Алексей Шолохов

Тело

Посвящается моей сестренке

Пролог

Где-то за разрушенной фермой запела птица. Ее прелестная трель завораживала. Савелий был немного удивлен появлению чего-то живого в столь поздний час.

Он вышел из машины. Огляделся. Перед ним стоял небольшой оштукатуренный домик. Крыша покрыта старым потрескавшимся шифером. Трещины в кровле кое-где расходились в огромные дыры. Он бы ни за что не подумал, что в деревне кто-либо живет, если бы не шторы на окнах этого дома. Остальные дома были разрушены – обвалившиеся стены без окон, без крыш.

Савелий направился к зеленой двери. Надя осталась в машине. Парень заглянул в темное окно. Потом поднялся на крыльцо, подошел к двери и постучал. Легко, чуть слышно. Затем сильнее, настойчивее. От собственного стука ему стало как-то не по себе, будто он стучался в дверь помещения, полного убийц и насильников. Он обернулся и посмотрел на задремавшую в машине жену.

«Какого черта я ее послушался? «Сверни здесь», – мысленно передразнил Надю Савелий. – Сейчас бы спал уже в мягкой постели какой-нибудь гостиницы. Она-то дрыхнет. Ей-то что?»

Он ударил в дверь еще раз и собирался уже идти к машине, когда в окнах зажегся свет. Ну, наконец-то. Лицо выглянувшего из-за шторы человека больше походило на маску из папье-маше. Маленькие злые глаза, большой, словно кабачок, нос, свисающий над толстыми пельменями-губами, клочки спутанных волос на голове и щеках. Но больше всего парня поразили брови старика (хотя это существо вполне могло быть и женского пола, Сава решил, что это старик). Они были длиннее и гуще, чем вся растительность на уродливой голове, вместе взятая. Жесткие, как проволока, волоски свисали шторками над глазами.

«Вий, – первое, что пришло на ум Савелию. – Поднимите мне веки».

Но он не верил в сверхъестественное, даже в такую жуткую ночь и в заброшенной деревне. Сава твердо верил в человеческую доброту и человеческое же зло. Остальное вторично. Вот и сейчас Савелий был уверен, что, несмотря на свою схожесть с мифическим персонажем, человек накормит их, уложит спать, а утром покажет, как выехать на трассу.

– Здравствуйте, – сказал Сава и одарил старика улыбкой продавца-консультанта.

Старик долго буравил парня своими черными угольками из-под проволочных бровей. Савелий не выдержал и спросил:

– У вас есть телефон?

«Ты б у него еще Skype спросил, придурок», – выругал себя Сава.

К его удивлению, старик кивнул. Парню даже показалось, что нос уродца качнулся, словно вареная сарделька. Старик снова кивнул и исчез в доме. Через минуту с небольшим за дверью что-то клацнуло, и петли недоброжелательно скрипнули. Сава подошел ближе и заглянул в образовавшуюся щель. В коридоре никого не было.

«Может, у них так принято встречать гостей?» – подумал Савелий.

Он посмотрел на машину. Надя привалилась к стеклу и спала. Счастливый человек. Он всегда поражался ее беззаботности. Наорать, переложить вину за все на другого и спать спокойно. Это было в ее духе. Для чего же еще нужны мужья?

Сава шагнул через порог. В нос тут же ударил запах разложения. Так воняет, когда где-то гниет трупик крысы, например. Здесь их, судя по запаху, было много.

– Эй, хозяин, у вас здесь что-то протухло.

Савелий увидел, что старик прошел в комнату. Парень, прикрывая рукавом нос, пошел за ним. Старик сел за круглый стол без скатерти. Поверхность стола облупилась и вздулась. Вий сложил руки перед собой и поднял свои жуткие угольки-глаза на припозднившегося гостя.

– Единственное, что я могу вам предложить, это еду и ночлег, – проскрипел хозяин.

Запах разложения, казалось, пропитал весь дом. Тут не до еды.

– Мне бы позвонить, – напомнил свою просьбу Савелий.

– Садись, – приказал старик и зыркнул куда-то за спину парня.

Сава сел и непроизвольно обернулся. В дверях, через которые он только что вошел, стоял еще один уродец с вилами в руках. Савелий с ужасом понял, что попал, мягко говоря, не туда, где ему рады. То есть, может, здесь ему и рады, но как-то уж очень специфически.

– Поешь, сынок, – вдруг ласково, по-отечески сказал старик. – Путь-то у вас неблизкий. Был.

Из смежной комнаты (скорее всего, кухни) вышла красивая девушка в джинсах и красном топике и поставила перед Савелием блюдо с вареным мясом. Аромат пряностей и самой еды на удивление быстро прогнал запах гнили, и в животе парня заурчало.

– Ешь, малый, не стесняйся.

Сава посмотрел на носатого, потом на красивую девушку. Она была здесь, как говорится, не к месту. Среди этой вони, разрухи и уродов девушка была розой, выросшей на куче навоза. Нестыковочка. Может, городская? Внучка приехала к деду, мало ли. Что-то было не так.

– Ешь! – сказал старик.

Савелий посмотрел на хозяина, потом перевел взгляд на блюдо с угощением. Мясо пахло еще ароматней, и очень хотелось есть. Сава взял еще дымящийся кусок и откусил. Сок вареного мяса наполнил рот. Нежные куски буквально разваливались на волокна и таяли. Парень не глотал, чтобы набить желудок, как обычно, а наслаждался едой. Он даже прикрыл глаза. Когда он открыл их, его внимание привлекло какое-то движение. Парень посмотрел на хозяев поверх куска мяса, поднесенного ко рту. Девица стояла за спиной старика, положив руки ему на костлявые плечи. Они улыбались. Что-то опять шевельнулось. Сава сфокусировал взгляд на куске в своей руке. Сотни белых личинок облепили сгнивший шмат мяса. Запах разложения вернулся, как только Савелий с отвращением отбросил надкушенный кусок.

– Вы что?! – Он вскочил со стула. Зацепил тарелку с угощением, и она разбилась о пол. Под ногами копошились тысячи личинок-рисинок. Комок рвоты подступил к горлу, и Савелий тут же согнулся пополам.

– Да ты, малый, не воспитан, – гаркнул старик.

Сава блевал и блевал. Ему показалось, что личинки выходили и из него. С каждым приступом рвоты он думал только об одном.

«Надо убираться отсюда, – думал он. – Пока они…»

– Научи-ка его, – сказала девушка. Точнее, девушки. Савелий даже выпрямился, чтобы посмотреть, кто присоединился к ним. Странное дело, девушка стояла одна, а голоса звучало два. – Грязный гость должен знать свое место.

Новый приступ рвоты согнул парня пополам. Его рвало до рези в желудке. Саве стало так плохо, что он не обратил внимания, как к нему сзади подошел мужчина с вилами. В момент, когда человек за его спиной замахнулся, Савелия снова вырвало. Поэтому, когда вилы вошли в спину чуть выше поясницы, боль его не удивила. Его удивило другое. Он упал на живот в лужу собственной рвоты и, давя личинок, пополз под стол. Сава, истекая кровью, перевернулся на спину, чтобы посмотреть на своего обидчика. Вот тут-то он и увидел то, что его так удивило. Перед ним с вилами в дрожащих руках стоял Митрич, умерший пять лет назад. Сава с друзьями забили его насмерть по пьянке.

– Грязь нужно смывать кровью, – произнес Митрич и воткнул вилы в живот Савелию.

Глава 1

«Додж Караван» несся по проселочной дороге, изредка притормаживая на непроходимых ухабах. Водитель угрюмо смотрел вперед, трое пассажиров сидели с закрытыми глазами. Вдруг водитель вскрикнул и нажал на педаль тормоза. Пассажиры выругались и уставились на него.

– Ты чего… – начал седой мужчина, но тут же осекся, проследил за взглядом своего приятеля и издал стон. На деревьях вдоль дороги висели человеческие тела. То, что люди мертвы, не вызывало никаких сомнений. Трупы были обнажены и выпотрошены, словно бройлеры перед варкой.

Мишка проснулся. Посмотрел на часы – было двадцать шесть минут первого. Вот это ты спишь! Ну, если каждый день ложиться далеко за полночь, то удивительно, что он вообще проснулся. Миша встал и пошел на кухню. Попил воды и только теперь заметил, что вокруг что-то не так. Он чувствовал чье-то присутствие. За пять лет одинокого проживания в однокомнатной квартире в Выхино он научился понимать, когда он один в квартире, а когда нет. Особенно это было актуально в дни, подобные сегодняшнему, когда до утра по клубам и когда выпито больше, чем принимает организм. Мишка просыпался и первым делом прислушивался к звукам в квартире. Даже если особь противоположного пола вела себя тихо и не храпела, как тягловая лошадь при подъеме в гору, он чувствовал ее. И в считаные секунды, пока не началось «А куда мы сегодня пойдем?», под угрозой возвращения жены выпроваживал, как правило, несимпатичную девицу.

Сегодня Мишка отклонился от собственных правил. Может, кошмар тому виной, а может, потому что он был уверен, что никого не приводил? Ну, тогда кто в ванной?

Миша снял нож с магнитной вешалки и пошел к двери в санузел. Свет был выключен, и нахождение там хоть кого-то было по меньшей мере странным. И страшным. Мишка был просто уверен, что там кто-то прячется. Он резко открыл дверь и ткнул наугад ножом. Кто-то был за шторкой в ванне. Человек просто стоял. Миша едва подавил желание ткнуть его ножом. А вдруг это какая-нибудь девица? Просто любит стоять в темноте в ванной. Он отдернул штору, все еще думая об обнаженной девушке. Нож выпал из руки, Миша попятился и сел на унитаз. Перед ним, покачиваясь на крюке, торчащем из потолка, висел выпотрошенный труп. Точно такой же, как и те, из его сна.

Он проснулся, резко подскочив на кровати. Сердце рвалось из груди. Миша лежал и прислушивался к звукам. Барабанная дробь сердечной мышцы заглушала происходящее в квартире. Если в ней вообще что-либо происходило. Но ему хватило услышанного здесь. Кто-то шевельнулся, зашуршали какие-то тряпки, возможно, простыня. Кто-то был с ним в одной кровати. И он, несмотря на то что боялся, очень хотел узнать кто.

– С тобой все в порядке?

Уже лучше. Раз она говорит, значит, не выпотрошенная.

Миша повернулся на голос. На второй половине огромной кровати, подтянув под подбородок одеяло, лежала девушка. Вроде даже и симпатичная.

– Кошмарный сон, – ответил Миша и снова лег.

– Надо развеяться, – предложила девушка.

«Не начинай, а!»

Он повернулся к ней и собирался озвучить свои мысли, прибавив внезапное возвращение жены, но вдруг понял, что забыл ее имя.

– Послушай, милая, – начал он и тут же осекся.

«А она действительно милая. Зачем искать кого-то на вечер, если есть вполне неплохой экземпляр?»

– Может, на ВДНХ сходим?

– На достижения народного хозяйства потянуло? – улыбнулась девушка.

«Она определенно ничего».

– Там началась выставка «Охота и рыбалка».

– А-а, тогда понятно.

– Нет, ну а потом в киношку забуримся. Ну, ты как?

– Почему бы и нет?

– Только я еще с неделю пешеход, так что придется добираться на метро.

– Сто лет под землей не была. Мы, кстати, можем ограничиться посещением этой обители архитектурных изысков.

Миша с трудом догадался, что она имеет в виду станции подземки, а вот имя ее он так и не вспомнил. Михаил очень надеялся, что это временное явление.

* * *

Вячеслав Прудников, дожив до двадцати пяти лет, не имел собственной жилплощади, не имел семьи, да и счастье в личной жизни было шатким и чертовски неустойчивым. Но так было не всегда. Еще год назад у него была жена, сын и двухкомнатная квартира в Люблино. Что могло произойти за какой-то месяц (ведь он был уверен, что до этого все было хорошо), чтобы Светка сделала разворот на сто восемьдесят градусов? А вместе с ней развернулся сын и его квартира в пятьдесят квадратных метров.

Он пытался, конечно, разделить по справедливости, но все было против него. Вячеслав прописался в материнской квартире в Орехово-Зуево, снял квартиру в Выхино и зажил пусть не счастливо, но более или менее спокойно. С сыном по решению суда он проводил два выходных дня в месяц, с бывшей женой виделся практически каждый день – работа на одном предприятии обязывала. Слава привык видеть ее каждый день и относиться к ней как к государству Люксембург. Есть она, да и черт с ней – ему от этого ни холодно, ни жарко.

Вначале, когда она сообщила ему об измене, а потом и любви к тому, кто ее обхаживал два года, не поверил ей. Любящая жена и мать трахалась, как потаскуха, по съемным квартирам два года?! Два гребаных года он входил в квартиру, целовал ее в щечку, ужинал и шел спать, ничего не подозревая. А следовало бы. Когда она объявила ему о сексе по графику, тогда и надо было все понять. Так нет же, он решил, что его роднулечка устает на работе – общение с грубыми мужиками и все такое. Ох, как он был близорук. Прудников был уверен, именно поэтому она и загуляла. Он слишком оберегал ее. Помыть посуду – да, милая. Постирать – белое отдельно от черного. Приготовить ужин – конечно, любимая. Секс по субботам – почему бы и нет, родная.

Потом он возненавидел ее. Однажды, придя с работы, он обнаружил свои чемоданы у соседа Гришки. Замки были сменены, а сама она укатила к маме в Ставропольский край. Он ненавидел ее около года. Опять же в собственном репертуаре. Тихо, молча. Возможно, надо было как-нибудь более жестко отреагировать. Дать в морду ей и ее ненаглядному. Только Слава не был уверен, что она сошлась с тем же, с кем и кувыркалась два года. Он даже сомневался, что за эти проклятые два года у нее был всего лишь один любовник. Прудников просто отступил.

Слава продолжал ненавидеть ее до тех пор, пока к ним на базу не устроилась Олеся. Он не верил в любовь с первого взгляда, но что-то подобное произошло с ним. Двадцать пять лет не тринадцать, но он увлекся ей, как пацан. Казалось бы, подойди, пригласи на ужин. Так нет же, его хватало только на легкую улыбку и слабый кивок в ответ на ее приветствие. Его раздражала собственная неуверенность и мягкотелость.

«Ты словно пряник, размоченный в молоке, – подтрунивал сам над собой Слава, одинокими вечерами лежа перед телевизором. – Так и не заметишь, как будешь задувать свечку с цифрой тридцать на торте в полном одиночестве».

На самом деле он не был одинок. Борька и Мишка не давали ему скучать. Но это было не то, что ему было нужно. Ему нужна была женщина, ему нужна была любовь. И, похоже, он ее нашел. Осталось совсем немного. Совсем чуть-чуть. Всего лишь подойти и заговорить с ней.

* * *

Борька был доволен. Собой в первую очередь. Они давно хотели приключений, и они их получат. Они – это группа энтузиастов, готовых на все. Энтузиастов? Придурков! К коим Борька относил и себя. Лишь бы адреналин в кровь и «башню» сносило. Сережка, его сестра Наташа, Мишка, Сонька и он года два назад увлеклись экстремальными видами спорта. Боря занимался этим давно, но после смерти мамы немного подзавязал. Потом решил подсадить на это друзей. Они сплавлялись по реке, прыгали с парашютом, даже восходили на гору. Борька ни хрена не помнил, как она называлась, но наверняка не Эверест. Шувалов боялся, что Оля не разделит с ним его увлечение. Будучи девушкой Шувалова, Ольга не изъявляла желания поучаствовать в сумасшедших играх друзей. Но когда они поженились, Оля заинтересовалась и взяла с него обещание, что в следующий раз он непременно возьмет ее с собой, куда бы они ни поехали. Куда бы ни поехали… Пока это была беда. Они не знали пока куда. Если с отпусками им удалось всем подстроиться друг под друга, то с местом будущего «взрывного отрыва башки» ничего решено еще не было.

Боря предлагал друзьям съездить на Кавказ. Но Соня и Оля были против. Слухи о «гостеприимстве» аборигенов тех краев были пугающими. На деле Борька думал, что эти самые слухи были несколько преувеличены, но рисковать девчонками он не собирался. Такой экстрим им не нужен. Можно на худой конец договориться с диггерами и полазить по московской подземке. Но почему-то Борьке подобное занятие было неинтересно, несмотря на легенды о крысах-мутантах. Вообще, непонятно, для кого эти легенды. Подобным Боре это было неинтересно, а простому обывателю и вовсе по барабану – он в метро только в вагоне да в вестибюле бывает.

Борька достал телефон и набрал номер Сергея Самсонова.

– Самсончик, привет.

– Привет, Борюсик! Как сам?

– Зашибись. Ты с отпуском решил?

– Да. С завтрашнего дня.

– Отлично. Давай сегодня к семи в «Старый город».

– О’кей.

Вот что Борьке нравилось в Сереге, так это то, что разговор с ним всегда получался кратеньким и при этом очень содержательным. А с Мишкой только начни. Он тебе о всех своих бабах расскажет. И, главное, ведь не помнит их имен, зато помнит, где, когда и в какой позе. Борька набрал его номер. После короткого приветствия и просьбы прийти в «Старый город» к семи Михаил Болдин просто-таки удивил.

– Хорошо, старичок, буду.

И все! Никаких слюнявых подробностей из интимной жизни. Либо у него не было секса за последние двадцать четыре часа, либо он пересмотрел свое поведение и наконец-то начал соответствовать своему возрасту. Двадцать пять лет не тринадцать, как говорил Прудя. Точно, из мужиков надо еще Пруде позвонить. Хоть он особенно с ними не рвался (так, пару раз выходил в поход), но предложить надо. Друг все-таки. Да к тому же беда у него. Жена загуляла, а потом и вовсе выгнала из его же квартиры. Горю этому уже второй год пошел, и пора бы смириться, но Вячеслав Прудников ходил как в воду опущенный. Борька не винил друга. Еще неизвестно, как вел бы себя каждый из них. Борька и в страшном сне не хотел бы увидеть, как Оля ему изменяет или хотя бы говорит об этом. Иногда подозрения были, но он отметал их.

Шувалов набрал номер Сони. Разговор с Прудниковым он оставил напоследок. Уж очень удручающе на него действовал голос рогоносца, так и не скинувшего рога за год с небольшим.

* * *

Вячеслав оставил машину перед аптекой и пошел к входу кафе. Длинное здание больше напоминало торговый центр. Два продуктовых магазина, один хозяйственный, один вещевой, аптека и кафе «Старый город». В общем-то, здание было не только торговым, но и центром для встреч друзей. Борька позвонил и предложил собраться после работы и обсудить кое-какие нюансы по поводу предстоящего отпуска. Нюансом, скорее всего, был выбор дерьма, в которое они добровольно вляпаются. Прудникову, если начистоту, это все осточертело. Все эти гонки. Словно дети, ей-богу. Нельзя просто съездить на море, попить пивка, пожарить шашлычка. Нет же, им подавай, чтоб кровь стыла в жилах, чтоб испуг до коликов. Вячеслав только потому и возился с ними, что боялся остаться один. Друзья пусть обезбашенные, но это единственное, что у него осталось.

Слава вошел в зал. Друзья сидели за столом в дальнем левом углу. Он подошел, поздоровался и сел с краю.

– Итак, – начал Борька, – с отпусками все разобрались?

Молодые люди закивали.

– Тогда у кого какие предложения, пожелания?

– Тут вот че… – начал Мишка. Славик только что заметил рядом с ним симпатичную девушку, попивающую коктейль. – Маринка предложила такую хреновину…

Девушка улыбнулась, поставила на стол бокал и поправила черные волосы.

– Мне Миша рассказал о вашем увлечении, и я предложила…

«Ну что, милая, не томи. Поход по грибы или рыбалка граблями. Что ты можешь предложить?»

– В Тульской области много заброшенных шахт. Почему бы не полазить по ним.

– А?! – выкрикнул Мишка. – Экстремальненько?

– Пожалуй, даже слишком, – произнес Борька.

– Что случилось, наш суперпуперэкстремал сдулся? – улыбнулась Соня.

– Да нет. Насколько я знаю, шахты после вывода их из работы затапливаются водой. Так что нам придется брать с собой акваланги.

– Я думаю, до этого дело не дойдет, – улыбнулась Марина.

Она Прудникову чем-то напомнила Олесю. Трудно было сказать, чем именно.

– Ну, что думаете, господа хорошие? – спросил Мишка.

– Я – за, – произнесла Соня.

– Я тоже, – сказал Сергей Самсонов.

– И я тоже, – высказалась Наташа.

– Ты-то куда, малявка? – огрызнулся Мишка.

– Я с братом.

– Ладно, это не хуже каких-нибудь пещер, – пробубнил Борька. – Я – за.

– Ну, я уже напросилась, грех отступать, – сказала Оля. – Я – за.

– Славка?

Вдруг странная мысль пришла Вячеславу в голову. А что, если…

– Ребят, а можно с нами еще один человек поедет?

– У Пруди любовь, – гыгыкнул Мишка.

– Конечно, можно, – сказал Борька.

– Ага, только справку от ветеринара возьми, – не унимался Михаил.

У Славы появилось такое редкое для него желание дать в морду наглецу.

– Успокойся, – Боря дернул Мишку за рукав. – Ну, раз все согласны, выезд послезавтра в десять утра. Отсюда. Все, собрание считаю закрытым. Можете расходиться.

Прудников вышел из кафе в приподнятом настроении. Будто ему уже было обещано свидание с красивой девушкой Олесей.

«Тебе точно двадцать пять? – задал он себе вопрос. – Не тринадцать? В твоем возрасте уже сексу так не радуются, и то потому, что он становится обыденностью. А ты радуешься тому, что, возможно, Олеся с тобой поедет в какое-то шахтерское селение. А может, и не поедет».

* * *

Он ходил вокруг телефона, не решаясь снять трубку и набрать номер. Слава выругал себя за нерешительность, но это не помогло. Не мог он так вот по мановению волшебной палочки стать уверенным в себе мачо, этаким брутальным самцом, от которого не уходят жены. Его гипотеза, что двадцать пять не тринадцать, могла не подтвердиться. В его случае как раз тринадцать, не больше.

Телефон зазвонил. Двадцатипятилетний подросток Славик даже подпрыгнул. Подошел к аппарату и дрожащей рукой снял трубку.

– Алло, Вячеслав?

Что за хрень? Слава боялся, что голос сейчас выдаст его волнение.

– Слава?

Прудников очнулся.

– Да.

Во рту пересохло. Но он взял себя в руки и спросил, чтобы знать наверняка:

– Кто это?

– Это Олеся Садовникова. – Девушка выдержала паузу. – Слава, ты извини, что звоню вот так…

Он не понимал, как «вот так», но что-то промычал в ответ.

– Слав, ты не мог бы помочь мне с переездом?

«Говори что-нибудь, олух! Не молчи!»

– Только если ты согласишься на свидание со мной.

«Это кто сказал?»

Слава не верил своим ушам. Оказывается, где-то в глубине его сидел альфа-самец. Что ж он так долго прятался-то?

– Я, наверное, должна сказать, что подумаю?

Он знал, – Олеся улыбается.

– Наверное.

– Можно я сразу соглашусь?

– Конечно, – не скрывая радости, произнес Прудников.

– Ну, тогда я согласна, – сказала Олеся.

Пауза немного затянулась.

– Эй? Ты еще здесь? – Олеся забавлялась.

– Да, да.

– Я думала, ты столик в ресторане заказываешь.

– Ага.

Альфа-самец сдулся, а может, просто померещился. Вернулся лось с ветвистыми рогами.

– Ну-у… А ты поможешь мне? – неуверенно спросила девушка.

– Конечно! Где и когда?

После того, как он положил трубку, Прудникову захотелось выпить. Да что там выпить! Он хотел напиться. Слава тут же опомнился. Завтра с утра он должен быть в Ивановском. От Ивановского до Вешняков, куда переезжала Садовникова, было километра четыре-пять. Часа на четыре работы, даже если ему самому придется разгружать мебель. Так что вечером вполне можно пригласить ее в «Старый город», а там уже и с собой в отпуск.

* * *

Переезда не состоялось. Она просто обманула его. Славик понял это, когда подъехал в назначенное время к ее дому. Олеся ждала его у подъезда.

– Ты не сильно обидишься, если мы сегодня ограничимся ужином?

Прудников не сразу понял, чего от него хотят, поэтому пожал плечами.

– Вот и здорово. Куда ты хотел меня отвести?

Славик улыбнулся. Ее напористость слегка обескураживала, но девушка определенно ему нравилась. Они поболтали еще немного ни о чем и, договорившись, что он заедет за ней в шесть вечера, распрощались. Олеся нежно поцеловала его в щеку. И снова он почувствовал себя пацаном. Но вечер доказал обратное. Он напился не по-детски.

– У каждого человека в жизни есть какое-нибудь отклонение… – начала Олеся, когда они сидели в уютном кафе, которое выбрала она. – Какая-нибудь маленькая тайна. Это может быть извращением, – Олеся хохотнула и тут же продолжила: – Но это, по-моему, чересчур сильно сказано. Ты не находишь?

Славик едва заметно кивнул, наблюдая за девушкой сквозь бокал какого-то белого вина. От этого пойла у Прудникова была изжога, но не мог же он на первом свидании жрать водку. А выпить ему требовалось. Он практически не слушал ее. Весь этот разговор, а в их случае монолог Олеси, сводился к одному лишь вопросу: даст она ему сегодня или нет? О поездке на какие-то там заброшенные шахты он уже забыл. Ради того, чтобы переспать с ней, он выложил около пяти штук. Славка заказал какой-то дорогущий десерт и этот кисляк, который он никак не мог допить. А еще было такси и цветы. Он не был жадным, но вдруг почувствовал, что траты его на ветер. И все из-за того, что он ее ни хрена не слушал.

Прудников попытался вспомнить то, что все-таки смог уловить. Итак, она приезжая, но не издалека. Тульская или Тверская область. Скорее всего, Тульская, потому что он подумал тогда, что она землячка Марины. Она рассказала, что шесть месяцев проработала кассиром в «Бананамаме». Молодые, да и не очень, папаши довольно часто приглашали ее на свидания. Но она ни с кем и никогда. Зачем она это ему сказала? Чтобы не раскатывал губы? Или, наоборот, что он один такой, кому она даст?

С едой они уже закончили и теперь просто сидели, попивая вино и разговаривая. Говорила в основном Олеся. Слава, чтобы не сболтнуть чего-нибудь лишнего, решил держать рот на замке. А она все говорила.

Он узнал, что Олеся боится наркоманов и «голубых», потому что очень боится заразиться СПИДом. Хотя вероятность этого была такой же ничтожной, как быть раздавленной роялем в магазине музыкальных инструментов. Это могло произойти. А могло и не произойти. Округляя свои красивые голубые глазки, она продолжала говорить о «скелетах в шкафу» и о том, как ей интересна эта тема.

– Вот представь, смотришь ты на человека. Милый очкарик с кроткой улыбкой. А копнуть глубже, он злой садист. Ага. И убивал в детстве кошек.

Вино брало свое. Прудников почувствовал, что пьян, поэтому открытия Олеси его не тронули. Он просто растянул рот в хмельной улыбке.

– Или вообще любит, чтобы партнерша после занятия любовью писала на него. Представляешь?

Славик посмотрел сквозь нее. Даже разговор о сексе не взбодрил его. Олеся засмеялась. Прудя так и не понял, что ее рассмешило больше. Его рассеянный (пьяный) вид или писающая партнерша очкарика.

– Ведь интересно, правда? Сколько людей, столько и тайн.

И она снова затрещала. Вячеслав периодически кивал и тихо поддакивал, делая вид, что внимательно слушает ее. На самом деле он давно не следил за чудным монологом красавицы. Единственное, что его беспокоило, так это секс. О том, чтобы пригласить ее с собой в этот поход по заброшенной шахте, Слава вспомнил потом.

Только когда они лежали в его кровати после занятия любовью, он спросил ее о поездке в Тульскую область. Олеся без раздумий согласилась.

Глава 2

Подобные деревни Славик видел разве что в кино. Да и то в американском, и это обязательно был фильм ужасов. Вокруг лес, вдали виднелся террикон, который, собственно, и говорил о наличии шахты. Единственная дорога в деревню шла через кукурузное поле. В общем, куда ни глянь, декорации для фильмов ужасов. Причем, когда они выехали из зарослей кукурузы, Прудникову показалось, что деревня нежилая. Но потом он понял, что это всего лишь первые дома, брошенные хозяевами. Таких домов в любом селении полно, и от этого оно не перестает быть жилым.

– Так, сейчас, я полагаю, мы в шахту не полезем? – спросил Борька, хотя практически сам ответил на вопрос. – Марин, ты из этих мест?

– Ну, километрах в пятнадцати отсюда мой город. А здесь дядька живет. Мы у него и останемся, пока будем лазить в шахту.

– А у него случайно карты нет?

– Не знаю. Если нет, то в библиотеке…

– В библиотеке? – одновременно спросили ребята.

– Ну да. Там наверняка есть.

– Центральная библиотека деревни Гадюкино, – пошутил Мишка, и все засмеялись.

– Напрасно вы смеетесь, – надув губки, сказала Марина. – Здесь даже есть клуб, в котором до сих пор крутят кино.

– Что-то мне не нравится глагол «крутят», – с улыбкой произнес Миша. – Надо полагать, фильмами в 3D здесь и не пахнет?

Молодые люди снова засмеялись.

– Зато здесь пахнет кое-чем другим, – сказал Борька и сморщился. – Фу! Серега, это ты?

Девушки закрыли носы руками.

– Это ферма моего дядьки, – улыбнулась Марина. – Я у него лет пять не была, а запах здесь тот же.

– Он что, скунсов разводит? – спросил Миша.

– Нет, свиней, – серьезно ответила Марина, так и не сообразив, что с ней шутят.

– Я думаю, в шахте так вонять не будет, – предположил Славик и улыбнулся Олесе.

– Вонять перестанет, когда ветер переменится, – с умным видом произнесла Наташа и снова принялась за свои ногти.

– Да хватит вам! – Миша увидел, что разговор неприятен Марине. – Что, вам поговорить больше не о чем?

– А давайте вспомним, как Мишка напился на днюхе Сереги…

– Вот придурки, – Мишка улыбнулся и отвернулся к окну.

– Ну-ка, что это за история такая? – Марина взяла парня под руку и прижалась к нему. – Не расскажешь?

– Да там и рассказывать нечего, – сказал Миша и посмотрел на друзей. Все, кроме Борьки, смотрели на него. Они ждали.

– Может, давай я? – предложил Борис.

– Я сам, – огрызнулся Мишка.

– Нечего там рассказывать, – заступился за друга Славик. – Напился, залез в ванну и уснул.

– Это и все? – недоверчиво спросила Марина.

– Да, – кивнул Миша и снова отвернулся к окну.

Славик так и не понял, что это было. Позорная история, произошедшая с Мишкой, была забыта лет десять назад. Им было-то лет по пятнадцать. Напились все, а вот беда приключилась только с Мишей. Он действительно зашел в ванную, упал и уснул. Вот только он еще обделался при этом. Обделался, как несмышленый ребенок. Хотя после выпитого он таким и был. Они не смеялись над ним тогда и не вспоминали это на протяжении десяти лет. Что сейчас подтолкнуло их всех на унижение друга? А это было именно оно. Они загнали его в тупик, мол, не расскажешь сам – расскажем мы. Зачем? Зачем они хотели опозорить Мишку при его же девушке?

– А вот и дом дядьки, – сказала Марина. – Борька, останови вон у того дома с зеленой калиткой.

– Как скажешь. – Борис улыбнулся Оле и украдкой посмотрел в зеркало. Он увидел то, чего не хотел видеть, то, чего просто не должно было быть. Он резко вдавил педаль тормоза.

* * *

Борька готов был поклясться, что когда он посмотрел в зеркало, Марина пожирала его друга. Причем пожирала в прямом смысле. Ее грудь и лицо были в крови. Голова Мишки была закинута назад, а из разорванной глотки бил фонтан бурого цвета.

– Эй, ты чего? – закричали друзья, когда «Караван» резко встал.

Боря со всей силы вцепился в руль. Костяшки пальцев побелели, пот выступил на лбу.

– Боря, с тобой все нормально? – спросила Оля.

Он посмотрел на нее, потом (его тело будто парализовало) повернулся к Марине и Мишке. Они были напуганы не меньше остальных. Но самое главное, не было никакой крови и все были живы.

Боря снова повернулся к жене.

– Да, нормально.

Пауза затянулась.

– Ну, мы ведь все равно приехали. Правда? – подала голос Олеся.

– Да, – ответила Марина. Потом повернулась к Мише и сказала: – Пойдем, сообщим ему радостную весть?

– Так он что, еще не знает? – удивился Славик, но Марина его не услышала. Она вышла за Мишкой и закрыла дверцу.

– Ты че так затормозил, придурок! – вдруг возмутилась Наташа. – Я из-за тебя ноготь сломала!

– Ты что, только проснулась? – спросил у сестры Сергей.

– А че он?! – не унималась Наташа.

– Утихни, мелюзга, – сказал Боря и вышел из машины.

Через минут пять из дома вышли Мишка, Марина и мужик в синем комбинезоне и помахали им. Борька заглянул в автобус:

– Пойдемте, посмотрим, что у них тут.

Боря пошел первым. Толкнул калитку и вошел на асфальтированную дорожку, вдоль которой стояли хромированные светильники на солнечных батареях. Чем больше он находился в этой деревне, тем больше поражался быту местных. Они, не имея работы и вследствие этого постоянного заработка, жили богато. Хотя… Рабочие места вполне могли быть на ферме. А свиная ферма могла приносить доход. Вот откуда светильники, асфальт и прочие житейские мелочи.

– А мне здесь нравится, – сказала Оля. – Чудное местечко.

Боря посмотрел на нее и подумал, рассказать о видении или нет. Потом все-таки решил, что нет, не стоит. И даже не потому, что она может испугаться. Ему просто меньше всего хотелось предстать дураком перед супругой.

– О чем задумался? – спросила у него Оля, когда они поднялись на крыльцо.

Борька остановился, пропуская ребят вперед, и взял Олю за руку.

– Ты точно решила участвовать?

– Мы ведь уже обсудили это. – Оля вырвала руку. – Ты что, опять?

– Ладно, ладно. Пошли уже, скалолазка ты моя. – Боря улыбнулся, обнял жену и поцеловал в щечку.

– Да, я такая, – ответила Оля и вошла в дом вслед за улыбающимся Прудей.

В доме Борька особой роскоши не увидел. Они прошли через кухню в столовую, в которой стоял стол на шесть человек. В этом помещении были еще две двери, кроме той, через которую они вошли. Хозяин пригласил их пройти в гостиную. Тут, конечно, Боря признал, что со своей московской «трешкой» и американским микроавтобусом на восемь мест является нищим по сравнению с этим деревенским фермером. Плазменная панель с диагональю 50 дюймов стояла у противоположной к входу стены. В правом углу был камин с чучелом какого-то зверька на полке. Мягкая мебель (насколько он мог судить – кожаная), ковер на стене был неуместен, но красив и явно не из дешевых.

– Ребята, посидите пока здесь, а мы с Мариночкой на стол соберем, – сказал дядя Эдик, как его назвала Марина.

– А давайте мы поможем, – предложила Оля и пошла за хозяином в столовую.

Наташа фыркнула и тоже вышла.

– Я тоже пойду, – прошептала Олеся Славе.

Борька посмотрел на друзей. Может, им рассказать? Да нет, они же придурки. Начнут ржать.

– Вы че это начали? – спросил Мишка.

– Ты о чем? – не понял Сергей.

– Что это было в машине? Что вы там устроили? Вы хотели опозорить меня перед девушкой? – Он посмотрел на Славика и вспомнил об Олесе. – Даже перед двумя.

Борька дернулся. А об этом он и не подумал. Ведь его прямо подмывало рассказать об этом. А еще и о том, как Прудя заплакал в шестом классе перед всеми, как Сережка обмочил штаны на физкультуре в четвертом классе. Он хотел рассказать обо всех. Даже об Оле. Когда она испытывала оргазм, она кричала. Как шлюха кричала. Черт! Он даже хотел рассказать о себе. Борька действительно хотел обо всем этом рассказать и друзьям, и двум незнакомым женщинам. Зачем?!

– Зачем? – услышал он вопрос Мишки.

– Ладно тебе, Мишка. Мы же пошутили.

– Почему-то мне было не смешно.

– Мне тоже, – сказал Боря, вспомнив о прокушенной глотке Миши.

* * *

В центре стола стояло огромное блюдо с дымящимися кусками мяса. Дядя Эдик принес трехлитровую банку какой-то мутной жидкости. Парни переглянулись. Им не нужно было объяснять, что в банке.

– Ну, молодежь, сегодня можно и гульнуть, – улыбнулся дядька Марины.

– Не обопьетесь? – спросила Оля у Бориса.

– Вы же нам поможете, – сказал Сергей, потер руки и сел во главе стола. Ребята тоже сели.

– Вы извините меня, – произнес Эдуард. – У меня все по-холостяцки. Мясо да самогон.

– То, что надо, – успокоил его Сергей. – Лучше и не придумаешь.

– Ну почему? Можно было бы и шампанского для девочек, – предложила Олеся.

Славик посмотрел на девушек и понял, что все они солидарны с его подругой.

– У вас тут магазин есть? – спросил Вячеслав.

– Магазин-то есть, а вот шампанского вы там вряд ли найдете. В лучшем случае портвейн или «Улыбку».

– Ну что, девочки, готовы улыбаться? – съязвил Мишка.

Славик подошел к нему и, обняв за плечо, обратился к Эдуарду:

– Вы нам расскажите, как добраться до вашего супермаркета?

Дядя Эдик подошел к ним и показал в окно.

– Сейчас выйдете из калитки и направо. Там до телефонной будки и снова направо.

– У вас есть телефонная будка? – удивилась Наташа. – Очень кстати, сотовые у вас совсем не ловят.

– Будка есть, а вот телефона нет.

– А как же вы связываетесь с миром?

– А зачем?

Вячеслав, подошедший к выходу, даже остановился. Действительно, зачем? Они же здесь все сиротки, и за кукурузным полем у них никого нет.

«У меня здесь дядька», – вспомнил Прудников слова Марины.

Значит, версия с сиротами отпадала.

– К тому же у меня есть радиотелефон.

– У вас одного? – услышал Славик голос Наташи.

– А зачем нам больше?

Славик улыбнулся и вышел на крыльцо. Мишка стоял с Мариной.

– Я с вами не пойду, – сказала девушка.

«А кто тебя зовет, милая?» – расхрабрился Прудя, но только в собственных мыслях.

– Если встретите местных, скажите, что приехали к старосте Эдуарду Финагину.

– Да ладно тебе, – отмахнулся Миша. – Я же чемпион по спортивному кунг-фу.

– Пойдем, чемпион по спортивной ходьбе, – сказал Слава и подтолкнул друга к калитке.

Магазин они нашли сразу же. Одноэтажное здание с решетчатыми окнами стояло отдельно от домов. Но точно так же, как и деревенские дворы, было огорожено и имело свой приусадебный участок. Славик даже подозревал, что в здании магазина кто-то живет. Внутренняя обстановка была не хуже, чем в столичных магазинах эконом-класса. Только клиентов поменьше и женщина в белом халате одна за всех. И за кассира, и за продавца, и за директора.

– Вы не к Финагину приехали? – спросила она, едва парни ступили на порог.

– К нему, – ответил Мишка.

Ребята подошли к прилавку, как оказалось, сделанному из фанеры.

– У вас шампанское есть? – спросил Прудников и осмотрел полупустые полки.

– Конечно. Может, тебе еще коньяка накапать?! – гаркнула женщина. – Городские, – после небольшой паузы добавила она.

– Ну а вино какое-нибудь? – спросил Мишка.

Она посмотрела на него, как на пациента психлечебницы.

– А что, у старосты самогонка закончилась?

– У вас есть вино или нет? – Прудников терял терпение.

– А если нет? – вдруг спросила женщина. – Ты пойдешь в другой магазин?

Славик собирался в грубой форме объяснить ей, что такое торговля, когда продавщица засмеялась и достала из-под прилавка две полуторалитровых бутыли вина.

– С вас триста рубликов, – проговорила хохотушка. – А так можете в другой магазин сходить. – И женщина снова засмеялась.

* * *

Мишка и Славик вышли из магазина с двумя бутылями вина и направились к дому старосты. Миша то и дело оборачивался на здание, из которого они только что вышли.

– Что ты озираешься? – спросил Прудников.

– Да мало ли что у нее на уме. Ржет как сумасшедшая.

– Ладно тебе. Просто веселая женщина.

– По-моему, чересчур. Вообще, мне кажется, что здесь все какие-то странные.

– Кто все? Ты видел-то старосту и продавщицу.

– А вон посмотри. – Мишка кивнул во двор одного из домов.

Парни сначала не поняли, что происходит. За забором была какая-то возня.

– Они там дерутся, что ли? – спросил Славик.

– Не думаю. Может, свинью режут или барашка?

– Да нет, там человек, – слишком громко сказал Прудя.

Люди за забором посмотрели в их сторону.

– Держи чужих, – крикнул кто-то из них.

Парни не сразу сообразили, что люди, вооруженные ножами, направились к ним. Они стояли и смотрели на лица озверевших мужчин. Мишка опустил взгляд на того, кого они убивали. Это действительно был человек.

– Я думаю, нам не поможет даже староста, – прошептал Слава.

– Бежим, – крикнул Миша, и они понеслись к дому Финагина.

Эдуард, скорее всего, услышал крики и вышел во двор, а потом и навстречу бегущим.

– Идите в дом, – велел Финагин и пошел к озверевшим аборигенам.

Вячеслав забежал последним в калитку и на секунду остановился. Эдуард подошел к нервным мужчинам. Они успокоились и не кричали наперебой, как еще минуту назад. Люди (если их можно было назвать людьми) убрали ножи, и к Финагину подошел один из них, самый полный. Слава присел, когда Финагин показал на свой дом. Прудников глянул между штакетинами и, согнувшись, побежал к дому.

– Они резали человека, – хныкал Мишка.

Кто-то подал ему стакан с самогонкой.

– Мне тоже, – сказал Прудников и сел за стол.

Мишка и Славик выпили одновременно.

– Может, они свинью резали? – предположила Олеся.

– Конечно, свинью, – сказал Финагин с порога. – А кого же еще? Я вчера им продал отличного кабанчика. Вот они и «замучили» его сегодня.

– Да? – Мишка уже захмелел. – А что же тогда они за нами гнались? На ужин пригласить?

– Вы ж раскричались на всю деревню, что они человека убивают, – ответил дядя Эдик.

Слава попытался вспомнить человека в крови. Он был голый и весь в глубоких порезах. Несмотря на то что Прудников не видел ни головы, ни конечностей, трансформация из человеческого тела в свиное давалась с трудом. Тем не менее это было возможно. Из-за штакетника и травы они вполне могли принять свинью за человека.

– Возможно, – произнес Слава и подставил стакан для новой порции самогона.

* * *

Мишка перенервничал. Самогон сначала подействовал. Он даже пьяный пошел спать. Но сейчас, проснувшись, Миша понял, что хмель улетучился и предстоящая ночь будет бессонной.

Он встал и подошел к двери. Выглянул в коридор и вспомнил, что их положили в хозяйской спальне. Миша оделся и вышел. Он хотел помочиться. Его представлений о сельской местности хватало на то, чтобы сообразить, где у них туалет. Выходить из дома было страшно. Несмотря на то что молодцы с ножами резали свинью, Мишка, вспомнив их звериные взгляды, не отбрасывал вероятность и человекоубийства. Дядя Эдик и самогон убедили его, что в том бою пал кабанчик, но где-то в глубине души Болдин знал, с такими взглядами свиней не закалывают. Они готовы были разорвать не только бедное животное, но и их, случайных свидетелей.

Миша встал на крыльце и посмотрел в ту сторону, откуда они прибежали. Тихо. Ни звука, ни шороха. Болдин медленно спустился во двор. Подумал о собаке, но не смог припомнить, есть она здесь или нет. Он вообще не мог припомнить ни одной собаки. С момента, как они приехали в эту деревню, он не услышал ни лая, ни поскуливания. Он даже не увидел ни одной собаки, пока они шли от дома Финагина до деревенского супермаркета.

Он зашел за угол. До туалета было еще метров тридцать, мимо сарая и темных кустов. Мишка замер. На сегодня он свою дозу адреналина получил, да и к тому же все спят. Он повернулся к огороду, расстегнул ширинку и начал поливать какой-то цветок. Его внимание привлек свет на ферме. Маловероятно, что свинарник работал в три смены. Мишка убрал свое «добро» и подбежал к забору, абсолютно не заботясь о целостности урожая под ногами.

«Может, забыли выключить свет? – подумал Болдин. – Это ведь куда безобидней, чем что-то другое».

«Что-то другое» пугало Мишку, но он решил проверить сам, в одиночку. Схватить столько адреналина, что спуск в шахту ему покажется прогулкой по столичному метро.

Болдин перелез через забор и, пригибаясь и прячась в кустах, побежал к свинарнику. Подбежав вплотную, он заглянул в окно, но так ничего и не увидел. Голоса доносились из здания, но людей не было видно. Мишка решил рискнуть и подобраться ближе к входу. За все время наблюдения ему ни разу не пришло в голову, что он может встретиться с теми же «мучителями свиней» и в этот раз ему не удастся уйти.

Он вбежал в открытую дверь и спрятался в первом же помещении. В щель он видел, как мимо прошел дядя Эдик, а за ним какой-то мужик в грязной футболке. Мишка не был уверен, но ему показалось, что это один из их преследователей.

«Главное, что здесь не воруют точно, – подумал Мишка. – Раз уж хозяин в свинарнике, ничего противозаконного произойти… Стоп! Что такого можно делать со свиньями ночью, чего нельзя делать днем?»

Финагин с мужиком зашли в здание, и Мишка отшатнулся. Он почувствовал, что на что-то наступил. На что-то липкое и вонючее. Болдин обернулся. Света, пробивающегося сквозь щели, было недостаточно. Мишка достал зажигалку, открыл крышку и зажег огонь. Его мало беспокоили звуки, которые подобно грому разносились на весь свинарник. Перед ним была куча кишок. Он подошел ближе и обомлел. Ноги подкашивались, руки тряслись. В куче зловонных внутренностей лежали кисти рук, ступни и даже головы. Человеческие, черт возьми, головы!

Вдруг в куче что-то шевельнулось. Мишка едва подавил крик. Огромная крыса вылезла, зыркнула на Болдина и снова скрылась в вонючих отходах. Голова, лежавшая на самом верху кучи, качнулась и покатилась вниз. Она словно мячик подпрыгнула, когда достигла пола, и, перевернувшись к Мишке лицом, остановилась у его ног. Это была голова Олеси.

* * *

Единственное, что могло порадовать в сложившейся ситуации, это то, что он вчера так ничего и не съел, и рвать ему было просто нечем. Комок желчи подкатил к горлу, обжег слизистую и снова упал вниз. Раскорячься он сейчас здесь над лужей собственной рвоты, его бы непременно застукали эти головорезы. Мишка боялся посмотреть назад, на кучу человеческих частей. У него перед глазами стояло обескровленное лицо Олеси.

Он выглянул в щель. В коридорчике было пусто. Болдин больше не мог находиться в этом вонючем чулане. Ему уже казалось, что головы перешептываются. И пока голова Олеси не заговорила с ним в полный голос, Мишка собирался убраться отсюда. Он открыл дверь и медленно вышел. Голоса доносились с улицы. Финагин что-то вдалбливал головорезу в грязной футболке.

«На улицу нельзя, иначе твоя башка ляжет в кучу с кишками».

Миша по стенке двинулся в глубь строения. Добрался до следующей двери и, не раздумывая, вошел внутрь светлого помещения. Очень своевременно. Как только он закрыл за собой дверь, Финагин со своим подручным прошли мимо. Болдин обернулся. На крюках, торчащих из потолка, висели туши, накрытые полиэтиленом. Михаила передернуло от одной мысли о том, какие именно туши висят там. Но он (скорее для собственного спокойствия) подошел к первому «мешку», аккуратно снял клеенку и облегченно вздохнул. Пар из его рта обдал разрубленную грудину туши. Это была разделанная свинья.

Мишка почему-то вспомнил свой сон. Ему снились обезглавленные тела, подвешенные вдоль дороги. Обезглавленные… Тут же перед глазами встало искривленное лицо Олеси.

«Если голова там, то тело где-то здесь».

Следующий же полиэтилен открыл человеческое тело. Миша отшатнулся, поскользнулся и упал, содрав клеенку с туши рядом. Там было еще одно тело. Болдин вскочил и снова упал. Руки жгло от холода. Он встал, провел рукой по стене, покрытой инеем, и приложил к лицу. Лучше не стало.

«Почему так? Почему я не отказался сюда ехать?»

Миша прильнул лбом к ледяной стене. Глубоко вздохнул и снова посмотрел на человеческие тела. Нет, они никуда не делись. Болдин поймал себя на том, что пытается понять, кому принадлежит второй труп. Если с первым более или менее понятно, несмотря на разрубленную грудину и вырезанные половые органы, в нем узнавалось что-то женское, ему оставалось только приставить к нему голову Олеси, то о втором он мог сказать только, что он принадлежит мужчине.

Болдин хотел подойти ближе, чтобы рассмотреть тело, но его вдруг накрыла такая волна отвращения, какой не было даже там, в темном чулане, полном вонючих кишок и обрубков тел.

«Вот чем они здесь занимаются!» – подумал Миша и пошел к двери.

Он шел задом, боясь повернуться к трупам спиной, будто они могли спрыгнуть с крюков и убить его.

«Не их надо бояться, а тех, кто сделал это с ними. А они как раз сейчас могут быть за твоей спиной».

Миша резко обернулся. В дверях стоял головорез в грязной майке и точил огромный мясницкий нож. Перед тем как отключиться, Миша подумал, что сейчас от него будет вонять точно так же, как и после той злополучной вечеринки десятилетней давности.

* * *

Прудников проснулся от какого-то шума. Он посмотрел по сторонам, определяясь со своим местонахождением. В голове будто кто-то стучал молоточками. Славик сморщился и встал. Он все еще не мог понять, где находится. Под ним был диван. Уже хорошо. Прудников встал и, ощупывая все вокруг, пошел по направлению, как ему казалось, выхода. Слава нащупал дверь и улыбнулся. Внутренний компас не подвел.

Он не помнил, как лег спать, но почему-то решил, что их непременно положат всех вместе, ну или хотя бы мальчиков отдельно от девочек. Но чтоб вот так его в отдельную комнату, Славик не ожидал. Прудников прошелся по коридору, подсвеченному сквозь окно лунным светом. На диване кто-то спал. Он подошел ближе и увидел, что это Борька и Оля. Вячеслав попытался разглядеть груди Ольги, но потом, отругав себя, отвернулся.

«Животное! Она жена твоего друга! – Это не я. Это все самогон».

Собственные объяснения удовлетворили его, и Слава прошмыгнул в столовую, где их так накачал дядя Эдик. Может, самогонка и ни при чем? Стресс и дорога, вот причина его отключки. А то, что Олесю положили куда-то в другое место, объясняло разглядывание сисек жены друга.

Боль в желудке напомнила о том, что он не ел со вчерашнего утра. Сколько было мяса на столе, а он ни кусочка не попробовал. Ох, сейчас бы… Вдруг его нос учуял запах мяса. Сладковатый, едва уловимый аромат долетал с улицы. Кто-то среди ночи жарил шашлык. Прудникову это не показалось странным. Мало ли, может, у местных свои причуды. Свои тайны, свои скелеты в шкафу. Но этот запах заставил желудок отозваться болью.

Прудя вышел во двор. Осмотрелся. Если где-то что-то жарят, значит, где-то должен быть дым. Железная логика. Но, не увидев источника запаха, Славка решил для начала облегчить мочевой пузырь. Он не стал искать туалет, просто спустился с крыльца и, немного отвернувшись в сторону, помочился на какие-то цветы.

Запах усилился, когда Прудников подошел к калитке. Он посмотрел в сторону фермы и увидел свет в окнах. А самое главное, он заметил тоненький дымок, струящийся из трубы пристройки к основному зданию свинарника. Вячеслав вышел за калитку, посмотрел в сторону магазина. Все-таки дневные свинорезы до сих пор заставляли его нервничать. Но есть хотелось больше, и он, не пригибаясь, пошел в сторону свинарника.

– Держи чужих! – вдруг раздался мужской голос.

Славик поднял голову и увидел, как в его сторону бежит Мишка. За ним выскочил человек. В руке у него был нож, да такой, что запросто мог проткнуть их обоих. Прудников встал, разинув рот.

– Что ты стоишь?! Бежим! – заорал Болдин и, подтолкнув Славу, побежал сам.

– Что ты там делал? – спросил Вячеслав, когда они спрятались в кустах, почти у самого леса.

– То же, что и ты, – с вызовом ответил Мишка.

Слава кивнул, немного подумал и снова спросил:

– А что они там делали?

– То же, что и все, – услышали они голос дяди Эдика за спиной.

Мишка вскочил и тут же упал. Вячеслав даже не стал вставать. Когда Финагин замахнулся ружьем, Прудя просто закрыл глаза.

* * *

Голова гудела. Голоса, словно молотки о наковальню, молотили по ней. Слава поднял ставшую такой тяжелой голову и попытался навести резкость. Но в глазах двоилось. Прудников протер глаза и только теперь разглядел, что он сидит за столом. Скорее всего, он за ним и уснул. Рядом стояла недопитая банка самогона и дымящееся мясо. Либо его кто-то разогрел, либо он отключился ненадолго.

– Я говорю тебе, они здесь убивают людей! – несмотря на то что Мишка говорил шепотом, его слова, будто наждаком, прошлись по ушам Славы.

– Не неси ты чушь, – отмахнулся от него Борька. – Дай поспать.

– Боря, надо уезжать.

Прудников посмотрел в окно. На улице почти рассвело. Славка не мог вспомнить свой сон. Ему снилось, что он хочет есть. Запах мяса… Ну, с этим понятно. Аппетитные куски курились ароматным дымком прямо перед ним. Потом он вроде бы шел на ферму. Оттуда выбежал Мишка, а за ним…

Вячеслав встал, пошатнулся и пошел к коридорчику, где спал Борька.

– Борька, я видел трупы людей.

– Пойди проспись, а? – предложила теперь Оля.

– Я видел отрубленную голову Олеси.

Слава едва не упал. Он зацепился за угол стола, и чашка с мясом полетела на пол. Прудников забежал в коридор и уставился на Мишку. Ему было наплевать, разбилась тарелка или нет. Его интересовало совсем другое.

– Что ты сказал?

– Я вышел отлить и увидел свет в свинарнике. Пошел проверить.

Боря с Ольгой проснулись окончательно. Они сидели и внимательно слушали.

– В какой-то темной комнате было много отходов. Внутренности и головы.

– Свиные? – спросила Оля.

Миша мотнул головой и сел на диван.

– Может быть, там были и свиные, но я видел человеческие. По крайней мере, одна прямо скатилась к моим ногам.

– Чья? – подал голос Слава.

– Олесина… – прошептал Болдин. – Потом я зашел в морозильник. Там на крюках среди тушек свиней висели…

– Не спится? – из зала вышла заспанная Олеся.

Славик открыл рот и сел рядом с Мишкой. Девушка прошла на улицу.

– Придурок! – прошипел Борька и пнул ногой Болдина. – Иди проспись.

Мишка и Славик встали. Прудников, несмотря на то что всегда заступался за Болдина, сейчас просто возненавидел его.

– Зачем? – спросил Прудя, когда они сели за стол.

– Я действительно видел трупы.

– Зачем ты сказал, что видел Олесю? – Слава готов был ударить друга.

– Может, голова очень похожей девушки? – предположил Мишка.

– Может, пить надо меньше?

Славка очень хотел врезать приятелю и, чтобы этого не случилось, встал и вышел на улицу. Прошелся по дорожке до калитки, взглянул на минивэн Борьки, перевел взгляд на ферму и пошел к дому. На углу стояли Финагин и Марина. Они о чем-то шептались, но не это было странным. Странным Вячеславу показалось, что они разбежались, словно тараканы, когда увидели его. Марина пошла к теплице, а Финагин к нему. И тут Славка вспомнил конец сна. Дядя Эдик улыбнулся и замахнулся на него ружьем. Хорошо хоть, не выстрелил.

– Ну, как спалось?

– Если не считать, что я уснул за столом, то вполне себе, – пожал плечами Вячеслав.

– Самогоночка у меня хорошая, – улыбнулся Финагин. – Способствует.

Чему способствует, он не сказал. Да Славе было и не важно, единственное, о чем он сейчас подумал, глядя на оскалившегося фермера, так это о том, что к его улыбке сейчас ружья не хватает.

* * *

После зловещего шепота Мишки Борис не смог уснуть. Он встал, оделся и вышел в столовую. Мишка наливал себе самогона в стакан.

– Зачем ты пьешь? Мы же сегодня в шахту будем спускаться.

Мишка посмотрел на него и выпил.

– Я немного.

– Нажрешься, я тебя с собой не возьму, – сказал Борька и вышел.

Дядя Эдик и Славка Прудников стояли у крыльца.

– А вот еще один молодец, – воскликнул радушный хозяин.

– Вы б это, убрали самогонку, что ли, – неуверенно произнес Борька. – А то у нас есть один любитель.

– Ты про кого это? – с обидой спросил Вячеслав.

– Да Мишка присел…

– Что вы, ребята, под мясцо это ж самое оно. – Финагин улыбнулся еще шире и пошел в дом.

– Тебе не кажется, что нас спаивают? – спросил Борька, как только дядя Эдик скрылся в доме.

Слава пожал плечами:

– Насильно же нам никто не наливает.

– Это да. А что ты думаешь об этом клоуне?

Прудя вначале не понял, о ком говорит друг. Но потом сообразил и сказал:

– Если отбросить голову Олеси… – он тут же осекся. Фразу можно было понять буквально, поэтому он решил поправиться. – Если отбросить историю с головой, то вполне может быть.

– Что вполне может? То есть, ты считаешь, что трупы на крюках вполне возможны. Кишки и головы… пусть не Олесины, тоже?

– Что там Олесино?

Парни обернулись. На крыльце стояла Соня.

– Да вон Пруде сон приснился, – быстро нашелся с ответом Борька и улыбнулся.

– А, ну да. – Софья развернулась и зашла в дом.

– Что это было? – спросил Вячеслав.

– Проверка связи, – улыбнулся Боря.

– Кстати, о снах. Мне действительно сегодня что-то снилось.

– Голова Олеси? – попытался пошутить Шувалов.

– Нет, жопа! Ты можешь меня выслушать? – Прудников посмотрел на Борьку, когда тот кивнул, Слава продолжил: – Мне снилось, будто я проснулся среди ночи, чтобы отлить. Когда вышел на улицу, я учуял запах жареного мяса. Я направился к ферме… Там был Мишка и… и те головорезы, что за нами гнались днем… и еще там был…

– Ну все, парни, давайте к столу, – позвал Финагин. У него в руке был нож. – Давайте, давайте, а я пока зелени срежу. И девчат зовите.

Прудников вспомнил, что во сне он был с ружьем. Он ударил прикладом сначала Мишку Болдина, а потом его.

Марина вышла из теплицы с пучком зелени.

– А, племяшка, ты уже срезала?

Слава смотрел на происходящее, будто на продолжение сна. Громкие неестественные звуки, то замедляющиеся, то убыстряющиеся движения персонажей. Щеколда туалета открылась с таким грохотом, будто это засов на амбарной двери. Олеся вышла и направилась к рукомойнику. Вообще, с появлением Финагина во дворе все как будто зашевелилось и зазвучало. Словно это он, староста, дал разрешение.

«Странное совпадение, не больше», – подумал Прудников и пошел к дому вслед за Шуваловым.

Однако чувство, что этот спектакль разыгрывался исключительно для него, маленьким зверьком засело в недрах его разума.

Глава 3

Софья снова насторожилась. Ей показалось, что парни говорят о смерти. Она не любила подобные разговоры. После того как погиб Саша, она даже новости не смотрела. Вообще, по телевизору показывали слишком много смертей. Со дня гибели мужа прошло чуть больше двух лет, а она никак не могла прийти в себя. Она так и не начала ни с кем встречаться. Ей хватало общества друзей и подруг, а секс ей был просто не нужен. Здесь Соня лукавила. Возможно, он ей и был нужен, но она не могла предать память о муже. Его не вернуть и бла-бла-бла, – говорили ее друзья и родители. Но ей наплевать, что его не вернуть, что надо жить дальше. Первый год она вообще хотела покончить с собой, но струсила. Струсила и жила дальше. И единственное, что она могла для него сделать, это не предавать его.

– Соня, идем завтракать, – позвала Наташа и снова скрылась за дверью.

– Иду, – ответила Сухорукова, завязала в конский хвост волосы и вышла за подружкой.

Мишка уже был пьян, Борька накладывал салат Ольге, Славик что-то шептал на ушко Олесе, Сережка с Наташей расставляли кружки и наливали чай. Соня села на один из свободных стульев и только теперь заметила, что Марины и хозяина в комнате нет.

– Ты чай или кофе будешь? – спросил Сергей.

– Кофе, – ответила Соня.

– А что, мяса не будет? – пьяно улыбнулся Болдин и вылил остатки самогона себе в стакан. – Или у вас человечина закончилась?

Славик дернул его за рукав. На пороге появился Финагин. По его лицу трудно было понять, услышал он Мишку или нет. Он, как и прежде, добродушно улыбался.

– Ребят, тут такое дело… – начал Эдуард. – Я бы не хотел вас отпускать без проводника.

– Марина же говорила, что есть карта, – сказал Борька.

– Все верно, но со знающим человеком куда спокойней.

– Это да. Но нам бы после завтрака выдвинуться.

– Марина сейчас съездит за ним, а я вам, если хотите, покажу свою ферму.

Вот теперь Соня поняла, что высказывания Мишки о человечине Финагин все-таки слышал. Он смотрел на пьяного Болдина.

– Нет уж, увольте. Я ночью насмотрелся.

– Что именно ты видел, я могу узнать? – Финагин присел рядом с Мишкой.

Теперь улыбка была злой, будто хищник радовался удачно загнанной в ловушку жертве.

– Да сон он увидел, – вступился за друга Борька. – Столько выпить. И не такое привидится.

– Ну ладно. – Финагин встал. – Если кто захочет все-таки посмотреть, я во дворе.

Все время, что Эдуард говорил, он не сводил глаз с Болдина.

– Фантазер, – произнес мужчина и вышел из столовой.

– Что ты несешь? – прорычал Прудников.

– А ничего. Идемте, посмотрим. А то что-то я один в дураках.

– Да ты и есть дурак, – пробурчал Сережка и сел рядом с Соней. – Наташ, садись.

Чай пили молча. Соня не могла понять, что пропустила. Но потом подумала, что это не столь уж и важно. Взяла кружку с кофе и пару баранок и вышла во двор. Если в свинарнике никого убивать не будут, то она могла бы посмотреть на свинок.

* * *

На ферму пошли все вместе. Мишка, казалось, протрезвел и плелся сзади. Его мучила одна-единственная мысль. Зачем душегуб вел их в свинарник? Несмотря на то что Олеся жива, он укрепился в мысли, что Финагин убийца, и только алкоголь не давал ему сойти с ума или запаниковать. Либо он вел их на бойню, либо они все подчистили так, что теперь и комар носа не подточит.

Они вошли через главные ворота. Финагин что-то рассказывал. Болдин остановился у той самой двери, за которой была свалка внутренностей и человеческих конечностей. Попробовал открыть ее, но она не поддалась. Толкнул плечом. Закрыто.

– Я могу вам помочь?

Перед ним стоял человек в грязной майке. Сейчас при свете дня Миша разглядел, что на когда-то белой футболке не совсем грязь. Бурые пятна, скорее всего, были кровью.

Мишка попытался привлечь глазами внимание друзей к себе, но им было не до него. Они, открыв рты, смотрели на хозяина фермы.

– Не сейчас, дружище, – сказал Болдин и, отодвинув мужчину, пошел к друзьям.

Пока он шел, ноги едва несли его. Миша и сам от себя не ожидал подобной наглости. Так разговаривать с тем, кто, возможно… Да что там: возможно?! Сто процентов, он убийца! Что это, наглость или храбрость?

«Ты и есть дурак», – вспомнил Болдин слова Сереги Самсончика.

Да, это точно дурость. Ему бы после увиденного по-тихому подговорить друзей и слинять из этой обители монстров. Так нет же! Мы легких путей не ищем. Надо все усложнить донельзя. И, главное, только теперь до него начало доходить, что это несколько серьезней, чем обвинить продавца мяса в том, что тот ему вместо свинины кусок старой говядины завернул.

– Вот здесь у нас морозильная камера, – произнес Финагин и показал на дверь, до боли знакомую Болдину.

– Можно посмотреть?

«Опять наглеешь?»

– Пожалуйста, – улыбнулся Эдуард и открыл дверь.

«Они точно все подчистили», – подумал Миша и вошел в промерзлую камеру.

– Кто-то еще желает?

Болдин обернулся. За ним вошли Слава и Борька. Серега поежился, потоптался на пороге и вернулся назад в коридорчик.

– Остынете, догоняйте. Мы пошли дальше, – крикнул Финагин и прикрыл дверь.

Мишка сейчас бы не удивился, если бы он ее захлопнул. По крайней мере, это объяснило бы его подозрительную открытость.

– Ну и что ты хотел здесь увидеть? – спросил Борька и подошел к первой туше, накрытой клеенкой.

– Олеся и ее голова остались за дверью, – потешался Прудя.

– Очень смешно. Ты лучше загляни под клеенку.

Борька осторожно взялся за край полиэтилена.

– Ну, – подтолкнул его Вячеслав.

Мишка видел, что парни напряжены. И если там окажется то, о чем он твердит им все утро, то они могут заверещать, как девки.

– Дай, я сам.

«Что-то ты расхрабрился, малыш. Сам-то не закричишь?»

– Не знаю, – вслух ответил сам себе Миша.

– Что? – не понял Прудя.

– Да так, ничего.

Болдин подошел к туше, взялся за клеенку и резко дернул вниз. Мишке показалось, что время замерло. Сначала они всматривались в то, что висело на мясницких крюках, потом пытались найти объяснения, ну а когда не смогли – закричали.

* * *

Первым вбежал в морозильник Финагин. Прудников смотрел то на друзей, то на свиную тушу, то на Эдуарда. Слава готов был поклясться, что еще минуту назад видел на крюке тело Марины.

– Что вы орете?! – встревоженно спросил Эдуард.

«Значит, это мне не одному показалось. Орали-то мы все».

– Москвичи разделанного хряка никогда не видали, – сказал работяга в грязной майке. Отодвинул девчонок и прошел внутрь. – Они ж думают, что колбаса и котлеты на деревьях растут. – Мужчина накрыл клеенкой тушу и улыбнулся Мишке. – Или в поле?

«Вот так опозорились. Особенно я перед Олесей».

Прудников посмотрел на девушку. В ее взгляде было столько участия, что Славке показалось, закричи он еще раз так же, она непременно ему отдастся. Нет, не по любви, из жалости.

– Так что вы разорались?

Финагин смотрел на них с презрением. Улыбка не сходила с его лица. Теперь он не казался им веселым рубахой-парнем, сейчас он был хозяином фермы, владельцем своего мирка, где им было отведено незавидное место. В лучшем случае они станут посмешищем. Эдакими городскими дурачками, не сделавшими в жизни ничего собственными руками.

– Просто решили пошутить, – Борька нашелся с ответом, как всегда, быстрее всех. – Шутка юмора такая.

Прудников с Болдиным попытались улыбнуться, но вдруг сбросивший улыбку хозяин фермы не дал им доиграть свои роли до конца.

– На будущее. В моей деревне никаких шуток, – сказал он и тут же оскалился. – Тем более, шуток юмора. – Пауза. Он будто ждал, пока молодые люди переварят услышанное. – Ну, вперед, кормить свинок. – Финагин развернулся, подмигнул парням и вышел из морозильника.

Славка почему-то подумал о глазах зомби из фильмов ужасов, вспомнив взгляд Финагина. В фарах «Каравана» было жизни больше, чем в глазах дяди Эдика.

– Ну что, визжалки, вперед? – подтрунивал над ними мужик в грязной майке.

– Че ты сказал?! – В голосе Мишки чувствовалась угроза, поэтому Славка и Боря взяли его под руки. Так, на всякий случай, чтоб не наделал глупостей.

Но работник фермы выставил перед собой нож и с улыбкой на лице прошел к выходу.

– Ви-ии, ви-ии, – на манер свиньи провизжал он и скрылся за дверью.

– Нэпрыятный типуган, – сказал Борька с кавказским акцентом.

– Бесспорна, братан, – ответил Мишка.

Прудников улыбнулся. Его всегда веселило, как эти двое разыгрывали из себя Тамика и Радика из «Даешь, молодежь».

– Хорош скалиться, – непонятно кому конкретно сказал Слава. – Вы че орали?

– Маринка… – ответил Борька.

– Я тоже ее видел, – кивнул Мишка. После небольшой паузы добавил: – Здесь что-то не так. Я просто уверен, что был здесь ночью и видел трупы.

– Меня смущает одно. Если это все правда, то почему мы до сих пор живы?

– Типун тебе на язык, тьфу-тьфу-тьфу! Борька, что ты несешь?! – Может, ну их к лешему, эти шахты?

– В каком смысле? – не понял Боря.

– Ну, представь, что мы попали в логово людоедов.

Славка ни черта не понимал, и это начинало его злить. Но до Бори, кажется, доходило, к чему клонит Болдин. Рот Шувалова растянулся в улыбке.

– Представил, – медленно произнес Борька.

– Ну и что бы ты почувствовал, если бы знал, что сегодня пойдешь на ужин, в меню которого основным блюдом будешь ты?

– Охеренный выброс адреналина.

Славик смотрел на них, как на двух психов. Они обменивались репликами и улыбались.

– Стоп! – попытался остановить это безумие Вячеслав. – Борька, ты же не хотел ехать на Кавказ, а здесь собираешься подставляться под ножи.

Но его никто не услышал. Парни, обнявшись, вышли в коридор, оставив Прудникова в морозильнике. Слава краем глаза посмотрел на тушу справа, потом медленно повернулся к ней. Он начал отступать к двери, не сводя глаз с обитателей морозильника. Что до него, свою дозу адреналина он может получить и здесь, в этой камере.

* * *

Они еще побродили по свинарнику. Мужик в грязной майке то и дело попадал в поле зрения Славы. Остальные работники были в белых халатах и на городских совсем не обращали внимания. Здесь, среди живых свиней, Славик почувствовал себя лучше. Да и улыбающиеся рожи Мишки и Борьки перестали раздражать. Теперь ему казалось, что они разыграли его. И с человеческими телами, и с экстремальной жизнью в селе людоедов. Только… куда девать видение с Мариной? Ни на одну полочку кладовой рационального мышления оно не вставало. Нервы? Может быть.

Когда они вышли из свинарника, к ним поднималась Марина с каким-то мужчиной. Славик поздно понял, что смотрит на девушку слишком пристально. Буквально раздевая ее глазами. Ему было интересно, ее ли он видел на крюке.

– Эй, самец, это моя самочка, – шепнул ему на ухо Болдин и пошел к Марине.

«Если я никогда ее не видел голой, как… Да вот так! Перестань об этом думать. Сейчас в шахте тебе будет не до этого».

Это уж точно. Слава вообще не понимал, зачем им все это надо. Шахты, горы, акваланги, парашюты. Он боялся всего этого. Он боялся темноты, боялся высоты, он боялся даже глубины. Когда плавал по дну какого-нибудь озера, ему казалось, что вот-вот на него выскочит какая-нибудь неведомая тварь. Зачем Прудников таскался за ними? Все очень просто. Он боялся одиночества больше, чем темноты, высоты и глубины вместе взятых. Славка вдруг задумался.

«Уж лучше бег от людоедов по открытой местности, чем ожидание появления какой-нибудь твари в узком стволе шахты».

Высокий мужчина с рыжей шевелюрой, пришедший с Мариной, оказался инструктором. Бывший военный или милиционер.

«Нет, скорее вояка. У ментов такой выправки нет», – подумал Вячеслав.

– Евгений Соловьев, – представился мужчина и протянул руку для приветствия каждому из мужчин.

– Это наш инструктор, – улыбнулась Марина.

Славка снова представил ее обнаженной и на крюке, но от улыбки на мертвом лице ему стало жутко. Он зажмурился, мотнул головой и отогнал страшную мысль.

– Что с тобой?

Слава открыл глаза. На него смотрела Олеся. Прудников попытался улыбнуться.

– Что-то на тебе лица нет, – сказала она.

– Все нормально.

– Тогда пошли?

Славик заметил, что у свинарника они остались вдвоем, если не считать мужика в грязной майке, стоявшего у ворот.

– Пошли.

* * *

У инструктора был внедорожник. Старенький, но для этих мест показатель состоятельности. Ребята загрузились в «Караван» Борьки, а Марина села в «RAM» к Евгению. Мишка не находил себе места.

– Да успокойся ты, – подшучивал над приятелем Борька. – Может, они брат с сестрой?

– Брат сестру прижал к кресту, – зло буркнул Мишка.

– Эй! – в унисон крикнули Сергей с Наташей.

– Да я не о вас, – отмахнулся Болдин, и все засмеялись. Он нехотя, но все-таки улыбнулся.

Пикап инструктора скрылся за деревьями.

– Куда он? Он думает, у меня карта есть?

Борька посмотрел на Ольгу.

– Да зачем тебе карта? Езжай по дороге и все. Здесь же не развязки на Третьем кольце, – возмутилась Оля.

Боря вдавил педаль газа. Дорога была накатанной, будто по ней по сто раз на день ездят. Это было немного странно. Что людям делать на заброшенной шахте? А может, эта дорога ведет еще куда-нибудь? В этом случае развязки на Третьем кольце могут показаться прямой дорогой. Осталось им еще заблудиться на поверхности.

Откуда взялся трактор, никто не понял. Он выплыл из ниоткуда, будто «Летучий Голландец». Шувалов вывернул руль и нажал на тормоз. Мини-вэн проехал несколько метров и врезался в березу.

– Сука! – выругался Прудников и виновато посмотрел на Олесю. – Борька, какого черта?!

Только теперь все увидели трактор с прицепом.

– Откуда ты здесь взялся! – закричал Шувалов и выскочил из машины.

– Не шуми, – проговорил мужик в кепке и рваной майке и прикурил сигарету.

– Ты что, совсем охренел?! – Борька ринулся на тракториста, но подоспевшие Мишка и Серега успели оттянуть друга.

На лице мужчины ни один мускул не дрогнул, он только прищурился от дыма.

– Кто ты такой, твою ж маманю?! – выпалил Самсонов.

– Я? Серега Бандурин, – он произнес это с такой интонацией, будто сказал: я живу здесь. – Сергей Трофимович.

– Откуда вы здесь взялись? – спросила Оля.

– А я из Нижней Балки, что в лесе, – проговорил Серега и махнул куда-то в сторону. – К старосте еду.

– Очень хорошо! Нам-то как теперь быть?! – заорал Шувалов.

– А вы куда? По грибы? – попытался пошутить Бандурин.

Борька снова дернулся, но Мишка был начеку и задержал его.

– Мы на шахту едем, – ответила Оля. – Ехали.

Вот теперь он дернулся. Прудя внимательно следил за ним. Сергея Бандурина передернуло, Славик даже подумал, что тракториста сейчас вырвет. Но нет, мужчина быстро пришел в норму и, прищурившись, спросил:

– Зачем?

– Ну, какое тебе дело?!

Борька не унимался. И его можно было понять. Славка посмотрел на машину. Фара и крыло под замену.

– А что, вы что-то знаете? – спросила Оля.

– Да нет, просто спрашиваю. Местных туда не затянешь, – сказал Серега и, немного помолчав, добавил: – А хотите, я вас подброшу туда?

– Уж будьте любезны! – Борька сплюнул и пошел к машине.

– Злится, малый, – улыбнулся Бандурин. – Давайте грузитесь в телегу. Один может со мной в кабину. – Он развернулся и полез в трактор.

Парни перегрузили вещи из мини-вэна в прицеп, подсадили девушек и залезли сами. Славик задержался.

– Ты чего? – спросил Мишка.

– Я, наверное, в кабине поеду, – сказал Прудников и посмотрел на Олесю. Ей было все равно. Она о чем-то разговаривала с Наташей и Соней.

– Точно? – спросил Болдин.

– Точнее не бывает.

Прудя подошел к кабине и залез внутрь.

– Ну что, малый, готовы?

– Поехали.

Трактор затарахтел и поехал по колдобинам и рытвинам. Слава сразу же понял, что поездка в кабине была его ошибкой, чуть ли не самой роковой за всю жизнь. Если он не бился головой о раму, то в задницу обязательно упиралась какая-то труба. А когда заговорил Сергей Трофимович, Прудников понял, что поездка будет незабываемой.

– Слушай, малый, тут у меня анекдотец есть специально для такого случая. Значит, едут Чапаев, Анка и Иван Васильевич… Или Петька? А?

– Не знаю, – пожал плечами Слава. – Это же ваш анекдотец.

– Ладно, давай я тебе другой анекдот расскажу. Хуже этого, но тоже ничего.

«Хуже этого?!»

Если бы Славка не держался за раму кабины, то обязательно бы схватился за голову. Разве может быть хуже этого?

– Попали в волчью яму свинья, волк и лиса, – начал тракторист и тут же замолчал.

Прудников даже подумал, что рассказчику снова не угодили главные герои анекдота, и он сейчас закончит свой рассказ фразой: «Или это были заяц и медведь?» Но Бандурин его удивил:

– Лиса по сторонам глядь: «О, свинья! Будет что пожрать». В другую сторону – волк.

«Оп-па-па. Третье предложение и без ошибок? Несмотря на то, что анекдот с огромной бородой, у меня есть шанс услышать его вновь».

Но тракторист удивил Прудникова снова. Он замолчал. Косился на прицеп и молчал.

– И что? – не выдержал Вячеслав.

– А? Волк глядит по сторонам. Свинья – еда. Лиса – секс. Вот так попал!

Снова пауза. Сергей Бандурин посмотрел на Славку, потом назад, на телегу. Прудникову не нравилась компания этого странного рассказчика. Он готов был выпрыгнуть на ходу.

– Ну и что? Что было дальше? – спросил Слава, всячески пытаясь избежать холодного взгляда тракториста.

– Свинья, в общем, завизжала на весь лес, охотники услышали, прибежали и расстреляли волка с лисой. Волк, значит, лежит, подыхает и думает: «Жрачка была, секс был! Нет, блин, шоу захотелось!»

Прудников нервно хохотнул. А Сергей Трофимович сделал совсем не то, что ожидал от него Славик. Обычно подобные рассказчики начинают смеяться над собственным анекдотом еще задолго до его ключевой фразы. Но Бандурин закончил рассказ, будто говорил о прошлогоднем урожае капусты.

– Не удаются мне анекдоты. Я их плохо запоминаю, – проговорил Сергей.

Прудя кивнул и тут же на очередной кочке ударился головой о раму.

– Малый, а хочешь, я тебе историю про шахту расскажу? Про ту, куда вы едете? – спросил Бандурин.

– Да.

Во рту пересохло, поэтому ответ прозвучал тихо. Славик прокашлялся и повторил:

– Да.

– Давно это было.

Начало неплохое, и Слава принялся слушать.

* * *

Гришка был не в настроении, и Толик знал почему. Светка Антоник не дала. Мало того, опозорила при всех. Об этом трубили по всему поселку. Толик всегда поражался. Не успеешь выйти из клуба, как все уже знают, с кем ты танцевал, кого лапал и кто тебе в глаз зарядил. Толик даже перестал ходить туда. Он устал опровергать то, чего не было.

Когда Гришка подошел, Толя и Саша поняли, что их друг пьян. Он достал бутылку самогона и поставил на ящик к их трем бутылкам портвейна.

– Хочу нажраться сегодня, – пробубнил Гриша.

– По-моему, ты уже, – улыбнулся Сашка, взял бутылку самогона и разлил по граненым рюмкам. – Начнем с сэма, а портвешком потом шлифанем.

Противников этого не нашлось. После второй рюмки язык Гришки развязался, и он поведал друзьям мотив своего удручающего настроения.

– Она при всех рассказала, что у меня не встал, понимаете? И все ржали! Все! Даже эти твари!

Он схватил протянутый стаканчик и выпил содержимое.

– Я думаю, это они во всем виноваты, – сказал Анатолий, покрутил в руке рюмку и выпил.

– Ты о чем? – спросил Сашка.

– Около года назад моя родная бабка на всю улицу начала орать… – он замолчал, будто взвешивал, стоит рассказывать это друзьям или нет.

– Ну и чего? – зло спросил Григорий.

– Она орала, что я…

– Ну не тяни! – толкнул его в бок Гришка. – Если решил рассказывать, говори.

– Она сказала, что я в третьем классе…

– Ну! – теперь Сашка требовал.

– Что я за баней целовался со Стасом Бидоном, – быстро проговорил Толик и зажмурился, будто именно так мог скрыть свой стыд.

Тишина стала настолько ощутимой, что ему показалось, будто он остался совсем один где-нибудь на бескрайних просторах космоса. Анатолий открыл сначала один глаз, потом второй. Парни были здесь, но никто из них не начал издеваться. Они молча смотрели прямо перед собой. Спроси они сейчас с издевкой: ты правда целовался? Или: ну и как? Он бы их понял. Толик бы и сам не преминул поиздеваться над педиком. Поиздеваться, опустить и больше с ним не встречаться. Только теперь Анатолий понял, что натворил. Он подписал себе смертный приговор. Почему он рассказал то, что так тщательно скрывал? Может…

– Меня трахнул отчим, когда мне было десять, – вдруг сказал Сашка.

– Они здесь! – воскликнул Толик и посмотрел по сторонам.

У магазина, во дворе которого они сидели, показалась какая-то тень.

– Кто? – спросил Гришка и проследил за взглядом Анатолия.

– Сестры, – прошептал Толик.

Гриша и Саша встали.

– Я же вам говорил, что это все они. Они делают так, чтобы мы рассказывали о своих тайнах.

– Ах ты, тварь двухголовая! – Сашка схватил кусок трубы.

– Давайте ее трахнем, – предложил Гриша и достал нож.

– Кого ее? – не понял Толик и тоже встал.

– Ну их, какая разница. Мне вот интересно, дырка у них одна на двоих или…

Темный двухголовый силуэт появился в проходе между зданием магазина и склада. Ребята знали, что это она, они, оно. Сиамских близнецов Аню и Яну боялись все. И не только потому, что они были не такие, как все. Сестер боялись, потому что у них был дар. Толик не знал ничего про остальные дары, но один из них как раз и пугал всех. При появлении сестер люди выкладывали друг о друге все постыдные вещи.

Силуэт с двумя головами все еще стоял в проходе. И даже когда Гришка пошел на сестер, они не пошевелились. Сашка ударом трубы сбил девушек с ног. Гриша разодрал платье, одна грудь вывалилась, обнажив розовый сосок.

– А сисек у вас сколько? – заржал Григорий и дернул платье. Вторая красивая грудь тоже обнажилась. – Две? – Казалось, хулиган удивился по-настоящему.

Одна сестра от удара потеряла сознание, а вторая безумно вращала глазами и что-то шептала. Только единожды парни смогли расслышать:

– Не надо, пожалуйста.

Но их было уже не остановить. Им было наплевать на две души в одном теле, на инвалидность девочек. От красивого (это удивило подонков больше всего) тела они помешались, совсем позабыв об остальных дарах сестер. Они изнасиловали их по очереди. Затащили за склад и снова сели пить.

– Вторая что-то не приходит в себя, – сказал Сашка и подсел к ящику.

– Вы заметили, когда одна из них в отключке, мы не говорим… мы не говорим о себе.

– А давайте одну башку отрежем, – предложил Гришка так, будто говорил о занозе, которую надо вынуть.

Толик не хотел так. Ну, трахнули девку (или девок?) и все. Зачем убивать-то?

– Держите ее, – услышал он голос Гришки.

Анатолий поднял мутный взгляд и увидел, что Гриша сидит у голов сестер с ножом в руке. Сашка вразвалку подошел и сел на ноги девочек. Григорий с силой опустил нож и начал резать. Сначала была тишина, будто Гришка резал безмолвного барашка, потом Аня (или Яна?) закричала. И страшнее крика Толик никогда не слышал.

– Будьте вы прокляты! – кричала девушка.

Потом все снова стихло. Сестры выгнули свое красивое тело в последний раз, едва не скинув убийц, и затихли. Толик подошел ближе. От вида крови его мутило. Гришка встал, поднял за волосы голову одной из сестер и показал Анатолию. Голова крутанулась, разбрызгивая кровь, и повернулась лицом к Толику. Веки задрожали, и глаза открылись. Мертвые, бесцветные, словно глаза глубоководного чудовища, уставились на дрожащего Толика. Он видел картинки, пока веки чудовища не опустились. Постыдные картинки из своего прошлого. Вот ему двадцать. Толик пришел из армии. Работать он не хотел, а деньги требовались. Пенсионер из Степановского стал легкой добычей. Старик умер, как только Толик достал нож.

Перед тем как потерять сознание, Анатолий понял, мертвая голова показывает ему позорное прошлое только потому, что у него не будет будущего. Никакого. А настоящее имеет свойство заканчиваться.

* * *

– Вот и говорят теперь, что прокляли сестры ту деревню, – сказал тракторист и засмеялся.

Более глупой реакции Прудников не ожидал. Лучше с пасмурной миной выслушать анекдот, чем рассмеяться над историей с множеством убийств и изнасилований.

– А что это значит: две души в одном теле? – перебил его истерический смех Вячеслав.

– Сестры имели одно тело и две головы, – ответил Сергей Трофимович.

«Вот так история, – подумал Слава. – Ублюдки. Убить беспомощного человека…»

– А что было потом?

– В каком смысле?

– Что с этой деревней? Ублюдками? Сестрами?

– Ну, ты, малый, даешь? – хохотнул Бандурин. – Это же легенда местная. Вы ж в этой деревне ночевали. И что? Что с этой деревней? В том-то и дело, что ничего. Единственное, что стоит она на отшибе – без карты хрен сыщешь, да свиней там добрых выращивают. Кстати, поговаривают, что эти самые «два в одном» были племянницами старосты. А он придерживается версии, что уехали Аня и Яна в город, сделали операцию и живут теперь отдельно друг от друга.

– Бред, – вдруг сказал Славик.

– Что?

– Я говорю, это невозможно. Тело-то одно. Что там делить? Разве что отрезать голову, чтобы одна из них жила, – по мере развития мысли Слава погружался в воспоминания.

«Расскажи, расскажи, или мы сейчас расскажем».

«Это дядька мой».

«А, племяшка, ты уже нарвала».

«Черт! А что, если Марина и есть эта «два в одном»? Слишком как-то…»

– А что все-таки с убийцами произошло? И какое отношение ко всей этой истории имеет шахта?

– Самое прямое. После убийства сестер эту троицу схватили, оттащили к заброшенной шахте…

– И что?

– Не знаю. Говорят, что их мучили несколько дней, а потом сбросили в ствол. А кто говорит, что их просто выгнали. Но с тех пор их действительно здесь никто не видел.

Остаток пути они проехали молча. Вячеслав уже не замечал, как бьется головой о раму. Тревожные мысли посещали его. Что-то недоброе было в деревне, в старосте и его ферме. А что, если история с изнасилованием сестер-инвалидов имела место? Что, если староста похоронил тело, а затем наказал ублюдков, сбросив их в шахту? Славик вспомнил его звериную ухмылку, появившуюся, когда он думал, что на него никто не смотрит. Он сошел с ума. И теперь он может убить кого угодно. Хотя, что ему мешало убить их в собственном доме? Или на ферме? Или просто вчера отдать их на растерзание головорезам в грязных футболках? Он мог с ними сделать что угодно там, в деревне. Ведь, по сути, она была его.

«Ах да! – Слава мысленно шлепнул ладошкой себе по лбу. – Шоу!»

Прудников вспомнил концовку неудавшегося анекдота и, несмотря на опасность сложившейся ситуации, улыбнулся.

– Секс был, жратва была. Нет, блин, шоу захотел! – одними губами произнес Прудя и едва не засмеялся.

* * *

Борька ни разу не пожалел, что приехал сюда. Были кое-какие моменты, которые ему совсем не нравились. Полное раболепие перед старостой всех деревенских уже не удивляло. Всегда, везде и во все времена появлялся свой вожак, за которым люди готовы были идти хоть на край света. Один момент смущал. Борьке показалось, что местные ради него не только на край света, они и убить смогут, ткни он пальцем в жертву. Но это маленькое недоразумение окупалось с лихвой его гостеприимством. Хотя именно это самое радушие хозяина и ставилось под сомнение Мишкой. И это очень не понравилось Финагину. А кому бы понравилось? Ты накрываешь на стол, даешь кров для ночлега, а тебе – бац! и предъявляют: убийство с отягчающим.

«Все здорово, но что-то не так», – подумал Шувалов.

Боря осмотрел друзей. Мишка поник. Еще бы. Девка тоже шустрая попалась. Привезла парня к себе и слиняла с местным. Хороша подруга. Сонька, Олеся и Наташа шептались о чем-то девичьем. Сережка, положив голову на рюкзак, дремал.

– Я ей что-то порвал! – вдруг из глубины сознания раздался до боли знакомый голос.

Борька не сразу понял, что это у него в голове. Посмотрел на Самсончика, тот спал. Мишке было не до кого, он то и дело выглядывал за трактор в поисках сбежавшей «невесты».

– Пацаны, у нее кровь!

Яркая картинка предстала перед глазами. Он увидел себя. Напуганного и трясущегося.

– У нее там что-то порвалось, – не унимался шестнадцатилетний парень.

Славка, Мишка и Серега встали в дверях спальни трехкомнатной квартиры Шувалова. Борька голый сидел на полу у кровати в собственной спальне. Вид его был совершенно растерянный.

– Она умрет? – спросил он и поднял на друзей полный боли взгляд.

Самсонов подошел к девушке на кровати. Простыня между ног была в крови, а вот их гостья, казалось, спала. Сергей дернул ее за плечо.

– Она умерла? – прохныкал Боря.

Девушка шевельнулась. Открыла один глаз, пьяно ухмыльнулась.

– Это месячные, придурок, – проговорила она и попыталась укрыться собственной кофтой.

Борька не помнил, как они выгнали шлюху и куда он дел испачканную простыню, но собственный позор всплыл на поверхности сознания. Эдакий непотопляемый кусок дерьма. И что-то Шувалову подсказывало, что их всплывет еще много.

– Приехали!

Трактор качнулся. Пассажиры в телеге зашевелились. Боря посмотрел на Самсона, потом на Мишку. Вдруг его обуяло такое чувство отвращения к себе, будто он до сих пор был вымазан в менструальной крови.

– Ну, что вы, вылезайте. – Прудя заглянул в телегу. – Бориска, ты будто рыбьего жира напился. Что с лицом?

– Ерунда всякая в голову лезет.

После этих слов Славик как-то поник, будто теперь его очередь пить рыбий жир.

– Какая?

– Потом, – отмахнулся Шувалов и подал другу рюкзак.

Борька краем глаза увидел «RAM» Соловьева. Марины и Евгения рядом не было. Оставалось только догадываться, где они. И Мишка, похоже, догадался. Он вообще поник. Еще бы. Человек привык поступать так со всеми сам.

– Эй, Миха! – позвал Шувалов друга.

Когда Болдин повернулся, Борька бросил ему один из рюкзаков.

– Держи!

– Что-то вы долго, – сказала Марина и вышла из темного туннеля шахты. Евгений шел следом. По его лицу нельзя было сказать, о чем он думает. Робот роботом. Он, наверное, и сексом занимается с каменным выражением лица. Раз, два, левой.

* * *

Они попрощались с Бандуриным. Трактор заревел и покатил по дороге назад к деревне. Прудников осмотрелся. Большое здание, стоящее недалеко от входа в шахту. Выбитые стекла, сорванный ветром шифер. Рядом со зданием насыпаны два огромных отвала-террикона. Они были настолько старыми, что на них уже выросли кустарники. Зимой здесь наверняка резвились детишки. Горки для катания на санках и на лыжах могли сгодиться. Вообще, территория чистенькая, но то, что шахта не использовалась, было видно по останкам трактора да «БелАЗу», стоявшему на спущенных колесах. Славик подумал, что «БелАЗ», скорее всего, с соседнего карьера или еще откуда-нибудь. Вряд ли его использовали здесь. Вся обстановка вокруг говорила о том, что местные совсем не заинтересованы шахтой. В девяностые даже в Москве люди тянули все, что плохо лежало, а тут… «БелАЗ» это не только техника, но и несколько тонн чермета. Либо они все здесь оставили как музей советской эпохи под открытым небом, либо…

– Ну, как тебе общение с пролетарием? – спросила Олеся и обняла Славика за талию.

– Мы все в той или иной степени пролетарии, – ответил Прудников, отвлекшись от раздумий о недальновидности старосты и его опричников.

– Да ну?

– Ага, буржуев мы в семнадцатом разгромили, – пошутил Прудников.

– Лично вы?

– Ага, – улыбнулся Вячеслав и обнял девушку.

Он почувствовал возбуждение. Не животное, при появлении которого необходим секс, а легкое, будто красивая девочка из твоего класса заметила тебя и дала заполнить свою анкету или когда ты впервые кладешь свою ладонь ей на руку. Черта с два двадцать пять не тринадцать! Еще как тринадцать. По крайней мере, Прудников сейчас таковым себя и чувствовал.

Кстати, о детях. Он посмотрел на террикон. Представил снег, солнце, играющее своими холодными лучами на каждой крупинке многочисленных сугробов, детский смех и несущиеся с горы санки. Последнее, признаться, ему далось с трудом. Эта местность была уж очень мертвой, чтобы здесь раздавался смех. Вячеслав вспомнил, что и в деревне не слышал и не видел ни одного ребенка. Будто попал в психиатрическую клинику во взрослое отделение.

– О чем ты думаешь?

– О горе Маунт-Ли в лучах заката, – произнес ехидно Сережка, – где он сидит на одной из букв сладкого слова Ха-ли-вууд.

– Придурок, – улыбнулся Славик, и его щеки слегка зарумянились.

– Это правда? – спросила Олеся и тоже улыбнулась.

– Что именно? Что я сижу на буквах?

– Ты мечтал побывать там?

– Побывать, – пробубнил Самсонов и отошел в сторону. – Он на ПМЖ туда собирался. «Грин кард» хотел на халяву получить.

– Ты заткнешься? – Прудникова разозлил этот гаденыш.

– Расскажешь? – не отставала Олеся.

– Давай в другой раз?

– Как скажешь…

– Так! Все собрались вокруг меня! – рявкнул Соловьев.

«Он точно вояка, – подумал Вячеслав. – Ну, или воспитатель из детсада».

– У меня воспетка в садике была точь-в-точь как этот, – сказал Слава Олесе, и они пошли к инструктору.

* * *

Придурок, по ошибке ставший инструктором, построил их (хорошо хоть, не по росту) и, заложив руки за спину на манер какого-нибудь американского морпеха, расхаживал взад-вперед перед ними.

– Прежде чем зайти в копер, я хочу убедиться в том, что вы все, после того как наиграетесь в храбрых проходчиков, подниметесь наверх. Итак, для начала. Традиционно шахтой называется предприятие по подземной добыче каменного угля или горючих сланцев. Шахта включает в себя наземные сооружения: копры, надшахтные здания, главные вентиляторные установки, дробильно-сортировочные фабрики, склады и совокупность подземных горных выработок, предназначенных для разработки месторождения в пределах шахтного поля. Так как надземная часть вас интересует меньше всего, перехожу сразу к цели вашего визита сюда. Копер является надземной частью подъемного устройства, по которому мы спустимся в шахтовый ствол. Спускаться мы будем по лестнице, которая называется… – он сделал паузу, – …барбос. – Пауза. Когда его ожидания не подтвердились (наверняка вояка думал, что все заржут или Мишка скажет что-нибудь язвительное), он продолжил: – Дальше будут ходки и спуск. По одному из них мы поднимемся вверх до грузопассажирского ствола, а там, как говорится, на свободу с чистой совестью. На все про все у нас должно уйти не больше двух суток с расчетом привалов на обед и сон. Вопросы есть?

– У меня есть, – крикнул Самсонов и поднял руку.

«Неужели «барбос» заинтересовал еще кого-то?»

Славик думал, что вояка сейчас заорет: «Рядовой, выйти из строя и обратитесь по уставу». Но Соловьев просто кивнул головой, мол, валяй.

– А когда первый привал?

Ребята засмеялись. Тут инструктор удивил Прудникова снова. Он улыбнулся.

– Я думаю, мы можем перекусить здесь на поверхности, а потом уже выдвигаться. Возражения есть?

Возражений не было. Даже желудок Славика благодарно заурчал.

В одном из наземных строений была столовая. Они сели за большой стол. Парни открыли по банке тушенки себе и девушкам. Ели молча. Скорее для того, чтобы не вызвать гнев вояки.

Славик думал о заброшенной шахте. Нет, тут все как бы нормально. Нормальное такое отношение к промышленности при развале страны. Его беспокоила полная заброшенность шахты. Металлолом был всюду. И это только на поверхности. Славик был уверен, что в самой шахте его еще больше. Одних вагонеток только как двадцать «БелАЗов». Ладно, не хотят они металлоломом заниматься, а столы? За один мармит, которых здесь три штуки, можно было выручить тысяч десять. Любой хозяин кафе с руками бы оторвал. Да и столы со стульями ушли бы. Люди боялись сюда идти, будто здесь зараженная зона. Припять или, что еще хуже, эпицентр заразы.

У Прудникова ком встал в горле. Он перестал жевать.

– Позволите вопрос? – прожевав, спросил у Соловьева Вячеслав.

– Валяй.

– Здесь не уран добывали?

– Нет, – коротко ответил инструктор и положил пустую банку в приготовленный пакет для мусора.

Славик рассчитывал услышать немного больше, и поэтому, когда, кроме сухого «нет», ничего не прозвучало, он спросил еще раз.

– А что? – В его голосе чувствовался вызов и раздраженность.

Евгений посмотрел на Прудникова как на психа.

– То есть вы ехали сюда, не зная, что здесь добывали? А, ну да! Зачем же вам тогда инструктор? Но вот знаете, как бы поступил я? – Соловьев сделал паузу и продолжил. – Прежде чем лезть куда-то, я бы как можно больше узнал об этой местности. О людях, живущих в этих местах, об их легендах…

– Ну, одну, к примеру, я знаю, – ответил Прудников.

Девять пар глаз устремились на него. Когда Слава произнес заветное слово «знаю», он не был уверен, что нужно было говорить об этом. Но теперь он знал, зачем сказал об этом. Чтобы ловить на себе завистливые взгляды друзей. Вот зачем.

– Интересно узнать какую.

Еще до того как Вячеслав посмотрел в сторону говорившего, он понял, что в этой истории есть доля правды.

Глава 4

Слава вкратце пересказал историю, услышанную от Бандурина.

– Ну, примерно, – как-то отстраненно сказал Евгений. – А вы знаете о том, что призраки трех ублюдков до сих пор бродят по спуску и ходкам шахты?

Ребята зашептались. За всех ответил Борис:

– Мы искали экстрима. Шахта с призраками, пожалуй, для этого подходит как нельзя лучше.

– Уверены? – спросила Марина.

– Одно не понятно.

Все посмотрели на Славу.

– Почему вы не говорили об этом раньше? Ты! – Он ткнул пальцем в Марину. – Почему ты нам не рассказала об этом в Москве?

– Там бы вы могли передумать, а я очень хотела попасть в шахту.

– Зачем? – терпеливо спросил Прудников, хотя внутри все закипало.

– Ну как? Там же призраки!

– Железный аргумент, не правда ли? – улыбнулся инструктор. – Ладно, надо выдвигаться. Или вы передумали?

– Не-ет! – хором ответили ребята и начали вставать из-за стола.

Прудников искоса посмотрел на Марину и тоже встал. У него было еще много вопросов. Почему она не полезла с этим инструктором? Сама, без них. Зачем переть такую толпу за двести километров, чтобы самой было не страшно спуститься в шахту? И самый главный вопрос, где дети? Почему в деревне нет ни одного ребенка?

– Эй, сказочник, ты идешь?

Слава повернулся. Олеся ждала его. Остальные уже вышли из столовой.

– Да, сейчас. – Он подошел к ней и спросил: – Ты не пожалела еще, что отправилась со мной?

– Ни на секунду, – сказала девушка и поцеловала его в небритую щеку.

Он вспомнил свой первый поцелуй. Настолько неловкий, что его и поцелуем назвать сложно. Славка почему-то вспомнил именно его. Семилетнего Славку поцеловала пятнадцатилетняя соседская девушка. Он даже имени ее теперь не помнил. Он и его друг Сашка были влюблены (им так казалось тогда) в эту девицу. И только у Славки хватило храбрости подойти к ней и сказать, что он ее любит. Она его, конечно, отшила, вдоволь насмеявшись перед этим. Казалось бы, и все, история должна была закончиться на этой постыдной странице в его книге жизни. Но нет, ей было этого мало, и она добивала его при каждом удобном случае.

В тот день старшие ребята сидели на скамейке у подъезда, где жил Славка, и пройти мимо так, чтобы его не заметили, было невозможно. Они, наверное, пили, потому что голос девушки был гнусавым.

– А вот и мой женишок.

Парни заржали.

– Он мне в любви признался.

– Да ну? – удивился один из ее друзей. – Вы уже и целовались, наверное?

– Нет. Но мы это сейчас исправим.

Она спрыгнула с лавочки и подошла к Славику.

– Иди, я тебя поцелую.

Славка попытался убежать, но его поймал один из подростков. Подвел к подруге, и она чмокнула его в щеку, да так смачно, что вся щека сделалась влажная от слюней. Славка брезгливо отерся и дернулся, чтобы уйти. Но девушка не хотела его отпускать.

– Ты теперь, как честный человек, должен на мне жениться, – прогнусавила девушка.

– А женилка-то у него выросла? – спросил тот, что привел Славика.

– А мы сейчас посмотрим, – сказала «невеста» и потянула шорты вниз.

– Эй! Ты где? – Олеся дернула Прудникова за рукав.

– На чем мы с тобой остановились?

– Я говорю: теперь ты, как честный человек, должен на мне жениться.

И снова мозг Прудникова «подвис». Будто он вернулся в тот самый день и пьяные подростки стягивают с него шорты.

– Да расслабься ты. Я пошутила.

Олеся повернулась и пошла за ребятами.

А самое главное, Славе сейчас было наплевать, обиделась она или нет. Его мозг полностью был захвачен воспоминаниями, которые, словно дождевые черви после дождя, выползали наружу.

* * *

Прудников не переставал удивляться нетронутому добру. В ламповой, как это помещение назвал инструктор наверняка из-за фонарей, при входе располагался стенд с металлическими бирками. Дальше шли полки с фонарями, воткнутые в зарядки. От них наверняка проку никакого. Сколько лет здесь уже нет электричества? Каски разных цветов висели каждая под своим номером. Слава мало представлял работу в шахте, но почему-то ему казалось, что номера на бирках и над касками совпадали и присваивались определенному рабочему. Три цвета касок – кирпичный, желтый и синий, говорили о некотором разделении на касты. Преобладание коричневых наталкивало на мысли о принадлежности их рабочим, обычным рядовым шахтерам. Но Прудников решил спросить у Евгения.

– Что значат цвета на касках?

Соловьев взял в руки желтую каску и надел себе на голову.

– Коричневые, кирпичного цвета каски носили обычные шахтеры, – проговорил он. – Желтые надевали специалисты, – Женя постучал по своей, – те, кто ремонтировал технику, отвечал за нее. А синие каски для спасателей. Тьфу, тьфу, тьфу, – трижды сплюнул инструктор через левое плечо и снова постучал по каске. – Я надеюсь, наша экспедиция обойдется одной желтой и девятью коричневыми.

Тонкий намек на то, кто здесь специалист, поняли не все, и поэтому, когда Мишка потянулся за желтой каской, Соловьев рявкнул:

– Коричневая!

Все взяли по каске и направились к выходу.

– Эй! – окликнул их Соловьев. – Вы что, на прогулку по парку собрались?!

– Что не так?! – Михаил вышел из себя.

Вместо ответа Соловьев нагнулся и достал два цилиндра на ремнях, похожих на термосы.

– Шахтный самоспасатель ШСС-1У, – сказал он. – Это чтоб вы немного пожили в случае выброса углекислого газа. Что подобное бывает, вы наверняка знали. – Соловьев не скрывал иронии. По всему было видно, что он ждет, когда кто-нибудь ответит в его же духе, и тогда вояка непременно размажет наглеца по шлаку под ногами. Но никто из ребят не сделал ему приятно – все молча брали самоспасатель и отходили к стенду с жетонами.

– Берем каждый по бирке и ждем на улице, – недовольно проговорил Евгений.

Все взяли по бирке и вышли из ламповой. Прудников подошел последним, взглянул на стенд и, долго не думая, взял жетон с числом 1113. Три единицы три. Что может быть проще. Хотя он не знал, для чего они, и тем более, нужно ли запоминать это число вообще. Он вышел и встал рядом с Олесей. Она улыбнулась. Слава богу, не обиделась.

– Итак, товарищи храбрецы, сейчас вы будете передавать друг другу листок с ручкой, и каждый напишет свою фамилию и имя, а напротив номер, указанный на бирке. Саму бирку вы должны спрятать, а лучше повесить на шею.

– Это зачем? – спросил Мишка, не скрывая своей нелюбви к нему.

– Это затем, чтобы тебя потом похоронили не в безымянной могиле.

– Он мне не нужен, – сказал Болдин и бросил жетон к ногам инструктора.

Славик подумал, что Евгений сейчас разозлится и набросится на Мишку, но он убрал руки за спину и обратился ко всем:

– Кто желает идти без жетона?

Руку поднял только Болдин.

– Замечательно. Пишите: фамилия, имя и номер. А вы, безымянный друг, остаетесь наверху и ждете нашего возвращения.

Олеся вписала свое имя и передала список и ручку Прудникову. Мишка подошел к ним, отряхивая свой жетон, подождал, когда допишет Слава, и написал свое имя и номер с пластинки.

– Вот и ладненько, – улыбнулся Соловьев. – Теперь список прикрепим к стенду с жетонами и в путь.

* * *

Предположение, что они спустятся быстро, как на лифте, рухнуло, как только они вошли в копер. О том, что нет электричества, Славик, да и ребята, догадывались, но чтобы отсутствовал сам подъемник… Прудников осмотрел помещение и увидел достаточно широкую лестницу, спускающуюся вниз. Вот тут он и вспомнил о «барбосе». Это не могло не радовать. Славка не любил спуски и подъемы на альпинистском оборудовании. Ему казалось, что веревка вот-вот оборвется и закончит он свое существование не как герой, коим он себя считает, а как дурак, припершийся в эту глушь. А ведь мог сейчас сидеть в каком-нибудь ресторанчике с красивой девушкой. Он посмотрел на Олесю. Казалось, ей все нипочем.

«Как честный человек, ты должен на мне жениться».

– Эй, ты что-то часто зависаешь. – К нему подошла Олеся. – Ты сам-то хотел сюда ехать?

– Конечно, – как можно уверенней произнес Прудников.

«Ты сам-то в это веришь? Еще одно доказательство, что тебе все еще тринадцать. Разве мог взрослый мужик дать уговорить себя на подобную авантюру? Либо ты еще ребенок, либо дурак».

Прудников подошел к металлической площадке и глянул вниз. Черная мгла скрывала все, что было ниже полутора метров.

– А сколько нам спускаться? – спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Что-то около ста пятидесяти метров, – ответил Евгений и подошел к лестнице. – Но поверьте, лучше сто метров спуска, чем подъема.

– Так-то оно так, но…

– Давайте, вперед, – приказал Евгений и полез первым.

Слава замыкал шествие. Он начал спускаться, и уже, когда его голова была на уровне пола, он взглянул на входную дверь. Она была открыта достаточно, чтобы он смог разглядеть девушку в рваном платье. Обе ее головы улыбались ему. Прудников ахнул, и его правая нога соскочила. Он едва не сорвался на голову Наташе. Когда он снова посмотрел на дверь, близнецов там уже не было.

* * *

К удивлению Прудникова, они спустились быстро. Из головы не выходило убийство сестер. Как они могли проклясть убийц? Тогда проклятие уже закончилось, раз староста замучил убийц здесь, в шахте. А что, если отсутствие детей в селе и есть их проклятие? Неужели ни Евгений, ни Марина ничего об этом не знают? Славик решил спросить у Евгения.

– Женя, – позвал он.

Фонари на касках освещали почти все. Туннель, по которому они шли, был с полукруглыми сводами. Кое-где висели влагозащищенные светильники, но, что вполне естественно, они не работали. То там, то здесь стояли подпорки. И только теперь, глядя на все это, Вячеслав вдруг понял, в какую смертельную опасность их занесло. И жетоны с номерами – это неспроста. Вот эти самые рукотворные своды в любой момент могут рухнуть и в лучшем случае засыпать проход, а в худшем – кого-нибудь из них. Даже при самом хорошем раскладе мало приятного. И это начало напрягать Славу куда больше, чем какое-то эфемерное проклятие чужих людей и отсутствие в их семьях детей.

– Да, Вячеслав.

Славка так увлекся разглядыванием стен и потолка тоннеля, что не заметил, как к нему подошел инструктор.

– Вы уверены, что синие каски не понадобятся? – спросил не то, что хотел, Слава. Но его сейчас больше всего интересовала собственная жизнь.

– Что? Ты о чем это?

– Синие каски…

– А, – улыбнулся Евгений. – Нам они точно не понадобятся. В любом случае.

«Очень весело!»

– Ну не бойся, – продолжил издеваться инструктор, – тебя опознают по жетончику.

Соловьев, наверное, увидел выражение лица Прудникова, потому что в следующий момент решил говорить серьезно.

– Нет, обвалы, конечно, исключать нельзя, но вероятность быть погребенными под ними так же велика, как и погибнуть от ранения зубочисткой в десну.

Хотелось бы верить. Славик все-таки не доверял ему полностью и продолжал (уже изредка) поглядывать наверх, но слова вояки его немного успокоили. Да еще эти дети, сестры и убийцы инвалидов.

«На хрена я вообще в это ввязался?»

Слава посмотрел на Олесю. Ее, казалось, ничего не смущало и, тем более, не пугало. Она чувствовала здесь себя как рыба в воде.

«Так что не будь сопливой девчонкой, подотри слезы и вперед. Двадцать пять не тринадцать, помнишь?»

– Ну и что ты затеял? – спросила Олеся, подойдя к нему.

– Да хочу наперегонки… – он даже не успел договорить, Олеся его перебила:

– А почему бы и нет? Я увидела на карте три коридора, – улыбнулась девушка.

– Коридора? – спросил Вячеслав.

– Ну, я не знаю, как они называются.

– Они называются бремсберг и ходки.

Все это время к их разговору прислушивался Соловьев и, когда того потребовала ситуация, не преминул вставить словцо. А ситуация того ох как требовала. Не встрянь инструктор сейчас со своими пояснениями, так и остались бы бремсберг и ходки безликими тремя коридорами. Они как раз сейчас подошли к первому. Вот тут настало время задуматься, ходок это или бремсберг.

– Это ходок, – будто прочитав мысли Славы, произнес Евгений. – В этой шахте… в этом стволе шахты два ходка и один бремсберг.

– А что это? – спросил Мишка.

По голосу чувствовалось, что он все еще ненавидит соперника.

– Спуск. Бремсберг – это спуск. Он располагается посередине между ходками. Через пару километров они упираются в точно такой же тоннель, как и этот.

* * *

Софья почувствовала какую-то внутреннюю тревогу. Что-то подобное она испытывала, когда Саша уезжал. То есть она не знала наверняка, убьют его или нет, но ей было страшно, война все-таки. Страх перед неизвестностью. Сейчас не было никакой войны. Здесь, в этом жутком подземелье, из живых-то были только они. То есть им навредить никто не мог. Из живых. От этой мысли ей стало еще страшней, и она невольно прижалась к Сергею.

– Замерзла? – спросил Самсонов.

– Нет, – грубо ответила Соня.

– А че трясешься?

– Кстати, о холоде, – сказал Женя. – Здесь будет прохладно. Не смертельно, но свитерок лучше пододеть.

Разделение на три группы вообще не входило в их планы. И этот момент Соню напрягал еще больше. Она почувствовала себя такой незащищенной, как в детстве. И холод способствовал ее воспоминаниям.

Она всегда неохотно вспоминала эту историю, а сейчас… Трудно сказать, что на нее подействовало сейчас. Темнота, подсвеченная фонарями, холод подземелья или тишина, в которой они утонули? Но она вспомнила все в мельчайших подробностях.

Они тогда вернулись с прогулки. Маленькой Сонечке было уже тогда стыдно, потому что ее застукали с Витькой за беседкой. Нет, не за поцелуями. Это было бы полбеды. Витька предложил показать свой «крантик» в обмен… Ох, как стыдно! Антонина Петровна – воспитатель – поймала их без трусиков. Сонечка думала, что провалится от стыда под землю. Но это были только цветочки.

Соню и Витю отшлепали. Собрали в игровой всех детей и вывели к ним двух «малолетних преступников» в соплях и слезах. Соня до сих пор считала, что подобная мера была из ряда вон. Ведь это могло навсегда сломать их. Слава богу, обошлось, но всякий раз, когда она оставалась голой наедине с мужчиной, Соня вспоминала эту историю.

Воспитательница поставила их у стены.

– У нас есть такие ребята, которые любят показывать свои пиписьки другим, – произнесла Антонина Петровна так, будто оглашала перечень занятий на сегодня. – В наказание им и в назидание вам они сейчас разденутся.

Она строго посмотрела на Витю, а потом на Соню.

– Я сказала: разденутся.

Витя всхлипнул и начал раздеваться. Соня не пошевелилась. Антонина Петровна подошла к ней и произнесла:

– Разденутся!

Соня закрыла глаза и сняла с себя платьице в синеньких цветочках. Воспитателю этого показалось мало.

– Снимайте трусы! – приказала она. – Вы же друг другу показывали. Мы тоже хотим посмотреть. Правда, ребята?

– Да, – нехотя прогудели дети.

Витя послушно снял остатки белья и еще раз всхлипнул. Соня уже не плакала, но и трусики не снимала. Она схватилась за резинку и зажмурилась.

– Вот так, девочка моя, ты должна была вести себя за беседкой, – сказала Антонина Петровна и одним рывком стянула с девочки трусики.

Соня моментально сообразила, что сейчас все видят ее обнаженной. Она резко развернулась. Пусть лучше смотрят на попу.

– Софочка – красная попочка!

Она на мгновение открыла глаза, чтобы посмотреть, кто это крикнул, но поняв, что стоит лицом к стене, снова закрыла.

«Что бы они ни говорили, я в домике».

* * *

Сережка вспомнил один случай. С одной стороны, забавный, а с другой – очень обидный для Соньки. Софочки красной… Самсонов был просто уверен, что даже по прошествии стольких лет Соня сгорит от стыда, расскажи он ее тайну при чужих людях. Подобное чувство у него было впервые. Может, потому что она сейчас ему нагрубила? Да нет. Сергей очень хотел посмотреть, как изменится ее лицо, когда он произнесет всего два слова: детский сад.

Серега был влюблен в Софочку. Но она досталась другому. И, казалось бы, все, успокойся, девушка занята. Он продолжал любить ее. Тем более, сейчас, когда Сани не стало. Погиб в горах. Не то спасали кого, не то антитеррористическая операция, до сих пор никто ничего не говорит. В общем, не было бы счастья, да несчастье помогло. Но Серега и тут спасовал. Где-то в глубине души Самсонов знал, что причиной его нерешительности мог быть тот проклятый случай с местным дурачком.

«Вообще-то, парень я неброский, но… привлечь внимание могу», – откуда-то издалека донеслись слова.

Они сидели в подвале девятиэтажки, в которой жила Сипа. Как ее звали на самом деле и почему у нее было такое прозвище, Серега не помнил. Но то, что ее имели все кому не лень, в память врезалось надолго. Вот они пьяные и голые. Сколько им? Лет по шестнадцать. Сипа в тот вечер не пришла, и они поймали местного дурачка. Он был старше их года на четыре, а по уму больше шести ему не дашь. Они напоили его и заставили бороться со шнурком. А потом… Потом они изнасиловали его.

Может, именно поэтому у него до сих пор и нет постоянной девушки. Постоянной? У него вообще не было девушек. Друзьям он мог нарассказывать таких историй, что хоть лапшу с ушей снимай. Верили они ему или нет – это другой вопрос. Он пытался несколько раз завязать отношения, но как только дело доходило до секса, его словно выворачивало. Он вспоминал раскоряченного на четвереньках парня.

Иногда, разумеется, в свое оправдание, Сергей думал, что на земле вряд ли найдется хотя бы один человек, который когда-либо не испытывал что-то подобное (не занятие мужеложством, а угрызения совести). И тут все дело не в грязных душах людей. Тут дело в совести. Бессовестные люди отсутствуют. Совесть есть у каждого, но у некоторых она спит. И именно это помогает им с легкостью переносить позорные моменты в своей жизни. Но как быть с детством? Ведь тогда совесть еще не спит, тогда юное создание только начинает анализировать собственные поступки. Нет, Сергей был уверен, что по всему миру существует множество людей, знающих друг о друге, а самое главное, о себе, что-то постыдное. А вот что заставляет рассказывать это посторонним людям – это другой вопрос. На который, к сожалению, у Самсонова ответа не было.

И все-таки рассказать о «Софочке – красной попочке» и о собственном «Вообще-то парень я неброский» его так и подмывало.

* * *

Они собрались вокруг Евгения, склонившегося над картой.

– Ничего не понимаю, – прошептал инструктор.

Здорово! Если он ничего не понимает, то они тем более. И что теперь?

– И что теперь? – спросил Борис.

– Теперь? – Женя поднял голову на ребят, луч фонаря на каске скользнул по лицам и снова осветил карту шахты. – Все идет по плану. По первому плану.

– В каком смысле? – Мишка явно был недоволен задержкой.

– В смысле, движения наперегонки не будет, – пояснил Борька и обратился к Евгению: – В чем причина?

– В нашем распоряжении только один из ходков, – пояснил инструктор и ткнул сначала в карту, а потом показал куда-то в сторону. – Проход к спуску и второму ходку завален.

Боря встал и пошел в ту сторону, куда показывал Евгений. Смысла идти туда не было, он уже видел в свете фонаря куски угля и шлака. Он поднял голову и увидел небольшой лаз под самым потолком. Пролезть в него можно, но стоит ли оно того? Там могли быть еще завалы. Они замучаются их преодолевать. Нет, пока есть нормальные проходы, надо пользоваться ими. И ни в коем случае не делать новых завалов. Борька вернулся к друзьям.

– Ну что? У нас два пути. Вперед или назад. – Евгений сложил карту и убрал в карман на колене.

– Я думаю, все за то, чтобы идти вперед, – сказал Боря, но с сомнением посмотрел на друзей.

– Конечно, вперед, – поддержал Мишка.

– Вперед, – сказал Славик.

– Ну, мы пойдем уже? – возмутилась Наташа и пошла к коридору.

Подъем коридора был градусов десять и визуально казался нетрудным, но метров через сто рюкзаки начали давить на плечи, а темнота на мозги. Да еще и брошенные вагонетки очень затрудняли путь.

– А нельзя их как-нибудь приспособить? – спросила Оля.

Борька улыбнулся.

– Только если зацепить за Евгения.

– Очень смешно. Я же серьезно, – Оля шутливо надула губки.

– А если серьезно, то они двигались, скорее всего, с помощью электролебедки или электровозов. То есть для их передвижения нужно электричество. А у нас из электричества только это. – Борька ткнул в аккумулятор на поясе.

– И что?

– Что «и что»?

– Аккумуляторы, электричество, лебедка, вагонетка, Оля, ту-ту, – перечислила, по ее мнению, логическую цепочку для дебилов-мужей Ольга.

– Оля, – начал Боря, но приблизившиеся Марина и Олеся не дали ему закончить.

– Что вы тут? – спросила Марина.

«Еще одна интеллектуалка», – с раздражением подумал Борис.

– Борька не хочет меня в вагончиках покатать, – объяснила девушкам Оля и пошла за ними.

Борис посмотрел им вслед, поправил рюкзак и пошел дальше.

Знал ли он до свадьбы, что его жена, мягко говоря, не отличается умом и сообразительностью? Конечно же, знал. Именно это его и привлекло. Только тогда это ему казалось легкостью, детской непосредственностью. Сейчас это его раздражало настолько, что он хотел заорать при всех: дура, проклятая дура! Чтоб все знали, что за незнанием элементарных вещей стоит обычная тупость и нежелание узнавать что-то новое.

К нему подошли Славик и Мишка.

– Ты как, Борюсик? – спросил Болдин. – Собираешься покататься?

Борька собирался ответить что-нибудь колкое и обидное для друга-придурка, но передумал. Желание сказать всем, что его жена – дура, тоже прошло.

– Эй, подтянулись! – заорал Евгений. – Шевелите задницами!

* * *

Софья прошла немного вперед. Пока Евгений ждал отставших, она успела пройти метров двадцать. Соня осмотрела стены, пол, потолок. Стены – не то уголь, не то еще какая гадость, все были в щербинах и трещинах. Вагонетки остались сзади, рельсы продолжались, но едва виднелись из шлака. Потолок был точной копией стен. Соню это даже напугало. Она не видела ни подпорок, ни чего-нибудь такого, что могло удерживать эту черную массу. Софья отклонилась, фонарь на каске дрогнул и осветил коридор немного выше. За тот короткий миг, что луч света высвечивал участок стены, Соня успела разглядеть человека, повернувшегося к ней спиной. Он стоял словно наказанный за шалость мальчишка. И первое, что ей пришло в голову в этот момент, было не то, как сюда попал этот мужчина, а то, как почти двадцать лет назад она вот так же стояла, повернувшись к стене, перед детьми, и ей кричали в спину: «Софочка – красная попочка!»

Соня не знала, что делать. Она обернулась на друзей, ища поддержки у них. Когда луч фонаря был направлен на то место, где стоял мужчина, желтый круг высветил только щербинки и выбоины стены. Она переместила голову чуть левее, посмотрела вдаль, потом снова направо. Нет, мужчина исчез.

– Что тут у тебя? – спросил Женя.

– А?

– Ты вскрикнула, – пояснил Евгений.

– Там был человек, – почему-то сказала Соня, хотя уже решила соврать о большом жуке или крысе.

– Забавно. А сзади еще восемь особей этого чудного вида млекопитающих. Подтянитесь! Но я готов спорить, что твой был чуть меньше, рыжий и с лысым хвостом. Давай в строй, и, может быть, мы увидим еще парочку таких же.

Соня подумала, что ненавидит этого солдафона.

«Сам ты рыжий и с лысым хвостом».

Они прошли еще метров пятьдесят, когда мужчина, отвернувшийся к рыхлой стене, появился вновь. Но вот что было странно. Когда Соня его заметила, он стоял напротив Славки. Потом прошли Мишка, Олеся и Марина. И никто из них не заметил человека.

– Эй, у вас все нормально?

Соня подошла к мужчине и попыталась взять его за рукав, но он дернулся и, не оборачиваясь, пролез в дыру в стене.

– Эй! – только и успела крикнуть Софья.

– Что там опять у тебя?! – рыкнул Соловьев, и девять лучей повернулись к ней.

– Здесь проход! – крикнула девушка.

– И что?!

– Туда забежал человек, – ответила она.

– Слушай, меня уже достали…

Евгений не успел договорить. Соня развернулась и, пригнувшись, забежала в проход.

– Черт! – выругался инструктор. – Давайте все за ней. И не отставайте друг от друга. – Угораздило меня пойти с придурками. Лучше б сейчас с женой на пляже загорал, – проговорил Женя и полез в дыру в стене.

* * *

Вячеслав крепче сжал руку Олеси. Она дернулась, и он ослабил хватку. Свет от фонаря выхватывал из темноты тоннеля идущих впереди. Сережка, Наташа, Борька, Оля и Мишка. Слава повернулся назад. Там шел только Женя. Марины и Сони он не видел. Соня так рванула вперед, что хорошо, если они к концу своего путешествия ее догонят. Может, Марина бежит по ее следу? В любом случае надо идти вперед.

– Странно, – их догнал Соловьев, – но этого тоннеля нет на карте.

Славка остановился и отпустил руку Олеси.

– И что теперь делать будем?

– Идти вперед. Куда-то же он ведет?

– К тупику, например, – предположил Славик.

– Может быть. А еще может к обрыву или завалу.

– И что тогда?

– Пойдем назад.

– А если и там завал? – не унимался Прудников.

Соловьев задумался. Было видно, что ему это не приходило в голову. Славе от этого стало не по себе. Не каждый день над тобой висит угроза быть замурованным в угольной кишке.

– Что ты заладил: если, если?! – не найдя что возразить, заорал инструктор. – Короче, – успокоился он, – будем решать задачки по мере их поступления. Хорошо?

– Как скажете. Вы же у нас спец.

– Вот именно. Я – спец, – сказал Женя и пошел дальше.

– Что ты к нему привязался? – спросила Олеся.

– Что-то мне подсказывает, что он такой же специалист, как и я, – задумчиво произнес Вячеслав.

– Это почему еще?

– Он берется сопровождать людей по темным проходам без сцепки. В результате: Соня лезет в какую-то дыру. Будь она в сцепке, она бы от нас далеко не ушла. Да и Марины я что-то не вижу.

Олеся посмотрела назад и вперед.

– Может, она впереди?

– Все может быть, но почему это не выясняет наш суперинструктор?

– Пошли скажем, что Марина пропала, – сказала Олеся и дернула Прудникова за руку. – Эй, подождите!

Прудникову показалось, что после крика Олеси с потолка отвалился кусок, а по стене побежал ручеек мелких песчинок. Это могло быть совпадением, а если нет, то на них может обрушиться потолок при любом громком звуке.

– Ну что у вас там? – Евгений был недоволен. – Когда же вы угомонитесь?

– Почему мы идем без сцепки? – выпалила Садовникова.

– Чего? – Соловьев явно не ожидал подобного от девушки, да еще и блондинки.

– Мы бродим по тоннелю, как овцы…

– Попрошу не обобщать, – вставил свое слово Мишка.

– В результате одной…

– Двух, – подсказал Славик.

– В результате двух нет.

– О чем вы говорите? – К ним подошел Борька.

– Нет Сони и Марины, – ответил Вячеслав.

– Может, они вместе? – спросила Наташа и тут же спряталась за спину брата.

– Были бы мы все в сцепке, такого бы не произошло! – повторила слова Прудникова Олеся.

Слава услышал, как сзади что-то упало. Только теперь это что-то было крупнее.

* * *

Софья бежала за человеком, который, несмотря на раны (теперь она видела их отчетливо), не уступал ей в скорости. Она уже даже не слышала окрики друзей. Либо они преследовали молча, как свора злобных бультерьеров, либо она оставила их далеко позади. Но был еще и третий вариант, в который ее разум отказывался верить. Они просто могли ее бросить. Соня откинула плохие мысли и попыталась сосредоточиться на человеке, идущем по тоннелю.

– Эй, кто вы? – позвала она. – Вы слышите меня? Как вы сюда попали?

Мужчина шел быстрым шагом. Это-то и было странно. Соня, имея фонарь, наталкивалась на выпуклости стен и спотыкалась, а мужчина без каких-либо осветительных приборов шел по черному тоннелю, будто по хорошо освещенной улице.

– Куда вы идете?

И тут ей в голову пришла страшная мысль. А что, если это один из призраков? Привидение одного из насильников сестер? Именно поэтому его никто, кроме Сони, не видел. Но тогда куда он ее ведет?

«Он ведет меня к своим мертвым дружкам, чтобы изнасиловать и убить, как сестер».

«Не мели чушь! Они умерли хренову кучу лет назад! Неужели ты думаешь, что у них других забот нет, как кого-нибудь трахнуть? Они просто тебя убьют».

Несмотря на бредовость, нереальность происходящего, ей стало страшно, и она остановилась. Добровольно идти в ловушку Софья больше не хотела.

«Пока я не увижу, кто это, я не сдвинусь с места».

Человек, будто прочитав ее мысли, остановился. Фонарь на каске высветил мужчину в полный рост. Он медленно повернулся. Соня заметила, что это на нем не рубаха, как она подумала сначала, а футболка в бурых пятнах. Перед тем как мужчина скрылся в одном из трех проходов за его спиной, Софья увидела, что это тот самый человек с ножом с фермы Финагина.

Соня постояла еще какое-то время, сбрасывая с себя оцепенение, потом, придя в себя, побежала к проходам. Перед тремя коридорами был небольшой зал с подпертым потолком. Свод комнаты отличался крепостью. В него даже были вкручены два кольца, с которых свисали цепи с мясницкими крюками на конце.

Она подошла ближе и взяла крюк в руку. Покрутила. Бурые пятна на металле вполне могли быть и кровью, но Соня подумала, что это ржавчина. Она провела пальцем по крюку. Поднесла руку к лицу и внимательно рассмотрела подушечки пальцев. Нет, ржавчина не может быть влажной. Соня с отвращением вытерла руку о джинсы. Не может быть! Не могли же эти придурки разделывать свиней здесь? Или могли?

Вдруг вторая цепь качнулась, будто кто-то невидимый толкнул ее. Софья попятилась. Цепь качнулась сильнее, пока не ударилась о соседнюю. Соня отступала. Цепи качались, запутывались. Сухорукова не выдержала и закричала.

Глава 5

Крик Сони раздался совсем рядом. Прудников дернулся и поднял руку, чтобы Соловьев замолчал. Крик раздался снова. Славик, не раздумывая, побежал на голос. Ребята бросились за ним.

Крик уже стих, а коридор все еще был пуст. Славик запыхался, луч света бился по стенам коридора, словно птица в клетке. Он перешел на шаг, но когда крик раздался снова (теперь Слава не знал, кому он принадлежит), Прудников побежал с новой силой. И практически сразу же выпал в комнату с тремя проходами. Он быстро вскочил на ноги, но мощный удар сбил его с ног. Слава выругался, быстро переместился к стене, чтобы в него не врезался еще кто-нибудь, и встал. Мишка, потирая нос, тоже поднялся на ноги.

– Откуда ты взялся? – спросил Болдин и поднял каску, слетевшую с головы.

Слава осмотрел комнату, глянул на цепи, свисающие с потолка.

– Что, здесь тоже свиней разделывали? – скорее сам у себя спросил Вячеслав.

– Нет, людей, – сказал Миша.

Когда в комнату влетели Евгений, Сергей и Борис, Славик вспомнил, зачем он так торопился сюда.

– Соня? – позвал он.

Они осветили всю комнату, но девушки нигде не было.

– Соня, – еще раз позвал Прудников.

В ответ раздался стон из правого коридора. Слава подошел к проему. Девушка лежала на животе в пяти метрах от входа. Прудников направил фонарь в глубь коридора в поисках причины, по которой подруга лежала здесь, возможно, без сознания. Но там никого не было. Он подбежал к девушке и перевернул ее на спину. Соня застонала. Слава осмотрел ее руки, ноги. Все было цело. Кроме царапины на лбу, видимых повреждений он не заметил.

– Что с ней? – спросил Евгений.

– Давайте ее в зал вынесем, – предложил Вячеслав.

Они положили ее на подстеленные одеяла.

– Давайте сделаем привал. Раз уж так вышло. – Евгений виновато улыбнулся.

– Послушай, ты, инструктор! – Мишка дернулся в сторону Жени. – Ты не хочешь для начала привести в сознание Соню?!

– Ваша подруга, вы и приводите.

Слава почувствовал, что Соловьева ненавидит не только Мишка. К нему в скором времени могут присоединиться все.

– Я шучу, – уловив неблагоприятную для себя атмосферу, поправился инструктор. – Попробуйте это. – Он достал что-то из рюкзака и бросил Славику. – Дайте ей понюхать.

Прудников понюхал первым и тут же скривился. Это был нашатырь. Поднес к носу Сони. Она дернула головой и очнулась. Мутным взглядом пробежалась по собравшимся. Хотя Слава подозревал, что девушка кроме лучей фонарей ничего не увидела, но она успокоилась.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Оля.

– Нормально.

– Что произошло? – задал вопрос Прудников. – Почему ты кричала?

Соня молчала. Собиралась с мыслями или пыталась понять, что здесь произошло.

– Когда вы сюда прибежали, здесь никого не было? – вдруг спросила она.

Все ответили отрицательно. Софья открыла рот, собираясь что-то сказать, но тут же закрыла. Посмотрела на Сережку Самсонова и произнесла:

– Сереж, я видела Антонину Петровну.

Пауза. Наверняка Самсон вспоминал, что это за зверь такой Антонина Петровна.

– Так ей же, наверное, уже лет сто пятьдесят, – попытался пошутить Сергей.

– Именно так она и выглядела, – очень серьезно ответила девушка.

* * *

Сережка решил, что подруга свихнулась, практически сразу, когда она произнесла имя их воспитательницы. Бред. Сначала она видит какого-то мужика, потом ей мерещится тетка, которой и в живых-то уже нет. Самсонов ожидал любого развития событий. Их могли погонять безвинно убиенные сестры, могли напугать три насильника, растерзанные толпой. Но появления злобной воспетки из их детства никак не могло быть. Где она и где шахта? То есть, связи никакой не было. Единственным связующим звеном была Соня и ее воспаленный мозг.

– Ну и что ты думаешь? – К Самсонову подсел Прудников.

Прудников был самым тихим из них, но сейчас Сережке вдруг показалось, что Славка каким-то образом превратился в лидера. В эдакого полководца, за которым люди готовы идти хоть на край света, ну или в непроглядную черноту тоннелей заброшенной шахты.

– По поводу?

– О видениях Соньки, – пояснил Славик.

Самсонов пожал плечами:

– Если начистоту, пока я сам не увижу эту злобную старушенцию, я буду утверждать, что Сонька свихнулась.

– Мне кажется, не все так просто. И, следуя твоей логике, еще до конца нашей экспедиции мы все свихнемся.

Вот этого как раз Сергей и не ожидал от друга. Не навязывая никому своего мнения, он просто (каким образом, Самсонов не знал) убеждал. Убеждал, мать его! Сергея даже передернуло. Теперь он вполне допускал, что потрепанная временем (ей точно не меньше ста лет сейчас) Антонина Петровна ждет его где-то в темноте.

– Секретничаете? – спросила Олеся и подсела к Славику.

Вот она, причина проснувшегося лидера в Лосяше. Сережка вдруг вспомнил, что они его так и звали. Большой и добрый. Не лось, а именно мультяшный герой Лосяш. Так они его звали со школьной скамьи и до… до того момента, как они узнали, что жена Славки «наставляет ему рога». Тут либо надо было обижать друга, либо забыть о его прозвище навсегда, дабы не ворошить.

– Когда пойдем дальше? – спросила Садовникова.

– У Соловьева надо спросить. Он инструктор вроде как.

– Слушай, Славик, а ты ничего такого не видел?

Сергей думал, что это спросила Олеся, но это была Соня. Славка задумался.

«Чего он задумался? Если ты ничего не видел, значит, ты ничего не видел, – подумал Самсонов. – На хрена эта пауза?»

– Просто ты как раз проходил мимо, когда я увидела мужчину. Ты прошел в тридцати сантиметрах от него.

Самсонову показалось, что Славка даже выдохнул.

– Нет, я не видел никакого мужика, – скороговоркой проговорил Прудников.

– Странно, – сказала Софья и снова затихла.

Сергей переваривал услышанное. Особенно звонко лязгали в голове слова Прудникова, словно призрак цепями: «К концу экспедиции мы все свихнемся».

– Если бы ты увидел, то обязательно узнал бы, – нарушила тишину Соня.

Сергею захотелось закричать на нее, а еще подбежать и ударить. Он хотел, чтобы она заткнулась, потому что ее рассказы пугали его.

* * *

– Что ты несешь?! – крикнул Мишка. – Ты хочешь сказать, что здесь есть кто-то еще?!

– Представляешь? – язвительно спросил Прудников. – По-моему, она только об этом и говорит с тех пор, как мы нашли ее.

Слава думал, что Болдин начнет препираться или вообще бросится драться. После того как Маринка села в джип к Евгению, Мишка «свихнулся», как выразился бы Самсон. Но Мишка успокоился. Прудников развернулся и посмотрел на Соню.

– Ты сказала, что я узнал бы его.

Софья кивнула.

– Кто он?

Девушка молчала.

– Соня, кто это был?

– Директор автобазы, – пошутил Сергей.

– Это был работник с фермы Финагина. Тот, в грязной майке, – выпалила Сухорукова.

– Бред, – включился в разговор Евгений. – Кому еще взбредет в голову спускаться в неисследованную шахту? Тем, кто с жиру бесится, и сумасшедшим. Вы уже здесь, а у сумасшедших обострения сезонные.

– Чего? – переспросил Мишка.

– Я говорю, сейчас лето, до осеннего обострения еще как минимум месяца два.

– Мне интересно, к кому ты относишь свою скромную персону? – с вызовом спросил Прудников.

Такой реакции на свой вопрос Вячеслав не ожидал. Женя выхватил из кобуры пистолет и медленно пошел на Славика. Если бы Прудников не услышал странные звуки за спиной, то бросился бы на Соловьева. Евгений обошел Славика и направил пистолет на левый проход. Ребята повернулись, и их фонари осветили арку. На них двигались деревенские. Кто с ножом, кто с вилами. Топоры, лопаты и дубины были в руках тех, кто еще вчера сидел у своих дворов и щелкал семечки.

«Они нас убьют», – подумал Славик и, ухватив за руку Олесю, начал отступать.

– Что мы им сделали? – спросила Наташа.

– Съели их мясо, – сказал Мишка.

– Теперь они съедят наше, – как-то зловеще произнесла Соня.

«Умеет она приободрить».

– Кто старший? – спросил Евгений.

– Он что, хочет договориться? – спросила Олеся у Славика.

– Похоже на то.

– Ой, дурак.

– Бежим! – крикнул Мишка и, схватив Соню за руку, нырнул в один из свободных проходов.

Самсонова дважды приглашать не надо было. Он схватил разинувшую рот сестру и побежал в ближайший коридор. Прудников замер. Если что-то начнется, то убежать они успеют. А вот как раз договориться с рассерженными фермерами можно было попробовать. Тем более это было бы лучше, чем убегать от них, пока в задницу не прилетят вилы.

– Кто старший? – еще раз спросил Женя.

Ему навстречу вышел мужчина с лопатой. Не говоря ни слова, мужик замахнулся. Раздался выстрел. Кто-то вскрикнул. Где-то что-то обвалилось. Но Славик уже не стоял в этом проклятом зале. Его волокла вперед по проходу Олеся.

– Там же ребята! – попытался остановить подругу Славик, но она молча, словно лошадь, подстегиваемая нагайкой, неслась вперед.

Прудников понял, что не хочет останавливаться и сам. Он несся за ней, потому что испугался. Он испугался, что его забьют лопатами в подземелье в двухстах километрах от дома.

* * *

Лопата с хрустом врезалась в левое плечо. Женя понял, что договориться не получится, и, не раздумывая, выстрелил. Толпа ринулась на оставшихся в комнате. Все перемешались. Кто-то убегал от него, кто-то пытался воткнуть в него вилы. Топоры, дубины… Женя стрелял. Он видел, что выстрелы причиняют мало вреда обозлившимся крестьянам, но все равно продолжал стрелять. После пятого выстрела проход, из которого торчали ощерившиеся вилами твари, завалило, похоронив под завалом большую часть агрессивного населения. Евгений понял, что в зале остался он, Борька с Ольгой и три неугомонные твари. Мужик с лопатой, в которого Соловьев уже выпустил три резиновых пули, снова замахнулся. Женя выстрелил, пуля, ударившись о штык лопаты, отлетела куда-то назад. И, судя по вскрику Бориса, она достигла цели.

Женя растерялся. Как тогда, в горах, подумал он. Он не знал, что ему делать. Обороняться от нападающих или помогать раненому? Своя шкура ближе, но когда он повернулся к мужику с лопатой, понял, что спасаться больше не от кого. В зале остались только они втроем. Соловьев облегченно вздохнул и сел на пол.

– Вы его ранили! – услышал он женский голос, но ему было все равно. Его больше заботило собственное самочувствие. Он осмотрел руку. Левое запястье посинело, а посередине этого синяка проходил багровый рубец. Сильно, гад, приложил.

– Вы слышите?! Борька ранен! – верещала женщина.

– А у меня что, по-твоему, просто яйца чешутся?!

Он не мог понять эту глупую бабу. Она намеренно не замечает его ранение. Сука! Он встал, вставил в пистолет новую обойму и, взглянув в последний раз на супругов, пошел к проходу. Ольга появилась перед ним как чертик из табакерки.

– Вы не можете нас бросить! – взвизгнула девица.

– Интересно, почему? – спросил Женя и улыбнулся.

– Ведь это неправильно, – неуверенно проговорила Оля.

– Да ладно!

Чертова блондинка набросилась на него, как кошка. Евгений едва успел увернуться, чтобы эта полоумная не выцарапала ему глаза. Она зацепила раненую руку, кровь полилась с новой силой. Соловьев скрипнул зубами и ударил пистолетом девушку по голове. Она взвизгнула и упала к ногам мужа.

– Ты ублюдок! – крикнул Борис и попытался встать, но раненая нога его не слушалась, и он снова упал.

– Я знаю, – произнес Женя и удивился собственной откровенности. Совсем немного.

Он подошел к девушке. Она была без сознания. Но Жене не нужно было ее внимание. Он нашел своего слушателя.

– Я знаю и поэтому брошу вас без зазрения совести. Как уже бывало со мной. Хм. Что-то я откровенный с тобой, как с самим собой. Но ты ведь никому не скажешь. Ведь правда?

Борька глянул на пистолет и кивнул.

– Два года назад я командира своего оставил. Он вот так, как ты, лежал передо мной раскорячившись.

– Сашка? – вдруг спросил Борька.

– Точно. Прямо в дырочку. Я что, уже рассказывал тебе эту историю?

Борька мотнул головой.

– Дело в том, что я очень люблю деньги. Я и с вами пошел, потому что мне был обещан приличный заработок. Я ни хрена не смыслю в шахтах. Так, нахватался про каски да номерки из Интернета. С вами, придурками, и этого было много. Но я не об этом. Сашка Сухоруков…

Борька дернулся.

– Сашка Сухоруков придурок еще тот был. Говорил я ему, давай поделимся. Нет же, сука! Принципиальный урод!

– Что ты с ним сделал? – расхрабрившись, спросил Шувалов.

– Когда мы нашли золото, он уже был ранен. Потом просто он ударился головой, а я ушел с небольшим кусочком золота.

– Ты убил его, – выделяя каждое слово, произнес Боря.

– Его убило собственное слабоумие. Ты меня понимаешь, – вдруг посерьезнев, произнес Женя и навел пистолет на Шувалова.

Вспышка ослепила Борьку. Выстрел грохнул по барабанным перепонкам, потом жгучая боль разлилась по всему телу. Борька даже не сразу понял, куда попала пуля. Болело все. Шувалов попытался встать, но новый выстрел сбил его с ног. Перед тем как потерять сознание, Борис увидел, как вояка скрылся в правом проходе.

* * *

Серегу трясло. Наташа плакала.

– Что это было? – спросила Наташа.

– Не знаю.

– Почему они взбесились? Все же было хорошо, пока мы были в деревне.

– Может, не все? Может, Мишка действительно что-то увидел?

– Сережа, куда мы теперь? – Наташа схватила брата за руку.

Парень повернулся к ней, но это уже был не Сергей. На нее смотрел Тимур из параллельной группы. Брата вообще не было в черном коридоре. Теперь вокруг нее стояли мальчишки с той вечеринки, которую она пыталась забыть. Они жадно смотрели на нее, как собаки на кость. В глазах ни капли здравомыслия. Единственное, что их интересовало, кто из них будет первым. Наташе даже показалось, что они могут подраться из-за нее.

– Танцуй! – приказал Тимур.

И вот, как тогда, она танцует перед пьяными молодыми людьми. Нелепо, без музыки, глупо улыбаясь. Она, как и они, пьяна. И слово Тимура для нее закон. Ведь ради него она здесь.

Фонарь на каске выхватил кусок черной стены над головами пьяных парней, и Наташа на секунду замирает.

«Это же шахта! Почему я здесь?! Почему они здесь?!»

– Танцуй!

И она, позабыв обо всем, начала танцевать. Она хотела понравиться ему и в результате напилась. Наташа расстегнула пуговицы на рубашке и в танце скинула ее. Кто-то из парней гыгыкнул. Придурок. Ведь это не для него. Это для Тимура. Ремень на джинсах не поддавался, но немного усилий, и он повис, как мертвая змея. Концы пояса болтались в такт ее танцу. Джинсы, едва не прихватив с собой трусики, поползли вниз. Она снимет и их, но не сейчас, чуть позже. Наташа кожей чувствовала холод. Инструктор не обманул. Здесь действительно не больше семи градусов.

Несмотря на то что Самсонова сняла каску с фонарем, она все равно видела улыбающихся парней. Она облизнула губы. Во рту пересохло, так что это действие ничего общего с соблазнением не имело. Ее начало трясти не то от холода, не то от напряжения.

– Снимай, – приказал Тимур.

Наташа расстегнула бюстгальтер и сбросила его на пыльный пол. Она тут же прикрыла руками грудь. Соски набухли, скорее всего, от холода, потому что происходящее ее не возбуждало. В ней было столько алкоголя, что ее мало волновало, что ее торчащие соски увидит кто-то еще кроме Тимура. Она опустила руки, груди сексуально колыхнулись. Наташа зажмурилась.

– Трусы! – приказал ее любимый.

Наташа начала стягивать тоненькую полоску, едва прикрывающую лобок.

– Ты что делаешь?!

Она не совсем поняла, что происходит. Голос принадлежал ее брату.

– Ты что устраиваешь?!

Наташа открыла глаза. Перед ней стоял Сережка.

– Застегнись! – Он схватил ее за полы рубашки и соединил их. – Застегнись! Что ты устроила здесь?!

Наташа осмотрела себя. Слава богу, в трусах. Она успела расстегнуть только рубаху. Самсонова покраснела и быстро застегнула ее.

– Что на тебя нашло?! Ты вела себя как шлюха!

«Это ты не видел меня на вечеринке у Тимура, – подумала Наташа. – Вот там твоя сестра была точно шлюхой».

* * *

– Стой! – крикнул Мишка и нагнулся, упершись руками в колени. Дыхание сбилось, в боку уже не кололо, там резало, будто невидимый хирург оперировал его наживую.

Соня остановилась и посмотрела на друга.

– Ну, ты чего? Нам надо как можно быстрее добраться до выхода и вызвать помощь.

– Какую помощь?! – не удержался Болдин. – Ты хоть понимаешь, что пока мы доберемся до людей, их здесь всех убьют!

– Ну и что ты предлагаешь?

– Надо вернуться…

– И забить их касками? – язвительно спросила Соня.

Мишка осмотрел себя. Нож, купленный на ярмарке, висел в ножнах на поясе, а вот рюкзаки они бросили там, в зале. В его рюкзаке был травмат «стечкин». Огромная дура. Именно поэтому он и не носил его в кобуре. Если честно, то он вообще думал, что пистолет ему не понадобится. Кто знал, что деревенские так психанут?

«Черт! Придурок! Ты же видел то, что не должен был. Вот они и решили закатать вас всех в банки. У них здесь прямо фабрика по производству тушенки из человека».

– Надо вернуться, – сказал Мишка и достал нож.

– Ну конечно, нож – это круто против десятка сумасшедших с вилами. Это прямо водородная бомба против злобного пука беззубого старика.

– В любом случае это лучше, чем ничего.

Они оба замолчали. Несмотря на то что Мишка так рвался вернуться, он не сделал ни шагу. Все его нутро протестовало возвращению, глупому желанию угодить на вилы. Ведь вполне может статься, что там уже никого в живых и нет.

– Надо идти. – Миша потоптался на месте.

– Пошли?

Соня видела, как Болдин нервничает, и от этого ей стало совсем жутко. Она не хотела возвращаться туда. Не из-за людей с топорами, а из-за Антонины Петровны. Сухорукова знала, что старуха там. Она ждет возвращения своей воспитанницы, и, если она захочет ее раздеть перед друзьями, это будет просто подарком от ведьмы.

– Либо мы возвращаемся, либо ищем выход, – твердо спросила Соня.

– Возвращаемся, – тихо сказал Мишка. – Мы же им нужны.

«Скорее они нам», – подумала Соня.

Миша переложил нож в левую руку, вытер взмокшую ладонь о джинсы и снова взял нож правой.

– Пойдем, – сказал он и пошел назад.

* * *

Славка только сейчас смог вырвать руку из ладони Олеси. Такая хватка могла быть только у мужика или испуганной женщины. Нет. У двух испуганных женщин. На самом деле Прудников боялся себе признаться, что здорово струхнул и лишь поэтому позволил протащить себя по этой угольной кишке.

– Подожди, – выдохнул Слава. – Мы неправильно поступаем.

– Да ну брось ты! Мы бежим за помощью…

– Да, наверное. Можно и так сказать. И сейчас, и потом, когда трупы ребят будут поднимать наверх, мы будем говорить, мол, помогли чем смогли.

– Ну, зачем ты так? Чем бы мы им еще помогли?

– Может, попробовали дать отпор этой банде?! – ехидно спросил Вячеслав.

Она не ответила. Прудников трижды выругал себя за подобное поведение.

«Хрена ты разошелся? Мужчина еще называешься. Будто она тебя насильно утащила. – Слава вспомнил стальную хватку девушки. – Или ты был без сознания, а она унесла тебя на руках? То-то же, болван».

– Извини, – проговорил он. – Олеся, извини.

Но девушка отвернулась от него и подняла руку.

– Олеся?

– Да тихо ты!

Она что-то услышала. Славик прислушался, и ему показалось, что он тоже что-то слышит. Будто кто-то крался к ним. Слабое такое шуршание. Словно крадущийся не шел, а полз на брюхе. Вячеславу почему-то вспомнились слепые твари из фильма «Дрожь земли». Уж лучше сумасшедшие с лопатами, чем гигантский червяк. С людьми хоть договориться можно.

«Кто старший?» – вспомнил Прудников, как ему тогда казалось, глупый вопрос Евгения. Но теперь он понимал, что в действительности лучше выявить из разъяренной толпы главного, того, кого остальные послушаются беспрекословно, и договориться с ним. Но если перед тобой безмозглые подземные черви, то хоть ищи короля всех червей, тебя непременно сожрут только за один этот вопрос: кто старший? Олеся резко повернулась к нему.

«Неужели я сказал это вслух?»

Подтверждением была женщина, появившаяся в свете его фонаря.

– Я немного старше тебя, мелюзга.

Славка узнал ее по одежде. Розовая футболка с надписью I love NY в то время была только у нее. Вареные джинсы с ремнем с железной бляшкой Montano были тоже на ней в тот проклятый день.

– Но ведь возраст нам не помеха?

Она изменилась. Очень изменилась. Самая красивая девушка во дворе теперь была старой развалиной, а ведь ей… Слава мысленно вычислил, сколько его первой любви лет. Ей должно было быть сейчас лет тридцать пять максимум.

– Да и женилка, я думаю, у тебя подросла с тех пор, а?

Прудников отступал. Олеся куда-то делась, но сейчас ему было не до нее. Света… Он вспомнил, как ее зовут! Света как-то очень быстро оказалась рядом. Он даже почувствовал ее зловонное дыхание. Запах табака и алкоголя вперемешку с запахом гнилых зубов – тот еще аромат для девушки, пытающейся соблазнить парня.

– Ну и как твоя женилка?

Света подошла ближе. Ее груди уперлись Славке в живот. Да она маленькая, чуть больше полутора метров! Это не могло не радовать. В детстве он ее боялся из-за того, что она казалась большой и взрослой. К черту! Теперь он сам большой и взрослый.

– Выросла женилка, – с вызовом произнес Вячеслав.

– А мы сейчас проверим, – заверила его потрепанная развратной жизнью женщина и шагнула вперед.

Прудников по инерции сделал шаг назад, и страх перед Светкой вернулся. Он вспомнил, что еще его пугало там, в детстве, при встрече с ней. Славку пугало ее окружение. В следующий момент сильные руки схватили парня и придавили к стене.

* * *

Борька открыл глаза. Черная комната с цепями, свисающими с потолка. Он не понимал, где находится. Откуда-то бил луч света, и в этом желтом островке покачивались цепи с крюками.

Шувалов приподнялся на локтях и еще раз осмотрел комнату, в которой он находился. Метрах в двух от него лежала девушка. Он схватил каску с фонарем и направил ею на лежащую. Это была Оля. Борька попытался встать, в голову стрельнуло, в ноге защемило. Он вспомнил – в него стрелял Женя. А Олю он ударил.

Боря медленно, чтобы не отключиться повторно, встал, надел каску и проковылял к жене. Страшные мысли лезли в голову, но, сделав еще два шага, он услышал, что Оля застонала. Жива, слава богу, жива! Он остаток расстояния преодолел в два прыжка. Боль в ноге едва не лишила его сознания. А оно ему нужно, ох как нужно.

Ольга без какой-либо помощи встала и непонимающим взглядом посмотрела на подскочившего мужа.

– Где мы?

– В шахте, – просто ответил Борис.

– Что произошло?

– На нас напал… На нас напали.

– Кто? – задала вполне резонный вопрос Оля и, не услышав ответа, задала новый: – А где ребята?

Вот этого-то Борька и не понимал. Как они, его друзья, могли бросить их?! Как, черт бы их побрал?!

– Скоро придут, – сухо ответил он. – Ты как себя чувствуешь?

Она пожала плечами, потом все-таки осмотрела себя.

– Вроде ничего, все цело. Голова только немного болит, – сказала Оля и посмотрела на мужа.

До этого ее взгляд был отстраненный, человека, только что проснувшегося, но как только она посмотрела на Бориса, девушка оживилась, глаза ее округлились.

– У тебя все лицо в крови!

– Да. Наверное. Слушай, Оля, ты идти можешь?

– Да, – ответила Ольга, еще не совсем понимая, чего от нее хочет супруг.

– Нам надо уходить.

– Ну, хорошо.

Ольга осмотрела комнату в поисках своего рюкзака и увидела, что вещи друзей все еще здесь.

– Почему они не взяли свои рюкзаки?

Потому что эти суки разбежались как тараканы.

– Мы тоже их не будем брать, – успокоившись, произнес Боря. – Мы пойдем им навстречу.

– Но зачем надо уходить, если они все равно придут сюда?

Чертова курица! Бестолковая тварь, включающая мозг только по пятницам и то только для того, чтобы угадать пару букв в «Поле чудес». Сегодня не пятница! Не строй из себя умную девушку, пытающуюся что-либо понять. Просто щелкни свой тумблер в положение «откл.» и делай, что тебе говорят!

– Мы просто пойдем им навстречу. Хорошо?

– А вещи? – развела руками девушка.

– Бери что хочешь, и пошли! – слишком резко сказал Шувалов.

– Я?

Неподдельное удивление супруги вывело Борьку из себя.

– Нет, я! Либо ты несешь свои вещи сама, либо не берешь их вовсе! А хочешь, оставайся здесь и жди, когда на тебя снова нападут! – выпалил Шувалов и поковылял к проходу. Он не помнил, куда кто пошел, но искренне надеялся, что в этом коридоре он не встретит Соловьева. А если вдруг встречи не избежать, то один из них останется в шахте навсегда. Что-то Борьке подсказывало, что это будет он.

* * *

Евгений не выпускал пистолета из рук ни на секунду с тех пор, как сумасшедшие с вилами исчезли. Он ждал их появления. И каждый раз при малейшем шорохе замирал с выставленным перед собой «макарычем». Хотел же взять боевой, но почему-то подумал, что кроме крыс здесь никого не встретит. Ошибка. Что он мог теперь поделать? Попадись ему сейчас на пути эта шайка сумасшедших, все, пиши пропало. Он ни одного из них не убьет, а только разозлит. Там, в Приэльбрусье, у него был боевой пистолет, золото и шанс выбраться одному. Коим он не преминул воспользоваться. Здесь тоже был шанс. Женя вообще думал, что из подобной ситуации должен выйти невредимым только одиночка, то есть он. Даже если ему придется убить всех в деревне (он сразу понял, что это деревенские), чтобы выжить, Евгения это не остановит.

Женя перешел на шаг, а потом и вовсе остановился. Звук, раздавшийся за спиной, заставил его замереть. Он хорошо помнил его. Он снился ему каждую ночь. Звон монет был песней для его ушей. Звон золотых монет – песней с плясками. Откуда они могли взяться в угольной шахте? А бог их знает! Наверное, оттуда же, откуда и в пещере там, в Приэльбрусье. Вообще все клады мира появляются неспроста, а для того, чтобы их находили. И нужно было только появиться в том нужном месте в тот самый час. Женя Соловьев не скрывал своей радости. Именно он оказался там, где надо, и тогда, когда надо.

Звон монет раздавался совсем рядом. Будто кто-то сидел на куче золотых кругляков, загребал их в руки и высыпал. Звон завораживал. Евгений усмехнулся и пошел на звук. Он понял, что ему плевать, если эту кучу охраняют с десяток мужиков с топорами и ухватами. Когда закончатся патроны, Евгений будет рвать глотки зубами. Он уйдет отсюда богатым во что бы то ни стало.

Несмотря на то что звон монет стих, Женя знал – куча золота рядом. Шаг, другой. Луч фонаря уже высветил пять золотых монет. Еще шаг. Вот и куча и чьи-то ноги в берцах. Охраны не было, а пара армейских ботинок по плечу такому, как Соловьев. Особенно когда он видел блеск благородных металлов. Он вырвет берцы с ногами и заставит сожрать их владельца. Женя поднял голову, и фонарь высветил того, кто забавлялся с его деньгами. Соловьев уже считал их своими.

– Как дела, Соловей?

– Ты же сдох?!

Женя замер. На секунду он засомневался. А нужно ли ему это золото? Уж лучше б здесь сейчас появилась вся деревня этих сумасшедших, чем Сухоруков.

– Сдох, – кивнул Александр и швырнул монетку в Евгения. Тот поймал ее. – А ты еще в форме? – Саша изумленно поднял брови.

Соловьев нервно пожал плечами. Теперь он не был уверен, что сорвет с хранителя злата хотя бы один ботинок. Тогда в пещере он бросил Александра раненного, и все два года Евгений был уверен, что бывший товарищ мертв.

– Ну что? – Сухоруков встал с кучи, монеты звонко запрыгали, обгоняя друг друга. Теперь это не было песней, это было стуком молотка, забивающего гвозди в крышку гроба Соловьева. – Пришло время это поправить.

* * *

Она едва не разделась перед братом. Ну и дура. Чего ты надышалась? Может, тушенка была просроченная? Галлюцинации неспроста. Наташе в голову тут же пришли слова Сони. «Я видела воспитательницу!» – орала она. А тебе, крошка, придется помолчать. Если Сонькино видение и могло открыть какую-то тайну, то она ничто по сравнению с Наташиной тайной. И узнай о ней Сережка, не сносить ей головы. Оплеуха от старшего брата будет просто подарком. Но Наташа была уверена, что умрет от стыда еще до того, как Сергей замахнется для удара.

– Давай, догоняй, – позвал Сергей.

Он оберегал ее с самого детства. До четырнадцати лет это ее устраивало, но после… Именно из-за этого они, не переставая, ссорились. И при обычном раскладе дел она обязательно бы огрызнулась, но сейчас это было бы сродни самоубийству. Он мог что-то заподозрить. Поэтому она вела себя покорно. И теперь, несмотря на то что ей показалось, что они идут в обратном направлении, то есть назад, к пересечению этих коридоров, Наташа молчала. И будет молчать, пока они не выберутся отсюда живыми.

– Ты слышала? – вдруг спросил Сергей.

Она ни черта не слышала и теперь ругала себя за это. Наташа должна была слышать, чтобы сказать: да, я слышала. Тем самым успокоить брата, а самое главное, успокоиться самой. Если Сергей что-то слышал, то это значит, что здесь кроме них кто-то есть.

– Нет, – рискнула девушка.

Сергей поднял руку. И тут она услышала. Гул. Он нарастал, словно к ним на всех парах приближался поезд. Или люди? Много людей! И бегут они сюда! Зачем? Ну, явно не поздороваться.

– Бежим! – крикнул брат и, схватив Наташу за руку, потащил дальше по проходу.

Топот за спиной то усиливался, будто преследующие их нагоняли, то ослабевал. Они добежали до вывернутых рельсов. И если б не вагонетка, Сергей обязательно улетел бы в яму. Они остановились и посмотрели вниз. Свет их фонарей не доставал до дна. Они осмотрели края. Провал был метра четыре в длину, а шириной на весь коридор, от стены до стены. При повторном рассмотрении Сергей увидел с левой стороны бортик сантиметров двадцать шириной. По нему вполне можно было перебраться на ту сторону. Конечно, если за тобой не гонятся придурки с металлическими прутами в руках. Сергей прислушался. Шаги сзади затихли. Твари ждали, когда они попадают в яму и свернут себе шеи.

– Что будем делать? – робко спросила Наташа.

«Будем пробовать выжить», – подумал Сергей.

– Постой здесь, – сказал он.

Подвел сестру к стене, а сам пошел проверить надежность выступа.

– Привет, Сергей.

Самсонов едва не шагнул в яму. На выступе стоял тот самый дурачок.

– Привет… – он пытался вспомнить, как звали парня, но на ум ничего не приходило.

– Ты не сделаешь мне больно? – спросил дурачок. – Как тогда, помнишь?

Помнит ли он? Черт! Да это было самой позорной страницей в его жизни. Это снилось ему каждую ночь, до тех пор пока он не переспал с девушкой.

– Нет, – едва разлепил пересохшие губы Сергей. – Я больше не сделаю тебе больно.

– Никогда? – Парень оттолкнулся от стены и теперь стоял, пошатываясь, на краю перед черной пропастью.

– Никогда, – прошептал Сергей. – Только не шевелись.

Он понял, что собирается сделать Федька. Его зовут Федька. Он собирался броситься вниз.

– Послушай, Федька… – начал Самсонов.

– Обещаешь?

И только Сергей собирался сказать, что обещает, что он бы и день тот вернул назад, если б смог, и не было бы ни издевательств над слабоумным, ни изнасилования, как Федька взял и сделал шаг вперед. Самсонов даже зажмурился. Когда он открыл глаза, Федька был в метре от него. Дурачок висел над ямой и улыбался насильнику.

Глава 6

Оля не была такой глупой, какой ее все привыкли видеть. Она сразу поняла, что их заманили в подземелье, чтобы убить. И ей было страшно. Ей было страшно снова зайти в черный коридор, откуда им не выбраться в случае опасности. Борька уцепился за нее и плелся, с каждым шагом оттягивая ее руку.

«Черт возьми, я же девушка!» – хотела крикнуть Ольга, но передумала. Было ли ей жалко его? Скорее нет, чем да. Она и дома-то ухаживала за ним, когда он болел, не из жалости или любви, а из-за практичности. Ты мне, я тебе. Просто после ее ухаживаний он не скажет ей, когда она заболеет: «Малыш, возьми градусник сама». Это было своего рода инвестицией в очень выгодное дельце.

Боря застонал. Оля склонилась к нему и обняла.

– Болит? Может, передохнем?

– Нельзя, – ответил Боря.

«Нельзя», – мысленно передразнила мужа Оля.

Трудно сказать, что она вообще делает с этим экстремалом. Еще пару лет назад у нее было столько экстремалов, что ей могла бы позавидовать Елена Беркова. Поэтому, когда Оля объявила всем, что выходит замуж, первым вопросом было: залетела? После отрицательного ответа она ловила на себе недоуменные взгляды. Все, и ее родители в том числе, считали, что вертихвостка Оля выйдет замуж только по залету. Никто не знал, что Ольга решила для себя остановиться и конечной остановкой она выбрала Бориса Шувалова. Только через год совместной жизни она поняла, что остановка не была конечной. Пересадочная станция под названием «замужество» скоро могла остаться позади. А что? Попробовала – не понравилось. Зачем мучить себя? После этого похода она ему и объявит о своем решении. Если не раньше. Пропади он сейчас, она всплакнет ради приличия и забудет. Как было бы здорово. Несметных богатств от супруга ей не достанется, но небольшой несчастный случай мог оградить ее от нежеланных объяснений.

«Никчемный кусок дерьма, – подумала Оля. – От здорового от него толку ровно столько же, сколько от раненого, то есть ни черта. Только ныть и причитать».

– Ты слышала? – спросил Шувалов супругу.

– Что я должна была услышать?

– Мы здесь не одни.

– Да ну?! – Ольга сделала вид, что удивилась.

Борис, не заметив иронии в ее голосе, махнул ей, чтобы она остановилась. Сделал два шага вперед и замер.

– Кто здесь? – нарушил тишину голос Бориса. – Эй, здесь есть кто-нибудь?

Ответом могли быть и вилы, вонзенные в его брюхо. Подобная расстановка всех точек над «i» при определенных обстоятельствах могла сыграть в ее пользу, но сейчас проткнутый живот мог сыграть с ней только злую шутку. После смерти супруга люди, не отличающиеся интеллектом от пещерного человека, возьмутся за нее. И самое лучшее, что они с ней сделают, будет изнасилование.

– Узнаешь?

Оля повернулась на голос настолько резко, что каска слетела с головы и Ольга утонула во тьме. Девушка узнала говорящего еще до того, как увидела его лицо.

– Ну и кого ты сегодня отдашь нам?

Иван Рудковский был ее любовником еще до того, как она решила выйти за Шувалова. Рудковский был до тех пор, пока она не сказала ему: хватит. Мол, женись, как честный человек. Но Ваня не был честным человеком, как выяснила потом Ольга, он вряд ли и человеком-то был. Рудковский превратился в зверя. Он запугал ее настолько, что секс, когда-то приносивший небывалое удовольствие, теперь был в тягость ей. Он принуждал ее к сексу. К групповому и извращенному. И все время твердил:

– Мне никто не смеет говорить: хватит! Я решаю, когда хватит!

Она ничего не могла сказать Борьке. Нет, ей не было жалко супруга. Она знала, что против Рудковского ее Борюсик не потянет, разозлит просто и все. А для Ваньки убить человека все равно, что таракана раздавить. И она придумала кое-что. На тот момент у нее была одна подружка, Ирка Беспалова. До мужиков жадная. Вот и положила она глаз на Рудковского. Это было полдела. Ирка была согласная. Конечно, пришлось упустить тот момент, что Иван любил делиться своей девушкой с друзьями.

– Ну, кто будет следующей? – Рудковский схватил ее за руки и придавил к стене. – Ты же знаешь, та закончилась.

Она предложила тогда Ивану вместо себя Ирку. Рудковский согласился на удивление быстро. А через месяц Оля узнала, что Ивана и его друзей посадили. А произошло это после того, как обнаженная девушка «вышла» из окна девятого этажа. Ценой своей жизни Ирка решила проблему Оли. И Шувалова, несмотря на высокую самооценку и неумение анализировать собственные поступки, чувствовала свою вину за смерть подруги.

– А знаешь что? Мы сделаем это с тобой.

Ольга увидела, как к ним подходят крестьяне с вилами и лопатами в руках. Девушка повернулась к мужу, но он не смотрел в ее сторону. Он кого-то высматривал с другой стороны коридора.

– Он нам не помешает, – заверил ее Иван. – Он нам никогда не мешал, не помешает и сейчас.

Оля закричала.

* * *

Они услышали крики. Точно. Это не были ни шаги, преследующие их на протяжении всего пути, ни шорох за спиной. Это не было ничего из того тихого и крадущегося, что не могло причинить физического вреда. Пока. Это был крик! А крик – это боль. Версия о том, что их всего лишь пугают местные, разваливалась на глазах. Славик посмотрел на Олесю. Она напряглась, наклонила голову и прислушалась. Кричали где-то за стеной.

– Как ты думаешь, кто это? – спросила Садовникова.

– Не знаю, – честно ответил Славик.

«Кто бы это ни был, он уже мертв. Так кричат, когда умирают», – почему-то решил Вячеслав.

– Что будем делать?

– Если б я знал…

Прудников действительно был в растерянности. Растерянности? Он был в ужасе. Человек, не сумевший разобраться в личной жизни, вряд ли сможет что-то, даже если теперь у него грозят отобрать не жену, а жизнь.

– Между ходками и спуском каждые несколько десятков метров есть проходы, – проговорила Олеся.

– Откуда ты знаешь? – удивился Славик.

– Я смотрела карту.

Славик тоже смотрел карту, но ни черта там не увидел. Вот еще один довод в пользу того, что он умрет скучно, без борьбы.

«Нет! Я так не хочу!»

– Чего ты не хочешь? – Олеся смотрела на него, округлив глаза.

«Я сказал это вслух?»

– Да так. Мысли вслух, – попытался оправдаться Вячеслав.

Он порадовался темноте вокруг. Из-за нее Олеся не могла видеть, что он покраснел.

– Ну что, пошли? – спросила девушка. – Первый коридор где-то рядом. Именно поэтому мы так хорошо услышали вопль.

Слово «вопль» прозвучало как-то пренебрежительно. Оно, конечно, само по себе несло негативную окраску, но Олеся придала ему еще больше грязи. Так говорят о чем-то противном, от чего тянет блевать. Возможно, Славе это и показалось, но он почему-то укрепился в мысли, что его красивой девушке наплевать на то, кого там зарезали. Стоп! Но зачем-то же она идет туда? Плюнуть на остывающий труп? Вряд ли.

– Эй, с тобой все в порядке? – Олеся смотрела на него так, будто застала мочащимся мимо унитаза. – Идти можешь?

«Вот так герой. Пригласил девушку, а теперь в кусты? Пригласил – развлекай!»

– По-моему, сегодняшние развлечения не зависят никоим образом от меня, – прошептал Прудников.

– Что? – раздраженно спросила Садовникова.

– Нет-нет. Ничего.

Нет, ей не все равно. Олеся так нервничала, что уже не могла скрывать этого. Славик решил помолчать, иначе в скором времени закричать придется ему. Завопить так, что его услышит даже дядя Эдик в собственном свинарнике. Прудников ловко зацепился за мысль, выудил оттуда Эдуарда Финагина и, в конце концов, пришел к вполне логическому заключению.

«Марина пропала, – думал Прудников, – в момент появления мужика, за которым побежала Соня. Мужик этот оказался тем самым работником фермы в грязной майке. Потом на нас набрасывается толпа разъяренных крестьян, а Марины все нет».

Это наводило на одну только мысль. Марина что-то знает. Либо она привела их сюда специально для своих сородичей, либо она ничего не знала до последнего и ее просто увели, перед тем как выпустить основных персонажей.

– Вот он.

Слава дернулся. Он настолько увлекся мысленными пытками Марины, что не сразу понял, где он и кто перед ним. Они стояли у прохода.

– Я же говорила, он рядом. У тебя оружие есть какое-нибудь?

Прудников пошарил по карманам и выудил небольшой перочинный ножик, который и покупался-то не из-за режущей поверхности, а из-за штопора.

– Не густо, – вздохнула Олеся.

«А у тебя самой-то что есть?!» – хотел спросить Прудников, но осекся. Девушка сняла с пояса подсумок. Что-то щелкнуло, звякнуло, и через пять секунд она уже стояла с топором в руке. Славка вспомнил эту чудо-лопатку. Трубка, а к ней куча насадок. Нож, пила, топор и, конечно же, сама саперная лопата. Вот так-то. Это тебе не штопором размахивать. Может, пару бутылок «Бычьей крови» ты и напугаешь, а вот десять тупых мужиков вряд ли. Звери понимают, только когда с ними говоришь на их языке. А пойти со штопором против топоров и труб все равно, что выехать на «Оке» навстречу «Хаммеру».

* * *

Евгений, не моргая, смотрел на Александра. Он знал, как закончится этот поединок, финал ему не нравился. Саша достал нож и махнул им из стороны в сторону. Женьке даже показалось, что он слышит, как лезвие рассекает затхлый воздух. Это пока воздух, следующей будет его шкура, а потом и печенка с сердцем. Соловьев помнил, как сослуживец обращался с любым оружием. Но предпочтение Сухоруков отдавал холодному.

– Ну что, Соловей, умрешь как мужчина или как овца ляжешь?

– В мои планы смерть не входила, – уверенно сказал Женя.

– Я думаю, сегодня твои планы изменятся, – сказал Саша, еще раз взмахнул ножом и пошел на противника.

– Только если совсем чуть-чуть, – оскалился Евгений, убрал пистолет и достал нож.

Надо драться. Во что бы то ни стало надо драться. Лучше умереть в бою, чем…

«Какого хрена я здесь из себя героя корчу?! Кто сказал, что он вообще погонится за мной?»

– Кто здесь? – услышал он вопрос за спиной.

Женька рефлекторно обернулся, и тут же острая боль пронзила левую руку. Уже раненную руку обожгло, будто он засунул ее в котел с кипящим маслом. Соловьев выкинул руку с ножом наугад и взглянул на противника. Сухоруков и куча золота исчезли. Единственным напоминанием о недавней встрече была рана на плече.

– Здесь есть кто-нибудь? – снова этот голос, только уже ближе.

– Да. Ты кто? – спросил Женя, хотя вряд ли это имело какое-то значение. Этот кто-то только что спас его от смерти.

– Я – Марина. Я потеряла каску с фонарем и заблудилась.

Жене показалось, что девушка хохотнула. С ума сошла, – подумал Соловьев. Она могла быть какой угодно – сумасшедшей или еще какой, но только не испуганной. Женю это немного насторожило, но когда девушка подошла вплотную, все сомнения развеялись. Она была вполне нормальным человеком, и у нее за спиной был рюкзак. Женя не знал, сколько времени прошло с последней трапезы (ему казалось, что он ел полчаса назад), но желудок требовал пищи.

– Марин, а у тебя еда есть?

Он очень надеялся, что девушка не съела тушенку сама и не скормила каким-нибудь крыскам.

– Да, конечно.

Девушка сняла рюкзак и начала развязывать лямки. Выудила банку и кинула инструктору. Тот замешкался, и банка, ударившись о руку, а затем о грудь, упала куда-то в темноту. Женя выругался и нагнулся за ней. За секунду до того, как они скрылись в темноте, Евгений увидел берцы Сухорукова. Соловьев отскочил и направил луч фонаря в ту сторону, где только что он видел армейские ботинки. Никого. Темнота играла с ним. Он все-таки поднял банку.

– Я что-то пропустила? – спросила девушка. – А где все?

* * *

Борька будто проснулся, когда Оля вскрикнула. Ее каска валялась на земле, а сама Ольга билась о стену и визжала. Он поковылял к ней. Фонарь на его лбу высвечивал черноту вокруг супруги.

– Да что с тобой?!

Борька понял, что еще чуть-чуть, и ее поведение сведет его с ума. Он схватил жену за руки и развернул к себе лицом.

– Успокойся! – крикнул он. – Что, черт возьми, с тобой происходит?!

– Месячные у нее, придурок!

Шувалов подпрыгнул и, встав на раненую ногу, вскрикнул. В паре метров от них стояла та самая потрепанная девица из прошлого, которую они приволокли домой и с которой…

– С которой у тебя ни хрена не вышло, – договорила его мысль девушка.

Выглядела она еще хуже, чем тогда. Юбки на ней не было. Блузка, надетая наизнанку, и рваные колготки. Огромная дыра открывала волосатую промежность. Борька вспомнил, что это он разорвал колготки, потому что не смог снять их с пьяной женщины. Его тогда, как, впрочем, и сейчас, удивило, что под колготками нет трусов, но он быстро откинул эту мысль. Его больше волновал будущий процесс совокупления. Боря почувствовал, что и сейчас легкая волна возбуждения нахлынула и отступать не спешила.

Он отпустил руки жены.

– Иди сюда, – пьяно выдохнула шлюха. – Иди сюда, может, в этот раз все выйдет.

– Может быть, – включился в разговор Борька.

Он собирался завершить начатое. Шувалов подошел к девушке. Хотел обнять ее, но его глаза опустились вниз. Он просто хотел убедиться. Убедился? Кровь огромными каплями набухала на лобке и стекала по ногам на пол. Земляной пол был весь мокрый, земля не успевала впитывать жидкость. Борька отшатнулся.

– Ну что же ты, дружок? Я готова, – улыбнулась девица.

Боря присмотрелся – из ее рта тоже текла кровь. Подбородок был вишневого цвета, будто она ела варенье. Крови было так много, что, казалось, прорвало трубопровод или слив со свинофермы Финагина. Борька отступил. Слишком быстро, потому что раненая нога отдалась болью, и он упал. В следующий момент он услышал чавкающий звук. Будто кто-то бежал по лужам. К нему кто-то приближался. Он слышал много ног. Борька попытался встать, но не смог. Он как можно быстрее отполз к стене и только оттуда посмотрел на приближающихся.

Их стало больше. Намного больше. Если там, в комнате, на них напали не больше десяти человек, то здесь их было не меньше полсотни. Борька, превозмогая боль, поднялся на ноги. Толпа стояла не шелохнувшись. И только он собирался спросить у них, кто старший, они с криками бросились на него.

* * *

Самсонов следил за Федькой, пока тот расхаживал по воздуху от края до края ямы.

– Послушай, Федька, я тебя больше не обижу. Иди сюда.

– Я боюсь, – хныкнул Федька. – Ты мне сделал больно, а теперь я боюсь.

– Чего ты боишься? Ты же видишь, я один.

– Нет. Ты не один, – сказал Федька.

Сергей сначала подумал, что он говорит о Наташе, но потом увидел, как напуган дурачок, и обернулся. Наташа, разинув рот, смотрела на брата, а за ней стояли люди. Свирепые лица сумасшедших людей взирали на них как на будущих жертв.

– Наташа, иди сюда, – тихо сказал Сережа. – Не беги, просто иди.

Девушка поняла, что сзади что-то опасное, поэтому, не обернувшись, пошла к брату.

– Что там? – не выдержала и спросила Наташа, когда подошла к Сергею.

– Лучше тебе не знать. Иди первой, – показал Самсонов на выступ и только теперь вспомнил о Федьке. Сергей посмотрел на яму – слабоумного там не было.

Наташа прижалась спиной к стене и сделала первый шаг на выступ. Краем глаза она глянула на то, что было за ней. Она едва не упала, нога соскользнула, но Наташа смогла удержаться.

– Давай быстро на ту сторону, – сказал Сергей и повернулся лицом к толпе.

Только перед лицом реальной опасности понимаешь, как дорога жизнь. Что двадцать пять – это вообще не тот возраст, когда тебе должно что-то угрожать, кроме операции на аппендикс. Сейчас, стоя перед этими ублюдками, мечтающими его разорвать, он не готов был умереть. Разве мог он предположить, что, занимаясь этим идиотизмом (Борька называл это экстримом), подвергает себя смертельной опасности? Может, Шувалов подобное и имел в виду, но Сережка думал о чем-то другом. Ну, пощекотали бы немного нервы, ну, струхнули бы, но все остались бы живы. А теперь что? Теперь Сереге просто наплевать на остальных. Ему надо спасать сестренку и себя, любимого. Только как? Броситься в яму и свернуть шею. Это как вариант, чтобы не видеть, как крестьяне забивают лопатами Наташку.

Перед лицом смерти все равны. Где он слышал эту фразу, Сергей не помнил, но сейчас он готов был поспорить с этим. Может быть, перед старухой с косой и все равны, но только застает она их в разных местах и за разными делами. Кого-то с молодой любовницей на съемной квартире, а кого-то с газетой в сортире. И только вот таких, как Серега, экстремалов – в заброшенной шахте, у черта на куличках.

«Ну почему мне не суждено умереть в джакузи с бокалом дорогущего шампанского? Почему я стою здесь грязный, как шахтер, и меня окружили сумасшедшие с вилами и всякой утварью, больше пригодной для работы в огороде, чем для убийства?»

Ответ у него был, но от него легче не становилось.

«Потому что ты болван, которому суждено умереть по-дурацки».

– По-дурацки, но больно, – сказал Сережа и бросился на противников.

* * *

Прудников выбежал первым и сразу же понял, что его перочинный ножик больше пользы принесет, если просто полежит в кармане. Толпа озверевших людей убивала Борьку и Ольгу. И это было просто чудом, что они еще стояли на ногах и пытались отбиться.

– Что ты встал? – крикнула Олеся.

Слава очнулся и, схватив первого попавшегося под руки, швырнул его на соседа. Он с хрустом нанизался на вилы и выдохнул. Но Прудников начал замечать, будто нападающие стали какими-то вялыми с их появлением, а минут через пять и вовсе отступили. Слава шел вперед и бил. Кто-то все-таки успел зацепить его. Кровь залила рукав, но рука двигалась, и боли он почти не чувствовал. Славка обязательно хотел найти того в грязной майке, который вчера хотел зарезать их с Мишкой. Он хотел найти его среди этого сброда и задушить голыми руками.

Прудников увернулся от лома, перехватил у второго нападающего руку с топором и с какой-то легкостью, будто дерется с ребенком, отобрал орудие дровосеков. Теперь дело пойдет. Он ликовал. Слава занес топор для удара и замер. Перед ним был пустой коридор. Борька сползал по стене, Оля, схватившись за живот, лежала у противоположной стены. Славик обернулся. Олеся вытирала нож о джинсы.

– Ты как? – спросил он.

– Лучше их, – Олеся кивнула в сторону Шуваловых и пошла к ним.

Она присела у Бориса.

– Славка, у тебя ремень есть?

– Да, – ответил Прудников и подошел к Олесе.

– Надо перетянуть. Ему отрубили руку.

После этих слов Славку едва не вырвало. Коридор, в котором они находились, был весь залит кровью. Он не видел, чернота угля прятала бурые пятна, он чувствовал. Здесь пахло бойней.

Прудников стянул с себя ремень и подошел к другу. В свете фонаря лицо Борьки было еще бледнее. Его трясло. Левая рука была отрублена выше локтя. Славка затянул ремень и осмотрел все тело Шувалова. Нога была сломана – кость прорвала штанину и торчала, словно зуб доисторического животного.

– Борька, держись, – прошептал Прудя и, повернувшись к Олесе, спросил: – Что с Ольгой?

– Жить будет, – сказала девушка и что-то вынула из живота Шуваловой. Та застонала и тут же затихла.

«Потеряла сознание», – подумал Прудников.

– Держись, – еще раз сказал Славик Борису и встал.

Вячеслав подошел к Олесе и прошептал:

– Борька не жилец. Он умрет еще до того, как мы найдем отсюда выход.

Его поразило собственное спокойствие. На его глазах умирает друг, а он об этом говорит так, будто является его лечащим врачом. Никаких эмоций, просто диагноз.

– Я знаю, – ответила Олеся.

«Что с нами произошло? Мы стали каменными».

– Тем не менее, чем быстрее мы выйдем на поверхность, тем больше у Борьки шансов выжить, – последние слова Олеся произнесла нарочито громко, и Шувалов не пропустил ни одного ее слова.

– Надо взять его с собой, – строго сказал Прудников.

– Не говори ерунды! Он сам идти не сможет, его жена тоже. Ты дотащишь их двоих? Если да, то вперед.

– Ты же сказала…

– Что я сказала? Я сказала, жить будет, но недолго. Ранение в живот. Если вовремя не оказать помощь, то летальный исход.

– А вовремя мы ни черта не сможем.

– Точно.

– Но надо же что-то делать? – не унимался Прудников.

– Добить.

Славик едва не упал от услышанного. Борька хрипел, поэтому Вячеслав и не узнал его голос.

– Сява, добей меня.

«Чем, штопором, что ли?»

И тут Прудников вспомнил о топоре. Он лежал у сломанной ноги друга.

«Я не смогу».

– Добей, – прорычал Борька.

Славка взял топор. Олеся наблюдала. Он чувствовал, что девушка не сводит с него глаз.

«Нет, я не смогу».

– Держись, братан, – сказал Вячеслав и повернулся к Олесе: – Побежали.

* * *

Мишка шел немного впереди, то и дело перекладывая нож из руки в руку и вытирая взмокшие ладони о штаны. Ведь надо было остановить всех, когда он увидел отрезанную голову Олеси. Сон это был или видение – наплевать. Надо было всполошиться и отказаться идти. Тогда, может, Славка, Сережка и Наташа тоже не пошли бы. А потом Борька отменил бы свою сомнительную экспедицию. Попили бы самогоночки да по домам. Как он хотел домой, кто бы знал. Больше, чем напиться. Он потрогал задний карман. Фляжка лежала на месте. Как он ее еще не выронил? Мишка достал плоский сосуд и украдкой выпил. Хорошо, хоть успел налить в нее самогонки, пока друзья что-то обсуждали на улице.

– Все прикладываешься? – Его догнала Соня и укоризненно посмотрела на друга.

– Мне так думается лучше, – попытался оправдаться Болдин.

«Глазастая! Я от страха ни хрена не вижу, а она…»

Крик раздался где-то за стеной. Миша замер. Он даже руки перестал вытирать.

– Что это было? – охрипшим голосом спросил Болдин.

– Кому-то сейчас хуже, чем нам, – хладнокровно произнесла Соня.

После гибели Сашки Софья стала другой. Оно и понятно, но чтобы вот так рассуждать о возможной гибели своих друзей… Да в ней не больше чувственности, чем в его фляжке в заднем кармане.

– Слышишь? – спросила она.

– Что?

– Что-то происходит прямо за этой стеной.

Мишка подошел и ковырнул ножом породу.

– Ты что, проход резать собрался?

Болдин еще раз ковырнул стену и повернулся к Соне:

– А ты что предлагаешь?

– Здесь где-то должен быть проход. Мы бы не услышали ни звука, если бы коридоры не были соединены.

Разумно. Он бы действительно стал ковырять дыру в стене под воздействием самогона. Вот что значит – одна голова хорошо, а две лучше. И хотя бы одна из них должна быть трезвой. Крик раздался с новой силой.

– Туда, – сказала Соня и пошла дальше по коридору.

Мишка глотнул из фляжки, попеременно вытер ладони и, сжав покрепче в правой руке нож, поспешил за подругой.

Проход они нашли метрах в двадцати от того места, где они впервые услышали крик. Коридор был узким и совсем коротеньким, поэтому они тут же вышли в параллельный ходок или спуск. Мишка вообще не разобрался в этой шахтерской азбуке. Единственное, что он понял, так это то, что номерки в их карманах для того, чтобы при обнаружении трупов их можно было опознать. Ах да, еще о касках. Голубые для спасателей. И если на твоей башке коричневая, то искать будут тебя, а не ты. Для первого урока неплохо, а? В том-то и дело, что урок был единственным и тех знаний, которые задержались в голове Болдина, едва хватило бы, чтобы быть похороненным под собственным именем.

Мишка вышел первым и тут же замер. Серегу Самсонова атаковали четыре придурка. Болдин открыл рот, руки затряслись, нож выпал. Соня сообразила быстро. Подхватив нож, она прыгнула на ближнего мужика в клетчатой рубахе. Женщина с растрепанными волосами увидела, как Соня режет ее друга, и попыталась скинуть ее. Она схватила Сухорукову за ворот рубашки, но девушка вывернулась и ударила женщину локтем. Та отлетела, но уже через секунду стояла на ногах, а в руках держала грабли.

Соня сидела на хрипящем борове и втыкала в него Мишкин нож. Старуха с граблями замахнулась и пошла на обидчицу, но Мишка вдруг проснулся и бросился на женщину. Ее ноги подвернулись, и она завалилась, ударившись головой о породу. Болдин даже услышал хруст. Старушка сломала шею. Мужик под Соней всхлипнул и затих. Сухорукова соскочила до того, как мертвец коснулся лицом земли. Она тут же побежала на оставшихся двух. Серега отбивался с переменным успехом. Мишка вытащил грабли из-под старухи и побежал за Сухоруковой. Соня была вся в крови и походила на индейца в боевой раскраске.

Мишка взмахнул граблями и с хрустом вонзил рабочую часть в спину одного из нападавших. Мужик осел на колени и замотал руками, пытаясь вынуть то, что ему так мешало. Соня уверенным шагом подошла к нему и резким движением, как спецназовец, провела ножом по горлу. Фонтан крови ударил ей в ноги. Она сморщилась и ударом ноги отбросила его в сторону.

Теперь они втроем шли на мужчину в жилетке на голое тело. Мишка вспомнил, что видел его вчера у магазина. Мужчина криво усмехнулся и отступил к яме. Только теперь Мишка увидел Наташу, вжавшуюся в стену. Она едва помещалась на выступе. Мужик вступил в яму, но, к удивлению ребят, так и остался висеть в воздухе. Он сделал еще два шага назад и остановился напротив Наташи. Девушка вскрикнула, и мужик пропал. Он не упал в яму, не перебежал на другую сторону. Он просто исчез. Мишка осмотрелся. Трупы тоже пропали.

– Что это было?

Все-таки самогон помог Мишке сохранить самообладание, и он первый оправился от увиденного.

– Нас хотят убить, – сказал Серега.

– Только не совсем понятно кто, – произнесла Соня. – Мишка, дай глоточек, – обратилась она к Болдину, пригубившему из фляжки.

* * *

Славка не знал, зачем это сделал. Нашел друзей, чтобы вновь бросить их? Они уже мертвы. «Ты бы им ничем не смог помочь», – зазвенел в голове голос Олеси. Может, и так. Но все равно это неправильно. Он остановился.

– Что ты встал? Слава?

– Мы должны вернуться, – ответил Прудников.

– Мы вернемся туда только с подмогой.

– Олеся, ты не понимаешь! Они умрут! Умрут!

– Это ты не понимаешь! С тобой или без тебя, они все равно умрут.

Олеся подошла ближе и погладила Славика по руке. Прудников был напряжен. Он дернулся. Садовникова попыталась что-то сказать, но Слава закрыл ей рот. Выключил ее, а потом и свой фонарь. Взял ее за руку и увлек за собой в нишу в стене.

– Что случилось? – шепотом спросила девушка.

– Мы здесь не одни.

Через пару секунд Олеся тоже услышала голоса, и практически сразу же коридор осветился единственным лучом фонаря. Либо человек разговаривал сам с собой, либо собеседник выключил свой фонарь. Что это кто-то из их друзей, это наверняка. Каски с фонарями были только у них. Славик хотел выйти из укрытия, но передумал. Если бы перед ним вот так вот кто-нибудь выскочил, то он с испугу ткнул бы перочинным ножичком или штопором. Надо посмотреть, кто это, а потом, когда они пройдут, позвать по имени.

– Выход рядом. Если не будет завалов, то доберемся за…

Это Марина!

– Марина, – позвал Славик, но свой фонарь не включил. Мало ли. Чтоб ничего не прилетело в ответ.

Девушка замолчала. Фонарь на лбу попутчика потух.

– Кто это?

– Вячеслав и Олеся, – ответил парень. – Марина, ты с кем?

– С инструктором.

Кто бы сомневался. Вместе приехали, вместе и уезжают.

Евгений включил фонарь.

– Вы целы? – спросил Соловьев.

– Более или менее… – пожал плечами Славик.

– Где вы были?! – словно чертик из табакерки выскочила Олеся. – Где вы были, когда нас убивали?!

Прудников не ожидал этого от Садовниковой. Он видел ее в деле, и она была способна постоять за себя в опасной ситуации, но сейчас ее истерика была неуместна. Просто сам Славик был из уравновешенных людей, и подобное проявление агрессии на пустом месте было ему не свойственно. Он думал, что Олеся одна из его отряда флегматиков. Оказалось, нет. Вячеславу даже показалось, что претензии девушки были не к инструктору, а к Марине.

– Тише, тише. – Прудников обнял девушку и попытался успокоить. Но она вырвалась и отошла в сторону.

– Что у вас произошло? – обратился Женя к Вячеславу.

– Борька и Ольга в параллельном ходке. Они ранены. У нас ни аптечки, ни хрена. Я думаю, их надо забрать с собой, – Слава слишком быстро говорил, и, теперь остановившись, он не был уверен, услышали его или нет.

– Мы пойдем за ними, – вдруг сказал Евгений. – Всем идти нет смысла. Олеся с Мариной остаются, а я и Слава пойдем за ними. Возражения есть?

Славик выдохнул, когда оказалось, что возражений нет.

* * *

Наташа стояла на выступе и смотрела прямо перед собой.

– Сестренка, иди сюда, – позвал Сергей.

Миша и Соня подошли ближе.

– Давай, Наташа, протяни руку.

Девушка будто не слышала брата. Она все сильнее вжималась в стену. Наташа боялась сделать хотя бы шаг. Ей казалось, что двинься она с места, как выступ рухнет, и она полетит вниз.

– Наташенька, – подключилась к уговорам Соня, – послушай меня, девочка. Ты просто передвигаешь ножку вправо, не поднимая ее. Давай, давай, моя хорошая.

Наташа шевельнула ногой, но тут же поставила ее на место. Нет. Она чувствовала, что смерть рядом. Самсонова даже знала, что умрет сегодня, сейчас.

– Может, станцуешь тогда?

Голос Тимура едва не сбил ее со спасительного выступа.

– Давай. Как ты умеешь, для пацанов.

Парень стоял на противоположной стороне. Стоял? Он висел над ямой, как еще несколько минут назад один из нападавших. И тут Наташе в голову пришла странная мысль.

«А что, если они вместе? Тимур и эта банда. Они хотят их убить… Тимур тоже хочет меня убить».

– За что? – спросила она у парня. Слезы наполнили глаза, и она уже не видела окружающий ее мир. – За что? – только и смогла повторить Наташа.

– Что? С кем она разговаривает? – спросил Мишка у Сергея.

– Сестричка, родная, иди сюда, – позвал в который раз Самсонов.

– Ты же знал! – крикнула Наташа. – Ты обо всем знал!

Наташа в порыве топнула ножкой, и край слегка осыпался. Сергей дернулся, но она этого не заметила. Девушка смотрела на невидимого собеседника.

– Объясни мне, зачем ты это сделал? – спросила Наташа Тимура.

– Потому что ты шлюха! – крикнул призрак. – Вы все гребаные шлюхи! Раз ты согласилась станцевать для меня, то почему бы тебе не станцевать и для моих кентов.

Из темноты за спиной парня появились лица. Какие знакомые, а какие нет. Она многого не помнила с того вечера. Наташа не рассчитала с выпивкой, ведь не каждый день она танцует голая для своего парня. Они были вдвоем. Где прятались его друзья, Наташа не знала. Может, он позвонил им потом, когда Самсонова напилась. Самое страшное было то, что она не перестала раздеваться, когда увидела, что на нее смотрит кто-то еще кроме любимого человека. Это, наоборот, ее подзадорило. Она почувствовала тогда возбуждение и еще кое-что. Наташа тогда почувствовала себя шлюхой, и ей не было от этого противно. Ей нравилось это чувство.

– Потому что ты шлюха! – подвел итог Тимур и развернулся, чтобы уйти.

– Тимур, не уходи, – попросила Наташа и заплакала, – пожалуйста. Я люблю тебя.

Последние слова утонули в плаче.

Тимур потоптался, делая вид, что раздумывает, потом повернулся к ней лицом и улыбнулся.

– Только обещай, что больше не будешь раздеваться ни для кого, кроме меня.

– Обещаю, – Наташа улыбнулась сквозь слезы и шмыгнула носом.

– Ну, тогда иди ко мне, – позвал Тимур и развел руки в стороны. Лица за ним исчезли, потухли будто лампочки.

Наташа на секунду задумалась, а потом шагнула в объятия к любимому.

* * *

Борька здоровой рукой поднял свою каску и направил ее на жену. Она сидела опершись о стену.

– Убери этот свет, – раздраженно сказала она.

– Как ты? – Губы слиплись от запекшейся крови, поэтому он смог их разлепить с трудом.

– Ты спрашиваешь, как я?! – выкрикнула Ольга.

«Да она стерва, – подумал Борис. – Надо же, а я и не знал. Надо было что-нибудь подобное устроить перед свадьбой, чтобы увидеть истинное лицо дорогуши».

Он попытался улыбнуться. Улыбка была скорее похожа на предсмертную судорогу. Борька чувствовал, что с каждой минутой слабеет.

– Как я?! – не унималась супруга. – А ты как думаешь? Как я, с четырьмя дырками в пузе?!

Ей было жалко себя. Это было отличительной чертой Оли. Даже с температурой тридцать шесть и девять она слабела и заходилась кашлем при виде мужа. Своей жалости ей было мало. Ей надо было, чтобы все вокруг, включая соседей по лестничной площадке, жалели ее и заботились о ней. В те дни, когда «болела» Оля, в квартире становилось тесно от заботы и любви только ее родственников.

Сейчас помутневшим от боли, но еще не отказавшим ему разумом он понимал, что это не тот случай. Рана действительно могла быть серьезной, но чем он мог ей помочь? Без руки, со сломанной в двух местах ногой и, похоже, отбитыми внутренностями. Борька кашлянул. На подбородок хлынуло что-то теплое. Он вытерся здоровой рукой и посмотрел на бурую слизь. Не четыре дырки, но тоже не слабо, если кровь льется из природных дырок. Ему вдруг захотелось закурить. Он никогда не курил, просто видел в фильмах, как герой, прежде чем умереть, выкуривал последнюю сигарету. Борька попытался рассмеяться собственным мыслям, но кашель снова начал душить его.

– Ой, не начинай, а? – поморщилась Ольга.

«Что это? Я что-то сказал или это реакция на кашель?»

– Не время сейчас болеть, знаешь ли. Может, подойдешь и поможешь мне?

Борька засмеялся. Смех моментально перешел в кашель.

– Тебе еще смешно?!

Шувалов почувствовал, что внутри что-то лопнуло.

В глазах потемнело. Борька не слышал бред, произносимый женой. Ему стало легко, ничего не болело. Только почему-то все еще было темно, будто он провалился в какую-то ватную пропасть.

– Поднимай его, – услышал он.

Голос был знакомым. Боль вернулась вместе с голосом Славки. Борька вскрикнул.

– Тише, братишка, тише, – успокоил его друг. – Ты теперь даже идти сможешь. Больно будет, но зато мы все вместе.

Боря открыл глаза. Перед ним висела желтая каска инструктора. Шувалов дернулся. Прудников стоял у противоположной стены и помогал встать Ольге.

– Тихо, – прошипел Евгений. – Вякнешь хоть слово, я найду момент, чтобы вырезать тебе язык.

Борька потрогал лоб. Он был перебинтован, культя левой руки тоже. К ноге привязали какой-то черенок.

«Шина», – подумал Шувалов и поднялся, хватаясь за подставленное плечо Соловьева.

Евгений водрузил на его голову каску и, повернувшись к Прудникову, спросил:

– Вы готовы?

Борька напрягся – ему предстояло идти с этим монстром. Но лучше идти с одним, чем дожидаться в бессознательном состоянии десять других.

Глава 7

Мишка едва смог удержать Сергея. Тот рвался к яме, будто собирался прыгнуть следом за сестрой. Он рычал, плакал, махал руками. Болдин усадил его, но сам встал между ямой и другом. Он мог в любой момент побежать и все-таки прыгнуть.

– Сереж, мы найдем помощь и обязательно вернемся за ней. Обязательно, – попыталась успокоить его Соня.

Он поднял на нее мокрые от слез глаза.

– Там нет дна, – просто сказал он. – Я посветил туда фонариком, но свет до дна так и не добил.

– Надо идти, – сказал Миша и попытался помочь Самсонову встать. Но тот отстранился и пробурчал:

– Со мной все нормально. Я сам.

Это могло быть очередной уловкой, но Самсонов подхватил лом, отобранный у одного из нападавших, и пошел в противоположную сторону от ямы. Мишка не расслаблялся и пошел следом, готовый перехватить его в любой момент.

– Через тот проход мы можем вернуться в параллельный ходок и уже по нему добраться до выхода, – сказала Соня, подошедшая к Михаилу.

– Да, наверное, – невнятно ответил Болдин и обратился к Сергею: – Серег, сейчас направо.

Самсонов кивнул (это Мишка увидел по движению луча от фонаря на каске), но, подойдя к проходу, остановился. Повернулся к друзьям.

– Я не могу, – произнес он, развернулся и побежал.

– Ну почему?! Почему, твою мать?! Я ведь так и знал! – взмолился Мишка.

– Побежали за ним! – крикнула Соня.

– Мы его не догоним, как бы тебе этого ни хотелось, маленькая потаскушка.

Соня обомлела. Она не ожидала услышать таких слов от Мишки. Сухорукова обернулась. Болдина за спиной тоже не было. Там стояла Антонина Петровна. Соня непроизвольно схватилась за сердце, чем вызвала гнев воспитательницы.

– Руки по швам! – крикнула Антонина Петровна.

Софья послушно сложила руки по бокам. И только теперь заметила, что стоит в чем мать родила. Нет, она не была той шестилетней девочкой, но стояла голой, точь-в-точь как в тот злополучный день.

– Я видела, ты трогала себя, как грязная потаскушка.

Что она могла сказать ей? Что показывала свою пипиську в обмен на просмотр чужой? Нет. Это было еще позорней, чем просто трогать себя.

– Ты трогала свою дырку, – сказала, как отрезала, воспитательница.

– Нет.

– Я у тебя не спрашиваю, – огрызнулась старуха. – Итак, ты трогала свою дырку. А знаешь ли ты, малолетняя потаскушка, для чего тебе эта дырка?

Соня не могла понять, спрашивает ее Антонина Петровна или это одна из реплик ее монолога, но на всякий случай мотнула головой.

– Эта дырка для двух вещей. Чтобы рожать детей и чтобы грешить. Ты выбрала второе, – рявкнула старуха.

– Почему вы так говорите? – едва сдерживая слезы, спросила Соня. Ей было стыдно, что она осталась в одной каске, что эта старуха выговаривает ей, взрослой женщине, о грехопадении.

– У тебя есть дети? – спросила Антонина Петровна.

– Нет, – робко ответила Соня. Ей в каждом вопросе (и не вопросе тоже) слышался подвох.

Старуха развела руками, мол, а я о чем.

– Но пользовалась ты ей не раз.

Снова вопрос наставницы больше походил на утверждение, поэтому Сухорукова решила переспросить. Так, на всякий случай.

– Что?

– Я говорю: ты не целка! – повысила голос воспитательница совсем чуть-чуть, но Соне показалось, что от ее голоса задрожали своды коридора.

Оставаться девственницей в двадцать пять лет вряд ли позволила бы себе хоть одна современная девушка. Разве что если она пролежала в коме последние лет десять или родилась в семье религиозных фанатиков. Нет, конечно, были и исключения из правил. Но они настолько редки, что были практически незаметны. Сухорукова не была исключением, не родилась в религиозной семье и не лежала в коме. Да и трудно оставаться девственницей в замужестве, в котором она пробыла три года. Бог не дал им детей. А потом забрал и Сашку.

– Мы пытались, – прошептала Соня. – Мы очень хотели детей.

Ее голос стал уверенней, и Сухорукова подняла голову на Антонину Петровну. Старухи не было. В коридоре, кроме Сони, вообще никого не было.

* * *

Сергей несся сломя голову не потому, что за ним могли бежать Мишка с Соней, а потому, что так он хотел отвлечься от мыслей. Плохих мыслей, кружащих над ним, словно мухи над сгнившим трупом. Они все здесь трупы. Эта мысль была одна из тех «мух». Кто-то раньше, кто-то позже, но они все умрут. Наташа уже умерла. Он не смог сдержаться и заплакал. Его сестренки больше нет.

Самсонов остановился и с силой ударил ломом о стену. Потом еще раз и еще. Еще и еще. Пока руки, обессилев, не выронили металлический прут. Сергей сел рядом и заплакал навзрыд. Теперь ему было наплевать, что его кто-нибудь застанет за таким постыдным для мужчины делом. Тем более самое постыдное, что он сделал в своей жизни, это был дурачок Федька. Издеваться над инвалидом, а потом еще и изнасиловать его? Никого не напоминает?

Сергей вытер слезы. В этой местной легенде три ублюдка насилуют инвалида. Ну, или инвалидов. В общем, сестер. Потом ублюдков затаскивают в шахту и убивают. Тут все правильно, как говорится, по делам их. Но вдруг Сергей Самсонов понял, что не случайно оказался здесь. Кто-то узнал о его преступлении и заманил сюда. Нет, это мало походило на правду. Если Наташу к этому делу и можно было притянуть как сестру, то ни один из теперешних друзей и знать не знал его тогда. Кроме Сони. Здесь что-то другое.

«А что, если за каждым, кто сейчас бродит по коридорам шахты, есть что-то? Какой-нибудь грех, за который положена смерть».

Опять из этого предположения выпадает Наташенька. И не только потому, что она его сестра и априори не могла чего-нибудь натворить. Хотя именно поэтому и выпадала. Выпадала… Падение. Мысли-мухи вернули его к смерти сестры. Она перед смертью с кем-то разговаривала, как и он несколько минут назад. Не с Федькой и не с его воспеткой (она их и знать не знала), Наташа разговаривала с тем, кого очень хорошо знала.

Тимур, не уходи, пожалуйста.

И еще.

Я люблю тебя.

Она не только его знала, она его близко знала. Теперь оставалось догадываться, что произошло между ними такого, из-за чего умерла Наташа. Ответ был где-то рядом, где-то на поверхности. Черт! Как он хотел на поверхность. Может быть, на дневном свету эти трупные мухи разлетелись бы в разные стороны и позволили бы ему жить. Жить, не думая ни о насилии над тихим дурачком Федькой, ни о смерти сестренки, ни о собственном наказании. А оно неизбежно и неотвратимо, как восход солнца.

«В твоем случае закат», – подумал Самсонов и снова заплакал.

* * *

Прудников остановился передохнуть.

– Давай, покури, – сказал он Ольге и усадил у стенки. – Эй, бульдозер, – в шутку обратился Славик к Евгению, – сбавь обороты, а то мы с Олей не поспеваем. И вообще, давайте отдохнем.

Борька что-то невнятно пробурчал. Но скорее это было «да», чем «нет». Они сели друг напротив друга и впервые за весь злополучный поход решили сопоставить факты и подвести итоги. В идеале это надо было делать всем вместе, но так уж сложилось, что сейчас кто где. А в их случае компания больше чем из двух человек вполне могла придумать что-нибудь дельное.

– Первый вопрос. Кто за нами охотится?

Для Славы эта тема была жизненно важной (в прямом смысле), и поэтому он решил начать с нее.

«Авось, куда-нибудь вырулим», – подумал он.

– Я видел деревенских, – едва слышно произнес Борис.

– Что странно, они были без фонарей, – сказал Славик.

– Тут ничего странного, – вставил Евгений. – В горах у нас был один проводник. Так он нас проводил по таким местам, где мы с головы не снимали аппарат ночного видения.

– Тут ясно. Это местные, и они хотят нас убить, – подытожил Слава. – Давайте попытаемся понять их мотивы.

– К чертям мотивы! – взревел Женя. – Когда кто-то кого-то хочет убить, мотив только один – деньги.

– Я тебя услышал, – деловито произнес Прудников. – Ты считаешь, что нас хотят убить из-за денег? Борька, сколько у тебя в карманах?

Шувалов хохотнул и тут же закашлялся.

– Придурки, – прошипела Ольга.

– Да вы просто бестолковые. – Женя встал и начал расхаживать по коридору взад-вперед. – Предположим, что они здесь спрятали золото, много золота. И чтобы мы его не нашли, они решили нас убить.

– Очень убедительно. Но что им помешало сделать это, к примеру, перед нашим спуском? – начал Вячеслав. – Или еще лучше, когда мы поднялись бы с золотом на поверхность.

– Может, это как-то переплетено с легендой? – подала голос Оля.

Прудников, глядя на жену друга, практически всегда отметал мысли о наличии в ее черепной коробке мозга, а о том, чтобы из ее рта вылетело что-то разумное и в тему, даже и не мечтал.

– Какой легендой? – Соловьев остановился и посмотрел на девушку. – Какого хрена ты ее посадил?! Ей лежать надо.

Славик подошел к Ольге и положил ее на спину.

– Ну, ты как?

– Так как насчет легенды? – спросила она, будто это ее волновало больше, чем собственная жизнь.

– Может быть, это золото проклято сестрами и его нельзя выносить на поверхность? – спросил Евгений, но, не дождавшись ответа, продолжил рассуждать: – Но тогда почему они позволили нам спуститься сюда?

– Чтобы поиграть с нами.

* * *

Соня замерзла. Она обняла себя руками и медленно пошла по коридору. Сотни голосов заполнили ходки шахты. Дети смеялись и что-то кричали. Софья даже чувствовала их присутствие, но как только она оборачивалась, это чувство пропадало и раздавался детский смех.

– Кто здесь?

Она нервничала.

– Софочка – красная попочка!

Соня обернулась – никого. И снова смех. Как тогда, в детсадовской группе.

– Где вы? Покажитесь.

Хотела ли она их видеть? Сухорукова сомневалась. Если здесь и есть кто-нибудь, то она не была уверена, что он или они ей понравятся. Вдруг детский смех стих, и Соня услышала новый звук. Звук шагов приближался. Человек четко ставил ногу, будто марширующий солдат. Первая мысль была, что это Евгений Соловьев. Он один среди них был военным. Но какого хрена он ведет себя как на плацу?

– Кто здесь? – спросила Соня.

Шаги стали такими сильными, что, казалось, может произойти обрушение. И как этого не слышат Мишка и Сергей? Или они уже далеко? Шаги стихли. В проходе стало так тихо, что Соне показалось, будто она оглохла.

– Здравствуй, кошечка.

Она не была уверена, что голос принадлежит именно ему, но «кошечкой» ее называл только Саша. Она подняла голову так, чтобы луч фонаря осветил человека. Но как она ни старалась, Соня видела только тело в камуфляже. Может, это Евгений решил пошутить? Он был одет точно в такую же форму. Но тогда откуда – «кошечка»?

– Кто ты?

– Так ли уж важно, кто я, когда вокруг такое?

– Какое – такое?

Соня не то чтобы не поняла, о чем говорит этот человек. Он теперь не пугал ее. Он ее злил.

– Вы сами пришли на смерть…

– Да кто ты, твою мать?!

– Я пришел, чтобы предостеречь тебя, кошечка.

Человек вышел из тени. Соня подняла глаза на собеседника. Посеревшее лицо в трупных пятнах не отталкивало. Она узнала бы его в любом состоянии. Александр Сухоруков подошел к ней и обнял. Ее не пугало, что она сейчас обнимается с трупом. Ведь это же ее муж!

– О чем ты говоришь? – спросила она, когда Сухоруков отстранился.

– Берегись Женьки…

– Что? Почему?

Но ее вопросы улетели в пустоту, в черные коридоры заброшенной шахты. Соня сидела на земле, обняв колени, абсолютно одна. Каска с выключенным фонарем лежала рядом.

«Берегись Женьки».

Вот здорово. Насколько она поняла, речь шла о Соловьеве. Последняя надежда выбраться отсюда была уничтожена. Но почему последняя? Да, Евгений бывал не раз в экстремальных ситуациях и лучше их ориентировался на месте, но, как говорится, дуракам и новичкам всегда везет. Хотя она не причисляла себя ни к одной из этих групп, Соня все-таки верила в свое счастливое спасение.

Софья встала. Смахнула слезу, водрузила на голову каску, включила фонарь и пошла вниз. Она чувствовала, что Мишка где-то рядом.

* * *

Мишка шел целенаправленно. Он не собирался бросать Серегу. К тому же при следующем нападении, несмотря на то что Соня прекрасно показала себя в бою, Болдин лучше бы чувствовал себя спиной к спине с другом мужского пола.

– Соня, ты идешь? – крикнул он, не оборачиваясь.

– Да! Ты не мог бы сбавить шаг? Несешься как паровоз.

– Серега нас не будет сидеть и ждать.

Но он ждал. Практически сразу Мишка услышал плач, а потом фонарь высветил из темноты сидящего у стены Самсонова.

– Серега?

Парень поднял голову, поспешно вытер слезы и, опершись о лом, встал.

– Серега, ты нас ждал?

Самсонов попытался улыбнуться. И Мишка понял, что Сергей думал о том же, о чем и он пять минут назад. В темных коридорах лучше держаться друг друга. Болдин знал по себе, как влияет одиночество на психику. Сколько мыслей приходит в голову. В основном они все нехорошие. Кружат в голове и зудят, зудят, словно мухи. Такие большие, зеленые. А когда их давишь, раздается хруст, от которого хочется кричать. Нет, он не хотел бы ни в коем случае остаться один. Никогда.

– Можно вернуться назад, – сказала Соня. – Пройти в параллельный ходок и двинуться к выходу.

– А так разве нельзя? – попытался возразить Мишка.

– Нет. Если идти туда, – она показала за спину, – там провал. А если туда, – указательный палец ткнул в освещенный фонарями коридор прямо перед собой, – то мы можем в лучшем случае выйти к стволу, через который мы спустились сюда. Но тогда не факт, что мы найдем хоть кого-то из своих.

Молчание для Мишки было равносильно одиночеству. Зеленые мухи начали кружить в голове.

– Ладно, давайте вернемся к тому проходу, – согласился Болдин.

Сначала Миша сомневался в правильности направления. У них не было ни компаса, ни карты, но Сухорукова знала, куда именно им идти. Болдин не разделял ее уверенности до тех пор, пока не вспомнил, что ходки и спуски в шахте расположены под наклоном. Они шли с нижней точки, то есть вверх. В принципе, заблудиться трудно. Единственным препятствием могли стать провалы и завалы. Ах да, еще и озверевшие люди. Рой мух не заставил себя долго ждать. Чтобы не сойти с ума, Мишка спросил:

– Ребят, а что вы думаете о нападавших на нас?

– Мне кажется, за этим стоит Финагин, – сказала Соня.

– Почему? – спросил Миша, не дав взлететь ни одной из мух-мыслей.

– В деревне я заметила, что у него есть определенный авторитет среди жителей. Особенно среди тех, кто у него работает.

– И?

– Ну, я уже говорила, мужик, за которым я пошла, был с фермы Финагина. Потом, когда они напали на нас в первый раз, среди нападающих я снова увидела его.

– Ну, тут все ясно, – проговорил Миша. – А как быть с трупами или ранеными, я уж не знаю… Куда они делись?

Снова тишина. Мишка даже знал, о чем думает каждый из них. Он и сам хорошо помнил, как последний ублюдок подошел к яме и исчез. Не упал вниз, не перепрыгнул, а просто исчез. После этого и все убитые пропали, будто и не было никого. Немного странновато для живых.

– Я думаю, то, что нас убивает, не человек, – вдруг сказал Самсонов.

– Что за бред?! – вскрикнула Соня.

– Ты же сама видела Антонину Петровну, – упрекнул ее Сергей. – Я тоже видел…

– Ты видел нашу воспитательницу? – недоверчиво спросила Софья.

– Да, – солгал Сергей. – Я видел. И Наташа перед смертью кого-то видела.

– С чего ты это взял?

– Она разговаривала с каким-то Тимуром.

– У нее был такой знакомый? – Соня спрашивала так, будто подозревала в чем-то Сергея.

– Нет! – крикнул Самсонов. – Я не знаю. Оказывается, я о многом не знал.

* * *

Прудников взвалил на спину Ольгу. Девушка застонала. Она была без сознания почти на протяжении всего пути и пришла в себя только на привале. Отключилась снова, когда Прудя попытался взвалить ее на плечи. Инструктор действительно оказался сволочью, как и говорила Олеся. Он спросил как-то, не умерла ли Оля. После отрицательного ответа Славки Женя добавил:

– Странно. Раненных в живот так транспортировать нельзя. Это стопроцентная смерть.

– Что?! – крикнул Прудников. Будь у него за плечами рюкзак, а не раненый человек, он бы, конечно, скинул его и врезал наглецу. Ну, или попытался врезать. А так у них обошлось все словесной перепалкой.

– Что ты сказал?!

– Я говорю, ее надо было бы на носилках переносить.

– Но почему ты не сказал раньше?!

– И что бы ты сделал? Если носилки мы и сделали бы, то как быть с этим?

Борька, будто поняв, что говорят о нем, застонал.

– Он бы что, бежал следом?!

Тоже верно. Борька едва передвигался с поддержкой, а сам просто не сдвинулся бы с места. А таскать их по очереди было бы бессмысленным занятием. А так Ольга умрет и все, таскать надо будет только одного. И то до первого нападения. Славка не был уверен, выживет ли он, а Борьку убьют, точнее, добьют первым.

– Воды, – прохрипела Оля.

– Не вздумай, – услышал он голос Соловьева. – Смочи ей губы и все. Ей пить нельзя.

Славка подумал, что вояка сейчас пошутит насчет дырок в ее пузе, но инструктор промолчал. «Ну и кто из вас большая сволочь? Он или ты, кому в голову лезет всякая хрень о жене друга?»

Прудников опустил девушку, достал фляжку с водой. Смочил край рубашки и провел по губам Оли. Она застонала и облизнула губы.

– Еще, – прошептала девушка.

Славка провел влажным краем рубахи по губам, перед этим снова обозвав себя сволочью. Ему в слове «еще» вдруг послышались не те нотки. И пошлые мысли не заставили себя долго ждать. Он посмотрел на полные влажные губы подруги, на ее язык.

«Среди ее многочисленных дырок есть и та, что тебе нужна».

– Нет! – слишком громко сказал Прудников и поспешил взвалить на себя Олю.

– С кем ты там? – спросил Евгений.

«Со своей совестью», – подумал Слава, а вслух сказал:

– Сам с собой.

Они пошли дальше, но влажные губы и язык Ольги не выходили из головы. Ее груди нежно давили на спину. Он почувствовал, как возбудился. Возбуждение не прошло, даже когда он понял, что на его спину давят выпуклости кишок, вылезшие из ран. Они пульсировали и приглашали. Прудников вспомнил, когда обрабатывал ее живот. Кроваво-красные губы-раны, а посередине язык-кишка.

Славик понял, что девушка пришла в себя, когда ее рука поднялась и погладила его по животу. Может, просто держится. Но ему хотелось, чтобы не просто. Она ему нравилась всегда, но жена друга и все такое. К тому же сама она к нему не проявляла никаких эмоций. Будто не было Славки. Впрочем, к нему так относились все, за исключением друзей. Сейчас же она проявляла интерес не только к нему, но и к его «дружку». Рука поползла ниже, коснулась пояса и полезла под него.

Ему показалось странным то, что девушка проделывала это молча. Оно понятно, конечно, она не хотела, чтобы Борька узнал. Но это почему-то напомнило Славику какой-то фильм ужасов, в котором рука действует сама по себе. Оля, будто прочитав его мысли, прошептала ему что-то на ухо и сдавила вставший член. Прудников успокоился, когда ее рука нежно «передернула затвор». Он не хотел так, но для начала, для прелюдии вполне сойдет.

– Женилка-то выросла уже, а?

Запах сигарет и алкоголя ударил в нос. На плечах Прудникова висела гостья из его детства.

* * *

Оля чувствовала себя очень плохо. В животе, казалось, кто-то забыл раскаленную сковороду и постоянно подливал масла на жарящиеся кишки. Но она уже не могла ничего. Ни кричать, ни шевелиться не было сил. Огонь разгорался внутри с новой силой. Ей нужна была вода. Только вода могла затушить внутренний пожар.

– Воды, – прохрипела она.

Ей казалось, что она отрыгнулась. Это к смерти. Она где-то слышала, что люди, находящиеся при смерти, не контролируют свой организм. Отрыгиваются, пускают голубков, да и обделаться могут. Хотела ли она подобной славы? После кончины ей, конечно, будет все равно, но вот сейчас… Нет, не хотела.

– Воды, – снова сказала она.

Кто-то передал ей бутылку спрайта. Она приняла ее и осмотрелась. Они находились на поляне пролеска за городом. Свет лился из фар двух машин, стоящих друг напротив друга.

«Веселая компания», – подумала Оля и отпила спрайта из бутылки.

Огонь в животе погас моментально. Но она хотела еще воды и поэтому жадно присосалась к бутылке.

– А ну, дай сюда! – Здоровый парень в толстовке с надписью No limits на груди выбил бутылку из ее рук. Горлышко больно ударило по зубам, и Оля скривилась.

Парни вышли из машин. Первым шел Ваня. Он отстранил парня в толстовке и улыбнулся.

– Дашь всем?

Ольга удивилась – Иван спрашивал. Она неуверенно мотнула головой.

– Я-то тебя понимаю прекрасно. – Улыбка не сходила с его лица, и это пугало больше, чем агрессия здорового парня. – А вот Антон поймет вряд ли.

Антон – парень в толстовке, демонстративно бросил бутылку о землю, зарычал и начал топтать ее. Несмотря на плохие актерские данные, он смог напугать Ольгу. Сценка, разыгранная Антоном, превращала его из злодея в шута, но девушке было не смешно. Она поняла, что он делает это не столько для нее, сколько для своих друзей. Эдакая шутливая зарисовка перед сценой насилия. Даже если Оля отдастся сама, эта сцена не перестанет быть сценой насилия.

– Что скажешь?

Что она могла сказать? Ребята, отпустите меня, пожалуйста, я так не хочу? Скажи она так, они ее непременно убьют. Изнасилуют и убьют. Они могут. Подобные слухи кружили вокруг этой компании. Именно из-за этих слухов Ольга и связалась с Иваном. Ей надоело дома смотреть на идиота, ищущего экстрима, она хотела трахаться с человеком, живущим в этом экстриме. Да, Ванька был бандит, и это ей нравилось до этой самой ночи, когда он решил поделиться ею со своими корешами. Она почувствовала, как в животе снова начало жечь. «Это страх», – подумала она.

– У меня есть подруга, – вдруг сказала Ольга.

Парни одобрительно загудели.

– Только вы меня отпустите, – ее просьба прозвучала настолько робко, что Ольга не была уверена, услышали ее или нет.

– Хорошо, – на удивление быстро согласился Ваня. – Зови свою подругу.

Ольга трясущейся рукой набрала телефон Ирки. Она никогда не была ей подругой. Оля была выше всех этих серых мышек. Ирка бегала за ней как хвостик, поэтому на предложение приехать на окраину города к «Восточной кухне» она согласилась без вопросов. Когда Ирку усадили в одну из машин, Ольга повернулась к Ивану и спросила:

– Ты меня отпустишь?

– Проваливай!

– Что?

– Я сказал, убирайся.

Парень открыл дверцу и вытолкнул девушку из машины. Она упала в грязь, но вставать не спешила. Оля выжила. Пусть она валялась в грязи на обочине, но эта грязь ей показалась намного чище той, в которую ее собирались макнуть эти «экстремалы». Она встала и тут же оказалась в темном коридоре шахты. Напротив нее стояла Ирка. Обнаженное тело было вымазано в крови. На первый взгляд было трудно определить, ее это кровь или нет.

– Не бойся, – произнесла Ира.

Она откинула прядь волос, испачканных кровью, со лба. Только теперь Ольга увидела, что половина лица была смята. Сквозь кровавую маску торчали осколки костей и зубов. Глаз вытек. Ольге показалось, что сквозь дыру в черепе она видит пульсирующий мозг.

– Не бойся, мы ведь подруги.

Несмотря на то что Ольга очень в этом сомневалась, слова изуродованной девушки ее успокоили. Так стало легко. В животе больше не пекло, она вообще не чувствовала ни живота, ни конечностей.

– Я пришла забрать тебя с собой.

– Зачем это?

– Ну, ты же брала меня с собой к парням…

– Нет. Я не хочу! – закричала Оля и хотела убежать. Она развернулась, но Ира уже была перед ней. Четыре резких удара в живот, и боль снова вернулась. Жгучая, будто кто-то разжег костер у нее внутри. Оля потрогала живот. Четыре напухшие и сочащиеся раны.

– Теперь тебя, тварь, на всех хватит, – прошептал Иван и поволок ее в темноту туннеля.

* * *

– Послушайте, – Соня бегала от Мишки к Сергею и обратно. – Если мы не поймем, кто нас хочет убить, то мы не сможем с этим бороться.

– А я вам говорил еще там, в деревне, у них здесь хрень какая-то творится. Вы мне не поверили.

– Поверили – не поверили. Что ты как маленький? У нас есть конкретная ситуация, и надо решить именно ее и именно сейчас…

– Да прекрати ты разговаривать с нами, как со своими подчиненными! Ситуация, задачи… Нам всем кабздец!

– Послушайте, – подал голос Сергей. – Нас убивают наши воспоминания. Плохие воспоминания.

Тишина напрягала еще больше, чем разговоры о смерти.

– Ну и?.. – Мишка развел руками. – Мы знаем, кто нас хочет убить. И?

– Что и?.. – разозлилась Соня.

– Как мы будем с этим бороться? – спросил Болдин и улыбнулся. – Подожди-ка, я догадаюсь. Как можно бороться с плохими воспоминаниями? Ах да, потеря памяти! Сможем мы потерять ее все сразу? Сомневаюсь. Подождите, подождите. Что же еще? Точно. Смерть! Очень чудное лекарство против любых воспоминаний. Поздравляю, скоро нас всех исцелят.

– Прекрати паясничать! – одернул его Серега. – Здесь все намного серьезней.

– Я заметил. – Мишка показал на порез на руке. – Но давай серьезно. Воспоминания не могут убить. По крайней мере, воспоминания – это не мужики с топорами. Да, они ранят, но только душу. Понимаешь? Душу. А эта хрень мне кишки чуть не выпустила. По-твоему, это воспоминания?

Самсонов пожал плечами:

– Я не знаю. Я просто сказал, что мне пришло в голову.

– Это тебе не то, что надо, пришло в голову, – строго сказал Мишка. – В голову может прийти такое, что…

– Ладно. Давайте решать проблемы по мере их поступления, – сказала Соня. – Сейчас нам надо найти ребят.

– Согласен, – кивнул Сергей.

– Не возражаю. – Мишка остался недоволен разговором, но предложение Сухоруковой принял. – Тем более я бы хотел узнать у остальных об их плохих воспоминаниях. – Он даже не улыбнулся. Он был абсолютно серьезным.

Сергей взял покрепче лом и пошел вверх по рельсам.

– Двинули.

Мишка достал нож, покрутил в руке и снова убрал. Руки не потели – хороший знак.

– Соня, ты идешь?

Сухорукова кивнула и пошла за Сергеем. Болдин постоял еще немного, потрогал рану (кровь запеклась, но рука ныла) и пошел за друзьями.

– Хрень все это, – прошептал Мишка. – Если воспоминания убивают, то я должен буду умереть.

* * *

Борька вскрикнул и осел у стены.

– Извини, но приехали, – с издевкой произнес Женя. – Стой!

Соловьев обернулся и только сейчас заметил, что Прудников со своей ношей отстал.

– Эй! – позвал он.

Тишина.

– Что-то твой дружок бросил тебя. Я вот думаю, – Евгений повернулся к Борису, – не трахает ли он ее где?

Борька застонал.

– Что ты говоришь? Ты тоже так думаешь? Поздравляю тебя, ты рогоносец.

Евгений улыбался, но глаза были злыми.

– Ну что, рогоносец, – Женя оглянулся, – удачное время вырвать тебе язык?

Борька снова застонал. Евгений подошел к нему и присел на корточки.

– Я смотрю, ты и без ампутации не больно разговорчив. Может, оставить, а? – Соловьев достал нож. – Ну-ка, давай посмотрим. – Он надавил на челюсть Шувалову, чтобы тот открыл рот. – Давай, дружок.

– Ты не думаешь, что сдохнешь раньше, чем он?

Соловей отскочил в сторону. Из темноты вышел Сухоруков.

– Саня? – выдохнул Борька.

Саша посмотрел на Шувалова, подмигнул ему и прошел мимо.

– Ты, гад, решил поубивать моих друзей?

– Друзья-то у тебя так себе, – распалялся Евгений.

– Может быть, только гадов среди них нет.

Женя встал в боевую стойку. Нож то выскакивал, то прятался за руку, придавая ему уверенности. Он знал, что это чувство обманчиво. В Сухорукове уверенности больше, даже без оружия. К его удивлению, Александр даже и не спешил доставать нож. При первой встрече в этой шахте с Сухоруковым Евгений готов был драться с ним. Был стимул – золотишко. Но здесь не было ни грамма этого благородного металла. И тут Женьке пришла на ум, как ему показалось, спасительная мысль. Если он оставит в покое Бориса и убежит отсюда, то Сухоруков не тронет его.

– Беги, – приказал Саша.

Евгений вложил клинок в ножны и медленно пошел назад.

– Беги, – еще раз сказал Сухоруков.

Соловьев развернулся и побежал. Александр улыбнулся опешившему Борису и исчез.

* * *

Славка скинул с себя девицу и отпрыгнул. Споткнулся и упал. Он понял, что встать времени нет, и, чтобы возможная опасность была перед глазами, быстро перевернулся на спину. Там никого не было. Каска каким-то образом удержалась на голове, и фонарь высвечивал только темноту. Вячеслав немного отполз на спине и встал. Он слышал смех пьяных подростков и голос потаскушки, опозорившей его в тот день.

Слава пошел по стенке. Голоса из темноты то затихали, то звучали с удвоенной силой.

– О, женишок мой! – вскрикнула девица.

Прудников напрягся. Он услышал еще один голос. Среди гогота пьяной молодежи едва был различим детский голосок напуганного мальчика.

– Ну что, будем жениться?

Славка передумал убегать. Он быстрым шагом пошел на голоса. Вдруг все стихло. Прудников замер. Сделал неуверенный шаг и попал во двор, залитый солнцем. Скамейка у подъезда была пуста. Славик выдохнул, но шорох в кустах заставил его посмотреть в ту сторону.

– Не надо!

– Покажи свою пипиську! – потребовала девушка и ударила мальчика по лицу.

Она навалилась на ноги жертвы, а два парня держали руки. Прудников понял, что этот мальчик он сам.

– Оставь его, сука!

Славка и сам не ожидал, что эти слова выскочат раньше, чем он подумает. Было поздно. Светка… Ее точно звали Светка. Светка подняла голову на помешавшего им веселиться.

– Че ты сказал, дядя?

В обычной ситуации Прудникова едва бы напугали три обкуренных подростка, но сейчас он испугался. Его затрясло, и он потянулся за топором. После того, как не обнаружил топора, ему стало страшно по-настоящему. Славик стоял голый в собственном дворе перед озлобленной молодежью.

– О, да у тебя женилка что надо, – произнесла девушка. – Дашь потрогать, дядя?

– Даст, куда он денется.

Два парня вышли из кустов, и в следующий момент они оказались в темном коридоре шахты. Славик снова ощупал себя. Одежда на месте, каска с фонарем на голове. Он попятился. Кто-то стоял за спиной.

– Покажи пипиську, дядя! – рявкнула девица.

Славка выхватил топор и развернулся. Твари исчезли. В свете фонаря лежала Ольга. Она была мертва.

«Поздравляю, – прозвенел в голове голос Соловьева, – пока ты здесь берег свой член, жена друга окочурилась».

Прудников подошел к девушке, попытался нащупать пульс. Ольга определенно была мертва.

«Зато твоя пиписька жива».

Это был голос Светы. Вячеслав, не дождавшись, пока тварь появится, побежал.

* * *

Борька то терял сознание, то снова приходил в себя. Он находился в собственной квартире у кровати со спящей проституткой.

«Что я мог ей там порвать?»

«Это месячные, придурок!»

«Она ранена! Надо вызвать «Скорую»! Срочно!»

«Психушку себе вызови! Он у вас вообще баб видел?»

И тут же раздавался смех. Смех пьяной женщины.

Борька открыл глаза. Снова эта шахта. Черные грязные коридоры злополучной шахты, от которых его воротило. Сознание стало настолько чистым, что Шувалов даже засомневался в своей физической неполноценности. Ему казалось, что сейчас встань он, то сможет даже побежать, размахивая руками. Обеими руками, черт возьми! Но нет! Он поднимал культю левой руки с пропитанным кровью бинтом на конце и снова терял сознание.

Ему виделись парни, смеющиеся над ним. Пьяная девка, орущая о месячных. Все повторялось и было до отвращения знакомо. Комок рвоты подступил к горлу, обжег кислотой глотку и выплеснулся из него ядовитой вонючей жижей. Он уперся тогда еще двумя руками в прикроватную тумбочку и отдышался.

– Он у вас баб, что ли, не видел?

«Заткнись! Сука, заткнись!»

– Это месячные, придурок!

«Заткнись! Сука, сука, заткнись, проклятая сука!»

Его снова вырвало. Только теперь обожгло все нутро, будто его вывернуло наизнанку. Борьку рвало кровью. Он запаниковал. Смех друзей и вопли пьяной девицы стихли. Только что-то клокотало внутри него. Будто что-то оторвалось и билось в поисках выхода.

«Я умираю», – подумал Борька и поднял голову в поисках друзей. Его мутный взгляд наткнулся на выход из комнаты. Спасительный выход. Он вытер рот и подбородок от крови и пошел к двери. Борька уперся в дверной проем. В глазах стало совсем темно. Когда дверь ударила по пальцам и левую руку пронзила боль, Борька прозрел. Он не умирает, он уже мертв!

Чернота тоннеля была роднее, чем свет комнаты из его прошлого. Рука ныла. В том месте, где ее не было, она болела, словно ее переехал гусеничный трактор. Ногу он вообще не чувствовал.

«Какого хрена я вообще здесь сижу?»

Вероятность того, что здесь кто-нибудь пройдет, была минимальной. А если встать и пойти по тоннелю вверх? Шанс кого-то встретить может и не появиться, но вот вероятность сдохнуть была велика. Так что ради этого стоило и попробовать. Чем подыхать здесь, пролеживая бока, лучше умереть в движении. Так говорила его бабушка. И она, черт возьми, была права.

Шувалов попытался встать. Но чертова нога не давала ему пошевелиться. Два черенка, туго примотанные к ноге веревкой, немного сковывали движение не только самой ноги, но и всего тела. Он хотел отвязать их, но передумал. Тогда сломанные кости снова разъедутся, причиняя жуткую боль.

Борька еще раз попробовал встать. Он подобрал под себя здоровую ногу, покрепче уперся правой рукой в стену и рывком встал. Огромное усилие на правую ногу привело к сковыванию мышц. Еще рывок, и Боря все-таки встал. Когда-то здоровая нога теперь ныла не меньше сломанной. Если откажет и она, то все…

«А если я снова потеряю сознание?»

– Держись, дружище.

Кто-то сильно взял его за локоть.

Глава 8

Сережка знал, что за ним наблюдают. Федька это или Наташа, он не знал, но присутствие призраков он просто чувствовал. Уверенность в том, что их хотят убить воспоминания, сошла на нет. Теперь появление призраков и воспоминаний он мог объяснить тем, что человек перед смертью вспоминает то, за что ему особенно стыдно, за что его до сих пор гложет совесть. Кто-то вспоминает потрепанный журнал, украденный из читального зала, кто-то слепых котят, копошащихся в мешке на берегу пруда, а кто-то вещи и посерьезней. Например, групповое изнасилование слабоумного. Серега жутко боялся разоблачения и тогда, почти десять лет назад, и сейчас. Он не знал, имеют ли подобные дела срок давности. Это не столь важно. Его совесть окончательно стирала все сроки давности и изводила его, будто он совершил это вчера. Сергей даже почувствовал легкое похмелье, как тогда, хотя вчера не выпил ни грамма.

Мишка и Соня прошли вперед. Он все еще видел их. Сергей намеренно отстал, чтобы друзья ничего не заметили. Он понимал, что, судя по его логике, у них у каждого есть что вспомнить. Самсонов помнил только Софочку. Софочка – красная попочка. Или «дырка нужна для того, чтобы рожать детей… и для греха». Да, точно. Эта старая сука Антонина Петровна при них говорила такие вещи. Если ее рожа привидится в темноте тоннеля, то мало не покажется. Кстати, Сонька первая сказала, что видела ее. Значит, ее действительно волнует именно тот случай. Да это цветочки по сравнению с тем, что чувствовал Сергей. Будь у него такие воспоминания, он бы вообще не парился, просто отгонял бы эти мысли свернутой в трубочку газетой и шел бы дальше. По сути, даже его воспоминания не могли ему навредить. По крайней мере, ему хотелось бы в это верить. Федька-дурачок мог разве что случайно наступить на ногу и все. От него вообще исходил один позитив.

«Да, но это было до того, как вы его обидели. А обиженный человек готов на многое».

«Ты мне не сделаешь больно? – вспомнил он слова Федьки, произнесенные у ямы. – Обещаешь?»

– Обещаю, – произнес Самсонов вслух и поднял голову.

Соня и Мишка недоуменно смотрели на друга.

– Мы что-то пропустили? – спросил Болдин и улыбнулся.

– Нет, вы как раз вовремя, – попытался отшутиться Сергей.

– Не увиливай. Кому ты что обещаешь? – Не в пример парням Соня была серьезна. – Мы должны об этом знать.

* * *

Евгений увидел то место, где они оставили Марину с Олесей. Он, конечно, не думал, что они встанут как вкопанные и будут их ждать, но в их же интересах было дождаться парней. Хотя о каких интересах может идти речь? Если Марина не стояла на месте, потеряв каску с фонарем, то что говорить, когда у нее появился этот фонарь. Пусть он на голове Олеси, все-таки вдвоем можно вполне добраться до выхода. Тем более, она сказала, что знает без карты, где выход. Хороша, сучка!

«А ты чем лучше ее? Бросил двух раненых на одного, а сам здесь рассуждаешь о том, как тебя, несчастного, кинули».

Несмотря на то что кинули его, он восхищался девицей. Молодец. В первую очередь надо спасать себя, любимую, а потом уже… Вдруг он услышал, как что-то чавкнуло под ногами, будто он вступил в лужу. Он опустил голову, свет фонаря скользнул по чему-то белому и осветил черную лужу. Женя присел и посмотрел в сторону белого предмета. Что бы ни было разлито на полу, Соловьева теперь больше всего интересовала белая кроссовка. Только когда Евгений понял, что в довесок к кроссовке в темноте лежит тело, обутое в него, он отшатнулся. Потом, придя в себя, осторожно взялся, как ему тогда показалось, за единственную ногу. Когда Женя потянул, правая нога оказалась завернутой под левую. Но самый главный сюрприз его ждал потом.

Евгений аккуратно тянул, будто боялся разбудить спящего человека. Еще задолго до того, как показалась рука с колечками, он понял, что перед ним Олеся. Еще чуть-чуть. В свете фонаря появилась грудь, колышущаяся при каждом движении. Завораживающее действие. Лишь поэтому он не сразу понял, что у девушки отсутствует голова.

– Черт! – выругался Женя. – Что у них тут произошло?

Подрались из-за фонаря? Кто победил, понятно. А потом что? Марина не смогла снять каску и отрезала голову вместе с ней? Бред. Конечно, здесь много странного, и пропажа головы Садовниковой всего лишь одна из странностей. Но на взгляд Соловьева, если не считать мистическое появление Сухорукова, кража головы было самым странным. И жутким. Евгений побывал во многих местах, да и повидал многое, но здесь творилось что-то из ряда вон выходящее. И тут Женя впервые за всю экспедицию подумал об обещанном гонораре. Эта сучка приволокла его сюда, пообещав приличные деньги. Но судя по происходящему, хрен он что-либо получит вообще. Может быть, в виде небольшого бонуса его выпустят отсюда живым. Может быть. В чем Соловей сейчас, глядя на обезглавленную девушку, очень сильно сомневался.

* * *

Борька едва держался на ногах. Прудников подхватил его, когда тот падал.

– Ничего, Борька, дойдем.

– Где Оля? – прохрипел Борис.

– Оли больше нет. Она умерла, – к удивлению Славы, слова дались ему легко, будто он говорил о стерилизации кошки.

Горести по поводу гибели любимой на лице Бориса он не увидел бы даже при сильном желании. Восковая маска боли вместо румяного лица.

«Оттяпай тебе руку и ногу, и смерть жены ты воспримешь как потерю еще одной конечности. Не больше», – вдруг подумал Вячеслав и тут же устыдился своих мыслей.

Если человек действительно любит свою половинку, то он готов будет отдать жизнь (не руку или ногу) за него или нее. Насколько Славка знал Шувалова, Борька обожал свою Оленьку.

– Ранения в живот болезненны и зачастую смертельны, – непонятно для чего вообще сказал Прудников. Наверное, он просто понимал, как другу сейчас тяжело, и хотел его приободрить. Он еще прекрасно помнил, как тяжело терять любимого человека. Пусть его жена не умерла, как Ольга, но он ее ведь потерял тоже навсегда.

«Ты даже не ударил меня, размазня, – вспомнил Вячеслав слова бывшей супруги. – Ты даже не побил Стаса, когда застал нас. Да что ты за человек-то такой, Прудников. Нет, даже если ты останешься единственным мужчиной на земле, я не вернусь к тебе, тряпка. Нет мужчины, но и ты не мужчина».

А теперь вопрос. Умерла ли она для него? Да. Конечно, ответ не совсем верный. В их случае, скорее, он умер для нее, чем она для него. Он до сих пор иногда вспоминал ее. Она же любила его. Наверное. Ведь не рожают же детей от нелюбимых мужчин?

– Сява, – позвал Боря.

– Да, дружище. – Прудников нехотя оторвался от воспоминаний о жене.

– Сява, что с нами происходит, а?

Вот о чем думать надо, а не о том, почему от тебя ушла жена. Задумывался ли об этом Прудников? Да. И ни к чему он так и не вырулил свои неровные мысли. Если появление озлобленных тружеников фермы объяснить было можно, то возвращение к позорным страницам собственной биографии – нет. Не укладывалось это в рамки общепринятых взглядов на жизнь. И сейчас, осмысливая это, Славка боялся нашествия более реальных работников ножа и топора. С воспоминаниями ему было легче бороться. По крайней мере, они не оставляли колото-резаных ран.

«Неувязочка», – стрельнуло в голове.

Он вспомнил, что последняя встреча не была такой уж безболезненной. Член до сих пор ныл. Светка, или как ее звали, здорово его прихватила.

– Нам надо добраться до выхода, – ответил Слава.

Борька не то хохотнул, не то всхлипнул.

– Побыстрей бы.

В наступившей тишине раздавался только шорох волочившейся за Борькой ноги.

– Борька, а хочешь, я тебе анекдот расскажу? – Славке захотелось вдруг рассмешить приятеля, а из анекдотов он вспомнил только тот, что услышал от тракториста.

– Валяй, – хрипло произнес Шувалов.

– Ну, вот значит, попали в яму свинья, лиса и волк.

Борька слушал не перебивая.

– Жратва была, секс был, нет, блин, шоу захотелось, – закончил Славик и хохотнул.

Прудников знал, что рассказчик он хреновый, но друг мог хотя бы улыбнуться ради приличия. Борька, забыв о всяком приличии, остановился и посмотрел на Славу.

– Может, и с нами так, – проговорил он.

– Что? – не понял Прудников.

– Они нас могли убить еще в деревне, так?

– Ну, так. А! То есть трахнуть и съесть. Но они захотели шоу.

– Да, – коротко ответил Борис. – Мы для них словно дичь.

* * *

Пока рассказывал, Самсонов очень надеялся, что Федька не появится. Сергей был уверен, что Федька – это тараканы в его голове и ребята их попросту не увидят. Но он боялся, что выдаст себя какой-нибудь фразой, брошенной призраку. Самсонов решил рассказать друзьям не все. О Федьке, о том, что они издевались над ним. Но об изнасиловании он предпочел умолчать. Если раньше он больше боялся наказания по закону, то сейчас по совести. И если закон был для всех один (в идеале так и должно быть), то совесть у каждого своя. И его совесть подсказывала ему, что унизить слабого – это ничего, терпимо. А вот если об этом узнают друзья, родители, весь мир, ярлык пидора никогда не смыть. Поэтому-то теперь он и рассказывал свою позорную истории поверхностно. Берег свою сомнительную репутацию.

– Он появился у ямы и говорил, что я ему сделал больно. А потом попросил, чтобы я пообещал, что больше так никогда не сделаю, – завершил свой рассказ Сергей.

Пауза слишком затянулась, и Самсон даже усомнился в том, что смог спрятать этот поганый ярлычок.

– Вот так дерьмо, – проговорил Мишка. – Если нас кто-то решил наказать за детские шалости, то…

– Издевательства над слабоумным – это, по-твоему, детские шалости?! – взвилась Соня.

– Че ты завелась? Ну не шалости. Никто же не умер. Тоже мне святая, – огрызнулся Мишка.

Самсонов был солидарен с другом, но молчал. Он все еще боялся выдать себя.

– Скажи, Серега, – вдруг попросил поддержки Болдин.

– Да. Вы знаете, мне очень стыдно, – сказал Самсонов. Он считал, что эта фраза является единственной верной в данной ситуации. Он своего рода держал нейтралитет. Не перечил святоше, обвинявшей его, и вроде как на одной стороне со своим защитником.

– Стыдно, когда видно, – сказал Мишка и махнул рукой. – Вообще, большего бреда я не видел. Нет воспоминаний, которые могут убить.

– Есть совесть, – возразила Соня. – Даже у самого неисправимого проходимца она есть. – Она резко повернулась к Сергею и, ткнув в него пальцем, сказала: – Она тебя замучает.

Сергей хотел нагрубить подруге. Нагрубить и даже ударить, чтобы она заткнулась. А еще ему хотелось крикнуть:

Софочка – красная попочка.

И еще:

Трогая свою дырку, ты выбираешь грех.

– Я буду не одинок, – только и смог прошептать Сергей.

– Конечно, дружище. Мы ведь с тобой, – не совсем понимая смысл слов, поддержал друга Мишка.

Дальше они шли молча. Сергей все еще думал о собственной репутации и не сболтнул ли он чего лишнего в рассказе Соне и Мишке. Судя по реакции Сухоруковой, расскажи он о том, как прищемил хвост кошке, она бы все равно обвинила его во всех смертных грехах.

* * *

Борька остановился. Несмотря на ранения, он был еще крепок. Славик тоже встал.

– Что не так?

– Кто-то плачет, – прошептал Шувалов.

Прудников прислушался. Действительно, кто-то всхлипывал в темноте.

– Стой здесь, – сказал Вячеслав и пошел вперед.

Он ступал медленно, боясь, что на него выскочит какая-нибудь тварь. Плач не всегда слабость. Это вообще может быть обманом. Шоу, мать его.

– Эй! Кто здесь?

Луч фонарика высветил белые кроссовки Олеси. Она сидела в нише в стене. Похоже, что плакала она, но Славик не был в этом уверен.

– Олеся?

А где же Марина? Может, это она плачет? Тогда что с Олесей?

– Что с тобой, Олеся?

Слава сделал шаг и снова остановился. Теперь он точно знал, плачет Олеся. Но что-то настораживало Славку. Настораживало? Ты снова испугался, тряпка! В стонах за дверью твоей спальни тебя тоже что-то настораживало. И чем все закончилось? Я никогда не вернусь к такой размазне, вот чем. А теперь вопрос знатокам. Будет ли Олеся с Вячеславом после их злоключений? Нет. Кто захочет быть с тряпкой?

– Олеся?

Славик все-таки решился и подошел к девушке. Плач стих. Странное дело, его фонарь не высветил зареванное лицо девушки, желтый свет упал на черную стену. Он понял, девушка лежала. Слава попытался нащупать ее руку, но не смог.

– Олеся.

Когда он понял, что случилось страшное, его накрыла паника, и он буквально выдернул девушку за ногу. Вячеслав подскочил и уставился на двуглавую девушку. Сестры улыбались ему.

– Тряпка, – сказала одна голова.

– Размазня, – шепнула вторая.

И только потом, придя в себя у обезглавленного тела Садовниковой, он понял, что эти две головы принадлежали Олесе и его бывшей жене.

– Что там? – услышал он голос Борьки.

– Олесю убили, – ответил Слава и заплакал.

– Это все он, – задыхаясь и кашляя, сказал Борька. – Эта тварь убила ее.

Прудников слышал, как Шувалов, пыхтя, словно паровоз, прыгал к нему, но у Славки не было особого желания помочь ему. В его голове билась единственная эгоистичная мысль: «Кто же поможет мне?» Удивительно, но до того, как увидел изуродованное тело подруги, он не воспринимал с полной серьезностью ситуацию, в которую они попали. Сейчас же он был шокирован настолько, что не мог сдвинуться с места.

Борька упал рядом и посмотрел на труп девушки.

– Что с ней?

– У нее нет башки, мать твою! – вспылил Славка.

– Это инструктор, – тихо сказал Борька, не обратив внимания на злобу друга.

– С чего ты это взял? – Прудников шмыгнул носом и уставился на Борьку.

– Он признался мне в убийстве Сани…

Прудя переваривал услышанное. Где Саня, а где они?

– Вполне возможно, – вдруг выдавил из себя Слава. – Но при чем здесь Олеся?

– Может, и ни при чем. Просто он меня пытался убить дважды за сегодня. Когда не получилось, он побежал сюда…

Боря ждал, что Прудников спросит, почему инструктору не удалось убить его, но он не спросил. Шувалов был рад этому, потому что у него не было ответа.

– Я убью эту гниду, – сквозь слезы произнес Прудников и встал. – Я обязательно его убью.

* * *

Это был тупик. Мишку, несмотря на деланую веселость, начало трясти. Он не был подвержен панике, но постоянная темнота его убивала. Одно дело, когда ты пьешь и танцуешь в клубе в мигающих огнях, а другое, когда ночь захватывает все, даже разум. Мишка уже трижды пообещал себе, что никогда больше не пойдет ни в один из ночных клубов. В лучшем случае днем и в детское кафе «Лакомка». Ночь – чтобы спать, а день – чтобы бодрствовать. И никогда наоборот. Самое темное помещение, в которое он войдет, это будет подъезд Славкиного дома. Вечно темный и пропахший мочой. Тупик просто его сбил с толку, будто это был единственный выход, и теперь он оказался заложен кирпичом. Мишка был в ужасе. Еще чуть-чуть, и он готов был закричать.

– Давайте назад, – крикнула Соня. – Там был проход.

Они вернулись буквально метров на тридцать. Проход был небольшим. В него можно было проползти только на четвереньках. Соня без предисловий нырнула в дыру, и ее округлая попка скрылась во тьме. Серега полез за ней. Мишка помялся, но потом нагнулся, глянул на удаляющийся зад Самсона. Он не мог решиться, но одному оставаться хотелось еще меньше. И он тоже полез.

Болдин думал, что страх пройдет, когда он сделает пару шагов. Но он не прошел, наоборот, только усилился. При каждом движении стены и потолок осыпались. Он снова подумал о смерти. Упрекнул себя за то, что ползет не первым. У первого, как он думал, шансов выжить намного больше. Перед первым никто не сбивал задницей землю. Ему вдруг захотелось догнать Серегу, завалить и проползти по нему. Быстрее, быстрее, быстрее к выходу. Миша рванул и выпал в коридор. Ему кто-то помог подняться. Он отдышался, оглядывая окружающих. Болдин не мог понять, где находится.

– Ты как? – спросил Сергей.

– Где мы?

– Там же, в шахте, – сказала Соня и отряхнулась. – Давайте вперед. Нам надо найти остальных. Я очень хочу задушить Борьку.

– За что это? – Самсонов тоже отряхнулся.

– А что, не за что? Почему мы без раций, например?

– Они в рюкзаке, – ответил Мишка, придя в себя.

– И что они там делают? – ехидно спросила Соня.

– Да! – вдруг вспылил Мишка. – Что-то ты побежала из той комнаты, не прихватив свой рюкзачок…

– Эй, ну-ка хватит! – встал между ними Сергей. – Нам осталось поубивать друг друга.

– Ладно, пойдемте. – Соня отступила, развернулась и пошла вверх.

Мишка понял, что страх прошел. Надо было откричаться. Все равно он решил, что в ночные клубы ни ногой.

– Дай бог только выбраться отсюда живым, – прошептал Михаил, хотя был уверен, что бог может и не заглядывать так глубоко под землю.

* * *

Соня злилась на себя. Как ее угораздило поехать с этими придурками, которые берут рации только для того, чтобы оставить их в рюкзаке. Хорошо, хоть мозги не оставили в рюкзаках.

Соня шла настолько быстро, что не заметила, как парни отстали. «Ну и кто из нас девочка?» – раздраженно подумала Сухорукова. Она вдруг поняла, что по большому счету ей наплевать на них. Да и им на нее. Их удерживал вместе только страх перед одиночеством. Одинокий человек больше подвержен панике. Но только не Софья. Когда не стало Саши, она наслаждалась одиночеством. Все эти постные мины родни и сочувствующих достали. Соня замкнулась в себе, иногда открываясь для друзей. Только однажды, это было в первые дни после гибели мужа, она почувствовала такую пустоту внутри, что едва не покончила с собой. Тогда впервые к ней пришел Саша и не дал ей ничего с собой сделать. Появление Саши здесь она тоже связывала с его заботой о ней.

Соня остановилась и увидела проход вправо. Он был шире, чем тот, через который они попали сюда, но все равно недостаточно, чтобы пройти через него в полный рост. Она заглянула в него и увидела на другом краю пробежавший огонек. Когда огонек появился вновь, все сомнения отпали: там был кто-то из их компании.

Она выбежала в ходок и крикнула:

– Ребята, давайте быстрее. Там кто-то из наших.

Мишка подошел первый.

– Где Серега? – спросила Соня.

– Отстал чуть-чуть. Что случилось?

– Там в другом ходке наши. Кто-то приближается к проходу. – Сонька едва не верещала от радости. – Да где этот болван?

– Серега? – крикнул Мишка. Ответа не последовало.

– Давай, жди его здесь. – Сухорукова заскочила в проход. – Как подойдет, дуйте к нам на ту сторону.

Софья быстрым шагом пошла по проходу. Мишка даже возразить не успел. Паника снова вернулась к нему.

– Серега? – неуверенно позвал Болдин.

Мишка видел, что Соня с кем-то встретилась. Огоньки плясали по проходу. Черт! Как же он боялся темноты и этих узких коридоров. Ему показалось, что стоит он здесь больше часа. Ориентации во времени не было абсолютно. Сколько вообще они находятся в шахте, он не знал. Что сейчас? День, вечер или ночь?

– Серега, – произнес он чуть громче.

«Лучше пусть меня обвинят в предательстве друга, чем будут хвалить после смерти», – подумал Мишка и побежал по проходу на огоньки.

* * *

Софья сразу узнала его. Сказать, что была рада его видеть, она не могла. Что-то было в нем отталкивающее еще там, наверху, а здесь и подавно. Почему-то она сразу невзлюбила инструктора. Но сейчас ей выбирать не приходилось. Надо радоваться тому, что имеешь.

– Ты один? – спросила Соня.

– А ты?

Снова он отталкивал от себя. Отвечать вопросом на вопрос по меньшей мере неприлично.

– Нет. Я не одна. Со мной Мишка и Серега, – сказала Сухорукова. Ей вдруг захотелось сказать, что с ней и Сашка. Почему-то ей показалось, что Соловьев обязательно испугается ее мужа.

– А где они? – спросил Евгений.

– Идут. – Она не собиралась говорить ему ничего конкретного. Пусть получает ровно столько, сколько отдает.

Вообще, его напряженность говорила Соне, что он либо не на их стороне, либо не доверяет никому. Возможно и второе. Мало ли что он мог увидеть, блуждая в одиночестве по тоннелям. Если не доверяет, значит, у него есть на то причины. Кстати, как и у Сони.

Выпавший из прохода Мишка стал неожиданностью для обоих. Женя направил на него пистолет, Соня замахнулась обломками граблей.

– Тихо, тихо, я свой, – проговорил Болдин и поднял руки.

– Где Сережка? – спросила Соня.

– Там идет. Куда он денется?

Соня вгляделась в темноту коридора и, никого не увидев, снова обратилась к Мишке:

– Где? Я же сказала вам держаться вместе!

Миша пожал плечами и глупо улыбнулся.

– Ну что, какие планы? – спросил Евгений.

Соня заметила, что инструктор так пистолет и не убрал.

– Дождаться второго, – зло проговорила Сухорукова. – А в остальном они мало отличаются от ваших. – Она хитро улыбнулась.

– Я, например, уже налюбовался местными красотами. Вот теперь собираюсь домой.

– Надо же, и мы туда же, – подыграл им Мишка.

Несмотря на то что у Соловьева был пистолет, Соня не боялась его. Опасалась – да, но не боялась.

– Нам бы карту посмотреть для полной уверенности, – сказала Соня, но тут же засомневалась, что она у него есть.

Соловьев всем видом показывал, что у него нет никакой карты.

– В боковом кармане, – вставил Мишка.

Соня готова была расцеловать его. Теперь и она вспомнила, что инструктор, перед тем как начался бедлам, сложил карту и убрал в боковой карман брюк.

Евгений дернулся и нехотя опустил глаза. Сухорукова поняла, что он все это время был начеку. Они были для него врагами не меньшими, чем мужики с лопатами. Но он достал карту и передал ее Софье.

– Здесь от нее проку столько же, сколько от обуви безногому.

– Это почему же?

– Этого ходка, в котором мы стоим, не должно быть в природе.

– Это почему же? – заладила Соня.

– Во-первых, его нет на карте, во-вторых, по логике шахты устроены именно так, что между двумя ходками один спуск.

– И?

– Я думаю, если мы найдем спуск, то узнаем, что охраняют деревенские.

– Так ты что, сюда за кладом шел? – не выдержал Мишка.

– Нет, но это было бы неплохой компенсацией за подорванное душевное равновесие.

К собственному удивлению, Софья отнеслась к речам инструктора спокойно.

– Мое душевное равновесие восстановится после того, как я пойму, что нахожусь в своей квартире в теплой ванне.

– Ну так что, вы со мной? – спросил Женя.

– Нам надо держаться вместе, – как-то отстраненно сказала Соня.

– Да или нет? – настаивал на конкретном ответе Соловьев.

Мишка был не против. Соня увидела по глазам. А куда ей деваться? Одной ей не добраться.

– Хорошо, но только дождемся Самсонова, – произнесла Сухорукова.

* * *

Прудников услышал голоса первым. Он, наверно, напрягся, и это почувствовал Борис.

– Ты что-то услышал? – спросил Шувалов.

– Да, мне кажется, это Соня.

– Ты б меня оставил, догнал их. А потом уже вернулись бы за мной. Вдвоем-то мы да на трех ногах долго грести будем.

– Ничего. Догребем, – не унимался Прудников. – На трех лапах и обязательно вдвоем.

Славка очень устал. Возможно, даже больше, чем Боря, но он решил не огорчать друга. Он верил, что они все выберутся. Все те, кто остался в живых, – поправил он себя. Ольги и Олеси больше нет. Соловьева тоже не будет. В этом он был уверен.

«Не много ли на себя берешь? – прозвучал вполне здравый вопрос в его голове. – Он подготовленный человек, спецназовец, а ты в армии за год чему научился? Маршировать на плацу и из десяти выстрелов всего два в мишень? Нет. Отбрось эту идею. Просто думай о том, что тебе необходимо выжить. Не для того, чтобы отомстить спецназовцу, а просто, чтобы жить. К черту спецназовцев и безголовых девок! Думай о своей шкуре».

– Нет, – сказал Славка.

– Что? – спросил Борис.

Но Прудников ему не ответил. Он прибавил шагу, не обращая внимания на стоны раненого друга. Славик понял, что он его раздражает. И попроси он его сейчас об одолжении (добей), он, не задумываясь ни на секунду, пришил бы этого однорукого хромого придурка.

Голоса были рядом. Он даже слышал, о чем говорят люди, но сколько бы Слава и Боря ни шли, беседующие оставались на том же расстоянии, будто Прудников с Шуваловым не сдвинулись ни на сантиметр.

– Оставь меня, – сказал Борька и уперся здоровой рукой в стену.

«Лучше скажи – добей, – подумал Прудников. – В этот раз я тебя не пожалею. Хотя оставить тебя здесь равносильно добиванию».

– Ладно, – сказал Вячеслав. – Только смотри, никуда не уходи.

Последние слова прозвучали жестоко. Ни намека на шутку, хотя и шутка здесь была бы неуместна. Борька сполз по стене, а Славик, не оборачиваясь, побежал вверх по тоннелю. Откуда силы взялись? Он бежал так, будто за ним по пятам неслись фермеры с лопатами. В гору бежать было труднее, но он с каждым шагом словно ускорялся. И только когда он различил три фонарика впереди, Славик понял. Не к ним он бежал. Не совсем так. К ним, конечно, но это было не самой целью. Он бежал от Борьки, от обузы, которую он сам на себя повесил.

Слава перешел на шаг. Друзья его заметили. Он видел уже Соню и Мишку. Третий стоял за ними, опустив голову. Что-то подсказывало Прудникову, что это тот, кого он жаждет разорвать. Соловьев почувствовал, что скоро будет разоблачен. Поднял голову одновременно с пистолетом. Он целился в Славку. Прудников остановился. До Сони и Мишки начало доходить, что что-то происходит. Они медленно повернулись к Евгению. Он в следующий момент нырнул в проход и только там начал стрелять. Мишка ринулся за ним, но тут же остановился. Коридор у самого входа обвалился.

– Он поэтому и стрелял, чтобы вызвать обрушение, – произнес Славик.

– Там остался Серега, – сказала Соня и ткнула граблями в обвалившуюся породу.

* * *

Сергей не заметил, куда делись ребята. Он вообще боялся темноты и тишины, поэтому без умолку что-то рассказывал, как он думал, Мишке. Но когда его словарный запас иссяк, он решил послушать того, кто всю дорогу поддакивал и вплетал в его рассказы словечко-другое. Самсонов повернулся к собеседнику, а в последние полчаса благодарному слушателю, и никого не увидел. Только черные стены. Он не знал, отстал ли он или, наоборот, рванул так, что совсем забыл о друзьях.

– Мишка? Соня? – позвал он.

Вдруг ему стало жутко. А что если его услышит кто-нибудь еще? Тот, кого он не очень захочет видеть. Он понял, что больше всего на свете он не хочет видеть Федьку. Он его и не увидел. По крайней мере, пока. Он его услышал.

– Я только вышел из подъезда, – услышал Серега до боли знакомый голос, – без дела, просто погулять. Шнурки завязывать не буду, а то развяжутся опять.

Самсонов не мог поверить своим ушам. Они пели эту детскую песню в подвале. Тогда. Вернее, ее всегда пел Федька. Несмотря на то что парень был старше их, у дурачка лучше всех получалось подделывать голос маленького мальчика. Дэн играл на гитаре, а Федька голосил:

– Я только вышел из подъезда, без дела, просто погулять. Шнурки завязывать не буду, а то развяжутся опять. На голове моей панамка. Как кинули, так и лежит. Она надета наизнанку, а изнутри звезда горит.

Следующая фраза у Федьки выходила особенно комично.

– Я парень, в общем-то, неброский…

Тут уже все падали. А когда он произносил:

– Но!

Дэн бросал гитару и хватался за живот. Слова «привлечь внимание могу» просто тонули в хохоте собравшихся. Федька, сначала ничего не понимая, смотрел на лица друзей, а потом тоже смеялся. Таким чистым детским смехом. Почему он не стал тогда их любимчиком, другом? Теперь Самсон догадывался. Им не нужен был друг, им была нужна мишень, жертва. Кто-то слабее их, кого можно будет унижать, не боясь получить сдачи. А Федька всегда думал, что это такая игра. Даже когда они сделали ему больно, они убеждали его:

– Федос, это такая игра.

– Я парень, в общем-то, неброский, – проголосил Федька где-то совсем рядом, и Сережка вздрогнул.

Располневший парень с добродушным лицом стоял на табуретке, практически касаясь потолка нерасчесанными волосами.

– Но! – продекламировал Федя уже под аккомпанемент смеха. – Привлечь внимание могу.

Дэн сидел на деревянном ящике в углу. Он все еще держал гитару в руках. Сергей встретился с ним глазами. Дэн не смеялся. Он отставил гитару и встал. Смех стал стихать. Теперь Самсонов видел всех ребят. Через минуту смеялся только Федька. Он слез с табурета и, изредка повторяя «я парень, в общем-то, неброский», закатывался с новой силой.

Сергей сразу понял, что Дэн что-то задумал. Что-то нехорошее.

– Мы будем бороться, – сказал Дэн. – Первыми на маты вызываются… – Он осмотрел всех парней, будто выбирал. Остановил взгляд на Сергее. – Многократный чемпион боев без правил со шнурками Федька-рот-до-ушей.

«Ну, слава богу», – подумал Самсонов.

Но несмотря на то что его приятель назвал имя дурачка, он продолжал смотреть на Сергея.

– Давай, Федька. Это же игра.

Сергея затрясло. Он в упор не видел здесь никакого Федьки. Кто-то толкнул Самсона в спину, и он упал на колени в центр круга, образованного его друзьями.

– Эй, вы чего?! – хотел крикнуть Сергей. – Эй, это же я – Самсон!

Но вместо этих слов у него с губ слетели слова песенки:

– Я парень, в общем-то, неброский…

– С неброским парнем согласился выйти на мат… – деланая пауза должна была внести интригу в томно протекающий вечер. Но интриги не было. Серега знал, с кем он будет бороться. А вернее, с чем.

Дэн вынул шнурок из кроссовки и бросил к ногам Сергея.

– Борись, Федька. И помни, мы все болеем за тебя.

Самсонов набросился на шнурок как лев. В Сергее на данный момент сосуществовало два человека. Федька, играющий по правилам бездельников, и сам Сергей, знающий, чем именно закончится эта игра. Пока Федька ублажал гогочущую публику, Самсон старался не оказаться спиной к парням.

– Федька, ты не даешь никаких шансов шнурку, – крикнул Дэн. – Поддайся ему.

Сергея будто вывернуло. Шнурок мертвой змеей растянулся вдоль тела. Самсон схватил его двумя руками и попытался перевернуться. Смех притупил бдительность Сергея, и он, вывернувшись, встал на четвереньки над шнурком. Только когда он нагнулся и взглянул между ног, Сергей понял, что все-таки оказался задом к ублюдкам. Он хорошо помнил, что произойдет дальше.

Кто-то прижался к нему сзади. Джинсы упали к коленям.

– Это всего лишь игра, – прошептал Дэн.

Практически сразу же он почувствовал страшную боль в заднем проходе. Боль была горячей, обжигающей все нутро, будто ему в задницу засунули раскаленный лом.

– Вы сделали мне больно, – прошептал Самсонов и умер в черном коридоре заброшенной шахты.

Глава 9

Евгений споткнулся, упал, еще раз выстрелил в потолок, вскочил и побежал к выходу. Как он и рассчитывал, после двух выстрелов проход обрушился, отрезав его от преследователей. Чего так испугался Евгений, когда увидел Прудникова? Женя не думал, что Шувалов успел ему что-либо рассказать. Он боялся, что Прудников нашел обезглавленную девушку и теперь думает, что это он ее убил. Нет ничего хуже рассерженного хомячка. Девка, насколько понял Соловьев, была его. Поэтому, скорее всего, Прудников был чертовски зол. Вот Женька и не стал проверять. Если б еще и выяснилось, что этот обрубок не подох и успел рассказать Вячеславу, что Евгений пытался его убить, то все эти новости могли настроить Прудникова против Соловьева. И их кровавая разборка могла закончиться плохо. Нет, Женя был уверен в себе и прекрасно знал, что размазал бы этих сопляков по стенам, но они могли его подранить. А это ну никак не входило в его планы. Он уяснил для себя уже давно. Лучше отступить без потерь, чем победить с ними.

Он насторожился, когда луч фонарика промелькнул у выхода, до которого оставалось метров десять. Они говорили, что отстал Сергей. Ну, с одним-то он справится без проблем. Даже не поцарапавшись. А может, и вообще убедит его, что ребята побежали в другую сторону. Свет фонаря бил в потолок. Женя вышел в ходок, предварительно выключив свой фонарь. Когда он подошел вплотную к телу, Женя понял, что убеждать здесь некого. Мужчина лежал вниз лицом, каска перевернулась лицевой стороной вверх, поэтому свет и бил вверх. В задний проход мужчины был воткнут лом.

– Вот так молодцы, – прошептал Евгений.

Они не так просты, как кажутся. Если бы было нападение деревенских, они бы по проходу примчались к ним на ту сторону. Значит…

– Это Мишка, – сказал сам себе Женя. – Ай да сукин сын! А корчил из себя запуганного ребенка.

«Не один ты здесь волк в овечьей шкуре», – с улыбкой подумал Женя, развернулся и побежал вниз. Где-то должен быть еще один проход.

В метрах ста от тупика был проход, но он вел в ту же сторону, откуда он так поспешно сбежал. Нет, это ему не подходило. Красться сзади не для него. Лучше уж подальше. Вниз бежалось легко, и он даже практически не устал, когда нашел нужный проход. Была только одна трудность. Женя отбежал назад слишком далеко, теперь ему придется подниматься вверх заново. Соловьев решил бросить это все и вернуться к месту их спуска. До него все-таки было ближе. Но потом он вспомнил, что вход, через который они попали сюда, был завален. Значит, остается идти только вверх.

Соловей рыкнул и побежал по единственному верному пути.

* * *

Прудников был сам от себя в шоке. Еще десять минут назад он готов был пришить Борьку как обузу, теперь же он сидел и скручивал из найденных палок, веревок и собственных вещей носилки.

– Ты уверен, что он еще живой? – спросил Мишка и подал ему свою куртку.

– Я очень на это надеюсь.

Он действительно очень на это надеялся. В этой шахте и так было много смертей. Почему-то он чувствовал это. Особенно сейчас, когда злость и жажда мести уступили место рассудительности. Он считал себя виноватым в смерти Олеси, Ольги, а теперь… Нет. Он не хотел в это верить. Борька жив, и он ждет его. Слава заберет его. Даже если Мишка и Соня откажутся, Прудников сделает это сам.

– Готово, – сказал он и встал. – Ты пойдешь? – обратился Славик к Мишке.

– Конечно, – ответил Болдин.

– А ты с нами? – спросил Прудников у Сухоруковой.

– Да.

Они втроем спустились к месту, где Вячеслав оставил Шувалова. Борька исчез. Прудников подумал, что ошибся с местом, но пройдя немного вперед, он понял, что все верно. Он видел отчетливый след от волочившейся ноги. След шел до того места, где он уложил Борьку. Славик ощупал вмятину. Пальцы вошли во что-то влажное. Прудников поднял руку, понюхал, посмотрел на свет. Это вполне могла быть кровь. Он растер ее меж пальцев. Так и есть. Кровь, почерневшая от угля. Но вот что странно, если его утащили, то каким, мать его, образом?! По тем же следам? Абсолютно нереально. Он готов был поверить даже в то, что Борьку протащили сквозь стену, но только не по тем же следам.

– Ты точно здесь его оставлял? – спросила Соня.

– Точнее не бывает. Черт знает что.

Прудников прошелся еще раз вверх и вниз. Теперь он ощупывал стены, внимательно осматривал потолок. Может, проход какой или ниша. Может, Борька забрался туда и потерял сознание. Нет, все было цело. Борьку словно развеяло по воздуху.

– Черт знает что, – повторил Славка и посмотрел на Мишку.

Вообще, Прудников ждал подсказки друзей. Вот что бы они сейчас ни сказали, он примет это как должное. Скажут искать Шувалова, будут искать, будут рыть чертов уголь мордами. Скажут двигать дальше, он пойдет дальше. На самом деле Славка хотел скинуть с себя ответственность. Двух смертей на нем на сегодня достаточно.

– Слав, а почему Соловьев побежал, когда увидел тебя? – спросила Соня.

Вот так поворот. Этого он не ожидал. Ну давай, теперь ты возьмешь на себя еще какую-нибудь хрень. С чего начать? Начни уже с чего-нибудь.

– Он убил Олесю, – сказал Слава. На него нахлынула такая тоска, что следующие слова он произнес плача: – Он отрезал ей голову.

* * *

Соня мечтала о горячей ванне и теплой постели. Кровь, сопли и грязь, размазанные по лицу, жутко стягивали кожу. Так плохо ей еще не было никогда.

Она сказала первой, что нет смысла бегать по коридору в поисках раненого Борьки, хотя видела, что Болдин и Прудников думают так же. Они просто не хотели брать на себя эту ответственность. Тоже мне, мужчины. В такие моменты Софье особенно не хватало Сашки. За два года, что они прожили вместе, он ни разу так с ней не поступил. Он всегда принимал решения сам, а Софочка просто была за мужем, как за стеной. Глухой и крепкой. Иногда это ее раздражало, но сейчас она была бы только рада бежать за этим сильным и уверенным в себе мужчиной.

«Эта паскуда убил твоего Сашку!» – словно гром ударило в голове.

Она не стала выяснять, как и что. Это для нее было шоком. Все это время она винила только его работу. Теперь же оказалось, что есть и более конкретные люди, виновные в смерти мужа. Мысли о мести Соня тут же отбросила, чтобы они не ослепляли ее разум. Единственное, о чем сейчас надо думать, по ее разумению, так это о спасении собственной шкуры. Она бежала уверенно, будто уже знала, что выход где-то впереди.

Соня поздно поняла, что бежала чересчур быстро, и теперь парни были где-то позади. Странная мысль, приходившая ей в голову не впервые, поразила ее почему-то именно сейчас. Духи, обитавшие в шахте, специально разделяют их. Намеренно оставляют их наедине с собственными страхами и чувством вины. Именно чувством вины. Вот откуда здесь и старушка Антонина Петровна. Старушка хотела заморить ее в коридорах этой шахты. Она и тогда, в детстве, хотела, чтобы Софья сгорела со стыда, но у нее не вышло. Теперь она решила ее добить. И если Сухорукова справилась тогда, когда даже ее родители были на стороне Антонины Петровны, то сейчас она почему-то была не уверена в том, что выживет.

– Мишка! Славка! – крикнула она.

Она знала, что кричать здесь равносильно самоубийству, и не только из-за угрозы обвала. Ее могли услышать люди, преследующие их. Вот этого Соня не могла понять. Ну, злые вы или психованные, убейте всех там, наверху. Нет же, им надо загонять свою добычу. Может, у них годовщина какого-нибудь Ктулху? Ну, это все, конечно, объясняет. Стоп! Вдруг она вспомнила о легенде. Возможно, сегодня годовщина, как подонки убили сестер.

«Они были не местные», – вспомнила Сухорукова. А проклятье как раз состоит в том, что каждый год эти психованные убивают залетных. Да кто ж сюда по своей воле залетит-то?

– Ах она сука! – выругалась Соня, вспомнив, кто именно пригласил их на эту бойню. – Она заманила нас сюда.

* * *

Мишкины мысли были где-то далеко. Он почему-то вспомнил армию. Не самое лучшее время для себя. То, что он обделался в ванной, могло показаться цветочками по сравнению с теми унижениями, которые он испытал там. Болдин попытался остановить наплыв воспоминаний, но было уже слишком поздно. Он думал, что все забудется, разбавится другими воспоминаниями, что-то затрется, и они уже не будут так болезненны. Нет! Не затерлись и не разбавились. Они были такими, будто только вчера произошли. Они, словно коробки с видеокассетами, лежали на полке, под более новыми записями на DVD-дисках. А у Мишки сейчас выдался свободный денек, и он решил прибраться в своей кладовой. Несмотря на то что он прекрасно знал, что на них записано, он сел их смотреть.

Всему виной были три сержанта – Жорик Горидзе, Серега Тропинский и здоровенный, но весьма глупый Колян Задорожный. Мало того, что они издевались, так они еще и поощряли выходки пятерых кавказцев, сослуживцев Мишки. А те зверствовали похлеще «дедов». Они доводили пацанов до отчаяния. А отчаявшийся человек был способен на необдуманные поступки. Двое едва не повесились. Одного Мишка лично вытаскивал из петли. Отчаявшиеся получить защиту от командования части мальчишки были способны только на самоубийство. Они даже и не думали объединиться и дать отпор наглецам. Но только не Мишка. Он обозлился настолько, что готов был перегрызть им глотки сам, в одиночку. На его счастье, он был не один. Алеха Миронов был, конечно, не из бойцов. Худой, с неуверенным взглядом ботаник, компьютерный гений, мамин сынок. Но он, как и Мишка, очень любил жизнь. То есть он не желал прятаться от этих тварей в петле.

План был прост. Ботан вызывал по одному, ну максимум по двое, якобы на разговор, но за столовой их ждал Мишка. В свои восемнадцать он уже был КМС по боксу. Он пытался дать отпор и до этого, но кавказцы не ходили по одному. С появлением Алехи Мишка по-новому взглянул на фразу «разделяй и властвуй». Они с Мироновым разделили их, и Мишка разорвал их как Тузик грелку. После такой взбучки даже самый отъявленный негодяй становился священнослужителем. Но только не эти пятеро. На первый взгляд, все успокоилось, Мишке с Алехой даже дали почувствовать себя победителями, но ненадолго. Через три дня их «пригласили» к себе «дедушки» и объяснили им, что нехорошо огорчать Жорика. Спросонья Мишка ничего не понимал и даже пытался возражать. Но «огорченный» Горидзе следующей фразой обрисовал их дальнейшую судьбу.

– Все, духи, вам конец! – сказал он.

И действительно, он настал. «Деды» и пять их прихвостней «наказывали» всех. Всех, кроме Мишки и Алехи, тем самым вызывая ненависть сослуживцев к ним, неприкасаемым, как их называли «деды». Но это было только начало. От Миронова и Болдина отвернулись все. И это было еще не все. Главный план мести был еще впереди.

* * *

Вячеслав все еще не мог оправиться от пропажи Борьки, как Соня исчезла буквально у него на глазах. Сначала они шли все вместе. Нога в ногу. Потом Соня побежала. Славик окликнул ее, но безуспешно, и тогда он побежал за ней. Но раны тут же дали о себе знать, и он остановился передохнуть. Девушка все еще была в поле его зрения. Он на секунду закрыл глаза, а когда открыл, Сухоруковой уже не было. Подруга будто утонула во тьме.

– Соня! – крикнул он. – Сухорукова!

Но девушки и след простыл. Прудников огляделся. Мишка отстал, он, похоже, и не пытался догнать их. Шахта играла с ними. Это точно. Трудно заблудиться в одном помещении, даже темном, если этого кто-то не хочет.

– Мишка?

Этого кто-то хочет. Их кто-то водит за нос. У Славки были кое-какие мысли по этому поводу. Даже если бы словоохотливый тракторист не рассказал о местной легенде, Прудников обвинил бы в том, что сейчас происходит, нечистую силу. Появление призраков из детства, пропажа Шувалова, Маринки и головы Олеси. Хотя с последними двумя… Тварь Маринка могла быть причастна ко всему этому. Даже если ублюдок Соловьев и отрезал голову несчастной девушке, то прихватить ее с собой могла только Марина. Зачем? Хороший вопрос. Вячеславу вдруг захотелось заорать его на всю эту проклятую шахту.

– Зачем, вашу мать, весь этот балаган?! Шоу?! Вы все еще хотите шоу?!

Хоть разбейся, он ничего не понимал. Желание убивать само по себе ненормально, а когда из убийств людей делают рейтинговое мероприятие, это вообще верх всех зверств. Славка вдруг подумал, что больные головы, затеявшие это, вполне могли транслировать шоу с их участием на какой-нибудь частный телеканал. Больных людей не так уж и мало, как кажется на первый взгляд. К тому же смотреть на боль и унижение других куда приятней, чем самим попасть под вилы и топоры. Нет, вряд ли. Камер в проходах замечено не было, а значит, эта театральная постановка исключительно для узкого круга любителей пощекотать себе нервы. Пока, навскидку, зрители и исполнители были одни и те же. Славка даже слоган придумал для этого шоу.

«Смотри, пока живой».

Он нервно хохотнул. Хрень всякая в голову лезет. Надо выбираться отсюда. В идеале хотелось бы выбраться всем вместе. Хотя бы тем, кто выжил. Но чем больше он находился в этих черных кишках монстра-шахты, тем больше убеждался, что они все здесь для того, чтобы умереть. Неизвестно, сколько их будет в живых к концу пути (ему очень хотелось верить в то, что такие будут), но Славка намеревался быть одним из них.

– Я буду одним из них. Даже если для этого придется кого-нибудь убить.

Славку передернуло. Ему самому стало жутко от собственных слов. Он посмотрел по сторонам. Очень не хотелось, чтобы кто-нибудь из друзей увидел его страх. А главное, перед чем? Страх перед собственными мыслями. Вообще, Прудников не боялся одиночества, в котором роились эти самые нехорошие мысли. И он знал, что градус нехорошести напрямую зависел от окружающего мира. То есть в съемной квартире в Выхино он мог додуматься до того, какой он несчастный, как ему не хватает любви. Мысли неприятные, но вполне безопасные и с жизнью совместимые. Здесь, в угольном чреве подземелья, в голову, словно скользкие змеи, лезли пугающие мысли. Воспоминания вперемешку с надуманным. Гремучая смесь. Однако пугали не сами мысли, а возможная реализация их. Славке почему-то казалось, что здесь возможно все. Мысли материализуются, словно голограммы.

* * *

Боря просто провалился во тьму. Сидел, сидел, и его не стало. Ему мерещились голоса, люди и не совсем люди. Какие-то сказочные города, леса, горы, будто он попал в один из миров когда-то прочитанных им книг. Самое странное, что ничего не болело. Он вообще не чувствовал своего тела. Складывалось такое впечатление, что его готовили к смерти, какой-то всемогущий чародей показывал ему прелести загробной жизни, играя на контрасте. Вот он лежит обрубком без руки и ноги на дне заброшенной шахты, а вот он уже летит словно птица над изумрудной листвой вековых деревьев. Внизу виднеются желтые нити тропинок, голубые озера и разноцветные луга. В эти минуты или мгновения ему становилось так хорошо, что он ни за что не хотел возвращаться в душную камеру – собственное тело.

Борьку вернули туда насильно. Он осмотрелся и понял, что снова лежит на полу черного коридора. Луч фонаря бил в потолок, глаза, мокрые от слез, смотрят в желтый круг на черном фоне. Куда ни глянь, всюду черный фон. Его жизнь сплошной черный фон. Именно поэтому он и влезал во всякое дерьмо, гордо называя это экстремальным видом спорта. Жена, которая мало того, что не любит, но еще и не прочь на сторону сбегать. Да, он знал о ее похождениях, но искренне верил, что вернется та Оленька, на которой он женился, которую полюбил. Но беда была в том, что никогда не было той «его Оленьки». Он начал таскать ее с собой, чтобы отвлечь от блядства. Борька знал, что его жена шлюха, но ничего не мог с этим поделать. Поэтому, когда от Славки ушла жена, он единственный понял друга. Как тяжело узнавать, что тебя обманул любимый человек.

А он ведь тогда позавидовал Прудникову. Даже если человек, казалось бы, остепенился, на нем все равно будет это клеймо – предателя, обманщика, бляди, в конце концов. И это просто могло выжечь его любовь к Ольге. Ему не нужна была заклейменная, но сам он ее прогнать не мог. Вот поэтому он и завидовал Славке. Его Лариска, повиляв хвостом, просто прогнала мужа из его же квартиры. Солидная плата за избавление от заклейменной потаскушки, но Борька в некоторые моменты даже готов был и на это. Если бы она сама подошла и сказала, что, мол, так и так, наша встреча была ошибкой, не сложилось. Мол, у тебя тонкий и маленький, ты «голубой» и импотент. Он с благодарностью принял бы любой упрек в свой адрес, лишь бы она ушла, выгнала его или умерла. Последнего он хотел меньше всего. Он все-таки любил ее. Но не исключал полностью такой вариант. К тому же смерть смывает любую грязь. Ну, или почти любую.

Славик сказал, что она умерла. Может, она встретила кого симпатичней и ушла к нему? С вилами в пузе? Вряд ли. Нет. Славка же сказал… Зачем ему врать? Умерла так умерла. Но почему-то Борьке казалось, что ее смерть ни хрена не смыла. Клеймо никуда не делось, просто оно было не на Ольге, а на Борькиной душе.

Он выдохнул, и ему снова стало легко, но сказочный лес так и не появился. Начало появляться то, чего он никак не ожидал. На и без того черных стенах начали суетливо бегать тени. Они не пугали Борьку. Возможно, у них и была такая цель, но Шувалов уже ничего не боялся. Он оценил контраст, показанный демонами или ангелами, и теперь ему было все равно, оставаться здесь или умереть. Хотя он подозревал, что умер еще до того, как спустился в шахту.

Кто-то подхватил его на руки и быстро понес. Так быстро, что даже сердце зашлось, как будто его скинули в пропасть. Все затихло так же внезапно, как и началось. Фонарь на голове потух, или просто Борька умер. Его окутала тьма. В сказку больше он так и не попал.

* * *

Евгений понял, что заблудился, когда пробежал мимо вагонетки с номером 1310. Вполне может быть, что в эту шахту каким-то образом попали две вагонетки с одним и тем же номером, но в это верилось с трудом, а точнее, не верилось вообще. В любом учреждении, будь то шахта, воинская часть или школа, у каждого предмета есть свой номер. И двух одинаковых быть просто не должно.

Соловьев достал карту и еще раз сверил маршрут. Прямой коридор без ответвлений шел практически до самого верхнего ствола. Проходы между ходками были, и он их уже миновал, но они никак не должны были запутать его. В общем-то, даже школьник скажет, ходить по кругу в длинном коридоре невозможно, если, конечно, ты не делаешь это намеренно. Женя намеренно делал только одно. Он пытался выбраться из этой задницы, в которую его заманили за большие деньги. Однако денег он так и не увидел. А еще чуть-чуть, и он сможет распрощаться и с жизнью. Если потеря денег не особенно болезненна, то собственную жизнь он ценил немножко больше.

Кто-то водил его по коридору. И этот кто-то (Евгений это чувствовал) скоро должен был появиться. И что-то ему подсказывало, что без Сухорукова здесь не обошлось. Женя не знал, что это – нервы или совесть. В последнем он очень сомневался. Нет, не в наличии совести, а в том, что она как-то может его потревожить. Жизнь у Соловьева складывалась так, что намного легче, когда совесть запрятана глубоко-глубоко. Череда не вполне законных деяний, приносящих немалые деньги, развратила его настолько, что он решил обходиться без этого атрибута нормальных людей. Появление призрака сослуживца списывать на расшатавшиеся нервы было также нельзя. Его нервы, как стальные канаты, могли и не такое выдержать. Тогда что? Может, скопившиеся газы вызывают галлюцинации? Хотел он там, наверху, взять ШСС-1П и себе. Инструктор, называется. Женя думал, что это самая плевая экспедиция. Так, поход по грибы. Легкие деньги, так сказать. В итоге ни денег, ни людей, доверяющихся ему. Да, многие из них останутся здесь навсегда. И, главное, их и искать-то никто не будет. Самая ближняя деревня, откуда он забрал их, была мертвой уже лет двадцать. Он даже удивился, когда застал их лазающими по развалинам свинарника. Что с них взять? Молодые, глупые. Хотя Женя был не намного старше их, он считал городских сопляками. Вот у них-то нервишки и могли подкачать. Женя раздал им жетоны, так, для смеха. Листок с их фамилиями он тут же выбросил. Соловьев считал их придурками, а оказался сам недальновидным безмозглым солдафоном.

Ему почему-то вспомнился Самсонов с ломом в заднице.

«Если они начали друг друга убивать, то на поверхность выйдет кто-то один. Озверевший и уже не человек».

Он прекрасно помнил, как перевоплощались такие вот сопляки после первого боя. Он вдруг почувствовал себя оккупантом, чужим, идущим по землям аборигенов. И за каждым кустом сидят партизаны… А кто они, если не партизаны? Мужики и бабы с вилами, лопатами, косами и топорами. Как есть партизаны. Может быть, та деревня не вымерла. Просто они все ушли жить в шахту, чтобы их проклятье не распространилось дальше. А Женя и сопляки оказались не в том месте, не в то время.

* * *

Цель найти Марину и убить стала первичной. Соня догадывалась, что у них у всех в подземелье съехала крыша. Насчет убийства девушки она, конечно, сомневалась, но вот побить бы ее побила. Или если бы кто-нибудь все-таки убил Марину, то Соня не пожалела бы ее и обязательно пнула бы бездыханное тело. Эта тварь обманула их вместе со своим дядей или любовником. Кормили мясом, поили самогонкой. Притупляли их бдительность. И у них это вышло. Еще как вышло. Никто не обращает внимания на предостережения Мишки. Ведь возможно, что эти твари чем-то занимались и там, в свинарнике. И Мишка действительно что-то мог видеть. А потом что? Мишка, поднабравшись еще дармового самогона, решает, что даже если он что-то и видел, то так еще интересней. Так еще экстремальнее. Алкаш хренов!

Она злилась на всех. Марина, конечно, была первопричиной. Но в этом списке тех, чей труп пнет Соня, был и Борька – за саму идею, и Мишка – за Марину и, отдельное ему спасибо, за экстрим, и Серега с Наташей, и Ольга, и даже Славик. Хотя это был ее любимый персонаж, она все равно винила Прудникова вместе со всеми. Почему персонаж? Может, потому, что она не думала о нем как о мужчине? Вернее, не совсем так. Она думала, конечно, о нем как мужчине. Она даже думала о том, как было бы здорово, если бы они сошлись вместе. Ведь их так много объединяет. Она потеряла мужа, он… А он даже и не находил жену. Разве это жена, если она гуляет от мужа? То есть Соня представляла его во всех ипостасях. А вот о сексе с ним даже и не задумывалась. Она все еще чувствовала себя женой погибшего Сухорукова.

Тихий флегматичный Прудников не был любимцем девчонок ни в школе, ни в техникуме. Средние знания, среднее поведение… В общем, мальчишка придерживался золотой середины. С парнями тоже держался особняком. Его никто не бил, и он никого не бил. Но однажды Славик проявил себя, и тогда его зауважали. Один раз… Один-единственный раз он показал, кто он есть на самом деле. Соня даже думала, что он не выделялся только потому, что ждал подходящего момента. Сейчас ей кажется, что ничего особенного он и не сделал, но тогда, в пятнадцать лет, такого просто не могли ожидать от мальчишки, всегда находящегося в тени.

В то лето их отобрали вожатыми в детский лагерь «Пионер». Название было скорее издевкой над прошлым, чем дань уважения. Пионерских лагерей уже давно не было, а летние только-только начали открываться. Вот им и посчастливилось поработать там за небольшие, но все-таки деньги. Толстый боров – хозяин «Пионера» – наверняка вспоминал свое советское детство и старался сделать лагерь похожим на пионерский. Утром сбор под звуки горна, в столовую с речевками, а вечером либо фильм, либо дискотека. Вот на дискотеке это все и случилось. Соня даже знала, из-за кого это произошло. Ольга вертихвосткой была с детства. Ну и вильнула, видимо, не в том месте, не в то время. Приехали в тот день на дискотеку местные, потанцевать с городскими девчонками. Ну и перегнули палку с приставаниями. Соня лежала в своем домике и читала. Она услышала крики, когда уже собиралась идти умываться и ложиться спать.

К металлическому ангару, служившему отдыхающим клубом, высыпали подростки, но основное действо происходило внутри. Шестеро здоровенных парней избивали Славку, и никто из его друзей даже не вступился за него. Удивительно было то, что Славку били, он падал и снова вставал. Один самый наглый хулиган схватил Славу за окровавленную футболку и сказал:

– Я даю тебе шанс. Мы тебя не будем больше бить, если ты сейчас убежишь отсюда.

Славик мотнул головой и ударил хулигана. Они его начали бить еще сильней, а он все вставал и шел на них. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы кто-то не вызвал милицию.

Только на следующий день Соня узнала, что Славка заступился за Олю, а вот за него заступиться было некому. И что еще их всех тогда поразило, когда Прудникова спросили, почему он не убежал, он ответил:

– А зачем? Чтобы меня потом назвали трусом?

– Но их же было шестеро, – кто-то возразил ему.

– Ну и что. Если бы я убежал, никого бы не волновало, сколько было их, все бы думали только о том, что я трус.

И вот теперь, стоя в коридоре, полном неожиданностей, Софья так четко вспомнила эти слова, что ей почему-то захотелось плакать. Она шмыгнула носом. Это слова человека, способного на поступки, но не девчонки, шмыгающей носом.

«Уж лучше пусть обо мне живой говорят, что я трусиха, чем воздают мертвой геройские почести, – подумала Соня. – Я больше пользы принесу, если первой найду выход и приведу помощь. Только так я смогу помочь, в том числе и Славе».

Она лукавила. В первую очередь Славе. На остальных ей наплевать.

* * *

Прудников чертовски устал. Ему хотелось спать, просто лечь и уснуть. Ноги не слушались, голова кружилась. Он присел у стены и посмотрел вверх по проходу. Коридору не было ни конца ни края. Слава откинул голову назад и закрыл глаза.

– У тебя есть шанс, – услышал он.

– Интересно знать, какой? – спросил он, так и не открыв глаз.

– Ты можешь убежать.

Славик открыл глаза. Ему было интересно, кто в этот раз появился рядом с ним. Даже если здесь кто-то и был, Прудников не видел его.

– Кто ты?

– Я тот, кто не убежал тогда, в лагере. Я тот, кто больше смерти боялся, что меня назовут трусом… Теперь ты знаешь, кто я?

– Ты – это я? – неуверенно спросил Прудников, но рядом так никого и не увидел.

«И немудрено. Ты же разговариваешь сам с собой!»

– Да. Только я появляюсь редко.

– Почему?

– Ты меня не выпускаешь.

– Но почему ты появился сейчас?

– Потому что пришло время. Слишком многие считают тебя размазней и тряпкой. Пришло время доказать им, что ты мужчина.

– По-моему, мужчина и есть мужчина, и ничего тут доказывать не надо, – пожал плечами Славик.

– Ты думаешь, если у тебя в штанах член с яйцами, то ты мужчина? Не всегда. Мужчина – это тот, кто способен на поступки. Тот, кто не побежит от неприятностей. Это тот, кто со стержнем внутри.

– Это с тобой, что ли? – усмехнулся Славик.

– Что-то типа того. Именно поэтому с тобой периодически происходит… Черт! Не могу подобрать слова.

– Дерьмо, – подсказал Вячеслав.

– Да. Дерьмо. Это происходит для того, чтобы показать, кто на самом деле мужик.

– Но живут же люди без всего этого дерьма! – возмутился Прудников.

– Живут, – согласился внутренний голос. – Но это не наш случай. Ты даже и не заметил, как вступил в дерьмо. А теперь… Надо выбираться.

– Надо выбираться, – повторил Славик и открыл глаза.

Наверное, он уснул, сидя у стены. А если нет, то его диалог с самим собой вряд ли кто-нибудь услышал. C кем бы он ни спорил во сне, спор он проиграл. Его оппонент все сказал верно. К сожалению, так сейчас и есть. Наличие в штанах яиц не всегда означает, что обладатель их является мужчиной. Стержень, вот что отличает настоящего мужчину от самца человека.

Но что делать дальше? Куда применить этот свой стержень? Вообще, Славик слишком успокаивался, если вокруг не было агрессии в его сторону и сторону его друзей. Сейчас Прудников, несмотря на негативную обстановку, не знал, что делать со стержнем внутри себя. Разве что использовать для добычи породы. Стержень стержнем, а делать что-то надо. Первое, что он считал самым необходимым, это найти Соню. Хоть одну спасти.

Вдруг Славка услышал легкое шуршание за спиной, будто кто-то крался к нему. Прудников резко развернулся со штопором в руке. И тут же в голове звякнуло. Перед тем как потерять сознание, мужчина со стержнем внутри увидел девушку с лопатой.

* * *

Миша остановился, чтобы перевести дыхание. Внутри что-то клокотало, зубы ныли. Такое с ним бывало даже после пробежки трех километров на физкультуре в школе. Он сплюнул. Слюни стали липкими и ни в какую не хотели вылетать изо рта. Часть слюней попала на подбородок, а часть на одежду. Мишка выругался и вытер заплеванную рубаху.

Болдина немного расстроили воспоминания об армейских буднях. Ведь если следовать логике Самсонова, то плохие воспоминания и преследуют их здесь до самой смерти. Мишка до последнего был уверен, что самое плохое воспоминание – это то, когда он обделался в ванной приятеля. Теперь он был бы рад снова обделаться, только бы не видеть опять унижения своих товарищей.

В отличие от Мишки, Алексей Миронов мечтал служить в армии. Почему так? Будто какие-то неведомые силы не хотели, чтобы мечта парня сбылась, и подсылали всякие неприятности. Слово «неприятности» само по себе было отвратительным, но и оно не могло описать произошедшего с Алехой. Когда ты надел рваные носки, а тебя пригласила к себе домой милая деваха, о которой ты мечтал с пятого класса, вот это неприятность. Когда у тебя закончилось бухло, до ближайшего магазина минут пятнадцать быстрым шагом, а на часах без пяти десять, вот это неприятность. А когда тебя как… А парень так хотел служить.

Эти твари все продумали. Озлобленность сослуживцев, которым все время твердили, что их наказывают из-за двух ушлепков, неприкасаемых, достигла предела, пика. И, что вполне естественно, гнев выплеснулся на Мишку и Алексея. В самый, как это водится, неподходящий момент. Их стянули еще спящих с коек и поволокли к комнате отдыха. Мишка как-то сразу понял, что отдыхать им никто не даст.

Болдина не били. Держали сильно, пару раз пнули под ребра, чтоб не брыкался. Михаил понял, что основным объектом издевательств, главным персонажем будет Алеха. Тот, кто мечтал служить в армии. Дослужился! А виной всему…

– Итак, господа «дедушки» и остальные, – проговорил Горидзе. – Собрались мы здесь по очень важному делу.

– Я бы даже сказал, гиперважному, – высказался Колян.

Мишка всегда поражался его сообразительности. И как этот бройлер вообще разговаривать научился? Его же мозг явно был размером с грецкий орех.

– Все вы знаете, что в наши ряды затесались два инородных тела, которые мешают нам жить одной семьей, все время чинят нам преграды.

Кто-то хохотнул. Мишка подумал, что это снова Колян. Хотя ему уже было наплевать. Ему стало страшно не из-за распоясавшихся «дедов». Ему стало страшно из-за молчавших и дышащих ему в спину сослуживцев. Они, словно послушные овцы, безропотно выполняли приказы пастуха.

– Пора положить этому конец. – Поняв, что заигрался, Жорик замолчал. – Актер из меня никудышный. Давайте просто опустим Мирона.

Стоп! Что значит – опустим? Наверное, ему послышалось. Не опустим, а отпустим. Мишка выворачивался, чтобы посмотреть, где Алексей.

– Суки, что вы делаете?

Жорик подошел к нему, присел и, взяв Болдина за лицо, произнес:

– Мы положим этому конец. Понимаешь? Конец. А ты башкой-то так не верти. Я не могу допустить, чтобы ты все пропустил. Ты будешь видеть все.

Он не обманул. Алексея вытащили и бросили прямо перед ним. Миронов посмотрел Мише в глаза. Ну что, – говорили они, – видишь как? Ты все затеял, а мне отвечать. Колян и Серега взяли Алексея под локти и поставили его на колени перед Жориком. Мишка по книгам и фильмам, конечно же, знал значение слова «опускать», но не думал, что это так… так… Когда Горидзе расстегнул ширинку, Болдин отвернулся. Он не хотел видеть, как его друга унижают.

– Смотри, сука!

Молчаливые овцы вывернули его голову и направили на происходящее. Мишка старался не смотреть, что происходит там, ниже пояса Горидзе. Он видел только его лицо, искаженное гримасой наслаждения. Когда все закончилось, «овцы» отпустили и Мишка обмяк. Он посмотрел на друга. Тот лежал и как-то странно подергивался. Его глаза были устремлены прямо на Болдина. Я так хотел служить, – кричали они, – ну ты-то хотя бы доволен? Болдин поднялся. Все тело ныло. Он сделал шаг в сторону Миронова, но на его пути встал Серега.

– Не самый лучший выбор, но он твой, – произнес старослужащий.

– Пусть идет, – крикнул от двери Жорик. – Зашкварится, будут спать вместе, голубки.

Серега пожал плечами и вышел из комнаты отдыха. Мишка постоял, переводя взгляд с Миронова на уходящего Сергея. Но вдруг «дед» обернулся и сказал:

– Не глупи. Идем.

И Мишка пошел. Как овца, молча.

Глава 10

Женю привлек странный гул. Он еще какое-то время прислушивался, пытаясь понять, что это, но потом, сообразив, что единственным разумным гулом мог быть только звук, производимый вагонетками, катящимися по рельсам, отскочил к стенке. Евгений не мог понять, с какой стороны доносился гул, но то, что он приближался, это точно. Соловьев попытался снова мыслить здраво. Единственный способ, которым может двигаться что-либо в заброшенной шахте, только самоходный. А самоходное движение неодушевленных предметов возможно только с горки. Женька повернулся влево и посмотрел вверх по коридору. Вагонетка, судя по звуку, была уже где-то рядом, но не сверху. Он с ужасом посмотрел вправо. Тележка выплыла из темноты и медленно покатилась вверх. Женя проводил ее взглядом, все еще пытаясь разглядеть того, кто толкает ее. Но никого там не было. Вагонетка под номером 1310 катилась сама.

Соловьев перевел дух и, все еще не решаясь выйти на рельсы, начал двигаться по стенке вверх. Гул колес стих минут через пять, но Женя так и не успокоился. Не то чтобы ему было страшно. Увидеть призрак оставленного умирать сослуживца страшнее самоходной железки. Но если появление Сухорукова можно было отнести к галлюцинациям, нарисованным совестью, то демонстрационное движение вагонетки (мол, посмотрите, какая я) – это шаг к сумасшествию. Объединить эти два явления он не мог. Пока не мог.

– Эй! Держи!

Голос Сухорукова донесся оттуда, куда укатилась вагонетка. И снова Соловьев, впав в ступор, не смог объединить долбаную тележку и мертвеца. Он просто стоял и смотрел в черноту, в которую уходили проржавевшие рельсы. Он был готов ко всему. Даже к тому, что к нему сейчас выедет БТР с мертвяками по бортам. Даже если в коридор влетит вертолет, он только немного напряжется, но будет готов к этому. А вот к тому, что произошло потом, он все-таки готов не был.

– Ты видишь то же, что и я? – спросил Сухоруков у него за спиной.

Женя подпрыгнул, не зная, куда бежать.

«Это такой маневр, – подумал Соловьев, когда с грохотом на него наехала вагонетка. – Они вместе».

Евгений отлетел к стене. Правая нога сначала онемела. Он схватился за нее и осмотрел рану. Жить будет, а вот передвигаться теперь с трудом. Это был план мертвого сослуживца. Вывести из строя противника и оставить подыхать в этой заднице. Ничего не напоминает? Женя замотал головой. Нет! Нет! Он не готов так закончить свою жизнь. Он вообще-то никак не готов заканчивать ее. Женя собирался прожить еще не один десяток лет, но Сухоруков, казалось, об этом не знал. Призрак, или кто это был, подошел к Соловьеву и, показав куда-то вправо, спросил:

– Как делить будем?

Женя схватился за бесполезный пистолет, потом прижал рану на ноге. Кровь струилась сквозь пальцы. Соловьев поглядывал то на рану, то на Саню. Женя не понимал, о чем говорит Сухоруков. Значил ли его вопрос, что он не собирается убивать его? Даже если так, то что он собирался делить с ним? Сейчас он готов был отдать все, что угодно, лишь бы остаться в живых. Ну, почти что угодно. Несмотря на смертельную опасность, нависшую над ним, Евгений хотел посмотреть на то, чем с ним делился мертвец. Хоть одним глазком.

– Как скажешь. – Сухоруков нагнулся к Жене и с силой ткнул пальцем в правый глаз. – Теперь смотри. – Призрак показал вниз, туда, где остановилась вагонетка.

Женя вскрикнул и, поняв, что его мысли бессовестно читают, решил думать о чем-нибудь отстраненном. Но то, что он увидел, заставило его забыть и об опасности, и о ранах, и о слезящемся глазе, и уж тем более о чем-то отстраненном. Вагонетка буквально наехала на кучу золотых слитков.

* * *

Он не верил своим глазам. Кажется, это называлось родиться в рубашке. В Борькином случае это больше походило на издевательство. Он был жив и почему-то при этом не чувствовал себя счастливым. Он чувствовал себя столетним стариком, которого удивляло лишь то, что он до сих пор еще не умер. Он устал жить, мать их! И ничего с этим поделать не мог. Борька лежал на какой-то куче и не мог пошевелиться. Нет, он, конечно же, мог предположить, что все-таки умер, но режущая боль в ноге напомнила ему, что не так все просто.

Боря попытался выбраться из-под барахла, наваленного на него, но не смог. Вещи, лежавшие рядом, были набиты чем-то тяжелым, поэтому отодвинуть их единственной рукой не представлялось возможным. Он попробовал всунуться в мешки над собой, нога и обрубок руки взвыли, боль пробежала по нервам-проводам и взорвалась в мозгу. Нет! Он заживо похоронен под какими-то мешками. Мешками, пахнущими сгнившим мясом. У Борьки даже голова закружилась. Непонятно даже, от чего больше. Не то от боли, не то от запаха разложения.

Шувалов все-таки смог освободить здоровую руку и отодвинуть один из мешков. О свежем воздухе в заброшенной шахте мечтать и не приходилось, но дышать стало легче. И в образовавшуюся прореху он смог рассмотреть комнату, в которой находился. Она была освещена каким-то неровным светом. Свечи или факела… Прямо сказать, Борьке было наплевать, что и где светится. Он думал, как ему выбраться из-под груды отходов. Мешки с какой-то дохлятиной были скользкими и вонючими. Но, поборов отвращение, он продолжил вывинчиваться из-под мусора.

Вдруг что-то выпало прямо перед ним. Он отмахнулся и тыльной стороной ладони дотронулся до предмета. Боря отдернул руку. Комок рвоты подкатил к горлу. Шувалов подавил позывы и всмотрелся в предмет. Это была рука. Кожа была мерзкая на ощупь и кое-где уже полопалась, но, тем не менее, она была человеческой. Боря с ужасом понял, что его окружают трупы. Эти мешки с гнилыми отходами были не чем иным, как разложившимся мясом в одежде.

Его вырвало. Шувалова мало волновало, что он сейчас перепачкается в блевотине. Он уже достаточно испачкался, и несколько кусочков переваренной пищи не будут смотреться на нем отвратительно. Ему очень хотелось вытереть рот, но это могло подождать. Когда все твое тело в гное и личинках, рот в блевотине – это не самое худшее. Он продвинулся еще немного, пока не почувствовал острую боль в ноге. Боря дернул ею еще раз. Казалось, что черенок, прикрученный с наружной стороны ноги, за что-то зацепился. Он дернул еще и подтянул ногу к себе.

Борька решил передохнуть, чтобы выскочить из этой кучи трупов, когда понял, что в комнате кто-то есть. Кто-то живой.

* * *

Соня чувствовала, что выход где-то рядом. Ей даже казалось, что затхлый воздух шахты начал замещаться свежим с улицы. Ее радости не было предела. Она готова была бежать и кричать. Но ее что-то останавливало. Не могло все быть так просто. Хотя если подумать, то именно должно. У всего есть конец. И этот гребаный коридор когда-нибудь должен был закончиться. Другое дело, что она не должна была дойти до него. Так просто.

Впереди забрезжил свет, и Соня побежала. Она обо что-то споткнулась, упала, быстро поднялась и снова побежала. И только когда она вбежала в комнату, освещенную факелами, Сухорукова поняла, что это не выход. Помещение напоминало то, которое они нашли первым. С потолка свисали цепи с крюками. В отличие от первой комнаты, здесь их было много. Почти сразу же ее нос учуял запах разложения. О свежем воздухе здесь не могло быть и речи. Соня посмотрела в дальний слабоосвещенный конец комнаты. Ей показалось, что там кто-то шевелится.

– Эй, здесь есть кто-нибудь? – чтобы успокоиться, спросила Соня.

На самом деле ей не хотелось, чтобы там оказался хоть кто-нибудь. Она хотела в полном одиночестве добраться до людей. Не нравилась ей компания, предлагаемая шахтой. Ни Антонина Петровна, ни Сонин мертвый муж не должны ее сопровождать. Так ей хотелось. В идеале. Но мир не идеален, уж тем более подземный. Теперь ей показалось, что там не только кто-то шевелится, но и зовет ее. Соня, помедлив, шагнула к куче чего-то бесформенного.

– Эй, кто здесь? – шепотом спросила Сухорукова.

Тишина. Даже шевеление прекратилось. Будто нечто, случайно обнаружив себя, притаилось. Соня сделала еще шаг. Фонарь на каске выхватил странный силуэт. Будто огромная, с человеческий рост кукла лежала там поломанная. Странно изогнута спина, руки вывернуты и как-то перекручены, словно их завязывали в узел. Ноги тоже представляли собой жуткое состояние. Одна была закинута назад, а вторая, казалось, отсутствовала – штанина была пуста.

«Это манекены», – подумала Соня и подошла ближе.

Они были свалены в кучу. У кого не было руки, у кого ноги. Головы были у всех, но она стояла слишком далеко, чтобы рассмотреть пластмассовые лица.

Соня сделала еще пару шагов. Лица были все еще в тени. Еще шажок, и фонарь наконец-то высветил лицо первой куклы. Стеклянные глаза смотрели в потолок, челюсть отвисла… Стоп! Разве у манекенов есть челюсти? Насколько она помнила, голова манекена представляет собой цельный кусок пластмассы. И никаких челюстей… Черт! Да у них даже не должно быть стеклянных глаз! Сухорукова отшатнулась. До нее понемногу начало доходить, откуда эта вонь. Когда она поняла, что это трупы людей, ее вырвало прямо на ноги ближнего к ней. Трупы были сложены, скорее сброшены, головами к стене. Она попятилась. Когда к ней потянулась рука одного из мертвецов, Соня побежала прочь из этой жуткой комнаты.

* * *

Боль в голове пришла первой. Потом медленно начало приходить понимание. Славка открыл глаза. Сначала было желтое мутное пятно, но по мере восстановления зрения он понимал, что это фонарь, лежащий рядом с ним. Он попытался встать, но связанные руки и ноги не дали.

– Черт! – выругался он.

– Очухался?

Слава повернулся на голос. В метре от него сидела девушка. Ее мелко трясло, но лопату она не выпустила из рук. Лица ее он так и не увидел. Тень скрывала девушку почти целиком.

– Кто ты?

Что-то он часто задает этот вопрос в последнее время.

– Надя, – на удивление быстро ответила тень. – А ты?

«Мужик со стержнем внутри, который ты своей лопатой не иначе как погнула», – хотел пошутить Вячеслав, но острая боль повернула его в серьезное русло.

– Вячеслав.

Он снова попытался сесть, и это, казалось, ему удалось.

– Зачем ты меня связала? – спросил Прудников, хотя его больше интересовало, зачем она его ударила.

– Я не знаю, кому здесь доверять.

Надя шумно втянула воздух, будто у нее был приступ астмы, и снова затряслась. Слава понял, что это скорее от напряжения, чем от холода. И тут до Прудникова дошло. Откуда она здесь взялась? Вот что он должен был спросить в первую очередь.

– Ты можешь доверять мне, – не совсем веря в то, что оно так и будет, сказал Слава.

– Я не знаю. Мне очень страшно.

«Если б ты знала, как боюсь я», – подумал Прудников и сел удобней.

– Надо выбираться отсюда, – сказал он.

Эту реплику девушка оставила без ответа. Слава заворочался, ища удобное положение, потерял равновесие и завалился на бок, спиной к Наде.

– Слушай, может, развяжешь меня, – попросил Прудников.

Девушка снова вздохнула так, будто задыхалась. Потом тишина. Он даже собирался повторить свою просьбу, когда почувствовал, что узлы, стягивающие запястья, ослабли. Слава вытащил руки, растер их и принялся развязывать ноги. Глянул на девушку. Она снова сидела в тени и дрожала.

– Надя, как ты сюда попала? – спросил Прудников и откинул веревку в сторону.

– Не знаю. Мы, похоже, заблудились.

«Мы? Здесь есть кто-то еще?»

– Сава вообще плохо ориентировался. Всегда плохо… Говорила мне мама, не выходи за него. Он тебя в гроб загонит, – девушка нервно хохотнула. – Уже стемнело, когда мы все-таки выбрались на более или менее приличную дорогу. Только все вокруг казалось каким-то мертвым. Наверное, из-за этого… Да, точно из-за этого. Я взбесилась и накричала на мужа. Он молчал, понимаешь? Он всегда молчал, когда я орала. Пейзаж за окном пугал. Да еще эта луна… Говорила мне мама… Я, наверное, уснула, потому что не заметила, ни когда мы подъехали к этому страшному дому, ни куда делся Сава. Я проснулась в машине у какого-то разрушенного здания, похожего на ферму.

Она замолчала. Слава переварил услышанное. Он даже думал, что, возможно, пропустил что-то, потому как ни хрена не понял. Каким образом она попала в шахту, оставалось загадкой. Прудников надел каску и повернулся к девушке. Надя отвернулась. Она боялась света. Еще бы! Сколько она здесь пробыла, в темноте?

– Сколько ты здесь? – спросил он.

Надя будто этого и ждала. Но не для того, чтобы ответить на его вопрос, а для того, чтобы продолжить свой рассказ.

– Я вышла из машины. Если честно, я очень не хотела этого делать. Савелий куда-то пропал… Понимаешь? Савелия не было ни в машине, ни на улице. Через дорогу я увидела полуразрушенный дом, в окнах которого горел свет. Не ровный, от электрических ламп, а подрагивающий и тусклый, как от свечей или керосиновых ламп. Я собиралась пойти проверить, что там, когда услышала крик Савы. Я зашла за машину и, как только из дома выбежали три человека, села на землю. Я слышала голоса. Много голосов. Это никак не те трое. И тут я решила выглянуть. Их было много. С вилами, лопатами, топорами. Женщины, мужчины… Слава богу, хоть детей среди них не было. Я замерла. Белый свет луны, отражаясь на лицах, делал из них призраков. Кто-то крикнул: «Надо показать чужакам их место!» И они словно по команде побежали к машине.

Снова тишина. Единственное, что Прудников понял из рассказа напуганной девушки, что либо поблизости есть заброшенная деревня и люди с вилами как раз оттуда, либо пока они в шахте, кто-то разрушил ту, в которой они гостили. Но самого главного он опять так и не узнал. Как она сюда попала?

– Я побежала к ферме, – неожиданно продолжила Надя. – Я собиралась спрятаться в каком-то помещении…

Пауза могла затянуться, поэтому Вячеслав не выдержал и заорал:

– Как ты попала сюда?!

Девушка снова начала задыхаться.

– Я не знаю, не знаю, не знаю.

Прудников подошел ближе, силой повернул ее к себе и посмотрел в грязное лицо.

– Марина?

Девушка была очень похожа на Марину.

– Что за шутки?

– Я – Надя, – сказала девушка, дернулась и исчезла. Лопата звякнула о рельсы, а Слава уставился в черную бугристую стену.

* * *

Мишке не давали покоя армейские воспоминания. Слава богу, пока только они. Потому что, по логике Самсонова, скоро должны появиться и призраки прошлой жизни. Кто бы ни появился, Болдин знал, что очень-то радоваться не будет. Он ненавидел их всех. Он ненавидел свою прошлую жизнь и возвращение к ней считал неприемлемым.

Он был все еще уверен, что его не сможет убить какое-то там воспоминание. Даже самое плохое воспоминание не может убить. Лишить спокойствия, разума, в конце концов, но не убить. Миша мотнул головой и пошел дальше. Он продолжил дальше копаться в собственном грязном белье. Оно было действительно грязным, и при каждом прикосновении к нему на руки так и норовило прилипнуть что-нибудь коричневое, вонючее и скользкое.

В ту ночь Миша не мог уснуть. Еще бы. Алексей еще не вернулся, но Болдин слышал, как парень плачет.

– Да заткните кто-нибудь этого пидора! – крикнул Жорик.

– Эй, заткнись! – прогнусавил Колян.

Плач стих. Мишка закрыл глаза и попытался думать о чем-нибудь хорошем, но у него ничего не выходило. Он открыл глаза. У его кровати стоял Алексей. Разодранная майка обнажила тощую цыплячью грудь. Мокрые от слез глаза обвиняли.

«Я очень хотел служить. Я хотел стать сильным. А кем теперь я стал?»

Верхняя губа, блестевшая от соплей, тряслась.

«Кто я, по-твоему? Кто? Пидор? Опущенный? Кто я, мать твою? Если нет, возьми меня за руку и крикни всем, что Алексей Миронов мой друг!»

Алеха всхлипнул, теперь дрожал подбородок.

«Зашкварится, будут спать вместе, голубки», – прозвенел четкий ответ в голове Болдина.

Михаил отвернулся и укрылся с головой. Болдин не хотел так. Да, ему было жалко Миронова. До боли в сердце жалко, но Мишке надо было жить дальше. Он никогда не рвался в армию и, если бы у него была возможность, он бы непременно воспользовался ею. Поэтому, раз он здесь, надо дослужить нормально. Военнослужащий обязан стойко переносить все тяготы и лишения армейской службы, как говорится. Но быть зашкваренным не входило в эти понятия.

Миронова нашли утром повесившимся в сортире. Болдин прибежал вместе со всеми. У Алексея были открыты глаза. Широко-широко. Черный язык был высунут настолько, что Мишка даже усомнился, что он принадлежит висельнику. Он вообще сомневался, что язык бывает такой длины. Глаза снова смотрели на него. Именно на него.

«Расслабься, дружище, теперь ты уже не зашкваришься», – говорили эти стеклянные глаза.

Мишка, едва сдерживая злость, ушел в сторону. Он снова ушел в сторону, как и несколько часов назад.

«Не самый лучший выбор, но он твой».

Он опять отвернулся и «накрылся с головой одеялом». Он просто хотел дослужить.

* * *

Его ослепило такое количество золота. Раненая нога и опасная близость с мертвецом отошли на второй план. Золото должно быть его.

– Как делить будем? – снова спросил Сухоруков.

– По-честному, – прошептал Евгений и облизал пересохшие губы.

– Значит, поровну ты не хочешь? – Саша оскалился и достал нож.

Соловьев вытянул ремень и завязал его над раной. В его глазах был блеск золота. Безумный огонек, начисто лишивший его разума. В руке Жени появился нож. Евгений переложил нож в левую руку, вытер ладонь правой от крови и, прихрамывая, пошел на Сухорукова. Первый же выпад достал мертвеца. Лезвие рассекло разгрузку и плечевой сустав Сухорукова. Женька хохотнул:

– Похоже, ты теперь действительно сухорук.

Рука Саши безвольно повисла вдоль тела, а из раны вместо крови посыпались белые личинки. Женя уклонился от удара мертвеца и полоснул в ответ. В этот раз Сухоруков проворно отскочил. Соловьев почему-то чувствовал себя обманутым. Он снова ударил. Нож с хрустом вошел в правый бок. Но мертвец только оскалился. Вот в чем подвох! Его невозможно убить. Но это почему-то не оттолкнуло Соловья, а наоборот. Он ринулся на противника с еще большим напором. Он бил ножом, кромсал мертвое тело. Черви сыпались из него, будто крупа из разорванного мешка. Было страшно. И, скорее всего, Женю подстегивал именно страх. Он снова бил и бил. Не уворачиваясь и не защищаясь, он шел вперед. И только когда Сухоруков упал, Женя понял, что мертвец не сопротивлялся. Совсем. Саша попытался встать и тут же напоролся на нож Евгения. Улыбнулся и, не коснувшись земли, рассыпался на мелкие кусочки, которые словно тараканы разбежались по темным углам.

«Я богат, – единственная мысль билась в голове Евгения. – Я чертовски богат».

И ему было наплевать, почему так вышло, что он остался жив, да еще и с кучей золота. Ему было наплевать даже на нелепость, нет, наверное, даже на сказочность смерти Александра. Он подошел к вагонетке, обогнул ее справа и упал на колени рядом с кучей золота. Поднял один слиток. Гладкий килограммовый кирпичик лег в ладонь приятной тяжестью.

– Я богач, мать вашу! Я богач! – закричал Соловьев.

Потом, немного успокоившись, начал набрасывать слитки в вагонетку и что-то шептать себе под нос.

План был прост. Нагрузить золото в тележку, потом дотолкать ее до ствола, а там на подъемник… Черт! Вот на этом самом подъемнике и рушились все планы. Сейчас здесь ни черта не работало. Даже мозг Жени отказывался. Так, спокойно. Кирпичик к кирпичику. Все будет нормально. Главное, добраться до выхода. Ствол шахты это будет или барсучья нора, накрытая прошлогодней листвой, не суть важно. Там, уже на месте, он и разберется, как поднимет такой ценный груз. А пока кирпичик к кирпичику, кирпичик к кирпичику.

* * *

Надя?! Да твою ж мать! Призрак Нади как две капли воды похож на Марину. Славка потрогал голову. Здорово стерва приложила. Зачем какому-то призраку называться чужим именем? А человеку зачем? Ну, с человеком проще будет. Самая лживая и алчная тварь на земле – это, конечно же, человек. Где ложь, там и выгода, а где выгода, там как минимум укрывательство правды. Вроде и не обманывает тебя никто, но и правды всей не говорит. Все равно неприятно.

Итак, призрак Нади появился, чтобы рассказать. Рассказать-то он рассказал, да вот только Прудников ничего не понял. Деревня, в которой убили девушку и ее мужа, вымершая, с кучей не то мертвецов, не то придурков полных. А теперь вопрос. Могла ли деревня Нади и их деревня быть одной и той же? Нет. Однозначный ответ. Почему? Да потому что то, что строилось десятилетиями, невозможно сломать за пару часов. Но что-то ему подсказывало, что он ошибается. Зачем призраку какой-то Нади приходить к парню со стержнем внутри и рассказывать о какой-то соседней деревне? Зачем, черт возьми, ей бить его по башке (привлекать внимание, так сказать) и рассказывать о том, как ее убили в какой-то другой деревне? Она приходила, чтобы помочь, подсказать. В голове стрельнуло, и Слава непроизвольно дотронулся до раны. Подсказала. Это значит, что деревня, в которой они гостили, мертва. Как давно? Может, день, а может, тридцать лет.

Слава поднял лопату. Все лучше штопора в кармане. Голова еще немного кружилась, поэтому он, опираясь на черенок, пошел вверх по тоннелю. Мысли снова вернулись к Наде, деревне и обезумевшей толпе со всякой утварью в руках. Почему Марина и Надя так похожи? Вдруг ему в голову пришла жуткая мысль. Он даже остановился. Сестры! А что, если они и есть сестры?! Ему стало жутко от того, что он прикасался к ней. Стоп! Два в одном. Две души в одном теле. Но это его якобы опровержение только усилило догадку. Одна душа прилетела, чтобы рассказать ему про разруху в деревне, а другая так и находилась в Марине. Несмотря на страх, Славик обрадовался своему открытию. Вообще, ребусы и шарады не были его коньком и он всегда открещивался от их разгадывания. Но иногда он показывал просто поразительные результаты. На простейший он мог и не посмотреть, боясь опозориться. А вот за сложные брался с удовольствием. Если и придется опозориться, то не сильно. Ребус же был сложный. Вот и этот жуткий ребус был не из легких.

– Но зачем она мне все это рассказала? – спросил шепотом Слава сам у себя.

Пожал плечами и медленно продолжил путь. Зачем она ему рассказала все это? Определенно, чтобы сбить с верного пути. Но он не собирался сходить с него. Тем более что Прудников был уверен, выход у них один, и он где-то впереди.

* * *

Михаил шел, опустив голову. Он был разбит. Самсон был где-то прав. Воспоминания если не убивают, то причиняют такую боль, что выть хочется.

Задумываемся ли мы, когда совершаем что-то постыдное (даже если на тот момент мы уверены, что творим благие дела), что это может навредить кому-нибудь? Сделав свой гребаный выбор, мы обрекаем окружающих сделать свой, возможно, тот, который они никогда не хотели делать.

«Пора положить этому конец».

«Неправильный, но этот выбор твой».

«Зашкварится, будут спать вместе, голубки».

«Что вы делаете, суки».

«Я хотел служить».

«…положить конец».

«…выбор твой».

«Я хотел стать сильным».

«Зашкварится…»

«Я хотел стать сильным!»

«Заткните этого пидора!»

«Зашкварится…»

«…твой выбор».

«…положить конец».

«Суки!»

«Кем я стал теперь?»

«Заткните этого пидора!»

Болдин схватился за голову, упал на колени и заорал:

– Я хотел просто дослужить!

Он подполз к стене, съежился и заплакал.

«Они все виноваты. Все. Я не один! Если бы все они не были безмолвным стадом, разве б получилось так? Они все виноваты. Это не я!»

Миша заплакал навзрыд.

– Это все эти овцы!

– Ты думаешь, ты лучше их?

Мишка вздрогнул. Голос Жоры Горидзе совсем не изменился. Он был так же мерзок, так же ненавистен, хотелось поймать его и затолкнуть в глотку его же член. Зашкварить пидорка. Болдин мечтал об этом каждый день после гибели Миронова. Но тогда с ублюдком всегда были его овцы.

– Они и сейчас со мной, – сказал Горидзе, когда Миша с безумной улыбкой на лице навис над ним.

Из темноты начали выходить его сослуживцы. Как и тогда, в ту проклятую ночь, они все были в трусах и майках. Парни встали за спиной сержанта Горидзе. Мишка боялся посмотреть им в глаза. Он всю свою ненависть направил на старослужащего.

– Ну и что? Кто теперь овца? – оскалился Жора.

– Парни, – произнес Болдин и отошел назад, – разве вы не понимаете, эта сука издевается над нами. Нас же много…

– Они не ответят тебе, – перебил его пламенную речь Горидзе.

Только после этих слов Болдин обратил внимание на лица парней. Черные распухшие языки скрывали подбородки, глаза, словно бильярдные шары, вставленные в глазницы. И все они говорили. Их глаза-шары говорили одно и то же.

– Мы хотели служить. Мы все очень хотели служить.

* * *

После того как девушка убежала, Шувалов приложил все усилия, чтобы выбраться. Кстати, он так и не понял, кто это был. Возможно, Соня, но Борис не был в этом уверен. Он пробирался через слои гнили и слизи. Его еще дважды вырвало, но уже желчью. Во рту было горько, и очень хотелось пить. Борька пытался отвлечься. Это было очень трудно. В основном из жалости к себе. До него, наконец, дошло, в каком он положении оказался. Вот экстрим так экстрим. Нет руки – раз. Сломана нога – два. Многочисленные раны загноятся, после соприкосновения с гниющими трупами уж точно загноятся. А там гангрена и ампутация. Борька буквально чувствовал, что вылезает ходящим под себя обрубком.

– Оно тебе надо?

Вопрос застал его врасплох. Боря уже по пояс торчал из кучи человеческих тел. Он еще раз дернулся и только потом посмотрел на вопрошающего. Мама стояла точно в том же платье, в каком они ее хоронили.

Отношения с мамой у Бори, надо признать, были сложными. У него бунтарский характер – двадцать лет, а подросток подростком, говорила мама, а она просто любящая мать. Женщина, дарующая свою любовь и заботу. Может быть, забота была чрезмерной, но разве она виновата? Забота не бывает лишней, если она исходит от чистого материнского сердца. Но бунтарь и экстремал Шувалов так не думал. Он начал, как он говорил, дергать судьбу за яйца еще в одиннадцатом классе. Прыжки по гаражам, по крышам, первый прыжок с парашютом, первый перелом… Чудное время. Борька чувствовал себя первооткрывателем, настоящим экстремалом. А мама зудела:

– Я не разрешаю, ты не пойдешь, нельзя…

Но почему нельзя-то? Почему? Когда хочется, когда без этого жизнь немила. А она: нельзя. К курсу второму мать, казалось, успокоилась. После сдачи сессии Борька просто ставил ее перед фактом.

– Ма, мы в горы.

– Может, не надо, сынок, – пробовала отговорить она, но уже без особого энтузиазма.

– Ма, я же сказал, мы в горы, – отвечал бунтарь и запихивал в сумку с надписью Nike спортивный костюм.

Разве мог он тогда думать, к чему приведет его бунт. Подросток – как есть подросток. Некому было снять ему штаны и всыпать как следует. Папе некогда, а маме… Маме жаль этого оболтуса. Да и бить уже поздно. Раньше надо было.

В той экстремальной поездке Борька сломал себе ногу. Кстати, ту же самую, что и сейчас. Кто позвонил матери, он так и не смог выяснить, да это уже было и не важно. Единственный виноватый сейчас лежал в куче трупов. Живой мать Борька больше не видел. Он так и пришел на похороны в гипсе и на костылях. Экстремальненько. Променять мать на собственное удовольствие. Какой-то неравный обмен. Неравный и позорный.

Когда призрак мамы улыбнулся и протянул руку Боре, он понял: она пришла, чтобы наказать его.

* * *

Кирпичик к кирпичику. Только ему казалось, что золоту конца и края нет (будто, пока он поворачивался, чтобы закинуть слиток в тележку, кто-то невидимый подбрасывал на кучу еще парочку), как тут же у него в руках оказался последний кирпичик, и он бросил его в вагонетку. Женя осмотрел пол в поисках забытых слитков. Нет, все было в тележке и ждало дальнейшей транспортировки. Евгений толкнул вагонетку. На удивление легко она пошла.

– Как по накатанной, – улыбнулся Соловьев.

Теперь лишь бы никого не встретить. А если встретит? Тогда он будет убивать. Сейчас в этой вагонетке была вся его жизнь. Там и новенький дом, там и черный «Хаммер». Черт! Да чего там только не было. И поэтому он не собирался просто так отдавать все это кому бы то ни было.

Рана на ноге снова начала кровоточить. Руки ныли. Чем дальше, тем больше он ощущал себя евреем из анекдота про пуд соли. В начале пути вагонетка со своим золотым запасом была легкой, и он готов был взвалить ее на плечи и бежать с ней вприпрыжку. Сейчас эта ноша казалась не такой простой, а к концу своего путешествия он, как и герой анекдота, будет орать, что обманул всех и сейчас у него гораздо больше золота в вагонетке, чем он в нее накидал.

Он посмотрел на ногу. Смех смехом. Сколько бы золота там ни было, если он подохнет от потери крови, оно достанется кому-нибудь другому. И тогда все зря. Женю это не устраивало. Он достал два слитка и подложил их на рельсы вместо «башмаков». Кому рассказать – не поверят. Улыбнулся и отошел к стене. Ремень над раной сначала расслабил, а потом затянул с новой силой. Снял с себя рубаху и начал рвать ее на бинты. Перебинтовал ногу, а оставшиеся ленты свернул и положил в боковой карман штанов. Карта, лежавшая в кармане, пропиталась кровью. Она и до этого ни черта не помогала, а сейчас и вовсе стала бесполезной. Ничего. Рельсы в любом случае куда-нибудь его выведут. Он вынул мокрую бумагу и отбросил в сторону.

После перевязки ноге стало легче. Не сказать, чтобы он сейчас смог пробежать стометровку, но ковылять – вполне. Женя вынул золотые «башмаки» и кинул их в вагонетку. Толкнул ее. Тележка двинулась с меньшей охотой, чем в первый раз. Возможно, подъем стал круче. Или рельсы больше засыпаны шлаком, или просто Женя устал. Что бы то ни было, Соловей готов был вытерпеть это ради дома, машины и всего-всего. Но уже через пару метров тележка пошла легче. Наверняка подъем закончился. Евгений даже ускорил шаг. Он чувствовал себя превосходно. Несмотря на бледность, на острую жгучую боль в ноге, он чувствовал себя великолепно. Еще немного, еще чуть-чуть – и он станет одним из самых богатых людей на земле. Вот только выберется из подземелья.

«А так получается, что я богач не на земле, а под ней».

Соловьев рассмеялся собственной шутке. Его хриплый надрывный хохот эхом разлетелся по коридорам шахты. Карта за спиной начала высыхать и сворачиваться, словно тоненький кусок бекона на раскаленной сковороде. Кровь заструилась по полу и через секунду впиталась.

Глава 11

Прудников остановился у развилки. Это не был коридор, уходящий перпендикулярно ходку. Просто тоннель, по которому он шел, раздваивался. Не хватало камня. Направо пойдешь – жизнь потеряешь, налево – смерть найдешь. Невелик выбор-то, но его хочешь не хочешь делать надо. Слава всмотрелся в желтую дорожку, проложенную лучом фонаря, сначала справа, потом слева. Абсолютно одинаковые коридоры, ни намека на выход из этого экстремального дерьма. Вячеслав чувствовал, что начинает злиться. Если бы Борька не пропал, он бы убил его. Это все он! Он!

«С другой стороны, тебя же никто на цепях не вел сюда. Ты же, наоборот, радовался, да еще с собой девку пригласил, у которой теперь башки нет. Ее Шувалов не звал. Так что тут как ни крути, виноват ты сам и никто больше».

Монологи парня со стержнем Славику уже порядком надоели, а заткнуть его можно было только одним способом. Но этот способ был несовместим с жизнью, поэтому Слава приготовился терпеливо слушать свой внутренний голос.

«По-моему, выбор прост – ты идешь направо, я – налево».

– Да пошел ты, – сказал сам себе Прудников и шагнул в левый туннель. Внутренний голос замолчал. Тем лучше. Славику просто необходимо было побыть самим собой, без какого-либо стержня. Простым парнем Прудей. Со своими страхами и причудами. Но была еще одна отличительная черта этого парня. Он мыслил здраво – трижды подумает, прежде чем лезть на рожон. Но, как назло, в голову ничего не лезло.

– Тряпка, думай.

Прудников сомневался, что это в его голове, но ни живых, ни мертвых в коридоре не было.

– Размазня, включай мозг.

Слова явно принадлежали его бывшей жене, но вот голос… Хриплый, искаженный до неузнаваемости. Такие голоса делают в телепередачах, когда не хотят, чтобы узнали свидетелей. Слава сейчас даже не удивился бы, выйди к нему навстречу человек с черным прямоугольником на глазах. Единственное, что он не мог понять, для чего весь этот маскарад. Может, шахта не хочет, чтобы он узнал говорившего или говоривших. Что-то подсказывало Вячеславу, что подавший голос не один. Но объяснить это самому себе он не мог. По крайней мере, пока.

– Думай!

Точно, голос искажен, да еще так, что кажется, будто говорят двое в унисон.

– Думай!

Трудно думать, когда тебя подгоняют. Это у него со школьной скамьи. Была у них учительница Галина Ивановна, при виде которой бросало в дрожь. А тому «счастливчику», которого она выдергивала к доске, вообще не позавидуешь. Дети при виде Галины Ивановны теряли дар речи. Они переставали двигаться, словно лягушки перед удавом. О каких мыслях в голове могла быть речь? Вот и сейчас Славик почувствовал себя в шестом классе у доски, перед Галиной Ивановной.

– Блесни своей ржавчиной.

Теперь голос принадлежал учительнице. Он затылком, прикрытым пластиком, чувствовал, что эта маленькая располневшая женщина в очках стоит у него за спиной. У нее в руках была указка. Слава даже не мог представить себе ее без деревянной палки, которой она могла и ударить при случае. Прудников боялся повернуться. Взгляд сквозь толстые линзы очков буравил каску, защищающую затылок. Вячеслав даже подумал, что вот-вот почувствует запах плавящейся пластмассы.

«Да нет же! Бред это все!»

Он собирался повернуться, когда услышал тихое постукивание. Так, например, могла бы стучать указка о парту. Или по каске.

– Прудников, к доске!

* * *

Соня бежала, иногда переходя на шаг. Почему ее поразил этот мертвец, она не знала. Не напугал, а именно поразил. После этого похода Соня подозревала, что ее вообще вряд ли что напугает. Но что-то было в этом мертвеце. Он напомнил ей кого-то. Да, он был похож на каждого из них и одновременно был каким-то незнакомым. А жест его (протянутая в ее сторону рука) скорее был молящим о помощи, чем угрожающим.

«А может, это был вовсе не мертвец? – внезапная мысль поразила ее, словно молния, и она остановилась. – Может, это кто-то из ребят?»

Соня обернулась. Она не знала, насколько далеко убежала от комнаты. Но даже если бы она сейчас стояла на пороге этого жуткого склада, то все равно не решилась бы войти туда. Это могло быть ловушкой. И попадание в нее было бы верхом глупости. В нескольких шагах от спасения тем более. Сухорукова была просто уверена, что выход уже совсем рядом.

Во всей этой суматохе она и не заметила, что свет фонаря на каске стал тусклым. У них были хорошие фонари, не хуже шахтерских. По крайней мере, в этом их заверил Борис – спец в подобных делах. Но даже у хороших аккумуляторов есть предел и они когда-нибудь должны были разрядиться. Потеря единственного источника света напугала ее больше, чем снующие вокруг полуживые твари. В темноте она станет даже уязвимей, чем сейчас. Соне с трудом удалось подавить панику в самом ее зародыше. Она взяла себя в руки и побежала вперед. Надежда была. Надежда, что она добежит до выхода раньше, чем ее поглотит тьма, черт возьми, была!

Антонина Петровна появилась так же неожиданно, как и тогда, когда Соня сняла трусики за беседкой. Словно чертик из табакерки.

– Ты мне не можешь навредить! – уверенно сказала Соня, но так и не сдвинулась с места.

– Разве?

И тут Сухорукова поняла. Может быть, сейчас она ничего и не сделает, но когда наступит темнота… Ведьма специально оттягивает время, чтобы «сдох» аккумулятор и фонарь потух. Навсегда. Ох как не нравилось ей это слово. В данном случае «навсегда» и «смерть» были синонимами. Она не хотела так. Она хотела домой. Она очень хотела жить.

Слезы навернулись на глаза.

– Я хочу домой, – прошептала Софья.

– Что ты там лопочешь, малолетняя шлюшка?

– Я хочу домой! – во все горло крикнула Сухорукова. – Сука ты проклятая! Я хочу домой!

* * *

Михаил уперся в стену. Он их не остановит. Эти молчаливые овцы хуже волков. Они просто разорвут его. А Горидзе будет стоять и улыбаться или, того хуже, закатит глаза от наслаждения, как в ту ночь. Унижения людей для него верх наслаждения. Болдин разозлился. Никогда еще со времен срочной службы он не чувствовал в себе такой прилив ярости. Только теперь ему еще и наплевать на то, что Горидзе не один. Ему было наплевать, что его убьют. Потому что он не думал об этом, он думал только о том, как срезать с морды этого ублюдка гримасу наслаждения. Мишка выхватил нож и прыгнул на Жору. Придавил его к стене, одной рукой закрыл рот, а второй трижды воткнул нож в живот. Лезвие с хрустом вошло в плоть, и без того большие глаза парня округлились и дико завращались.

– А-а, сука! Теперь приятно тебе?!

Он ударил еще раз. И еще. Горидзе затрясся.

– Где теперь твоя сучья ухмылка?! Ну? Отвечай! Кто теперь зашкварился?! Кто, сука?! Кто теперь пидорок?!

Мишка вынул нож, воткнул и прокрутил. Глаза – бильярдные шары так и не закрылись. Они спрашивали: за что? Тело парня начало оседать. Мишка отошел от него, позволив упасть. Болдин с ужасом смотрел на поверженного. Перед ним был Миронов. Все, как тогда. Глаза, язык и эти четыре слова: я, очень, хотел, служить.

– Нет! – выкрикнул Миша. – Нет!

Он не знал, что делать. То подбегал к трупу друга, то, схватившись за голову, отбегал.

– Нет! Я не хотел! Это не я!

Болдин сел у стены и заплакал.

– Это не я!

Труп исчез, как и все сослуживцы до этого.

«Это все мое бездействие, трусость и бездействие. Не испугайся я тогда «зашквариться», Мирон бы был жив».

Мишка всхлипнул и снова посмотрел туда, где только что лежал труп сослуживца.

«То, что произошло сейчас, только подтверждает мою вину».

«Зарежься тогда. Сделанного (в твоем случае несделанного) не воротишь. Надо жить дальше. Хотя это тоже не про тебя. Тебе надо для начала попытаться выжить».

Михаил вытер слезы, встал и, не убирая ножа, пошел вверх.

«Надо вытащить сначала свою задницу, а потом думать о других».

Как ни странно, но внезапный приступ эгоизма придал ему сил. Сил, которых ему так не хватало ни сейчас, ни в ту ночь позора.

– Нет. Сначала я, а потом уже все остальное, – вслух произнес Болдин неожиданно для самого себя.

– По-моему, то же самое ты говорил и тогда, – раздался голос Горидзе за спиной. – Ой, нет, прости. Тогда ты говорил: я хочу просто дослужить.

Болдин, не обернувшись на голос, прибавил шагу, а потом и вовсе побежал.

* * *

– Прости меня, мама, – произнес Борис и закрыл глаза.

Он почувствовал нежность рук, будто его действительно взяла за руку мама. Не призрак, не мертвец, а живая мама. Столько тепла и заботы было в этом прикосновении, что Борька снова ощутил себя маленьким. Он будто вернулся в то время, когда ему не нужен был этот экстрим, выброс адреналина и поломанные ноги. Он вернулся в то время, когда по-настоящему любил свою маму и еще ничего не знал о Борьке-бунтаре.

– Пожалуйста, прости, – прошептал Шувалов.

Вдруг нежная рука матери сдавила ладонь Бори и с силой дернула. Шувалов вскрикнул и открыл глаза. Он лежал на полу рядом со зловонной кучей. Он быстро перевернулся в ту сторону, где должна была быть женщина. Она уходила в проход. Он видел, что ее платье сшито некрасивыми стежками сзади. Она повернулась, махнула ему рукой и исчезла в черноте коридора.

– Прости, – еще раз произнес Боря и потерял сознание.

Очнулся он от легкого покачивания. Будто его усадили на качели, пока он был без чувств. Немного необычная забота о раненом. Борис попытался открыть глаза, но веки будто налились свинцом. С большим усилием он все-таки открыл их и не сразу узнал помещение. Потом, немного проморгавшись, понял, что это та же комната, только перевернутая вверх ногами. Или это он перевернут? Черт! Его подвесили, словно барашка или как свиней там, на ферме.

Шувалов вывернулся, чтобы осмотреть, что находится вокруг него. Справа и слева висели люди. Такие же, как и он, неудачники. Ему показалось, что не только это их объединяло. Тела висели спинами к нему, а одежда была испачкана настолько, что казалось, люди в одинаковых черных одеждах. Одно из тел принадлежало женщине. Слишком миниатюрное оно было. Боря качнулся и попытался дотянуться здоровой рукой до «соседки». Первый раз, второй. Все впустую. В третий раз он дотронулся до плеча. В четвертый ему удалось взяться за рубаху и повернуть тело к себе. Это была Наташа. Несмотря на окровавленное лицо, он узнал Наташу Самсонову.

Шувалов повернулся к правому соседу. Борис был почти уверен, что там брат Наташи. Он дотянулся до него с первого раза. Так и есть. Это был Серега. Что произошло? Кто их всех подвесил?

«Что произошло, догадаться несложно. А вот кто подвесил, скорее всего, я узнаю немного попозже. Надо только набраться терпения».

Боль в ноге стала невыносимой, культя оторванной руки пульсировала. Шувалов глянул на нее. Кровь снова потекла. Сколько он уже ее потерял? Удивительная собственная живучесть пугала Шувалова.

«Может, они не дают мне умереть, чтобы что-то показать?»

«Да, наверняка, фильм «Девушка с татуировкой Дракона» уже в прокате. Вот его-то они тебе и покажут».

Тогда зачем? Для чего он столько мучается? Ведь его кто-то сюда принес, а потом и подвесил.

Шувалов смотрел, как из него вытекает кровь и тяжелыми каплями падает на пол. Там она, не задерживаясь, впитывалась словно в губку. У него закружилась голова. Либо от потери крови, либо от ее вида. Он боялся ее с детства.

– Это месячные, придурок.

Боря сквозь серую пелену смог разглядеть силуэт своей старой знакомой. Шлюха была голой, и по ее ногам текла кровь.

* * *

Кто-то засмеялся. Галина Ивановна прокашлялась, дав понять весельчаку, что он вмиг может оказаться у доски.

– Прудников, я не поняла, ты игнорируешь меня?

Слава, казалось, уже был готов к чему угодно в этом проклятом тоннеле, но Галина Ивановна – это слишком. Он и в школе-то ее боялся, а здесь тем более.

– Прудников, к доске! – приказала она.

Вячеслав медленно повернулся. Дневной свет заливал кабинет. Солнечный зайчик пробежался по стене, задержался на портрете Пушкина, перепрыгнул Достоевского, на Толстом он исчез, будто спрятался в бороде. Надо признаться, точно такие же мысли ему пришли в голову и тогда, двенадцать лет назад. Но сегодня судьба «зайчика» в волосяных покровах нарисованного Льва Николаевича мало беспокоила Прудникова. Он почему-то решил, что Галина Ивановна непременно хочет его убить. Не спросить о безличных глаголах или о повелительном наклонении, а убить. Возможно, все закончится, как в тот день. Учительница просто наклонит его ниже плинтуса.

– Ну, блесни своей ржавчиной, – с хищной улыбкой проговорила свою излюбленную фразу Галина Ивановна.

Он не был готов. Ни к тому, что происходило именно сейчас, ни к уроку тогда, в тот нехороший день. Тот случай был из ряда вон выходящий. Он просто стал жертвой для хищной фурии. Получив двойку за невыполненный урок в понедельник, Слава пришел во вторник неподготовленным с надеждой, что его не спросят. Спросили. Среда. Та же самая надежда. К черту все надежды! Он шел к доске «блеснуть своей ржавчиной». Медленно, едва переставляя ноги, Прудников шел за очередной двойкой. Он чувствовал на себе взгляды двух десятков человек. А самый мерзкий и практически невыносимый буравил его из-за учительского стола. Ненавистный взгляд, умноженный толстенными линзами очков.

– Ну, мы все ждем, – поторопила учительница.

Славик подошел к доске и медленно повернулся к классу. Поправил каску и наконец-то увидел, кто сидел за партами. На него смотрели мертвецы. Трупы с безумными глазами и гнилой плотью.

– Расскажи нам, дитя порока, что ты знаешь о…

Она задумалась. Это плохой знак. Это значило, что он не случайная жертва. Она намеренно добивает его каждый день.

– Расскажи-ка о том, как ты влюбился в первом классе в обдолбленную семнадцатилетнюю наркоманку.

Прудников, разинув рот, уставился на учителя. Даже появление мертвецов вместо учеников его не так поразило, как слова Галины Ивановны.

– Ну, ошибка молодости твоих никчемных родителей, поведай нам о своих сексуальных пристрастиях.

Славик нащупал в кармане перочинный ножик. Если понадобится, то он и штопором сможет выцарапать ее язык. Упоминание о его первой любви и оскорбления могли сойти за обычное явление. То есть он терпел это и готов был терпеть и впредь. Но эта тварь тронула его родителей. И теперь еще слово… еще только слово, и он вырвет ее поганый язык.

– Ты не готов к уроку? – она издевалась. – Ты, как всегда, не готов к уроку. Ты знаешь, я задаю себе вопрос. Не хочешь узнать какой?

Он не хотел, но почему-то спросил:

– Какой?

– Почему твой ублюдок отец просто не по-дрочил в сортире, а твоя шлюха мать не сделала аборт? Почему? Вследствие их разгильдяйства получилось какое-то недоразумение, по ошибке названное человеком.

– Заткнись, сука!

Вячеслав достал свой перочинный ножик и пошел на учительницу.

* * *

Женя снова остановился. За последние минут десять он останавливался раз пять. Хотя о времени в этом подземелье он мог судить только приблизительно. Его мало волновало само время, Женю беспокоило то, что он может вдруг оказаться в темноте. Фонарь стал совсем тусклым, а он настолько устал, что останавливался все чаще. Еще чуть-чуть, и он упадет у вагонетки. И тогда фонарь потухнет, аккумулятор не будет ждать, пока Соловьев отдышится и соберется с силами. Женя, конечно, мог и в темноте толкать тележку по рельсам. Тем более что они наверняка идут до самого подъемника. Но он почему-то опасался, что в тоннеле мог образоваться провал. Вот его-то в темноте он и не заметит. Вагонетка просто нырнет туда под собственным весом.

Евгений толкнул тележку. Теперь это давалось с таким трудом, будто он толкает перед собой товарный состав. Только теперь он понял, что ему становится безразличным груз, который в этом составе. Он чертовски устал. Женя очень хотел разбогатеть, но никак не ценой собственной жизни. Быстро и без особых усилий – вот это для него. То, что происходит сейчас, его никак не устраивало. Он затухал, как и фонарик на каске. Его аккумуляторы тоже вырабатывали последний ресурс. Это обогащение стало для Женьки костью в горле. Но он все-таки надеялся, что выдержит все это, а потом приедет сюда на своем «Хаммере» и плюнет на могилы долбаных экстремалов. На могилы? Она у них будет одна. Шахта станет им братской могилой.

Соловей поднял мутный взгляд. Он со своим богатством приближался к проходу между тоннелями. Рельсы ограничивали его в этом гребаном пространстве. Было бы золото в сумке (тяжело, но транспортабельно), он бы свернул туда. Он бы свернул куда захотел. А так… Теперь у него складывалось такое впечатление, что эта вагонетка, набитая до отказа золотом, куда-то тащит его. Женя действительно уже шел неохотно.

Звук, долетевший до него из прохода, заставил остановиться. Он достал нож и принялся ждать. Шаги бегущего человека приближались. Женя понял, что здесь его ничто не сможет удивить. Кто бы ни выбежал из прохода, он скорее будет ему рад. Хоть Сухоруков, собравшийся из того же дерьма, на которое рассыпался. Кто бы это ни был, Евгений поделится с ним, потому что одному ему не выбраться с этим дерьмом в тележке. Ноша оказалась не по силам. Теперь, вымученный и уставший, он готов был отдать половину своего добра.

«А если их там несколько? Ты уверен, что они захотят оставить что-нибудь тебе?»

Хороший вопрос. Он крепче сжал нож. Ему почему-то вспомнился не то мультфильм, не то услышанный где-то стишок. Мы делили апельсин, много нас, а он один… Кажется, «Апельсин» называется. Эта долька для стрижа. А для волка кожура.

– Он сердит на нас – беда, – вслух проговорил Женя. – Разбегайтесь кто куда!

Из прохода выбежал Михаил. Он сжимал в руке нож.

* * *

Славик понял, что стоит в темноте. Присутствие кого-либо он не чувствовал. Он чувствовал только обиду и неугасшую ярость. Тогда история закончилась куда как хуже. После издевок учительницы Слава расплакался, как девочка, и выбежал из класса. Неделю, наверное, он не ходил в школу. Из дома выходил, как положено, а перед школой сворачивал к заброшенной водокачке, набирал груши-дички и шел к карьеру. Бродил там весь день, а потом будто ни в чем не бывало шел домой. Его прятки закончились неожиданно. В субботу к нему пришли Миша, Боря и Соня и сказали, что Медведица (так они называли между собой Галину Ивановну) заболела и, наверное, в школу уже не вернется. В понедельник, подойдя с друзьями к крыльцу школы, он вдруг понял, что не Медведицы боится, а одноклассников, которые будут издеваться и обзывать плаксой. Но никто и слова не сказал. Медведица действительно больше не вышла на работу. Сегодня он увидел ее впервые после того случая.

Прудников мотнул головой. Фонарь вроде бы ожил, но тут же потух. Он снял бесполезные аккумуляторы с пояса и каску с головы. Сложил все аккуратно у стены, будто собирался вернуться за ними. Удивительно, но он почувствовал себя легче. Настолько, что хотелось бежать. Но стена ночи не давала ему даже ускорить шаг, не то чтобы побежать.

Он словно слепой пошел вперед, ощупывая стену. Ему хотелось скорее убраться отсюда, от этих воспоминаний. Но они следовали за ним по пятам. Чем дальше, тем отчетливей он слышал, что за ним действительно кто-то идет. Он даже представил себе, что за ним по стеночке идут сначала Медведица, потом Светка – его первая любовь, а за ней, конечно же, Лариска – жена. Как же без нее? Бывшая жена была везде. Вот и там, он был просто уверен, она крадется где-то за его спиной.

– Тряпка! – услышал он.

– Женишок.

– Капля он, с конца своего папаши-недотепы.

Каждый его шаг был озвучен этими тварями.

– Размазня.

– Любовничек.

– Ошибка природы.

Несмотря на полную тьму, Слава ускорил шаг. Женщины заговорили быстрее, будто темп его шагов напрямую зависел от произнесенного ими.

– Подстилка.

– Благоверный мой.

– Выкидыш пьяной шлюхи.

Прудников хотел развернуться. Он даже остановился. Но потом, поняв, что, возможно, от него именно этого и ждут, побежал вперед на свой страх и риск. Ни стен, ни ям перед ним не выросло. Он уже довольно быстро бежал, когда увидел тусклый свет впереди. Прудников перешел на шаг. Свет в конце тоннеля… Его поразила аналогия, возникшая в голове. Очень поразила. Больше, чем он ожидал. Этот свет мог быть как выходом, так и западней. Тут надо подумать.

– Я же говорила: размазня.

– Да, у тебя женилка так и не выросла.

Славка не стал ждать, что скажет учительница русского языка и литературы. Тем более она знала столько обидных слов, что Слава мог легко забыть о гребаном внутреннем стержне и расплакаться прямо здесь и сейчас. Он побежал на свет.

* * *

Когда фонарь потух, Соня замерла. Она не знала, здесь Антонина Петровна или нет. Если даже она все еще в тоннеле, то никак себя не проявляла. Затаилась, сука! Произошло ровно то, чего Сухорукова и боялась. Теперь она очень сомневалась, что глаза привыкнут к темноте и она сможет продолжить свой путь.

Она подошла к стене и медленно пошла вперед. Ее пугало все, что могло прятаться в темноте. Люди или призраки с вилами, Антонина Петровна, провалы и завалы. В общем, все, что ей могло помешать добраться до выхода. Хоть возвращайся назад в комнату с трупами за факелом. Но Соня боялась, что там уже кто-то хозяйничает. Кто-то очень нехороший. Кто-то, кто только и ждет ее возвращения, чтобы убить и кинуть на ту зловонную кучу. К тому же отсюда до выхода в любом случае ближе, чем из той покойницкой.

Софья кралась, словно вор в глухую ночь. Бугристая стена под руками давала какую-то уверенность. Соня знала, что именно она доберется первой до выхода. Но это ей напомнило то, что все так думают. Каждый человек думает, что он сегодня не умрет, что умрет кто-то другой. Кто-то другой… Соня, несмотря на попытки суицида после гибели Саши, очень любила жизнь. Да и попытки те были ни к черту. Так, показательное выступление. Чтобы ее не бросили, чтобы кто-нибудь был рядом, чтобы, наконец, на нее обратил внимание Прудников.

«Не рановато ли, а? Мужа еще на сороковой день не помянули, а она уже привлекает внимание. Малолетняя потаскушка».

Голос Антонины Петровны был настолько ярким, что Соня даже подумала, что та вернулась и стоит перед ней в темноте. Но потом поняла, что голос этот у нее в голове. Наверное, в голове. Ей хотелось, чтобы он был в голове. Но на всякий случай Софья ускорила шаг. Насколько могла, конечно. Она чувствовала себя слепой. Тьма надежно обволокла все вокруг, Сухорукова даже не видела собственную руку, поднесенную к лицу. Она не знала, возможно ли подобное в нормальной жизни, но здесь, в этом царстве мертвых, было возможно все. Нельзя только выбраться отсюда. Теперь, находясь в кромешной тьме, Соня потеряла всякую надежду на спасение. Ей хотелось плакать. Плакать и кричать. Но из горла вырвался только сдавленный стон.

– Не думай сдаваться.

Нежный голос Саши заставил ее вздрогнуть. Его рука взяла ее ладонь, и Соня успокоилась.

– Пойдем.

Муж буквально потащил ее по черному коридору. Но Соня не вырывалась. Она подумала, что воспримет любой конец, уготованный ей судьбой. Слишком долго она сопротивлялась. Устала. Тем более, не может же муж, пусть и мертвый, привести ее к погибели. Даже если и может, Соня примет это как единственный правильный выход. Через минуту или час тот, кто тянул ее, остановился. Потянул ее руку и положил на какой-то металлический прут.

– Эта лестница выведет тебя наверх, – сказал Саша и исчез.

Она все еще не видела. Соня просто почувствовала, что его нет рядом. Сухорукова постояла еще какое-то время, взялась за вторую ступеньку и полезла вверх. Она никак не могла понять, почему в душе так пусто, почему нет радости от спасения. Потому что здесь, в этом аду, оставались ребята. А самое главное, здесь оставался Слава.

* * *

Наверное, он снова терял сознание, потому что, когда Боря открыл глаза, шлюха с окровавленными ногами исчезла. Шувалов крутанулся, но не сильно. Он боялся, что за ним могут еще наблюдать. А он очень не хотел привлекать к себе внимание. Боря глянул на Наташу. Она висела голая. Борька повернулся к Сереге. Черт! Какая-то сука раздела их! Шувалов почувствовал легкий холодок. Так бывает, когда выходишь из ванной. Боря медленно поднял голову. Их всех раздели. Зачем?

«А как ты думаешь? Уж наверняка не для стирки твоих вещей. Есть еще идеи?»

Идеи были. Но, к сожалению, все плохие. Нет, они вполне в духе сегодняшней прогулки. То есть как бы нечего жаловаться. Логическое завершение вечера. Экстремальненько? Еще бы! Экстремалам экстремальная смерть. Вот только есть одна загвоздка. Боря так не хотел. Черт возьми! Он не хотел подыхать, как свинья на забое. Да он, к чертям собачьим, никак не хотел умирать!

Он дернулся в надежде, что это просто такая шутка – слабые узлы (конечно же, завязанные для веселья) развяжутся, и он упадет на землю. Но ничего подобного не произошло, потому что вряд ли так будет кто-нибудь шутить с ним.

«Но почему меня тогда до сих пор не убили? – казалось бы, спасительная мысль прокралась в его растревоженный мозг. Но ответ тут же нашелся: – Они хотят, чтобы я помучался».

– Разве недостаточно? – спросил он, слабо соображая, что говорит вслух. – Я остался без руки. Да и без ноги уже наверняка. Разве этого мало? Эй! Кто-нибудь ответьте? Разве мало того, что я предал маму? Да! Да! Я предал маму! И я мучаюсь все эти годы.

Последние слова он прошептал.

– Разве этого мало? Мало того что она умерла из-за меня, так я еще… Я после похорон поехал к друзьям… Да, так прямо на костылях. Чтобы забыться, отвлечься, что ли. Это была официальная версия, на самом деле я ехал посмотреть фильм… Тереха скачал его с Инета. Там какие-то три придурка лезут по отвесной стене. Без страховки, то есть экстремальненько до жути. Сам процесс восхождения нас мало интересовал. В конце этого жутика наверх поднимается только один, а два его долбаных друга разбиваются. И все это снято на камеру. Всюду мозги, кровь и дерьмо, а тот третий ползет. Когда камера показала одного из размазанных по бетону, его живот порвался, а вместе с ним и мочевой пузырь, и я увидел, как оттуда некоторое время бил фонтанчик мочи вперемешку с кровью. Завораживающее зрелище. В тот вечер я даже не вспомнил о маме… о том, что у меня больше нет мамы! Мы напились, и только иногда в моем мозгу всплывал этот фонтанчик мочи.

Борька понял, что очень хочет помочиться. А упоминание об этом только усилило желание. Черт! Угораздило же. Надо терпеть. Он сейчас не в том положении. Борька хохотнул.

– Ха. Не в том положении. Это уж точно.

– Ты сказал достаточно.

Голоса раздались из-за его спины. Шувалов попытался вывернуться, но не смог.

– Ты заслужил прощение.

Почему они говорят вдвоем?

– Кто вы?

– Мы твоя совесть, чужак.

В следующий момент что-то раскаленное дотронулось до его горла. Голова как-то странно выгнулась. Борька теперь смог посмотреть на пол прямо под собой. И еще он услышал, как кто-то громко хрипит. Член предательски дернулся, и из него полилась моча. Пробираясь сквозь заросли на груди, она забралась в огромную рану на горле и, смешавшись с кровью, закапала на землю. Хрипы стихли. Борька, так и не поняв, что произошло, умер.

* * *

Мишка замер. Ладонь, в которую был зажат нож, вспотела. Но он не стал ее вытирать, он вообще перестал шевелиться. Инструктор, судя по его виду, мог накинуться на него после любого резкого движения. Но бездействие и молчание напрягали. Миша уже трижды пожалел, что свернул сюда. Хотя кто знает. Общаться с живым лучше, чем с собственными воспоминаниями. Если, конечно, этот живой не хочет тебя убить.

– Я это… – неуверенно начал Болдин.

– Я вижу, – без тени улыбки сказал Женя. – Я тоже это.

– Значит, мы оба – это, – попытался пошутить Болдин.

Женя остался серьезным. Он внимательно следил за Михаилом.

– Я дам тебе половину, только если ты поможешь мне вытащить это отсюда, – вдруг сказал Евгений.

Миша проследил за взглядом Соловьева. Он показывал на вагонетку перед собой.

– Прости, что ты дашь мне? – спросил Болдин.

– По-ло-ви-ну, – по слогам произнес инструктор и ткнул ножом в содержимое тележки.

– Ммм, – закивал Мишка.

– Тебе что, мало? – с вызовом спросил Соловьев.

– Да нет. В самый раз. Я думаю, полвагонетки угля мне надолго хватит.

– Какого угля?

Мише даже стало жаль Женю. Он выглядел растерянным. Евгений смотрел на черные куски угля и ничего не понимал. Он взял один и ткнул в него ножом. Уголь расслоился и рассыпался.

– Как ты это сделал?

– Что? – теперь не понимал Миша. – Что я сделал?

– Куда ты дел мое золото? – Соловьев начал медленно обходить ставшую бесполезной тележку.

– Какое золото? – Миша попятился назад. Единственное, что он начал понимать, так это то, что человек, который еще пять минут делился половиной угля или золота, теперь был готов убить его за то, чего Болдин и не делал.

– Ты знаешь какое!

Мишку поразило, что Соловьев уверен в его виновности.

– Когда я вышел сюда, перед тобой была вагонетка с углем, – попытался оправдаться Болдин.

– Ты хочешь сказать, что я все это время раненый пер эту тележку с углем?!

– Да.

– Не с золотом?!

– Нет.

– Да я тебя сейчас убью… – Женя, прихрамывая, бросился на Болдина.

– Да подожди ты! – держась на безопасном расстоянии, выкрикнул Миша. – Куда бы я его спрятал? Вот прямо сейчас, куда бы я дел целую вагонетку золота?

Соловьев замер. По всему было видно, что мужчина обдумывает варианты моментального обмена.

– Это не под силу человеку, понимаешь? – не унимался Болдин. – Возможно, шахта играет с нами.

Евгений кивнул и убрал нож.

– Это Сухоруков! – сказал Соловей и снова посмотрел на содержимое вагонетки. – Столько пройти, и все зря.

– Может, и не зря, – вставил свое слово Мишка. – Хрен его знает, что еще нас может ждать в этом подземелье.

Женя пристально посмотрел на Болдина.

– Может быть. Только мне кажется, что золото в вагонетке было самым лучшим.

Глава 12

Прудников буквально ввалился в комнату. Запах разложения он учуял еще задолго до того, как увидел свет. Здесь вонь была сильнее, но Славик, казалось, принюхался. Но обстановка в помещении могла потревожить психику самого здорового человека. Куча трупов слева (откуда их столько?) говорила о том, что их экспедиция здесь не первая. Справа с потолка свисали цепи с крюками. Четыре были уже заняты. На них висели трупы. Два мужских и два женских. Поборов страх и отвращение, Слава подошел к подвешенным телам. Только подойдя ближе, он понял, что они обнажены. Серегу Самсонова он узнал первым. Его тело было практически не тронутым. По крайней мере, спереди. Поворачивать его он не стал. Теперь его мало интересовало, как погиб друг. Рядом висел Борька. Он узнал его по культе левой руки и шине на ноге. Голова была практически отрезана. Она висела на коже. Казалось, дерни – и она отлетит. Лицо друга было залито кровью, но даже это не могло скрыть его улыбки.

Славик прошел дальше. Наташа. Красивое молодое тело. Ни переломов, ни порезов. Будто девушка умерла естественной смертью. Заснула и не проснулась. Но когда он посмотрел на голову, то понял, что ее сильно ударили или она упала. Шея распухла и посинела, а правая часть лица просто отсутствовала. Кровавое месиво вместо щеки и глаза. Шея была сломана, да и череп расколот, словно грецкий орех. Четвертый труп он узнал по татуировке на боку «La jalousie est une maladie». Что это значило, Слава толком не знал. Его познаний в лингвистике хватало на то, чтобы определить принадлежность фразы к французскому языку. Да еще он знал, уже со слов обладательницы когда-то красивого тела, что точно такая же татуировка у Бриджит Би – порнозвезды. Это какой же идиоткой надо быть, чтобы подражать шлюхе (надо признать, дорогой шлюхе) и гордиться этим? Он вообще не понимал подобных дам. Слава говорил иногда Ольге, чтоб она успокоилась.

– Наконец-то ты меня послушала, – сказал он вслух.

Теперь она была спокойна. Из разорванного живота вывалились синюшные кишки и свисали между ее больших сисек, закрывая лицо. Вячеслав еще раз глянул на «La jalousie est une maladie». Что бы это ни значило, теперь, на изуродованном теле подруги, оно смотрелось дешево и пошло, как признание в любви, выведенное на снегу мочой.

Слава отошел назад. Странное чувство, если не сказать страшное, посетило его. Он смотрел на мертвых друзей, и жалко ему их было не больше, чем свиней на рынке в мясном отделе. Отрезанные головы, отрубленные ноги и кровавые внутренности. Он смотрел на них как на будущую еду. Нет, не в смысле собственного утоления голода, а просто как на вещи, привычные глазу. Будто он действительно находился в мясном павильоне. И сейчас, возможно, к подвешенным тушам подойдут покупатели. Мне, пожалуйста, вот этот кусочек, а мне грудинку, а мне антрекотик, пожалуйста, а ну-ка покажите мне филейную часть, а мне поменьше жирка, а я бы вон тот кусочек взял, с «La jalousie est une maladie». Но покупатели так и не появились, веселый шум базара, звеневший в его голове, тоже стих.

– Нет никакого базара! И мяса тоже нет!

К Прудникову начало приходить понимание. Долбаное понимание собственной уязвимости и слабости. Стержень внутри него оказался не таким уж несгибаемым. Слава сел на землю и заплакал.

* * *

Соловьев застонал. Мишка обернулся. Болдин не хотел, чтобы этот придурок был у него за спиной, но он именно там все время и оказывался. Мишка знал, что это не специально, но ему все равно было не по себе. Поэтому Михаил болезненно реагировал на каждый вздох и шорох, произведенный инструктором.

– Что там у тебя? – спросил Миша.

– Нога болит, – огрызнулся Женя.

Мишка дождался его и уже старался идти с ним вровень. Нож он не выпускал из руки, чем очень веселил Евгения. Оно и понятно. Соловьев сможет порезать его на ремни и на одной ноге. Пусть смеется. По крайней мере, с ножом в руке Миша чувствовал себя намного спокойнее. Лучше бы, конечно, «стечкин». Его смертоносный травмат лежал сейчас где-то в одной из комнат.

У Соловьева фонарик потух у первого. Миша напрягся. Ему не хотелось остаться в темноте с этим монстром, раненым зверем. Он заметил, что и его фонарь светит еле-еле. И, возможно, погаснет в ближайшее время.

«Надо держаться от ублюдка подальше», – подумал Мишка и замедлил шаг.

– Вот это правильный выбор.

Болдин вздрогнул.

«Неужели опять?»

– Боишься зашквариться? – Жорик стоял там, где еще несколько секунд назад шел Соловьев. – Или просто хочешь дослужить?

Михаил остановился, свет фонаря начал подрагивать, будто у него на каске стоит свеча и огонек колышется от сквозняка.

– Здесь так не получится. Здесь все по-другому. – Горидзе чистил ногти. Поэтому он говорил опустив голову. Помолчав, Жорик посмотрел на сослуживца и сказал: – Слушай, я все у тебя спросить хотел.

Мишка терял терпение, но страх перед «дедушкой» все еще был, и он молча ждал.

– Тебе было жалко Мирона? Когда я его…

– Да! – крикнул Болдин. – Да! Мне было жалко его! Я ненавидел вас всех тогда!

– Та-а-ак, – Жора удивленно поднял брови. – Ты сейчас меня приятно удивил. Давай-ка с этого места подробней.

Миша пожалел о своем эмоциональном всплеске, но назад пути уже не было. Горидзе был прав. Здесь отсидеться не получится.

– Я тогда о многом думал… В ту ночь. Я лежал и думал. Сначала я думал вернуться и забрать из комнаты отдыха Мирона. Да, зашквариться, и мне было плевать…

– Но ты так и не пошел, – сказал Горидзе и снова склонился над своими ногтями.

– Нет. Не пошел. Он пришел сам. Вот тогда-то я испугался. Сильно испугался. Я подумал, а вдруг он сейчас до меня дотронется.

– Зашкварит, – со знанием дела произнес Жорик.

– Да, зашкварит. И тогда я не смогу нормально дослужить.

– Это уж точно, – кивнул «дедушка». – Нормально мы б тебе не дали.

– Я спрятался под одеяло и переждал, когда он уйдет. И он ушел. Навсегда. Вот тогда я вас и возненавидел. Я хотел тебя убить. Нет, не за Мирона. Ему бы я уже не помог. Я хотел убить тебя за себя. За то, что я почувствовал себя…

– Пидором? – предположил Горидзе.

– Нехорошим человеком, – поправил его Болдин. – Я чувствовал себя нехорошим человеком. Со временем моя ненависть к тебе… Нет, не утихла. Я решил, что непременно убью тебя. Но ты все время ходил со своей свитой. Но я все-таки подловил тебя. Я подловил тебя в тот момент, когда уже решил, что ты, тварь, уйдешь от наказания. Мы с тобой оказались в сортире вдвоем. Ты даже не сопротивлялся. Ты же дристун, если бы не овцы вокруг тебя… Я задушил тебя твоим же ремнем, а потом подвесил к трубе.

Мишка замолчал. Перед ним никого не оказалось.

– Ты сказал достаточно, – произнес какой-то странный голос, какой-то сдвоенный, или будто фразу сказали два человека в унисон.

Болдин хотел обернуться, но его словно зажали в тиски. В следующий момент ему на шею накинули ремень и затянули. Свет померк, но Мишка знал, что не в фонаре дело. Впервые он почувствовал себя человеком. Ни хорошим, ни плохим, ни прячущимся под одеялом подонком. Просто человеком.

* * *

Он увидел золото еще до того, как у него потух фонарь. Сначала слитки торчали из стены редко. Примерно один на пару метров. Потом все чаще. А когда он увидел, что правая стена вся золотая, даже застонал. Болдин, похоже, ничего не замечал. Пришлось соврать ему, что нога ноет. Она, конечно же, болела, но когда речь шла о богатстве, остального просто не существовало.

Погасший фонарик стал условным сигналом. Соловьев решил избавиться от попутчика до того, как тот захочет избавиться от него. Даже если и не захочет, все равно Женя не хотел делиться добром. Не хотел и не будет.

Он снял ремень с ноги. Как ни странно, ей стало легче. Рана могла снова открыться, поэтому надо спешить. Женя подождал, пока этот болван пройдет мимо, и зашел ему за спину. Какое-то время Евгений медлил. Ему показалось, что этот придурок с кем-то разговаривает. Он прислушался.

– …а потом подвесил к трубе.

Во как! Женя накинул ремень на шею Мишке и развел руки. Парень осел на землю. Он даже не сопротивлялся. Соловьев привык к этому. Большинство людишек были готовы расстаться с жизнью смиренно, как овцы.

– Харизма, наверное, у меня такая, – хохотнул Женя и уложил труп у стены. Прямо у одинокого слитка. Соловей подковырнул золотой кирпичик. Он пошатнулся, но так и остался между пластами угля. Женя присел и потянул сильнее. Слиток шатался, но его будто кто держал с той стороны. Евгений вскочил и со злости пнул в стену. Боль мгновенно разлилась по ноге. На одной харизме здесь не выедешь. Нужно было что-то еще. Кувалда, топор, отбойный молоток или…

Гул, приближающийся к нему, не мог не радовать. Даже его дилетантских познаний о работах на шахтах хватило, чтобы понять, что это угольный комбайн. Женя слышал, как ножи срезают пласт за пластом. Он не видел, но знал: золото теперь лежит в тоннеле. Просто иди и собирай. Фара приближающегося комбайна безжалостно светила в глаза. Женя сморщился и закрылся рукой.

– Перед тем как сдохнуть, ничего сказать не хочешь?

Соловьев подскочил, словно ошпаренный. Нож в мгновение оказался у него в руке. За спиной стоял Сухоруков. Ноги на ширине плеч, руки за спиной. Женя дернулся, когда Саня вынул руки и показал ему слиток золота.

– Ты из-за этого меня убил?

– Как видишь, не только тебя, – Женя оскалился и показал в сторону Мишки Болдина. Но там уже никого не было.

– Расскажешь? – спросил Саша и бросил слиток к ногам противника. – За этот маленький кусочек.

Соловей хохотнул.

– Через несколько минут у меня таких кусков будет столько… Ну да ладно. По старой дружбе я, так уж и быть, расскажу тебе.

Он прислушался, не сломался ли его помощник-комбайн. Нет, все шло хорошо. Ровный гул электрического двигателя приближался.

– Я убивал и до тебя. После каждой нашей командировки я становился немного богаче. Помнишь тот случай, когда мы разбирали завал после взрыва на Достоевского? – Соловьев подождал, когда Сухоруков кивнет, и продолжил: – Я пошел на второй этаж. Ты же знаешь, я люблю оказаться первым там, где можно чем-нибудь поживиться. Там было опасно, – будто в свое оправдание добавил Евгений. – Второй этаж держался практически на воздухе. Квартира принадлежала какому-то богатею. Ну, ты же понимаешь, я не мог брать статуэтки и картины. Мне нужно было что-то более компактное. Камушки, золотишко… Я нашел только перстень с брюликом. Он был на руке хозяйки этой чудной квартиры. Перстень не хотел сниматься, и я решил отрезать ей палец. Эта жадная сука оказалась живой. Поэтому пришлось разбить ей башку, а только потом отрезать палец. Откуда вылезла ее дочка, я не заметил. Девка лет десяти стояла как вкопанная и смотрела на убитую мать. Я забил малолетнюю сучку тем же кирпичом, что и мамашу.

– Он сказал достаточно, – произнесли сразу два женских голоса. Женя даже подумал, что этот бред связан с его воспоминаниями об убийстве матери и дочери.

Сухоруков двигался со скоростью ракеты. В его руке блеснул нож. За пару секунд он увернулся от выпада Соловьева и оказался у него за спиной. Сделал два глубоких надреза в подколенной впадине и исчез. Евгений упал на колени. Комбайн, казалось, ускорился. Женя упал на живот и попытался отползти в сторону. Ноги, как два гигантских мертвых червя, волочились за ним.

«Суки! Все-таки обманули!»

Евгений отполз к противоположной стене и облегченно вздохнул. Но вдруг свет фары ударил с другой стороны тоннеля. Женя улыбнулся и закрыл глаза. Он умер, как только ножи комбайнов встретились.

* * *

Соня начала подъем без особого рвения, будто это не она спасается, а героиня какого-нибудь ужастика. А она наблюдает за ней со стороны. То есть она, конечно, была рада счастливому спасению девушки, но ее смущала какая-то недосказанность. Словно ей обещали смерть всех героев, а одна все-таки ускользнула. На самом деле это все объяснялось легкостью ее спасения. И это ее пугало. Ей все время казалось, что за ней кто-то ползет по лестнице. Соня ускорилась. Теперь она слышала хриплый смех внизу ствола шахты. Если ее решили выпустить, то непременно для того, чтобы убить с какими-нибудь извращениями. Обычное убийство их уже не устраивает.

– Ах ты, шлюшка! – Соня глянула вниз. За ней, подняв изъеденное червями лицо, ползла Антонина Петровна. – Ты еще думаешь об извращениях всяких.

Соня рванула вперед. Правая нога соскочила, и Сухорукова даже подумала, что старая тварь вот-вот схватит ее и скинет вниз. И все получится банально, с размозженным черепом, без каких-либо извращений. Тварь, преследующая ее, засмеялась, но так до нее и не дотронулась. Софья выскочила на платформу перед лестницей и, не оборачиваясь, побежала к двери. Как ни странно, дверь открылась тут же, и Соня буквально выпала на улицу. Свежий ночной воздух обдал грязное лицо. Сухорукова, поняв, что еще недостаточно далека от опасного места, вскочила на ноги и побежала.

Странное ощущение. Она вроде и узнавала местность, а вроде и нет. Там, где она вышла из шахты, стоял дом. Чуть дальше Соня увидела ферму. Полуразрушенные стены, освещенные луной, торчали на возвышенности. Что это, если не ферма Финагина? Соня посмотрела на дом фермера. Это был он, только немного постаревший. Немного? Он выглядел так, будто на него всем было наплевать как минимум лет двадцать. Такое не может произойти за день.

Соня, пригибаясь за кое-где сохранившимся забором, побежала к дому Финагина. Она знала, что здесь ей точно никто не поможет. Раз уж эти твари каким-то образом запудрили им мозги, и они не заметили этой разрухи. Теперь Соня была уверена, что они были именно в этой деревне, которая уже находилась в таком состоянии, как сейчас.

«Они нам что-то подсыпали в еду. Мясо, самогон… Да нет же. Мы уже въехали в нормальную деревню. Ухоженные дома, ровненькие заборы. Значит, нас опоили до этого».

Марина или Олеся. Других вариантов не было. Только они были чужаками в их компании. Хотя Олеся отпадает. Славик сказал, что ее убили. Они бы не стали убивать свою. Или стали? Теперь это не важно. Одно Сухорукова уяснила точно. От Финагина и Марины надо держаться подальше.

* * *

Слава вытер слезы. Его внимание привлекли голоса. Две девушки спорили о чем-то друг с другом. Прудников вскочил и забегал по комнатке в поисках укрытия. Единственным местом оказалась куча с трупами. Славик незамедлительно нырнул туда и затих. В комнату вошел горбун в черном балахоне. Судя по походке, это была горбатая женщина. Горб был таким большим, что возвышался с правого бока наравне с головой.

– А я тебе говорила…

Слова заглушал капюшон, поэтому Прудников едва ли мог хоть что-нибудь различить из сказанного. Одно стало понятно. То, что он принял за спор двух девушек, оказалось диалогом сумасшедшей старухи с собственным горбом. Но от этого Славе не стало легче. Женщина волочила за собой два трупа. Он не видел, чьи это тела, но очень надеялся, что среди них нет Сониного. Мишку, конечно, жалко тоже, но Соня…

– Остались двое, – сказала женщина и повернулась в его сторону.

Прудников едва не вскрикнул. Из-под черного капюшона на него смотрела Марина. Но она не видела его. Иначе бы…

– Я чувствую, чужак где-то рядом.

Славка, словно песчаная игуана, зарывающаяся в песок, полез под трупы. Мягкие скользкие чавкающие гниющие тела вызывали отвращение. Слава вдруг испугался, что выдаст себя, когда начнет блевать. Рвотные позывы сотрясали все тело. Одной рукой он схватился за что-то липкое. Это было чье-то лицо. Оно потянулось нитками гноя за ладонью Вячеслава, когда он попытался убрать ее. Он не выдержал, и немногочисленное содержимое желудка горячей жижей вырвалось наружу. Слава затравленно выглянул в комнату. Марины там не было. Ему просто повезло. Он начал пробираться к выходу, когда его рука коснулась чего-то холодного. Вячеслав отодвинул один уже потекший труп и увидел крышку. Гранит или мрамор. Он в этом слабо разбирался, но плита была из какого-то камня и отшлифована как… Да, она была похожа на могильную плиту. Он отодвинул еще один труп. У мертвеца отвалилась рука, но Прудников не обратил на это внимания. Его привлекала надпись на надгробии. Теперь он был уверен, что это могила.

«Аня и Яна 1970–1986 гг. Зверски убиты грязными».

Бред. Так не пишут на надгробиях. Но это не единственная странность, ведь правда? Не единственная. Никто не хоронит людей на глубине пятидесяти метров. По крайней мере, нормальных точно не хоронят. Он еще раз посмотрел на надпись. Аня и Яна.

«Хорошо хоть, не Оля и Яло, – язвительно подумал Прудников. – Королевство Кривых Зеркал прямо».

А что если это и есть… эти девочки, которых изнасиловали три ублюдка. Изнасиловали и убили. Слава отшатнулся, поняв, что у его ног лежит двуглавая девочка.

«Это не хуже, чем находиться в окружении гниющих трупов».

Слава нагнулся, очистил от частей тел оставшуюся часть крышки и отодвинул ее. Если запах из гроба и был каким-то неприятным, то Вячеслав просто его не заметил. На фоне окружающей вони все остальное просто было цветочным ароматом. На него смотрели пустые глазницы двуглавого чудовища. Он вполне допускал, что при жизни она… тьфу, ты! Славик никак не мог понять, что это они. По его представлению, если у существа две ноги, две руки и одно туловище, то это значит, что он один, в единственном числе. Но здесь не тот случай. Так вот, даже если они и были при жизни красавицами, то сейчас это был мертвый двуглавый монстр.

Вдруг внимание Прудникова привлекло какое-то слабое движение. Будто на него кто-то взглянул и тут же закрыл глаза. Он внимательно посмотрел на сестер. Глаз у них не было, но вот опять что-то шевельнулось в одной из глазниц. Внутри черепа кто-то был, и этот кто-то наблюдал за ним. По крайней мере, Славику так показалось. Ему стало страшно. Ему было страшно все это время, но осознание того, что внутри двуглавого монстра существует какая-то жизнь, повергло его в шок. Он не мог двинуться с места. Даже если бы сейчас все эти мертвецы вокруг встали и набросились на него, он не пошевелил бы и пальцем.

* * *

Соня уже практически подобралась к дому Финагина. Она спряталась за большим кустарником и отдышалась. Устала так, будто тонну угля подняла наверх. Мышцы рук и ног ныли. Свет фар в полуразрушенной деревне ее удивил почти так же, как и появление людей с вилами в шахте. Она пригнулась, хотя кустарник и так скрывал ее.

Машина остановилась у дома Финагина. Еще бы. Это был единственный целый дом во всей деревне. Неухоженный, но все-таки уцелевший. Поэтому заблудшие к нему и ехали. Если, конечно, это были они. Сомнения заставили ее сидеть в укрытии. Соня почему-то думала, что непременно поймет, чужаки это или местные. Водительская дверка открылась, и из машины вышел высокий парень в темной ветровке. Это ей ни о чем не говорило. Он мог быть как приезжим, так и местным. Хотя… Он осмотрелся. Черт! Он осмотрелся так, будто был здесь впервые. Пора действовать.

– Эй! Парень! – крикнула Сухорукова и вышла из кустарника.

– Я тут это, – парень улыбнулся и развел руками, – вроде как заблудился.

Дверь дома Финагина открылась. Слишком резко, слишком неожиданно. Соня даже присела. Она собиралась снова забежать в кусты, но поняла, что уже слишком поздно. На пороге стоял Финагин и мужик в окровавленной футболке. Соня едва узнала хозяина дома. Лицо его стало обрюзгшим и в свете луны казалось мертвым.

– Убегайте! – крикнула Соня.

– Что? – все еще улыбаясь, спросил чужак.

– Убирайтесь отсюда!

Она видела, как подручный Финагина сбежал с крыльца, на ходу вынимая нож.

– Тебя сейчас убьют! Беги! – Соня показала на приближающегося убийцу.

Парень обернулся с улыбкой на лице. Огромный мясницкий нож распорол его живот.

– Кажется, я заблудился, – сказал парень, не понимая, что происходит, и упал.

Убийца вытер нож о штанину и повернулся к Финагину. Тот молча поднял руку с вытянутым указательным пальцем в сторону Сони. Она наконец-то очнулась и побежала. Софья выбрала для побега, может быть, не самый лучший, но единственный известный ей путь. Она побежала в лес по той дороге, по которой они ехали к шахте. Нет, она не искала спасения там, где погибли все ее товарищи. Соня вспомнила, что там они оставили машину. И она вполне могла сгодиться. Тракторист выехал на них откуда-то справа. Это могло значить, что к его селению могла идти какая-нибудь дорога.

Она чувствовала, что преследователь отстал, и на довольно большое расстояние. Соня хотела обернуться, но очень боялась, что увидит что-нибудь неприятное. Она перепрыгнула небольшой овраг и на другой стороне все-таки не выдержала и оглянулась. Луна щедро освещала просеку, по которой она бежала, но ни людей, ни призраков она не увидела.

Соня облегченно вздохнула. Слезы наполнили глаза, и она тихо заплакала. Переступив корягу, Софья побрела, как она думала, к мини-вэну Борьки.

* * *

Это были черви. Трупные или еще какие-нибудь, но всего лишь черви. Прудников не нашел больше ничего интересного в трупе или трупах сестер и задвинул крышку. Аня и Яна. Он задумался. Судя по происходящему здесь, это комната для каких-то ритуалов. Все эти трупы на могиле сестер, возможно, часть этих ритуалов. Местные убивают людей, а трупы сносят сюда на подкормку этой твари. Как бы сейчас ни относился Славик к легенде о сестрах и к самим девушкам, но то, что было перед ним, слишком большая жертва за грех троих…

Зверски убиты грязными.

…за грех троих грязных.

– Садись, «пять», – произнесла Медведица, – ушлепок, сын ушлепка.

Галина Ивановна стояла в тоннеле справа.

– Пусть лучше женилку покажет, – попросила Светка и хихикнула. Девушка встала за спиной учительницы.

– Да что он может показать?

Славик не мог понять, кто это говорит, но когда увидел шевеление на крюках, понял. Ольга подняла кишки, свисающие между грудей, и попыталась запихнуть их назад, в живот.

– Что этот Лосяш может показать? Он меня пьяную не смог трахнуть. Повез другу сдавать, импотент хренов.

– Заткнитесь, – прошептал Прудников. – Заткнитесь, ну пожалуйста.

– Сука, – выругалась Оля, когда кишки снова выпали, закрыв лицо. Она отвела их в сторону и произнесла: – А ты ведь мне нравился. Особенно после того, как заступился за меня в лагере.

– И мне нравился, – сказала Наташа и качнулась на крюке.

– Да потому что он лучший, – произнес Борька. Утробный голос доносился не изо рта, а из пореза на горле.

– С внутренним стержнем, – затрясся не то от смеха, не то от плача Серега Самсонов.

– Замолчите, пожалуйста. – Славик упал на колени и схватился за голову. – Оставьте меня в покое.

– Что такое? – За его спиной поднялся труп Мишки. – Что случилось? Ты единственный выжил, а хнычешь, как…

– Заткнись!

Славик вскочил на ноги и повернулся к Болдину. Но тот лежал там же, где и оставила его Марина. С синей шеей и распухшим языком, торчащим изо рта. Прудников осмотрел подвешенных друзей. Мертвее не бывает. Галина Ивановна со Светкой тоже исчезли. Вячеслав не знал, что ему делать. Бежать? Куда? Назад нельзя, в темноте он заблудится. Вперед тоже нельзя – туда ушла Марина. А судя по тому, что она сделала с Мишкой и инструктором… Славик еще раз посмотрел на труп Соловьева. Кожа и мясо были содраны до самой кости. Если она смогла так изуродовать тренированного человека, то из «мужика со стержнем» она просто выбьет этот стержень и свернет из него штопор. Нет, туда нельзя. Хотя альтернатива просто помереть от голода где-нибудь в центре шахты его тоже не прельщала.

– Ну что? Сколько веревочке ни виться, конец все равно будет.

Марина двигалась бесшумно, поэтому Славик не заметил, когда она подошла. Теперь девушка стояла напротив и улыбалась.

* * *

Соня не поверила своим глазам. За небольшим буреломом стоял трактор. Рядом бегал тракторист, напевая что-то себе под нос. Он лазил там, где у трактора был двигатель. Даже если он и сломался, Соня была рада присутствию живого человека. «Только не кричать», – одернула она себя мысленно. Софья боялась признаться себе, что стала причиной смерти того парня. Хотя если разобраться, не будь ее там, он бы сам постучался в дом Финагина, чтобы узнать дорогу. Они бы все равно его зарезали. Это, конечно, успокаивало, но кричать она все равно не стала.

Сухорукова обошла бурелом и медленно двинулась к трактору. Даже подойдя ближе, она так и не смогла разобрать слов.

– Извините, – слишком тихо сказала Соня, когда мужчина замолчал.

Тракторист что-то подкрутил, где-то подстучал и снова запел. Не слышит. Подойти, дернуть за плечо? Да. И получить гаечным ключом по голове.

– Простите, – чуть громче сказала девушка.

– А кто победит – они или мы? – теперь Соня слышала слова песни. – Архангелы света иль демоны тьмы? До тех пор продлится Святая война…

– Вы не поможете мне? – Вопрос прозвучал так, будто она просила подсадить ее в автобус. Что в лесу среди ночи выглядело немного глупо.

Тракторист замолчал и медленно повернулся к ней.

– Отчего же не помочь? – мужчина улыбнулся. – А вы что, уже вышли из шахты?

Соня не ожидала сама от себя, что разревется. Ее подбородок задрожал, и она заплакала. Тракторист подошел к ней и обнял.

– Ну, что случилось? Тихо, девочка, тихо. А я вот сломался, – будто это могло как-то успокоить девушку, произнес он.

Соня успокоилась и рассказала Сергею Трофимовичу о смерти друзей.

– Да, деваха. И встряли же вы. Сейчас трактор заведем да поедем отсюда. А утречком к Савеличу. Может, кто живой там еще остался… Проверим.

Сухоруковой вспомнились слова песни, которую пел Сергей Трофимович.

«А кто победит – они или мы? Архангелы света иль демоны тьмы?»

– А что это вы пели такое?

– А? А это. Да черт, привязалась. Это «Сектор Газа». Глупости всякие.

– Ммм. А что там было дальше?

– Дальше чего? – не понял тракторист.

– Ну, вы закончили на фразе: «До тех пор продлится Святая война».

– А, – улыбнулся Бандурин. – До тех пор продлится Святая война, пока не подружат Бог и Сатана. Ну что? Поехали?

Он подсадил девушку в кабину и залез сам.

– Тут, конечно, нет удобств, но все-таки лучше, чем на своих двоих…

Соня кивнула. Двигатель завелся, и трактор, покачиваясь, покатил по ночному лесу. Сергей Трофимович снова начал что-то напевать, а Софья погрузилась в раздумья.

«Как славно, что мне попался этот хороший человек. Наконец-то я умоюсь и лягу в чистую кровать», – думала она.

А ведь она бы не смогла выбраться, если б не он. Если б трактор не сломался… Да черт возьми, сотни подобных «если» и приводят к тем результатам, к которым приводят. Раз уж так, то если бы Бандурин не поехал за свининой к Финагину… Стоп! Ее сердце бешено заколотилось. Ведь нет никакой свинины, нет деревни и нет… Она повернулась к мужчине. Он смотрел на нее. Один глаз выели черви, по всему лицу сидели белые личинки-рисинки.

– А кто победит – вы или мы? Архангелы света иль демоны тьмы? – пропел мертвец.

* * *

Сильный удар в грудь отбросил парня к подвешенным на крюках. Прудников ударился о землю и выдохнул. Он не справится. Он это знал. У этой горбатой твари силища трех здоровых мужиков. Слава подскочил и собирался бежать к тоннелю. Ему уже было наплевать, заблудится он в темноте или нет. Но Марина была быстрее. Она оказалась рядом и придавила к стене. Капюшон съехал с головы. Она быстро поправила его.

– Я убью его, – сказала Марина.

Славу удивило, что она обратилась не к нему, будто с ними рядом был кто-то третий.

– Я убью его! – повторила она и склонила голову, словно прислушивалась.

– Не надо, – раздалось из-под балахона.

Прудников даже руки опустил. У нее на плече кто-то сидел. Это не горб! И тут он решился и скинул капюшон с девушки. Он едва не потерял сознание. В его мозгу не укладывалось то, что он увидел на ее плече. Там была голова Олеси. Она была пришита грубыми стежками к коже Марины. Олеся открыла глаза.

– Привет. Слушай, Ань, давай не будем его убивать, а? Он такой милый.

– Какой нам прок от него? – огрызнулась Марина-Аня и схватила Славу за горло.

– Какого хрена? – прохрипел Прудников, и тварь надавила сильнее.

– Аня, он же спрашивает. Ответь, – сказала голова Олеси и подмигнула Славе.

Рука-тиски разжалась, и парень вздохнул полной грудью. Славик потер шею и сполз по стене на пол.

– Янка, ты такая сентиментальная. Зачем вообще мне с ним разговаривать?

– Ну, ты же видишь, он чистый, – настаивала голова.

– Вон тот приполз сюда полуживым, – Марина-Аня показала на подвешенных, – не признавался. А подвесили – все выложил. Так что и этот выложит как миленький.

– Я тебе говорю, он чист! – Олеся-Яна уже кричала.

Прудников не совсем понимал, о чем они. И что значит – чистый? Он находился будто в бредовом сне. Сумасшедшая баба спорила с мертвой головой, пришитой к собственному плечу. Такого в кино не увидишь, такого, черт возьми, нигде не увидишь. Двухголовая тварь могла быть порождением только больного мозга. Он снова посмотрел на ругающихся. Им осталось подраться.

– Тише, девочки, тише. Не ссорьтесь.

Прудников посмотрел в сторону тоннеля, как ему казалось, ведущего к выходу. Там стояли тракторист и Финагин. Если Бандурина он узнал без труда, то дядька Марины немного изменился. Лицо его опухло, будто он умер и пролежал какое-то время в воде. Он теперь не производил впечатления живого человека.

– Принимайте. Она тоже чистая.

Финагин отошел в сторону. Там стояла Соня. Бандурин взял ее под локоть, вывел вперед и толкнул. Соня упала на колени. Прудников понял, что шансы спастись теперь стали равны нулю.

– Неожиданно, да? – с издевкой спросила Олеся. Надо полагать, у Марины. Потому что та вдруг насупилась и произнесла:

– Не бывает безгрешных, чистых людей. Если хорошенько копнуть, можно что-нибудь нащупать.

– Зачем?

Прудников даже привстал. Соня попыталась подняться, но снова упала.

– Зачем? – повторила свой вопрос Сухорукова. – Зачем вам нужно копаться в нас?

– Давай я расскажу, – заверещала голова Олеси.

– Ну, давай-давай, – снисходительно позволила Марина и закатила глаза.

– Ну, начало вы знаете…

– Знают-знают, – заверил Бандурин.

– После того как мы уничтожили деревню, жажда мести не была утолена. Мы решили наказывать чужаков, забредших в эти земли. Но это было настолько редко, что…

– Что мы заскучали, – подсказала Марина-Аня.

– И вот однажды нам представился случай обрести эти тела. И мы пошли искать грешников.

– Грешников? – Слава все-таки встал. – А куда же делись дети? Они тоже были грешниками?

– Если покопаться, то… – начала Марина-Аня.

– Ничего подобного, – возразила Олеся-Яна. – В ярости мы убили всех, но они были чистыми. Они попали сразу в рай.

– Тем более не вижу причин оставлять их в живых, – сказала Аня и уперла руки в бока.

– Ну, послушайте, – Слава пытался понять, – почему бы вам не убить нас сразу? Я не знаю, в Москве, например. Или в вашей деревне. Для чего вам это шоу?

– Вы должны были понять свою грязную сущность, – в унисон сказали сестры.

* * *

Финагин и Бандурин исчезли. Не по волшебству, просто Слава не заметил, куда они делись. Как просто, когда ты можешь объяснить себе происходящее, но сейчас был не тот случай. Если собаки Демихова становились двуглавыми в процессе длительных операций, то как эта тварь смогла на дне угольной шахты пришить себе вторую голову? Да еще так, чтобы она не болталась мертвым грузом, а разговаривала, дышала, смотрела, слушала, вела себя так, будто являлась действительно другим человеком. Яной. Да это оправдывалось только тем, что они и есть Аня с Яной. Сестры, проклявшие свою деревню за то, что ее жители не уберегли ее от чужаков.

– Мы разделили вас на группы, – сказала Аня. Она снова была недовольна. Возможно, тем, что ей приходится разговаривать с ними.

– Это я придумала, – заверещала Яна и замотала головой. Так сильно, Славику даже показалось, что швы сейчас разойдутся и голова отвалится.

– Да ты, ты, – успокоила сестру Аня. – Первая группа должна была подохнуть сразу, как только мы подняли их. – Аня показала на мертвецов. – Но в двоих мы ошиблись. Борис и инструктор протянули дольше всех. В первую группу входили еще Наташа и Ольга. – Двуглавая тварь с улыбкой посмотрела на Соню. – Ну, а во вторую Болдин, Самсонов и вы, голубки. По замыслу, сюда на своих двоих дойти не должен был никто из вас.

– А эта даже успела в деревню сбегать, – вставила Яна.

– Ну и что с вами делать? – наглая ухмылка разрезала когда-то красивое лицо Марины. Теперь там была только Аня.

– Ой, ну давай их отпустим. Они такие милые, – сказала Яна.

– Нет, – как отрезала сестра. – Грязные должны умереть!

Прудников схватил за руку Соню и завел ее за спину. Умирать он не хотел, поэтому первым бросился в бой. Пока сестры ругались, он схватил голову Олеси и с силой дернул вверх и вбок.

– Прости, милая, – извинился Славик, хотя понимал, что нет уже никакой Олеси.

Нитки или кожа затрещали, хлынула кровь, и Яна-Олеся завизжала. Звонко, словно свинья. Аня захрипела, будто ее душили. Но ее душила злость. Она опешила. А Прудников, наоборот, был полон решимости. Он ударил окровавленную тварь и, схватив Соню, рванул к тоннелю.

– А-а-а-а-а!!! – взревела Аня. – Чистые, говоришь?! А-а-а!

Она подошла к голове.

– Милые они?!

– Догони их! Догони и убей! – кричала голова Яны.

Аня едва подавила желание пнуть голову сестры, развернулась и побежала за грязными.

* * *

– Они не дадут нам уйти, – прошептала Соня. – Пока они живы, они будут преследовать нас.

Слава молчал. Он думал, много думал. И когда они добежали до прохода к параллельному тоннелю, он остановился. Несмотря на темноту, окутавшую каждый сантиметр, проход он видел. Точнее сказать, чувствовал.

– Ты чего? Они же нас сейчас схватят.

Слава прикидывал все «за» и «против». Потом повернулся к Сухоруковой и сказал:

– Пожалуйста, сделай так, как я тебе скажу. Сейчас беги что есть сил, поднимайся наверх. Спрячься во дворе магазина. Они туда не сунутся – там их… Они побоятся. А я приду туда.

– Но как…

– Беги, Соня. У нас нет времени.

Вячеслав обрадовался, что она не произнесла ни слова. Развернулась и побежала дальше по тоннелю. Хорошо, что она не стала уговаривать его, а то бы он засомневался. А сомнения и неуверенность – плохие спутники в жизни. Тем более на дне шахты. Они заставляют либо толкаться на одном месте, либо делать не то, что требуется в данный момент. И это очень плохо, потому что, если ты останешься в живых, потом будешь жалеть об упущенных возможностях. Сомнение можно скрыть только тогда, когда его нет. Это как твой страх для собаки, а кровь для акулы. Сестры учуют сомнения, и тогда твоя чистота не будет значить ровным счетом ничего.

– Я чистый, – с вызовом произнес Слава, не совсем понимая значение этой фразы, и побежал к параллельному тоннелю.

«Если мои расчеты верны, то минут через десять я буду снова в комнате».

Он вспомнил это помещение на карте. Хотя на ней мало что походило на то, что он видел в шахте, но то место с комнатой и прилежащими к ней коридорами и проходами было отражено верно.

* * *

Соня бежала, практически не останавливаясь. Она ничего не видела, будто ее поместили в смолу, настолько была осязаема тьма. Все время ей казалось, что ее вот-вот схватят. Но как бы часто она ни оборачивалась, в темноте никого не было. По крайней мере, темнота очень хорошо скрывала то, что там могло быть.

Соня боялась еще кое-чего. Она боялась, что налетит на лестницу со всего маху и в лучшем случае разобьет себе губы, а в худшем… О потере сознания, переломе ноги и еще чем-нибудь подобном, ограничивающем движения, думать не хотелось. Не хотелось, но думалось. А еще в голову лезла всякая чушь. Она думала о твари, оживившей отрезанную голову мертвой девушки. Если она способна на такое, то догнать Сухорукову ей не составит никакого труда.

Соня остановилась и вытянула руку перед собой. Какое-то шестое чувство заставило ее это сделать. Рука прошла беспрепятственно в темноте. Но что-то же было? Она сделала шаг вперед, так и не опустив руки. Чувство чьего-то присутствия только усилилось, но рука так же шарила в густой смоле. Первым желанием было побежать назад, но она тут же отогнала подобные мысли. Возможно, сестры этого и хотят. Они хотят, чтобы Соня потеряла самообладание и начала метаться по тоннелю, как муха между оконными рамами. Не дождутся. Соня, не опуская руки, сделала еще пару шагов, и ее ладонь уперлась в металлический прут лестницы.

Возможно, она почувствовала лестницу. Нет. Она и сейчас чувствовала чье-то присутствие. Чей-то взгляд все еще сверлил ее. Соня, подгоняемая им, начала карабкаться по лестнице вверх. Странное чувство, схожее с дежавю, не отпускало ее. Только, в отличие от ложных воспоминаний, она знала, что действительно была здесь. Дальше должно быть… И оно было! За ней кто-то полз. Лестница вибрировала. Софья не сдержалась и посмотрела вниз. Вместо Антонины Петровны за ней поднималась Марина или Аня. В этой твари нельзя было узнать когда-то красивую девушку.

Соня завизжала и буквально выпрыгнула наверх. Тракторист Бандурин ждал ее у выхода, но ее было уже не остановить. Она врезалась в мертвеца и вылетела на улицу. При падении Сухорукова больно ударилась. Она встала на колени и потрясла головой. Бандурин тоже начал подниматься. Соня схватила кусок арматуры, удачно оказавшийся рядом, и, не раздумывая, воткнула в кишащую червями глазницу Бандурина. Прут с хрустом вошел в гниющий мозг. Мертвец дернулся и исчез. В руках Сони осталась только арматура. Оцепенение прошло, и Софья услышала приближающиеся сзади шаги. Она вскочила на ноги и ударила наугад прутом. Тварь с ревом осела на колени. Соня отбросила прут и побежала к деревне. Ей нужно попасть во двор магазина. Хотя Соня сомневалась в защитных свойствах какого-то там двора. Прут арматуры был куда надежней.

Аня зарычала. Тварь чувствовала сомнения.

* * *

Славка вошел в комнату с противоположной стороны. Как он и рассчитывал, сестры побегут за ними. Теперь главное успеть до того, как они догонят Соню. Он подбежал к трупам и начал сбрасывать их с каменного гроба.

– Что ты делаешь?

Вопрос прозвучал настолько естественно, что, казалось, с ним разговаривает обычная девушка. Он повернулся к голове Олеси.

– Заткнись!

– А вчера целоваться лез, – Яна-Олеся надула губки.

Славик чувствовал себя полным идиотом. Разговаривать с головой мертвой девушки – это уже диагноз. Он скинул последний труп, испачкался обо что-то влажное, похожее на обмылок, пролежавший долгое время в воде.

– Не трогай, – спохватилась Яна. – Не трогай гроб!

«Так. Вот это ближе к теме».

Все его сомнения рассеялись вмиг. Он едва не сошел с ума, пока бежал сюда. Славик думал, что все зря. Он думал, что нет никакой связи между трупом и душами сестер. Теперь он знал, связь есть.

– А если трону? – кряхтя, спросил он и взялся за крышку. – Что ты мне сделаешь?

И тут ему показалось, что метрах в двух от гроба куча зашевелилась, будто из-под гниющих трупов кто-то очень хотел выбраться. Снова сомнения накрыли Прудникова. Голова засмеялась. Слава быстро сдвинул крышку и схватил череп, лежащий отдельно. Это наверняка Яна. По легенде, ей отрезали голову те три упыря. Он держал ее за редкие волосы. Каким образом они крепились к черепу, его мало волновало. Когда Яна заверещала, Слава понял, что не ошибся.

– Не ошибся я, – улыбнулся он и ударил черепом о край гроба. Череп раскололся, и визг прекратился. Все просто как дважды два. Голова, как и должно было произойти еще несколько часов назад, стала мертвой.

Слава, открыв рот, смотрел на превращения только что орущей головы, поэтому он и не заметил, как к нему подошли сзади. Сильный удар отбросил парня к телу Мишки. Вячеслав резко развернулся и хотел встать, но то, что он увидел, парализовало его. На него смотрело трехголовое чудовище. К парню на плечи пришили две головы. Грубыми стежками, все как положено. Похоже, у них здесь традиции такие. Слава понял, что это и есть те ублюдки, убившие сестер. Мало того что их сделали чудовищем (одним трехглавым), так они еще и охраняли гроб.

Прудников все-таки встал. У него болела голова, будто это он ею о край гроба ударил. Усталость навалилась на него. Ноги еле держали. Когда заговорила правая голова, он едва не упал в обморок.

– Ну что, тряпка, никак не успокоишься?

– Ну-ка, низшее звено эволюции, блесни своей ржавчиной, – произнесла средняя голова.

– Пусть он лучше женилку покажет, – выкрикнула левая голова.

Несмотря на то что головы принадлежали парням, из их ртов доносились женские голоса.

Тряпка, блесни ржавчиной, покажет, покажет.

У Прудникова голова шла кругом. Он дрожащей рукой достал свой перочинный ножик и бросился на монстра.

* * *

Прудников отлетел к трупам, бесполезный штопор выпал из руки. Он чувствовал себя полным придурком. Слава посмотрел в сторону. На изуродованном трупе он увидел кобуру с пистолетом. Рывок – и пистолет оказался в руке Прудникова. Он выстрелил в туловище монстру. После второго выстрела он понял, что это немногим лучше, чем его ножичек. Резиновые пули для мертвого тела были словно горошины. Еще один выстрел, и трехглавый озверел. Он подошел, покачивая головами с перекошенными лицами. Прудников подумал, что если тварь слишком резко дернется, то пришитые головы обязательно оторвутся. Трехглавый схватил Славу и швырнул к стене. Парень ударился и сполз вниз. Рядом упал факел. Славик туго соображал. Он уставился на огонь. Единственная мысль билась в голове.

«Господи, ну почему бы им просто не убить меня?»

Потом он встал. Без каких-либо мыслей. Взял факел и взмахнул перед монстром. Единственная мысль появилась и тут же исчезла. Как можно было держать открытый огонь в угольной шахте? Но тут же ему стало на это наплевать. Он взмахнул еще раз. Огонь с гулом пронесся перед головами. Они отклонились. Славка не думал, что сможет убить их факелом. Он собирался отпугнуть их и добраться до гроба сестер. Слава уже забрался на трупы. Поскользнулся, но на ногах устоял. Тварь была явно недовольна. Славик еще раз взмахнул факелом, потом кинул его на трупы в надежде, что они сейчас вспыхнут и огонь не подпустит «сторожа гробницы» к нему. Но факел с шипением потух, будто он опустил его в бочку с водой. Прудников замер на секунду. Потом развернулся и упал на колени перед гробом. Он даже руки не успел вытянуть к трупу сестер. Тварь схватила его за шею и начала душить. Слава схватился за гнилую руку и попытался сдержать. В глазах начало темнеть. Красные щеки затряслись от напряжения. И тут хватка неожиданно ослабла. Тварь выдохнула тремя ртами и отпустила Прудникова. Славка закашлялся.

– Смотри! Смотри сюда!

Вячеслав посмотрел, но из-за туловища монстра никого не увидел. Трехглавый развернулся, затрясся и начал рассыпаться, словно трухлявый пень. Вот тут-то Слава и увидел того, кто кричал. Финагин стоял над тремя трупами с расколотыми черепами.

«Черт! А про него-то я и забыл. Ну почему я думал, что будет все просто?»

– Не подходи! – крикнул Прудников, когда Финагин пошел на него. – Не подходи! Я убью ее!

Он полез к гробу.

– Не спеши, – произнес дядя Эдик. – Она не умрет.

– Это уловка? Это уловка! – Славик улыбнулся и теперь стал похож на сумасшедшего. – Ты хочешь меня обмануть.

– Нет. Ты должен это сделать перед ней. Она должна видеть, что ты убиваешь ее. – Финагин опустил топор.

– Зачем?

– Что – зачем?

– Зачем ты мне это говоришь?

– Мы устали, – произнес Финагин.

– Кто вы?

Финагин молчал, но ему и не нужно было что-либо говорить. Люди, те, с вилами, топорами и лопатами, вышли из тоннелей в комнату. Агрессии в них не было, но Прудникову все равно стало не по себе.

– Мы устали, – повторил дядя Эдик.

– Но почему вы не убили ее сами?

– Это может сделать только чистый, – хором сказали местные.

* * *

Соне оставалось добежать до магазина метра три, когда боль пронзила правое колено. Девушка вскрикнула и завалилась на бок. Аня стояла в метре от нее. В руках она держала металлический прут, который Соня выбросила у ствола шахты. Аня подошла и опустила прут на ребра Сухоруковой. Без замаха, будто просто уронила. Соня вскрикнула. Аня замахнулась и ударила сильнее. Соня попыталась вырвать арматуру, но ничего не вышло. Только ладони обожгло. Тварь била, а Соня уклонялась, как могла. Она ждала Славу. Она очень его ждала.

Удар. Соня услышала, как хрустнули ребра. Она уже не чувствовала боли в том месте, куда приходился удар. Болело все тело. Соня снова попыталась встать, но новый удар сбил ее с ног. Софья перекатилась на другой бок и вскочила. Боль в ребрах теперь чувствовалась особенно. Дышать стало труднее. Она даже подумала, что ребра проткнули легкие. Сухорукова подбежала к воротам и едва не заплакала. Большой амбарный замок.

– А ты что, думала, все так просто, все для чужаков? Видишь, как важно?… – Она ударила Соню. – Видишь, как важно, чтобы все было закрыто? – Снова удар, и девушка сползла по воротам на землю. – Если бы ворота были закрыты в тот вечер, разве бы зашли туда чужие? – Удар. – Разве изнасиловали бы они нас? – Еще удар. – Разве отрезали бы голову Яне? Разве убили бы меня?

– Остановись!

Соня даже облегченно вздохнула. Аня обернулась. Прудников стоял в паре метров от них. Он держал под мышкой куклу или…

– Положи, и я оставлю в живых твою сучку, – прошипела Аня.

Позади Прудникова начали собираться призраки. Но теперь они его не пугали.

Аня улыбнулась.

– Заберите у него! – приказала она, но никто не сошел и с места. – Дядька, забери! – взвизгнула Аня.

Кто-то из толпы ринулся было к Прудникову, но Финагин поднял руку с топором, и они встали на место.

– Отойди от нее, – не уступал Слава.

Он достал иссушенный труп и отломил от него правую кисть. Треск ломаемой сухой ветки раздался, словно выстрел. Аня дернулась, арматура выпала. Соня подхватила ее и со всей силы ударила свою обидчицу по ногам. Аня упала на колени.

– Вы хотели шоу? Вот, получайте.

Слава отломил руку по плечо. Анна вскрикнула и задрожала всем телом.

– Вы искали грязь в каждом? А о своей забыли!

Соня подошла к Прудникову. Вячеслав оторвал ногу мумии. Аня дернулась и завалилась на ворота. Она тяжело дышала, будто после пробежки марафонской дистанции.

– Даже убийство из мести – грех. Грязь, которую не отмыть. Вы грязные твари!

Слава со злостью бросил мумию на землю. Вторая нога отлетела от тела. Аня безмолвно осела у ворот, раскинув ноги. Она смотрела на труп и что-то шептала.

– Но смерть смывает всю грязь. – Славик взял металлический прут у Софьи. – О мертвых либо хорошо, либо никак. – Он замахнулся и воткнул арматуру в череп трупа.

Аня дернулась и начала изменяться. Лицо покрылось трупными пятнами, глаза ввалились, нос вытянулся, бледные скулы стали острыми. Через минуту она затихла.

Слава обнял Соню. Люди за спиной, превращаясь в дымчатые силуэты, улетали в звездное небо. Мимо прошла девушка Надя. Соня дернулась. Надя держала за руку парня. Они улыбнулись Соне и Славику и взметнулись вверх. Борька, Олеся, Наташа, Мишка, Сергей, Оля и Евгений. Финагин вышел последним. Повернулся к ним, отбросил топор к воротам, кивнул и начал рассеиваться.

Наступила тишина, умиротворение. Слава обернулся на деревню. Несмотря на свою необитаемость, она показалась ему более пригодной для жизни, чем вчера, когда его угощали мясом и самогоном. Свет луны ровно ложился на полуразрушенные дома и заросшие огороды. Прудников прижал к себе Соню, посмотрел в грязное лицо девушки и сказал:

– Пора домой. Что-то мы загостились здесь.

Они развернулись и пошли в лес, к мини-вэну.

Content

Алексей Шолохов
Тело

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12