только, чтобы его светлоглазой красавице, которая спит там, среди своих маков, звонил полицейский! Уж как-нибудь мы разберемся без вас.

Он лег на аккуратно застеленную кровать. Толстая женщина принесла ему суп, вареную картофелину, шницель и салат. От еды сразу затошнило. Но он побоялся, что его отправят в больницу, и виду не подал: съел суп. К вечеру начало опять сильно болеть, и тут он вспомнил, что доктор Пихера, отпуская его домой после операции, дал восемь каких-то таблеток и велел принимать по половинке в случае невыносимых болей.

Владимиров быстро проглотил целую таблетку, поразившись ее ярко-лиловому, ядовитому цвету.

«Ну сделали немцы! — и он покрутил головой. — Ну художники!»

Боль сразу прошла. Послышался легонький звон, как будто запели в саду комары, и сильно запахло сиренью. Ему захотелось вдруг спать. Он быстро стянул с себя брюки, рубашку, свернулся калачиком и задремал. Во сне пришла Зоя. Она присела рядом на кровать и сказала своим спокойным голосом:

— Ты хоть объясни, что случилось? Рассудок совсем потерял?

В комнате было темно, но белизна ее полных рук, ее ослепительной шеи как будто светилась.

— Рассудок, — сказал он, смеясь, — есть фонарь, который висит на груди человека. Люди идут по тому пути, который освещается их фонарем. А кто тебе сказал, что это верный путь?

Он притянул ее к себе и вдруг почувствовал, что она не сопротивляется. Голова его пошла кругом. Вот счастье мое, вот сирень моя, радость! Мое Рождество, моя девочка милая… Она лежала рядом, слегка раздвинув свои длинные и сильные, молочно-белые ноги, и он целовал ее тело. Потом он вошел в это тело, и рай наступил.

Проснулся от боли. Она не была нестерпимой, но до этого нельзя было доводить, нужно ехать, торопиться. И Зоя, наверное, очень волнуется. Ему было некогда разбираться, что сон, а что явь. Теперь нужно быстро вернуться домой, взять Зою и только потом на паром. А там, на воде, их никто не поймает. Скорее: отчалить от берега!

Владимиров быстро умылся, дрожащими руками надел брюки, рубашку и черные ботинки, которые прежде так жали ноги, а сейчас стали велики. Вышел на улицу, добрел, пошатываясь, до машины, проглотив по дороге половинку лиловой таблетки. Варенька помогла, любимая! Ключи-то ее! Вот как пригодились! Он завел мотор, развернулся и быстро, боясь оглянуться, помчался вперед. Хорошо, что была ночь: на шоссе почти пусто. Кузнечики только стрекочут. Откуда здесь ночью кузнечики? Что значит откуда? Откуда фашизм? Из лесу, вестимо, из лесу, из тьмы.

Удивительно, что его не остановили. Что никто — ни редкие грузовики, ни дорожные патрули — не заметил эту машину, которую болтало то влево, то вправо, при том что она не сбавляла скорости.

Светало, когда Владимиров подъехал к дому. Открыл дверцу и почти вывалился на тротуар. Поднялся на лифте, ничего не взяв с собой из вещей. В коридоре рухнул на пол и потерял сознание.

— Паслушай, Афелия, — сказала Гаянэ, допивая свой утренний кофе. — Как скажешь ты: Юра наш скора вернется?

— Ты думаешь, что па тебе он скучает? — язвительно ответила Офелия. — Он там не адин, с ним жена маладая.

В десять часов утра сестры отправились в подвал: вчера у них кончился хлеб и киндза.

Машина Владимирова, которой не должно было быть у подъезда, стояла прямо напротив дверей, и вся внутренность ее была забита вещами. Они остановились в страхе.

— Кагда он приехал? На чем он приехал? О Госпади Боже! — вскричала Джульетта. — Я знала, чем это все кончится!

Они начали звонить и колотить своими маленькими сухими кулачками по двери в квартиру. Никто не открыл, было тихо.

— А может быть, там его нет? — сказала Джульетта.

— А где он тагда? — прошептала Офелия.

— А может быть, он у нее?

Всегда такая сдержанная Гаянэ закрыла лицо руками и заплакала.

— Он умер! Он умер!

— Какая ты глупая! — забормотали Офелия и Джульетта, пытаясь отодрать от лица Гаянэ ее мокрые ладони. — Зачем сразу умер? Он сильный, он жив.

Бросились звонить Артуру. Артур нянчил Саскию.

— Артур-джан, Артур-джан! — закричали они. — Скарей приезжай, все брасай! Очень плохо!

Артур перешел на армянский:

— Im aghjik![5]

— Скарей приезжай! — умоляли малышки.

— Сh’ yem haskanum![6]

И сестры сдались:

— Ай, куда он паедет? Он старый, глухой! Адин на руках там с ребенком! Пускай лучше дома сидит!

Можно было вызвать полицию, но никого на свете они не боялись так, как представителей власти. Любой, кстати, власти, любых представителей. Они сели на пол у квартиры писателя Владимирова и принялись ждать. За дверью была тишина.

— Наверное, Юры там нет, — решила Джульетта. — Иначе бы он атазвался, канечно. Мы сделаем вот как: Афелия, ты сиди здесь и малчи. А мы с Гаянэ купим киндзу, лаваш и сразу вернемся.

Когда через два часа они вернулись, Офелия смирно сидела у двери. Гаянэ приложила ухо к скважине и вдруг отшатнулась:

— Он стонет! Он там!

Из квартиры слышался глухой стон.

— У нас же ключи! — закричала Джульетта. — Ключи он нам дал!

Сестры в ужасе переглянулись: Владимиров ведь оставлял им ключи. Они там убрали, в квартире, повесили коврик. Кинулись домой искать ключи, ключей нигде не было. Перерыли все, вытряхнули даже перины, посмотрели в чашках и чайниках.

— А он там лежит! Памирает!

— Я буду звонить этой женщине, Зое! — сказала тогда Гаянэ.

Позвонили Зое. Долго никто не подходил. Потом ее голос сказал им:

— Алло!

— Ваш муж там адин. Он лежит, памирает. А мы патеряли ключи.

Все трое заплакали.

— Он, может быть, спит? — сказала она нерешительно. — Я с ним говорила недавно. Вчера. Нет, вру. Дня четыре назад. Все было нормально.

— Пажалуйста, Зоя, скарей приезжай! — рыдали они. — Приезжай, умаляем!

— Я утром приеду, — сказала она. — Ко мне сейчас дочка из Рима летит. Дождусь ее и рано утром приеду.

Положив трубку, Офелия, Джульетта и Гаянэ опять прижались щеками к двери Владимирова. Потом маленькая ловкая Гаянэ легла на пол и попыталсь рассмотреть хоть что-нибудь через щель между дверью и порогом.

— Ну, что ты там видишь? Ну, что ты тамишь нас? — сказали ей сестры.

— Савсем не пайму: то ли Юра лежит, а то ли какая-то тряпка там брошена. Темно очень, не разберу.

— Наверное, нада кого-то пазвать, — вздохнула Джульетта. — Ана не приедет. К ней дочка летит. Канечно, ребенок намного дароже, но Юра ведь очень бальной человек, магла бы его пажалеть, я так думаю.

Зоя приехала через полчаса. Она изо всей силы нажала дверной звонок. Послышался стон.

— Он там, — она повернулась к соседкам. — Полицию нужно и «Скорую помощь».

Когда его укладывали на носилки, Владимиров очнулся. Тот сон его был чистой правдой: она была рядом, ее белизна.

— Ну, вот и пришла! — улыбнулся он радостно. — А то я тебя целовал, целовал…

Санитары спросили, о чем он говорит.

— Он, кажется, бредит, — ответила Зоя.

В машине он опять потерял сознание. В отделении «Скорой помощи» дежурный врач, осмотревший Владимирова, стал сомневаться, что человек, находящийся в состоянии полного истощения, обезвоженный, к тому же терпящий такие боли, мог сам погрузить в машину вещи, проехать расстояние в сто восемьдесят километров (из полиции пришел рапорт: Владимиров находился в розыске) и вернуться обратно домой — к тому же еще по ночному шоссе.

— Это неправдоподобно, фрау фон Корф, — сказал он Зое. — Физически невозможно. Запас его жизненных сил давно кончился.

— Что вы собираетесь делать? — спросила она.

— Перевести его на морфий, иначе он мучиться будет. Кормить через капельницу. Мы можем продержать его у себя не больше трех-четырех дней. Потом, к сожалению, в хоспис.

— О Боже мой! Разве нельзя, чтобы здесь…

— Есть правила, фрау фон Корф. Здесь — лечат.

— Но он же там сразу умрет!

Врач сердито посмотрел на нее.

— Вы говорите, что господин Владимиров — ваш муж. Возьмите его к себе в таком случае. К нему будет приставлена медсестра.

Она опустила глаза.

— Простите, но я не могу. Приехала дочка ко мне на каникулы. И я не хочу, чтобы… Чтобы при ней…

— Я вас не неволю, — ответил он сухо. — Современную молодежь, к сожалению, приучают к тому, что в жизни — все праздник. А он, — врач кивнул на Владимирова, — он мог послужить бы прекрасным примером такого редчайшего мужества, что… Такое на всю жизнь запомнится, вот что.

— Я буду его навещать каждый день.

После укола сознание Владимирова вдруг прояснилось. Он все-таки добрался до Любека и теперь сидел в машине, ожидая, что их погрузят на паром. Вода вдалеке была синей и чистой, у берега — грязной, лиловой и серой. Состояние восторженного ожидания, в котором он находился, с каждой минутой становилось все острее: ему не терпелось отплыть. Все люди, сидящие так же, как и он, в своих машинах, радостно улыбались друг другу, и Владимирову казалось, что все они испытывают то же самое чувство, которое испытывает и он, и всех их ждет то же, что ждет и его: обновление жизни. Он оглянулся назад и увидел, что ратуши и башни старинного Любека уже погрузились в вечернюю тьму, а там, впереди, где синеет вода, по-прежнему яркое солнце. Он вспомнил, что нужно еще что-то сделать, пока он сидит здесь, в машине, и ждет. Но что? Увидеться с ней?

Да, увидеться с ней. Им так хорошо было вместе вчера! Она должна скоро прийти. Варваре он пообещал, что закончит роман. Наверное, нужно сейчас и закончить. Вернее, начать его заново и с Рождества. Неважно, что прежде: начало, конец ли. Он понял, что все неразрывно. Прислушиваясь к шуму воды, бьющей в борта парома, Владимиров достал из кармана куртки блокнот и начал быстро записывать то, что пришло ему в голову.

«Это Рождество Гартунг Бер не мог позабыть до конца своих дней. Отец был еще здоров, и мать, оживленная, много смеялась. Купили огромную пышную елку. Весь дом наполнился ее сильным, счастливым, морозным запахом. С чердака принесли пыльную коробку с игрушками. Гартунг достал своих солдатиков в ярко-синих мундирах, с красными касками на головах и поставил их под елкой. Они будут здесь охранять ее. Из кухни пахло марципаном, который Марта варила сама. В их доме марципан называли белым золотом. Марта отливала из белого золота лебедей, лошадок, собак, медвежат. Гартунгу хотелось съесть хотя бы одну фигурку, но он знал, что у Марты каждая крошка на счету. Вечером начали появляться гости. Все они были заснеженными, потому что к шести вдруг повалил такой сильный снег, что только одни фонари да горящие окна сияли сквозь белое марево. Девочка, которая нравилась ему, пришла последней. Гартунг помнил ее имя: Кристина. Она была очень румяной и худенькой. Он знал, что сейчас будут танцы у елки, и он возьмет за руку эту Кристину, и рот ее будет опять в шоколаде, как в прошлом году…»

«Да, это прекрасно, — подумал Владимиров. — Прекрасно и то, что душа так болит. Сейчас отплывем и, наверное, сразу поймем, отчего это так. Хорошо бы понять!»

Зоя наклонилась над ним.

— Ты здесь? — просиял он. — Успела, да, милая?

Лицо его вдруг задрожало:

— Ты знаешь… Я столько всем должен… Арише, Варваре. Катюшке, тебе. Но я все отдам.

Она сжала его руку и заплакала.

— Ты чувствуешь, как сильно пахнет сиренью? — спросил он. — Пойди наломай, все равно опадет.

— Ты лучше поспи, — прошептала она. — Ты очень устал, ты поспи.

Он заснул.

Примечания

1

«Зад надеру!» — чеченское ругательство.

2

Не мешай мне! (армянск.)

3

Вот, это она (фр.).

4

Что ты говоришь? (фр.)

5

Малышки мои! (арм.)

6

Не понял! (арм.)

Content

Ирина Муравьёва
Страсти по Юрию

Часть I

Часть II

Часть III

Примечания