Майкл Маршалл

Измененный

Джонни Геллеру посвящается

Созерцательная жизнь часто очень безрадостна. Нужно больше действовать, меньше думать и не быть сторонним наблюдателем собственной жизни.

Себастьен-Рош Николя де Шамфор.

«Максимы и мысли»

Благодарности

Выражаю признательность моим редакторам, Джейн Джонсон и Джен Брель; а также Саре Ходжсон и Крису Смиту; моему агенту Ральфу Вичинанзе и еще Пауле и Нейт.

Пролог

Он стоит в коридоре. Он простоял здесь почти час. Многие сочли бы это прощальным унижением, последней каплей, ложкой дегтя — чем-то таким, что способно докрасна раскалить в мозгу ниточки гнева и столкнуть обратно в тот омут концентрированной ярости, из которого они когда-то попали сюда. Но Джона Хантера происходящее нисколько не трогает, и не только потому, что он всегда обладал определенным запасом терпения, и даже не потому, что нынешнее ожидание — всего лишь жалкий хвостик ожидания куда более долгого. Просто за много лет он пришел к пониманию, что любой жизненный опыт не более чем опыт. Поэтому он ждет.

Коридор выкрашен в цвет скисшего молока; оттенок, который, как считается, должен успокаивать. Он запомнит это место не только из-за цвета, но еще из-за запаха ржавчины и целой симфонии, в которую сливаются многочисленные оттенки запаха мужского пота. Ему предлагают сесть. Хантер отказывается, вежливо, однако без ложного смирения: золотая середина, для достижения которой у него было полно времени. Ждать сидя или стоя — суть от этого не меняется, поэтому он стоит.

У него в голове ни единой мысли.

Наконец дверь открывается, и грубоватый с виду мужчина, грузный, в измятом синем костюме, выходит в коридор.

— Извините, Джон, что заставил ждать. — Он явно чем-то озабочен, но держит себя в руках.

В кабинете много стеллажей, заставленных папками с делами и книгами по криминологии и теории наказаний. Окно кабинета выходит в главный тюремный двор. Человек, чья фамилия написана на табличке на двери, занимает его уже семь лет. За это время, как говорят, он добился значительного улучшения условий содержания и опубликовал четыре высоко оцененных труда, в которых самым тщательным образом проанализировал полученные результаты. За это же время он лишился почти всех волос и теперь демонстрирует миру макушку, испещренную крупными родинками.

Начальник усаживается за широкий деревянный стол.

— Небольшие затруднения в корпусе «Д», — бормочет он, — на данный момент разрешены, во всяком случае, отсрочены до тех пор, пока боги хаоса снова не нанесут нам визит. А они обязательно сделают это. Прошу вас, присаживайтесь.

Хантер садится на один из двух обитых плюшем стульев, которые приставлены к столу начальника тюрьмы. Он уже бывал в этом кабинете раньше. На столе, как всегда, портативный компьютер, наполовину исписанный блокнот, две ручки, мобильный телефон в кожаном футляре и фотография женщины с тремя детьми, настолько лишенная индивидуальности, что начальник запросто мог купить ее в интерьерной лавке в качестве декорации, чтобы казаться таким, каким его ожидают увидеть другие. Возможно, в настоящей жизни, за этими стенами, он — обожающий удовольствия холостяк, который просиживает в барах ночи напролет. Но с тем же успехом начальник тюрьмы может быть в точности таким, каким кажется. Иногда, как ни странно, подобное случается.

Начальник складывает руки на животе и весело глядит на человека напротив, который сидит на его стуле так прямо, словно проглотил аршин.

— Итак. Чувствуете себя хорошо?

— Очень хорошо, сэр.

— Ничего удивительного. Прошло уже много времени.

Хантер кивает. В глубине души он уверен, что только тот, кто просидел в тюрьме шестнадцать лет, в состоянии понять, сколько это, но он подозревает, что углубляться в дискуссию по этому вопросу бессмысленно. Готовясь к трем не увенчавшимся успехом слушаниям по досрочному освобождению, Хантер многое узнал о бессмысленных дискуссиях.

— Вопросы есть? Может быть, какие-то опасения?

— Нет, сэр. Ничего такого не приходит на ум. Консультации действительно сильно мне помогли.

— Рад это слышать. Теперь я обязан спросить, хотя знаю, что вы все понимаете. Вы осознали и будете исполнять условия, на каких осуществляется ваше досрочное освобождение и т. д. и т. п.?

— Да, сэр.

— Мне бы не хотелось снова увидеть вас здесь.

— При всем моем уважении, сэр, я тоже предпочел бы больше не встречаться с вами.

Начальник тюрьмы смеется. Ему в какой-то степени жаль расставаться с заключенным. Это не только самый податливый человек из контингента, состоящего в основном из грубых рецидивистов и законченных психопатов, но еще и интеллигентный, рассудительный, и — что самое главное — педантично исполняет все пункты программы реабилитации, которую придумал начальник тюрьмы. Именно по этой причине заключенный сейчас и сидит перед ним, хотя его могли бы бесцеремонно выставить обратно в мир, как и других немногочисленных счастливчиков, освобожденных сегодня. Хантер искренне раскаялся в совершенном преступлении — убийстве двадцативосьмилетней женщины — и в полной мере осознал, какие именно причины и обстоятельства привели его к этому поступку, а также как избегнуть повторения подобного в будущем. Он сказал, что сожалеет, и выказал подлинное понимание того, о чем именно сожалеет. Освободиться за девять лет до истечения срока за убийство — такое нечасто бывает, и начальник тюрьмы гордится своим подопечным.

Вот он, сидит перед ним. Вежливый, молчаливый, неподвижный, словно скала.

— Может, хотите поговорить о чем-то еще?

— Нет, сэр. Разве что сказать вам спасибо.

Начальник тюрьмы поднимается, вслед за ним встает и без одной минуты свободный человек.

— Рад слышать. Хотел бы я, чтобы всех наших заключенных ждал подобный финал.

— Мне кажется, всех ждет тот финал, какого они заслуживают, сэр.

Начальник тюрьмы знает, что это даже близко не похоже на правду, но он лишь протягивает руку, и мужчины обмениваются рукопожатием. Рука начальника теплая, чуть влажная. Рука Хантера сухая и прохладная.

Заключенного проводят по лабиринту коридоров. Некоторыми из них почти двадцать лет ограничивалась его вселенная: теми дорогами, что соединяют столовую с мастерской и двором, где гуляет эхо голосов и металлического грохота цепей заключенных — воров и убийц, рецидивистов и педофилов, угонщиков автомобилей и гангстеров от восемнадцати до семидесяти лет, чьи имена, характеры и стадии морального разложения он уже, к его великой радости, начал забывать. Кто-то из них окликает Хантера, когда тот проходит мимо. Он не оборачивается. Они — призраки, запертые в пещерах. Теперь они не могут причинить ему зла.

За знакомыми коридорами тянутся новые; они словно горы, встающие на пути к свободе, которая ждет по другую сторону железных ворот с многочисленными запорами. И здесь Хантер переживает моменты, когда ему трудно сохранять с таким трудом обретенное спокойствие. Идти этими коридорами — все равно что совершить неожиданный рывок вперед через бесконечный лабиринт, в котором провел треть жизни; ощутить, что ты наконец-то спасся от безумия, заполнившего все уголки разума, за исключением того крохотного ядрышка в центре, где скорчилась твоя душа, погрузилась в летаргию на срок, достаточный для проведения четырех Олимпийских игр.

Хантер подписывает бумаги под надзором сотрудников исправительного учреждения, которые теперь обращаются с ним по-другому, хотя и не совсем. Для них, как и для остального мира за воротами, этот срок никогда не закончится. Если уж ты стал преступником, то будешь им вечно, особенно если совершил убийство. Убийство означает, что ты не такой, как мы, однако нам спокойнее притвориться, будто ты один из нас.

Ему возвращают прозрачный пластиковый пакет с вещами. Наручные часы, бумажник с семьюдесятью долларами и мелочью, другие безделицы из прошлой жизни. Хантера заводят в помещение с решеткой вместо стены, где тот переодевается в ту одежду, в какой его доставили в тюрьму, а тюремщики и другие освобождающиеся заключенные смотрят. Он уже привык, что вся его жизнь происходит на глазах у других, однако с нетерпением ждет момента, когда это закончится. Одежда все еще по размеру. Джинсы, черная футболка с длинными рукавами, потрепанная куртка из джинсовой ткани. Костюм, который никогда не выходит из моды.

Тюремщик проводит его вниз по нескольким лестничным пролетам, выводит во двор, смежный с тем, где он гулял по четыре часа в неделю. Они идут через двор к воротам. Их перед ним открывают.

Хантер выходит.

В мир!

Ярдах в сорока на обочине ждет такси. Других заключенных, освобожденных сегодня, отвезут в казенном фургоне. Этот же человек захотел, чтобы настоящая жизнь началась сразу за воротами. Он подходит прямо к такси и садится, не оглядываясь.

— Куда ехать? — спрашивает водитель.

Хантер называет ему ближайший городок. Он откидывается на спинку сиденья и глядит в ветровое стекло, пока водитель заводит машину, — и начинается путешествие прочь от этого места. Водитель не спешит вовлечь его в разговор и не включает радио. Пассажир признателен и за то и за другое, хотя ему нет нужды прокручивать в уме, что он сделает сегодня, и рисовать перед собой размашистыми мазками, как пройдет его первый день на свободе. Это он уже сделал, все готово. Хантер знает, насколько важно сохранить в себе желание и стремление двигаться вперед, оставляя очередной вчерашний день позади. Прошлое — это прошлое, нерушимая данность. Единственное, на что оно способно в настоящем, — затянуть тебя обратно.

Все, что происходило за этими высокими стенами, которые сейчас стремительно уменьшаются в зеркале заднего вида, останется за ними навсегда: побои; первые ночи, полные безысходного ужаса; две попытки суицида за первый месяц; затем решение, с кем общаться и до какой степени участвовать во внутренней жизни тюрьмы, чтобы не оказаться у кого-нибудь на побегушках и в то же время не угодить в «черный список» какой-нибудь банды — верный смертный приговор от альтернативной системы судопроизводства. Это было тогда и там.

А теперь он здесь. И сейчас.

Единственное, что Хантер захватил с собой оттуда, — осознание, которое поддерживало его все эти годы, но в то же время терзало в самые темные часы ночи: он не виновен в том преступлении, за которое его приговорили. Девяносто процентов заключенных утверждают то же самое, и большинство из них лжет.

Однако этот человек не лгал.

Он действительно не совершал преступления.

Все еще необходимо уточнить детали: чем пообедать по случаю освобождения, где достать одежду, от которой не разит тюремным духом, где остановиться на ночь. Но главная цель уже оформилась в мозгу.

Он обязательно раздобудет оружие.

А затем пустит его в ход.

Часть первая

ПРОШЕДШЕЕ НЕСОВЕРШЕННОЕ

Каждый день, во всех отношениях, я становлюсь все лучше и лучше.

Эмиль Куэ

Глава 1

Проезжая по внутреннему периметру «Океанских волн», я заметил, что машина Каррен Уайт уже заняла на стоянке «Недвижимости на побережье» лучшее из двух мест — то, которое неизменно остается в тени после обеда. Поэтому, садясь в машину в конце рабочего дня, вы не испытываете ощущения, будто залезли во включенную духовку. Каррен припарковалась со свойственной ей аккуратностью. Маленький спортивный «БМВ» застыл параллельно линиям разметки, как будто она сначала остановилась, а уже потом уговорила Большого Уолтера, нашего разнорабочего, провести на асфальте линии (надо сказать, что при ее обаянии и напористости такое вполне возможно). Я не менее ловко загнал машину в оставшееся пространство и взглянул на часы в приборной панели. Двенадцать минут девятого.

Гм.

Я записал время в айфон. Стоит заметить, что не такой уж я педант. И время записываю только для того, чтобы развить в себе полезную привычку и выработать определенный тип поведения, что позже сможет пригодиться в более важных делах. Кроме того, Каррен приходит на работу раньше меня уже третий понедельник подряд и, без сомнения, решила, будто это что-то доказывает или же дает ей какое-то преимущество в забеге на дальнюю дистанцию. Откуда ей знать, что я уже побывал на деловом завтраке на Сант-Армандс Серкл: кофе, французские тосты и двадцать пять минут легкомысленной болтовни с личностью, которая в итоге поможет мне заработать кучу денег. Каррен также невдомек, что пока я ехал из дома в Сарасоте, успел прослушать скопившиеся за выходные объявления из Интернета, касающиеся развития предприятий и продвижения брендов (закачанные из Сети на айфон, а затем озвученные могучей акустической системой, установленной в машине), отправил пять сообщений, набросанных еще дома, отредактированных и отправленных, пока я стоял на светофоре, и обновил свой статус на страницах в LinkedIn, Facebook и HollaBack. Первый червячок достается ранней пташке, но Билл Мур согласен и на вторую порцию, если его червячки при этом окажутся сочнее и больше.

«Ладно, мисс Уайт, забирайте лучшее место на парковке, пока есть возможность. Посмотрим, кто будет смеяться последним».

Я собрался с духом, прежде чем покинуть кондиционированные недра «Лексуса», но жара все равно стиснула меня в душном объятии, словно престарелый банкир — барменшу. За шесть лет жизни во Флориде я так и не привык к тому, что влажность обращает это место в сущий ад и готова навалиться и коварно подмять под себя, едва успеешь продрать глаза. Запирая машину, я взглянул на небо над двухэтажными приземистыми зданиями кондоминиума, окружавшими меня, и с удовлетворением отметил, что вдалеке собираются облака. Рано или поздно — Господи, пусть уже сегодня! — разразится гроза, после которой жизнь сделается более-менее сносной хотя бы на пару дней.

Я дотопал до небольшого строения, где размещалась «Недвижимость на побережье», и заметил, что фотография недавно выставленной на продажу квартиры с двумя спальнями наконец-то вывешена в витрине. Висит криво. Оказавшись в сухом и прохладном помещении, поправил фотографию, прежде чем пройти в контору.

— Доброе утро, — произнес я. Несколько громче, чем требовалось, и с немного рассеянным видом, чтобы всем стало ясно — я не только уже приступил к работе, но и вовсю тружусь.

Мой голос отозвался эхом от дальней стены и вернулся, не вызвав бурной реакции. Отделение «Недвижимости», размещенное на территории «Океанских волн», не большое и не роскошное. Всего лишь маленький филиал компании, шикарные офисы которой расположены в торговом комплексе «Океанский вид», а еще в Сарасоте, Брадентоне и Тампе. Мой офис занимается главным образом перепродажей квартир на территории самих «Океанских волн», хотя как раз сейчас я пытаюсь изменить существующее положение.

Комната, в которой мы работаем, прямоугольная, примерно шесть на восемь ярдов, правда, сам я лично не измерял, и в ней достаточно места для трех письменных столов: моего, Каррен — она уже здесь, шлепает по клавишам — и еще Джанин, помощницы, которая занимается второстепенными, но крайне необходимыми делами: подтверждает запланированные встречи, совершенно не понимает, чего хочет от нее компьютер, и развешивает в витрине фотографии, всегда криво. Ее пока не видно — вся в делах, как всегда в это время суток, впрочем, и все остальное время тоже.

— И тебе того же, друг Билли.

Каррен в своем дежурном деловом прикиде: миленькая белая блузка и облегающая синяя юбка до колена, чтобы продемонстрировать лодыжки, форма которых доведена до совершенства на теннисном корте. В прошлом, как говорят, Каррен подавала большие надежды, даже собиралась стать профессиональной спортсменкой. Судя по тому, что я видел — нам позволено пользоваться объектами на территории курорта, — она и в двадцать девять может дать фору любой, как и во всем остальном. Лично я играю в теннис, чтобы не ударить в грязь лицом, когда это важно для дела; ну, еще бегаю по корту, если жене вдруг захочется размяться. Побеждать в спорте — вовсе не то, что побеждать в делах, так же как «Искусство войны» нисколько не похоже на свод правил поведения в офисе. И только попробуйте ткнуть мне в нос этими шаблонами 80-х годов — полетят клочки по закоулочкам.

— А Джанин у нас…

— Поехала к врачу. Ребенок подхватил какую-то заразу.

— Опять?

Каррен картинно пожала плечами, отчего длинные темные волосы зазмеились по плечам. Единственное, в чем мы с ней безоговорочно единодушны: Джанин — совершенно бесполезное существо, а ее дитя — просто ходячая болячка.

— Поклялась, что к часу вернется, чтоб ей никогда не похудеть.

— К часу меня уже не будет. У меня в Сиесте встреча.

Каррен снова сосредоточилась на клавиатуре, не желая заглатывать брошенную наживку. Наверное, это очко в ее пользу; хотя, может, она просто меня не услышала?

Подходя к своему столу, я заметил, что на нем что-то лежит. Заметить это было нетрудно, потому что мое рабочее место самое аккуратное во всей Сарасоте, а может, даже на всем побережье Флориды. Правда, до меня доходили слухи, что у какого-то парня из Санкт-Петербурга на рабочем столе не было вообще ничего. А у меня посреди стола лежала прямоугольная карточка, несколько больше визитки, но меньше почтовой открытки.

Я взял ее, перевернул. На обратной стороне было написано только одно слово:

ИЗМЕНЕН

— Какого черта?

— Что?

— Что это за ерунда у меня на столе?

— Понятия не имею, — Каррен ответила, не оборачиваясь. — Доставили с почтой. Может, вирусный маркетинг?

— Вирусный маркетинг?

— Ты наверняка знаешь, что это. Приходит как будто от знакомого. С тобой вроде делятся тайной информацией: рекламируют что-то такое классное, нужное, от чего ты никак не можешь отказаться; такое современное, что плюнуть хочется.

Я снова поглядел на карточку в руке. Матово-черная с обеих сторон, на лицевой стороне жирными белыми буквами напечатано только одно это слово, к изнанке приклеен стикер с моим именем и адресом компании, отпечатанными на лазерном принтере. Стикер наклеен безупречно ровно.

— Я могу отказаться, — сказал я и бросил карточку в мусорную корзину.

Глава 2

Я просмотрел электронные письма, сделал несколько звонков — только по делам «Недвижимости»; остальные звонки я делаю со своего сотового, когда рядом нет посторонних, — и ушел из конторы в самом начале двенадцатого. Над головой сгущались тучи с пурпурным отливом, обещающие проливной дождь. Единственная неприятность заключалась в том, что в преддверии грозы воздух сделался еще гуще; земля выдыхала последние капли влаги из раскаленных легких, спеша очиститься перед грядущим дождем. Впечатление складывалось такое, что стоит протянуть руку и выжать воздух, и из него действительно потечет.

Я медлил, сознавая, что еще недавно именно в такой момент я бы закурил. Нет, курить я уже не курю, и этим утром хочется даже меньше. Наконец-то получилось, мистер Никотиновая Зависимость собирает свои чемоданы. Я замешкался, чтобы донести до сознания этот факт. Автор одного из моих любимых блогов, посвященных совершенствованию личности, настоятельно рекомендует подольше задерживаться на положительных моментах вместо того, чтобы сокрушаться по поводу отрицательных — перепрограммировать реальность, изменяя фокус на позитивный. Подстегни себя, и ты подстегнешь мир. К тому же я все равно вышел из конторы рановато.

С того места, где я остановился, отлично видно, что представляют собой «Океанские волны». Жилой комплекс, построенный в те бурные времена, когда возведение многоквартирных домов на побережье Флориды было равносильно получению лицензии на печатанье денег — на курорте имелось все, что необходимо семейству, решившему провести пару недель в Солнечном штате. Сто двадцать квартир в шестиэтажках, уже упомянутые мною двухэтажные дома, выстроенные двумя концентрическими кругами и обрамляющие восемь теннисных кортов. («Океанские волны» гордятся своими кортами и ежегодно предоставляют их для проведения турнира Лонгбот-Ки.) Пальмы, заросли папоротников и дорожки смягчают общую картину и придают многоквартирным домам вид особняков. У каждого дома имеется веселенькое название, каждый выкрашен в свой оттенок пастели, и каждый, как видно опытному глазу, начинает понемногу ветшать.

Во внутреннем кольце домов со стороны океана стоит четырехэтажное административное здание, где располагаются офисы курорта, стойка администратора, залы для переговоров и конференций, спортивный зал и еще занимающие целых два верхних этажа чудовищно огромные апартаменты владельцев жилого комплекса. Там же со стороны океана, но во внешнем кольце домов, расположена не только маленькая контора «Недвижимости на побережье», но и небольшой продуктовый магазин, лавка с пляжными товарами, ресторан «У Мари», маленький и уютный, каждый вечер живая фортепьянная музыка, не жители домов — добро пожаловать, но шорты и шлепанцы запрещены, и бистро «У Тони» (традиционный набор блюд, вход с детьми разрешен, имеется гавайский бар, в патио столики с видом на бильярд).

За всем этим — пляж, где стоит несколько бунгало с четырьмя спальнями, самые дорогие апартаменты курорта. Среди прочих зданий, разбросанных по всему комплексу, имеется игровая комната и зона, куда родители могут сбагрить на пару часов наиболее сговорчивых детишек, оставив на попечении полупрофессиональной няньки, чтобы самим в тишине и покое насладиться солнечными ваннами. Имеется еще ремонтная мастерская, которой заправляет Большой Уолтер, но я редко сталкиваюсь с необходимостью что-либо починять, и с Уолтером тоже. Он вполне приличный парень, настоящий кудесник по части любого ремонта, но слишком крупный и постоянно потеет.

Моя работа состоит в том, чтобы составлять списки квартир, с которыми их владельцы готовы расстаться, и продавать желающим как можно быстрее. Работенка во многих смыслах недурственная — монополия, поднесенная на блюдечке, — потому-то я и согласился приехать сюда, вместо того чтобы остаться в головном офисе в Сарасоте. Беда лишь в том, что квартиры с каждым годом продаются все хуже и хуже. Тони и Мари Томпсон держат «Океанские волны» в ежовых рукавицах, не раскошеливаясь без крайней нужды, и этот стиль управления устарел так же очевидно, как и сами дома. Все квартиры, за исключением трех, находятся в долевой собственности, что является повсеместной практикой. Владельцам не позволяется менять дизайн интерьеров на том основании, что у постоянных гостей курорта разовьются пристрастия, они полюбят одни кондоминиумы больше других, потребуют большей свободы выбора, и их будет сложнее разместить, извлекая при этом максимальный доход. В общем-то, ничего дурного в таком подходе нет, за исключением того, что последний раз ремонтом домов занимались несколько лет назад, и это уже явственно сказывается и внутри, и снаружи. Все работает, если не считать, что время от времени какой-нибудь кондиционер принимается гудеть и приходится регулярно прочищать канализацию, но с виду это уже не то, что Каррен упорно именует «супервеликолепным и безупречным».

В свою очередь, это означает, что квартиры продаются вовсе не за ту цену, какую должно обеспечивать их местоположение; и я не получаю тех комиссионных, каких заслуживаю за свое рвение и время, потраченное на работу; а я так и не достиг блистательного положения в обществе, необходимого для воплощения пятилетнего плана (ему идет уже шестой год, и это бесконечно меня расстраивает), в результате чего я распрощаюсь с «Недвижимостью на побережье» и открою собственную контору, предпочтительно где-нибудь в Сант-Армандс Серкл, причем сотрудников я уже присмотрел некоторое время назад. Именно по этой причине я и взялся сделать то, что сделаю в ближайший час: встречусь с Тони Томпсоном и попытаюсь уговорить его развязать мошну, дабы немного привести в порядок эти строения.

Я вернулся к машине, отпер багажник и достал пластиковый пакет. Затем размял плечи, пробормотал несколько мотивирующих фраз и направился к административному корпусу.

— Это настоящая находка, Билл.

Я стоял, потягивая холодный чай, и глядел сквозь толстое стекло на океан, пока Тони Томпсон с нескрываемым удовольствием рассматривал бутылку вина.

— Слышал, вы недавно о нем упоминали, — пояснил я. — Мне посчастливилось найти источник и припасть к нему.

— У тебя отличная память.

— Случайно отложилось, ничего особенного.

Он посмотрел на меня с подозрением.

— Достать его наверняка было непросто.

— Ну, я достал его не здесь, — признался я, глядя, как волны лижут бетонный пирс, выдвинутый в море с пляжа «Океанских волн»; на нем можно часто увидеть застывшую в картинной позе одинокую цаплю, словно нанятую хозяевами комплекса. Примерно треть владений Томпсонов составляют высокие многоквартирные дома. Из их широких окон по обе стороны открывается вид на две мили совершенно нетронутого берега. Когда Лонгбот-Ки в начале восьмидесятых начал застраиваться всерьез, уже тогда многие настоятельно требовали, чтобы во главу угла ставилось деликатное отношение к природе и здравый смысл. Наверняка это выводило из себя предпринимателей того времени, однако в итоге оказалось преимуществом. Если бы не кучка высоких (и самых новых) кондоминиумов в южной части острова, то берег просматривался бы до самого Лидо-Ки.

Вид был роскошный. Мне хотелось его.

— И как же ты его нашел?

— Интернет предоставляет удивительные возможности.

— Да, я слышал, что это полезная штука, — отозвался Томпсон, ставя бутылку на барную стойку и приглашая меня пройти в зону отдыха с белыми диванами и кофейным столиком из стекла, таким большим, что за ним было впору играть в пинг-понг, если, конечно, у вас действительно короткие ноги. Стол был пуст, если не считать толстого сборника судоку и резной деревянной коробки. — Но у меня более чем достаточно дел в реальном мире. Просто нет времени на всю эту чушь с дабл-ю, дабл-ю, дабл-ю.

Он взял из коробки сигарету и жестом предложил мне сделать то же самое, если я желаю. Я покачал головой, удивляясь про себя, что еще остались люди, которые пользуются подобными предметами. Во времена юности Томпсона — а этому здоровяку и жизнелюбу, который каждое утро пробегает по пляжу пять миль, исполнилось уже шестьдесят восемь — такие сигаретницы, без сомнения, считались настоящим шиком, как и настольные зажигалки из оникса, и вагоны, отделанные панелями «под дерево». В целом его квартира была выдержана в традиционном стиле Флорида-бич: плитка на полу, мебель в пастельных тонах, коралловые коллажи на стенах, деревянные статуэтки пеликанов на тех полках, которые еще не забиты триллерами в мягких обложках. Кондиционер был выставлен на максимум.

— Я думал, ты куришь.

— Бросил, — пояснил я.

— С чего бы?

— Вредно для здоровья. Так считается.

— Полная чушь, — заявил Томпсон. — Мне лично нисколько не вредит.

— Но не у каждого же такой крепкий организм, как у вас, сэр, — заметил я, сознавая, что занимаюсь настоящим подхалимажем, и понимая, что пришел сюда именно для этого.

Томпсон закурил и откинулся на спинку дивана, обтянутого белой кожей.

— Ладно. За вино спасибо, Билл. Попал в точку. Но что тебе нужно?

— Мне хотелось поговорить с вами о том, как выглядит курорт с эстетической точки зрения.

— Ты хочешь сказать, что дома выглядят дерьмово?

— Не совсем, — продолжал я спокойно. Предыдущий опыт научил меня, что Томпсон обычно ведет беседу в той же манере, в какой нормальные люди расправляются с тараканами. — Если сравнить с другими жилыми комплексами того же времени, с «Пассатами» или «Пеликаньими песками» — список можно продолжить, — то у нас все просто отлично. В целом. Однако…

— Позволь, я сэкономлю время, — перебил Томпсон. — В этом году никаких ремонтов не будет. Все, конец разговора. Может, ты хотел обсудить что-нибудь еще?

— Могу я спросить почему?

— По трем причинам. Деньги, деньги и еще раз деньги.

— Да, я понял вас, и причины весомые, но я вам сейчас кое-что расскажу, сэр. Владельцы недовольны. И их недовольство растет.

— Кто?

— Не могу сказать, — ответил я.

Томпсон нахмурился, и его широкое, огрубевшее от солнца и сигарет лицо сморщилось.

— Мне казалось, Билл, ты простой риелтор. Кто бы мог подумать, что ты обязан сохранять профессиональную тайну. Ты еще подрабатываешь врачом? Или адвокатом? Или теперь мои квартиры продает чертов священник?

Я улыбнулся.

— Нет, сэр. Просто риелтор. Однако если я стану разбалтывать все, о чем беседую с клиентами, очень скоро люди вообще перестанут мне что-либо доверять. Разве не так?

Он вроде бы задумался. Я решил надавить.

— Людей волнует судьба их недвижимости. Это место, где они живут, обозначающее их статус. Я это уважаю, как и их право на конфиденциальность. Кто-то что-то мне сказал, и дальше меня его слова не пойдут. — Я помолчал, чтобы до Томпсона дошло: я тот человек, который держит рот на замке ради дальнейшего блага. — Но я открою вам, что подобное мнение исходит не только от тех, кто хочет продать квартиру. Те, кто хотел, уже продали. Слили недвижимость. Я говорю о тех семействах, которые были бы счастливы владеть своим собственным уголком «Океанских волн», которые хотят остаться частью курорта.

— И ты в самом деле не назовешь ни одной фамилии?

Я еще немного поколебался, на этот раз чтобы старый хрыч понял, что, может быть, при определенных условиях я все-таки произнесу пару имен.

— Никак не могу, — сказал я. — Но, сэр, вам о состоянии экономики известно не хуже, чем мне. Чего там, гораздо лучше, чем мне. Народ нервничает. Все без исключения любят «Океанские волны». Вы создали здесь удивительное сообщество. Даже те, чью собственность я продаю, в девяноста случаях из ста сожалеют, что расстаются с курортом. Однако у них имеются некоторые ожидания. Вы же ничем не поддерживаете оптимистический настрой и… Это же определенный круг, старомодный стиль общения. Люди встречаются у бассейна и беседуют. И вам необходимо, чтобы в сердцевине этого сообщества не возникало никаких колебаний, чтобы люди верили — к их мнению прислушиваются, его ценят. Иначе они начинают ощущать некую неопределенность, а потом кто-нибудь говорит: «Кстати, у них там, на Лидо, джакузи гораздо больше, и до Сант-Армандс Серкл оттуда ближе…», после чего народ делает ноги. Всей толпой.

— Ты хочешь сказать?..

— До этого пока еще не дошло. Пока нет, но уже скоро, сэр. Однако никто не хочет, чтобы это случилось.

— Чего ты добиваешься, Билл?

— Сэр?

— Для чего ты рассказываешь мне об этом?

Я пошел на прорыв.

— Хочу то, что есть у вас.

Томпсон открыл рот, закрыл. Склонил голову набок и уставился на меня.

— Еще разок.

— Ответьте, чего вы стоите, сэр, в финансовом отношении?

— С чего бы мне отвечать?

Шея у меня вспотела, несмотря на ледяной воздух.

— Я понимаю вас и сам знаю, что речь идет о десятках миллионов. В зависимости от того, как считать и кто спрашивает.

Уголок его рта приподнялся на четверть дюйма. Он стал похож на аллигатора, который пытается решить: стоит ли сожрать добычу прямо сейчас или лучше понаблюдать за ней еще немного — вдруг она выкинет что-нибудь забавное?

— Я слушаю.

— Я не хочу вечно протирать штаны в «Недвижимости», — сказал я. — В данный момент капитала у меня нет. Поэтому я отдаю все силы, помогая тем, у кого он уже есть. Защищаю их положение и инвестиции, стараюсь, чтобы они получили немного больше. Иногда много больше. И это касается прежде всего «Океанских волн». Чем лучше идут у вас дела, чем вы счастливее, тем лучше моя репутация и тем счастливее в конечном итоге становлюсь я сам.

Аллигатор пока не нападал.

— Самое главное, все то, о чем я говорю, для «Недвижимости на побережье» вовсе не проблема. Поскольку чем больше люди продают, тем больше комиссионных получает моя компания. Но я считаю, что моя работа не будет сделана, если я не донесу до вашего сведения, какая назревает ситуация.

Я замолк. Как раз вовремя.

— Люди, от которых ты это услышал…

— Не из числа тех, кто хнычет по любому поводу, отнюдь. Иначе я не стал бы тревожить вас. Вы в этом бизнесе на целую вечность дольше меня. Это ваша игра, и вы имеете право вести ее так, как вам будет угодно. Но, если вы захотите, я могу переговорить с несколькими ключевыми игроками. Рассеять слухи, нажать на «паузу». Высказать предположение, что стоит подождать еще немного, прежде чем рвать и метать.

Он секунду подумал.

— Я поговорю об этом с Мари, — произнес он, поднимаясь. — Ничего больше обещать не могу. Но я обязательно поговорю.

— Благодарю вас, мистер Томпсон.

— Меня зовут Тони, — сказал он, пожимая мне руку. — Ты же знаешь. Пора уже называть меня по имени.

Пятнадцать минут спустя я стоял на краю пирса «Океанских волн», окруженный гладким океаном. До встречи на Сиеста-Ки оставался еще целый час. На самом деле самая обычная встреча, просто поболтать и заодно подразнить Каррен Уайт. На встречу я, разумеется, поеду — главный принцип Билли Мура состоит в том, что если уж он обещал что-то сделать, то сделает, — однако в данный момент она казалась совершенно не важной.

По пляжу вдоль линии прибоя бродили две парочки, несколько детишек в двадцати футах от меня отважились выйти на поиски раковин. Большинство людей сидели по домам, спасаясь от полуденной жары.

Руки у меня уже не тряслись. А тряслись минут десять после разговора. Разумеется, я собирался в один прекрасный день поговорить с Тони как мужчина с мужчиной и выложить все карты, но только не сегодня. Бутылка вина должна была помочь сделать первый ход. Я записал название и год, разместил в Интернете объявление от имени начинающего коллекционера. Со мной связался какой-то парень, заявил, что может достать мне бутылку такого вина и что у него имеется еще одна раритетная бутылка, которая обязательно приведет в восторг того, кто искал первую. Я быстренько купил обе — надеюсь, жена не узнает, за какую цену, и я успею покрыть расходы раньше, — решив, что вручу Томпсону вторую, когда явлюсь к нему с серьезным предложением. В данный момент мне было нечего ему предложить. Я сильно сгустил краски, когда описывал ему степень недовольства собственников; кроме того, я знаю, что Тони приятельствует с Питером Грантом, основателем и владельцем компании «Недвижимость на побережье», те постоянно вместе играют в гольф и пьют. Они вместе переживали годы подъема, вместе учились в школе и постоянно общаются. Я же просто служащий «Недвижимости». И совершенно закрывать глаза на этот факт, вмешиваясь в дела управления «Океанскими волнами», — весьма рискованная стратегия.

И все-таки… окажется, дело того стоит.

По крайней мере, я рискнул и сделал это, и пока не получил по ушам. Если Томпсон после нашей встречи сразу подошел бы к телефону и позвонил своему приятелю, то мне бы уже пришло смс-сообщение с требованием освободить рабочее место и катиться куда подальше. Но никаких уведомлений пока не приходило, и это, вероятно, означало, что я сделал большой шаг в верном направлении.

Но я не отпраздновал это даже сигареткой. Узри, се человек, вот так он растет над собой!

В кармане что-то тренькнуло. Я подскочил на месте, выхватил телефон и с облегчением понял, что это всего лишь напоминание органайзера.

После чего выругался — достаточно громко, чтобы детишки неподалеку вздрогнули, а их наставник свирепо уставился на меня, — и побежал по пирсу к домам.

Глава 3

К половине десятого я здорово напился. Все блогеры и гуру, обучающие искусству самосовершенствования, относятся к подобному крайне негативно, однако я чувствовал, что заслуживаю выпивки. Дело было не только в том, что я сделал большой шаг вперед и Тони Томпсон меня заметил — просто невозможно не расслабиться там, куда я попал: отличный столик в хорошем ресторане, очередной большой бокал мерло, — причем, как мне казалось, я прекрасно держусь.

— Ты здорово напился, — заметила Стеф.

— Нет. Я лишь слегка навеселе. Из-за сногсшибательной красавицы, которая сидит за столом напротив меня.

Она засмеялась.

— Пошловато! Даже для тебя. С другой стороны, мы вместе уже двенадцать лет. Из них восемь женаты. Нельзя сказать, что мы не пытались, правда?

— Ты по-прежнему моя единственная.

— Ты тоже.

Она подняла бокал. Мы чокнулись, перегнувшись через стол, и целовались так долго, что людям за соседними столиками стало неловко. Стеф была счастлива, я тоже. Я купил ей одну хорошенькую вещицу в ее любимом ювелирном магазине и, более того, исполнил давнишнюю просьбу и заказал столик на балконе ресторана «У Джонни Бо». Это самое лучшее место в заведении, если не считать знаменитого обеденного зала наверху, куда (по слухам) пускают только избранных. Лично из моих знакомых этого зала не видел никто, и я на девяносто процентов уверен, что это просто городская легенда. Надо сказать, заказ столика несколько озадачил меня. На пирсе я ругался, поняв, что позабыл его заказать. Я звонил им, и не раз, однако номер все время был занят; помнится, неделю назад я даже ругался вслух по этому поводу в конторе (главным образом желая похвастаться, по каким ресторанам хожу). Тем не менее когда сегодня днем я все-таки дозвонился, надеясь на призрачный шанс, что кто-нибудь отказался от своего столика, то с изумлением услышал, что столик для меня зарезервирован. Вероятно, в какой-то момент я таки дозвонился между какими-то другими делами и начисто об этом забыл. Впрочем, неважно. Наверное, сегодня один из тех дней, когда вселенная решила бросить мне сахарную косточку. Значит, надо выпить еще.

Появилась наша официантка. Она была немного старше других, лет тридцати, но в остальном ничем не выделялась. На них на всех были черные брюки, накрахмаленная белая рубашка, черный передник; волосы собраны в хвост, блондинистый или каштановый. У нашей официантки был светло-каштановый.

— Не угодно ли уважаемым гостям выбрать десерт?

— Еще как угодно, — ответила Стеф. — Я уж думала, вы никогда не спросите.

Я откинулся на стуле с бокалом в руке и поглядел вниз, на Серкл. К выбору десерта Стеф подходит со всей ответственностью. Это займет какое-то время.

Сумерки уже сгустились, и уличные фонари светились особенно уютно. Гроза — не такая сильная, как я надеялся, но освежающая — уже прошла, оставив приятную прохладу. Серкл расположен в центре Сант-Армандс-Ки, по дороге на Лидо и Лонгбот. Это, как следует из названия, круг, внутри которого расположен маленький парк с пальмами, «огненными деревьями» и апельсинами, имеющий выходы на все стороны. Вокруг парка расположены шикарные магазины, «Старбакс» и «Бен энд Джерри», а также множество ресторанов, включая и форпост непотопляемой сети «Колумбия» — ошеломляюще дорогой ресторан «У Джонни Бо», который в последние два года особенно полюбился местным толстосумам. Пока еще сохранилась пара лавчонок, торгующих ширпотребом и сувенирами, однако те доживают последние дни, и Серкл является самым дорогим кварталом на всем заливе. И поскольку Лидо-Ки переживает новый расцвет, а попасть туда возможно только через Серкл, их положение пока что будет только улучшаться.

Но что здесь было пятьдесят лет назад? А сто?

На том месте, где я сижу, не было ничего — пыльный перекресток среди песков, кустарники. Апельсиновые рощицы, пара домишек… пожалуй, и все, если не считать болотных птиц. В двадцатые Сарасота могла похвастаться тремя тысячами населения, но ничем больше, занимались здесь земледелием и рыболовством. Иными словами, то, что я вижу под собой, — тоже очередная афера, такая же, как «Океанские волны», громадный «Сэндпайпер Бэй» на Тетл-Ки или те новые кварталы, которые вот-вот сменят старенькие семейные мотели на юго-западном берегу Лидо-Ки.

Чтобы делать деньги на земле, необходимо поймать момент. Понять и сделать, зная, что именно делать и когда. Какой-то парень заметил место и подумал: «Гм… А что, если…»

Этим парнем могу быть и я.

Стеф выбрала десерт и сидела, рассматривая других гостей за освещенными свечами столиками внутри зала.

— Это случайно не шериф? — спросила она.

Я посмотрел — и точно: шериф Баркли шел через обеденный зал со стороны уборных. Он крупный мужчина, рослый и широкий в груди, его трудно не заметить. Он тоже увидел меня и слегка кивнул. Мы познакомились из-за одного дела, касающегося благотворительности. Про себя я отметил, что несколько человек поглядели на нас, и мысленно улыбнулся. Они понятия не имеют, что за все знакомство мы с шерифом едва ли обменялись сотней слов, но они видят перед собой человека с хорошими связями.

— Меня только что осенило, — сказал я. — Ведь я примерно в том возрасте, когда Тони начал строить свои «Океанские волны».

— Он уже Тони?

— Сам предложил.

— «Зови меня Тони» подразумевает назревающую и весьма перспективную сделку в несколько миллионов наличными, верно?

Я театрально вздохнул. Однако здоровый скептицизм со стороны жены весьма полезен. Когда проводятся опросы фокус-групп, участники заинтересованы в результате гораздо меньше, чем женщина, которая может потерять то же, что и ты сам.

— Верно, — подтвердил я. — Кроме того, у него есть жена, полная энергии и решимости, которая возлагает большие надежды на своего мужа. Но знаешь, то, чего мне не хватает, лишь делает меня сильнее.

Стеф усмехнулась и показала мне средний палец как раз в тот миг, когда к нам снова подошла официантка.

— Прошу прощения, — сказала она. — Ненавижу прерывать интимные моменты.

— Нет-нет, момент исключительно деловой, — заверил ее я. — Если у вас есть знакомые женщины, приятные в общении, дайте им мой телефон.

Мы засмеялись все трое, Стеф сосредоточенно принялась за сложное кондитерское сооружение на большой квадратной тарелке, которую принесла официантка, — жена не теряет времени даром, когда дело касается сладкого; она была вся в трепете и предвкушении. Отходя от нашего столика, официантка обернулась и поглядела прямо на меня. Это было мило. Это всегда мило.

Но быть влюбленным в собственную жену еще лучше.

Машину вела Стеф. Она выбрала путь через мост над заливом и дальше вдоль южной оконечности Сарасоты в «Поместье». «Поместье» — это огороженный забором поселок, состоящий из тридцати небольших вилл, совершенно не сообразующихся между собой по стилю и сосредоточенных вокруг небольшого частного причала, к которому у нашего дома нет прямого выхода. Мы с женой не настолько увлекаемся яхтами, чтобы переплачивать за близость к стоянке. Дома произвольно разбросаны вдоль извилистой подъездной дороги, и хотя не создается впечатления, будто ты часть тесного коллектива, но приятно, когда рядом есть соседи, чувствуешь, что живешь в некоем особенном месте. Наши соседи — люди нашего круга. Правда, у большинства имеются дети. У нас — нет. Это уже превратилось в тему для дискуссии, которая возникает вновь и вновь, не сходя с повестки дня и заслоняя собой все прочие темы.

По счастью, сегодня вечером ее не затрагивали. Разумеется, я хочу полную семью, хочу быть уверенным, что достиг всех полагающихся жизненных целей, однако не позволю каким-то гинекологическим форс-мажорным обстоятельствам диктовать мне условия.

Я подошел к бассейну и сел. Стеф скрылась в доме, предоставив мне еще раз осмыслить все случившееся за день и порадоваться успеху. Жизнь и есть твоя настоящая работа, и ты просто лентяй и тупица, если делаешь ее спустя рукава. Наверное, одна из причин, по которой я уверовал в это, — мой отец. Не поймите меня неправильно, он был вполне достойный человек. Он был терпеливым и щедрым, не так уж часто раздражался, мог по-настоящему рассмешить, когда у него было время и желание. Отец зарабатывал на жизнь, продавая краску для ремонта. У него в наличии всегда были самые модные оттенки, отделочные материалы, фурнитура и инструменты. Он был бодр и дружелюбен, всегда помогал донести покупки до машины, если перед ним была женщина, пожилой человек или просто кто-то, кому явно не помешала бы помощь. Если оказывалось, что покупатель приобрел слишком много краски, он с готовностью принимал излишки обратно и пытался продать кому-то другому. Этим отец занимался тридцать лет. А затем в один день вышел из магазина, чтобы помочь даме, которая затеяла ремонт в подвале только что купленного дома. И наклонился, чтобы поднять пару галлонных банок с ярко-белой краской, и уже не распрямился. Умер от сердечного приступа в возрасте пятидесяти девяти лет.

Это случилось семь лет назад, и хотя соседи, успокаивая себя, повторяли, что именно такой смерти он бы и хотел — прямо в магазине, помогая кому-нибудь, — моя мать наедине со мной высказывала предположение, что сам отец предпочел бы, чтобы это случилось намного позже, желательно в Арубе. Она шутила, как говорят обычно, если речь заходит о смерти, но тогда я уже знал, что отец выбрал бы вовсе не Арубу. Еще в детстве я заметил, что в комнате отца (рассованные по всем книжным шкафам в самых неудобных местах) стоят многочисленные книги по французской истории и культуре, устаревшие лет на десять-пятнадцать, по грамматике с комментариями, и словари с карандашными пометками, сделанными почерком отца, однако весьма необычным для меня — более убористым и старомодным, чем я привык видеть в списках покупок или записках на холодильнике. Кажется, я ни разу не слышал, чтобы отец произносил по-французски хотя бы слово, но когда заглянул в его грамматики в последний раз — через неделю после его смерти, когда помогал матери разбирать оставшиеся вещи, — то понял, что они для весьма продвинутого уровня, а пометки на полях ясно говорят о том, что этот ученик не просто разглядывал картинки.

Как-то раз я спросил по поводу этих книг мать, давно — мне было тогда лет тринадцать. Она пожала плечами и пояснила, что отец в детстве ездил во Францию на каникулы со своими родителями и ему хотелось бы пожить там подольше. Из ее ответа и небрежного тона, каким тот был произнесен, я заключил, что переезд во Францию относится к числу мечтаний отца из «до-Билловой» эры Земли. Он подумывал и говорил об этом, возможно, докучал ей своими мечтами не один год… пока корабль его грез не сел на мель из неспешности и нехватки целеустремленности.

Но после смерти отца, заново увидев его в том зловещем свете, который загорается, когда кто-то совершил свой последний поступок и больше не может ничего добавить к сделанному, я понял, что моя догадка была верна лишь до некоторой степени. Наполовину верна, наполовину ошибочна, наивна и жестока — дети часто с полным бессердечием судят взрослых, которых им предстоит сменить.

Встречаются люди, которые осуществляют свои мечты, не считаясь с окружающими. Патриархи, способные топнуть ногой, взять любовь в заложники и обратить жизнь близких в настоящий ад, лишь бы получить то, чего страстно желают. Мой отец был не из таких, и со временем я пришел к пониманию, как именно все было. Деньги были тут ни при чем. Но моя мать старалась участвовать в жизни города, находила себе небольшие подработки, устраивала школьные вечеринки — ничего особенно важного, но все-таки чувствовала себя нужной, и любящий ее мужчина умерил свои амбиции, потому что ценил ее и хотел, чтобы та была счастлива. К тому же имелся еще и ребенок, у которого были здесь друзья, он привык к окружающим людям, а некоторые знаковые события — дни рождения, испытания, инициации — обязательно должны совершаться на родной земле, нечто важное, что бывает лишь однажды. Подобные соображения способны подрезать крылышки мечте.

Но оставался еще и тот факт, что мой отец был, главным образом, абстрактным существительным, а не глаголом, словом, обозначающим ощущение, а не действие. Очень жаль, что он не получил того, чего хотел, однако в том нет вины матери, меня или мира. Он был хорошим человеком, и у него, я уверен, были неплохие мечты, но мы ведь спим не весь день, и мечтать — это всего лишь половина дела. Нельзя обрести смысл жизни в условном наклонении.

Отец сам лишил себя нежно взлелеянного будущего, проворонил в мечтах и, наверное, понял это, когда было уже слишком поздно. А может быть, и не понял вовсе. Возможно, в тот день, когда он нагнулся, чтобы поднять две большие банки с краской, в глубине души он по-прежнему мечтал о чудесной рыбацкой деревушке на берегу Франции и размышлял, как ему убедить жену — сын наконец-то уехал из дома, — что уже пора переезжать.

Но лично я сомневаюсь. Мечты бессмертны, непостоянны, эгоистичны — кошки твоего подсознания. Когда им становится ясно, что ты не собираешься уступать их требованиям, они покидают тебя и отправляются тереться о другие ноги.

Я не позволю своим мечтам поступить так же. Не такой парень Билл Мур. Билл Мур глагол. Уж поверьте.

Стеф вернулась с двумя бокалами вина. За это время она успела переодеться в легкое платье, надев его на голое тело, и собрала длинные светлые волосы в хвост на макушке. Она казалась такой высокой, стройной и красивой.

— А день-то становится все лучше и лучше, — заметил я.

— Не обещай того, чего не сможешь выполнить, — сказала она, улыбаясь, и протянула мне бокал. — Ты, хозяин жизни, что-то перестал ограничивать себя в вине.

Я поднялся, принимая величественную позу.

— Ты когда-нибудь видела, чтобы я нарушал обещание?

— На самом деле нет, — призналась она, подходя ближе.

Потом мы охлаждались в бассейне; почти не разговаривая, плавали рядом, глядя на луну и звезды.

И вдруг стало совсем поздно. Стеф примерно в половине второго ушла наверх, в спальню. Я зашел в кухню, взять с собой минеральной воды. Наполняя два стакана из вынутой из холодильника бутылки, я заметил, что к кофемашине прислонен небольшой коричневый конверт.

— Что это? — спросил я.

Спустя секунду сверху, из коридора, донесся голос Стеф:

— Что именно, милый? Проклятая телепатия никак мне не дается.

— Тут, у кофемашины.

— Понятия не имею, — ответила она. — Принесли с почтой после твоего ухода. Кстати, ты не скопируешь мне фотографии с вечеринки у Хелен? Она умирает от нетерпения, хочет посмотреть. Я хотела скинуть на диск, но, может, ты хотя бы выложишь их в Интернет, чтобы она сама выбрала лучшие?

— Ладно, сделаю, — пообещал я.

— Правда сделаешь?

— Правда.

Я взял конверт, разорвал и обнаружил внутри маленькую черную карточку. Перевернул. На другой стороне было написано всего одно слово:

ИЗМЕНЕН.

Глава 4

Он ждет в машине. Прождал уже три часа. И понятия не имеет, сколько придется ждать еще, но это и неважно. У Джона Хантера ушло три недели, чтобы добраться до места. Он купил автомобиль в сотне миль отсюда, поторговавшись о цене ровно столько, чтобы не запомниться продавцу. Когда он выезжал со стоянки, аккуратно выруливая в утренний транспортный поток, продавец уже не смог бы толком его описать. Последние четыре ночи Хантер останавливается в мотелях, каждый раз только на одну ночь. А расплачивается наличными, заработанными в другом штате за две недели физического труда. Все это время он ведет себя настолько обыденно, что ни у кого не возникает причин заметить его.

Хантер выслеживает одного человека. Он наблюдает, как тот выходит утром из дому, затем постоянно присутствует неподалеку, сопровождая его на протяжении всего дня. И наблюдает, как тот назначает деловые встречи, следит за работой на двух строительных площадках, ездит по злачным местам на неброской, но дорогой машине, наслаждается обедом на террасах самых модных ресторанов. Человек пьет красное вино со своими клиентами, но как только те удаляются, переходит на пиво. Он смеется, пожимает руки, запоминает имена жен и детей. Он несколько полноватый, мясистый и достаточно уверенный в себе, чтобы не обращать внимания на веяния времени, требующие от всех помнить об индексе массы тела. Обычный, ничем не отличающийся от других человек…

За исключением только лишь одного.

Несколько раз Хантер проходил достаточно близко, чтобы подслушать, как тот разговаривает по телефону. Один из разговоров касался вовсе не бизнеса. В тот раз человек понизил голос, перешел на заговорщический тон, едва ли не отвернулся от своих компаньонов, сидящих вместе с ним в неприлично дорогом кафе. Он спросил, состоится ли встреча, и казался весьма довольным, получив подтверждение. Явственно слышимое в его голосе удовлетворение должно было всего лишь польстить его собеседнику. Тот и так знал, что встреча состоится, как и было запланировано. Он привык к тому, что люди исполняют его желания, но у него хватает ума, чтобы время от времени делать вид, будто у них тоже есть выбор.

Судьба этого человека уже предрешена. Подслушанный разговор только помог Хантеру выбрать, когда и как.

Через два дня человек едет вечером в зажиточный квартал в северной части города. Когда он останавливается перед особняком, следующий тенью Хантер проезжает мимо, тормозя в пятидесяти метрах впереди.

Здесь он и ждет.

В четверть третьего утра дверь дома открывается, и человек выходит. Он прощается с женщиной в пеньюаре, которая стоит в дверях, и направляется к краю тротуара. Отпирает машину, бодро чирикнув электронным замком, позабыв или не желая замечать, что женщина не хотела бы привлекать внимание соседей, которые знают, что та замужем. Женщина скрывается в доме.

Хантер дожидается, пока машина тронется с места, затем заводит свою и следует за объектом. Он не заботится о том, чтобы подобраться к нему поближе. Джон прекрасно знает, куда они направляются.

Через двадцать минут езды человек сворачивает с шоссе на подъездную дорожку. Хантер останавливает машину в сотне ярдов впереди, на задней стоянке итальянского ресторана, закрытого на ночь. Он уже выяснил, что любую машину, загнанную сюда, с дороги не видно. Он возвращается пешком к дому человека и идет по извилистой дорожке. Останавливается у ворот и вынимает из кармана медицинские перчатки. Натягивает их, достает из другого кармана набор инструментов и еще некое электронное приспособление, купленное по совету парнишки, с которым он сдружился за последний год в тюрьме. Парень отлично разбирался во всех технических новинках и был благодарен за покровительство старшего и более опытного сидельца, который к тому же не собирался заниматься с ним сексом.

Хантер старательно трудится, в точности выполняя инструкции, почерпнутые на некоторых сомнительных сайтах Всемирной паутины. Разумеется, с Интернетом он познакомился еще до того, как вышел. У них в тюрьме был, заодно — если вдруг потребуется консультация — с мастер-классом, проводившимся двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, по теме, как сделать ровно то, чего делать не полагается.

Двенадцать минут спустя электроника на входной двери обезврежена. Хантер приоткрывает ворота, чтобы протиснуться внутрь. Проходит по мощеной площадке за ними к довольно большой площадке: сюда поместится еще несколько машин кроме той, что стоит здесь сейчас, и ее внушительный немецкий мотор остывает в недвижной темноте. Хантер не обращает внимания на камеры наблюдения, размещенные вокруг дома. Все, что те зафиксируют, — человека в темной одежде, который деловито шагает вдоль стены, повернув голову в сторону. Хозяин дома не смотрит на камеры, а когда посмотрит кто-то другой, будет уже поздно.

Хантер обходит вокруг дома, огибает ухоженные пальмы, проскальзывает мимо стены из матового стекла, за которой располагается грандиозная кухня этого дома. Он слышит, что внутри играет радио или проигрыватель: оркестровая чепуха, музыкальный стиль, предпочитаемый теми, кто не понимает или не переносит классику, но пытается казаться меломаном в глазах окружающих.

Одна из стеклянных дверей в задней части дома приоткрыта, чтобы впустить шорох волн — местоположение дома является его главным достоинством и, разумеется, на порядок поднимает цену. И в этом кроется и основной недостаток системы безопасности. Владелец полностью полагается на высшие технические силы. Но все современные средства отличаются одной особенностью — защита, которую они предлагают, полностью выдумана. Высшим техническим силам наплевать, что вы можете напиться. Им плевать, что у вас был паршивый день. Или даже что вы умерли.

Хантер проскальзывает в дом. Выходит на середину комнаты, она просторная, обставлена роскошной мебелью и застлана ковром цвета верблюжьей шерсти. Свет приглушен. Помедлив секунду, Хантер направляется к кухне. Подойдя, он открывает дверь шире и ждет.

Музыка звучит теперь громче, но от этого не становится лучше. Владелец дома что-то готовит, оглушительно громыхая кубиками льда. Через пару минут он случайно поворачивает голову к двери, и ему приходится сделать над собой видимое усилие, чтобы не вздрогнуть.

— Какого черта?

Он уже успел избавиться от синих брюк от Прада — слишком узких в поясе, чтобы носить их теперь, когда уже ни на кого не надо производить впечатление — и натянул отличные свежевыстиранные спортивные штаны серого цвета. Расстегнул на груди сиреневую рубашку. В руке он держит тяжелый хрустальный стакан. На столе у него за спиной, рядом с полкой для ключей, стоит бутылка односолодового виски.

Мужчина издает какой-то звук, похожий на смешок.

— Это что, ограбление? — Он делает нарочито большой глоток виски. — Не туда попал, дружок. Не тот дом, не тот человек, а тебя ждет весьма и весьма печальный период в жизни.

На лице Хантера ничего не отражается.

Человек в тренировочных штанах начинает сомневаться, на мгновенье его охватывает беспокойство, словно заржавевшие нейроны — или же рудиментарный отросток другой, более старой и доброй души — велели ему быть осторожнее. И еще сообщили… что он уже видел этого человека раньше. Хантер замечает искорку узнавания и входит в кухню.

Хозяин дома начинает пятиться от него.

— Ты так…

Пуля входит в правое бедро над коленом. Пистолет оснащен глушителем, и выстрел производит меньше шума, чем сплюснутая пуля, которая проходит ногу насквозь и вонзается в кухонный шкафчик. Хантер оказывается рядом с хозяином раньше, чем тот успевает упасть. Падения не получается — тот просто оседает на пол, с грохотом ударяясь о другой шкаф.

Хантер дожидается, когда раненый на миг замирает, после чего ударяет его рукояткой по затылку. Затем берет ключи от дома с полки над кухонным столом. Выясняет, где располагается блок управления системой охранного видеонаблюдения — в кабинете на первом этаже, — и действительно записывает на жесткий диск все, что видит за пределами дома и внутри. Хантер вынимает диск. Если и дальше все пройдет так же гладко, получится, что его здесь никогда и не было.

Он выходит из дома через парадную дверь, запирает ее, прежде привалив к ней бесчувственное тело хозяина. Сделанный укол гарантирует, что тот в ближайшее время не очнется.

Хантер снова открывает ворота и пригоняет свою машину с ресторанной стоянки. Грузит вялое тело в багажник, приводит в рабочее состояние электронную систему на двери, включает систему безопасности. Затем спокойно выезжает на главное шоссе.

Уже через полмили он превращается в призрак, которого никогда здесь не было, который вовсе ничего не сделал.

Глава 5

— Вы уверены?

Я пожал плечами.

— Хейзел, я ни в чем не уверен. Как я уже сказал, это подслушанный разговор, участником которого я не был, и я предпочел бы, чтобы вы не спешили делать выводы. Я всего лишь подумал, вам следует знать, что я услышал.

Женщина напротив меня нахмурилась. Хейзел Уилкинс, вдова лет шестидесяти пяти, владелица трех отличных квартир с видом на океан в жилом комплексе «Океанские волны». Она была с головы до ног одета в вещи из бутиков, расположенных на Серкле, отчетливо видном с того места, где мы сидели, наслаждаясь утренним кофе — за одним из столиков, выставленных на улице перед рестораном «У Джонни Бо». Некогда светлые волосы моей собеседницы были пронизаны седыми прядями, однако она все еще сохраняла привлекательность.

— Повторите еще раз. Слово в слово.

Мне очень не хотелось начинать все сначала. Частично потому, что, несмотря на сорок минут энергичных занятий в спортзале, в голове до сих пор было нехорошо после вчерашних возлияний. Но главным образом потому, что разговор, на который я ссылался, был полностью вымышлен и я не мог в точности вспомнить, что сказал в первый раз.

— Подробности здесь неважны, — ответил я беззаботно, словно желая поднять нам обоим настроение. — Главное: и он, и Мари цепко держатся за правило «никаких переделок в этом сезоне». Как было все последние годы.

— Тони такой себялюбивый! — воскликнула Хейзел. — А она и того хуже. И даже опаснее. Они просто заболеют от расстройства, если кому-нибудь не нагрубят. Как мне это надоело, и как надоели они оба! Я владела здесь недвижимостью с самого основания. Они должны с этим считаться. Они должны считаться со мной!

— Уверен, они считаются, — сказал я, поднимая руку, чтобы подозвать официантку. Наша беседа уже затянулась. Мне пора отправиться в какое-нибудь другое место, подальше от прямых солнечных лучей. — Просто они привыкли вести дела по-своему, а людям трудно привыкать к чему-то новому. Соблюдая статус-кво, они чувствуют себя уверенно и уютно. Всем нужны веские причины для перемен.

Я мог бы до бесконечности цитировать эти надерганные из разных источников мантры, способствующие самосовершенствованию, но, к счастью, подошла официантка со счетом, хотя и не та, что нас обслуживала. Это, кстати, оказалась та же самая девушка, которая занималась нашим со Стеф столиком вчера вечером. Она явно заметила мое удивление.

— Передача смены, — пояснила она. — Или же Дебби попросту взорвалась. Никогда не знаешь наверняка. Здрасьте, — прибавила она, запоздало узнавая меня. — Уже вернулись? Надо выдать вам карту постоянного клиента.

— А такие бывают?

— На самом деле нет. Но, наверное, можно сделать нечто похожее. Например, прямо из салфетки с нашим логотипом.

— И какие льготы будут мне полагаться?

— Ну, точно не знаю, — призналась она. — Но сама карта будет внушать всем уважение.

Я протянул ей кредитку «Американ экспресс». Она скрылась в дверях ресторана.

— Вы часто сюда заходите, Билл? — поинтересовалась Хейзел, чуть приподняв бровь.

— Был вчера вечером, — пояснил я. — Мы со Стефани отлично попировали на балконе. А эта девушка нас обслуживала.

— Наверное, дела у вас идут просто прекрасно, если вы постоянно захаживаете в такое место.

— Вряд ли это можно назвать «постоянно». Вчера у нас была годовщина.

Она кивнула, и ее взгляд затуманился. Фил Уилкинс умер шесть лет назад, но не надо быть гением, чтобы понять: жена до сих пор по нему тоскует. Я пару раз встречался с Филом вскоре после нашего переезда во Флориду, и, несмотря на последнюю стадию рака, было очевидно, что у этого человека замечательный характер. Хейзел держалась по-прежнему бодро, однако чувствовалось, что она утратила смысл жизни. Она держалась ровно потому, что так полагается, а не потому, что не хотела расстраивать окружающих или ее волновало, что подумают о ней оставшиеся в живых. Как будто муж велел ей сидеть здесь и ждать, пока тот подгонит машину, но так и не вернулся, чтобы ее забрать.

Руки Хейзел лежали на круглом металлическом столике, как будто их положил кто-то другой. Я осторожно накрыл ее пальцы ладонью и сказал, как будто меня только что осенило:

— Послушайте. Может быть, вы хотите, чтобы я переговорил с Тони?

— А вы можете? — Ее взгляд прояснился, она вернулась в настоящий момент. — Только чтобы он не знал, что это исходит от меня. Я всего лишь хочу продать две квартиры. Третью оставлю, буду в ней доживать, а уж наследники потом пусть делают что хотят. «Океанские волны» — часть моей жизни, и я не хочу ее лишиться. Я только хочу получить право на небольшие переделки, понимаете? Я люблю это место, потому что до сих пор вижу здесь Фила. Но я подумала, может быть… Мне не стоит видеть его так часто. — Она отвернулась. — Иногда, пока я пытаюсь заснуть, кажется, что он стоит у постели, глядя на меня сверху вниз. Это в некотором смысле замечательно, однако если он все равно не может лечь рядом, то, наверное, мне лучше обходиться без него. Вы понимаете, о чем я?

— Понимаю, — заверил я, ощущая себя крайне неловко, и откинулся на спинку стула, убрав заодно и руку.

Официантка вернулась с моей кредиткой. Она будто почувствовала, что Хейзел переживает особенный момент, и отдала карточку украдкой, не произнеся ни слова.

— Я сделаю все, что в моих силах, — заверил я.

Хейзел улыбнулась.

— Вы славный молодой человек, Билл, — сказала она.

Подъезжая к конторе, я сумел избавиться от впечатления, оставленного встречей. Самой разумной тактикой мне представлялось посеять настоящий раздор между владельцами «Океанских волн». Я не ожидал, что недовольство Хейзел Уилкинс декором настолько глубоко личное, но тем лучше. Деловые соображения приходят и уходят, как прилив и отлив. А личные переживания постоянно с тобой. Если кто-то, кто знаком с Томпсонами всю свою жизнь, готов поверить, что я могу быть посредником, все идет отлично. На самом деле меня не слишком волнует, получит ли Хейзел то, что хочет.

Когда я вошел, Каррен на месте не было. Джанин стояла, склонившись над столом Каррен, и что-то разрезала ножницами. Вот лично я, если бы родился и вырос во Флориде, сделал бы все, чтобы не разжиреть с возрастом. При такой жаре и влажности это подсказывает инстинкт самосохранения. Однако Джанин придерживалась иных убеждений, и, когда влезала в ярко-голубые джинсы стрейч, ее зад являл собой объект, который мы с Каррен дружно считали совершенно не супервеликолепным и не безупречным.

— Привет, — сказал я.

Джанин пискнула и развернулась. Увидев, что это я, она закатила глаза и прижала к сердцу пухлую руку. Она делает так каждый раз, когда случается что-то, о чем не твердили тысячу раз по радио, телевидению или через социальную рекламу. Для меня полная загадка, как она умудрилась при этом дожить до двадцати шести.

— Ой, — сказала Джанин. — Это ты.

— Собственной персоной. А ты кого ожидала увидеть?

— Ну, никогда не знаешь.

— Наверное. Как твой… — Я попытался, но так и не смог вспомнить имени ее отпрыска. — Выздоровел?

Честно говоря, меня это нисколько не заботило, однако сегодня утром один датский блогер предложил ломать сложившиеся стереотипы, пытаясь входить в сознание и жизнь других людей, какими бы ничтожными и скучными те ни казались, и выстраивать новые связи для развития позитивного мышления.

— Ему получше, — осторожно ответила помощница. Какой-нибудь циник мог бы предположить, что на самом деле ребенок, чье имя я внезапно вспомнил — Кайл его зовут, — здоров как бык, и педиатры показывают его всем в качестве примера для подражания. Просто мать не хочет себе в этом признаваться, надеясь до конца недели прогулять еще полдня.

— Отлично. Просто прекрасно.

Джанин вдруг улыбнулась.

— Как прошел твой ужин? — Вопрос прозвучал как-то странно, словно она упрекала меня в излишней скромности.

Я нахмурился, сбитый с толку.

— Ну, «У Бо» же, глупый, — уточнила она. — Все прошло хорошо? Я так давно туда собираюсь. Разумеется, мне пока не по чину. Но однажды обязательно схожу.

— Все было великолепно, — ответил я. — Как всегда. Но откуда ты знаешь, что я туда ходил?

Настала ее очередь удивляться.

— Ты же сам просил меня заказать столик, — ответила она. — В конце недели прислал письмо по электронной почте.

— Верно, верно, — пробормотал я. Наконец-то разрешилась хоть одна загадка. — Ну, разумеется. Спасибо, что сделала. Мы чудесно провели вечер.

— Здорово.

— А где Каррен?

— На самом деле не знаю. Она ушла примерно полчаса назад. Я спросила, куда она идет, из любопытства и чтобы знать, если ты вдруг спросишь, но она ответила только: «Встреча с клиентом». Так что, наверное, она на встрече с клиентом.

— Ясно, — сказал я.

Куда отправилась Каррен, я выяснил, как только начал просматривать почту. Она прислала мне записку, в которой объяснялось, что человек по имени Дэвид Уорнер позвонил в разгар утра (пока я сидел, выслушивая откровения Хейзел о ее покойном муже), спросил меня и попросил совета относительно продажи своего дома со всей обстановкой. Он хотел разрешить дело немедленно, как вполне правдоподобно объясняла в электронном письме Каррен, и поскольку меня не было на месте, она отправилась на встречу с клиентом вместо меня. Она выражала надежду, что меня это никак не заденет.

— Сука, — пробурчал я.

Она прекрасно знала, что еще как заденет. Уорнер был тот парень, с которым я познакомился в баре на континенте пару недель назад. У него на Лонгботе имелся дом за восемь миллионов, примерно в трех милях к северу от «Океанских волн», и продажей этого дома должен был заниматься лично я. Я проделал всю подготовительную работу, познакомился с клиентом и развел огонь.

— Что ты сказал? — переспросила Джанин.

— Просто кашлянул.

Я написал Каррен короткий ответ, в котором сообщал, в каком я восторге от новости, что она теперь занимается делами Уорнера, и с нетерпением жду, когда та вернется, чтобы обсудить с ней сделку. Потом задумался, немного подправил письмо, сделав тон чуть более дружелюбным и поубавив иронии. Если подумать, Дэвид Уорнер, в высшей степени капризный продавец, до чертиков мне надоел. Этот человек с зачесанными со лба черными волосами с проседью был тяжеловесный, неискренний, упивающийся собственной самонадеянностью: местный парень, здорово приподнявшийся (в смысле разбогатевший) и убежденный, будто он умнее и опытнее любого во всех без исключения делах. Лично он продал бы свой дом лучше и быстрее и с куда большей прибылью, если бы не был так ужасно занят, работая богачом на полную ставку. Если Каррен по уши увязнет в делах в ближайшие недели, то, скорее всего, не заметит, какую игру я затеял с Тони Томпсоном.

Я отправил ей ответ, совершенно довольный собой. Я всегда живу настоящим моментом, но иногда приходится мыслить на несколько ходов вперед. К примеру, на месте Джанин я бы, чем монотонно твердить, что заведение «У Джонни Бо» мне не по чину, урезал расходы на несколько недель или даже месяцев, накопил и сходил бы. И Стеф пошла бы со мной, ела бы цыпленка, пила воду со льдом и внимательно изучала десерты в меню. Двигаться вперед по жизни можно лишь ставя ногу на следующую ступеньку, а затем подтягиваясь всем телом, и так раз за разом.

В целом писем, требующих ответа, было немного. Пара отказов-восклицаний вроде: «Нет, я не собираюсь продавать квартиру прямо сейчас» и «Что, при таких ценах? Да вы с ума сошли», обычная чепуха и обновления из головной конторы, а также уведомление от Amazon, что мне отправлен мой заказ. Я так и не вспомнил, что заказал, так что подобное известие трудно назвать важным.

Я дал Джанин несколько ерундовых поручений, а потом отправился на прогулку по кварталу. С тех пор как появились сотовые телефоны, электронная почта и переадресация, сидение за рабочим столом свидетельствует не столько об усердии, сколько об инертности. Я прихватил с собой блокнот и составил список всех промахов, затруднений и неудач, какие смог припомнить.

Спустя два часа я сидел за столиком перед рынком «Океанских волн» со стаканом холодного кофе и головой, полной несформировавшихся планов, когда заметил, что машина Каррен огибает внутреннее кольцо. Та остановила машину, заметила меня, секунду поколебалась и подошла.

— Спасибо, что взяла на себя встречу с Уорнером, — сказал я. — Хорошо, что ты оказалась на месте.

Она сверкнула на меня глазами, открыла маленький портфель, вынула блокнот, вырвала несколько верхних листов и бросила на столик.

Я склонился над ними. Заметки, касающиеся дома, сделаны убористым почерком Каррен.

— Он… — Она закусила губу.

— Что?

— Поблагодарил меня за то, что я потратила на него время, — произнесла она ледяным тоном. — И сказал, что с нетерпением ждет встречи с тобой, чтобы действительно подготовить дом к продаже.

Я откинулся на спинку стула, стараясь, чтобы у меня на лице не отразилось никаких эмоций.

— Черт побери, — сказал я, потянувшись за телефоном. — Хочешь, чтобы я ему позвонил? Поинтересовался, в каком веке, по его мнению, мы живем?

— Да пошел ты, — бросила Каррен и умчалась.

Я сумел удержаться от смеха, пока она не скрылась в дверях конторы, но это было непросто. Боже, как же непросто.

Покончив с работой, я как раз садился в машину, когда зазвонил мой сотовый.

— Мистер Билл Мур?

Голос был молодой, женский, явно секретарский.

— Точно. Чем могу быть полезен?

— Я Мелания, помощница Дэвида Уорнера.

Мелания? Это что, настоящее имя?

— Чем могу помочь, Мелания?

— Мистер Уорнер немного расстроен, что вы не смогли встретиться с ним сегодня.

— О, — протянул я. — Погодите-ка. Только не надо обвинять меня, ладно? Он позвонил в контору — это после того, как я сказал, что связываться со мной надежнее всего по мобильному телефону, — и сообщил, что желает встретиться немедленно. Причем согласился встретиться с моей коллегой. И, честно говоря, умудрился порядком ее расстроить. — Я не стал высказывать все, что думаю о поведении Уорнера, хотя на самом деле подобная мысль меня посещала, однако всегда стоит донести до служащих, что вы им не ровня и не позволите, чтобы их босс использовал и вас тоже.

Последовала небольшая пауза.

— Да, это в его стиле.

— Угу, с ними всегда так, — согласился я чуть более дружелюбным тоном, подразумевая, что мужчины, да и женщины определенного возраста и обладающие определенным состоянием, воображают, будто собственность действует подобно заклинанию, делает их неуязвимыми и позволяет вести себя с окружающими как угодно, не опасаясь сопротивления или ответного удара.

Она поняла, что я имею в виду.

— И за это мы их любим, — ее голос тоже немного потеплел. — Ну, ладно, суть в том, что мистер Уорнер хотел бы довести дело до конца. Не могли бы встретиться с ним сегодня в девять?

— В девять? Так поздно?

— Я понимаю. Перед этим мистер Уорнер должен присутствовать на одном ужине. Однако он действительно хочет, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки.

Я устал, да и похмелье все еще не отпускало, несмотря на несколько пригоршней аспирина. И Стеф немного рассердится, что я так поздно сообщаю ей о задержке, но, скорее, рассердится по обязанности, чем на самом деле. Все-таки дом за восемь миллионов — это дом за восемь миллионов; подозреваю, что даже в Библии сказано что-нибудь на этот счет.

— Ладно, — сказал я. Записал продиктованный мне адрес дома, затем позвонил жене и сообщил, что приду поздно.

— Что случилось?

— Помнишь, я рассказывал тебе об одном типе, с которым познакомился «У Кранка»? Недели две-три назад? Который подумывает продать дом?

— Нет, — сказала она. — Должно быть, пропустила мимо ушей.

— Ничего, зато я помню. И он тоже. Хочет сегодня вечером переговорить со мной. Я должен с ним встретиться. Конечно, рабочий день уже кончился, но дом очень большой, можно толкнуть миллионов за десять.

— А Каррен не может этим заняться? Она ведь не замужем, верно? Она наверняка не откажется от вечерней смены.

— Нет, Каррен не может, — сказал я. — Да и мне не хотелось бы, чтобы комиссионные достались ей.

— Но она пойдет с тобой? На эту встречу?

— Нет. Это сольное выступление.

— Ясно. Между прочим, прихвати что-нибудь к ужину, потому что в холодильнике пусто и вряд ли что появится к твоему приходу.

— Хорошо, прихвачу.

— И веди себя хорошо, крутой малый.

И Стеф повесила трубку, оставив меня гадать, что же она имела в виду.

Глава 6

Домой я явился почти в полночь, и если бы не вымотался до предела, то клокотал бы от ярости.

Поговорив со Стеф, я поехал на Серкл и убил полчаса, болтая с Максом, в чьем ведении здесь находится почти вся коммерческая недвижимость. Ничего нового на продажу никто не выставил, и он отвечал на мой вопрос с легкой улыбкой. Я разговаривал с Максом больше года назад, подыскивая местечко, где сможет работать агентство недвижимости Билла Мора, когда придет время. До сих пор он проявлял больше сочувствия — продажей квартир Макс не занимается, поэтому никакого столкновения интересов быть не может, — однако на этот раз я услышал только: «Да-да, разумеется», произнесенное таким тоном, как будто он начал приходить к мысли, что открыть собственное дело, как это сделал он сам десять лет назад, правда поработав сперва на «Недвижимость», — это мечта, которая с каждым месяцем становится все более несбыточной. На это я ответил намеком, что теперь уже со дня на день должна совершиться Крупная Сделка, отчего сам почувствовал себя выставленным словно в витрине, уязвимым и не в своей тарелке.

Макс еще спросил, уверен ли я, что при моем имени дела пойдут в гору, предположив, что сочетание «Билл Мур» несколько напоминает о жертвах эпидемии, а это не очень-то хорошо для риелтора, да и вообще для любого, кто работает в сфере обслуживания. Как ни грустно, его слова не лишены смысла. Но я целых шесть лет представлялся всем как Билл Мур, а не просто Уильям — мне казалось, это как-то более прямодушно, интимно и звучно, — и менять что-либо уже поздно. Я взвесил проблему и задвинул ее в долгий ящик.

Я подумал, не перехватить ли где сандвич, но так и не понял, какой мне хочется, поэтому вместо этого зарулил к «Бен энд Джерри». Помещение, как обычно, выглядело так, словно только что пережило массовое нападение сторонников другого производителя мороженого. Я заметил за прилавком девушку, которой не видел здесь раньше.

— Привет, — сказала она, когда я вошел.

Девушка была худая, лет двадцати, с кудрявыми черными волосами в стиле то ли эмо, то ли готов. Под фирменным фартуком черное одеяние, в носу кольцо. В целом довольно привлекательная, хотя на месте менеджера заведения я бы набирал работников, которые выглядят так, словно питаются свежими органическими продуктами без нитратов, а не крыльями летучих мышей, сдобренными лягушачьей кровью.

— Привет, — ответил я. — Я хочу…

Я замолк. На самом деле я понятия не имел, чего хочу. Может, вообще ничего. Разговор с Максом вывел меня из себя сильнее, чем я предполагал, и я просто пытался поднять себе настроение. Я даже не был уверен, хочу ли мороженое, или только зашел сюда отдохнуть от вечерней жары.

— Я знаю, чего вы хотите, — сказала девушка.

— Правда?

— Точно знаю. Сядете снаружи? Ах да, и дайте мне шесть долларов. Это вместе со щедрыми чаевыми, которые вы непременно захотите оставить.

Слегка заинтригованный, я сделал так, как она сказала. Через пять минут она вышла из боковой двери с вазочкой, полной чего-то светло-оранжевого. Я заглянул внутрь.

— Что это за ерунда?

— Замороженный йогурт с маскарпоне, мандарином и выжатой цедрой.

Она постояла рядом, пока я не попробовал. Субстанция была освежающая и не приторно-сладкая — действительно очень вкусно.

— Отличное название, — сказал я. — Мне нравится.

— На самом деле это называется «Мультимагический Мандариново-маскарпоновый Мираж», на случай, если захотите заказать в следующий раз. Только мне от такого названия хочется тут же удавиться.

— Я запомню. Вы меня поразили.

— Такой у меня дар. Один из нескольких, если точнее.

— Мне казалось, людям полагается иметь не больше одного.

— Ничего подобного. Так только говорят.

Я протянул руку.

— Билл Мур. Работаю в «Океанских волнах» на Лонгбот, офис «Недвижимости на побережье».

Девушка пожала мне руку, энергично тряхнув разок.

— Кассандра. — Она медленно оглянулась через плечо, указывая на дворец мороженого у нее за спиной. — Работаю… здесь.

Я ел мороженое очень медленно, однако весь процесс все равно занял меньше получаса. Ближе к концу девушка-официантка снова вышла, на этот раз без белого фартука и с длинным черным пальто, переброшенным через руку.

— Желаю вам приятного вечера, мистер Мур.

— И вам тоже.

Не дойдя до угла, она остановилась и обернулась.

— Я так и не спросила. А какой дар у вас?

Я несколько расстроился, поняв, что не в силах сразу выдать остроумный ответ, пожал плечами и закатил глаза, словно говоря, что это тако-ой длинный список, даже не знаю, с чего и начать. Но выглядела моя пантомима неубедительно.

— А-а, — тем не менее протянула девица. — Вы все еще в поиске. Это просто восхитительно.

Она подмигнула и скрылась за углом.

До половины девятого я главным образом читал через телефон разные блоги и обновлял профиль пользователя на Facebook, добавляя ссылки на самые интересные из них, после чего поехал обратно на Лонгбот-Ки длинным путем — мимо «Океанских волн» и многочисленных поселений такого же типа на северную оконечность островка. В южной части Лонгбот несколько кондоминиумов построены с видом на океан, несколько — на противоположной стороне, с видом на бухту; причем последние очень даже похожи на то место, где живем мы со Стефани, за тем исключением, что у каждого дома здесь имеется отдельный выход к воде, отчего все дома стоят в три раза дороже нашего. Северная оконечность острова заметно сужается, и здесь располагаются большие частные владения. И хотя те не достигают стоимости по-настоящему роскошных поместий на Сиеста-Ки, почти все они относятся к категории «ценовая информация предоставляется по запросу к фирме». Тот дом, который мне назвали, стоит примерно в середине этой части острова, со стороны океана.

Когда мимо потянулись поместья, я сбросил скорость, чтобы рассмотреть дома. На протяжении полумили, остававшейся до владений Уорнера, все вокруг выглядело элегантно, дорого и отлично от других. Никаких кондоминиумов, ни одному зданию не грозит снос и суматошная перестройка, участки не заросли из-за какого-нибудь оскудевшего разумом сварливого старикашки, пережитка домодерновой эпохи кораллового рифа, который, как последний хиппи, обязательно заявит, что устройство шести лишних теннисных кортов нанесет непоправимый ущерб окружающей среде. Все в ажуре.

Я свернул на подъездную дорожку, извивавшуюся между зелеными лужайками и садами, оснащенными поливными системами. Примерно в сорока ярдах от шоссе обнаружились ворота, закрытые от дороги пальмовой рощицей. Тоже неплохо.

Я остановился перед воротами, опустил стекло и нажал на кнопку звонка. Ничего не произошло. Я подождал пару минут и снова позвонил. Ничего не произошло и во второй раз. Или это был затянувшийся первый?

Я выждал пять минут, еще дважды нажав на кнопку, после чего вылез из машины и подошел к воротам, подумав, что Уорнер может ждать меня не в доме, а на подъездной дорожке по другую сторону от ворот. Никого не было видно. На участке горело несколько фонарей, но сам дом стоял темный.

Я вернулся в машину и вынул из папки записи Каррен. Одного беглого взгляда хватило, чтобы убедиться — это нужный мне дом. Я взялся за телефон, но тут же понял, что у меня нет номера Уорнера. Он взял мой номер, но искусно обошел все мои попытки узнать его телефон. Я открыл список вызовов и пролистал, отыскивая входящий звонок, обозначенный сегодняшним днем примерно шестью часами вечера.

Довольно долго никто не брал трубку.

— Билл Мур, — коротко представился я. — Предположительно, я должен встретиться с Дэвидом. Прямо в эту минуту.

— Знаете, я не работаю на него двадцать четыре часа в сутки. — Голос Мелании показался мне раздраженным. Я слышал, что на заднем плане работает телевизор.

— И я тоже, — заявил я. — И еще неизвестно, работаю ли на него вообще. Дело в том, что я у его дома, но его там нет, и прошло уже пятнадцать минут от назначенного времени.

— Господи, — пробормотала она. Последовала пауза. — О боже, — повторила она покаянно. — Мне так неловко. Я только что заглянула в свой наладонник. У него обед затянулся допоздна, поэтому он просил перенести встречу с вами на десять часов в Сарасоте.

Мне очень хотелось сказать, что наша встреча с ее боссом состоится в рабочие часы в «Недвижимости» или не состоится вовсе. Однако мне показалось глупым отказываться теперь, когда я убил на это дело весь вечер, к тому же домой-то все равно возвращаться.

— Он хочет встретиться со мной в каком-то определенном месте? Или выслеживать клиента теперь входит в обязанности риелтора?

— «У Кранка», — тут же ответила Мелания. — Кажется, вы уже встречались там раньше? Послушайте, мистер Мур, мне действительно очень стыдно. Но ведь у него есть ваш номер? Не понимаю, почему он до сих пор сам не позвонил.

Потому что так уж принято у подобных ему, хотелось мне сказать. Большого дома и денег недостаточно. Это всего лишь материальное богатство, а важнее всего богатство экзистенциальное. Вы должны недвусмысленно показывать всем каждый день, что ваша жизнь отличается от жизни других, и нет нужды соблюдать приличия, а вежливость существует только для тех, кто не имеет права быть невежливым. Такие у вас правила. Вот ваш бог.

Обо всем этом узнаешь в первые же дни работы в конторе, торгующей элитной недвижимостью, и я с нетерпением ждал того времени, когда сам смогу вести себя так же.

Для начала я отключился, не попрощавшись. Если Мелания не полная дура, она успела понять, что теперь у меня появился выбор: рассказать о том, что она не удосужилась передать сообщение шефа, или промолчать. А значит, она обязана мне, и это, в свою очередь, означает, что потраченное впустую время в конечном итоге сыграет мне на руку. Если вам хватает ума понять, какую игру ведут другие, вы движетесь вперед. Это Билл Мур понимает.

Билл Мур нацелен на успех.

Вот только… Эта ослиная задница не появилась и в десять.

«У Кранка» — это довольно новый бар-ресторан в Сарасоте, на перекрестке Мейн-стрит и Лемон-авеню, лимонное название сохранилось как воспоминание о тех днях, когда городок лишь выращивал и отгружал цитрусовые: заведение относится к числу самых модных, помешанных на веяниях нового времени, и здесь приходится непрерывно напоминать себе, что ты явился не для того, чтобы безропотно сносить все странности персонала. Я приехал за десять минут до назначенного времени. Сидеть в баре, чувствуя, как музыка хлещет тебя по лицу, невозможно, поэтому я взял бутылку «Айбор Голд» и вышел на террасу перед входом.

Я выпил пиво. Прошло еще двадцать пять минут, но Уорнер так и не приехал. Я заказал еще одну бутылку. Выпил и ее. Уорнер не показывался. Пиво же делало то, что и обычно, если пить его вечером после вчерашнего, — я почувствовал себя гораздо лучше. Поэтому заказал еще бутылочку. Когда с пивом было покончено, шло уже к одиннадцати вечера, и со мной, кстати, тоже было покончено. Я подумал, не позвонить ли Мелании еще раз, но затем отбросил эту мысль. Все, что я узнаю: ее босс нисколько не терзается угрызениями совести из-за того, что снова выставил меня дураком. Во всех блогах пишут, что люди считают тебя таким, каким считаешь себя ты сам, и это верно; однако еще люди, не задумываясь, считают тебя таким, каким тебя считают другие люди. Мелании не обязательно знать, что меня во второй раз облапошили, — во всяком случае, не обязательно узнавать это от меня.

Я заплатил по счету и осторожно поехал домой.

Когда я вошел в дом, свет был приглушен, что у Стеф означает: «Я ушла спать». Я немного постоял в гостиной, соображая, пойдет ли мне на пользу купание в бассейне. Решил, что нет. Вместо того я выпустил отрыжку, которая просилась наружу еще с последнего пива, и уловил в ней отголосок мандарина.

Я отправился на кухню, чтобы налить два стакана воды и захватить в спальню — Стеф никогда не удосужится сделать это для себя, но любит, когда это делаю я, — и потопал наверх. Она еще не спала, а читала в постели.

— Привет. Все прошло успешно?

— Нет. Он вообще не явился.

— Правда?

— Правда.

— И что же ты делал столько времени?

— Ждал.

— Где?

Я залез в постель рядом с ней.

— Сначала под его воротами, потом «У Кранка», где, как сказала его помощница, он должен быть.

— Какой у тебя выдался суматошный день.

— Скажи это еще раз.

Она выключила свет и перевернулась на бок.

Глава 7

У его похитителя только один вопрос. Похищенный прекрасно понимает, что это значит. Он знает то, что хочет узнать этот человек. А еще он понимает, что стоит ему ответить на вопрос, и он, скорее всего, умрет.

Поэтому он до сих пор не ответил.

Пока не ответил.

Он очнулся несколько часов назад. Сознание прояснялось медленно, как будто сомневаясь, стоит ли вообще это делать. Но в итоге все-таки пришло в норму. Веки казались будто поломанными, слишком тяжелыми, поэтому сначала он не открывал глаза. Голова была какая-то распухшая, словно он весь вечер пил красное вино. Мужчина сознавал и деловитые тревожные сигналы, поступающие из других уголков тела, будто его ударили обо что-то твердое. Голода он не испытывал. Ему было очень тепло.

Все эти впечатления являлись к нему друг за другом, словно поднесенные на бордовых бархатных подушечках крошечными, полными почтения слугами. На самом деле ему даже показалось на миг, что сейчас он действительно увидит крохотных помощников, кланяющихся и исчезающих в темных коридорах сознания. Но те схлынули все разом, панически бежали, освобождая место для главной новости, которая вдруг неожиданно объявила о своем приходе.

Кто-то здорово ударил его по правой ноге выше колена. Либо кулаком, либо как следует дал по ноге молотком.

Это случилось не сию секунду — не было пронзительной остроты свежей боли, — однако болело все-таки сильно. Сильно, но так, что можно очень долго терпеть. И достаточно для того, чтобы человек почувствовал: настало время открывать глаза.

Первое, что он увидел, — собственное колено. Голова, понял он, покоится на груди. Перед глазами расплывшаяся картинка: серые тренировочные штаны, теперь в пятнах, и измятая сиреневая рубашка. Это вещи ему знакомы. Они принадлежат ему.

Он поднял голову, стряхивая каплю пота, повисшую на кончике носа. Голова закружилась. После мгновенного замешательства все начало вставать на свои места. Он видел голые стены какого-то восьмиугольного помещения в тридцать футов шириной. Четыре синих прямоугольника, похожие на окна, — только в них ничего не видно. Затянуты брезентом. По краям немного пробивается внешний мир, яркий и очень солнечный. Брезентовые полотнища похлопывают, значит, дует легкий ветерок, но внутрь не проникает. Еще мужчина услышал вдалеке шум моря. У стены лежал стандартный шлакобетонный блок, восемь на восемь дюймов и шестнадцать дюймов в высоту.

Он снова перевел взгляд на себя. Теперь видно, что спортивные штаны над правым коленом в красно-коричневых пятнах. Кое-где пятна насыщенного цвета, и ткань заскорузла; вероятно, он потерял много крови.

Ах да. Теперь он вспомнил.

В него стреляли.

Такое ощущение, будто его ранили вечность назад, но мужчина понял, что рана, скорее всего, болит меньше, чем должна бы. Очень может быть, что он находится под воздействием какого-то сильного болеутоляющего. Вполне вероятно, что просто приходит в себя после дозы того препарата, который вырубил его, какого-то наркотика.

Все эти мысли не внушали оптимизма, в особенности когда третья, самая вопиющая особенность его теперешнего положения наконец-то дала о себе знать. Его запястья были привязаны к подлокотникам очень тяжелого деревянного кресла толстыми обрывками парусины. Точно так же, как и лодыжки. Еще одна полоска ткани охватывала поясницу, а другая — плечи. Все завязано очень туго.

Он попытался податься вперед, не отрываясь от кресла, но сдвинул не больше чем на полдюйма. Однако этого было достаточно, чтобы заметить написанный кем-то мелом на бетонном полу вопрос прямо у него под ногами. Буквы в фут высотой, мел красный.

В вопросе всего два слова:

КТО ЕЩЕ?

Мужчина попытался закричать. Голос низкий, осипший, его громкости едва хватило на то, чтобы крик отразился от стен. После нескольких минут попыток ему удалось издать по-настоящему громкий вопль. Ничего не произошло, за исключением того, что ему стало жарко, и он начал впадать в панику.

Он перестал кричать, сделал несколько глубоких вдохов, прикинул, что ему известно. Его притащили в дом — то ли частный дом, то ли кондоминиум, — который только начал строиться. У него было такое ощущение, будто он на втором или третьем этаже, потому что когда смотрел сквозь щель между брезентом и одним оконным проемом, то видел только небо. Стройка заморожена, иначе с чего бы кто-то стал закрывать окна брезентом в не доведенном до ума доме? Здание возведено из шлакоблоков, которые успели покрыть черновым слоем штукатурки. Человек в кресле разбирался в подобных вопросах, поскольку за последние десять лет не раз участвовал в строительных проектах.

Однако это никак не помогло ему понять, где он находится, потому что ему известно по меньшей мере шесть больших кондоминиумов, строительство которых было законсервировано в ожидании, пока оживет рынок недвижимости. Он лично участвовал в двух из этих строек, но сразу понял, что данное здание не входит в число его проектов. Иначе он его узнал бы. Мужчина мог бы как-то сориентироваться, если бы прошелся по комнате, однако парусиновые путы не поддавались. Если ему вдруг захочется облегчиться — пока не хотелось, но, вероятно, сказывалось воздействие неизвестного наркотика, — ему придется делать все под себя.

Кресло очень тяжелое. Он пытался покачаться на нем из стороны в сторону. Может быть, он в итоге сумеет опрокинуть его влево или вправо? Однако у этого плана имелись два недостатка, даже если предположить, что он не разобьет себе голову, воплощая его. Прежде всего, он все равно остался бы привязанным к креслу, опрокинутому набок, что никоим образом не улучшало его положения. И второе. Как он только что понял, перед ним пол имелся — на этом самом полу был написан вопрос, состоящий из двух слов, — а вот с другой стороны пустота. По-видимому, это восьмиугольное пространство было предназначено под панорамную гостиную, куда можно будет подняться по винтовой лестнице. Только лестницы пока не подвели. Насколько мужчина сумел рассмотреть, лишь на половине восьмиугольника был настелен пол. Кресло стояло на небольшой прямоугольной площадке, которая лишь немного выдавалась за пределы самого кресла. Если оно опрокинется влево, вправо или назад, его ждет падение по меньшей мере с высоты одного этажа и удар о цементный пол.

А к этому он вовсе не стремился.

Он сидел много часов, время от времени испуская крики о помощи, которые становились все более сиплыми. Яркое небо, проглядывающее в щели между брезентом и оконным проемом, тускнело, пронзительно-голубые прямоугольники брезента, подсвеченные солнцем, начали темнеть. В конце концов удушливая жара помогла ему провалиться в тревожный сон.

Прошло какое-то время, и он открыл глаза. Действие обезболивающего прошло. Было совершенно ясно, что боль в бедре еще даст ему прикурить. Ягодицы болели от долгого, неподвижного сидения в кресле. И все связки тоже. Он старался не думать об этом, но понимал: стоит сосредоточиться на мысли о том, что ты пленен и обездвижен, как боль станет только сильнее.

Он поднял голову. В комнате было теперь темно, хотя в щели проникал лунный свет, и в его серебристо-сером мерцании комната сохраняла свою объемность.

Рядом с ним кто-то был.

Прямо перед ним стоял некто, прислонившись к стене. Человек в темной одежде, но при таком освещении — это все, что можно было о нем сказать. Он стоял молча.

Пленник в кресле почувствовал, как во рту вдруг пересохло. И задал самый главный вопрос:

— Чего ты от меня хочешь?

— Сегодня днем у тебя было много времени. И в моем вопросе к тебе всего два слова.

— Ты правда надеешься, что я назову тебе фамилии?

Второй человек вроде бы задумался над вопросом.

— Да, — сказал он, — думаю, назовешь.

— Ты ошибаешься.

— Что ж, посмотрим. Кстати, мне кажется, ты уже довольно давно ничего не ел. Кроме того, не пил уже восемнадцать часов. Жажда еще не мучает?

Человек в кресле неожиданно понял, как запеклось горло. Не просто пересохло во рту — от этой сухости можно было бы на время избавиться, проведя языком, — а сухо именно в горле и в голове, которая будто ссохлась.

— Нет, — произнес он все-таки.

— Все время повторяй себе это. Ну а если вдруг надоест, у тебя имеется другая тема для размышлений.

Человек в темной одежде оттолкнулся от стены и подошел к креслу. Сидящий в кресле понял, что Хантер держит что-то в руке.

Тот медленно поднял левую руку, и стало видно, что в пальцах у него — в пугающе сильных пальцах — был зажат шлакоблок, лежавший днем у стены. Он поднял кусок бетона на уровень груди, вытянул руку так, что блок повис над правой ногой человека в кресле, и затем отпустил его.

Пленник вскрикнул. Боль была настолько сильна, что он дернулся в кресле. Хантер неторопливо протянул руку, чтобы не дать креслу опрокинуться.

— Тише, — сказал он.

Человек в кресле его почти не слышал. Его зубы были стиснуты, глаза зажмурены. Он чувствовал, как кусок бетона сняли с его колена, слышал, как его отшвырнули обратно к стене. На ногу опустилось что-то другое, почти невесомое, и ему было плевать, что это. У мужчины было такое чувство, будто кто-то забивает ему в кость огромный ржавый гвоздь, все бьет и бьет, бьет и бьет.

Прошло минут десять, прежде чем он пришел в себя и открыл глаза. Хантера в комнате не было. Человек в кресле понятия не имел, как тот ушел. Так же, как не имел понятия, как будет игнорировать мысль о все усиливающейся жажде, не давая ей заслонить остальные мысли. Он понимал, что должен взглянуть на ногу, но отчего-то был уверен, что увиденное расстроит его еще больше.

Тем не менее он посмотрел, и то, что увидел, на какой-то миг вытеснило из его головы все мысли о жажде. Хантер бросил ему на колени пеньюар.

Человек в кресле узнал эту вещицу. Она принадлежала женщине по имени Линн Напьер, это с ней он провел позавчерашний вечер.

С нижнего этажа до него донесся голос.

— Кто еще? — спросил он.

Звук шагов постепенно затих, наступила тишина.

Глава 8

— Это от тебя?

— Что?

— Это. — Я развернулся к обеденному столу, за которым Стеф спешно поглощала завтрак, заодно впитывая местные новости, льющиеся из небольшого плоского телевизора, установленного в углу. Она наклонила голову, отчего еще не высохшие волосы упали на лицо. Развернув к себе книгу, которую я держал в руках, Стеф фыркнула.

— Нет, категоричное и бесповоротное, — засмеялась она. — Еще чего не хватало!

Я снова поглядел на книгу. Вернувшись с тренировки, я обнаружил ее перед нашей входной дверью, завернутую в гофрированную бумагу. Книга была большая, тяжелая и в магазине стоила не меньше восьмидесяти долларов. Она была выпущена одним европейским издательством, которое, как я знал, специализируется на роскошных подарочных томах, и представляла собой ретроспективу работ фотографа, о котором я никогда не слышал.

Я быстро пролистал страницы и убедился, что, как и обещала обложка, означенный фотограф посвятил всего себя воспеванию непреходящей красоты женских форм, при этом фетишистски заостряя внимание на облачающей их повседневной одежде. Безупречно аккуратная стюардесса в самолете, склонившаяся над тележкой с обедом, — юбка поползла вверх, и под ней видно залатанное, дешевое белье. Секретарша, старательно печатающая на старинном «Ундервуде» и не подозревающая о том, насколько близко подкрался к ней ее начальник, — показанный только от пояса и ниже, с явственно обозначенной выпуклостью в штанах. Докторша, проплывающая среди ночи по освещенной дежурной лампой палате, где пациенты спят в своих постелях, а она, в одних только туфлях на шпильке, чулках и со стетоскопом, меланхолично взирает на зажатый в руке планшет.

— Точно?

— Точно, — сказала Стеф.

— Может, этот парень хочет устроить здесь свою стойку или что-нибудь в этом роде?

— Выставку, а не стойку, милый, — проговорила Стеф, пережевывая мюсли, изготовленные по новейшим технологиям. — Не может быть. Сарасота проделала большой путь, но здесь все-таки не Нью-Йорк. И даже не Талахасси. Художественное порно — явно не то, что местные жители с готовностью выставят на всеобщее обозрение.

Я хмуро взглянул на уведомление о доставке от Амазона.

— Н-да, очень странно.

— Может, подарок от фирмы?

— Нет. Это было куплено с моего номера клиента.

— Милый, — проговорила Стеф, — ничего страшного.

— В каком смысле?

— Я вовсе не возражаю, заказал, и ладно.

Я уставился на нее.

— Зачем бы я стал распаковывать посылку при тебе, если бы мне было что скрывать?

Та пожала плечами.

— Ты просто смотрел сайт, увидел книгу и нечаянно нажал «Купить сейчас» вместо «Добавить в корзину». Забыл об этом, а потом — бац, и книга здесь. А ты еще и распаковал ее перед носом у жены. Ой! Подумаешь, какая ерунда.

Я проговорил медленно:

— Я не заказывал этой книги.

— Так отошли обратно, — посоветовала Стефани, забирая ключи от машины. — Милый, мне пора. Сегодня весь день готовимся к конференции с Максвинн Сондерс.

— Стеф, послушай. Я не покупал книгу.

— Я тебе верю, — сказала она, подмигнув, а потом убежала.

Второе, что я сделал, придя на работу, — отправил электронное письмо на Amazon с вопросом, как вернуть книгу, присланную мне по ошибке. Я уже изучил уведомление о посылке, полученное накануне. Даже если бы я сразу обратил на него внимание, это ничего не изменило бы — книга тогда уже была в пути. Но больше всего меня задела реакция Стефани. Нельзя сказать, что в книге откровенная порнография. За пару секунд поиска в Интернете на мой экран посыплются такие картинки, что Хенрик Майерсон, автор портретов из книги, которая сейчас валяется у меня в багажнике, спадет с лица. Но дело-то не в этом. Дело в том, что появление этой книги выставило меня человеком такого сорта, который хочет владеть подобными вещами. Я посвятил много времени и приложил немало усилий, создавая из своего имени торговую марку. Я не потерплю, чтобы случайная дезинформация замарала чистые воды.

Это первое. Есть и второе, и оно гораздо шире. Я вырос в Пенсильвании. Сестра моей матери жила в Южной Каролине, и время от времени мы всем семейством отправлялись к ней погостить недельку. Тетя Линн была из одумавшихся хиппи, но она просто помешалась на выращивании собственных овощей. В числе прочего у нее имелось несколько весьма впечатляющих грядок с перцем чили, который рос на заднем дворе у забора. Его плоды чили очаровывали меня. В спелом чили есть что-то такое манящее, притягивающее взгляд, он прямо-таки кричит «Съешь меня» человеку неискушенному. Родители строго-настрого наказали мне этого не делать, а я, в общем и целом, был послушным ребенком.

И вот представьте их удивление, когда однажды днем они вышли во двор и обнаружили своего восьмилетнего отпрыска, который еще недавно мирно играл, скрючившимся от боли, неспособным даже войти в дом, явно из-за того, что съел один из перцев. Они утешали и подбадривали меня, кормили мороженым, чтобы успокоить жжение, все это время неустанно повторяя, что «они же мне говорили». Я сказал, что не ел чили, и они не стали заострять на этом внимание, но улыбались, думая, что я не замечаю. А дело было в том, что…

Не ел я проклятого чили!

Все, что я сделал, — это не было четко и ясно запрещено, а детям нужны четкие указания, потому что им трудно переходить от частного к общему, — протянул руку и потрогал один из налитых, ярко-красных перчиков. Меня восхитило, какой он твердый, мощный и плотный, после чего я повернулся спиной к запретному плоду и занялся чем-то другим. И по-видимому, случайно коснулся теми же пальцами рта, размазав чертов перец по коже, которой до сих пор и американская горчица кажется невероятно жгучей.

Боль постепенно утихла. Однако не угасало ощущение несправедливости, допущенной теми, кто был так добр, что простил даже несовершенный грех. И когда Стеф этим утром пожала плечами, глядя на книгу, я почувствовал то же самое, и хуже всего то, что исправить ничего нельзя. Я могу прийти вечером домой, сжимая в руке доказательства, что отправил книгу обратно, но Стеф все равно решит, что я продолжаю делать вид, будто вообще не заказывал никакой книги. Даже если она в конце концов поверит мне, тот миг, когда не верила, все равно останется в памяти навсегда.

Пока я клокотал от негодования, раздался «дзынь», означающий, что мне пришло новое письмо. С Amazon, из отдела по работе с клиентами, в котором объяснялось, как вернуть книгу, если вы заказали ее по ошибке.

Внезапно я снова вскипел. Я не заказывал ничего по ошибке! Это их компьютер спятил. Я знал, что полученное мною только что письмо тоже послано роботом, отчего все лишь усугублялось: компьютер объясняет человеку, как ему исправить ошибку, сделанную другим компьютером. Из меня сделали статиста на каком-то смехотворном представлении, родившемся из компьютерного глюка, хотя я вовсе не просил об участии.

Я нацарапал и положил на стол Каррен записку — сообщая, что отправился на встречу с клиентом, а заодно демонстрируя, что приступил к работе раньше ее, — и вышел, чтобы поехать на почту в торговом центре «Океанский вид».

Отправив посылку обратно, я почувствовал себя лучше. Я взял тайм-аут на двадцать минут, который провел с чашкой ледяного американо, проделывая упражнения по выработке позитивного взгляда на мир. Я довольно быстро вывел, что по-настоящему меня напугало ощущение потери контроля над происходящим. Но вот я восстановил его, и дело в шляпе. Когда с кофе было покончено, я снова обрел уверенность в себе, причем настолько, что даже послал Стеф эсэмэску, повторяя, что не заказывал книгу, но если та натолкнула ее на какие-нибудь мысли, то я весь внимание и вечером полностью в ее распоряжении.

Через две минуты пришел ответ; она писала, что примет к сведению мое предложение, к чему был добавлен подмигивающий смайлик и поцелуй.

Дело сделано. Стеф может думать что угодно по поводу этой книги. Если в итоге все обернулось в мою пользу, мне-то о чем беспокоиться?

Возвращаясь через стоянку к машине, я заметил франтовато одетого мужчину, который прогуливался вдоль аптечной витрины. Он разговаривал по сотовому телефону. Я замедлил шаг, дав ему возможность завершить разговор, а затем шагнул в сторону, чтобы оказаться в поле его зрения.

— Доброе утро, мистер Грант.

Питер Грант, владелец и генеральный директор «Недвижимости на побережье», нахмурился.

— У нас здесь на сегодня не назначено никаких собраний?

— Нет, — успокоил я, импровизируя на ходу. — Просто я встречался с потенциальным клиентом. А теперь еду обратно в контору.

Грант кивнул, явно довольный, что все загадки разрешились. Он был одет в неброский, но чудовищно дорогой костюм, а его седые волосы казались сотканными из тончайших нитей. Но выглядел он каким-то рассеянным, когда медленно убирал телефон в карман.

— Э… как там у нас идут дела, Билл? Я, разумеется, вижу цифры, однако нам с вами уже давно не выпадала возможность просто поговорить. Слишком давно.

Сомневаюсь, что Грант очень уж жаждет «просто поговорить» со мной.

— Да, пожалуй, — согласился я. — Но мы над этим работаем. Держим ушки на макушке, стараемся осчастливить клиентов. Когда они на нашей стороне, все ладится.

— Совершенно верно, — сказал он и на мгновенье посмотрел мне прямо в глаза, то есть так мне показалось в том освещении. — Весьма положительный настрой. Идет на пользу делу.

— Это всего лишь способ завоевать мир, сэр.

— Именно так. Э, ладно, не буду вас задерживать, Билл. Продолжайте работать. И всего хорошего.

— Было приятно с вами поговорить, сэр.

— Мне тоже, Билл, — отозвался он, снова отворачиваясь к витрине. — Мне тоже.

Забираясь в машину, я чувствовал себя гораздо бодрее. Подстегнутый неожиданной встречей с Грантом, я внезапно задался вопросом, а не была ли моя термоядерная реакция на появление книги с фотографиями на самом деле вызвана тревогой из-за того, что случилось вчера вечером. Я выехал на шоссе, все еще сомневаясь, затем повернул направо, вместо того чтобы ехать налево, и направился к дому Дэвида Уорнера.

Его не было дома, а когда я позвонил Мелании, то наткнулся на голосовую почту. Я не стал оставлять сообщения. Вместо этого взял свою визитку и засунул в щель в коробке домофона, прежде нацарапав на обратной стороне: «Позвоните, когда будете готовы к деловому разговору».

И, чувствуя себя лучше на все двести процентов, поехал обратно в «Океанские волны».

Выходя из машины, я заметил редчайший экземпляр курортной фауны — Мари Томпсон. Она беседовала с Большим Уолтером, облаченная в безукоризненно белый брючный костюм — идеальный наряд, призванный наглядно проиллюстрировать максиму: нельзя быть слишком богатым или слишком худым. Как и в большинстве случаев, когда я встречал Мари, она задавала кому-нибудь очередную головомойку. Ходили слухи, что Мари принадлежит к числу потомственной денежной аристократии Сарасоты. Из языка ее тела, развернутого к Уолтеру, самому черному из всех известных мне черных парней, явствовало, что она еще не знакома с современными правилами общения с цветным населением.

Ткнув в его сторону пальцем в последний раз, чтобы подчеркнуть всю серьезность своих угроз, она развернулась на каблуках и зашагала к главному зданию. Уолтер поглядел ей вслед, затем обернулся ко мне. Я пожал плечами. Тот пожал плечами в ответ, отчего я почувствовал себя просто отлично.

Протянув руку к ручке двери нашей конторы, я услышал, как внутри кто-то заливается смехом. Я сразу догадался, кто это. У Джанин весьма специфический смех — гоготанье девочки-простушки, пронзительное, захлебывающееся и очень странное. Смех такого рода взрослые обычно хвалят, когда не в силах похвалить внешность девочки, вынуждая бедняжку и во взрослой жизни издавать этот, по правде говоря, весьма раздражающий звук.

И точно, когда я вошел в контору, Джанин сидела за своим столом, прикрывая рот рукой и глупо хохоча над чем-то у нее на экране. Вдохновленный своими недавними успехами, я решил быть любезным.

— Что случилось? — спросил я.

Она захихикала, будто нас объединяла какая-то тайна, и сказала:

— Немного неприлично. Но мне понравилось.

— Что понравилось?

— Ну, ты понимаешь. Ты же сам прислал.

Я наклонился, глядя через ее плечо. На ее компьютере было открыто электронное письмо от меня, с анекдотом. Умеренно смешным анекдотом, в том случае, если не обращать внимания на его неприличность и явно расистский подтекст.

Но главное было то, что я его не посылал.

Ни Джанин, ни всем остальным из адресной книги.

Глава 9

На поздний ланч я съел сандвич с яйцом и салатом, устроившись за столиком в тени продуктового магазина, расположенного в нескольких зданиях от конторы. Я обедаю здесь раз в неделю, совершаю небольшой ритуал — сандвичи в этом магазинчике делают с душистым укропом и каплей дижонской горчицы, получается очень вкусно, — но в этот раз то ли хлеб был черствый, то ли я просто был не в настроении.

Каррен тоже получила от меня письмо с анекдотом. Как и парочка близких знакомых и несколько приятелей, не связанных с работой. Ответил только один человек из списка, выразивший недоумение — зачем я переправил ему сообщение, не имеющее никакого отношения к недвижимости, тем более что никогда раньше такого не делал.

Да, именно. На редкость верное замечание.

Я немного посидел за столом, делая вид, будто поглощен какой-то работой. Я быстро установил, что письма с анекдотом в моей папке «Отправленные» нет, как и в других папках. Я всегда держу в образцовом порядке все, что получаю и отправляю. Большое или маленькое, даже если это просто «Рад знакомству!» или (Господи упаси!) «Ржу ни магу», всему находится свое определенное место. Когда имеешь дело с недвижимостью, никогда не знаешь, когда тебе захочется или потребуется в точности процитировать то, что было сказано, а также кому и когда. Впрочем, в жизни, как мне кажется, тоже.

Оригинала сообщения нигде не было. Если оставить это в стороне, оставался вопрос, кто отправил письмо от моего имени. Уж точно не Джанин. Остается, разумеется, Каррен. Но когда она вошла в контору (через пять минут после меня) и прочла письмо, я видел, как она хмурится. Каррен прочла еще раз, затем посмотрела на меня.

— Надо думать, что это смешно? — сказала она. — Ладно, ха и еще раз ха.

— Переслал по ошибке, — пояснил я. Джанин, по счастью, в этот момент вышла из офиса.

— Такое бывает?

— Только если ты тупица, — ответил я, пускаясь в приготовленные заранее объяснения. — Хотел послать ведомость имущества, но, видимо, нечаянно ткнул в этот так называемый анекдот.

Каррен кивнула.

— Понятно. Вряд ли ты бы захотел послать такое кому-нибудь специально.

— Совершенно верно.

— Обычно ты слишком озабочен тем, что о тебе могут подумать другие.

Она вернулась к работе, оставив меня мучиться дальше. Даже если у меня и имелись смутные подозрения, что это Каррен послала письмо с моего компьютера — злобно хохоча, когда нажимала кнопку «Отправить», — они уже рассеялись. Я прекрасно знал, что Каррен хитроумная и напористая, но надо обладать по-настоящему железным характером, чтобы глазом не моргнув опровергнуть невысказанное обвинение в таком вопиюще хамском поступке.

Когда минут через двадцать Каррен вышла в уборную, я метнулся к компьютеру Джанин. Письмо все еще лежало у нее во «Входящих» с семнадцатью миллионами других писем. Я переслал анекдот обратно на свой адрес, старательно удалив все следы своей деятельности из папки «Отправленные».

Вернувшись за свой компьютер, я установил, что оригинал письма был отослан сегодня, в 9:33 утра, пока я благополучно стоял в очереди на почте, дожидаясь возможности отправить обратно посылку, — и в этот момент два небольших, незначительных события показались мне связанными друг с другом.

Книга, которой я не заказывал.

Электронное письмо, которого я не отправлял.

Выходя на ланч, я так и не сумел найти в этом хоть какой-то смысл. Пока я сидел рядом с магазином, барабаня пальцами по нагретому металлу стола, то увидел, как из здания администрации выходит Тони Томпсон. Он заметил меня и двинулся в мою сторону.

В животе у меня что-то сжалось. Адрес Тони был в списке адресатов, которым ушел анекдот. Пока он шагал ко мне по пандусу, я сделал медленный, глубокий вдох.

— Смешное письмо, Билл, — заговорил Тони, не успел я и рта раскрыть. — Я так хохотал. Если у тебя есть еще такие анекдоты, присылай. Кстати, мы с Мари уже обсудили то дело и хотим поговорить с остальными. Может быть, уже сегодня вечером.

Я закрыл рот, улыбнулся и ничего не сказал.

— Да как ты это определишь? — сказал компьютерный гений. — В том-то и суть, что это мог быть любой человек в мире.

— И все? Это и есть мнение профессионала? И сколько же платят за подобного рода откровения?

Я сидел с компьютерщиком за столиком перед кафе-мороженым на Серкле. Было почти семь вечера, но до сих пор стояла жара, и духота все усиливалась.

Тот лизнул свой рожок с шоколадным мороженым.

— Гораздо меньше, чем тебе, приятель. Кроме того, никаких комиссионных. Не говоря уже о том, что я целыми днями разгребаю дерьмо, главный источник которого помещается как раз между компьютером и креслом напротив. Я, как ты понимаешь, имею в виду пользователя.

— Шутку я понял. И мысленно хохочу.

В разгар дня я решил вызвать специалиста из технического отдела компании. У него ушло три часа на то, чтобы удовлетворить все информационные нужды головного офиса и освободиться, и сорок минут на то, чтобы проверить мой компьютер. Самое трудное было заставить парня работать молча, не объясняя без умолку, что именно он сейчас делает, но, к счастью, к тому времени, кроме меня, в конторе никого не осталось. И как только он отъехал на кресле от моего стола, я уговорил его продолжить нашу беседу в каком-нибудь другом месте. Общество компьютерного гения лет двадцати пяти, тщедушного, в поношенной футболке с «Перл Джем», не способствовало обретению душевного равновесия, особенно если учесть, что его телефон через равные промежутки времени издавал писк: одинокий, раскатистый писк вроде гидролокатора. И каждый раз, когда это происходило, парень наклонял голову, чтобы взглянуть на экран, но не только не брал телефон, но и вообще ничего не делал, что уже начинало действовать мне на нервы.

— Тут возможны два варианта, — сказал он, щурясь на клонящееся к горизонту солнце. — Начнем с самого письма. Самое простое объяснение: кто-то посидел за твоей машиной в конторе. Вряд ли кто-то крякнул.

— Крякнул?

— Так называют успешный взлом.

— Кто называет?

— Хакеры.

— Говнюки, у которых нет личной жизни?

— Это частное мнение. В любом случае о взломе речи не идет. Даже новички и дилетанты сочли бы, что это ниже их достоинства. Однако ты не представляешь, сколько народу оставляют свои компьютеры без присмотра, не закрыв почту. — Он многозначительно посмотрел на меня.

— Я риелтор, — проговорил я раздраженно. — Работаю в крошечной конторе с двумя людьми, которые работают на ту же компанию. Причем одной из моих коллег приходится постоянно напоминать, как ставить офис на сигнализацию, хотя для этого надо всего лишь нажать четыре кнопки, а потом еще одну, и об этом миллионы раз говорилось в памятных записках и на словах. Компаний, помешанных на кибершпионаже, я не опасаюсь. Я всегда в боевой готовности.

Парень снова пожал плечами, как будто уже привык сталкиваться с наивностью подобного рода, хотя лично я не сомневался — его работа состоит главным образом в ползании под чужими столами с целью выяснить, подключены ли кабели. Парень тем временем снова лизнул свой шоколадный рожок. И хотя девушка, познакомившая меня с этим десертом, сегодня не работала, я снова заказал мандарин с маскарпоне, и только этот момент в беседе с компьютерщиком и радовал.

Телефон парня снова пискнул.

— Слушай, — не выдержал я. — Какого черта эта штуковина все время пищит?

— Социальные сети никогда не спят.

— Ты не хочешь отключить звук? А то он начинает действовать мне на нервы.

Парень нажал кнопку.

— Ты как-то напряжен, приятель.

— Угу, самую малость, — сказал я. — Потому что из твоих слов следует, что сегодня утром кто-то пробрался ко мне в контору на глазах по меньшей мере одной из моих коллег и переслал с моего адреса письмо, которого я не получал. А потом удалил все следы своего присутствия с моей машины. И незаметно выскользнул обратно. Так, что ли?

— На самом деле нет, — сказал парень. — Письмо могло быть отправлено в любое время: на прошлой неделе, месяц назад.

— Ты бы смог так сделать?

— Да.

— Ясно.

Его ответ мне вовсе не понравился. Мне было бы гораздо приятнее просто знать, что я не мог отправить письмо в то время, когда оно было отправлено. Тогда передо мной стояла лишь конкретная задача — ограниченная временными рамками, — над которой можно ломать голову. А высказанное им предположение развязало узел, растянуло событие во времени, относя намерения того, кто это сделал, куда-то в прошлое.

— Но только совсем не обязательно, что дело было именно так, — самодовольно добавил компьютерный гений.

Я пристально поглядел на него. Мне очень хотелось закурить. Он кашлянул, выпрямился на стуле и произнес:

— Ладно. Человек знающий мог спуститься ниже графического пользовательского интерфейса и сделать все, что хотел, прямо из системы. Только я не обнаружил признаков проникновения в нее, что подталкивает ко второй возможности. Ты ведь помнишь, что я упоминал два вероятных варианта?

— Упоминал. Между прочим, почему ты до сих пор жив?

— Это посылка с Амазона, о которой ты говорил. Можно предположить, что два факта не связаны между собой, но ведь существует бритва Оккама, верно?

— О чем это ты?

— Был такой средневековый философ. Он сказал: если у тебя имеется два объяснения событию или ситуации, всегда выбирай простейшее, во всяком случае, для начала. Суть в том, что от тебя уходит дурацкое письмо и в то же утро ты получаешь книгу, которой не заказывал.

— Не заказывал, — коротко подтвердил я.

— Твой логин на Амазоне, как я полагаю, — адрес твоей электронной почты? Как и у половины уродского мира?

— Да, — признался я.

— Но ведь есть еще и пароль, верно?

Я открыл рот, потом снова закрыл.

Он кивнул.

— Верно. Кто угодно может разыскать твой адрес. Вероятно, ты сообщаешь его чаще, чем собственное имя. Но вот как быть с паролем? Его-то ты не сообщаешь. Вот здесь и следует копать. Где у тебя записан пароль?

— Нигде. Я просто помню его.

— Надеюсь, это не твое имя, не имя жены и не дата рождения?

— Ничего подобного. Никто не смог бы угадать мой пароль.

— Отлично. В таком случае… как же кто-то его угадал? Самый простой способ — клавиатурный шпион, программа для скрытой записи информации, записывает коды нажатых пользователем клавиш, сохраняет на диск или конвертирует и отсылает кому-то в киберпространстве.

— И что, такой шпион стоит на моем компьютере?

— Нет. Какая техника имеется у тебя дома?

— Два ноутбука, мой и жены.

— Часто пользуешься беспроводным доступом в общественных местах?

— Никогда. Оба ноутбука всегда дома.

— Но дома у тебя имеется беспроводное подключение?

— Да.

— На каком расстоянии стоит ближайший к тебе дом?

— Ярдов тридцать.

— Идеальное расстояние, чтобы проникнуть в систему. Или же кто-то занимался у тебя под домом вардрайвингом.

— Это что такое?

— Ну, кто-то ездил неподалеку с ноутбуком в машине, отслеживая точки доступа, фотографируя информацию с экрана.

— Ты издеваешься? Мы живем на закрытой территории. Туда даже въехать нельзя, если ты не жилец или не приглашенный гость.

— Все равно такую возможность нельзя исключать. Значит, получается уже три варианта. — Он загнул длинный тонкий палец. — Человеческий фактор — не забывай оглядываться через плечо на работе или в кафе, когда сидишь в Интернете. Второе: клавиатурный шпион. Третье: кто-то присосался к твоему домашнему Wi-Fi.

— Все это мне совершено не нравится.

— Ничего удивительного, — сказал он, вытирая пальцы салфеткой. — Как ни крути, а за тобой кто-то следит.

— И что же мне делать?

Компьютерщик поднялся.

— Проверь свой ноутбук, посмотри, нет ли там чего-то тебе незнакомого. Если хочешь, приноси завтра, я сам посмотрю. А для начала смени все пароли.

— Сменю, — пообещал я. — Спасибо тебе…

— Кевин. Нет проблем. Я попозже пришлю тебе письмо с указаниями, что надо сделать, чтобы выследить черного хакера, ладно? Просто сейчас мне пора идти. В Брадентоне меня ждет фрагфест «Хроники королевства Дансени».

— Понятия не имею, что это значит, но желаю удачи, Кевин.

Он испарился, оставив меня над вазочкой с растаявшим йогуртом и с головой, гудящей от вопросов.

Я был твердо уверен, что «человеческий фактор» тут ни при чем. Я не параноик, однако слежу за тем, чтобы никто не вторгался в мое личное пространство. И я почувствовал бы, если бы кто-то подошел настолько близко, чтобы подсмотреть, что делается у меня на экране телефона. Значит, остается две возможности. Домашний ноутбук, домашний Wi-Fi. И то и другое связано с домом, что мне совсем не нравится. Одно дело, когда тебя пытаются достать где-то снаружи. Но когда кто-то подбирается к твоему жилищу, это уже совсем другое.

Поднимаясь, я услышал, как кто-то произнес:

— Привет, привет!

Я обернулся и увидел, что та эмо-готка, с которой я познакомился накануне, приближается к входу в кафе.

— Приятно видеть, что вы снова выбрали «Маскарпоновый Мираж», мистер Мур, — сказала она. — Только надеюсь, что вы не дали Крейгу такие же большие чаевые. Я уверена, что он не смог обслужить вас подобающим образом.

— Не смог, — подтвердил я, выдавливая улыбку. — Я думал, вы работаете днем… — Я покопался в памяти и прибавил: — Кассандра, — как раз вовремя, чтобы не показаться невежливо забывчивым.

— А я люблю смешанный график, — сказала она, кажется, довольная тем, что я запомнил ее имя. Нам почти всегда нравится, когда нас выделяют из толпы. — Никогда не знаешь, кто наблюдает за тобой со стороны, верно?

Я ничего не ответил, и она посерьезнела.

— Простите, кажется, я только что наступила на больную мозоль?

— Все в порядке. Правда.

— Ладно. Просто у вас такой вид, будто вы откусили лимон. И крайне неудачно.

— Трудный день, — пояснил я и пошел к машине.

Домой я ехал медленно, чтобы мысленно составить подробный список своих неприятностей.

Случай с Амазоном остался в прошлом и покрылся пылью; может, я даже что-нибудь получу в качестве компенсации, если Стеф не шутила, отвечая утром на мою эсэмэску. Письмо с анекдотом вроде бы никого по-настоящему не задело и даже пришлось по вкусу Тони Томпсону. Не исключено, что и это вмешательство в мою жизнь в итоге послужит на благо.

Вывод: негативные последствия минимальны.

Но это не значит, что все в порядке.

К тому времени, когда я свернул на подъездную дорожку, мне удалось как следует продумать план действий. Первым делом — проверить, нет ли чего странного в ноутбуке. Если что-нибудь обнаружу, уничтожу. Если ничего не найду, тогда придется искать того, кто мог обворовать меня на расстоянии. Из объяснений компьютерного гения Кевина я понял, что сделать это гораздо сложнее, но надеялся, что обещанное письмо с инструкциями поможет мне двигаться в верном направлении. В любом случае я могу сменить то небольшое количество паролей, каким пользуюсь, и несколько дней не обновлять анкету пользователя в Интернете. Может быть, это поможет решению проблемы?

Я остановил машину и вышел, готовый приняться за дело. Когда я запирал машину, дверь дома открылась, я обернулся и увидел, как Стеф стремительно шагает по дорожке.

— Что с тобой? — спросил я.

И получил в ответ увесистую оплеуху.

Глава 10

Не знаю, била ли вас когда-нибудь по лицу жена, но удовольствие ниже среднего. Прежде всего это больно, особенно когда бьет женщина, играющая в теннис по канонам старой школы, яростно сжимая ракетку в одной руке.

— Ты козел! — сказала она. Она не кричала. Крик задохнулся где-то по пути, застряв глубоко в горле.

— Стеф, — пробормотал я. — Какого черта?

— Иди в дом. Сейчас же.

Она развернулась на каблуках и решительно двинулась в обратном направлении. Я быстро пошел следом, окинув взглядом дорожку, чтобы выяснить, нет ли поблизости кого-нибудь из соседей. Я никого не увидел, хотя это не значило, что никто из обитателей трех домов, из которых виден наш двор, не стоял в тот момент у окна, превратившегося вдруг в телевизор, по которому транслируют захватывающее новое шоу. Несмотря на потрясение и растерянность, я все-таки нашел секунду на тревожный вопрос, видел ли кто из посторонних эту сцену. Но дело было не только в этом. Я понял, что меня волнует также и другой вопрос: не подсматривает ли кто за нами?

— Иди за мной.

Стеф развернулась ко мне, пока я закрывал входную дверь. За это время я уже успел прийти к выводу, что она, по-видимому, тоже получила от меня анекдот — я никак не мог вспомнить, был ли ее адрес в том списке, — хотя реагирует слишком уж бурно. Стеф не святоша, не помешана на политкорректности, но никакое другое объяснение не лезло в голову. Однако выражение ее лица сводило на нет достоверность моей теории, точнее надежды. Стеф была в ярости, но в глазах читалось и что-то еще. Взгляд был недостаточно жесткий для одного лишь гнева. В нем угадывалась и мягкость, вызванная обидой.

— Милая, — начал я, включив тот голос, каким разговаривал с клиентами, когда сделка накрылась и необходимо привести мир в порядок. — Объясни мне, что происходит?

— Самое печальное, — ответила она, и в ее голосе до сих пор угадывался тот сдержанный рык, который тревожил меня сильнее любого крика, — что я даже испытываю некоторое облегчение. Совершенно нелепо. Я подумывала, что между вами двумя действительно может что-то быть. То есть я не догадывалась, но подобная возможность приходила мне в голову.

— Между кем и кем?

— Слушай, заткнись! Неужели не ясно, что игры кончились? Не оскорбляй меня!

— Стеф, — произнес я, встревоженный тем, как тяжело бьется сердце, — я вообще не представляю, о чем ты говоришь. Честное слово.

Она начала говорить что-то, и вот это уже был настоящий крик, но слова застревали в горле и наталкивались друг на друга. В итоге жена замотала головой и пошла, направляясь в комнату. Я пошел за ней.

Комната, семейная гостиная, если у вас есть семья, совмещена с кухней, она продолжает пространство, предназначенное для приготовления, поглощения пищи и выходит окнами на бассейн. Войдя, я увидел, что оба наших ноутбука стоят открытые на угловом диване.

Я замер на месте.

— Что ты делаешь с моим компьютером?

— То, что ты обещал сделать еще две недели назад, — отрезала Стеф. — И обещал снова пару дней назад. Копирую фотографии со дня рождения Хелен. Помнишь?

Я попытался возразить, но понял, что бессмысленно отрицать или напускать на себя оскорбленный вид. Я действительно обещал это сделать, к тому же у нас давным-давно заведено пользоваться компьютерами друг друга, когда это требуется. Почему бы нет? Нам нечего скрывать друг от друга. Однако это все равно походило на вторжение, особенно сегодня.

Я наблюдал, как Стеф устремляется к моему ноутбуку и шлепает по клавише. Темный экран заморгал, пробуждаясь к жизни. Стеф пыталась что-то сказать, но слова снова застряли в горле. Тогда она просто махнула на экран рукой.

Я перегнулся через спинку дивана и посмотрел. Сначала я не понял, что вижу. Какая-то фотография, но весьма странного вида: перекошенная, с каким-то разноцветным продолговатым предметом на почти черном фоне, а внизу несколько оранжевых цифр.

Потом до меня дошло и я понял, что смотрю на фотографию, сделанную ночью через окно. Пестрый участок представлял интерьер чьего-то дома. Небольшой, размытый серо-голубой прямоугольник, вероятно, был экраном телевизора. Фрагмент кроваво-красного дивана — он опроверг мою первую робкую догадку, что кто-то фотографировал через наше окно нашу гостиную. У нас диван бледно-голубой.

Следующее, что бросалось в глаза, — фигура, стоящая справа от окна. Тоже размытая, но теплого телесного цвета, за исключением черного лифчика. Распущенные волосы, спадающие почти до черной горизонтальной черты на спине, были темно-каштанового оттенка.

— И что это за ерунда?

— Билл, не надо. Избавь меня от этого.

Я протянул руку и нажал на клавишу. На экране возникла следующая картинка, такая же, но более резкая. Края предметов по-прежнему немного расплывались, заставляя предположить, что фотограф стоял ярдах в двадцати-тридцати от окна и пользовался каким-то телеобъективом. Но, в общем, фотография была достаточно четкая, чтобы понять: женщина уже сняла лифчик, и это Каррен Уайт.

Фотографий было двенадцать. На всех, кроме четырех, личность женщины определялась без труда. На остальных она была запечатлена со спины или под неудачным углом, до того, как разделась, и после того, как накинула махровый халат. Вся серия, от начала до конца, была сделана с какой-то одной точки под окном Каррен. Я знал этот дом, рядом с заливом на северной оконечности Сарасоты, поскольку сам продавал там квартиру несколько лет назад.

— Я понятия не имею, как это оказалось у меня в компьютере, — заявил я.

— Ага, именно. Ради бога! Насколько же ты свихнулся, что пошел на такое? Не говоря уже о вранье!

— Вранье? — переспросил я с недоумением.

— Боже мой! Неужели ты не понимаешь, что просто рехнулся?

Она ткнула пальцем в экран, на котором осталась последняя фотография из серии, самая безобидная, где Каррен уже выходила из комнаты. Я понял, что Стеф показывает на цифры в углу.

14:09:2011

Ну, разумеется, дата! Четырнадцатое сентября. Вчера. Значит, ложь состоит в том…

— «Стеф, я должен встретиться с клиентом», — прорычала Стефани, увидев, что до меня дошло. — «Стеф, все так здорово, я получу комиссионные. Нет-нет, детка, Каррен там не будет». И ее действительно там не было, иначе как бы ты увидел ее через свои паршивые линзы?

— Стеф, — я заговорил ей в тон, но ничего не мог с собой поделать; я начинал злиться, явно чувствуя себя оскорбленным. — У меня нет телеобъектива. У меня «мыльница» за триста долларов. И тебе это известно. Ты сама ее покупала.

— Конечно, этот фотоаппарат купила я, — фыркнула она. — Но кто знает, какие еще прибамбасы ты накупил себе сам? Может, заказал на Амазоне? Это ведь твой любимый интернет-магазин, насколько мне известно.

С утра поломав себе голову над появлением книги, я узнал тот угол, в который меня загнали. Я мог предложить ей обыскать дом, и она решила бы, что я прячу фотоаппарат в каком-то другом месте. Я мог попросить ее просмотреть отчеты по списанию средств с кредитной карты, а она рассмеялась бы мне в лицо и спросила, разве трудно снять пару сотен долларов в банкомате и быстренько съездить в торговый центр Брадентона. И чем больше я буду возводить барьеров, которые она будет опрокидывать, тем крепче станет ее уверенность, что я не просто лгу, а делаю это со злым умыслом, рассчитав все наперед. Чем больше я буду стараться ее переубедить и чем убедительнее будут мои доводы, тем сильнее будет впечатление, что я все продумал заранее, и ситуация только осложнится.

К тому же фотоаппарат все равно здесь не главное.

Я высказал эту мысль вслух. Стеф согласилась. Причем весьма охотно. Она согласилась, что настоящая проблема в том, что я рыскал под окнами Каррен Уайт, притворяясь, будто отправился на встречу, которая — какой сюрприз! — так и не состоялась, и проверить это никак нельзя. Настоящая проблема, и она рада, что до меня наконец дошло, в том, что я не просто одержим своей коллегой, но еще и такой извращенец, что фотографирую ее голой, вместо того чтобы завести интрижку, как все нормальные люди.

— Угомонись, — сказал я. — Хватит. Я вовсе не одержим Каррен. Что ты вообще несешь?

— Нет? Тогда с чего ты постоянно о ней говоришь?

— Что? — Я невольно реагировал на каждое высказанное ею несправедливое обвинение. — Разумеется, я ее упоминаю, мы ведь работаем в одной конторе. Я ведь тоже знаю имена всех, с кем ты работаешь в журнале. И знаю даже имена их детей. Каррен вовсе не глупа, и ты это знаешь. Я рассказываю о ней только для того, чтобы объяснить, как пытаюсь ее обойти, переиграть, построить свою карьеру.

Я шагнул к Стеф. Она шагнула назад, издав такой звук, какой издает открытая банка с содовой.

— Даже не думай, — сказала она.

— Стеф, послушай. Сегодня кое-что произошло. Электронная почта.

— Ты отправил ей электронное письмо?

— Просто послушай. Когда я вернулся, отправив на Амазон эту чертову книгу, Джанин сидела в конторе и хохотала над анекдотом, который, как она думала, прислал я.

— Да, ты мне его тоже прислал. Ничего смешного в нем не было.

— В том-то и дело — я ничего не посылал.

— Что? — Стеф казалась разозленной из-за того, что я меняю тему.

— Я ничего не посылал. Ни тебе, ни Джанин, никому вообще. Это сделал кто-то другой, воспользовавшись моим почтовым ящиком. Именно поэтому я сегодня поздно приехал домой — пока ты не начала придумывать другие причины, — потому я беседовал с компьютерщиком, который работает на «Недвижимость», и пытался понять, что случилось, как было послано это письмо.

Она засопела.

— С чего бы мне тебе верить?

Я вытащил телефон.

— Его номер — первый в списке исходящих звонков. Позвони ему прямо сейчас, Стеф. Спроси, действительно ли мы с ним сидели за столиком перед кафе-мороженым на Серкле. Спроси, не ел ли он шоколадный рожок. Или ты думаешь, что я слишком далеко зашел по стезе греха и способен подговорить первого встречного солгать, чтобы подтвердить свое алиби?

Она ничего не сказала. На ее лице отражалась сложная смесь гнева, обиды и отвращения.

— Подожди секунду, — сказал я, молясь тому мелкому богу, который помогает риелторам, вляпавшимся в серьезные неприятности не по своей вине. Я наклонился над ноутбуком и открыл свою почту. Только что пришло пять сообщений. Парочка бодрых рекламных рассылок, два письма от клиентов… и одно от Кевина. Слава богу!

Я открыл письмо.

— Читай.

Стеф с большой неохотой наклонилась над экраном и прочла письмо. Пару слов о встрече, которую я только что описал, страница сложных инструкций, как вычислить клавиатурного шпиона, и введение в «Шпионаж через Wi-Fi 101».

Она не поднимала на меня глаз.

— И что это доказывает?

— Кто-то рылся в моем ящике, — пояснил я. — Они заказали книгу на Амазоне от моего имени, а сегодня утром разослали тупой расистский анекдот.

— Даже если так и было, какое отношение это имеет к тому, что ты фотографировал Каррен?

Я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. На самом деле она права. Никакого. Из-за этих фотографий мы оказались на новой, неизведанной территории.

Которую пора уже подробно исследовать.

Глава 11

К тому времени, когда Стеф отправилась спать, ничего не прояснилось и не улучшилось. Мы так и ходили по кругу, пока усталость не вывела Стеф с моей орбиты. Я не сразу пошел за ней. За все годы, прожитые вместе, мы со Стефани крайне редко ссорились по-крупному, но я знал, что требуется время, чтобы сгладить острые углы, — время и пространство, чтобы здравый смысл восторжествовал. Нет смысла говорить разгневанному человеку, что он бесится зря. Необходимо дождаться, пока страсти поостынут.

А до того, следуя указаниям из письма Кевина, я проверил свой ноутбук. За моим логином не скрывалось никаких странных приложений, никаких таинственных процессов не шло без отображения в окнах — насколько мне удалось установить. Кевин в своем письма повторял, что имеются и другие, более радикальные способы вмешательства, но любые попытки с моей стороны вычислить их, скорее всего, приведут к тому, что компьютер просто «накроется». Я понятия не имел, что это значит, но звучало подозрительно, и я не хотел такого результата. Достаточно того, что у меня уже «накрылась» личная жизнь.

— Именно так, — сказала Стеф, когда я сообщил, что ничего не нашел. — Никаких суперсекретных шпионских программ. Вот ведь странно.

Жена сидела, прямая как палка, на дальнем конце дивана. Начальный приступ ярости прошел, однако она все равно напоминала вулкан, который может запросто стереть с лица земли ближайший город, если только пожелает. Подозреваю, Стеф нарочно напустила на себя такой вид, вооружившись, как она думала, неопровержимыми доказательствами, и уверенная, что я сейчас же сломаюсь и сдамся на ее милость, — я не сломался. Более того, проверяя компьютер, я в то же время шаг за шагом вслух восстанавливал все события предыдущего вечера (в число которых не входила любительская ночная фотосессия с эротическим уклоном), предложив ей свой сотовый (снова), чтобы она позвонила Мелании, помощнице Уорнера, и услышала подтверждение.

Отказ позвонить ослабил позиции Стеф — хотя, конечно, да, я все равно теоретически мог доехать до дома Каррен вне зависимости от того, была назначена встреча с клиентом или нет, — но я сознательно не стал заострять на этом внимания. Стеф была по-настоящему огорчена, и не без причины. Неважно, насколько крепки мои позиции — и поверит ли она в конце концов, — но ведь все равно уже какое-то время она верила в совершенно обратное. Нельзя раздумать какую-то мысль. Потому что схема у тебя в мозгу, твое восприятие чего-то изменилось. И восстановить прежнее положение невозможно, только вытеснить свежими и конкретными доказательствами, которых у меня пока что не было.

— В таком случае, кто-то подсоединился к нашему Wi-Fi, — сказал я, оглядываясь на то место в комнате, где стоял прибор и в дом был заведен силовой кабель.

— Ну конечно, — ехидно подхватила Стеф. — То-то я думаю, Йоргенсены это или Мортоны?

Она была близка к истине. Если оставить в стороне саму абсурдность идеи, что нашим соседям пришла охота покопаться в моей почте, имелись и кое-какие практические возражения. Йоргенсены принадлежали к числу столпов местного общества; старики за семьдесят, здоровые, одержимые гольфом, настоящие бабушка и дедушка для половины детишек нашего «Поместья» — уж никак не киберпреступники, бежавшие из Матрицы. С другой стороны от нас жили Мортоны. Тоже милые люди, более того, семейство, принадлежащее к какой-то особенно благообразной ветви христианства, отвергающей Интернет в целом как источник нездоровых образов, представлений и способов бытия. Помню, мне сообщили об этом какое-то время назад на одном чрезвычайно чопорном и нескончаемом обеде. У Мортонов даже кабеля не было.

Я отодвинулся от экрана, сбитый с толку.

— И Смиты тоже не могут. Мне самому пришлось устанавливать на их компьютер «Майкрософт Офис».

Стеф предпочла промолчать. Она просто сидела, глядя на меня и постукивая по полу правой ногой.

— Может быть, это вардрайвинг? — робко предположил я.

И удивился, обнаружив, что она знает значение этого слова. Стеф высмеяла идею, однако в итоге признала, что у какого-нибудь ребенка на территории жилого комплекса все-таки может оказаться необходимая аппаратура и определенные знания, да и взрослые козлы вполне могли шататься возле дома, вылавливая сигналы, носящиеся в эфире, «сфотографировали» с экрана мой электронный адрес и узнали пароль на Амазоне.

Гораздо сложнее было объяснить появление фотографий. Я пытался списать и их на проблемы с Wi-Fi, но Стеф не купилась. Она поинтересовалась, каким это образом какой-то ребенок вообще узнал о существовании Каррен, не говоря уже о том, чтобы сделать снимки. Ответа на этот вопрос я не знал. Все, что я мог, — сказать, чего точно не было. Я отрицал то, что сделал снимки, и отказывался понимать, каким образом они попали ко мне в ноутбук. Отрицал все громко и долго. Подобный разговор не мог ни к чему привести — во всяком случае, без перезаписи базы данных и перехода в спящий режим.

Весь ее гнев перегорел до угольков к тому времени, когда она отправилась спать, но в глазах была пустота. Жена ушла наверх, не прощаясь. Просто посмотрела на меня, как будто гадая, что же она перед собой видит, и ушла. Может, мне нужно было пойти за ней, но вряд ли это было бы правильно.

Вместо этого я вышел и немного поплавал в бассейне. Думал я главным образом о фотографиях и в конце концов натолкнулся на то, чего не замечал до сих пор, сосредоточенный на очевидной и сиюминутной угрозе, спасаясь от эмоционального взрыва, прогремевшего прямо передо мной.

Я понял, что надо подумать и кое о чем еще, о чем я не упоминал перед Стеф. Частично из-за того, что сначала не заметил, а потом, заметив, не понял, что это означает, поскольку между нами и без того скопилось довольно непонимания. Я не стал удалять фотографии Каррен, хотя это напрашивалось само собой. («Смотри! Видишь? Я все стер! Вот!») Стеф настаивала, чтобы я их удалил. Она даже пыталась сделать это сама, оттолкнув меня от компьютера и проехав пальцами по сенсорному планшету в один из самых жарких моментов нашей дискуссии. Но я применил против нее ее же тактику и спросил, какое это имеет значение; ведь я мог бы сохранить картинки в Сети или на карте памяти того мифического фотоаппарата, которого у меня нет. Я заявил, что фотографии нужны мне, чтобы выяснить, откуда они все-таки появились. И вот как раз предотвращая ее попытку уничтожить улики, я кое-что и заметил — тот факт, который в итоге заставил меня вылезти из бассейна, замерзшего, усталого и смущенного.

Я отправился еще раз проверить папку в компьютере, чтобы убедиться: я видел именно то, что, как мне показалось, я и видел.

Когда я открыл дверь спальни, все лампы были погашены. Я слышал дыхание Стеф в темноте, однако решил, что та еще не спит.

Она ничего не сказала, когда я осторожно скользнул под одеяло. Ну, и я тоже ничего не сказал. Просто лежал на спине, размышляя о том, в чем только что убедился. Все фотографии Каррен были собраны вместе в папке на рабочем столе ноутбука. Свой виртуальный рабочий стол я держу в таком же порядке, как и стол в конторе, и знаю, что не создавал этой папки. Это сделал кто-то другой, не знаю, как именно, прежде чем закачать туда эти фотографии.

И папка называлась ИЗМЕНЕН.

Глава 12

Хантер в конце концов вернулся. Человек в кресле знал, что тот приближается. Он слышал, как вдалеке лязгнула дверь, которую открыли и снова закрыли. Судя по звуку, она была временной — просто кусок фанеры с висячим замком.

Он слышал звук размеренных шагов по бетонному полу внизу, которые приближались к нему. Шаги замерли прямо под ним, после чего раздалась не поддающаяся определению последовательность звуков, и в итоге Хантер подтянулся на тот полуэтаж, где сидел пленник. Он проделал это с обескураживающей легкостью, словно человек, вылезающий на бортик в мелком конце бассейна. Пленник в кресле и не подозревал, каким сильным и подвижным стал Хантер благодаря упражнениям, которые изо дня в день проделывал в камере, а также во время моциона во дворе; кроме того, он дважды в неделю упражнялся со штангой и гантелями, что разрешалось всем заключенным. Встав на ноги, Хантер стряхнул с ладоней пыль. Сделав вид, будто не обращает внимания на сидевшего человека, подошел к одному из окон, отодвинул брезент, выглянул наружу и заметил:

— Отличный денек. Правда, тебе он, наверное, показался бы слишком жарким.

Человек в кресле ничего не ответил. Он знал, что Хантер уже приходил. Пленник очнулся от тревожного сна незадолго до рассвета и увидел в центре пола запотевшую бутылку родниковой воды, рядом с написанными мелом словами: «Кто еще?»

Не особенно утонченно. Зато действенно.

Если бы силой воли можно было двигать материальные объекты, бутылки там уже не стояло, она лежала бы у него на коленях, пустая. Но нет. Она так и продолжала стоять рядом с меловыми буквами. И до сих пор полная.

Хантер видел, куда тот смотрит.

— Да-да, — произнес он. — Ты ее видел? Воду? Выглядит соблазнительно, правда?

— Да пошел ты.

— Хочешь знать, что у меня было на завтрак? А на обед? Как же я рад, что снова могу есть, как все нормальные люди.

— Я тебе уже ответил.

Хантер все равно продолжил разговаривать с ним. Пленник старался не слушать. Он с трудом сглотнул комок в горле. Голова была будто зажата в тиски. Пленник понял, что ему будет трудно выстроить логические цепочки, поэтому лишь надеялся сохранить в памяти мысли, являвшиеся к нему в моменты просветления, вызванные приступами боли в ноге. Она время от времени кровоточила с тех пор, как Хантер уронил на нее бетонный блок, и мышцы стали какими-то тяжелыми, опухшими по всей длине бедра. Он надеялся, что это частично вызвано обезвоживанием, потому что ощущал пульсирующую боль во всем теле, и долгим сидением в одной и той же позе.

О степени его дискомфорта говорило уже то, что он радовался голодным спазмам в желудке, которые хоть немного отвлекали внимание. Пленник был из тех людей, чьи нужды обычно удовлетворялись раньше, чем заявляли о себе в полный голос. Он начал дрожать всем телом. Его тело выражало беспокойство. И старался думать на отвлеченные темы — единственная тактика в его положении, способная заглушить внутреннюю тревогу.

Поэтому он весь день обдумывал, как ему поступить, и наконец решил, что у него есть план.

План созрел поздней ночью. Спать, когда ты привязан к креслу, очень непросто, а эта ночь была особенно трудной, и не только потому, что его будили короткие раскаты грома. В первой половине дня он на какое-то время отключился. Вспоминал кое-что. Некоторые воспоминания были свежими, другие — из далекого прошлого. Пленник старался вспоминать только хорошие времена, но чуть позже его осенило. Когда совершаешь какие-то поступки в этой жизни, подумай о том, что однажды — на смертном одре или в таком вот кресле — тебе придется оглянуться назад. И в подобных обстоятельствах соотношение добра и зла в твоей личной истории становится очевидным. Да и время тоже сжимается, отчего кажется, что всего лишь позавчера ты был еще подростком.

Несколько мужчин столпились вокруг женщины.

В тот раз они с Кейти доехали на попутках до Ки-Вест, здорово сгорели, наблюдая, как лучи солнца играют в водах залива, а потом смотрели, как садится солнце, и он был вовсе не против на время сделаться таким же, как все.

Полуобнаженная женщина, упившаяся мартини, ее рука тянется к молодому парню.

Когда пленник снова окончательно пришел в сознание, он уже смирился с тем, что ему придется кого-то назвать. Все в Хантере и его поведении говорило о том, что отступать он не намерен. Решение принято. Готово. Ему придется выбрать из троих, во всяком случае, так он думал сначала, и если учесть, что он уже и сам начал восставать против этих людей, ему плевать на их судьбу. Единственный вопрос, увеличит ли сделанный им выбор его шансы на выживание.

Но затем пленник понял, что есть и другой выход — еще одно имя, которое тот может назвать, не предав при этом десятилетий доверия; возможно, это имя даже послужит своеобразным призывом о помощи. Мысль, словно глоток прохладной воды, мгновенно окатила его разум. Даже привязанный к креслу, подстреленный и обезвоженный, он сохранял в глубине души ледяной стержень, благодаря которому нашлось лучшее решение.

Пленник обдумал все еще раз и решил, что новый план хорош. Он всю жизнь давал всему оценки. И сейчас его чутье говорило ему «да». Значит, теперь это только вопрос времени.

Как именно и когда.

Ну а пока что жаркий день клонился к вечеру, и Хантер стоял рядом, глядя на него сверху вниз.

— Я не хочу обижать твою подружку, — сказал он. — Линн ее зовут? Частично из-за того, что она ни в чем не виновата, если не считать адюльтера. Но главным образом из-за того, что я сомневаюсь, дорога ли она тебе. Может статься, я напрасно убью время. И красивую женщину, а видит Господь, в мире так мало красоты. Я просто заехал к ней, пока ее не было дома, и взял пеньюар, чтобы доказать тебе серьезность своих намерений.

Человек в кресле ничего не ответил.

— Но времени остается все меньше. У меня в таких делах никакого опыта, поэтому я не знаю, сколько ты еще протянешь. Но я поискал в Интернете, получается от сорока восьми до семидесяти двух часов до того момента, когда в организме начнутся действительно необратимые изменения. Ты уже и сейчас дерьмово выглядишь, а обещают, что завтра будет по-настоящему жаркий для этого времени года день. Так почему бы тебе не сказать, с кем еще мне следует побеседовать, и мы подумаем, в какую сторону нам двигаться дальше?

Человек в кресле хранил молчание. Он понял, что Хантер делает над собой усилие, чтобы сдержать раздражение, однако сдерживаться ему все труднее и труднее. Молчать рискованно, но он вынужден был идти на риск. Он смотрел на Хантера и довольно долго моргал.

Хантер подошел к нему ближе на пару шагов.

— Ты начинаешь выводить меня из себя.

Человек в кресле улыбнулся.

Хантер взглянул на его правую лодыжку, вздохнул и ударил ногой. Человек в кресле ахнул, втягивая в себя воздух, скрипнул зубами и подождал, пока искры перед глазами не погаснут.

— Мне вовсе не нравится это делать, — произнес Хантер как-то удивительно искренне. — Я перестал быть таким и исправился задолго до встречи с тобой. Но я ясно дал тебе понять, что мне нужно, а ты не желаешь идти мне навстречу. Ты ведь понимаешь, насколько осложняешь мне дело?

Человек в кресле поднял голову:

— Знаешь, на кого ты сейчас похож? На папашу, который хочет выпороть ребенка, да как следует, причем знает, что делает это только из-за того, что у него похмелье и сам он полное говно, но хочет, чтобы виноват во всем был ребенок.

Хантер открыл рот, затем снова закрыл, так быстро и резко, что щелкнули зубы.

— Ничего не напоминает? — спросил человек в кресле. — Не наводит ни на какие мысли?

Хантер наклонил голову, и человек в кресле понял, что задел того гораздо сильнее, чем намеревался, и ударил, похоже, не туда.

— Ты говоришь мне о детях? — размеренно произнес Хантер. — Но это из-за тебя у меня нет детей. Из-за тебя я просидел шестнадцать лет в тюрьме за убийство женщины, от которой хотел детей.

— Тем лучше. Ты неудачник, она потаскуха. Зачем миру такие гены?

Хантер снова ударил, на этот раз сильно. Достаточно сильно, чтобы человек в кресле закричал, едва не завизжав, а кресло на бетонной площадке качнулось назад.

— Хочешь еще разок? — спросил Хантер севшим голосом. — Сколько потребуется пинков, прежде чем первая ножка соскользнет с края, как ты думаешь?

От боли у пленника закружилась голова, внезапно даже мелькнула мысль, что идея не так уж плоха, но он все равно поднял голову.

— Ты не скинешь меня, говнюк. Потому что иначе ничего не узнаешь.

Хантер посмотрел на него, тяжело дыша.

— А ты сообразительный, — произнес он в итоге, голос снова звучал ровно. — Ну разумеется, ты должен быть сообразительным, иначе как бы ты добился в жизни такого успеха? Я действительно пока не хочу тебя убивать, ты прав. И из-за этого я оказываюсь в весьма затруднительном положении. Число угроз с моей стороны сильно ограничено, и ты, такой сообразительный, попал прямо в точку. Гм. Хотя подожди-ка, мне тут пришла в голову одна мысль.

Он развернулся и отошел к дальней стене, там наклонился и поднял шлакоблок.

— Все годы, проведенные в тюрьме, я находил утешение в повторениях и ритуалах, — говорит он. — Когда время начинало давить тяжким грузом, помогало то, что события каждый день происходят одним и тем же образом, в одно и то же время. От этого все обращалось в долгий мрачный сон, и я даже мог иногда притвориться, будто все это происходит вовсе не со мной, а просто какая-то жуткая тень все кружит и кружит вокруг собственной оси в бесконечной ночи. Может, и ты почувствуешь то же самое.

Он вернулся обратно и остановился перед креслом. Медленно поднял руку, и блок снова высоко завис над коленом пленника.

— Давай проверим, — мягко произнес он.

И в этот момент человек в кресле решил, что выжидал достаточно долго, и как следует разозлил Хантера, и пора уже заканчивать это представление прямо здесь и прямо, мать его, сейчас.

Он назвал фамилию. Выпалил, повторив три раза, так что слоги наталкивались друг на друга.

Хантер замер.

Он долго смотрел сверху вниз на человека в кресле, рука с бетонным блоком была совершенно неподвижна.

— Правда?

Человек в кресле поспешно кивнул.

— Что ж, похоже на правду, — произнес Хантер, опустив руку, и его взгляд затуманился. — Твою ж мать! Я должен был догадаться и о нем. Что ж, спасибо. Это только начало. Ты правильно поступил. Надеюсь, в ближайшем будущем мы еще продвинемся по этому пути. — Он отнес блок обратно к стене и поставил на место. — Но я все-таки оставлю здесь эту штуковину, на тот случай, если завтрашнее свидание пройдет не так удачно.

Хантер поднял бутылку с водой, вернулся к человеку в кресле и уронил тому на колени.

— Ты вспоминай пока и другие имена, — сказал он. — И может быть, в следующий раз я даже позволю тебе сделать пару глотков.

Затем он шагнул в дыру в полу и исчез, словно хищная птица, упавшая с небес.

Глава 13

К тому времени, когда я вылез из душа, Стеф уже ушла. Я помнил, что у нее какая-то важная встреча, только не помнил с кем. Пока я спускался по лестнице, направляясь к кухне, которая показалась мне просторнее, чем обычно, и какой-то неестественно пустой, до меня дошло, насколько странное чувство я испытываю. Наши жизни сплелись от самых корней. Обычно я знаю обо всех делах Стеф, обо всех ее движениях, поступках и проблемах. Но только не этим утром. Она ушла, чтобы где-то с кем-то встретиться. Ничего особенного, но все-таки очень странно. Жизнь из-за этого воспринималась как-то по-другому.

К тому же жена ушла рано. Было всего пятнадцать минут восьмого. Я поставил воду для кофе и принес ноутбук — теперь уже обреченный на визит к Кевину, как только тот появится и у него выдастся свободная минутка, — и телефон. Я скопировал папку с фотографиями на флеш-накопитель и удалил оригинал из ноутбука. Если Кевин будет чистить мой компьютер, эта папка все равно не сохранится. Затем взял телефон и нашел номер Мелании. Я уже тянул палец к кнопке, когда в дверь постучали.

Раздраженно выругавшись, я пошел открывать.

За дверью стоял мужчина в полицейской форме. У него были коротко стриженные каштановые волосы, ростом он был примерно с меня, однако его отличали подтянутость и мускулистость, какую обретают, упражняясь с гирями и штангой. На самом деле бицепсы у него бугрились так, будто он только что поднимал гири.

— Мистер Билл Мур?

— Да, — сказал я. — А в чем…

— Помощник шерифа Холлам, — представился он, показывая мне удостоверение. Я заморгал, уставившись на него. Тот убрал документ и вместо него вытащил что-то еще. — Это ваше?

Он держал визитку с моим именем и местом работы.

— Да, — подтвердил я. — Но откуда она у вас?

— Можно мне войти? Мне бы хотелось поговорить с вами.

— О чем?

— О человеке по имени Дэвид Уорнер.

Я провел полицейского в кухню и предложил ему кофе, от которого тот отказался. Тогда я налил себе, как будто исполняя роль в какой-то пьесе.

— Должен сразу вам сказать, — начал я, — что не так уж хорошо знаком с этим господином.

Холлам снова вынул мою визитку, на этот раз перевернув, чтобы продемонстрировать обратную сторону.

«Позвоните, когда будете готовы к деловому разговору».

— Я нашел ее заткнутой в домофон мистера Уорнера, — пояснил коп. — Это ваш почерк?

— Я заезжал к нему вчера утром, но не застал. Его не было дома. Поэтому я оставил визитку.

— Эту записку можно истолковать как угрозу, сэр. Как будто писавший ее был раздражен.

— А я и был раздражен, — сказал я. — Мы договаривались с ним о встрече. И он меня кинул.

— Каким образом?

— Мы договорились, что в восемь вечера, во вторник, я приеду, чтобы осмотреть его дом. Но дома его не оказалось. Встречу перенесли, и я ждал его в городе, в баре. Но он не явился и туда. Поэтому я вспылил. Вернулся домой в полночь, успев пропустить пару бутылок пива, чем здорово расстроил жену.

Коп не поддался на мою попытку перейти на задушевный тон. То ли у него не было жены, то ли расстраивать ее было для него обычным делом.

— На следующее утро я оказался рядом с домом Уорнера, поэтому заехал, надеясь все-таки поговорить. Его снова не было. Я оставил визитку и отправился на работу.

— Вы договаривались о встрече непосредственно с ним?

— Нет, через его помощницу, по телефону. А в чем, собственно, проблема, господин полицейский?

— Проблема в том, — сказал коп, убирая мою визитку в карман рубашки с короткими рукавами, — что этот самый Дэвид Уорнер, кажется, пропал.

В животе у меня ухнуло, будто я оказался в самолете, внезапно резко спустившемся на пятьсот футов.

— Что значит «пропал»?

Холлам наклонил голову.

— Обычно большинство людей понимает значение этого слова, сэр. Вам в самом деле нужно объяснить?

— Прошу прощения?

— Извините, — проговорил он, отводя взгляд. — Мистер Уорнер очень богатый человек, и мой начальник с головой ушел в это дело. Уорнер должен был вчера обедать с сестрой, но в назначенное время туда не пришел. Двадцати четырех часов еще не прошло, и в обычном случае мы бы еще не приступили к расследованию. Но поскольку речь идет о мистере Уорнере, мы уже его ищем.

— А когда именно он… э… перестал быть там, где должен был быть?

— Именно это я и пытаюсь выяснить.

— Я знаю, что моя коллега, Каррен Уайт, встречалась с ним позавчера днем.

— В котором часу?

— Точно не знаю. Но к обеду она уже вернулась в контору. Не помню, кажется, примерно в половине второго. В смысле вернулась в половине второго.

— И она пришла прямо со встречи с ним?

— Насколько мне известно, да. А мистер Уорнер вечером во вторник встречался с кем-то еще — он не появился в назначенном месте, потому что у него затянулся какой-то важный обед.

— Время?

— Кажется, было чуть больше половины девятого, когда мы перенесли встречу. Я прождал пятнадцать минут, прежде чем звонить его помощнице. Хотя… он поручил ей назначить новое время и место несколько раньше, поэтому я не могу сказать точно.

Помощник шерифа все записал и поинтересовался, нет ли у меня соображений, с кем мог обедать Уорнер. Я сказал, что не имею ни малейшего понятия. Холлам спросил, что мне известно о помощнице Уорнера, поэтому я взял со стола свой сотовый и — сам не понимаю зачем — сделал вид, что вовсе не собирался звонить Мелании и на экране светится не ее номер. Я несколько секунд притворялся, будто просматриваю меню, прежде чем назвать номер. Полицейский записал и его, затем пролистнул пару страниц в своем блокноте.

— Это не тот номер, который записан у меня.

— Наверное, у нее не один телефон, — сказал я. — Когда я разговаривал с ней, она упоминала еще наладонник.

— Ладно, ясно. — Холлам убрал блокнот и протянул мне свою визитку. — Если Уорнер вдруг снова с вами свяжется, не будете ли вы так любезны сразу же сообщить мне?

— Конечно, — заверил я, провожая его через дом к входной двери. — Но, может, он просто не берет трубку?

— Или просто не хочет разговаривать с сестрой, — пробормотал полицейский. — Удачного вам дня, сэр.

Я поглядел, как тот решительно шагает по дорожке к своей машине, и подумал, что будь я шефом помощника шерифа Холлама — шерифом Баркли, — то, наверное, посоветовал бы ему все-таки не откровенничать со всеми подряд.

Глава 14

Добравшись до «Океанских волн», я с облегчением понял, что явился первым. Я чувствовал себя не в своей тарелке из-за того, что назвал помощнику шерифа Холламу имя Каррен. И мне вовсе не хотелось встречаться с ней лично прямо сейчас. Усевшись за стол, я немедленно позвонил Мелании. Никто не ответил. Было довольно рано, но у меня сложилось впечатление, что помощница Дэвида Уорнера привыкла пахать на него семь дней в неделю и двадцать четыре часа в сутки.

Я оставил голосовое сообщение с просьбой перезвонить мне. Затем отправил электронное письмо Кевину, благодаря за присланные накануне инструкции и сообщая, что был бы рад воспользоваться его любезным предложением проверить мой ноутбук. Я предложил ему выбрать, где тот хотел бы пообедать. И под конец я отправил смс Стеф, выражая надежду, что ее конференция идет (прошла, пройдет) успешно.

Я весь издергался, и недосып никак не способствовал ясности мышления. Утреннее появление полицейского усложнило все просто невероятно. Хотя одна из дверей, которая было приоткрылась, пока я плавал в бассейне, до сих пор казалась мне открытой. И я в конце концов заглянул в нее.

Кто-то откуда-то подкапывается под меня, и очень серьезно — явно со злым умыслом и все рассчитав наперед.

Фотографии у меня на флешке не имеют ко мне отношения, поскольку невозможно доказать, что сделал их я. Они не могут иметь ко мне отношения, потому что я точно их не делал. И неведомый фотограф как следует потрудился, чтобы приписать их авторство мне. Прежде всего каким-то образом загрузил фотографии в мой ноутбук; кроме того, настроил в фотокамере дату и время. Этот второй момент — привязывающий фотосессию к вечеру, когда меня не было дома и я теоретически мог сделать то, что якобы сделал, — казался мне самым важным, из-за него я и не спал полночи. Он доказывал, что все сделано преднамеренно, в соответствии с каким-то планом. Стеф, может, и не согласится, но мне это кажется очевидным. Если происходят какие-то непонятные события — незначительные, маленькие, одно за другим, — спустя некоторое время начинаешь сомневаться в себе. Но дата, напечатанная на фотографиях, освободила меня от самокопания. В любой другой вечер я был бы дома или сидел бы в кафе с приятелем или Стеф, и у меня было бы алиби. Во вторник вечером я уехал, как оказалось, на охоту за призраком… И вероятно, все это было подстроено. Тот, кто сделал фотографии, знал, что меня не будет дома: либо видел, как я уезжаю, либо — и это больше похоже на правду — сам позаботился о том, чтобы я оказался там, где оказался. Но кто бы это мог сделать?

У меня был только один ответ.

Дэвид Уорнер.

Он позвонил в контору днем, попал вместо меня на Каррен, потянул время, однако потом настоял, чтобы на вторую часть переговоров непременно явился я. Он велел своей помощнице позвонить и назначить встречу… на которую не пришел. Устроив так, чтобы я уехал из дома, он продолжал переносить время и место встречи через свою помощницу, хотя, как заметила Мелания, запросто мог позвонить мне и сам. Если снова воспользоваться «бритвой Оккама», которую так ценит программист Кевин, чтобы проделать все это, достаточно одного человека.

Но какого лешего Уорнеру вообще делать все это?

Я ведь даже с ним толком не знаком. Видел всего раз в жизни, случайно встретив «У Кранка». И вовсе не я прицепился к нему, навязчивый продавец недвижимости, который в итоге вывел клиента из себя и заслужил хорошую взбучку. Я был в баре со Стеф и парой ее коллег из журнала. Те горячо обсуждали какие-то мелкие неприятности на работе, поэтому в итоге я разговорился с каким-то незнакомцем о шансах «Красных» удержаться в лиге штата — обычное дело для двух мужчин у стойки бара. Уорнер сам перевел разговор на свой дом, а вовсе не я. Тогда какого черта он стал бы встречаться во вторник с Каррен, рассуждая: «Ого, какая хорошенькая девчонка, здесь навар будет больше, давай-ка я устрою этому паршивому риелтору веселую жизнь…»

Какого черта?

Я услышал приближающиеся шаги и замер. Дверь открылась, и вошла Каррен. Она совершенно не изменилась, но выглядела как-то по-другому.

— Что с тобой? — спросила она, ставя сумочку на свой стол.

— Ты о чем это?

— Ты выглядишь как свое неудачное фото на паспорте. Не выспался?

— Не смог заснуть, — сказал я.

Она подмигнула.

— Ничего удивительного.

— Что ты имеешь в виду? — Слова прозвучали гораздо резче, чем я хотел.

— Ого! — удивилась она. — Ничего я не имею в виду, просто спросила. Обычное: «Как тебе спалось, приятель?» Я вовсе ни на что не намекала… Слушай, да что с тобой? Что ты ощетинился? Успокойся.

— Да, конечно, — проговорил я, выдавливая улыбку. — Извини.

Я никак не мог оторвать от нее взгляд. Стоит увидеть картинку, и уже не можешь ее забыть, а я видел картинки, которые мне не полагалось видеть. Однако присутствие Каррен нисколько меня не заводило. Я чувствовал себя… защищенным, пожалуй, чего я никак не ожидал ощутить рядом с Каррен Уайт — женщиной, которая, как мне казалось, нарочно пишет свое имя неправильно, чтобы диктовать его клиентам по буквам, заставляя их лучше запомнить ее.

Мне казалось, я обязан рассказать ей о фотографиях. Но нельзя же просто заявить: «Слушай! У меня в кармане лежит флешка, а на ней дюжина твоих фотографий в полуобнаженном виде», если у вас наготове нет продолжения фразы, причем совершенно невинного и убедительного. У меня такого не было. Может быть, я смогу подобрать слова, когда узнаю, каким образом эти фотографии оказались в моем ноутбуке, но сейчас еще рано.

— Ты ведь во вторник встречалась с этим Дэвидом Уорнером, — начал я вместо этого, стараясь говорить обычным тоном. — Тебя ничего не насторожило?

— Если не считать того, что он паршивый сексист? Вроде нет. А что?

— Я тебе не сказал. Он в тот же вечер назначил мне встречу, приглашал посмотреть его дом.

— Хорошо тебе.

— Э… на самом деле не очень. Он меня надул. Дважды.

— Вот ведь, — на сей раз в ее голосе не было прежней колкости. — Может, он сживает со свету всех риелторов, независимо от их расы, вероисповедания и половой принадлежности?

— Да, этот сукин сын всем предоставляет равные права. У тебя остался его номер?

— Нет, — ответила она несколько смущенно. Я даже растрогался — такое это было редкое зрелище. Каррен не совершала ошибок, если ее не вынуждали. — Забыла записать его в журнал. Вот дура!

Действительно. Одно из основополагающих правил в нашей работе — заполучить телефон потенциального клиента. Я улыбнулся и сказал что-то о том, что не такая уж большая потеря.

Когда она уселась строчить электронные письма, я взял одну из офисных трубок и внимательно просмотрел список входящих звонков. Добравшись до утра вторника, я стал особенно внимательным, понимая, что достичь цели будет чрезвычайно трудно — у нас было полно звонков, и почти все с местными кодами.

Я уже был готов сдаться, когда заметил номер, показавшийся мне знакомым. Сверившись со своим списком вызовов, я окончательно убедился в этом. Пока я сидел с Хейзел за столиком перед рестораном «У Джонни Бо», в контору звонили с сотового телефона Мелании.

— Каррен, а он сам звонил в контору? В смысле Уорнер, а не его помощница?

— Сам звонил.

— И не через нее? Вроде: «Тут на линии мой чертов босс, примите звонок с планеты Семидесятых Годов»?

Каррен по-настоящему рассмеялась, вполне искренне, ничего подобного я прежде не слышал.

— Нет.

Я понятия не имел, какой из этого следует вывод.

Обед компьютерного гения Кевина обошелся мне в сущие гроши, потому что тот оказался большим любителем горячих сандвичей, которые подают в «Старбаксе». Мы встретились в одном из «Старбаксов» на Сант-Армандс Серкл, я оставил его за столиком с моим ноутбуком, а сам отправился по кое-каким делам. Из задуманного я выполнил примерно треть. Главная сложность заключалась в том, чтобы решить — звонить Стеф или нет, и еще мне хотелось курить, очень хотелось. Я не стал звонить ей, хотя отправил еще одну эсэмэску. И «Мальборо лайтс» тоже не купил.

— А что это у тебя за папки с именем «Изменен»? — спросил Кевин, когда я вернулся.

Я окаменел на стуле, перепугавшись, что по какой-то причине не смог удалить фотографии и папка до сих пор болтается на моем рабочем столе.

— Почему ты спросил?

— У тебя примерно десять, нет, двадцать папок с таким названием. Кроме того, так же назван и жесткий диск, верно?

— Нет, — сказал я, удивляясь тому, что вчера вечером даже не заметил этого. — Он был назван… ну, как он там называется по умолчанию? Жесткий диск, HD… не помню уже.

— Ладно, я бы добавил и это к списку странностей, хотя должен сказать, что список этот очень невелик. У тебя тут нет ничего вселяющего тревогу. Никаких клавиатурных шпионов. Никаких странностей с Wi-Fi. Встроенный брандмауэр работает так, как ему и положено, никаких подозрительных портов не открыто. Машина в основном чистая, а такого аккуратного рабочего стола я вообще ни у кого не видел. Я бы выдал за него золотую звезду.

— В таком случае что же мы имеем?

— Одно из двух, — сказал он, глядя на меня несколько неуверенно. — Либо кто-то мотается по вашему закрытому поселку; некто, умеющий выуживать из воздуха пароли и прочую ерунду, а также знающий, как миновать брандмауэр, чтобы переименовать папку или жесткий диск.

— Насколько все это сложно?

— Достаточно сложно.

— В таком случае второе?

— Непосредственный доступ к твоему ноутбуку. Это, между прочим, и самое разумное объяснение. Отправка письма — это вполне определенная процедура. Твой браузер сохраняет куки, значит, сделать заказ на Амазоне постороннему ничего не стоило, если только ты не выходишь из системы каждый раз, чего никто не делает. Да и переименовывать папки и диски гораздо проще, если просто сесть за машину.

— Но непосредственный доступ к моему ноутбуку имеется только у одного человека, — сказал я. — У моей жены.

Кевин ничего не ответил. Он только посмотрел на меня с еще большим смущением.

Когда мы выходили из кафе, кто-то окликнул Кевина. Мы обернулись одновременно — по переулку к нам шла Кассандра, официантка из кафе-мороженого.

— Боже мой, — проговорила она. — Что за ужасная онлайн-катастрофа свела вас вместе?

— Привет, Кэсс, — пробормотал Кевин. В присутствии настоящей живой девушки вся его «ботанистость» усилилась раза в три. — Как дела?

— Да ничего себе, — ответила она, замолкая, чтобы прикурить сигарету, при этом сложила руки ковшиком, будто защищая огонь от ураганного ветра. — Все еще купаюсь в лучах славы после того, как надрала тебе задницу.

Должно быть, я являл собой живой вопросительный знак. Девушка выпустила облачко дыма и улыбнулась. Я посмотрел, как тот рассеивается в горячем воздухе.

— Мы с Кевином, то есть Лордом Кевином из поместья Беньямина, последнее время зависаем в одной сетевой игре, — пояснила она. — Вчера вечером оба были в митспейсе Темных Веков с толпой другого народу. Леди Кассандра из Жуткого Вечного Пламени — то есть я — оказалась слишком сильным стратегом для этого господина и его сообщников с преступными наклонностями.

— В митспейсе?

Она воздела руки, обозначая вселенную в целом.

— Этом жарком, вонючем месте, которое некоторые именуют Реальным Миром и в котором мы обречены проводить время. По меньшей мере часть времени.

Кевин одобрительно хмыкнул, и я понял, что тот вовсе не прочь проиграть партию в их дурацкую игру — во всяком случае, этой девушке — и что как раз пребывание ее в этом порицаемом Реальном Мире и подтолкнуло его к тому, чтобы вообще начать играть.

— Мне пора, — сказала Кассандра. — Кевин, с тобой еще встретимся в чате. Мистер Мур, если зайдете чуть позже, я подам вам порцию замороженного коровьего дерьма.

Мы с Кевином поглядели ей вслед, удаляющейся, словно дуновение свежего ветра, после чего полезли в раскаленную машину.

Я высадил компьютерного гения у головного офиса «Недвижимости» в торговом центре «Океанский вид», а сам задумчиво покатил к «Океанским волнам». Въезжая на стоянку, я заметил, что Каррен сидит за столиком перед магазином. Она поглядела на меня, когда я вышел из машины, затем снова уставилась на свои руки.

Я подошел.

— Ты в порядке?

— До некоторой степени. Сюда едет полиция.

— Зачем?

— Они считают, что Дэвид Уорнер, возможно, мертв.

Глава 15

Копы подъехали через двадцать минут. Я так и сидел с Каррен, которая успела немного успокоиться; на самом деле мы почти не были знакомы с Дэвидом Уорнером, однако чувствовали себя, как обычно и бывает в таких случаях, паршиво. Причем я лично испытывал смешанные чувства. Настолько смешанные, что был бы рад выслушать сначала Каррен. Полицейская машина объехала дома по кругу и остановилась перед нашей конторой. Со стороны водителя вышел помощник шерифа Холлам, с другой стороны — шериф Баркли. Я часто думал, иногда с пренебрежением, что, если для какого-нибудь фильма потребуется типичный старомодный добродушный шериф, Баркли идеально подошел бы. Выше шести футов ростом, громадные ручищи, широченные плечи — то, что нужно. Однако, подходя к нашему столу, он вовсе не казался человеком, которым можно пренебречь.

— Доброе утро, мистер Мур. А вы, наверное, Каррен Уайт?

Мы признались, что мы именно те, за кого себя выдаем.

— Не хотите побеседовать в офисе?

Я помотал головой.

— Здесь лучше. — Мне не хотелось идти в помещение. Тогда могло бы показаться, что мне есть что скрывать от посторонних взглядов.

Баркли жестом отдал приказ, и Холлам пододвинул к столу еще два стула.

— Вы знаете, из-за чего мы здесь?

— Каррен мне сказала. Но… что именно случилось?

— Если бы мы знали, то не приехали бы к вам. Или приехали с другой целью.

Каррен проговорила возмущенно:

— И что все это значит?

— Не поймите меня неправильно, — ответил шериф. — Я не думаю, что кто-то из вас причастен к исчезновению Дэвида Уорнера. Но из того, что рассказала мне мисс Уайт, я заключил, что вы собирались продавать его дом.

— Совершенно верно, — подтвердил я.

— В данный момент мы не знаем, что именно произошло и когда. Два часа назад мы побывали в доме Уорнера. И нашли улики, подтверждающие, что тот был похищен, возможно, ранен или даже убит.

— Улики?

— Цифровая запись с охранной системы была удалена. В ходе расследования в кухне обнаружились следы крови и вмятина, очень похожая на оставленную пулей. Вполне вероятно, что кровь принадлежит Уорнеру, но пока мы не получим подтверждения от экспертов, мы не сможем продвинуться дальше. Пока что мы с помощником заполняем пробелы в наших сведениях.

— Ясно, — сказал я. — Но мне кажется, помощник шерифа Холлам сегодня утром расспросил обо всем очень подробно. Вряд ли я смогу что-нибудь добавить.

Каррен обернулась ко мне.

— Я беседовал с ним дома, перед работой, — пояснил я, стараясь говорить таким тоном, словно ко мне заходил чистильщик бассейнов. — Я не стал упоминать об этом… ну, потому что Уорнер пропал меньше суток назад.

Она кивнула, но я понимал, о чем она думает: «Может быть, и так, но все-таки ты заговорил об Уорнере, не успела я войти в контору. Тебе это не кажется несколько странным?»

Каррен взглянула на часы.

— Я только что вспомнила, что у меня назначена встреча, — сказала она Баркли. — Ничего, если я пойду в офис и позвоню, чтобы ее перенести?

— Конечно, — ответил шериф. — Мы зайдем к вам, когда переговорим с мистером Муром. — Есть еще один момент, — продолжил он, когда Каррен ушла, и положил на стол лист бумаги. Вроде бы ксерокопию станицы из блокнота с дополнительными примечаниями, сделанными уверенным почерком. — У меня имеется запись того, что вы сказали моему помощнику, и из-за ваших слов мы столкнулись с одной проблемой.

— Какого рода проблемой?

— Вы должны были встретиться с мистером Уорнером во вторник вечером, так? Он не пришел, а вместо этого поручил помощнице договориться о новой встрече. Так вы нам сказали?

— Да, — подтвердил я.

— Хорошо. Так вот, она утверждает, что ничего такого не было.

— Как это? Чего именно не было?

— Да ничего. Мы разговаривали с… как ее… Меланией Гилкисон час назад. Она отрицает, что беседовала с вами во вторник вечером и вообще когда-либо.

— Что за чушь, — разозлился я и вынул телефон. — Вот же она, в списке вызовов.

Я поглядел на Холлама.

— Мисс Гилкисон, — сказал коп, — этот номер не принадлежит.

— Но это номер, с которого она мне звонила. И я ей перезванивал и говорил с ней, — я сверился с записью, — в восемь шестнадцать.

— Она утверждает обратное.

— Но… с чего бы ей утверждать обратное?

— Вот это-то мы и хотели бы узнать, — сказал Баркли.

— Погодите минутку, — быстро проговорил я. — Я ведь наверняка смогу все прояснить. — Я ткнул в кнопку большим пальцем. Оба копа бесстрастно взирали на меня. В трубке раздался гудок, еще один. Еще. — Не отвечает, — сказал я, отменяя вызов. — И голосовая почта не включена.

— Именно это выяснили и мы, — сказал Баркли. — Мисс Гилкисон говорит, что никогда не видела этого номера. Она показала нам офисные записи, и среди них такого номера не обнаружилось. Она также уверяет, что ее шеф вовсе не собирался продавать дом. И сестра мистера Уорнера подтверждает, что тот ни разу об этом не упоминал. Он сам построил этот дом, когда решил сюда переехать. И нет никаких доказательств, что он хотел избавиться от своей недвижимости.

— Ничего не понимаю, — сказал я. — Вы ведь беседовали с Каррен по телефону? И знаете, что она тоже встречалась с ним по поводу продажи дома, верно?

— Да, так она нам сказала.

— Значит, вот вам и доказательство, разве не так? Может, он просто не счел нужным поставить в известность этих женщин? Сестру и помощницу.

— Но ведь вы сами сказали, что последняя устраивала вашу встречу с Уорнером во вторник вечером. На которую он, как вы говорите, тем не менее не явился.

— Я понимаю, что это звучит как-то нелепо.

Копы лишь молча посмотрели на меня.

Я поднялся вместе с ними, когда те отправились в контору, чтобы побеседовать с Каррен. И так и стоял, пока они не скрылись внутри. Я понятия не имел, куда идти и что делать.

В этот момент со стороны шоссе появился мужчина в пиджаке, черных джинсах и белой футболке. Он внимательно оглядывал дома, вполне вероятно подыскивая недвижимость для покупки. В нормальном состоянии я немедленно ухватился бы за подобную возможность, подошел бы к этому человеку и познакомился с ним.

Но в этот раз я отвернулся. В данный момент я вовсе не чувствовал себя риелтором. Я чувствовал себя человеком, который узнал, что его проблемы гораздо сложнее, чем он думал; настолько сложны, что он даже не в силах понять их суть.

Дэвид Уорнер отправился в самоволку.

Это факт.

До разговора, состоявшегося только что, часть моего разума отказывалась принимать на веру эту информацию. Мало ли что тебе рассказали об исчезновении кого-то — ведь это не значит, что человек действительно пропал. Каррен ведь могла и ошибиться, или же… Хорошо, ладно, разумеется, это чушь собачья, я оказался не прав. Это мы проехали. После беседы с полицейскими, которые не просто подтвердили, что Дэвид Уорнер исчез, но и ясно дали понять, что твои слова кажутся им сомнительными, реальность здорово бьет по голове. И особенно чувствительно, когда один из полицейских — шериф, с которым ты неоднократно обменивался любезностями в различных общественных местах.

Каких-то три часа назад Уорнер был самым главным — более того, единственным — подозреваемым, способным подкинуть фотографии на мой компьютер, хотя из этого и не вытекало четких ответов на вопросы: как, когда и с какой целью. Теперь же у меня не было ничего. Уорнер по-прежнему может иметь отношение к этим картинкам, но я никак не могу с ним переговорить, чтобы подтвердить его причастность или хотя бы выяснить, каким образом это ему удалось. И его помощница тоже оказалась оборванной ниточкой.

А потом, словно гром среди ясного неба, на меня снизошло озарение: так все и должно быть.

На мгновенье я замер, пока мысли пытались выстроиться в четкую линию и поплыть в одну сторону. В следующий миг ноги сами понесли меня по тротуару вокруг террасы ресторана, мимо бассейна, на пляж.

Если Уорнер действительно имеет отношение к фотографиям, ничего удивительного, что он не захотел со мной встречаться. Какую бы игру он ни затеял, она закончилась, в особенности если вдруг окажется, что он действительно мертв. Его нет поблизости, чтобы подтвердить или опровергнуть то, что, кроме меня, важно еще одному человеку — Стефани. Другими словами, преступника я вычислил. И неважно, что я не понимаю, зачем он это сделал. Неважно даже то, сделал ли он это в действительности.

Мне всего лишь нужно нарисовать картину, где все будет выглядеть именно так.

Я остановился, так и не шагнув на песок. Стеф до сих пор не ответила ни на одну из моих эсэмэсок. Поэтому я решил позвонить ей. Но меня поджидала голосовая почта. Я не знал, какое сообщение оставить, поэтому просто повесил трубку. Было почти три часа дня. Какая у них длинная конференция. И как долго мы со Стеф уже не общались. Мысль засела у меня в голове, и я набрал конторский номер Стефани.

Ответил ее заместитель, Джейк.

— А, Вил-ли-ам, — пропел он. — Какая прелесть. Как ты поживаешь в этот очаровательный денек?

— Цвету и пахну, — ответил я, точно зная, что Джейк не наркоман, не извращенец, просто он всегда так разговаривает. — Хотел узнать, в котором часу у Стеф заканчивается конференция.

— Конференция? А, встреча с этой шишкой, Максвинн Сондерс?

— Точно, — сказал я. — Скоро она уже освободится? А то что-то мероприятие затянулось.

— Освободится? Милый, да все закончилось уже несколько часов назад!

— Правда?

— Ну, господи, конечно. Они выкатились отсюда в половине двенадцатого. И все улыбались до ушей.

— А потом?

— Что потом, любовь моя?

— Куда она пошла? Стефани. Она на какой-то другой встрече?

— Нет, нет. Во всяком случае, я об этом ничего не знаю. Она ушла из редакции сразу после конференции и… Так-так-так… дай-ка посмотрю… нет, у Стефани в ежедневнике дальше пробел. На сегодня больше ничего не назначено, вот счастливица! Хочешь передать ей что-нибудь, на случай, если она вернется?

— Нет, просто скажи ей, что я звонил, ладно?

— Не-а.

— Что?

Он засмеялся.

— Ну конечно, я все передам, глупый. Желаю тебе великолепного дня.

Два текстовых сообщения, и, судя по тому, что я только что услышал, второе я отправил, когда конференция уже закончилась. И никакого ответа. На звонки она не отвечает, во всяком случае, от меня. Все это мне совершенно не нравилось.

Мы со Стеф любим друг друга. По-настоящему. Стефани — единственный человек (и я не лукавлю), общество которого я предпочитаю одиночеству. Кроме того, мы играем в одной команде и смотрим в одном направлении. Она и в журнале-то начала работать прежде всего для того, чтобы мы стали вхожи в высшие круги, — всякие там выставки и галереи, которым покровительствуют местные денежные мешки, — потому что иначе войти туда невозможно. Да, время от времени мы ссорились и ворчали друг на друга, но чтобы полдня игнорировать попытки партнера наладить контакт — такого даже близко никогда не случалось. Мне как будто половину разума отрубили. Я пока еще не понимал, как сумею возложить ответственность за фотографии на Уорнера, но меня не покидало стойкое ощущение, что именно это поможет нам со Стеф помириться и снова оказаться за одним столом.

Я еще раз набрал ее номер. На этот раз оставил сообщение, весьма бодрое, сказав, что кое до чего докопался и готов опровергнуть ее недавние подозрения. Надо было спросить у Джейка, на месте ли Сьюки, главная приятельница Стеф по журналу. Если ее тоже нет, зуб даю, они отправились куда-нибудь вместе отпраздновать бокалом «Пино» успех конференции… в чем бы этот успех ни состоял.

Но я не выдержал бы еще одного разговора с Джейком, в том числе потому, что это было бы равносильно признанию: как ни странно, я понятия не имею, где находится моя жена.

Поэтому я позвонил домой. Выслушал несколько гудков и уже хотел отключиться, когда трубку подняли.

— А, детка, ты дома, — сказал я, стараясь говорить уверенно и жизнерадостно, а не так, словно у меня гора с плеч свалилась. — Что-то тебя сегодня нигде не найти. Ты не получала мои сообщения?

Она ничего не ответила.

— Ничего, — сказал я, — это неважно. Прошлая ночь была какая-то странная. Но, клянусь, я говорил правду. Сегодня произошло кое-что еще. Мне кажется, я понял, в чем дело.

Она по-прежнему молчала, хотя я слышал ее дыхание.

— Ну же, Стеф, — сказал я, теперь уже с трудом удерживаясь, чтобы не перейти на умоляющий тон. — Давай поговорим обо всем нормально, а? Я сейчас приеду домой. Или можем встретиться где-нибудь еще. Выпить кофе или, может, по пиву? Кажется, ваша конференция прошла удачно. Так давай это отметим.

Молчание. Я подавил желание заполнить паузу новыми словами, понимая, что сначала должна заговорить она, согласиться иметь со мной дело, восстановить связывающие нас нити, о которых я понятия не имел, что они такие непрочные. Но выждав, наверное, добрых полминуты, я не смог больше молчать.

— Стеф? Прошу тебя, детка. Поговори со мной.

Молчание длилось еще несколько мгновений, затем женский голос очень отчетливо произнес одно-единственное слово:

— Изменен.

Голос был не Стефани. Раздался негромкий смех, а потом я услышал, как трубку положили.

Часть вторая

НАСТОЯЩЕЕ ПРОСТОЕ

Зло, как и добро, имеет своих героев.

Франсуа де Ларошфуко. «Мысли»

Глава 16

Обычно день невыносимо тянется после полудня.

Утром просыпаешься, и все — вот он ты, снова вернулся в мир, и Хейзел уже привыкла, что каждый раз оказывается при этом в постели в полном одиночестве. Она открывает глаза и смотрит в потолок, дожидаясь, пока реальность соткется вокруг нее. Это не та реальность, какую она выбрала бы сама, но выбор предоставляется редко, несмотря на все обещания тех, кто сделал искусство самосовершенствования своей профессией. А Хейзел уже прочитала достаточно серьезных трудов, посвященных утрате и чувству вины. И ни одна книжка не помогла ей, какими бы хвастливыми заверениями ни пестрели обложки. Все их авторы одинаковы. Пронырливые торговцы на рынке надежды.

В конце концов она встает, накидывает халат — Фил любил, чтобы ее домашние халаты были из неприлично дорогого шелка, и от этой привычки ей уже никогда не избавиться, да и не надо, — и идет в гостиную. Одна ее часть выделена под кухню. Небольшую, чтобы не съедалось пространство; кроме того, в «Океанских волнах» имеется два ресторана, где подают еду на любой вкус, так зачем же возводить домашнюю готовку во главу угла? Она заваривает чашку чая «Эрл Грей». Принимает душ. Одевается. Наносит косметику и причесывается.

Выходя из дома, Хейзел бросает взгляд на календарь на двери. Он сообщает ей, сколько осталось времени до того, как начнется новый отрезок ее жизни, когда она уедет, чтобы пожить с кем-нибудь из детей. Этим утром календарь подтверждает, что осталось три недели до поездки к Кларе в Джупитер, где ей предстоит на некоторое время привыкнуть к роли бабушки, а также бесплатной няни и советника, к которому иногда даже прислушиваются.

Три недели.

Двадцать один день.

Утро она проводит, бродя по торговому центру или заглядывая в единственный (и не самый лучший) книжный магазин в городе, иногда обедает с приятельницей. У нее есть знакомые, с которыми Хейзел поддерживает отношения последние несколько лет — с тех пор, как Филип умер и ее жизнь перестала вращаться вокруг сообщества, которое она теперь мысленно именует «клубом». Друзья к ней добры, они встречаются, болтают, смеются, и Хейзел с трудом понимает, почему мир тем не менее ощущается ею так, словно кто-то убавил звук до нуля. Может быть, рассуждает она, именно из-за лет, проведенных в «клубе». Те-то продолжают развлекаться, предполагает она, но только уже без нее, как и многое остальное проходит теперь без нее. Одно дело знать, что мир нисколько не изменится с твоим уходом, и совсем другое — наблюдать, как такое происходит, пока ты еще здесь.

Время от времени Хейзел проделывает что-нибудь из прежних привычных ритуалов; например, вчера пила кофе с симпатичным, хотя и слишком самоуверенным риелтором. Она прекрасно понимает, что тот пытается использовать ее в надежде выиграть что-то для дальнейшего развития своей карьеры — поняла в тот же миг, как только он не спеша направился к ней с распростертыми объятиями, — но она не возражает. Хейзел хочет сделать небольшой ремонт, и она слишком давно знает Томпсонов, чтобы понимать: проще научиться летать, чем как-то повлиять на их привычки. Вот Фил мог бы, он знал их еще дольше и лучше, он и сам умел как следует наорать, однако мужа больше нет рядом.

Что ж, ладно, пусть этот чудо-риелтор попробует что-нибудь сделать. Хейзел сомневается, чтобы тот сумел добиться чего-то значительного. В его возрасте Тони и Фил уже были очень богаты, они всегда оставались людьми действия, нацеленными на результат. Будет даже забавно посмотреть, как Тони Томпсон разотрет этого самоуверенного нахала в порошок, который Мари затем развеет, выдохнув дым своей сигареты. Хоть какое-то развлечение.

А может быть, понимает Хейзел, она все-таки до сих пор ведет какую-то игру — пусть и разыгрывает свою собственную незначительную партию.

Вечера еще ничего, сносные. Она выпивает в баре бокал вина, что-то ест. Немного смотрит телевизор, недолго читает и рано ложится. Вечера, как ни странно, проходят легко, вероятно, потому, что суть вечера — окончание дня.

Но вот эти бесконечные дни…

Хейзел приобрела привычку проводить дни в квартире. В разгар сезона — потому что снаружи жарко и влажно, на курорте полно отдыхающих и она поняла, что больше не любит находиться среди скопления людей. В другое время года… потому что она боится, где-то на уровне подсознания, что, если будет проводить в мире слишком много времени, настанет день, когда мир исчерпает себя до дна. Поэтому лучше дозировать прием. Не делая ничего значительного, не так сильно ощущаешь свое поражение, как ощущал бы, сознательно находя себе занятие в надежде убить время.

Хайзел читает. Она смотрит блоки телевизионных шоу. Решает по нескольку судоку — до тех пор, пока не вспоминает, насколько это бессмысленное занятие. Они с Мари обе буквально помешались на этом развлечении еще тогда, в прежние времена, хотя у Мари всегда получалось гораздо лучше. Она болтает с уборщицей, которая приходит через день.

И дни в конце концов проходят. Еще не было ни одного, который не закончился бы, — хотя некоторые, кажется, могут тянуться вечно, словно время действительно остановилось и уже никогда не сдвинется с мертвой точки и она останется одна навсегда; так и будет сидеть в своем кресле, в сухой, прохладной комнате.

Но как же медленно тянутся эти дни! Они просто тащатся, вот потому-то, когда около трех часов Хейзел слышит стук в дверь, она с радостью поднимается и идет открывать.

За дверью стоит мужчина. На площадке свет гораздо ярче, чем у нее в комнате, поэтому сначала Хейзел видит только силуэт.

— Добрый день, мэм, — произносит он.

Тот говорит вежливо, почтительно. На нем темные джинсы и новая, судя по виду, рубашка. Подтянутый, широкоплечий, коротко подстриженные волосы на висках тронуты сединой. Хейзел встает так, чтобы солнце не било в глаза, и видит, что мужчина приятный внешне, с хорошей открытой улыбкой.

Примерно раз в вечность Хейзел испытывает легкое волнение, сталкиваясь с красивыми мужчинами: встреча должна быть случайной, чтобы разум не успел отреагировать и импульс сразу дошел до ее биологической сущности. И она, конечно, не подчиняется ему, однако все равно приятно переживать подобные ощущения — вспоминаешь, что пока еще только один из Уилкинсов действительно лежит под землей.

— Добрый день, — отвечает Хейзел. — Могу вам чем-нибудь помочь?

— Надеюсь, что можете. Я ищу Филипа Уилкинса.

И от этих слов она снова падает духом.

— Вы опоздали, — отвечает она, уже не женщина, а просто вдова.

— Опоздал? А в котором часу…

— На шесть лет опоздали. Фил умер.

Хейзел всматривается в лицо мужчины, пока тот осмысливает информацию — глаза у него становятся какими-то плоскими, матовыми, словно пруд, затянутый льдом. Очень странно, но она ловит себя на мысли, что этот мужчина тоже знает, что значит ждать, и только что выяснил, что ожидание еще не закончилось.

«Добро пожаловать в мой мир», — думает она.

— Умер, вот как? — произносит он.

— Да.

— Жаль слышать это.

— Мне тоже жаль.

Он кивает, явно расстроенный. В итоге, хотя и с опозданием, Хейзел осеняет, что тот кого-то напоминает ей, как будто бы она раз или два видела его в прошлом, много лет назад.

— В таком случае я должен поговорить с вами, — произносит гость, входя в квартиру.

Час спустя Хантер сидит в машине. Дверца с его стороны открыта. Он приехал в поселок на северной оконечности Лонгбот-Ки. Когда он видел это место в последний раз, здесь было разве что два акра низкорослого леса, в некоторых местах заболоченного, — остатки изначального ландшафта этих песчаных островов. Подобные образчики дикой растительности до сих пор сохранились только в южной части Лидо-Ки. Хантер случайно обнаружил это место, когда переехал сюда жить. Для человека, выросшего на бескрайних равнинах Вайоминга, в этой грани между морем и сушей кроется какое-то бесконечное очарование.

Но теперь здесь все не так, как было. Какой-то застройщик купил и расчистил землю, выкорчевал и вывез деревья, осушил болотистые участки, обстриг ползучие сорняки, отчего те начали напоминать растительность на поле для гольфа. Все, что здесь было естественного, исчезло. Даже океан теперь искусственно примыкает к берегу, края его пойманы в неводы, оформлены удобно и красиво, в соответствии с представлениями о свободном развитии. Где-то — может, в Сарасоте, в Нью-Йорке, Хьюстоне или Москве — живет тот, кто владеет этой землей. Хантер не знает, размышляет ли о ней хозяин, видит ли ее за листами бухгалтерских отчетов со словами «Еще не готово», напечатанными напротив ее названия кем-то из подчиненных. Он не знает, ведет ли подобные записи Господь и у скольких людей напротив их имен значатся те же слова.

Он чувствует себя уставшим, павшим духом и разозленным. Последнее десятилетие Джон Хантер тратил часть каждого дня на то, чтобы избавиться от помехи в образе мысли и личности, позволяя себе просто существовать. Делать это по возвращении в мир стало гораздо труднее, но он все-таки держался.

И вот сегодня разрушил заклятие.

У него в кармане лежат ключи Хейзел Уилкинс. Ему придется вернуться в ее квартиру с наступлением темноты. А до того следует сосредоточиться, перегруппироваться, взять себя в руки. Он больше не хочет совершать ошибок. Не хочет больше ничего разрушать.

Хантер сидит, глядя перед собой сквозь ветровое стекло на место, ставшее мертвым и безликим. И спустя некоторое время уже не видит того, что стало, а лишь то, что было раньше, слышит смех женщины, с которой приезжал сюда, чувствует прикосновение ее призрачной руки.

Он не сознает, что по лицу текут слезы, а к тому времени, когда возвращается в настоящее, те успевают высохнуть на жаре.

Проезжая обратно вдоль берега, Хантер замечает рядом с дорогой кое-что, вызывающее у него интерес. Заворачивает на стоянку перед итальянским рестораном. С полчаса наблюдает за происходящим. Видит, как подъезжают две полицейские машины, а за ними — ничем не примечательный белый фургон. Хантер видит, как третья машина уезжает, затем возвращается.

Ему кажется странным, что такая бурная деятельность может быть спровоцирована чьим-то исчезновением.

Он отъезжает, понимая, что его жизнь становится все сложнее и сложнее. Что он должен быть сильным, действовать быстрее и что время уже поджимает.

Глава 17

Я оказался дома через двадцать пять минут. Быстрее в разгар дня не добраться, даже если ехать очень быстро, а я гнал изо всех сил. Припарковавшись на улице перед домом — точнее, заглушив мотор и выскочив из машины, — я помчался по дорожке.

Входная дверь была заперта. В доме все было ровно так, как я оставил. Я носился по дому, выкрикивая имя Стефани. Сначала заглянул на первый этаж, затем пробежался по второму. В доме никого; все на тех же местах, на каких было, когда я уходил. Я снова спустился на первый этаж, чувствуя, как тяжко колотится сердце. Войдя в гостиную, я развернулся вокруг своей оси, прежде чем снова сорваться с места. У нас, конечно, переносной телефон, но поскольку мы оба пользуемся сотовыми, трубка обычно лежит на кухонном столе. Я увидел, где она теперь, — рядом с базовым блоком. И не мог вспомнить, здесь ли она была, когда я уходил. Но это и неважно. Кто бы ни побывал в доме, он явно стоял прямо на этом месте.

Меня вдруг осенило, и я поглядел в окно, на веранду и бассейн. Там тоже никого не было.

Я быстро подавил острое желание схватить трубку. А вдруг там остались отпечатки пальцев? Вполне вероятно. Может быть, где-то в доме появилась маленькая черная карточка со словом ИЗМЕНЕН? Тоже вполне вероятно.

Как бы то ни было, эти мысли отвлекали меня от главного: кто-то забирался в дом с целью исковеркать мне жизнь. И это был не Дэвид Уорнер.

Тогда кто?

В пять часов я все еще стоял у тумбы на кухне, точнее, снова стоял. За это время я успел тщательно обыскать дом, но ничего не нашел. Никаких маленьких черных карточек, никаких пропавших чемоданов и одежды. Я не особенно верил, что Стеф может просто взять и уйти, промчаться по дорожке, словно в какой-нибудь романтической комедии (и хотя испытания и бедствия еще впереди, постоянная аудитория тем не менее ожидает примирения, покаяния до того, как поползут титры). Однако люди действительно поступают так и в настоящей жизни, это факт, и я очень обрадовался, не найдя тому подтверждения в своем доме.

Разумеется, мне пришла в голову мысль позвонить в полицию. Она посещала меня каждые полминуты с того момента, как я услышал в трубке женский голос. Но я не позвонил, потому что очень легко представил себе, какой услышу ответ. «Ваша жена — взрослая женщина, сэр. Рабочий день еще не закончился. Кроме того, накануне вечером вы поссорились. Итак, чего же вы хотите?»

Я даже подозревал, что, если собираюсь разговаривать с копами в третий раз за день, мне нужны очень веские причины. И неизвестно куда ушедшей жены тут недостаточно. И подозрительного голоса в моем телефоне тоже недостаточно. Меня могли соединить не с тем номером, мне могло послышаться, а может, я вообще все выдумал от начала до конца по каким-то неизвестным причинам — все это просто подозрительно, странно и, вероятно, задумано с какой-то террористической целью.

Есть ли у меня другие доказательства? Были еще карточки, которые я получал. Сохранил ли я их? Конечно, нет. Я выбрасывал их, как только те появлялись, затирая робкие следы хаоса, пока не стало слишком поздно.

Он, разумеется, этого не знает, тот человек, который стоит за этими карточками и всем прочим, что успело со мной случиться. А ведь я мог бы сохранить карточки. У меня в машине также лежит ноутбук с папками и жестким диском, которые названы тем же словом. У меня имеется копия электронного письма, отосланного с моего адреса, ксерокопия квитанции о доставке книги с Amazon. И, как меня наконец-то озарило, кое-что еще: заказ столика в ресторане «У Джонни Бо» по случаю нашей годовщины. Джанин сказала, что я прислал ей письмо с просьбой заказать столик. В том не было ничего выдающегося — я частенько давал ей разные поручения, когда она, как мне казалось, начинала бездельничать больше обычного, — однако я так и не смог вспомнить, чтобы писал такое письмо. Кто-то явно начал рыться в цифровом аналоге моей личности еще до этой недели, собираясь сделать заказ на Амазоне. И тот же самый человек мог отправить письмо Джанин с просьбой заказать столик «У Джонни Бо».

Так что, скорее всего, я могу добавить это к списку странностей, хотя тогда мне придется согласиться с мыслью, что кто-то на редкость хорошо знаком со всеми моими привычками. Почему же я не обратил на это внимания с самого начала? Как я мог настолько увлечься своими махинациями с «Океанскими волнами», чтобы просто отмахнуться от происходящего?

Но, мысленно перечисляя все эти доказательства, я также прекрасно понимал, насколько те незначительны и как легко не заметить всего этого, когда голова занята другими делами. В этом-то вся суть. Каждое из этих свидетельств было словно крохотный перчик-чили, который я не только счел возможным проглотить, но и, по причине его крайне малых размеров, даже никому об этом не рассказал.

Правда, фотографии Карен — уже не мелочь. Это дело куда масштабнее, его труднее осуществить, но и отдача гораздо весомее. Фотографии просто обречены на то, чтобы их восприняли всерьез. Однако… только что я и сам понял всю их серьезность. Мое «доказательство», что кто-то намеренно вытащил меня из дома в тот вечер, чтобы сделать снимки, испарилось в тот же миг, когда Мелания заявила копам, что никогда не разговаривала со мной. И теперь, утверждая обратное, я выставлял себя не просто сказочником, но и откровенным лжецом.

— Твою мать! — внезапно выкрикнул я, выражая царящий в голове кавардак словами, эхом отдавшимися от стен.

Дом ничего не ответил. Он казался каким-то отчужденным, словно друг, которого ты случайно увидел издалека сидящим в обед за столиком перед кафе с кем-то другим из вашей компании — встреча, на которую тебя не пригласили. В том нет для тебя ничего оскорбительного. Однако что-то в этом зрелище — пока ты стоишь, замерев, на другой стороне улицы и вас разделяет поток машин — подчеркивает, что ты все-таки не в центре вселенной. Дом был просто дом, и жизнь — просто жизнь. И то и другое вроде бы по ощущениям принадлежит мне, однако в материи зияют дыры — а значит, вход, через который внутрь может пробраться чужак. Жизнь внезапно показалась случайным набором событий и людей, связанных тоже случайностью и стечением обстоятельств. Значит, твои друзья встретились, чтобы выпить, и ты вроде как тоже здесь, может даже, у тебя день рождения, — но значит ли это, что все вертится вокруг тебя? Нет. Все это могло получиться и в результате совпадения; возможно, те пришли сюда просто посмотреть по большому телевизору игру. А ты можешь ускользнуть в разгар вечеринки, они поудивляются минут пять, возьмут еще по пиву, сомкнут круг, и все будет так, будто тебя и не было. Ты можешь умереть. Пройдет несколько недель, и случится то же самое. Ты вовсе не причина, не конец и начало всего. Нет никакого дома. Нет никакой жизни. Есть только ты. Точка во времени и пространстве.

Я яростно потряс головой, пытаясь остановить хоровод мыслей. Разумеется, не дом виноват в том, что кто-то пробрался в него. Мысли вертелись в голове слишком быстро. Я понимал, что единственная надежда снова обрести контроль над собой — поговорить с кем-нибудь о случившемся. Но Стеф здесь нет.

В этом-то вся суть.

Глава 18

В половине шестого я сидел на стуле у бассейна. Раздвижную дверь за спиной оставил открытой — ту створку, за которой была гостиная, а не кухонная зона, — так что сразу услышал бы, если бы кто-нибудь вставил ключ в замок. Сотовый телефон лежал у меня на колене. Домашний телефон я положил на стол — осторожно перенес его, держа за край, обмотав руку бумажным полотенцем. Чувствовал я себя при этом крайне нелепо, но утешался тем, что будет гораздо хуже, если потом выяснится, что я затер отпечатки пальцев. Если дойдет до поиска отпечатков. Только не дойдет. Ну что тут такого? Моя жена еще не вернулась домой, вот и все. И потеряла свой сотовый. Или у нее сел аккумулятор.

Или случилось что-то еще.

За последние полчаса я перебрал множество «еще» и обнаружил в себе жилу необузданной фантазии, которую решил использовать, как только жизнь вернется в привычную колею, на благо своей карьере. В данный момент я старался убедить себя, что на самом деле, когда я звонил домой, мне ответила Стефани. Что это она произнесла слово «изменен» странным голосом, чтобы напугать меня. В самой убедительной версии этой фантазии я видел ее в легком подпитии, воодушевленной успехом утренней конференции. А теперь она отправилась за покупками, оттягивая момент возвращения домой. Я мог даже уверовать в свою фантазию, если бы сумел убедить себя, что Стеф знает, какое действие на меня произведет это слово, но это было трудно: она знала только об одной карточке, и тогда, да и потом, я не заострял на ней внимание. Но все-таки не хотел полностью отказываться от этой версии, потому что время шло, а все иные объяснения становились все менее и менее убедительными.

Я положил на стол рядом с телефоном визитку помощника шерифа Холлама. И даже назначил себе крайний срок. Шесть часов.

Было половина седьмого, а я так и не позвонил. Прошел всего час с того момента, когда Стеф обычно возвращалась домой, и я почти сумел убедить себя, что, если бы не все прочие обстоятельства, я еще не начал бы беспокоиться. Я просматривал бы блоги, корректировал бы свой план на шесть с половиной лет, слушал бы подкасты, одновременно виртуозно проделывая дополнительный комплекс упражнений. Просто поразительно, во что можно заставить себя поверить, и очень быстро, если по-настоящему задаться целью. Я даже сменил костюм на джинсы и рубашку, наверное, полагая, что, если буду одет как обычно, это как-то поможет делу — даже не знаю, о чем я думал.

Внезапно зазвонил мой сотовый телефон. Я сразу же увидел, что звонят с конторского номера «Недвижимости на побережье».

— Кто говорит? — осторожно поинтересовался я.

— Это Каррен. Слушай, я все еще на работе.

В обычный день я, естественно, спросил бы почему. Но сейчас мне было совершенно наплевать.

— Ясно, и что?

— Копы снова приезжали, — сказала она. — Насколько я понимаю, они хотели поговорить с тобой.

— Зачем? Зачем им разговаривать со мной?

— Этого они не сказали, но я так поняла, что история с Дэвидом Уорнером развивается. Они заставили меня подробно описать нашу с ним встречу еще раз, шаг за шагом. Выглядели очень озабоченными. Кстати, где ты? Ты просто вышел — и так и не вернулся.

— Поехал домой.

— Ясно. А почему?

Я должен был поделиться с кем-нибудь.

— Я не знаю, где Стефани.

— Ты должен был с ней встретиться?

— Нет. — Я уже пожалел, что заговорил об этом. — Она просто… Я не могу до нее дозвониться.

— В редакцию звонил?

— И в редакцию, и на сотовый, всюду.

— О, — протянула она, и я перестал сожалеть о начатом разговоре. В ее тоне не было и намека на иронию. — Очень странно. Вы ведь постоянно на связи, все время общаетесь друг с другом.

— Да, именно. Общаемся.

— Она на тебя злится?

Я помялся.

— Может быть.

— Это значит «да». Хочешь услышать женский совет по данному вопросу? Ты ведь надеешься его услышать?

— Нет. Я как-то вообще не думал, что у тебя найдется женский совет.

— Я, друг мой, не выставляю все, что у меня есть, напоказ. Самое ценное хранится в ящике для особенных клиентов. И ты получил право заглянуть туда за один только этот разговор.

— Ладно. — Я забеспокоился, не зная, что она скажет дальше, и не понимая, как дошел до того, чтобы выслушивать мнение Каррен Уайт по какому-либо вопросу.

— Если она действительно здорово разозлилась, то непременно захочет вернуться домой, хлопнуть дверью, устроить тебе разнос на повышенных тонах. Не стоит даже пытаться обойти этот момент, просто привяжи себя к рельсам и жди, пока бешеный поезд не промчится над тобой. Тем временем как следует подготовься: будешь говорить «прости» примерно в десять раз чаще, чем, как тебе кажется, ты в состоянии выговорить.

— А что еще?

— Что еще, я не знаю. Я понимаю, вам, наверное, кажется, что все мы, бабы, одинаковые, но на самом деле все мы немного отличаемся друг от друга. И тут уж ты сам должен знать, что еще Стефани захочет услышать от тебя.

— Нет, — коротко проговорил я. — Я не об этом. Я хотел сказать… что, если она не вернется?

Мне было странно разговаривать с Каррен в таком тоне, но не настолько странно, как я предполагал. Может быть, из-за фотографий, которые я видел, пусть по-уродски, однако явственно заявляющих, что у нас имеется что-то общее. Но часть моего разума сознавала, что если Стеф прямо сейчас вернется и застанет меня беседующим по телефону с Каррен, то тут же развернется и снова уйдет. Этот разговор надо заканчивать, пусть Каррен и хочет мне помочь.

— Если она не появится после полуночи, звони копам, — посоветовала она. — Можешь даже рассказать им о случившемся заранее, поделиться переживаниями, когда они приедут.

— Что значит «приедут»?

— Ой, извини, разве я не объяснила? Они уже едут к тебе домой. Прямо сейчас.

— Ты очень мне помогла, Каррен. Спасибо. Придется мне поговорить с копами, чтобы все прояснилось.

— Нет проблем. Я…

Она сказала бы что-то еще, но я отключился. Зашел обратно в дом. Налил в высокий стакан воды из холодильника, выпил медленными, размеренными глотками. Поставил стакан в посудомоечную машину. Развернулся и окинул взглядом комнату. Все было в полном порядке.

Но в следующий миг я сделал нечто странное. Сам не знаю зачем. Возможно, долгое ожидание в пустом доме излишне обострило все чувства. Я знал, что не совершил ничего дурного. И мысль о том, что придется объяснять это снова, вызвала во мне спазм и желание двигаться, стоило представить, как я сижу в доме, дожидаясь полицейских, — кому бы понравилось такое развлечение? С другой стороны, та часть моего сознания, которая помещалась не в голове, а в кишках, заявила: «Нет, не собираюсь я сидеть и ждать».

Я вошел в гостиную и взял блокнот. Написал записку:

Стеф!

Умоляю, позвони мне! Я искренне извиняюсь. Мне очень нужно с тобой поговорить как можно скорее. Люблю тебя. Целую.

Билл.

Я положил листок на стол рядом с телефоном. А потом вышел из дома.

Глава 19

— Ты, верно, думал, что это очень умный ход.

Уорнер вздрогнул, услышав голос Хантера. Он ведь прислушивался к каждому звуку, но этот гад снова возник внезапно, незамеченным. Это вселяло тревогу. Больше всего ему хотелось верить, что органы чувств работают правильно, что он еще в состоянии определить, где реальность, а где наваждение.

Он поднял голову и увидел Хантера, прислонившегося к дальней стене и наблюдавшего за ним. Тот стоял неподвижно. Казалось невероятным, что тот только что явился сюда из какого-то другого места. Должно быть, он все время был здесь.

— Это ты?

Хантер просто стоял у стены с окаменевшим, словно у тотема, лицом. Вид у него был не слишком жизнерадостный.

Уорнер устало перевел взгляд с Хантера на куски брезента, которые служили ему единственными окнами на протяжении семидесяти двух часов. Сначала он ненавидел их за то, что те закрывают вид, однако затем понял, что этот же брезент позволяет ему видеть то, что хочется. Свет, который пропускают сквозь себя полотнища, снова начал меркнуть. Сумерки творят на небе Флориды настоящие чудеса: закат расцветает нежными красками, пока с океана надвигается тьма. Пусть краски иногда слишком яркие, но что с того? Жизнь яркая штука. Жизнь большая.

Живи, твори, побеждай.

В молодости Дэвид много путешествовал, проехал по всему Западному побережью, там и сколотил состояние. Но, продав компанию, отправился прямиком в Сарасоту, даже не рассматривая другие варианты. Он твердо знал, что весь остальной мир являет собой лишь жалкую карикатуру на Солнечный штат. Ловушку для туристов. Праздничный край. Приемную Господа Бога. Уорнер был убежден, что, когда сидишь в правильном баре с холодным пивом и толстой кубинской сигарой, в хорошей компании, в мире нет места более похожего на рай. Он любил даже буфет Джимми — да ради бога, почему бы его не любить? — и в данный момент мог бы буквально убить за чизбургер оттуда.

Уорнер понимал, что должен что-то возразить на слова Хантера. У него всю жизнь были наготове ответы на любые вопросы. Но сейчас Дэвид понимал, что запас иссяк. Держать голову прямо было больно, но он знал, что, если уронит ее, тоже будет больно, к тому же он тогда будет выглядеть слабаком. А он не слабак. И всегда был в числе сильных, настоящих игроков, тех, кто сам творит свою судьбу, одним из тех, кто скрывается за занавесом. Да он сам владеет паршивым занавесом! Он сделал его сам. И нужно гораздо больше, чем привязать его к креслу и морить голодом и жаждой, чтобы лишить характера — пусть из-за этого жизнь стала гораздо труднее и даже из-за этого ему ночью являются люди.

Уорнер не знал, сколько было времени, когда он проснулся. Было уже очень темно. Последние пару дней он пытался определять время, прислушиваясь к звуку далекого движения. Машины не ездили, из чего Дэвид заключил, что наступили самые глухие ночные часы. В горле будто кто-то медленно и старательно проделал глубокие надрезы соленым ножом. Рана в ноге изредка подавала пронзительные сигналы, но все остальное время зловеще молчала. Его разум покрывала сетка сухих трещин, и когда время от времени он приходил в сознание, то всерьез пытался применить на практике ту чушь, что культивируют в Эру Водолея и о которой пару недель назад рассказывала ему Линн, лежа на супружеской постели.

Уорнер представлял, как его поливает дождем. Он представил себе, как целая туча собралась под сводом черепа, распухла, налилась сине-багровой чернотой, а затем разразилась молнией. Он представлял, как вода оросила его мысли, растекшись по пересохшим руслам, сначала ручейками, а потом быстрыми, бурлящими потоками.

Все это только усилило жажду. И еще спровоцировало приступ ненависти к Линн — короткий, яркий и полный едва ли не сексуального напряжения. И не потому, что Дэвид подозревал ее в причастности к похищению — он уже решил, что Хантеру вряд ли потребовалась бы подобная помощь, — а просто потому, что знал: прямо сейчас она лежит в постели, сытая, и сладко спит, не заботясь ни о чем на свете. Иногда они не встречались неделями, поэтому Линн даже не догадается о его исчезновении. А будет ли она вообще переживать? Конечно, до недавнего времени он ответил бы: да. Но сейчас уже не был настолько уверен. Они весело проводили время, она изначально искала человека его достатка для подобных тайных встреч. Но был ли он тем мужчиной, с кем Линн не в силах расстаться? Вдруг его исчезновение на самом деле будет для нее большим облечением?

Дэвид неожиданно решил, что созидание зрительных образов ему не помогло. Поэтому он открыл глаза и увидел сидящую посреди пола девушку со скрещенными ногами.

Он закрыл глаза, затем снова открыл.

Девушка все еще была здесь. На ней были надеты старые потертые джинсы и выцветшая куртка. И это не Линн. У Линн короткие волосы. У этой девушки волосы длинные, не по моде. Руками она обняла колени и смотрела куда-то вбок. В лунном свете вырисовывались черты лица, нежные, миловидные. Знакомые ему черты.

— Кейти?

Та не двигалась, даже не смотрела на него. В каком-то смысле это было совершенно не удивительно, потому что он знал, что Кейти мертва, и мертва уже давно. Но сейчас она была здесь. Он видел ее. Поэтому повторил ее имя, на этот раз громче.

Девушка медленно поднялась, однако по-прежнему не смотрела в его сторону. Когда она встала, на него повеяло каким-то запахом. Он не мог подобрать для него определения. И понял, что не хочет подбирать. Запах не сильный, но скверный.

Она слишком долго поднималась с пола. Наконец повернула голову, чтобы взглянуть на него. Радужные оболочки ее глаз были черными. Кожа на лице бледная и обвисшая. Ногтей на руках не было.

Она начала говорить:

— Помнишь то время, когда ты рассказывал, как тебе во сне пришла мысль: вот бы вдруг увидеть всех людей, с которыми когда-либо встречался или тусовался, и понять, считают ли они тебя привлекательным и хотели бы заняться с тобой сексом? И чтобы картинка получилась объемной, как в жизни, и все эти люди стояли бы кругом с тобой в центре, и чем ближе стояли к тебе, тем чаще, значит, думали о тебе и тем грязнее были их мысли на твой счет?

Она говорила тихо, бубнила на одной ноте, словно одурманенная или уставшая. Движения ее губ немного не совпадали со звуком, губы продолжали шевелиться еще секунды три после того, как голос уже стих.

— Я не помню, — ответил Дэвид.

— Ты никогда не помнишь того, чего не хочешь помнить.

— Может, я и говорил такое.

— Да, может.

Она подошла к нему, подволакивая левую ногу. Обошла слева, ступила за край дыры, но не упала. Она так и замерла в воздухе, после чего исчезла из поля зрения.

Уорнер сидел в кресле, вцепившись руками в подлокотники. По штанам растеклась моча, которой, как ему казалось, в его организме больше нет. Он знал, что попросту не мог видеть девушку, однако… А вдруг та вернется?

Она не вернулась.

Но он все равно уже больше не смог заснуть.

Ну а здесь и сейчас он оставил надежду подыскать остроумный ответ и вместо того задает вопрос, который вертелся у него в голове:

— Что ты сделал с Хейзел?

Хантер глядел невесело. Не похоже, чтобы тот собирался его обмануть. Скорее, он не хочет говорить на эту тему. Значит, Хейзел мертва. Уорнер помнит, какой она была двадцать с лишним лет назад, когда тот впервые увидел ее. Жена одного из самых крупных здешних дельцов, в общество которых он пытался пробиться. Изумительно ухоженная женщина немного старше его. Ему не раз казалось, что та поглядывает на него особенным образом, но, наверное, ошибался — они с мужем были очень близки. Вообще их круг сложился задолго до того, как к ним присоединился Уорнер, а положением в таком обществе не рискуют ради пары случайных совокуплений.

— Я помню Уилкинса, — произнес Хантер. — Он казался вполне приличным человеком. Неужели он действительно принимал в этом участие?

— Участие в чем?

— Ты знаешь.

Сидящий в кресле собрался с силами.

— Знаю. Но мне кажется, что ты до сих пор ничего не понял.

— Не хочешь меня просветить?

— Нет.

— Я так и думал. Поэтому оставлю тебя еще на какое-то время. Мне предстоит работа. Надо все прибрать. И виноват в этом ты. Снова затеял какую-то дурацкую игру?

Уорнер посмотрел на него.

— Да, — сказал Хантер. — Она рассказала.

Когда Хантер оттолкнулся от стены, собираясь уходить, пленник в кресле ударился в панику.

— Ты, задница, у меня имеются друзья! Другие, не этот стариковский клуб. Друзья с неограниченными возможностями. Я исполняю свои обязанности по отношению к ним. Они мои должники. Тебя похоронят и сожгут твою могилу!

— Это уже было, — сказал Хантер. — Быть похороненным не так уж страшно. Сколько бы земли ты ни наваливал на человека, он все равно найдет способ выбраться наружу.

— А что, если они все же сделают это? Ты навсегда останешься дерьмом. Я же всегда буду тем, кто я есть.

— Это верно, приятель, и, должно быть, сейчас эта мысль здорово тебя утешает.

Хантер подошел, внимательно посмотрел на человека в кресле, и Уорнер смутился и испытал замешательство, заметив в его глазах что-то похожее на сострадание.

— Ты принадлежишь к старой школе. Но даже старые псы вроде тебя время от времени обучаются новым фокусам.

Он поднял с колен Уорнера бутылку с водой и отвинтил крышку. Отпил глоток, и пленник в кресле подумал: да, разумеется, все это лишь для того, чтобы еще раз помучить меня. Однако Хантер опустил бутылку и поднес ко рту Уорнера.

Опасаясь — и зная, — что это просто обман, но от отчаяния не в силах сопротивляться, Уорнер жадно потянулся к бутылке. Хантер приблизил горлышко к его рту, аккуратно наклонил. Вода медленно, непрерывной струей потекла ему в рот. Он явственно чувствовал, как та стекает по пищеводу и попадает в желудок. Хантер держал бутылку, постепенно меняя угол наклона, чтобы вода текла непрерывно, пока бутылка не опустела. Затем он смял ее, убрал в карман и подошел к тому выступу над ямой, где забирался накануне.

— Спокойной тебе ночи, Дэвид.

Пытаясь побороть подступающую тошноту, Уорнер повернул к нему голову.

— Она ведь сказала тебе что-то еще.

Хантер улыбнулся.

— Я вернусь.

Он сел на край дыры и уже собирался спрыгнуть, но задержался, будто ему в голову только что пришла мысль.

— Да, еще одно, — добавил он. — Проезжая по Лонгбот-Ки, я кое-что заметил. Не знаю, что это значит, но может, ты знаешь. Похоже, копы сильно заинтересовались твоим домом. Там стояло четыре или пять машин. И еще пара фургонов криминалистов. Больно много суеты вокруг пропавшего человека, пусть даже и очень богатого.

Он подмигнул, а потом исчез.

Вода все изменила. В голове у него прояснилось. Уорнер понимал, что это временно, и по неизвестной причине ему представился верный пес, запертый в доме со старым, умершим хозяином; тот лакает кровь из тела, прогрызает дырку, засовывает туда нос, кусает… Короче говоря, здорово. Мясная жила. Но когда она кончится, то уже навсегда.

Он почувствовал себя вполне сносно. Мысли уже в состоянии были сопротивляться самим себе, обращаясь к золотым денечкам. Его разум могучими руками поднял перед его мысленным взором счастливые моменты. Он мог подержать их, покрутить так и сяк, рассмотреть прошлое под любым углом. Еще недавно такие воспоминания сопровождались бы слабыми уколами совести и сомнениями. А сейчас? Нет нужды, нет места и времени. Он имеет право быть тем, кто он есть и будет всегда.

Он посмотрел прямо перед собой широко открытыми глазами. Спустя какое-то время они начали болеть, вступая в сговор с подступающими сумерками, и края комнаты расплылись.

Когда появлялись женщины, Уорнер понимал, что те были всего лишь плодами его воображения. Он не был уверен насчет Кейти, но знал, что остальные фигуры, начавшие возникать на периферии его зрения, были всего-навсего порождениями памяти. Он вспомнил, что действительно носился с мыслью о подобном каталоге, о котором напомнил ему призрак Кейти. Но знал, что его разум сейчас подсовывает ему совсем другое, эти образы, заполнившие пространство, принадлежат вовсе не тем, кто его любил и хотел. Уорнер сыграл в их жизнях совсем иную роль, и их так много. И даже не подозревал, сколько их на самом деле.

Он не боится.

Но он ведь и не дурак.

Подготовившись, он вцепился в края подлокотников обеими руками. Уперся в пол пятками. Закрыл глаза и оттолкнулся, немного отрывая от пола передние ножки кресла.

Затем с силой откинулся на спинку.

Кресло покачнулось, раз, другой, а затем медленно перевалилось через край.

Глава 20

Далеко я не уехал. Оказавшись на главном шоссе и не повстречав по дороге полицейской машины, я немного успокоился. Я понимал, что совершил не слишком умный поступок, но и на дерзкий побег, достойный внимания Си-эн-эн, это тоже не тянет. Откуда мне знать, что ко мне едут копы? Да, конечно, я знаю от Каррен, но они-то пока не знают того, что я знаю. К тому же им бы следовало сначала мне позвонить, так? Нельзя же ждать от человека, что тот будет сидеть на одном месте, как будто у него нет дел. У меня своя работа. Я должен был встретиться с клиентом, сходить к зубному; у меня встреча, касающаяся раскрутки бренда, астрологический «фрагфест» в Брадентоне. Я должен успеть… черт его знает что еще!

Потому меня нет дома. Можете объявлять розыск.

Я доехал до деловой части Сарасоты, развивая по пути одну мысль. Мысль была не самая блистательная, но другой не было, и хоть какое-то обещание позитивного и простого действия в данный момент казалось прекрасным планом, а еще отличным оправданием, чтобы не сидеть дома.

Я остановился на Фелтон-стрит и прошел квартал до офиса «Пляжа». Сквозь большие стеклянные двери я видел, что кто-то до сих пор сидит за столом, но когда попытался войти, оказалось, что двери заперты. Девушка оторвалась от своего компьютера и покачала головой, как и все секретари на свете, наделенная от Бога властью пускать и не пускать.

«Мы закрыты. Такой закон».

Я устроил пантомиму, означающую, что я знаю, уже есть шесть часов, они закрыты, но мне все равно до зарезу надо с ней поговорить и я не скоро откажусь от этой идеи. Она довольно долго истолковывала мои жесты; возможно, просто не отличалась сообразительностью. В конце концов девушка нажала кнопку, и дверь щелкнула.

— Мы закрыты, — первое, что сказала она, как только я перешагнул порог.

— Я знаю и отвлеку вас всего на секунду. Я муж Стефани Мур.

Почтительность девушки выросла процентов на двадцать — Стеф старший редактор в их журнале.

— А, ясно, добрый вечер.

— У меня испортился телефон. Я должен был встретиться со Стеф, но не могу вспомнить, где мы договорились. Она присылала мне сообщение, но я никак не могу открыть меню. И дозвониться до нее тоже не могу. Она случайно не упоминала, куда собирается сегодня вечером или что-нибудь в этом роде?

Секретарша старательно сверилась с разнообразными бумажками, разбросанными по столу и пришпиленными рядом с монитором.

— К сожалению, нет.

— Ладно, последняя надежда — есть у вас телефон Сьюки?

Я искал его дома, пока тщательно осматривал комнаты на предмет каких-нибудь странностей, но в ноутбуке Стеф номера не оказалось.

— Мне не разрешено разглашать подобную информацию.

— Разумеется. — Я схватил со стола ручку и листок бумаги и принялся писать. — Вот это мой сотовый. Окажите мне услугу, перешлите мой номер Сьюки по электронной почте или через смс, попросите ее перезвонить мне.

Я вышел на улицу. Я не знал, выполнит ли секретарша мою просьбу, да может быть, это не так уж и важно. Что же дальше?

Возвращаясь к машине, я заметил вдалеке вывеску бара и понял — вот что дальше.

В баре «У Кранка» под конец рабочего дня было многолюдно, и я даже не пытался найти местечко в кондиционированном помещении, заняв вместо того столик на террасе. Дожидаясь, пока принесут пиво, я в миллионный раз набирал номер Стеф. Снова нарвавшись на голосовую почту, я сжал телефон с такой силой, что маленькая пластмассовая коробочка едва не треснула. Я не стал оставлять очередное сообщение. Зато заметил, что аккумулятор в телефоне здорово сдал за день и заряжен только наполовину. Что вселило в меня новую тревогу, которая была мне вовсе некстати. Правда, я заряжу телефон, когда наконец окажусь дома. Я ведь вовсе не подался в бега или что еще. Я уже скоро вернусь домой. Именно так.

Также некстати было и то, что три женщины уселись за соседний столик и немедленно принялись курить. Если вы никогда не пытались бросить курить, вам не понять, насколько это паршиво. Вы можете много месяцев не брать в руки сигарет, преодолеть зависимость, выработать новые привычки, но затем в один прекрасный день вы видите, как кто-то радостно сосет раковую палочку, и вы, сшибая с ног стариков и детей, кидаетесь за пачкой сигарет, смутно сознавая, что этот миг постоянно маячил у вас на горизонте, поджидал, когда вы протопчете к нему дорожку. Парень за прилавком берет у вас деньги, переходит к следующему покупателю, не сознавая значимости только что свершившегося события, не замечая, как у него на глазах только что рухнул фасад, возведенный благодаря титаническим усилиям, внутренним диалогам и самоотречению.

Может быть, любая боль и разочарования, с которыми мы сталкиваемся в жизни, существуют ровно потому, что мы сами их изобретаем, потому что наши рецепторы всегда наготове и в ожидании.

Может, мне стоит просто взять и закурить, и пошло все к черту?

Я развернулся к дамам за столиком. Едва не попросил у одной из них сигаретку. Но не попросил.

Я развернулся обратно, переживая не триумф, а смутное и злобное ощущение потери. По счастью, появилось пиво, и я вместо этого выпил половину бокала. Оставшаяся половина быстро последовала за первой, поэтому я заказал еще.

И так и пошло, а Стеф все не звонила.

Через час я приступил к четвертому пиву и понял, что лучше бы, чтобы оно было последним. Солнце шло на закат, но духота все усиливалась. Терраса между тем опустела. Соседки-курильщицы тоже ушли, что помогло мне собраться с мыслями, и в итоге я вспомнил, что сказал мне во время обеденного перерыва Кевин. Он сказал: проще всего объяснить происходящее тем, что кто-то непосредственно воспользовался моим ноутбуком. А это подразумевает некую личность, которая могла без труда достать мои пароли и (или) учетные записи.

Стефани. Ну разумеется.

Не укладываются сюда только фотографии. Конечно, Стефани могла бы закачать их на мой компьютер. Она даже, наверное, могла и сделать их.

Но зачем? С какой целью устраивать мне разнос за то, чего я не совершал? Поверить в то, что все подстроил Дэвид Уорнер, было трудно. В то, что это могла сотворить Стеф, попросту невозможно, и без веских доказательств… С другой стороны, сложно представить, каким образом Уорнер смог бы закинуть папку в мой компьютер. Я плохо разбираюсь в технике и вообще не понимаю, как можно засунуть файлы в чужой компьютер на расстоянии. Я вдруг осознал, насколько смутно осознаю возможности и границы тех технологий, которым запросто доверил управлять своей жизнью. В прежние времена под личностью подразумевалось твое лицо и как минимум подпись. Теперь же личность состоит из набора паролей, на выбор которых тратится куда меньше времени, чем на выбор имени для кошки. Узнай мой пароль — и станешь мною — во всяком случае, функционально; мы ведь то, что мы делаем, или то, что, как кажется, делаем.

Я не мог поверить, что подозреваю в подобном собственную жену. От пива я сделался усталым и раздражительным, и меня все больше охватывала тревога, гнусным образом похожая на панику. Не было смысла и дальше сидеть здесь — во всяком случае, когда под боком стоит машина и сам ты дошел до точки. Я попросил счет и отправился в уборную.

Когда я возвращался через бар обратно, то снова попытался дозвониться до Стеф, с тем же успехом. Опуская телефон, я внезапно принял решение. Я последую совету Каррен Уайт. Позвоню в полицию и скажу: до меня дошли слухи, что они хотят со мной поговорить. А когда мы встретимся, я признаюсь, что целый день не могу найти жену. Их реакция — которая, как я надеялся, будет не особенно бурной, — наверное, немного успокоит меня.

Я кивнул своим мыслям, радуясь, что принял решение, и потянулся к бумажнику, чтобы достать визитку помощника шерифа. Случайно я поднял глаза и увидел, что официант несет к моему столику поднос со счетом.

А у него за спиной, на другой стороне улицы, я увидел прохожего.

Это был Дэвид Уорнер.

Глава 21

Я замер на пару секунд, после чего рванул с места. Выскакивая с террасы, я слышал, как официант прокричал что-то, но сейчас мне было не до счета.

Дэвид Уорнер шел по другой стороне улицы. На нем даже был тот же самый пиджак, в котором он сидел тогда в баре: светло-зеленый, с широкими плечами, того сорта, что стоит тысячу баксов в каком-нибудь магазине на Серкл. Уорнер шел один, шагая расслабленной, уверенной походкой человека, который знает, что, если пожелает, сможет купить всю эту паршивую улицу.

— Эй! — прокричал я, перебегая дорогу перед носом у машин. Кто-то нажал на клаксон. Уорнер шагал дальше. Я понял, что он, скорее всего, не привык к подобному обхождению; ему даже в голову не пришло, что какой-то парень, перебегающий улицу, может так обращаться к нему. Тот направлялся к машине, стоявшей в двадцати ярдах впереди, и я прибавил скорости.

Подбегая к нему, я протянул руку и схватил его за плечо. Уорнер сразу меня узнал — я понял это по глазам.

— Что? — тем не менее спросил он. — Кто вы, черт возьми, такой?

— Я Билл, Билл Мур.

Он вытаращился на меня.

— Кто?

— Билл Мур. Риелтор. Несколько недель назад мы познакомились «У Кранка». Вы продаете дом. Во вторник встречались с моей коллегой.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите.

— Чушь!

Он начал пятиться от меня.

— Я не знаю, кто вы такой, но убирайтесь, пока я не позвонил в полицию.

— Я уже разговаривал с полицией. Они сами приходили. Они полагают, что вас нет в живых.

Двое прохожих проявили интерес к нашей беседе. Оба в грязных майках и в наколках — парни такого сорта обычно ошиваются в барах на шоссе, за пределами города. Дэвид Уорнер посмотрел на них, опуская руку в карман брюк.

— Чокнутый, — сказал он. — Первый раз его вижу.

— Не надо угрожать приличному человеку, — проговорил один из парней. Судя по его тону, он искал повода, чтобы начать драку.

— А я ему и не угрожаю. Я всего лишь сказал…

Но тут вперед выступил второй, встал между мной и Уорнером, который потихоньку отходил к машине.

— Слушайте, ребята, — сказал я, стараясь оставаться на свету. — На самом деле это вовсе не ваше дело. Я должен побеседовать с этим человеком, вот и все. Он меня знает.

— Никогда раньше его не видел, — заявил Уорнер и нырнул в машину. — Спасибо, молодые люди.

Он захлопнул дверцу, через несколько секунд прогрел мотор и тут же тронулся с места.

— Чтоб вас! — выкрикнул я. Я развернулся на сто восемьдесят градусов и побежал обратно. Не успел пробежать и десяти футов, как наткнулся на официанта из бара.

— Не пытайтесь от меня сбежать, сэр, — начал он. — Вы должны…

Я раскрыл бумажник и сунул ему банкноту. Понятия не имею, какого достоинства. Двое парней стремительно приближались ко мне, решив, что я натворил достаточно и вполне заслуживаю возмездия, хотя истинный виновник уже давно убрался со сцены.

Уорнер тем временем пытался вырулить на шоссе.

Как оказалось, бегаю я быстро. Все это время я неукоснительно приближался к машине. Обогнул угол здания в тридцати ярдах впереди, держа наготове ключи. Выбежал прямо на шоссе — с трудом разминувшись с проезжающим грузовиком — и оказался перед водительской дверцей. Нырнув в машину, я запер центральный замок, и оба преследователя заколотили кулаками по крыше, оглушая меня раскатами металлического грома. Я нажал на педаль, дал задний ход, отчего парни лишились равновесия и разразились бранью, а затем рванул по подъездной дороге прямо на улицу, срезая угол, чтобы выехать на шоссе на светофоре сразу за баром. Я видел авто Уорнера в конце улицы; тот дожидался, пока сможет выехать направо, на бульвар.

Между нами было слишком много машин, и я не знал, успею ли повернуть вместе с ним, пока горит зеленый, поэтому сразу завернул направо и проехал квартал. Казалось совершенно нелогичным терять его из виду, но я знал, что в этом есть смысл. Через перекресток я повернул налево — и выругался громко и грубо, увидев, какое движение на Первой улице. Мне ничего не оставалось, кроме как влиться в поток и надеяться на лучшее.

К тому моменту, когда я добрался до Тамиами, я почти отчаялся, поэтому, увидев, как машина Уорнера проезжает перекресток, направляясь к мосту, я снова закричал, на этот раз испустив животный крик радости.

Я вжал педаль в пол раньше, чем переключился светофор, перелетел перекресток и выехал на бульвар Ринглинга. По дороге едва не врезался в очередной грузовик, а в следующий миг понял: я знаю, куда направляется мой объект — домой, скорее всего, — поэтому мне нет нужды рисковать жизнью.

Но только он повернул не туда.

Я ехал за ним по мосту, через Берд-Ки до самого Сант-Армандс Серкл, ожидая, что тот повернет направо и поедет вдоль берега на Лонгбот.

Вместо того он повернул налево. Для меня это стало полной неожиданностью, и я слишком поздно нажал на тормоза. Уорнер, должно быть, понял, что я преследую его, потому что попросту обогнул остров и свернул на боковые улицы.

Я отлично знаю здешние дороги — продал в этом районе не один дом, — но все-таки потерял его.

Минут пятнадцать я ездил по параллельным улицам, но он каким-то образом смылся. Запутал следы и, скорее всего, отправился обратно через мост на материк. Постепенно я лишился недавнего задора, и чем медленнее ехал — и чем больше адреналина утекало из организма, — тем отчетливее я понимал, что здорово пьян. По идее, я не должен был так напиться с четырех бокалов пива, просто вечером ничего не ел, а если подумать, то не ел ни утром, ни днем. Все это время я трудился как проклятый, и последнее, что помню из съеденного, — полвазочки замороженного йогурта… вчера днем.

Я резко свернул на второстепенную дорогу в полумиле от Серкла. Улица была не похожа на другие, однако на ней стояли все те же дома стоимостью от девятисот пятидесяти тысяч до миллиона двухсот тысяч долларов. Во дворе одного из домов хозяин поливал растения. Заметив, что я сижу, уставившись перед собой, как будто меня отключили от розетки, он приблизился к водительской двери. Голос у него был сочувственный.

— С вами все в порядке, приятель?

— Точно не знаю, — ответил я. — Но спасибо, что спросили.

Я сдал назад, осторожно развернулся на сто восемьдесят градусов под его спокойным и внимательным взглядом и медленно покатил в сторону Серкла.

Я хотел просто выпить кофе. Однако когда я уселся за столик перед рестораном «У Джонни Бо», официантка — не та, которая обслуживала нас со Стеф, — случайно упомянула пиво в числе прочих напитков. Я знал, что это плохая идея и мне будет не преодолеть десять миль до дома с таким уровнем алкоголя в крови, но иногда просто надо взять и сделать. Сегодня явно был такой день.

Аккумулятор в телефоне сел до двадцати процентов. Это означало, что изображение батарейки начало мигать оранжевым цветом. Лучше бы этого не было. Я знаю, что аккумулятор садится. Одно деление из пяти — это знак, который я способен понять. Ну так пусть он и дальше будет зеленым! Появление тревожного цвета лишь способствует стрессу. Разумеется, от Стефани не приходило никаких сообщений — ни голосовых, ни текстовых. Было уже девять вечера, и меня все сильнее охватывала тревога.

Дожидаясь пива, я решил сделать то, что собирался сделать еще в баре. Гудки все шли и шли. Наконец трубку сняли.

— Помощник шерифа Холлам, — сказал тот, как будто рассеянно.

— Это Билл Мур.

— Где вы?

— Он никуда не пропал, — сказал я.

— Кто, сэр?

— Дэвид Уорнер. Я только что его видел.

— Этого не может быть, сэр. Хотя мы бы хотели поговорить с вами о нем. На самом деле мы даже заезжали к вам недавно.

— Я не дома.

— Это мы поняли. Где вы?

— Уехал в Санкт-Пет, — солгал я. — В «Ла Скала». Деловой ужин. — Я неправильно произнес название ресторана, сделав ударение на «ла» во втором слове.

— Ясно. Вы выпивали, сэр?

— На самом деле это вас не касается, помощник шерифа.

— Касается, если вы собираетесь ехать обратно на машине.

— Я возьму такси. Слушайте, хватит мне рассказывать о вождении в нетрезвом виде. Какого черта вы делаете вид, будто Уорнер пропал, если тот никуда не пропадал? Я только что его видел, полчаса назад. И с ним разговаривал. Но он сел в машину и смылся.

— Где это случилось?

— На Фелтон-стрит. Я пытался с ним поговорить, ну, объяснить как-то, что люди переживают, но тут вмешались какие-то уроды, и он смылся.

— Похоже, встреча была волнующая. Я надеюсь услышать о ней во всех подробностях. И шериф хочет непременно поговорить с вами завтра, сэр. Вы предпочли бы встретиться с ним на работе или дома?

— Почему вы меня не слушаете?

— Я слушаю. На самом деле слушаю очень внимательно и понимаю, что вы солгали мне о своем местонахождении — добраться из центра до Санкт-Петербурга за полчаса просто невозможно, особенно сейчас, когда на Тамиами такое плотное движение.

— Ладно, ладно. Извините. Вы правы, я не в Санкт-Петербурге. Я в городе, и я вне себя. Никак не могу найти жену. Но клянусь Господом, я действительно видел Уорнера. Он узнал меня, но не признался в этом, а потом сбежал. Он в добром здравии. Не знаю, кто там у него стрелял, но точно не в него.

— Как давно пропала ваша жена, сэр?

— Всего день, и я знаю, что заявлять рано. Но только исчезать вот так не в ее привычках. Обычно мы постоянно на связи. Вчера вечером мы повздорили, но это все равно не причина.

— Что послужило поводом для ссоры, сэр?

— Ерунда.

— Ладно. Обычно мы заводим дело, выждав дольше. Но на всякий случай я проверю сегодняшние рапорты. Если завтра, когда мы встретимся, она все еще не объявится, мы займемся делом всерьез.

Я понимал, что это самое большее, чего можно добиться от копа, — на самом деле он отнесся с большим пониманием.

— Спасибо. Давайте я оставлю вам свой номер.

— Он уже у меня на экране, мистер Мур.

— Верно. Разумеется.

— Я бы посоветовал вам завязывать с выпивкой и ехать домой, мистер Мур. Вы в состоянии?

— Да, я поеду.

— Отлично. Кстати, когда окажетесь дома, может, позвоните мне? Тогда я буду знать, где вас искать, на тот случай, если что-нибудь узнаю о вашей жене.

Я пообещал ему, но, заканчивая разговор, пришел к выводу, что, если вернусь домой, скоро у меня под дверью появится полицейская машина.

Поэтому я заказал еще пива.

Это не входило в мои планы. Я просто заказал пива.

Глава 22

Когда Уорнер очнулся на этот раз, он понял, что вокруг него все изменилось. Сильно изменилось. Для начала что-то случилось с силой притяжения, потому что его тянуло куда-то в сторону. До сих пор неизменное положение тела тоже изменилось, и он почувствовал себя не таким скованным. Вдобавок к боли в бедре, с которой он, как ни ужасно, свыкся, нити дискомфорта тянулись от левой руки и кисти, от затылка и поясницы.

Затем Дэвид вспомнил, как это все могло получиться.

Он упал спиной с двенадцати футов на бетонный пол, привязанный к тяжелому креслу.

Поразительно, но он не погиб.

Во всяком случае, пока.

Дэвид всмотрелся в темноту и убедился, что теперь действительно видит снизу тот полуэтаж, на котором провел последние двое суток.

Он повернул голову вправо, затем влево. Болело сильно, но с болью он справится. Попробовал подвигать руками. Те по-прежнему были привязаны, но теперь не так туго. Кресло разбилось.

А если теперь вот так?

Он не спешил. Повращал правым плечом, а затем начал вытягивать кисть руки из-под пут. Запястье было туго перехвачено, но десять минут трудов — и рука высвободилась.

Дэвид поднес ее к лицу, медленно вращая кистью. Рука снова свободна! Он рассмеялся — в глубине горла родился сухой протяжный свист. Этот звук он производил, пока ему не показалось, что его вот-вот стошнит. Голова кружилась. Но останавливаться еще рано.

Уорнер пошарил по телу и принялся распутывать парусиновые ленты на другом запястье. Один из подлокотников совсем развалился, и левая рука была свободна уже через пять минут. Он поднес к лицу обе руки, пытаясь понять, как закреплена парусиновая лента у него на шее. Прошло минут двадцать или больше, а он так и не освободился от нее, но затем, случайно коснувшись, он обнаружил, что верхняя поперечная перекладина в спинке кресла сломана, и, двигая головой из стороны в сторону, сумел высвободиться. На шее остался висеть обрывок парусины, но это уж он как-нибудь переживет. В мире, где падение не убило его, он был готов приспособиться к любым мелочам, сопутствующим спасению.

Дэвид уперся в пол обеими руками и надавил спиной, пытаясь понять, насколько сильно пострадала нижняя часть кресла. Кресло дернулось вместе с ним, значит, повреждения не такие уж глобальные. Однако после серии толчков, поворотов и вращений оно начало разваливаться. Все прошло относительно легко, потому что он почти не чувствовал правой ноги. Конечно, длинную дистанцию с такой ногой не пробежишь, зато в данный момент отсутствие чувствительности здорово упрощает жизнь, а ведь иногда данный момент и есть самое главное.

Дэвид вытягивался, дергался. В голове что-то медленно заворочалось, вращаясь по кругу, что, наверное, не предвещало ничего хорошего. Время от времени он всхлипывал. Тошнота усиливалась, начались позывы на рвоту. Пережив спазмы, он снова принялся за дело.

Примерно через сорок минут Дэвид был свободен.

Перекатившись на живот, он пополз вперед, пока ноги не освободились от обломков кресла. Оказавшись под самой стеной, с трудом оглянулся. Было совсем темно, однако куча деревянных обломков посреди комнаты достаточно хорошо выделялась и походила на остатки реквизита какого-нибудь иллюзиониста вроде Копперфильда. Когда-то к этому был накрепко привязан человек. Смотрите же, теперь его там нет!

Однако бегство не прошло безболезненно. Из нескольких порезов текла кровь, два пальца на левой руке, судя по ощущениям и их внешнему виду, были сломаны; голова до сих пор кружилась, медленно, непрерывно, как будто его сознание пыталось вытечь через забитый сток. Болело абсолютно все, и не покидало настойчивое ощущение, что травмы могут оказаться непоправимыми.

Однако же он жив. Что дальше?

До того он преследовал одну простую цель. Для этого и свалился в дыру, полный решимости достичь ее. Но вместо того оказался этажом ниже.

Смерть представлялась простой. Его нынешнее положение — наоборот.

Дэвид медленно поднялся и прошел через первый этаж, все время держась за стены, чтобы не упасть. К тому времени, когда он добрался до двери с амбарным замком, его нога отменила мораторий на боль. В точности как и память. Он во всех подробностях припомнил, почему ему казалось разумным покончить с собой.

Если копы роются у него в доме, значит, повреждена не одна система и с прежней жизнью покончено. Он не может вернуться домой.

Тогда куда ему деваться?

Всего неделю назад Уорнер знал, что может позвонить друзьям. Тому клубу стариков, членом которого он являлся почти двадцать лет. Однако проведя три дня в другом мире, он понятия не имел, что там случилось: что им известно, о чем они догадались, насколько сильно разозлились, на что они готовы, чтобы добраться до него.

Связаться с ними, возможно, будет равносильно тому, чтобы отдать себя на растерзание стае псов. Пусть старых, ослабевших, но все-таки псов.

Рядом с дверью были сложены стопкой матрасы. Уорнер спешно опустился на них. Его костям не понравилась смена положения, но он нуждался в отдыхе. Ему требовалось подумать. Он осторожно похлопал по карманам некогда серых спортивных штанов, которые теперь были сплошь в пятнах крови, пота и мочи. Телефона не оказалось. Конечно же, Хантер его забрал. И денег нет. Ничего нет.

Только он сам.

Дэвид вдруг понял, что от него жутко воняет. Подняв голову, он заметил, что висячий замок, прикрепленный к листу строительного картона, отперт. Должно быть, Хантер его сломал. Он, конечно, мог бы поменять замок на свой собственный, но, очевидно, эта мысль не пришла ему в голову. К чему утруждаться, когда пленник привязан к креслу? Да к тому же ты неудачник, а некоторые люди сделаны из прочного материала!

Конечно, он выжил по счастливой случайности. Но ведь человек сам кузнец своего счастья, разве не так? Даже теперь, в эти последние времена, даже когда мир окончательно спятил…

Игра еще не закончена.

Он сорвал замок. Тот упал на пол. Уорнер понял, насколько ослабел за это время, когда попытался сдвинуть импровизированную дверь. Он едва справился с задачей и чуть не свалился на пол, опрокинув дверь на себя. Наконец сумел ее отодвинуть с одного боку и протиснуться в получившуюся щель.

Оказавшись снаружи, он пошатнулся и заковылял по грязной строительной площадке между раковинами двух пятиэтажных домов жилого комплекса. Дотащился до середины, остановился, огляделся по сторонам. Уорнер стоял на плоском участке в пятьдесят квадратных ярдов; рядом выстроились аккуратным рядом какие-то недорогие строительные машины, накрытые брезентом. Если как следует прислушаться, то можно было услышать далекий шум океана.

— Да ты издеваешься!

Он оглянулся туда, откуда пришел.

Ну да. Теперь, когда он сориентировался на местности, никаких вопросов не осталось. Это жилой комплекс «Серебристые пальмы» на Лидо-Ки. Маленький по нынешним понятиям. На таком не сделаешь состояние, это просто один из проходных проектов, выполняемый одновременно с миллионом других таких же, — в том случае, если тебя не отстранит от дел трио старперов, вдруг решивших повернуться к тебе спиной. На самом деле это та самая стройка, которая — когда Уорнер обнаружил, что старики его обошли, — и вынудила его неофициально и тайком выйти из их чертова клуба и начать по-своему потешаться над старыми пердунами.

Хантер, конечно, не мог об этом знать. Просто жизнь сыграла одну из своих шуточек космического масштаба. Ха-ха. Очень смешно.

Уорнер медленно побрел вверх по склону, пытаясь найти телефонную будку. Он вспомнил одного человека, которому можно позвонить. И еще одного, если все пойдет совсем плохо, но это уж точно на самый крайний случай. Линн в этом списке не было. Он слишком далек от нормальной жизни и сам это понимает. Линн осталась во тьме, парящей до «периода в кресле».

Дэвид также сознавал, что его призраки все еще рядом с ним, и ближе всех Кейти, бредет вместе с ним по склону холма.

Ну и пусть.

Его как следует потрепали, но он пока еще жив.

Глава 23

Я сидел, глядя на свой телефон, — нет, я по-прежнему был не дома. Я только что снова набирал номер Стеф, оставил ей очередное сообщение, а заодно прослушал переданные. Ничего не обнаружил, кроме собственных тридцатисекундных записей, в которых явственно слышалась все возрастающая тревога, — график, отображающий мое душевное состояние начиная с полудня. Меня уже тошнило от звука собственного голоса, и мысленного, и в голосовых сообщениях, которым явно суждено остаться без ответа. Аккумулятор в телефоне разрядился до десяти процентов, и изображение батарейки стало красным, как пожарная машина, — это значит, что он может сесть в любой момент, может быть, даже на первых секундах настоящего телефонного звонка.

Я знал, что мне пора отправляться домой. Так посоветовал мне Холлам, и я в самом деле ощутил некоторое облегчение; во всяком случае, осознал, что хоть что-то сделал правильно, признавшись ему в исчезновении Стефани. И Каррен сказала мне, чтобы я сидел дома, если хочу побыстрее найти жену. Я и сам все это понимал, хотя бы просто потому, что вовсе не обязательно напиваться в Серкле, одном из главных районов, где я веду дела.

Но я понимал все это еще тогда, когда заказывал предыдущее пиво. И сожалел, что не отправился домой после первого же бокала в баре «У Кранка», не сидел сейчас в кресле, дожидаясь жену. Я был бы тогда в правильном месте, полный правильных ощущений: вот он я, здесь, готовый и жаждущий все разъяснить — а где, черт побери, ты, любовь моя? Но я оказался в неправильном месте, напился и явно намереваюсь и дальше грести в этом направлении, забираясь все дальше по неверному руслу.

— Неужели это один из тех телефонов, которые взрываются от пристального взгляда? Вот было бы здорово!

Я вздрогнул, поднимая голову.

Сначала мне показалось, что заговорил кто-то из сидящих за соседними столиками. Но затем я увидел стройный силуэт футах в десяти от себя, за рядом фонарей.

— Ты кто?

Она шагнула вперед. Кассандра. Локтем она прижимала к себе бумажный пакет с продуктами.

— А, — сказал я. — Извини. Я ушел далеко отсюда.

— И, судя по лицу, без карты. Можно присоединиться?

Она села рядом, и пакет лег ей на колени, словно хорошо воспитанная комнатная собачка.

— Так что же приключилось, мистер Мур?

— Приключилось?

— Просто интересно, чего это вы тут сидите в одиночестве. И сверлите взглядом телефон, как будто это действительно какой-то особенно гнусный телефон.

— Батарейка почти села, — сказал я. — А я… В общем, ничего хорошего, если она сядет прямо сейчас.

— Хотите зарядить?

— А ты знаешь как?

— Да вроде. Я же не из секты амишей.

Я ошалело посмотрел на нее, не понимая, как она может зарядить телефон на террасе ресторана. Она засмеялась.

— Придется предпринять небольшую прогулку до моего дома. Где имеется зарядное устройство для точно такого же телефона, а также множество технических приспособлений и прочей ерунды.

— Это далеко? Просто у меня тут рядом машина.

— Нисколько не сомневаюсь. Но — прошу, не принимайте близко к сердцу — мне кажется, сейчас для вас наилучшим выбором будет пешая прогулка. Прежде чем вы попытаетесь переместить металлическую коробку на колесах обратно на материк.

Я на минуту задумался. Да, мысль неожиданная, однако она права — я слишком пьян, чтобы садиться за руль, даже если поеду медленно и осторожно. Немного пройтись, зарядить телефон, забрать машину и — домой. Может получиться. В этом плане даже чувствуется некоторая упорядоченность.

— Отличная мысль, — сказал я.

Я вошел внутрь, отыскал свою официантку, расплатился. Заметил краем глаза другую официантку, ту самую, с памятного вечера; она стояла у противоположной стены. Официантка меня узнала и немного рассеянно кивнула. Я подумал, не подойти ли к ней, не спросить, вдруг она видела мою жену — ну, ту женщину, с которой я на днях ужинал на верхней террасе, — но в зале было слишком много народу, и я понимал, что покажусь просто пьяным и не в себе, поэтому не подошел. Я решил, что и без того сейчас кажусь пьяным и не в себе, не прилагая дополнительных усилий.

Кассандра стояла на боковой дорожке под уличным фонарем. Она как будто сошла с обложки какого-нибудь романа пятидесятых годов, наивная девочка в большом городе — точнее, сошла бы, если бы Серкл был не таким современным или если бы в те времена существовали эмо.

— Следуйте за мной, сударь, — сказала она.

Мы двинулись через Лидо-Ки. Здесь начиналась длинная прямая дорожка, идущая вдоль Бен-Франклин-драйв, мимо стоянки для посетителей пляжа и нависающих громад жилых комплексов. Остров Лидо маленький, интимный, его пляж представляет собой полумесяц из белого песка всего в полмили длиной. Но в дальнем конце остров неожиданно становится шире, деревья и кустарники тянутся на многие акры, имеются даже заболоченные участки вокруг пары больших, естественных (чертовски непривлекательных и кишащих мухами) проливов. Однажды весь островок, без сомнения, будет поделен между собой мелкими застройщиками, но пока что его южная четверть выглядит в точности так же, как и во времена динозавров.

Совсем стемнело, но воздух был теплым и нежным. В какой-то момент, примерно на середине пути вдоль шоссе, я на секунду остановился и нахмурился. Обернулся. Я почти всегда так делал, ходя этой дорогой, но до сих пор мне не удавалось отыскать нужное место.

— Ага, — сказал я в этот раз, чувствуя, как все сжимается внутри от узнавания. — Это здесь.

— Точно, я слышала, что где-то здесь хранится главная тайна бытия. Значит, вы ее нашли?

— Гостиница «Лидо-бич», — сказал я. — Она стояла здесь.

— Прошу прощения?

Я обернулся, чтобы взглянуть на нее, и почувствовал себя настоящим стариком.

— Когда я был ребенком, мы пару раз ездили во Флориду, — пояснил я. — И каждый раз останавливались в мотеле «Лидо-бич». В те времена остров еще не был так застроен, отдых здесь был недорогим, хотя в те времена казался просто роскошным. Вон на том углу стоял огромный старинный отель — там, где сейчас «Солнечные пальмы», — но он уже тогда был заброшен. А вон там…

Я указал на ряд законченных или почти законченных построек, выстроившихся вдоль пролива.

— Кажется, уже тогда здесь были два небольших кондоминиума, но в основном на этом месте стояли мотели. Теперь от них ничего не осталось, но каждый раз, когда я попадаю на эту дорогу, пытаюсь определить, где же находился мотель «Лидо-бич». И наконец-то сегодня понял — он здесь. Был здесь.

Я указал в середину небольшого, тянущегося к небесам комплекса и внезапно по-настоящему ощутил «Лидо-бич», отыскал свое место на планете и в памяти, понял, что именно здесь стоял не первой молодости мотель, выстроенный в форме подковы, — надо было проехать под навесом и свернуть направо или налево, чтобы остановиться перед двумя параллельными корпусами. Комнат было, наверное, с дюжину в каждом блоке, между ними бассейн и дорожка, ведущая на пляж. В мотеле имелась прачечная, зона для игры в настольный теннис со столом, на котором никогда не было сетки, и гудящие автоматы с мороженым и газировкой. Ни ресторана, ни бара, ни камеры хранения, ни комнаты для детей, ни консьержей. Просто место, где можно остановиться всей семьей и понежиться в солнечных лучах. Тогда еще не было известно, что солнце провоцирует раковые заболевания и его лучей необходимо избегать любой ценой. На мгновенье все показалось таким реальным, будто эти семейные каникулы были всего год или два назад.

Но я видел, что строение, вставшее на место «Лидо-бич», и само уже нуждается в покраске, а на одной стене не хватает изрядного куска штукатурки. Следующее поколение уже успело состариться. И я вспомнил, как всего пару дней назад старался убедить Тони Томпсона подновить «Океанские волны», но только никак не мог вспомнить зачем. Я знал, что буду снова говорить с ним на эту тему, но в данный момент это казалось куда менее важным, чем тот факт, что долговязый мальчишка с моим именем и ДНК когда-то ходил по этой дороге, не подозревая, что через двадцать лет его постаревшее «я» будет стоять на этом же месте, пьяное, потерявшее жену, обратившее свою жизнь в хаос. Было так странно сознавать, что тот мальчишка мог это сделать, остановиться на том самом месте, не ощущая, как мимо проходит его будущее «я». В конце концов, мы не могли бы вернуться, если бы прежде не ушли куда-то; значит, события необходимо состыковать. Как же он мог не заметить моей тени, стоявшей здесь? Может, просто не посмотрел в нужную сторону? Или не захотел прислушаться внимательнее? Или я все-таки уловил какой-то промельк, именно потому и вернулся сюда, чтобы отыскать путь обратно к себе? Я подумал, не задать ли мне подобный вопрос вслух, но решил, что и без того кажусь изрядно пьяным. И опустил руку.

— Идемте, — сказала Кассандра. Она подошла ближе и взяла меня под локоть. — Мне кажется, вам надо немного передохнуть, босс.

Мы шли еще десять минут, до самого конца дороги, проложенной вдоль шоссе. В том месте, где оно резко сужалось в два раза и, петляя, исчезало между пальмами и кустами в дикой части острова, стоял старый, обветшавший многоквартирный дом, немного отодвинутый от шоссе в глубину острова.

Кассандра провела меня через металлические ворота. Дом был трехэтажный, выстроенный подковой; посреди двора возвышалась сухая раковина давно умершего фонтана. Здесь были сплошные прямые линии и полукружья, и наверное, в тридцатых годах жить в этом доме считалось высшим шиком. Но теперь весь двор захватили заросли высокой травы, закрывая вид на дом с дороги. Куски некогда белой штукатурки отваливались от стен, обнажая розовую кладку. Я неоднократно видел этот дом раньше, считал его пережитком прошлого, который только и ждет появления какого-нибудь местного застройщика с грушей для сноса домов. Большинство зданий из этого района уже исчезли, в том числе и казино в стиле ар-деко, о котором местные до сих пор вспоминали с гордостью.

— Ты живешь здесь?

— Пока да. Тут почти никого нет, и это здорово. Мило и тихо. И отличная энергетика.

— Заброшенный корабль, вот на что это похоже.

— Без руля и далеко от дома.

Она повела меня по винтовой лестнице наверх, в конец правого крыла. Когда мы поднялись на последний этаж, я наступил на кусок отпавшей от стены штукатурки.

— Извините, — сказала Кассандра, вынимая ключи. — Уборщица давно не приходила.

— Может, ее съели крысы?

— Единственные крупные грызуны, которые здесь рыщут, — это стаи застройщиков, выжидающих удобного момента, чтобы уничтожить что-нибудь красивое и построить вместо него дешевое и доходное.

— Туше.

Полный сомнений, я шел за ней по галерее к двери. Пока она отпирала три разных замка, врезанных в дверь квартиры номер 34, я смотрел вниз, на заросший двор.

— Добро пожаловать, — сказал Кассандра, когда наконец щелкнул последний замок.

Короткий коридор вел в гостиную. Кассандра хлопнула по выключателю, и загорелись три небольшие лампочки, заливая углы желто-оранжевым светом. Справа оказалось две закрытых двери, и одна, забранная матовым стеклом, в глубине. У противоположной стены стояла односпальная кровать, заваленная подушками. Имелся импровизированный письменный стол, сооруженный из шлакоблоков и старой двери, несколько полок из кирпичей с досками. Стена была выкрашена какой-то темной краской. Здесь было полно компьютерной литературы, книг и журналов, какие-то части компьютеров и вообще много всякой ерунды, однако ни один предмет не казался неуместным, как будто все это было подобрано специально для этой комнаты.

— У тебя тут… аккуратно.

Та поставила на стол пакет с покупками, на мгновенье как будто смутившись из-за того, что в ее жилище пришел чужой человек. Несмотря на ее гонор, она, возможно, совсем недавно покинула родительский дом. Кассандра огляделась.

— Ну да, наверное. Я заслужила награду?

— Просто женщины не всегда такие. Я думал, всегда; но стоит познакомиться с одной, другой, и оказывается, что все обстоит не так.

— Ну что же, Билл, надеюсь, я уже могу называть тебя на «ты», — я рада, что восстановила твою веру в слабый пол.

Я почувствовал, что краснею.

— Нет, я не имел в виду, что женщины постоянно должны делать уборку.

— Ну, это понятно. Иначе когда бы мы занимались готовкой и шитьем?

Я решил замять тему и отправился в ванную. Она оказалась маленькой, но тоже очень аккуратной, в ней пахло незнакомым мне мылом. По сравнению с банным арсеналом Стефани у нас дома здесь ощущался явный недостаток женских штучек, и до меня дошло, что у Кассандры попросту не хватает на это денег. Я давно уже не общался с женщинами, у которых не хватает денег на их штучки. Я как следует умылся, отчего голова несколько остыла, но не прояснилась. Полотенце, которое я взял, немного отдавало запахом плесени, отчего я снова ощутил ностальгию и любовь. И решил, что все это каким-то образом вызвано полотенцем.

Вернувшись в гостиную, я увидел, что Кассандра открыла стеклянную дверь в глубине комнаты, за которой оказался миниатюрный балкон. Еще она сняла свое пальто и держала сейчас в одной руке шнур USB, а в другой — бутылку красного вина.

— Одно из двух тебе очень нужно, — сказала она, помахивая шнуром. На ней были черные джинсы и плотно облегающая многослойная блузка из черного кружевного полотна с небольшим вырезом и длинными рукавами. — Другое — не очень. Но выбор за тобой.

— Может, глоточек, — отозвался я деловито. — Пока заряжается телефон. А потом я пойду домой.

Она ловко подсоединила мой телефон к потертому ноутбуку на столе, дождалась, пока он чирикнул, сообщая, что получает питание.

— Все системы работают. Все, что нам остается теперь… сидеть и ждать.

Она налила мне полбокала вина, себе — полный и уселась на край самодельного дивана.

— Итак, друг мой?

Я чувствовал себя громоздким и неуклюжим — неопрятный старик в комнате молодой женщины.

— Что… итак?

Кассандра посмотрела на меня, поставив бокал на колено. Лицо ее было открытым, очень симпатичным, гладким.

— У нас есть немного времени. Ты, конечно, не обязан, но… не хочешь рассказать?

Глава 24

Через час я, к моему изумлению, рассказал ей довольно много. И об электронном письме с анекдотом, и о книге с Амазона, о том, что полиция утверждает, будто Дэвид Уорнер погиб, тогда как я своими собственными глазами видел его живым. К тому времени мы уже сидели на полу, привалившись к подобию дивана, и она заявила, что я могу, если пожелаю, называть ее Кэсс. В свое оправдание должен сказать, что снова пытался звонить и на домашний телефон, и на сотовый Стеф дважды. Время шло к полуночи, и мне казалось, что мир колеблется на весах. Полночь — самый подходящий повод, чтобы вернуться домой; примерно в это же время я вернулся с несостоявшейся встречи с Уорнером. Полночь может наступить неожиданно, если проморгаешь вечер. Однако стоит задержаться дольше это времени, и тебе либо придется запастись весомым и убедительным оправданием, либо… я не смог закончить мысль. Либо так, либо уйдешь по запутанным и опасным дорожкам.

— Да, все это очень странно, — сказала Кассандра, немного обдумав все, что я рассказал. Она снова подлила нам вина, и уже не в первый раз. — Таинственно и хитроумно, можешь так и записать себе.

— Да.

— Но чего я не понимаю, так это почему твоя жена так на тебя разозлилась. Ну, эта книжка с неприличными фотографиями, даже если бы ты ее заказал… Разве это такое уж преступление? У меня сложилось впечатление, что твоя жена не святоша и не сладкая дурочка, с чего бы ей так кипятиться?

Не знаю, было ли виновато красное вино после пива или что-то другое… Но я сунул руку в карман и вытащил флешку.

— Вчера вечером, — сказал я, — когда я пришел домой, она хотела забрать из моего ноутбука фотографии, сделанные на вечеринке у друзей. И вместо них нашла это.

Я собирался просто описать картинки в каких-нибудь нейтральных словах. Но Кэсс выхватила у меня флешку, встала, подошла к столу и сунула накопитель в ноутбук, не успел я опомниться.

— Подожди, — начал я, пытаясь подняться с пола. Однако пока я вставал, первая фотография уже появилась на экране.

— Плохой снимок окна в ночи, — прокомментировала Кассандра. — Да, я понимаю, почему это… Ага, а, теперь ясно. Поняла. Тра-ла-ла.

Когда появилась четвертая фотография — первая, на которой Каррен оказывается раздетой до пояса, — я уже стоял рядом с Кассандрой.

— Я это не фотографировал, — сказал я, преодолевая смущение. — Но на них стоит дата, тот вечер, когда меня не было дома.

— Где ты был?

— Гонялся за Уорнером, хотя его помощница уверяет, что понятия об этом не имеет.

Появилась следующая фотография.

— Кто эта красотка?

— Ее зовут Каррен. Мы вместе работаем.

Следующая фотография, лицом к зрителю и в фокусе. Я чувствовал себя крайне неловко оттого, что стою рядом с молодой женщиной и вместе с ней рассматриваю фотографии другой женщины, снимающей с себя одежду.

— И как это оказалось в твоем компьютере?

— Понятия не имею.

— Это из-за них ты встречался с Кевином?

— Я не рассказывал ему о фотографиях, лишь предположил, что у кого-то имеется удаленный доступ к моему компьютеру.

— И что он ответил?

— Что такое возможно. Хотя он склоняется к мысли, что у кого-то был непосредственный доступ.

— А эта женщина знает, что стала звездой?

— Нет.

— Ты ей не рассказал?

— Мне казалось, надо подождать, пока я сам не выясню, откуда именно эти фотографии взялись в моем ноутбуке, — проговорил я, понимая, насколько сомнительно такое оправдание.

— Гм, — пробормотала она, а потом придвинулась ближе к экрану. — А вот это любопытно.

— Что?

Ее пальцы несколько секунд бегали по клавиатуре, вызывая к жизни маленькие полупрозрачные окошки, которые всплывали и исчезали так быстро, что я не успевал рассмотреть.

— Ты не возражаешь?

— Против чего?

В следующий миг первая фотография всплыла на экране. Пара ударов по клавишам, и та увеличилась в размерах, сначала заполнив весь экран, затем увеличившись еще в два раза. Кэсс проехалась пальцем по сенсорному планшету, чтобы переместиться в нижний правый угол изображения, откинулась назад, наклонив голову, и прищурилась.

— Ага! — сказала она. — Я действительно такая умная, как все говорят.

Она закрыла окно и открыла другое, явно наугад выбрав картинку из папки. Три четверти изображения Каррен подверглись той же процедуре.

— Вот, опять. Видишь?

— Что?

Она нажала несколько клавиш, и изображение возникло в другом разрешении. Кассандра обвела курсором дату и время, напечатанные в углу.

— Посмотри на края этих цифр.

Я присмотрелся внимательнее.

— Ничего не вижу.

— Они не настоящие.

— Не настоящие?

— Цифры даты и времени, которые используются в цифровых камерах, весьма специфичны. Эти не такие. Края слишком острые, вокруг нет свечения. Камеры у разных производителей, конечно, разные, но я сомневаюсь, что это как-то влияет на вид цифр. Давай-ка проверим кое-что еще.

Очередная комбинация клавиш, и рядом с фотографией возникло узкое вытянутое окно, заполненное строчками обычного текста. Кассандра вела по строкам пальцем, бормоча что-то про себя.

— Есть.

— Что это такое?

— EXIF-информация к этой фотографии. Сейчас посмотрим другую. — Она открыла предыдущее изображение, и в боковом окне появились те же строки. — Браво! Нет предела моему совершенству!

— Я не понимаю, что ты мне показываешь.

— E-X–I-F, — повторила она по буквам, словно какому-то безграмотному болвану. — Это такой формат. Способ сохранить метаданные об изображении внутри самого файла. Когда делается снимок цифровой фотокамерой, то некоторая информация сохраняется в форматах jpeg или tiff, где ее легко увидеть. Обычно там фиксируется диафрагма, выдержка, фокусное расстояние, светочувствительность, а некоторые добавляют сюда же геопозиционирование. — Она нацелила тонкий палец в верхнюю часть окна с информацией. — Ну и, разумеется, здесь же фиксируются время и дата, когда сделан снимок.

Я посмотрел на дату у нее под пальцем. Затем на цифры в углу самой фотографии.

Они отличались.

— Погоди! — сказал я. — Судя по цифрам на фотографии, она сделана вечером двенадцатого, во вторник. А в информации EXIF стоит одиннадцатое. Это был понедельник.

— Вот об этом я и толкую.

— Но погоди… погоди минутку, — сказал я, начиная понимать. — Вечером в понедельник я был со Стефани в ресторане. Весь вечер. С самых сумерек. Значит, если фотографии сделаны в понедельник, они никак не могут быть сделаны мною, и она должна об этом узнать.

Кассандра вскинула руку.

— Не надо так волноваться. Формат EXIF в настройках камеры все равно что старая добрая наклейка с датой и временем. Если кто-нибудь настроит камеру на неверную дату, то и EXIF выдаст неверную информацию.

— Но я правильно выставляю дату и время.

— Не сомневаюсь. Только ты не сможешь это доказать. Ты ведь мог изменить настройки, прежде чем фотографировать, а потом вернуть обратно, преследуя какие-то личные цели. Эти цифры на самом деле не могут служить доказательством, когда именно сделаны фотографии.

— Но все равно это подозрительно; ведь будь с ними все в порядке, даты бы совпадали. Верно?

— Да. Кто-то подделал дату и время на фотографиях, чтобы привязать их к определенному моменту. Который…

Она вдруг резко замолкла, открыв рот. Хлопнула себя по лбу.

— Ну конечно!

— Что?

Казалось, ей неловко из-за собственной несообразительности.

— Какое слово постоянно попадается тебе на глаза? «Изменен»?

— Они изменили дату, это я понимаю, но…

— Нет, нет, не то. Не только это, дружище. Изменен не какой-то один элемент, даже не несколько. Это настоящий мод!

— Какой еще, к черту, мод?

— Вспомни. Я увлекаюсь играми, помнишь? Компьютерными играми, в режиме реального времени. Это ты должен был понять из наших предыдущих разговоров. Вспоминаешь?

— Да.

Кассандра посмотрела на меня с недоумением.

— И ты правда не знаешь, что такое мод?

— Нет.

— Ладно. Если пользоваться геймерским сленгом, то мод он и есть мод — модификация, — но на самом деле это гораздо больше. Это онтология, изменение всего мира. Это файл или патч, который ты добавляешь в компьютерную игру и который изменяет все окружение игрока — мира вокруг — самым глобальным образом. Идея не нова — появилась еще в шестидесятых, когда народ играл в Средиземье, основываясь на тексте.

— И насколько… изменяет?

— Когда как. Мод оружейный может привести к тому, что у персонажа из средневекового мира вдруг появится неограниченный запас стрел или даже ружье. Мод окружения, к примеру, может выкрасить мир вокруг во все цвета радуги, не останется ни деревьев, ни лошадей, ни гравитации. Понимаешь?

— Но у меня с гравитацией все в порядке, и ружья мне не дали.

— Но ведь что-то изменилось, правда? Некоторые люди стали относиться к тебе иначе из-за того анекдота, которого ты не посылал. Твоя жена уверена, что ты заказал том художественной порнографии — мало того, еще и врешь, — не говоря уже о том, что считает тебя способным подглядывать за коллегой по работе. Люди воспринимают тебя по-другому, ведут себя с тобой по-другому, и в итоге твой мир меняется тоже; события наслаиваются, как снежный ком, и ты с трудом за ними поспеваешь.

Я вникал в то, что она говорит, хотя и медленно.

— Но кому, черт возьми, все это нужно?

— Вот это главный вопрос. Какой-нибудь старый приятель? Собутыльник? Друг, которому известны подробности твоей жизни?

— На самом деле у меня… нет друзей. Таких нет.

— Правда? Никто не приходит на ум?

— Никто. У меня имеются сослуживцы. Есть знакомые. Я читаю блоги. На этом список заканчивается.

— Н-ну хорошо, — сказала Кэсс. — Наверное, тебе стоит об этом подумать. Дружба, она… знаешь, я слышала много хорошего об этой концепции.

Я чувствовал себя уставшим, пьяным и сбитым с толку.

— Пожалуй, мне пора домой. Прямо сейчас. Я должен показать эти даты Стеф, рассказать ей обо всем.

— Должен. Хотя тебя ждет долгая прогулка.

— Всего двадцать минут до машины.

— Честно говоря, приятель, что касается вождения машины, ты сейчас в еще худшей форме, чем раньше.

Она, конечно, была права.

— Ты знаешь номер какой-нибудь фирмы такси?

Кэсс усмехнулась.

— Давай спросим моего доброго друга, мистера Гугла.

И она спросила, и узнала номер, и я позвонил по нему, и там сказали, что вышлют машину.

Тем временем мы открыли еще одну бутылку вина. Нас охватило какое-то нелепое ликование, и в итоге мы снова оказались рядом на полу: я праздновал то, что нашел настоящее доказательство собственной невиновности и что хоть кто-то совершенно точно, безоговорочно, наверняка за меня; она же радовалась, что помогла мне найти это доказательство.

В конце концов голова окончательно затуманилась.

Помню, как из такси позвонили и сказали, что водитель то ли поломался, то ли его похитили, то ли еще что, но они вышлют другого. Помню, была открыта еще бутылка дешевого вина. Помню, как снова звонил по всем телефонам, где могла оказаться Стеф. Помню — бог знает, с какой целью, — делился своими планами подняться по социальной лестнице. Наверное, надеялся, что Кэсс одобрит, а мне теперь стало важно, что она думает обо мне. Та, по-видимому, понимала, что мои честолюбивые замыслы не превратили меня в дьявола во плоти.

Помню, ее телефон звякнул, она посмотрела на экран и не ответила. Я спросил ее, не такси ли приехало. Она сказала: нет, это Кевин.

— А ты ему нравишься, — сказал я. Я надрался до такой степени, что вообразил себя добрым дядюшкой, умудренным жизненным опытом. — На самом деле, ты ему очень нравишься.

— Я знаю. Но из этого ничего не выйдет.

— Не хочешь с ним разговаривать?

— Не сейчас, — сказала она, снова усаживаясь рядом со мной, кажется, немного ближе, чем раньше.

Я помню — но это уже только отрывками, вспышками, возникающими и гаснущими, как будто в памяти вдруг замельтешил стробоскоп, — что в какой-то момент Кассандра привалилась ко мне; помню, смотрел, как она затягивается сигаретой, но смотрел не на ее руку, а на два маленьких светлых полукружья под кистью.

— Мистер Мур… ты заглядываешь мне в вырез?

— Извини, — сказал я.

Она посмотрела на меня, улыбаясь.

— Ничего страшного.

— На самом деле я не имел в виду…

— Думаешь, я тебе откажу?

— Я… женат. И гораздо старше.

— Верно и то и другое. Но я тоже на самом деле не ребенок. Я сама принимаю решения и все такое.

— Я знаю, — сказал я, хотя и чувствовал себя настоящим стариком, крепко обнял Кэсс за плечи, чтобы показать, что воспринимаю ее всерьез.

Потом мы уже почти не разговаривали. Я сидел, наслаждаясь дымом от ее сигареты, теплом ее тела у меня под рукой, а в голове делалось все темнее и темнее; ее дыхание стало размеренным, и в итоге она заснула.

Я так и сидел, обхватив ее почти невесомое тело — ось, на которой в тот миг держался мир.

Прошло немного времени, Кэсс проснулась, сонно улыбнулась мне и встала с пола. Подошла к двери в спальню, остановилась на мгновенье, чтобы обернуться и посмотреть на меня.

Я снова провалился в сон, в какой-то момент очнулся, понял, что лежу на полу, а передо мной пачка ее сигарет. Подчиняясь первому импульсу, я взял сигарету, прикурил и жадно затянулся. Не помню, было мне приятно или нет, не помню даже, докурил ли до конца.

Глава 25

В два ночи Хантер вошел в спящий жилой комплекс и открыл дверь квартиры на втором этаже. Все здесь выглядело точно так, как он и оставил. Он подошел к креслу, опустился в него и какое-то время сидел в темноте. Вокруг тишина. Все в этот час спали. За раздвижными дверьми в глубине гостиной он видел теннисные корты. В одном из домов напротив горел свет, но был тусклым — какой-то ночник, который успокоит ребенка и поможет ему (или ей) дойти ночью до уборной. Хантер наблюдал десять минут, но так никого и не увидел. Гипотетический ребенок спит, ни о чем не подозревая.

Хантер обернулся, чтобы оглядеть комнату. На стене висел холст. К нему были приклеены кусочки кораллов, водоросли и несколько ракушек. В темноте те похожи на чернильные кляксы. Интересно, как давно Хейзел Уилкинс создала это панно, откровенно и без истерик воссоздающее мир, в котором она жила, отказавшись от того телешоу, какое продолжало разыгрываться на заднем плане. Эти обитатели океана, некогда живые и подвижные, а теперь застывшие, как будто отрицали саму мысль о переменах, о возможности продолжения, и крошили мир на бесконечные обломки настоящего момента.

Они здесь.

Они все еще здесь.

И он тоже. Хантер закрыл глаза, и перед его мысленным взором всплыла шумная картинка, наполненная движением. Он немного наклонил голову вперед и уронил ее на руки.

Он стоял над телом на полу спальни. Сюда она убежала, спасаясь. Он не вполне точно знает, что делать дальше. Перешагнул через тело и подошел к шкафу, открывая дверцы. Из недр шкафа повеяло духами, оставшимися от прежних дней. Платья, блузки, жакеты висели ровным рядом. Их было довольно много, некоторые даже тесно прижимались к соседям, но ему казалось, что даже если бы он развез их по разным городам страны или мира, они все равно не были бы отдалены друг от друга сильнее, чем сейчас.

Хантер никогда не был виновен в чьей-либо смерти, во всяком случае, непосредственно. И если бы это была не Хейзел Уилкинс, он бы, наверное, даже решил, что все сложилось довольно удачно. Но он собственными руками сломал ей шею, и от этого ему нехорошо.

Он отвернулся от ее шкафа и ударил по телу ногой со всей силы.

Зашел в зону кухни и налил себе в чашку растворимого кофе. Пил, стоя у двери, ведущей на балкон, потому что здесь достаточно темно — если кто-нибудь посмотрит, то не увидит ничего, кроме тени. В квартире было прохладно. Тело в спальне заявит о своем присутствии не раньше чем через пару дней, а к этому времени, как он надеялся, все завершится. Однако он понятия не имел, как часто приходит уборщица. Очень может быть, что уже в восемь утра какая-нибудь бедная мексиканка отопрет дверь квартиры. Вряд ли она станет молчать о том, что видела покойницу.

Хантер очень быстро понял, почему Уорнер назвал ему имя Фила Уилкинса. Во-первых, потому, что эта цель уже была недостижима для него, но еще и в надежде, что столкновение Хантера с вдовой Уилкинса послужит сигналом тем самым людям, которых тот хочет найти. Иными словами, Уорнер решил принести Хейзел в жертву.

К несчастью, Дэвид был прав или будет, если сегодня днем станет известно, что произошло в кондоминиуме. Хантера нисколько не удивило, что Уорнер с такой готовностью пожертвовал другим человеком, и он понимал, в чем теперь состоял его долг перед Хейзел Уилкинс, — сделать так, чтобы ее смерть не сыграла на руку кому-то еще. Она не должна была стать просто посланием от Дэвида Уорнера или тактическим приемом, поэтому Хантеру необходимо повернуть сюжет пьесы в иное русло.

А это значило, что тело необходимо убрать.

Но для начала нужно проверить, не осталось ли чего в квартире, чего-то такого, что содержит информацию.

Довольно скоро стало ясно, что там, где хранятся вещи Хейзел, ничего подобного не было. Либо она избавилась от свидетельств прошлого, либо держала их в каком-то другом месте.

Он осмотрел полки, ящики, чуланы. Ничего, если не считать большой фотографии в раме: она и Фил держат бокалы с коктейлями и улыбаются, стоя на балконе этой самой квартиры одним далеким солнечным днем. Фотографию Хантер видел в свой прошлый приход. Он узнал Фила Уилкинса, узнал в нем человека, бывшего если и не другом, то все-таки не просто знакомым. И осознание того, что все это была ложь, пусть и пришедшая спустя долгие годы, сильно повлияло на исход беседы с вдовой Уилкинса. Учитывая, как часто мы лжем другим и себе, просто смешно, что ложь так больно нас ранит.

На втором этаже двухуровневой квартиры — небольшом ярусе, куда вела узкая лестница и была расположена всего лишь одна дополнительная спальня и ванная, — он нашел большой чулан. В нем стояла всего пара чемоданов, оба пустые. Уже казалось, что единственная добыча, с какой он отсюда уйдет, — имена, названные ею днем. Причем Хейзел пыталась назвать их сразу. Поэтому самое скверное состояло в том, что в подобном исходе не было нужды.

Если бы только… Он оттянул ворот своей футболки, понял, что Хейзел обо всем догадалась и отступает назад, прочитал в ее глазах узнавание, и другого пути уже не оставалось. Она пыталась заговорить, объяснить ему что-то, назвать имена, как будто освобождаясь от тяжкой ноши. Однако он ничего не слышал.

У него в ушах до сих пор отдавались те звуки, он помнил неистовое движение. Пару раз мелькнула мысль, будто перед ним стоит другая женщина, такая же пожилая, но гораздо толще — женщина, у которой не выдержало сердце. Воспоминания уводят его в сторону, как это иногда случается.

Наконец, спустившись по лестнице в гостиную, Хантер заметил, что подзор на диване как-то топорщится снизу. Он засунул руку под диван и нашел ноутбук. Он не был спрятан, его просто задвинули с глаз долой. Хейзел была из той эпохи, когда компьютеры считались обычными бытовыми приборами вроде пылесоса или гладильной доски — их достают, пользуются, а потом убирают на место, ни в коем случае не считая частью жилого интерьера.

Залитый тусклым холодным светом экрана, Хантер скоро понял — пусть улов и мог показаться незначительным, однако именно здесь Хейзел хранила свое прошлое. В компьютере обнаружилось много фотографий — кто-то из детей потрудился оцифровать запечатленное прошлое мамочки. Хантер привалился спиной к стене и начал просматривать папки.

К четырем утра он нашел лишь одну достойную внимания фотографию. На снимке Дэвид Уорнер с супругами Уилкинс, те сидят в каком-то баре давно канувшим в историю вечером, и Хантеру показалось, что Хейзел на этом снимке чувствует себя неуютно. Уорнер положил руку ей на плечо и скалится, как акула. Хейзел натянуто улыбается. Но от этой фотографии никакого проку, потому что все запечатленные на ней люди, за исключением Уорнера, уже умерли.

Наконец он дошел до последней фотографии. На ней довольно много народу, и, рассмотрев картинку как следует, Хантер понял, что у него трясутся руки. Он закрыл ноутбук, но руки все равно продолжали трястись. Образы так и оставались стоять перед глазами. Фотография, скорее всего, была сделана женщиной, которая лежала теперь в спальне мертвая. Во всяком случае, ее на фото нет, а муж — есть. На фотографии запечатлен стол на боковой террасе ресторана «Колумбия» на Сант-Армандс Серкл. На столе множество тарелок с недоеденной едой и бокалов с недопитой сангрией. Горят свечи и лампы — середина вечера, разгар ужина. Фил Уилкинс в центре, рядом с молодым еще Уорнером, с ними две женщины и двое мужчин, все они казались Хантеру смутно знакомыми. Те выглядят счастливыми и до краев полными уверенности в завтрашнем дне и радости от собственного благополучия и богатства; они улыбаются друг другу, сверкая зубами, загар на их лицах плотный, словно крепостная кладка, — за исключением двоих в центре, чьи улыбки кажутся натянутыми, как будто их терзает какая-то посторонняя мысль.

Позади стола, сбоку, на границе светового круга от вспышки, стоит еще один человек. Он смотрит вниз, потому что в этот момент запирает видавшую виды машину, на которой приехал. Он понятия не имеет, что «Кодак» в двадцати ярдах от него фиксирует момент. Этот человек — Джон Хантер.

В тот миг, когда делается снимок, те даже не подозревают о его присутствии. Но он помнил тот вечер. Через полминуты после того, как была сделана фотография, он заметил за столом Фила Уилкинса, а Фил встал и вышел к Хантеру, чтобы тот — теперь он понял — не обходил вокруг стола.

Они немного поговорили. Хотя Хантер знал некоторых в лицо — и пару раз встречался с Уорнером, — никто из компании не обратил на него никакого внимания. И у него все это время голова была занята другим. Он спешил на встречу с женщиной. Он помахал всем присутствующим и ушел. Отправился в гораздо более дешевый ресторан на другой стороне Серкла, но оказалось, что его возлюбленная еще не пришла, и он успокоился.

Через час, когда та все равно не пришла, Хантер уже не был так спокоен. В конце концов он остался в ресторане один.

Да, он помнит тот вечер. Последний вечер, который Джон Хантер провел свободным человеком. Вечер до того, как копы нашли изуродованное тело той единственной женщины, которую он любил, и обвинили в убийстве его.

Глава 26

Я проснулся с затекшей шеей и жуткой головной болью. Я лежал, растянувшись на полу, вжавшись в ковер и повернув голову на девяносто градусов относительно ее нормального положения. Моя шея все это время сносила ужасные неудобства и поспешила объявить об этом, как только я очнулся. Стоило открыть глаза, и мир вдруг в тот же миг стал в тысячу раз хуже. Комната была полна утреннего света, льющегося через балконную дверь. Пахло пеплом и вином.

Я заморгал, сосредоточил взгляд и увидел, что мой телефон лежит на полу у лица. На экране светилось 7:35. Эти цифры вселили в меня такую панику, что я тут же сел, причем очень резко.

Дверь спальни Кассандры была закрыта.

Я успел с облегчением осознать, что все-таки не свалял накануне полного дурака и не попытался пойти туда за ней среди ночи.

В следующий миг я заметил, что дверь ванной тоже закрыта и на ней теперь написано слово. Буквы в слове были растекшиеся, вытянутые, будто написанные красным вином.

И слово было ИЗМЕНЕН.

Кто-то колотил во входную дверь.

Я начал подниматься на ноги, встал, опираясь на диван, наступил в блюдце, которое Кассандра использовала в качестве пепельницы, перевернул его, рассыпая повсюду пепел и окурки, испачканные помадой.

Я схватился за телефон. Заковылял к двери в ванную. Буквы, разумеется, были написаны не вином. Вино просто стекло бы, не оставив ничего, кроме призрачных следов. А эти буквы растекались медленно и угрожающе. Красный был с коричневым оттенком в тех местах, где успел высохнуть. Это кровь. Должно быть, кровь.

Я распахнул дверь.

— Кэсс?

Пустая ванная. Душевая кабинка. Из крана медленно капает вода. И никого.

Во входную дверь по-прежнему колотили. Я развернулся к спальне. В голове гудело, и я чувствовал, как по всему телу и под волосами проступает пот.

Я толкнул дверь спальни. Она приоткрылась дюймов на шесть, продемонстрировав полоску дальней стены.

— Кэсс? Ты здесь?

Ответа не последовало, поэтому я повторил вопрос, перекрикивая все нарастающий грохот во входную дверь и заглушая осознание, что мне все-таки придется войти в спальню.

— Кассандра?

Я толкнул дверь сильнее и шагнул внутрь.

Запах духов, какими пользуется Кассандра. Постель пустая. Одеяло откинуто. Все залито кровью. Сколько же здесь крови!

Тела нигде не было видно, но я знал, что Кэсс не могла бы потерять столько крови и остаться в живых.

Капли пота на теле разом заледенели. Я вывалился обратно в гостиную. Кажется, что меня вот-вот хватит инфаркт, но мне наплевать. Из двери вокруг замка начали вылетать щепки. Я заковылял в противоположную от нее сторону, к балконной двери.

На балконе было очень светло и жарко. Сам балкон был в три шага шириной и в четыре — длиной. Заржавевшие перила, сломанные плитки под ногами. Двумя этажами ниже протянулась полоска заброшенной земли, некогда ухоженная, а теперь заросшая кустами и склоненными пальмами, между которыми валялись предметы, выпавшие с балконов по эту сторону здания. Соседние балконы находились слишком далеко от квартиры Кассандры — на них не перебраться. Я перегнулся через перила, чувствуя, как те прогибаются подо мной, и понял, что не смогу спуститься, не сломав себе шею. Это тупик. Выйти можно только через квартиру. Я снова вошел в комнату. Как раз в тот миг, когда входная дверь наконец-то распахнулась.

В квартиру ворвалась женщина. На ней были джинсы и черная футболка, каштановые волосы были завязаны в хвост. Она поглядела на слово, написанное на двери ванной.

— А где она?

Должно быть, я посмотрел на дверь спальни. Та рванула туда, просунула голову в дверь, грязно выругалась надтреснутым голосом.

Когда женщина развернулась, я понял, что уже видел ее раньше, только одетую иначе. Официантка из «Джонни Бо». Та самая, которая обслуживала нас в понедельник.

— Что… что вы…

— Идем со мной, — сказала женщина, хватая меня за руку и увлекая к двери с такой силой, что я едва не грохнулся на пол. — Уходим. Иначе тебе конец.

Она погнала меня перед собой по галерее, к винтовой лестнице. Я, спотыкаясь, потопал вниз, виток за витком, голова раскалывалась, и сопротивляться я начал только в самом низу, уже во дворе, когда та решительно направилась к воротам.

— Кто ты такая? С чего это ты…

Женщина остановилась и стремительно развернулась, и не успел я глазом моргнуть, как ее рука легла мне на горло, а пальцы стиснули трахею. Она посмотрела мне прямо в глаза и легонько постучала по щеке — шлеп-шлеп-шлеп — двумя пальцами свободной руки.

— Никаких вопросов. Делай, что я скажу, и прямо сейчас, а не то брошу тебя здесь, и тогда всему конец.

Она отпустила меня и побежала к воротам. Я кинулся следом. Я не знал, что еще сделать. На улице стоял потрепанный пикап. Я обогнул его, пока та открывала дверцу с водительской стороны. Не успел я забраться на сиденье, как она нажала на газ и резко развернулась на сто восемьдесят градусов, выруливая на шоссе.

Но метров через тридцать женщина почему-то ударила по тормозам, внимательно вглядываясь сквозь ветровое стекло в длинную изогнутую дорожку, ведущую вдоль жилых комплексов, по которой я вчера пришел сюда с девушкой, ставшей… чьей кровью кто-то написал слово на двери ее же ванной.

— Мать, мать, мать!

Женщина вдруг дала задний ход и развернулась по длинной дуге, возвращаясь туда, откуда мы начали путь. Завершая разворот, она вылетела колесом на тротуар, отчего я ударился виском о стекло. Вжавшись спиной в сиденье, я держался за ремень, пока она гнала пикап по последним пятидесяти ярдам двухполосного шоссе.

В конце его виднелись ворота на коротких металлических столбах, и я обрадовался, увидев, что те не заперты, потому что она вряд ли стала бы тормозить.

Машина проскочила в ворота и вылетела на однополосную рябую дорогу, извивающуюся между зарослями кустов и болотами. Еще немного, и кусты сделались гуще, а грязная дорога запетляла между ними. Либо официантка уже ездила по этой дороге прежде, либо считала, что ей не оставили выбора, но она гнала все быстрее и быстрее. Я заметил пару выцветших и облезлых табличек о продаже земельных участков, означающих, что за последние десять лет кто-то пытался облагородить эту часть Лидо, но оставил затею, однако других примет цивилизации здесь не было — только ветки хлестали по стеклу.

Прошло минуты две, и дорога немного расширилась, а деревья отступили вправо, открывая вид на ровный, заросший канал. На короткий миг во мне пробудилось воспоминание об одном радостном дне, о месте, куда можно попасть, если вы обладаете бесстрашным характером и массой свободного времени. Надо выйти из мотеля «Лидо-бич», потом долго топать вдоль моря, мимо всех мотелей, за пределы местности, порабощенной и выхолощенной человеком, правда, я не знал сейчас, то ли это место. Оно исчезло за стеной деревьев, и мы снова оказались в лесу.

Еще полминуты, и пикап внезапно остановился. Впереди, сбоку от дороги, было пересохшее болото, где сейчас нашли пристанище старые покрышки, древние матрасы в коричневых пятнах и куски ржавого металла. Официантка подъехала к этому месту и развернулась на сиденье, внимательно вглядываясь в ту сторону, откуда мы приехали.

Я открыл дверцу, и меня стошнило.

Я даже обрадовался кислому запаху, он помог мне вернуться в настоящий момент, хотя то, что вырвалось изо рта на землю, было цвета красного вина, выпитого вместе с Кассандрой.

Не успел я закончить, как меня вернули в машину, дернув за ворот рубашки, после чего мимо меня протянулась женская рука и захлопнула дверцу.

— Ты закончил?

И мы снова пустились в путь, подскакивая на кочках и забираясь все глубже в дикую часть острова, в акры кустарников, деревьев, мхов, с мелькающими время от времени между пальмами лужами тухлой воды. Женщина по-прежнему ехала быстро, но не так целеустремленно, как до того.

От мельтешения деревьев на фоне яркого утреннего солнца меня мутило, я чувствовал себя разбитым, поэтому закрыл глаза. Оказалось, что с закрытыми глазами моей голове нисколько не хуже, чем с открытыми.

Поэтому я немного посидел так.

Глава 27

Это был один из тех снов, когда, очнувшись, обнаруживаешь, что находишься ровно в том самом месте, в котором только что был во сне. Уорнер всегда ненавидел такие сны. Те как будто давали понять, что никакого освобождения не будет, не будет выхода.

Дэвид много раз пытался избежать навязанной схемы. Выпивка, наркотики на время помогают, но потом требуют платы; работа тоже становится способом бегства, но благодаря ей он хотя бы разбогател. Изображать деятельную личность, разыгрывая из себя босса, провидца в деле продвижения компьютерных игр, — любая роль легче настоящей жизни, любая личина, которую он натягивает каждое утро, выходя из дома. Женщины тоже средство — бесконечное разнообразие форм, текстур, запахов… иногда с ними можно забыться.

Встречались такие, с которыми все проходило гладко, но встречались и такие… с которыми все было иначе. Просто на самом деле женщины разные. Он умудрялся хранить их на раздельных полках своего сознания. Обычно. Дэвид давно уже смирился с мыслью, что в реальной жизни выхода нет, однако… Что ему остается в каждом таком случае, кроме как доигрывать до конца?

Во сне он лежал на песке, голова была в тени, а ноги грелись на утреннем солнышке. Небо, на фоне которого он видел свои ноги, было безоблачно голубым, где-то рядом шелестели волны, набегая на берег, и откатывались назад, шурша обломками ракушек. Подбежал шелудивый черный пес; повернул голову, вопросительно глядя на Уорнера, и побежал дальше.

Сначала больше ничего не было, это был мирный сон, но в следующий миг Дэвид понял, что никакой это не сон, а его воспоминания. Он узнал этот пляж. На побережье рядом с Энсенадой — он был там под конец двухнедельного путешествия автостопом по Луизиане, по Техасу, а потом по загорелой Мексике. Много-много лет назад. Путешествовал с подругой. Эта экспедиция должна была продемонстрировать, «какие мы уже взрослые», а закончилась провалом в кромешную тьму.

Да, та поездка.

Уорнер также понял, что от воспоминаний ему неуютно. Кулаки заныли. Его охватило чувство вины и головокружительное предчувствие «что же будет дальше?». Главным образом угнетала зудящая мысль, что он сделал нечто такое, чего делать нельзя, но в то же время она сопровождалась твердой уверенностью, что грядущее событие вызревало где-то внутри его и избегнуть его невозможно.

У некоторых людей гнев просто испаряется. Выплескивается из какого-то источника, а затем потихоньку уносится по трубам и стокам в океан. А у других он снова впитывается в почву, возвращается, находя дорогу к истоку, вскипает и булькает под землей, дожидаясь момента, чтобы выплеснуться снова, на этот раз энергичнее, чем прежде.

Такой гнев никогда ни за что не исчезает и рано или поздно на кого-то выплескивается. Именно так все и происходит.

Испытывал ли он облегчение тогда, когда это наконец-то случалось? Больше чем облегчение — возбуждение, мрачное и жуткое, доводящее до исступления волнение, ощущение, будто приоткрылась дверь, которую никогда уже не закрыть: только не теперь, когда ты наконец увидел, что за ней скрывается, и понял, что тебе всегда будет мало обыденной жизни.

Выпуклость на джинсах явственно говорила «да».

Дэвид снова уронил голову на мягкий песок из времен тридцатилетней давности. Но ведь на этот самый песок он ронял голову каждую ночь с того раза. И неважно, лежал ли он в тот момент на подушке и чья это была подушка, дорогая ли была на ней наволочка… На самом деле он каждый раз опускал голову на тот песок.

Когда Уорнер проснулся — на этот раз по-настоящему, — то понял, что на нем не джинсы, а спортивные штаны в пятнах крови, а еще вспомнил, как среди ночи заходил в океан, пытаясь хоть немного отмыться. Он сидел в воде, пока не замерз как следует. Тогда он, пошатываясь, вылез на берег и отправился спать.

Теперь Дэвид сел и увидел перед собой маленького мальчика. Лет пяти-шести, в желтых плавках, с лопаткой на длинном черенке в одной руке и с красным ведерком — в другой. Краски показались ему очень яркими.

Ребенок ничего не сказал, просто смотрел на взрослого, лежавшего на песке. Взгляд его был оценивающим и лишенным каких-либо моральных принципов, сам Уорнер много лет учился скрывать подобный взгляд.

«Да, со мной ты вполне мил, — подумал Уорнер, — но бьюсь об заклад, твои родители знают правду. Могу поспорить, иногда, за закрытыми дверьми, их руки дрожат от сдерживаемой ярости, и причиной тому ты. Шестилетка на тропе войны, которому на все наплевать, который не видит разницы между наградой и наказанием, — объясняет, почему наши тюрьмы набиты битком, а в лесах находят закопанные тела. В наших сердцах живет любовь к разрушению и хаосу, которую не укротить никакому обществу».

— Когда я был в твоем возрасте, — сказал мальчику Уорнер, — я поймал птичку. Я руками сломал ей крылья, чтобы посмотреть, что будет дальше.

Ребенок заплакал и убежал.

Уорнер поднял руки и потер лицо, пытаясь вернуть ему чувствительность. Кожа двигалась под ладонями, но казалась какой-то обвисшей и высохшей. Где-то тут же, у основания черепа, затаилось головокружение. Просто чудо, что он сумел проделать весь этот путь от недостроенного комплекса до пляжа. Нога как будто омертвела, вряд ли он когда-нибудь сможет наступить на нее. Хотя купанье в океане до какой-то степени помогло избавиться от запаха, оно никак не помогло заглушить вонь от раны. С ногой творится какая-то хрень. Надо, чтобы кто-то его забрал отсюда, и поскорее.

Кроме купания в океане, Уорнер успел сделать несколько звонков из облезлой телефонной будки, которую обнаружил на окраине следующего жилого комплекса у дороги. Он медленно тащился через курорт, как ему казалось, много часов, словно в кино про одинокого зомби, когда вдруг свернул за угол и неожиданно обнаружил у стены телефон, сияющий ярким светом.

В итоге Дэвид сделал два звонка.

Первый остался без ответа. Поскольку у него не было ни часов, ни телефона, он не знал, сколько может быть времени. Ночь, это ясно, глубокая ночь, но он понадеялся на ответ, потому что звонил копу, человеку, который не живет по нормальному расписанию. Что же дальше? Дэвид оказался в ловушке. Нога никуда не годится, с такой ногой сам он далеко не уйдет. Но и оставаться здесь тоже нельзя.

Был еще один номер, по которому можно позвонить, но не хотелось. Действительно не хотелось.

Паника, поднимаясь откуда-то из живота, все усиливалась. Уорнер даже задумался на миг, не позвонить ли ему вместо того Линн. Но он понимал, что эту мысль породило отчаяние. Линн для него просто игрушка, часть долгой и сложной программы по отвлечению внимания, способ доказать самому себе, что он может жить как другие. Дэвид всегда это понимал. В данный момент она ничем ему не поможет, и его удивило, что эта мысль вообще пришла ему в голову.

Он на минуту задумался, держась за стенку одной рукой, а в другой сжимая телефонную трубку, из-за двух сломанных пальцев на левой руке Дэвид никак не мог взять ее толком, хорошо ли он тогда придумал? Может ли он вообще вести нормальную жизнь?

Теперь уже поздно.

Он опоздал на годы.

Опоздал с исправлением.

Поэтому все-таки позвонил по второму номеру.

После пяти гудков трубку сняли. Может, потому, что тот человек живет на Западном побережье и разница во времени составляет три часа. С другой стороны, вполне возможно, что тот вообще никогда не спит. За последние несколько лет Уорнер трижды встречался с этим типом и, хотя считал себя скверным человеком, тут же понял, что с ним ему не тягаться, эта личность словно с другой планеты. Его знакомый всегда был вежлив, временами даже дружелюбен. Но он все равно пугал Уорнера до чертиков — так мог бы напугать пришелец, который выглядит в точности как человек, но при этом является чем-то совершенно иным.

— Кто говорит? — произнес голос.

— Дэвид Уорнер.

— И?

— У меня возникли… серьезные проблемы.

— Это я знаю.

— Вы… откуда? Как вы узнали?

— Зачем ты звонишь, Дэвид?

Уорнер качнулся вперед, упираясь лбом в шершавую каменную стену над телефоном. Он произнес фразу, которую не произносил ни разу за всю жизнь.

— Мне… нужна помощь.

Он изложил ситуацию. Рассказал о своих ранениях. Объяснил, почему не может вернуться домой. Хотя и подозревал, что совершает ошибку, но упомянул о больших суммах, какие вносит ежегодно.

Человек на другом конце провода рассказал ему, что делать. Дал телефонный номер, велел позвонить по нему и сообщить, где именно находится, а потом ждать, не попадаясь никому на глаза.

Уорнер принялся благодарить, но понял, что трубку уже повесили. Он набрал бесплатный номер, который ему назвали, оставил сообщение, сказав, что будет на пляже перед недостроенным жилым комплексом «Серебристые пальмы». Это место показалось ему ничуть не опаснее других. Ни один курортник его не узнает.

Уорнер повесил трубку на крючок и поплелся на пляж.

Он не знал, который теперь час, но, если дети уже гуляют и ищут ракушки, наверное, идет к девяти. Может, даже больше. Дэвид надеялся, что его уже скоро заберут. Он в самом деле чувствовал себя плохо.

— Я видела ее лицо, — произнес голос.

Голос раздался откуда-то сзади, футах в шести-восьми по склону песчаного холма. Он узнал этот голос. Но не повернулся. Нет смысла оборачиваться, чтобы посмотреть на покойника.

— Видела ее лицо каждую ночь, ложась в постель. Я видела, каким оно стало, когда она поняла, насколько ты пьян.

Уорнер уронил голову и ответил, обращаясь к песку между коленями:

— Она была девка, которая шляется по барам. Потаскуха. Ей и раньше доводилось видеть пьяных парней.

— Но не таких, как ты. Ты усадил ее на заднее сиденье машины, а я сидела на переднем, чтобы все выглядело безопасно и безобидно. Ты вывез ее из города, съехал с дороги и остановил машину.

— Заткнись, — потребовал Уорнер.

— А я была просто не в состоянии что-либо сделать. Слишком много выпила, слишком много выкурила косяков… Мать твою, Дэвид, ей было всего семнадцать. И тебе тоже. Откуда мне было знать, что случится такое?

— Я и сам не знал.

— Нет, ты знал, еще как знал. Я всегда чувствовала в тебе какой-то ледок, но… мать твою, Дэвид! Ты помнишь, на что походило ее лицо, когда все закончилось? Во что ты превратил его камнем?

Он помнил. Он помнил, как проснулся на следующее утро на пляже, за много миль от тела, спрятанного в заброшенном доме, — он пытался просить о помощи Кейти, но та была слишком испугана, слишком пьяна и слишком много плакала. Дэвид помнил, как ему было плохо, помнил ощущение того жуткого благоговения, какое испытал перед самим собой.

И эрекцию тоже помнил.

Он услышал, как Кейти плачет у него за спиной, здесь, на Лидо. Дэвид слышал ее и на том пляже в Мексике, тем утром, с которого его жизнь переменилась. Несчастная мертвая Кейти, которая была немного похожа на Линн. Кейти, которую он знал с пятилетнего возраста. Та, что, сложись все по-другому, могла бы быть рядом с ним в совершенно иной жизни.

— Я любила тебя, — произнес голос у него за спиной.

— Это я тоже знаю.

Уорнер знал, кто виноват в такой его жизни. Но как обвинять, если это ты сам? На ком отыграться? Нельзя же наказать себя — во всяком случае, больше, чем уже наказан, после того как превратил свою собственную жизнь в бесконечный мрачный карнавал. Поэтому приходится наказывать других. И не всегда намеренно. Иногда ты просто срываешься. Все выходит из-под контроля. Ты только смотришь, что вытворяют твои руки. Словесные угрозы перетекают в приступ ярости, побои приводят к кровавому месиву.

И член твердеет.

Постепенно плач затих. Не потому, что та успокоилась — Кейти теперь никогда не успокоится, — ее как будто медленно оттащили прочь.

Полчаса спустя кто-то похлопал Дэвида по плечу. Сначала он решил, что Кейти вернулась, но потом понял, что прикосновение слишком грубое. Физическое, в материальном мире.

Уорнер поднял голову и увидел, что кто-то стоит над ним, какой-то силуэт с выбеленным солнцем контуром.

— Я пришла, чтобы помочь.

Глава 28

Спустя сорок минут мы вернулись обратно на материк. Когда я снова начал воспринимать окружающую действительность, то понял, что мы направляемся на юг через Тамиами-Трейл, разрастающийся как попало, лишенный индивидуальности городской район в двадцати минутах езды от делового центра. Многочисленные конторы, безликие рестораны, копировальные центры, автосервисы и одноэтажный торговый центр «Де-Сото-сквер». Официантка вела машину уверенно и небрежно, словно это была видеоигра, в которую та играла каждый божий день. И как будто что-то высматривала.

— Куда ты меня везешь?

— Сюда.

Женщина свернула с шоссе на стоянку «Бургер-Кинг» и сразу проехала на свободное место в самом конце, затормозив лишь в последний момент. Заглушив мотор, потерла ладонями лицо. Потерла с такой силой, будто лицо причиняло ей дискомфорт. Я смотрел сквозь лобовое стекло на кирпичную стену.

Когда она покончила с растиранием, то распахнула бардачок и вынула сигареты. Взяла одну и кинула пачку мне на колени.

— Не курю.

— Не курил. Если не начнешь снова, значит, ты сильнее, чем мне кажется.

Я ошеломленно глядел на нее.

— Что, ничего не заметил? — Она закурила и выдохнула первое облачко дыма. — Господи, какой же ты тормоз! Даже женщин за столиком «У Кранка» вчера вечером? Я забыла их отменить. Разумеется, предполагалось, что в это время ты будешь там с женой. Большая выпивка по случаю примирения, которое обречено закончиться полным провалом. И все равно ты притащился именно туда. Даже забавно.

— Кто ты, черт возьми, такая?

— Для тебя — Джейн Доу.

— Что происходит? Что творится?

— А вот это действительно вопрос. Все было продумано. Все линии прочерчены, стенки возведены в нужных местах, чтобы все было под контролем. Но дамба не выдержала, и вода разлилась во всю ширь.

Слова толпились в голове, требуя моего внимания, но, чтобы обратить на них внимание, я должен был отделаться от двойного образа, застывшего перед глазами: глядящее снизу вверх лицо Кассандры. Разум никак не мог уловить смысл увиденного у нее дома и требовал, чтобы та оставалась такой, как была: чистенькой, с бокалом вина в руке, общительной, болтающей о компьютерах или о чем мы там еще болтали, когда у меня в голове запечатлелся этот образ. А потом — бац! — и другая картина опускалась, словно свинцовый занавес. Дверь. Темнота. Кровать, залитая кровью.

Я наконец-то подобрал слово:

— Изменен.

— Угу, — подтвердила официантка, опуская стекло, чтобы выветрился дым. — Именно так.

— Но кто это сделал?

— Я. В числе прочих.

— А письмо? А книга с фотографиями?

— И то и другое, хотя и с некоторой помощью. И еще я пару раз была Меланией Гилкисон.

— Это была ты?

Она наклонила голову и немного изменила голос.

— «Я ведь не работаю на него двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю».

— Но почему?

Джейн не ответила, лишь с несчастным видом уставилась на стоянку.

— Зачем ты это делаешь?

— Затем, что это моя работа.

— Где Стефани? Это из-за тебя она исчезла? Если ты что-нибудь…

— Нет. — Она покачала головой, коротко мотнула из стороны в сторону, как будто давно уже привыкла экономить движения. — Тут я ни при чем. Я понятия не имею, куда делась твоя жена. Кое-что за последние двое суток — в том числе и это — совершилось вовсе не по сценарию.

— Ты была у меня дома?

— Когда?

— Вчера после обеда.

— Нет. А что?

— Я звонил, пытался связаться со Стефани. Трубку подняла женщина. Она произнесла одно слово: «Изменен».

Джейн Доу потерла лоб кончиками пальцев и сморщилась, словно от боли.

— Это была не я. Господи.

— Но ты ведь бывала у меня дома. Верно?

— С чего ты так решил?

— Потому что когда я задал вопрос, ты не стала ничего отрицать. Ты только спросила, о каком дне идет речь.

— Черт. Наверное, это от усталости, — сказала она. — Да, я была у тебя в среду утром, чтобы закачать фотографии в твой ноутбук.

— Так это ты фотографировала?

— Нет, не я. Один знакомый.

— Как ты вошла в дом?

— У меня есть ключи.

— Зачем?

— Что «зачем»? Слишком много «зачем». Ты бы как-нибудь уточнял.

— Зачем подбрасывать мне фотографии?

— А ты как думаешь, зачем?

— Чтобы моя жена поверила, будто я подглядывал за Каррен.

— Ясное дело.

— Тебе кто-то заплатил за все это?

— Ну, может, ты не такой уж и тормоз.

— Кто? Зачем кому-то коверкать мою жизнь?

— Я не имею права…

Неожиданно, без всякого предупреждения, меня охватило бешенство. Я в жизни не поднимал руки на женщину, но этой мне хотелось вырвать горло, сломать нос, сделать что-то такое, чтобы она запомнила меня навсегда. Я должен был убедиться, узнать наверняка, что этой бабе неизвестно, где находится Стефани, и что та не причинила ей никакого вреда. Я развернулся на сиденье и потянулся к ее шее.

Я даже не успел заметить, как ее рука соскользнула с руля, но в следующий миг она уже вцепилась мне в запястье и дернула на себя с такой силой, что я ощутил, как вытянулся плечевой сустав.

— Если пожелаешь, — сказала официантка, глядя на меня холодными серыми глазами, — я могу вытащить тебя из машины и разобраться с тобой на стоянке. Прямо сейчас. Меня нельзя не заметить, я всегда сумею порадовать толпу зрелищем. Кости трещат, ребра ломаются, волосы у меня растрепаны, грудь торчит, чтобы все видели, как тебя отделала девчонка. Что скажешь? Начнем?

Я пытался отодвинуться, но она была слишком сильна. Джейн смотрела мне прямо в глаза, не моргая. Ее лицо и нижняя челюсть окаменели, подтверждая серьезность намерений, и я чувствовал, как кости моего предплечья постепенно сближаются. Я нисколько не сомневался, что она может и сделает то, чем угрожает.

Но я за свою жизнь встречался со многими людьми, сталкивался лицом к лицу с теми, кто не рассказывал всего, что знает. И я помнил, как выглядят люди, когда пытаются что-то утаить, представить лишь одну сторону дела или затевают игру в покер с парнем, который лично им кажется всего лишь очередным тупицей из множества остальных.

— Ты боишься, — сказал я.

Та заморгала.

— Что ты сказал?

— Ты слышала.

— Знаешь что, я все-таки это сделаю. Я как следует надеру тебе задницу.

— Ты боишься не меня. Признаю, что ты меня сильнее. Довольна? Но ты все равно чего-то до смерти боишься, и, если даже выместишь на мне свои чувства, это никак тебе не поможет.

Джейн еще сильнее стиснула мне запястье, но потом неожиданно отпустила. Отвернулась и уставилась в кирпичную стену перед нами. Соединила средние пальцы с большими на обеих руках. Несколько секунд сидела так, с силой нажимая на пальцы, затем шумно выдохнула.

— Мне надо поесть, — заявила она таким тоном, будто недавнего разговора и не было вовсе, а она просто знакомая моих знакомых, случайно оказавшаяся со мной в одной машине солнечным утром в пятницу. — И тебе, наверное, тоже.

От этой мысли мне сделалось дурно.

— Ну, как хочешь, — она пожала плечами. — Но тебе хотя бы надо попить, иначе этот день с каждой минутой будет становиться все хуже и хуже. Поверь мне, тебе пора уже сильно понизить планку своих ожиданий.

Джейн открыла дверцу.

— Ты идешь или как?

Она довела меня до столика в углу ресторана, каким-то странным, почти жеманным движением смела на поднос остатки трапезы предыдущего посетителя и направилась к прилавку. Дожидаясь своей очереди, достала сотовый и нажала кнопку быстрого набора.

В заведении все было пропитано запахом жареной картошки и кетчупа, а гул стоял, словно на экспериментальной станции под названием «Человеческое радио»: люди жевали, орали на детей, разговаривали по телефону, рыгали, дышали, существовали. Я нечасто захожу в рестораны быстрого питания, по той же самой причине, по которой хожу в спортзал и читаю блоги, посвященные выработке позитивного взгляда на мир. Потому что такими мы и должны быть. Должны питаться правильно, здраво рассуждать, бережно относиться к планете — бесконечные повторения нерелигиозных обрядов убеждают окружающих думать о нас хорошо или же заставляют нас самих думать о себе позитивно. Люди все время ноют по поводу Бога, как нам повезло избавиться от него, однако Он хотя бы время от времени бросал нам кость — посылал богатый урожай или выдавал кому-нибудь билет на Небеса. А вечный надсмотрщик, на которого мы работаем теперь, не верит в такие глупости, как мотивация. Он или она просто использует тебя.

Но у нас со Стеф приняты некоторые ритуалы. Пусть редко, но мы ходим в «Ультра Бургер» или в «Царство фри» — хотя чаще все-таки в «Макдоналдс», — посещаем дешевые заведения, показывая миру, что нам не указ веяния времени и мы сами способны принимать решение. Я вдруг понял, что на самом деле мы не ходили в подобные места уже много месяцев. Я полностью отдался своей программе. Мы оба занялись ею. Время терпеливо обтачивало Стеф и меня, превращая нас в каких-то других людей.

Но вот теперь и саму программу сточили до основания, и единственное, что волнует меня теперь, — как найти жену и все исправить.

Пока я сидел, наблюдая, как Джейн Доу подходит все ближе к цели, она закончила говорить по телефону и я вспомнил, какой убедительной она была «У Джонни Бо» в тот вечер, когда мы отмечали годовщину, и когда я пил кофе с Хейзел (я неожиданно вспомнил, что должен позвонить миссис Уилкинс, хотя и непонятно, когда теперь смогу). «У Джонни Бо» эта чокнутая баба была расторопной, опытной официанткой.

Иными словами, она умела действовать. Эта мысль засела у меня в мозгу, я сосредоточился на ней настолько, что поднял голову и внимательно посмотрел на «официантку», после чего начал задавать вопросы.

Что на самом деле мне известно? Я знаю, что эта женщина причастна к появлению в моем ноутбуке фотографий Каррен. Возможно, она даже отправила письмо Джанин с просьбой заказать столик в ресторане «У Джонни Бо», где она сама работала, используя ресторан как прикрытие. Прикрытие для чего — этого я пока не понял. Итак… Кое-что мне известно.

Но мне неизвестно, что случилось с Кэсс, кто ее убил и, ради всего святого, за что. Мне неизвестно, где сейчас Стеф, хотя и надеялся, что ее исчезновение никак не связано со всем остальным. Я не знаю, зачем за мной явилась эта женщина и как она узнала, что я в гостях у Кассандры. Я не знаю почему, поехав сначала в одну сторону, та вдруг развернулась. Действительно ли на дороге кто-то был, или же она разыгрывала очередной акт пьесы, пытаясь убедить меня, будто за нами погоня, — как раз в тот момент, когда я начал уже собираться с мыслями и задаваться вопросом, почему позволяю тащить себя куда-то человеку, с которым совершенно незнаком.

Как мне понять, где тут правда?

Джейн призналась, что принимала участие в превращении моей жизни в хаос. С чего бы мне поверить, будто теперь она отказалась от этой цели? Разве все это не похоже на очередной ход в этой… в чем? Игре? Правда ли, что она не знает, где Стефани, или же просто разыгрывает неведение, чтобы привязать меня к себе? Когда она вернется к столу, расскажет она мне правду или новую ложь? И могу ли я надеяться, что отличу одно от другого?

Я понял, что такой надежды нет и прямо сейчас необходимо сделать два дела: найти жену и позвонить в полицию.

И ни одно из них не связано с этой женщиной.

Подошла ее очередь. Продавец вопросительно уставился на нее. Взгляд Джейн скользнул вверх, на список блюд, как бывает всегда, даже когда знаешь, чего хочешь. Ее внимание было отвлечено, хотя бы на несколько мгновений.

Я поднялся. Направился к двери ровным, спокойным шагом. Открыл дверь, вышел и, когда ноги коснулись тротуара, побежал.

Глава 29

Меня доводило до исступления то, что придется вести себя разумно. Пока я был восприимчивым и умным наполовину, все было в порядке. Но быть умным до конца — это уж чересчур. Я побежал трусцой по дорожке. Быстро взял себя в руки, и, хотя мне хотелось бежать во весь опор, я не рванул, потому что с чего бы человеку мчаться по улице в пятницу в девять утра, когда никто за ним не гонится? Разве только он убегает с места преступления. Поэтому я бежал трусцой, будто куда-то немного опаздывая, но не более того — не на что здесь смотреть, граждане, ничего интересного, просто человек направляется куда-то и спешит. Идите своей дорогой.

Однако как только мне удалось свернуть за угол, я припустил во весь опор. Хотел бы я сказать, что это было вполне осознанное решение: увеличить расстояние между мной и той женщиной, пока та не заметила моего отсутствия. Но никакого решения не было. Просто так получилось. Я побежал, потому что был напуган. По-настоящему напуган: тем, что увидел в квартире Кассандры; не зная, что будет со мной и где моя жена. И напуган, кажется, больше всего тем, что женщина, от которой я убегаю, тоже боится. Когда человек, знающий больше тебя, кажется перепуганным до смерти, тебе следует остерегаться еще больше, из принципа.

В итоге мне пришлось остановиться. Я замедлил бег, хватая воздух ртом и оглядывая улицу. Минут десять я мотался по ближайшим кварталам, но Джейн Доу не было видно, ни пешком, ни на машине. До нее, наверное, пока не дошло, что я взял и сбежал, что человек в моем положении откажется от помощи в трудную минуту. Возможно, я совершил большую глупость. Но мне было наплевать. Бегство от нее казалось первым разумным и осознанным поступком, начиная с того пива «У Кранка» накануне вечером, а может быть, и гораздо раньше.

Остановившись на углу, я провел мысленную инвентаризацию, пока мимо сновали грузовики и легковушки. У меня имелся телефон, почти полностью заряженный (благодаря любезности мертвой девушки, но об этом лучше пока не думать). У меня был бумажник, кредитки и примерно шестьдесят долларов наличными. Все это были хорошие новости.

На мне была измятая рубашка и пожеванные светлые брюки в пятнах от пота. На обеих штанинах внизу подтеки красного вина — остались, когда жидкость изверглась обратно. У меня раскалывалась голова, руки тряслись, причем не только от напряжения, и на меня навалилась тошнота, которая усиливалась с каждой минутой. Вот тут уже ничего хорошего.

Потом до меня дошло, что я оставил в квартире Кэсс свою флешку — карту памяти, где были фотографии Каррен (единственное доказательство того, что кто-то куражится надо мной), а также копии писем и документов с моим именем и адресом, — и значит, меня вычислят за пару секунд.

Положение было еще более плачевным, чем я предполагал.

В конце концов я убедил себя, что меня не тошнит, и двинулся дальше неровной трусцой. В центре следующего квартала я заметил небольшой магазин. Купил бутылку холодной воды и пачку бронебойного обезболивающего. Запил горсть последнего половиной первого еще до того, как успел заплатить. В животе заворочалось, но я заставил себя успокоиться.

Выйдя обратно на улицу, я задумался над тем, что делать дальше, не забывая поглядывать на дорогу и тротуар, на тот случай, если Джейн Доу просто где-то задержалась. Я никак не мог упорядочить мысли, и передо мной то и дело отчетливо всплывал тот факт, что время близится к половине десятого. Значит, Каррен уже сидит за своим столом, гадая, куда я мог запропаститься. Это беспокоило меня вовсе не с точки зрения честолюбия, только не сегодня. Но я все-таки должен появиться в конторе. Хотя жизнь моя рассыпалась в прах, я, словно безумный, уцепился за эту мысль.

— Каррен, — произнес я, когда она сняла трубку. В голове так гудело, что она, наверное, слышала на другом конце провода.

— А, привет, — радостно отозвалась она. — Как раз подумала, где же ты. Заметила, что за столом тебя нет. А ты вот он где, в телефоне.

Ее голос был словно аудиооткрытка из другой жизни, такая ностальгическая, что у меня защипало в носу.

— Ага. Я это… задержался.

— Ничего страшного. Сегодня утром тут все равно глухо, как в могиле. Ты разрешил свои проблемы?

Я понятия не имел, что она имеет в виду. Но потом вспомнил наш последний разговор, который касался Стефани и ее таинственного исчезновения.

— Пока нет, — сказал я. — Но у меня есть надежда.

— Великолепно. Хорошо, когда есть надежда. Так когда мне тебя ждать?

— Еще немного задержусь, — сказал я, прикрывая трубку рукой от шума улицы. — У меня через полчаса встреча, а потом, наверное, сразу в контору.

— Встреча? Что-то важное?

— Нет. Все та же рутина. Все, пока.

Я завершил разговор, а в ушах отдавались эхом только что сказанные слова. «Та же рутина». Я понял, что теперь у меня лишь две возможности, два пути, ведущих отсюда. Либо бежать дальше… либо не бежать. Либо выставить себя человеком, который совершил какой-то проступок — когда на самом деле вовсе ничего не совершал, — либо держаться все той же рутины, делая все возможное, чтобы понять, что за чертовщина творится и как прекратить безобразие. Тайно внедриться в собственную жизнь, по сути дела.

Я сразу же понял, в каком действии больше смысла, и именно разговор с Каррен заставил меня понять. Насколько ей известно, я все так же занимаюсь делами, как и обычно, дую в ту же дуду: Самый Многообещающий Риелтор с Лонгбот-Ки подчиняет Мир Своей Воле. Об остальном она ничего не знает; она ведь никаким волшебным образом не могла догадаться, где я проснулся сегодня утром, пусть сам я только об этом и думаю.

То же самое верно и для всего остального человечества… за исключением сумасшедшей, от которой я только что сбежал. Единственные изменения, происходившие до сих пор, происходили только у меня в голове. Для внешнего мира бытие Билла Мура оставалось таким же прекрасным — чужая жизнь всегда кажется прекрасной со стороны, пока из-за какого-то происшествия не срывает крышку и человек уже не в силах скрывать серьезные сбои в программе и продолжать лучезарно улыбаться.

У меня зазвонил телефон.

Номер неизвестный, но я понадеялся, наперекор всему, что это может быть Стеф — звонит с какого-то чужого номера, будто стоило мне заявить, что с виду в моей жизни все нормально, и этого хватило, чтобы все сферы перенастроились тут же и нормальность заработала снова.

— Господи, какой же ты тупица, — проговорил чужой женский голос. — Тебе просто можно давать приз за глупость. Какого черта ты сбежал?

Я не удивился тому, что Джейн Доу знает мой номер.

— В тот момент мне показалось, что это хорошая мысль, — сказал я. — И, между прочим, кажется до сих пор.

— Почему?

— Я понятия не имею, кто ты такая, — сказал я, оглядывая улицу на тот случай, если та просто отвлекает мое внимание, а сама тем временем подкрадывается с неожиданной стороны. — И что именно ты сделала и скажешь ли ты мне правду.

— С чего мне тебе лгать?

— В том-то и дело! — прокричал я. — Я не знаю ответа даже на этот вопрос. А не зная ответа, трудно оценивать то, что ты скажешь.

Последовала пауза.

— Что ж, вполне логично, — произнесла она. — Но настанет день, когда ты поймешь, что другого пути у тебя нет, а я — твоя самая последняя и единственная надежда. Когда до тебя дойдет, позвони. Никаких гарантий, что я отвечу. Но могу. Никогда ведь не знаешь.

Телефон отключился. Я решил прямо сейчас и здесь выполнить второй пункт из списка дел, намеченных в «Бургер-Кинге».

Я набрал номер помощника шерифа Холлама. И нарвался на голосовую почту. Я нажал на кнопку отбоя трясущимися руками, и только сейчас до меня дошло, что я собирался выложить ему все: рассказать о Стефани, о Кассандре, размотать перед ним все девять ярдов.

Хорошая мысль? Плохая? Не знаю. Но я не могу делать это перед автоответчиком.

Я позвонил снова и оставил сообщение, что мне бы хотелось как можно скорее переговорить с ним, а лучше прямо сейчас. Затем перешел дорогу и двинулся вдоль шоссе к торговому центру «Де-Сото-сквер».

Глава 30

Конечно, разумнее всего было отправиться домой. Но я отклонил эту идею, ведь помощник шерифа мог не снять трубку у себя в конторе по той причине, что в данный момент сидит в патрульной машине перед моим домом с огромным сачком наготове. Я действительно хотел поговорить с этим человеком, но только в той обстановке, которая устраивает меня. Я не хотел орать с заднего сиденья полицейской машины, куда меня затолкнут силком, заставив пригнуть голову, как обычно показывают по телевизору, и выглядит это не лучшим образом.

Я подумал, не позвонить ли соседям — по меньшей мере один из Йоргенсенов должен быть дома — и не спросить, стоит ли на улице патрульная машина или не видели ли они Стеф, однако эта мысль никак не вписывалась в концепцию Жить Как Ни В Чем Не Бывало.

Один вопрос не давал мне покоя, пока я спешно входил под своды круглого, прохладного и спокойного торгового центра «Де-Сото», высматривая отдел с мужской одеждой.

Кто-то убил Кассандру, пока я спал, а затем забрал тело, оставив только кровь.

Что же это за человек такой?

Перед мысленным взором то и дело всплывали образы Кэсс: вот та непринужденно стоит за прилавком кафе-мороженого, вот смотрит на меня из ночного сумрака и нисколько не возражает, чтобы я рассматривал кружевную вставку на груди ее блузки. Не знаю, почему мой разум никак не успокаивался. Может быть, в надежде, что я смогу как-то помочь, расставить образы Кэсс в нужном порядке и вернуть на место то, что было уничтожено. У меня не получилось в том числе потому, что меня переполняла тревога, куда же все-таки подевалась Стеф, и отчаянная надежда, что с ней ничего не случилось.

Я вошел в прохладный торговый центр и сразу направился в магазин «Эдди Бауэр». Там не было других покупателей, и два разнополых продавца тут же взяли меня в оборот. Я знал, что выгляжу не лучшим образом, а пахнет от меня так, словно я искупался в дешевом вине, но те предпочли не обращать на это внимания, когда стало ясно, что у меня имеется нелимитированная кредитная карточка и я твердо намерен использовать ее. Через шесть минут у меня уже был вполне приличный костюм — классический строгий ансамбль, в котором можно явиться на работу и сделать вид, будто все в жизни отлично.

Я стоял, поддерживая пустой разговор с продавцом, пока тот раскладывал покупки по пакетам, а продавщица сидела за кассой.

Кто-то ее убил. Убил ее, а не меня.

— Прошу прощения?

— Что?

Продавец настороженно поглядел на меня.

— Мне показалось, вы что-то сказали, сэр.

— Нет, — ответил я.

Он услышал лишь невольный шумный вдох, когда я мысленно отпрянул от стремительно напирающих на меня образов и неожиданного озарения, что… меня ведь тоже могли убить. Почему-то до сих пор эта мысль не приходила мне в голову. Я спал (ладно, пусть бесчувственно валялся) на полу и, получается, ничего не слышал. Они могли бы отпилить мне башку, и я узнал бы об этом лишь минут десять спустя, уже прибыв на небеса.

Я сейчас мог бы быть покойником. Так почему же я им не стал? Почему кто-то убил Кэсс, а не меня?

Девушка за кассой нетерпеливо фыркнула, глядя на экран.

— Сегодня утром все так медленно работает, — пожаловалась она, держа в руке мою карту. — Придется попробовать через другую кассу.

— Я немного тороплюсь, — сказал я.

— Я понимаю, мистер Мур. Я делаю все, что могу.

Я ждал, стараясь дышать ровно и держаться, как любой нормальный покупатель. Продавец закончил заворачивать мои покупки в ненужную оберточную бумагу и тоже стоял в ожидании. В магазине не было других покупателей, и ему, наверное, казалось невежливым бросать меня одного, пока процесс не будет должным образом завершен. Говорить нам было не о чем. Мы стояли, словно два тупоумных робота, дожидаясь дальнейших инструкций от того, кто находится выше по рангу.

За витриной магазина прогуливались по мраморному полу центра мамаши с младенцами в колясках, высматривая, что бы купить или перекусить, не торопясь выйти из кондиционированных интерьеров, чтобы снова погрузиться в атмосферу очередного безликого утра, посвященного материнским заботам. Мимо прошел молодой чернокожий парень со шваброй.

Время шло, а потом внезапно взорвалось.

Я должен был догадаться раньше. Я должен был сообразить, что такое, если карта читается медленно. В магазине одна общая система. И если сунуть карту в аппарат тремя футами дальше, это никак не повлияет на скорость процесса. И еще один вопрос: продавщица назвала меня по фамилии, потому что она опытный, внимательный продавец или потому, что им пришла инструкция «задержать эту личность, если та появится в магазине»?

Полицейская машина подъехала к стоянке перед центром. Я не знал, что происходит, пока не обернулся на продавщицу. Она показалась мне аккуратной и правильной, уверенной в том, что мир никогда не восстанет против нее и она всегда будет наблюдать события со стороны, не становясь их участницей. Точно так же до недавнего времени думал и я.

— Отдайте мне карту.

— Мне было предложено удержать ее, сэр.

Карта не стоила того, чтобы драться за нее. Я выбежал из магазина и резко завернул направо. За последние годы я убил в этом месте массу времени, пока Стефани опустошала прилавки «Банановой республики», поэтому знал, что из круглого торгового центра имеется четыре выхода на улицу, расположенных через равные промежутки. Могут копы прислать не одну машину, чтобы схватить того, чья нелимитированная карта оказалась какой-то особенной? Я не знал.

Огибая торговый центр по периметру, я поскользнулся на только что вымытом полу и врезался в стойку, где предлагали на месте подключиться к оператору сотовой связи Verizon. Парень за стойкой отличался быстрой реакцией и успел заехать мне в ухо, но я помчался дальше, чувствуя, как звенит в голове.

Посетители смотрели на меня с некоторым интересом, но не более того, как будто я был необычным автомобилем, проехавшим по улице, или чужим ребенком, который плохо себя ведет. Или внезапно хлынувшим дождем.

Я с грохотом вылетел через задние двери на стоянку и не обнаружил там никакой полицейской машины. Поэтому побежал дальше, на этот раз изо всех сил, и меня уже не волновало, как это выглядит со стороны — стремительно несущийся по раскаленному асфальту человек, лавирующий между машинами со сверкающими на солнце лобовыми стеклами.

Я не знал, куда бегу. Иногда это и не нужно.

Нужно просто бежать.

Глава 31

Самое худшее, что Баркли знал это с самого начала, с того самого дня, с самой первой встречи с этим человеком. Он не подозревал, что дойдет до такого, однако знал, что Уорнер катит на экспрессе «Дурные вести» и рано или поздно подъедет к станции. Можете считать это чутьем полицейского — Баркли уже три года служил помощником шерифа, когда Уорнер появился в городе, — хотя и не подозревал, что все настолько запутано. Сработало врожденное чутье. Инстинкт, который помогает травоядным животным выживать среди хищников. Будто кто-то передал завывание и сверкание полицейской сирены на молчавшей доселе, невидимой волне.

И сигнал означал: в этом человеке есть что-то неправильное.

И оно было, хотя другие никогда этого не замечали. Нет, они видели, а некоторые из них — в частности, Хейзел — даже пару раз высказывалась вслух, но не обращали внимания. Они знали, что Уорнер не такой, как они, только никогда не понимали, насколько велика разница. И Баркли не понимал — до тех пор, пока к нему в разгар утра не подошел парень из бригады экспертов.

Шериф стоял на крыльце и курил сигарету, соображая, что делать и как его деятельность должна выглядеть со стороны, — в связи с исчезновением одного из богатейших на Лонгбот-Ки людей. Эксперты уже были готовы отчаливать, не найдя ничего, кроме одинокой лужицы крови. Старший сказал ему, что крови было больше, ее неумело затерли, оставив следы, но и это говорило лишь о возможности убийства, не больше. При таком количестве с тем же успехом кто-нибудь мог порезать палец, нарезая лайм к выпивке. Баркли был уверен, что здесь имеется гораздо больше, чем они видят, — потому-то и задержался в доме надолго и потребовал в свое распоряжение всех экспертов, какие были свободны, и перед домом стоял фургон криминалистов, — но до сих пор им не попалось ничего похожего на улики.

Затем из раздвижных дверей вышел один из младших экспертов.

— Э… шериф? — начал он, и Баркли заметил, что парнишка — до сих пор выглядевший весьма самоуверенным: «Поглядите, как я смотрюсь рядом со всей этой аппаратурой» — теперь смотрит смущенно. Он поднял руку и откинул со лба пшеничные волосы. — Мы кое-что нашли. Но оно, э… Может быть, вы пойдете и сами посмотрите?

Баркли бросил окурок на крыльцо, успев подумать: «Вот оно, началось».

Он прошел вслед за экспертом через дом. Ему доводилось бывать в этом доме и раньше, хотя никто об этом не подозревал. Баркли получал небольшое вознаграждение за ту работу, какую делал. Не за основную, а за другую работу. Роль, которую он играл уже двадцать пять лет. С тех пор как умер Фил Уилкинс, энтузиазм большинства участников угас, в том числе и потому, что все они постарели. Жизнь к старости осложняется и без того, чтобы нарушать основные правила. Но только не для Уорнера. Он не собирался прекращать, и в этом заключалась проблема. Он был гораздо богаче всех остальных. Дэвид вырос здесь, потом уехал, основал компьютерную фирму на Западном побережье, вовремя продал ее. Вернулся обратно в Сарасоту, начал без особого интереса заниматься строительством кондоминиумов, и оказалось, что и это у него получается. Деньги так и липнут к нему, женщины — тоже. Внешне безупречный, а внутри поломанный.

Каждый год Баркли говорил, что пришло время завязывать. Это Уорнер заставил его измениться, точно так же, как и остальных. И не через доводы разума. Баркли даже это не мог выдвинуть в свою защиту, хотя Уорнер бывал очень убедительным, когда задавался целью. Нет, шериф пошел на сделку по более простой причине: деньги. И еще возможность участвовать в увеселениях, о которых копы обычно и не мечтают, не говоря уж о знакомстве с женщинами определенного сорта, которых можно уговорить на участие в таких вечеринках, потому что близость больших денег и большой миски кокаина действует на них подобно универсальной отмычке. В доме Уорнера строго придерживались сценария «Однажды в Вегасе». Было действительно любопытно посмотреть, что пара девятнадцатилетних девчонок позволяет вытворять мужику средних лет с сединой и брюшком. А когда знаешь, что девчонок привезли специально ради вечеринки, а утром те уже будут в самолете, летящем обратно в Хиксвилл, так и не узнав ничьих имен и нисколько к этому не стремясь, то и самому легко приобщиться. У всех есть цена. И обычно не такая уж высокая. И всегда выплачивается в одной и той же валюте.

Юный криминалист провел шерифа по отделанному деревянными панелями коридору, затем через дверь, за которой скрывалась лестница. Баркли знал, куда те ведут, — в большой, с постоянным температурным режимом винный погреб, устроенный в цементном бункере, вырытом под домом. Когда они спустились с последней ступеньки, Баркли увидел у стены еще двух экспертов и Холлама. Шериф заметил, что эта часть пола из известняка влажно блестит, как будто плитки недавно помыли. Холлам отделился от группы и подошел к стеллажу в глубине помещения. Он взялся за полку, нагруженную дорогими с виду бутылками, и дернул. Стеллаж не шелохнулся.

— Мы ничего не нашли бы, если бы один из этих ребят не превысил должностные полномочия, — проговорил он. Он поглядел на одного из экспертов, хилого, застенчивого с виду паренька. — Заинтересовался винами на полках, взял одну бутылку. И уронил. — Холлам опустился на колени и указал на нижние полки стеллажа. — Затирая лужу, он заметил там ручку.

Помощник шерифа сунул руку в отверстие, предназначенное вроде бы для очередной бутылки вина, и Баркли услышал деловитый щелчок, словно где-то сдвинулся рычаг. Его сердце дрогнуло.

Холлам поднялся и снова дернул стеллаж. На этот раз тот отъехал от стены, секция в четыре фута шириной беззвучно развернулась на петлях.

В стене за стеллажом оказалась широкая металлическая дверь с утопленной ручкой. Холлам поглядел на своего шефа, видимо подозревая, что Баркли захочет сам потянуть за нее.

Баркли сомневался, что ему хочется. Наоборот, он предпочел бы подняться по лестнице, сесть в машину и уехать куда-нибудь подальше. Может, на Ки-Вест. А может, в Бразилию. Но он все-таки шагнул к двери. Ведь это и значит быть копом. Ты тот человек, что обязан сделать шаг и открыть дверь, о существовании которой остальные и слышать не хотят.

Однако за дверью оказалась еще одна. Она примерно на фут отстояла от первой, что указывало на большую толщину стены. Баркли повернул ручку и обрадовался, когда дверь не поддалась.

— Заперто, — сообщил он, зная, что на этом все равно не закончится. Шериф знал, что теперь они дошли до стадии, когда будут искать ключи от двери, но не найдут; будут определять, соединен ли замок с охранной системой и не отпирается ли с пульта; но в итоге вызовут кого-нибудь с оборудованием и просто разрежут металл, победив грубой силой.

У всех нас имеется в душе подобная дверь. За ней мы храним личные вещи, а то, что для нас личное, не обязательно будет хорошим. В любом случае Уорнера здесь нет и он не сможет защитить свою дверь.

— Открывайте, — велел Баркли.

После чего затопал по лестнице обратно, на свежий воздух и солнце, в какое-нибудь укромное место, чтобы позвонить человеку, с которым однажды познакомился на вечеринке Уорнера. Тому, кто отвел его в сторонку и дал визитку, велев позвонить в том случае — и только лишь в случае, — если возникнет угроза, что все вот-вот выйдет на свет божий и станет достоянием общественности. Все, что шериф знал об этом человеке, — его зовут Пол, и лично Баркли был бы счастлив никогда больше его не встречать.

Но шериф понимал, что если и должен настать день, когда ему придется позвонить, то это сегодня.

Глава 32

Я бежал (шел, ковылял) обратно в Сарасоту, пока небо быстро затягивало облаками. Оказавшись в центре, я воспользовался случаем и подошел к банкомату, решив, что, если тот откажется выдавать деньги или поднимет тревогу, я буду уже далеко, когда кто-нибудь приедет, чтобы меня арестовать. Однако агрегат просто выдал мне две сотни баксов без всяких проволочек и препирательств. Результат показался мне волшебным и неожиданным.

С деньгами я зашел в ближайший «Гэп», быстренько купил новые летние брюки и рубашку, сделал еще одну остановку через три дома, в «Волгринз». Зайдя в уборную в «Старбаксе», устроил себе помывку, чистку зубов, обработку антиперспирантом, переоделся и бросил старую одежду в корзину. Обратно я вышел перед носом у охранников, даже не посмотрев, заметили ли они произошедшую со мной перемену. Люди редко что-либо замечают, они слишком озабочены собственными проблемами и неврозами, чтобы вообще замечать вас. Подобные темы постоянно муссируются в блогах, помогающих выработать позитивный взгляд на мир, и, по-видимому, так оно и есть. Никто не знает о вашем личном аде. Всем наплевать. Все слишком заняты, сгорая в собственном.

Я взял такси и поехал на Сант-Армандс Серкл. По дороге болтал с водителем о ценах на недвижимость, как делал это всегда при каждом удобном случае. Он высадил меня, и я пошел туда, где вчера вечером оставил свою машину.

Включив кондиционер, я дождался, пока тот заработает на полную катушку. Когда в машине наконец похолодало, мне стало немного лучше, несмотря на тот факт, что со своего места я видел столик на улице перед «У Джонни Бо», за которым сидел вчера с Кассандрой. За последний час в душе успела нарасти тонкая защитная пленка, которая постепенно затягивала рану, оставленную недавними событиями. Но вместе с ней появилось и что-то еще — гнев. Кассандра была милая девушка. Доброе дитя. Я пока еще не понимал до конца, что же происходит или рушится вокруг меня, но знал, что ее гибель как-то связана с происходящим. И вот за это кто-то дорого заплатит.

Но это пока в будущем. Следующий шаг моего плана — совершенно непритязательного, предполагавшего делать лишь по одному шагу зараз и надеяться, что не сразу ткнешься носом в асфальт, — включал возвращение в «Океанские волны» и исполнение привычных обязанностей. Поболтать с Каррен, разобрать почту. Если я «нормальный простой парень», в таком случае все нехорошие события, связанные с моей жизнью, будут оценивать по моему характеру. Тому характеру, который я захочу продемонстрировать. Настоящего меня, что бы это ни означало. Потом я снова попытаюсь выяснить, куда запропастилась Стеф, убедиться, что с ней все в порядке и не злится ли на меня как ненормальная.

Но прежде чем приступить к этому, я снова позвонил помощнику шерифа Холламу. И снова не дозвонился. Я не стал оставлять сообщение. Однако эта неудача навела меня на другую мысль, и я набрал наш домашний номер. Никто не ответил, но я ввел комбинацию клавиш, которая позволяла прослушивать сообщения с автоответчика в удаленном доступе. И снова прослушал мои предыдущие сообщения. В отрезвляющем свете дня я понял, что проку от них никакого, к тому же несколько последних сделаны заплетающимся языком. Да и угадывающиеся в тоне нотки праведного гнева несколько не вязались с тем фактом, что сам я не ночевал дома. Я удалил сообщения одно за другим.

Но потом, в самом конце, услышал еще одну запись. Ее оставили сегодня рано утром, и на этот раз сообщение было не от меня, не от Стеф, не от Холлама или кого-то из знакомых.

Оно было из больницы.

Больница «Сарасота Мемориал» — это большое современное здание белого цвета с широкой подъездной дорогой, обсаженной деревьями. Если бы не флаг и таблички, его можно было запросто принять за крупный жилой комплекс. Я подъехал к главному входу и выяснил, что отделение интенсивной терапии находится на третьем этаже. Нашел лифт. Поднялся, часто моргая и подергиваясь.

Я ворвался в просторный холл, где почти не было людей, а цвета и форма мебели вселяли спокойствие и имели сугубо практическое назначение. Я подошел к посту дежурной медсестры, объяснил, кто я такой и к кому пришел. Меня поняли с полуслова, отчего я перепугался еще больше. Медсестра сказала, что сейчас ко мне кто-нибудь выйдет, и взялась за внутренний телефон.

Я отошел от стойки, глубоко дыша, стараясь сохранять спокойствие. На одной из скамеек я заметил встревоженного молодого человека лет двадцати пяти, который сидел со стиснутыми руками. Я внезапно решил, что тот ждет известий о состоянии жены, беременной, которая вот-вот должна родить. Может, у него имелась совершенно другая причина прийти сюда, но я почему-то решил так. Не исключено, что все у него в жизни было отлично.

Я хотел быть на его месте.

Из бокового коридора вышел доктор в белом халате, и медсестра за стойкой указала на меня. Я кинулся к врачу, не успел тот сделать и шага в мою сторону.

Он молча провел меня по коридору в дальнее боковое крыло. В самом конце несколько палат было со стеклянными стенами, чтобы наблюдать, что в них происходит, не заходя внутрь. Врач подвел меня к одной из них. Я поглядел через стекло.

На кровати, с закрытыми глазами, с торчащими из нее пластиковыми трубками, лежала Стефани. Кожа у нее была бледная и как будто обвисшая на скулах и запястьях. Веки — сиреневого оттенка. Она не была похожа на мою жену. Она выглядела так, как могла бы выглядеть Стеф, отражаясь в разбитых зеркалах в каком-нибудь дурном сне.

— Честно говоря, — начал доктор, — мы до конца не уверены, с чем имеем дело. Она поступила с рвотой, и это вполне обычная реакция на алкогольное отравление. Но потом мы поняли, что у нее диарея с кровью, и решили искать инфекцию. Было подозрение на гемолитико-уремический синдром и почечную недостаточность, что не лишено смысла, хотя и крайне необычно, учитывая возраст вашей жены и состояние ее здоровья. К тому же, насколько я понимаю, до сих пор не было никаких указаний на болезнь почек, верно? Но затем мы стали наблюдать отказ других систем организма, после чего пришлось спешно делать новые анализы на все подряд, от кишечной палочки до пары редких токсинов морских животных.

Наконец-то он сделал паузу, как будто давая мне возможность ответить. Но я никак не мог придумать, что сказать; к тому же я прижимал руки ко рту, и доктор все равно ничего бы не услышал.

— Может оказаться и кишечная палочка, — продолжил он, словно это должно было меня утешить. — Мы накачиваем ее антибиотиками и растворами, стараясь гасить новые очаги болезни по мере возникновения. В данный момент это все, что мы можем сделать.

Стефани казалась такой бледной, такой сломленной, такой далекой.

— Она в сознании?

— Время от времени. Она приходила в сознание примерно сорок минут назад, а теперь то очнется, то снова провалится.

— Я должен войти к ней.

— Не сейчас.

— Тогда когда?

— Не знаю. Может быть, скоро. Все зависит…

— И как давно она здесь?

— С трех ночи.

— Но… как получилось, что первое сообщение я получил от вас только в восемь утра? Неужели никто не мог позвонить мне сразу же?

Доктор поглядел на свой планшет.

— Здесь сказано: ваша жена попросила вас прийти, как только ей разрешат посетителей. Ее брат уверил, что она держит вас в курсе событий.

Я обернулся к нему.

— Брат?

— Именно, — отозвался врач, все еще читая. — Это он привез ее. Не хочу никого критиковать, вам и без меня сейчас хватает, но вашей жене явно было плохо не один час, прежде чем он решил: все, дело дрянь, пора ехать в больницу. Возможно, вам стоит поговорить с ним об этом.

— Еще как стоит, — заверил я. — Хотя первым делом я поговорю с ним кое о чем другом.

— Прошу прощения?

— Например, о том, что у моей жены нет никаких братьев.

Доктор оторвался от своих заметок. Я видел, как тот решает про себя — это его уже не касается.

— Я выйду минут на десять, — сказал я ему. — А потом хочу поговорить с женой.

Когда я вышел в холл, парень уже намылился делать ноги. Скамья, на которой тот сидел, была пуста. Я увидел, как кто-то спешно удаляется по коридору в сторону лифтов.

— Эй! — крикнул я.

Парень ускорил шаг. Я побежал.

Я нагнал его, когда тот уже запрыгивал в лифт. Толкнув его к дальней стенке, я развернулся и нажал кнопку подвального этажа. Парень попытался заговорить. Я схватил его за шею и ударил лицом о стенку лифта. До сих пор мне не приходилось делать ничего подобного, но получилось легко, и ощущения были просто отличные. Его голова отскочила от стенки и снова звучно ударилась.

Я придвинулся к нему ближе.

— Кто ты, мать твою, такой?

— Никто, — пробормотал он.

Я зажал его в угол.

— Ты с ними заодно? Ты с той бабой? Джейн Доу?

— Я не знаю, о ком вы говорите.

Теперь он казался напуганным, но и не только. Встревоженным, подозрительным, будто бы это у меня были преступные намерения.

— Послушайте… — начал он, но у него на физиономии было ясно написано: «Виноват», и он не знал, как стереть эту надпись. Я снова ударил его об стенку. Раздался громкий «дзынь», и двери лифта у меня за спиной открылись.

Я вытащил парня в подземный коридор, где было жарко, сумрачно и пахло химией, и толкнул его спиной вперед, прижимая к стене.

— Отвечай, — сказал я. — И говори правду, а не то я сделаю тебе так больно, как только смогу.

— Я привез ее сюда. Вот и все.

— Чушь!

Я занес кулак. Я никого не бил уже очень и очень давно — в профессиональной сфере до этого редко доходит, — но решил, что сумею вспомнить основные приемы, если потребуется.

Парень вскинул руки и забормотал:

— Я не знаю, что с ней случилось. Мы были у меня дома. Мы просто… разговаривали. Тусовались.

Внезапно в мозгу что-то забрезжило.

— Ты… Ник, — сказал я. — Новенький в редакции, рубрика, посвященная искусству. Голсон, так? Месяц назад я видел тебя на вечеринке.

— Верно. Я Ник. Совершенно верно.

Он с жаром закивал, как будто повторение собственного имени каким-то образом могло помочь выйти из трудного положения. Я снова вжал его в стену, чтобы тот понял, как сильно заблуждается.

— Какого лешего моя жена делала у тебя дома?

— Честное слово, ничего особенного. У них утром была конференция. Они со Сьюки потом отправились отметить успех, отпраздновать. А я после работы случайно встретил их в центре. Они уже порядочно… ну, понятно, они ведь просидели в баре довольно долго. Сьюки взяла такси. Стеф, то есть Стефани, ваша жена… черт, не знаю. Мы еще выпили. А потом пошли ко мне. У меня в городе студия неподалеку.

— И?

— Мы просто болтали. О журнале, о работе. Взяли еще пива. Нет, она-то все время пила вино, это я пил пиво. Вино она принесла с собой.

— Взяла в баре?

— Нет. Оно было у нее в сумке.

— Она таскала с собой бутылку вина? Что за бред ты несешь?

— Честное слово! Я не знаю, зачем она это делала. Но она достала бутылку, как только мы пришли, и ей не терпелось его попробовать. Как будто она достала эту бутылку с трудом или что-то в этом роде. Хотела, чтобы я тоже попробовал, но я не люблю вино. А она все подливала себе и через какое-то время почувствовала себя плохо. Я решил, Стеф просто перебрала, но она сказала: «Вызови неотложку». Я подумал, она сама справится, а через пару часов… черт, дружище, я понятия не имел, что делать.

У меня по шее пошли мурашки.

— Что это было за вино?

Он посмотрел на меня как на ненормального.

— Не знаю… не разбираюсь я в вине. Я же сказал, что не пил его. На нем была такая этикетка… Наверное, что-то очень старое.

— Где оно?

— У меня дома. Но бутылка пустая. Она все выпила.

— Такое бывало раньше?

Он поглядел смущенно.

— Какое такое?

— Вы уже выпивали вдвоем? Вы уже «тусовались» вместе? И как часто? Когда у вас началось это «просто болтали»?

Тот совершенно замер и затих, не стал говорить «дружище», суетиться или что-то отрицать. Может быть, они и до того часто тусовались и просто болтали, а может, это был первый раз. В любом случае он явно понял, что следующая его фраза должна быть правдива и правильно сформулирована, и этого мне хватило. Я близко придвинулся к нему. Не исключено, что парень просто слишком глуп и напуган, чтобы рассказать мне что-нибудь стоящее, но у меня не было времени объяснять это себе самому. Может, он был любовником моей жены, а может, и нет. Это я могу узнать и у нее. А пока что у меня была проблема поважнее.

— Я за тобой вернусь, — пообещал я. После чего ударил его в живот со всей силы и оставил сползать по стенке на пол. Сам я направился к лифту. — Иди домой, достань из мусорного ведра бутылку, принеси сюда и отдай врачам, — велел я ему, когда тот окончательно сполз на пол. — Сделаешь это сию секунду, иначе я тебя найду. Ты мне веришь?

Я увидел, как он кивнул, после чего двери лифта закрылись. Пока я поднимался наверх, у меня тряслись руки.

Глава 33

Врач не хотел меня впускать. Он ясно дал мне понять это. Я не менее ясно дал ему понять, что такой ответ меня не устраивает, и в конце концов он сказал: ладно, но от кровати держаться подальше и оставаться в палате не более пяти минут. Он хотел пойти со мной, но я его разубедил. Я понимал, что рискую покинуть больницу в сопровождении охранников, но мне было наплевать. В итоге доктор отступил в сторону, подняв руки, и напомнил, чтобы я не подходил к больной близко.

Я вошел и остановился рядом с кроватью. Посмотрел сверху вниз. Я не знал, что сказать и услышит ли она меня вообще. Через минуту что-то покатилось у меня по щеке и упало на пол. Я поднял руку и понял, что у меня мокрая щека. У меня было такое ощущение, будто я обязан держать в голове все сразу, причем события происходят не в том порядке и звук никак не связан с изображением. Может, я должен злиться на того парня, который остался внизу, и продолжать беситься? Но в данный момент для меня осталась только Стеф, и она была очень больна.

— Милая, — проговорил я мягко. — Детка, ты меня слышишь?

Какая-то штуковина производила мертвенный электронный звук в головах ее кровати. Звук повторялся как-то слишком редко и через неравные промежутки. Я понятия не имел, что это значит. Просто звук был какой-то неправильный. Не хотелось бы, чтобы твою жизнь отмерял подобный писк.

— Стеф? Это я.

У нее задрожал один палец, и я подошел еще на полшага. Мне хотелось подойти ближе и взять ее за руку, но я помнил, что велел врач.

— Я здесь, милая.

Ее веки задрожали, и глаза открылись. Приоткрылись наполовину, причем с разной скоростью и не оба сразу. Один глаз тут же начал слипаться снова, но она сделала над собой усилие, и глаз снова медленно открылся. Стеф походила на игрушку, у которой сели батарейки.

— При-вет, — проговорила она.

Голос ее был едва слышен. Она сказала что-то еще, но я не понял.

Я наклонился ближе.

— Милая, я тебя не слышу.

— Прости, — сказала она. Все равно получилось невнятно, но ее голос прозвучал немного громче и живее.

— За что?

— Все испортила.

— Нет, ничего подобного, — сказал я, хотя и не знал, правда это или нет.

— Да.

— Это… не так уж и важно.

Стефани кивнула, то есть попыталась, и на этот раз ее взгляд прояснился.

— Важно.

— Что все-таки случилось?

Уголки ее рта опустились, и она отвела взгляд. Вид у нее был самый несчастный, и у меня внезапно тяжко забилось сердце.

— Стеф, все хорошо. Что бы там ни было, все в порядке.

— Пила со Сьюки. Отмечали, а я все еще злилась на тебя и… слишком много выпила.

— И что?

— Я не спала с ним.

Отчего-то от этого признания мне стало только хуже.

— Так что же ты сделала?

Ее плечи едва заметно приподнялись, затем снова опустились. Наверное, она пожимала плечами. Я кивнул. Она видела, как я кивнул.

— Все хорошо, — повторил я. — Мы поговорим об этом. Мы… все обсудим. Все ведь можно исправить, правда? Но пока что ты слишком слаба. А мне надо кое-что сделать.

Стеф забеспокоилась, и я понял, о чем она подумала, и ощутил себя уязвленным из-за того, что это ее тревожит.

— К нему это не имеет никакого отношения, — проговорил я глухо. — На него мне плевать. Речь о другом.

— Ничего не значит. Ник ничего не значит.

— Я тебе верю, — ответил я, хотя и не был в этом так уж уверен. Когда это подобные случаи ничего не значили? Пусть мелкие, но они что-нибудь, да значат. Ты отворачиваешься от любимого и смотришь в сторону, пусть на короткий миг, а когда поворачиваешься обратно, все уже изменилось.

«Я не возражаю», — сказала Кассандра в ночной темноте.

— Люблю тебя, — пробормотала Стеф. Ее взгляд затуманился.

— И я тебя. Отдыхай. Я скоро вернусь, ладно?

Она как будто кивнула, уже проваливаясь в забытье.

Я посмотрел на нее и пошел к двери. Когда уже взялся за ручку, Стефани снова заговорила:

— Помнишь, как мы завтракали в «Макдоналдсе»?

Я развернулся. Ее глаза снова были открыты.

— Конечно, — сказал я. — Конечно, помню, милая. Это же мы. Такие, какие мы есть.

Больше она ничего не сказала. Только печально посмотрела.

Я вышел обратно на воздух, тяжелый и гнусный, ожидающий влаги, которую несут в себе облака. Выехал обратно на Тамиами-Трейл и, не доезжая полмили до центра, завернул на стоянку перед табачным магазином «Чифтейн». Купил пачку облегченных «Мальборо» и коробок спичек. Закурил сигарету, привалившись к машине спиной. Покончив с сигаретой, вынул телефон и позвонил Тони Томпсону.

— Это Билл Мур, — сказал я, когда он взял трубку.

— Ага, — отозвался тот.

— Помните ту бутылку вина, которую я вам подарил?

— Да.

— Не пейте его.

— Ладно, — сказал он.

— Вы, кажется, нисколько не удивлены, мистер Томпсон, что я позвонил. И не удивлены тому, что я сейчас сказал.

— Мне кажется, нам с тобой надо поговорить, — ответил он.

На полпути к «Океанским волнам» небеса разверзлись. Дождь полил такой частый и яростный, что «дворники» не справлялись с потоком, и мне пришлось остановиться. Я сидел, слушая, как барабанит по крыше вода, и глядя через завесу дождя на мир, который приобрел оттенок мокрых сумерек.

Мы со Стефани познакомились в колледже в Пенсильвании. Никакой любви с первого взгляда не было, и прошло какое-то время, пока мы заметили друг друга. Она была из денежной семьи, можно так сказать, — во всяком случае, из семьи, где когда-то водились деньги. Ее отец был генеральным директором в одной важной корпорации, которую подкосил предпоследний кризис, тогда он и лишился всего, а его стопка облигаций совершенно обесценилась. Он плохо перенес это. И запил. Он скверно себя повел. В конце концов ее отец вернулся в реальный мир, но совершенно сломленный. Некоторые люди бывают даже счастливы отойти от больших дел и начать жить заново обычной скромной жизнью. Но только не он. И Стефани, у которой еще недавно было все, что можно купить за деньги, теперь каждый божий день выслушивала от настоящего живого мертвеца проповеди на тему, чего они не могут себе позволить. Мой же отец тем временем продавал людям краску, и магазин приносил достаточно, чтобы семья жила нормально, но не более того.

Наши со Стефани пути пересеклись случайно, на одной из вечеринок на втором курсе. Отношения развивались медленно, что крайне необычно для времени и места, где люди мгновенно кидаются в объятия друг друга, а забывают друг друга в два раза быстрее. На самом деле сначала мы со Стеф прямо-таки выводили друг друга из себя, но были слишком молоды, чтобы понять, что это означает. Наконец, надравшись до чертиков на очередной пивной вечеринке в доме у общих друзей на окраине города, мы поняли.

Мы вместе встречали рассвет на заднем дворе, дрожа под одним одеялом и держась за руки. Так же вместе вернулись в город в сером свете раннего утра, а когда пришло время прощаться и расходиться по домам, я отдал одеяло ей. Оно так и осталось у нее. Более того, она положила его на постель в нашу первую брачную ночь. Может, она до сих пор где-то хранит его, только я не знаю где.

После той вечеринки мы не расставались. Когда мы были на последнем курсе, отец Стеф бросил семью, точнее, бросил все. Однажды он ушел из дома и не вернулся. Да, люди действительно так делают. Через полтора месяца у нее был день рождения. Единственное, что еще интересовало ее отца после того, как тот перестал притворяться, будто его что-то интересует, был день рождения Стефани. Все ее школьные годы он устраивал настоящий праздник, и даже на первых двух курсах они с матерью приезжали из Вирджинии, водили ее в какой-нибудь ресторан и вручали дорогой подарок. Хотя Стеф испытывала смешанные чувства, потому что понимала — отцовская щедрость означает, что бюджет семьи будет ощутимо урезан на несколько месяцев, но все равно это был значимый день, и с него каждый год начинался новый отсчет. Отцовская любовь зримо воплощалась для нее. Я был на дне рождения Стеф на втором курсе. Было очевидно, что ее отец не в лучшей форме, но так же очевидна была и его любовь к дочери. Та вся светилась.

И вот теперь он ушел. На протяжении этих полутора месяцев не было ни звонков, ни записок, ни электронных писем — ничего — ни для Стефани, ни для ее матери. Человек просто отключился, прервал связь, умер. Я неделю готовился к событию, зная, что Стеф до сих пор верит: вот придет ее день рождения, что-нибудь произойдет, и этот дурной, печальный сон закончится. Будет открытка в почтовом ящике, подарок — дешевый, заурядный, это неважно, — может быть, она просто будет сидеть у окна в домике, который делит с четырьмя другими девушками, и увидит, как подъезжает его машина.

День настал.

Не было ни открытки, ни подарка.

Стефани просидела весь день у окна, а он так и не приехал.

Меня не было рядом с нею. Мы оба работали, чтобы как-то сводить концы с концами. Тогда я нашел себе неквалифицированную работу, помогал вычищать подвал местной фабрики, и начальник не позволил мне взять выходной. Он знал, что найдется немало желающих занять мое место. Я же не мог потерять эту работу, и Стеф это понимала, она сама не позволила бы мне. Я вручил ей подарок еще днем — дешевенькие бусы и новое издание «Завтрака у Тиффани», ее любимую книгу, — но сразу после этого мне пришлось уйти.

Я закончил работу в час ночи и сразу же вернулся в город. Стоял январь, и было холодно. Я успел переговорить с соседками Стеф по домику; они сказали, что хотели устроить для той вечеринку, но либо не получилось, либо она отказалась принимать в ней участие. В их домике светилось только одно окно — Стефани. Ее комната была на первом этаже, с большим окном посередине. Я стоял перед ним и видел, что она сидит за столом. Стеф заснула, уронив голову на руки. На ней было ее лучшее платье.

Она ждала, а он не приехал.

Я был молод и плохо разбирался в устройстве мира, но понимал, что это гадко и неправильно и терпеть такое нельзя. Я стоял под окном минут десять, замерзнув так, что даже не мог дрожать, и не знал, как все исправить.

Затем я развернулся и пошел домой. Войдя в притихший домик, осмотрелся, пытаясь понять, что у меня имеется. Я знал, что будет не много, едва ли достаточно, но другого все равно не было.

В шесть утра я вернулся на ее улицу и подошел к окну. Стефани так и спала, сидя за столом. Я тихонько постучал в стекло. Она проснулась. Поглядела в окно, увидела меня, и разочарование лишь на мгновенье отразилось на ее лице. Я жестом позвал ее.

Стефани подошла и подняла раму.

— Он не приехал.

— Зато я здесь.

— Что на тебе надето?

На мне были черные джинсы (к несчастью, единственные, порванные на колене), белая рубашка, позаимствованная у одного из соседей по дому, помятый черный пиджак, взятый у другого; кроме того, имелся галстук, который я сделал полчаса назад из обрезка черной футболки.

— От Армани, — сказал я. — Честное слово. Сам подписал фломастером.

Она попыталась улыбнуться.

— Идем, — предложил я.

Стефани выбралась из окна. Я взял ее за руку и повел по улице. Было еще совсем темно, и, когда мы вышли на Мейн-стрит, ничего не работало, кроме того заведения, куда мы направлялись. Я чувствовал себя глуповато и понимал, что все может закончиться плохо, а еще понимал, что это лучшее из возможного и я люблю эту девушку настолько, что готов показаться дураком.

Наконец мы остановились перед рестораном.

— Билл, зачем мы пришли… сюда?

— Затем, что у нас заказан столик, — сказал я.

И повел ее к двери. В «Макдоналдсе» было пустынно, хотя фактически он был открыт. Горела лишь половина огней. Бледнолицый продавец стоял за одной из касс, зевая во весь рот.

— Билл…

— Тс, — прошептал я.

Из боковой двери вышел менеджер, парень по имени Дерек, студент старшего курса, обдолбыш, с которым я работал на предыдущем месте, задолжавший мне за тот миллион раз, когда я покрывал его прогулы. Я позвонил ему в четыре утра, и сначала тот был вне себя от злости, но в итоге согласился помочь.

— Мэм, — произнес Дерек хрипло, как будто с большого похмелья. Откашлялся и попробовал еще разок: — Мэм, ваш столик ждет вас.

Он жестом пригласил нас, Стефани обернулась и увидела столик у окна с двумя горящими свечами на нем. Свечи я нашел под раковиной в доме. Понятия не имею, сколько лет они там пролежали, к тому же одна оказалась на три дюйма короче другой. Они стояли в двух винных бокалах, которые я нашел там же. Лежали столовые приборы, тоже из студенческого домика, слегка погнутые и потускневшие.

Мы подошли к столу и сели друг против друга. Дерек принес еду. Мы ели, разговаривали. И когда Дереку пришлось открыть ресторан для других посетителей, он включил свет и фоновую музыку. Первой оказалась песня Шанайи Твейн «Ты до сих пор единственный» — просто именно так устроен мир. И Стефани наконец-то рассмеялась. Был день после ее дня рождения, и все было хорошо.

Вот так мы завтракали в «Макдоналдсе».

В те времена, когда я был самим собой.

Я не заметил, когда дождь прекратился. До меня просто медленно дошло, что он больше не идет. Я позвонил в больницу; мне сказали, что Стефани спит и все показатели стабильные. Я хотел развернуться и сразу же поехать назад, ждать, сидя у ее постели, желая, чтобы она поправилась, но понимал, что в данный момент обязан сделать кое-что еще.

Я вписался в медленный после ливня поток машин и поехал на Лонгбот-Ки.

Часть третья

БЛИЖАЙШЕЕ БУДУЩЕЕ

Давай в безвестный мир, обнявшись, улетим.[1]

Альфред де Мюссе. «Майская ночь»

Глава 34

Уорнер снова в кресле, но сей раз это не тяжелое деревянное кресло, а мягкое и удобное. Он понятия не имеет, где оно стоит, но ему очень тепло. Он обливается потом, хотя полностью раздет, и чувствует, что окутан запахом собственного тела, словно облаком. Дэвид видит рану у себя на бедре, и выглядит та кошмарно — искромсанное мясо, оставленное протухать на жаре. Ему что-то дали — много чего, чтобы заглушить боль. Лекарства действуют. Боль уселась в самолет и улетела на другой конец света первым классом. У него нигде ничего не болит, хотя несчастные сломанные пальцы по-прежнему не действуют. Он чувствует себя великолепно. Изумительно. Он просто в полной гармонии с миром, и мир прекрасен.

Уорнер рывком выпрямляется, оглядываясь по сторонам. Пытается понять, что же это за благословенное место. Номер в гостинице? Квартира? Шторы задернуты. Свет приглушен. Пол застелен куском полиэтилена. На нем кто-то лежит.

Женщина.

И вот тут у него в сердце открывается предохранительный клапан. Это ощущение Дэвид переживал уже много раз. Сколько? Он и сам не знает. Но, разумеется, помнит первый раз — он как раз сегодня утром снова переживал его в воспоминаниях. А сколько было после? Кто сосчитает? Он лично не хранит никаких сувениров, хотя многие так делают. Как только он узнал, что не один такой и даже существует целая организация, то познакомился с мужчинами и одной женщиной, которые делают мысленные зарубки и каждый раз берут что-нибудь на память, чтобы снова и снова возвращаться к каждому случаю, чтобы еще раз насладиться сиянием тех звезд. Но только не Дэвид. Когда дело сделано, оно сделано. И ты движешься дальше, идешь вперед по дороге.

Его смущает какой-то звук. Это он застонал? Вряд ли. Стон был тихий, легкий. Не может быть, чтобы он. У него вовсе нет причины стонать. А хочется петь, кричать в небеса.

Стон повторяется снова. Дэвид понимает, что стонет женщина на полу, и едва не лишается зрения от прилива энергии, радость его неудержима. Какое счастье — она еще жива!

Он опускает голову и внимательно рассматривает ее. На ней черная блузка и длинная юбка. Руки связаны за спиной куском пластиковой ленты, рот заткнут кляпом. Она начинает шевелиться, как будто только что пришла в чувство и стремительно осознает, что происходит что-то нехорошее. Женщина запрокидывает голову и видит его в кресле. Ее глаза широко раскрываются.

Уорнер улыбается едва ли не до ушей. Ему безразлично, откуда взялась женщина. Он просто знает, что на этот раз протухший мешок с дерьмом, лежащий на полу, развяжется правильно и наконец-то вскроется нарыв у него в голове. Нарыв растет с той ночи, когда начала приходить та, которая не имела права назначать цену за любовь, и принялась выкрикивать обвинения, душить Дэвида в темноте, а потом еще и придавила его потным телом, приблизив лицо и капая ему на щеки пьяными слезами, и все шептала и шептала: «Я люблю тебя, ты ведь знаешь? Я люблю тебя. Поэтому и делаю это. Потому что так сильно тебя люблю».

Именно это лицо Дэвид всегда видит, когда клапан в голове открывается и рушится дамба, — громадное лицо, залитое слезами, лицо, которое назавтра будет улыбчивым и совершенно нормальным, будто то, что происходило в темноте, в спальне ее маленького сына, накануне, было просто сном. А когда Уорнер заканчивает свою работу, всегда появляются лица тех женщин, которым пришлось хуже всего, начиная со шлюхи из бара в Мексике. Женщины, обреченной на жестокую смерть. Он вспоминает вызывающий макияж, лживые слова любви, горестную маску, какую женщины учатся надевать, чтобы нести в мир тьму.

— У тебя не так много времени, — произносит голос у него за спиной. Это не Кейти, хотя голос женский. И звучит деловито.

— Кто здесь?

— Неважно. Посмотри-ка на кровать.

Уорнер оборачивается и видит, что разложено на покрывале огромной двуспальной кровати рядом с его креслом. Ножи. Пассатижи. Ржавый ланцет. Молоток. Другие игрушки.

Женщина на полу видит, как Уорнер берет самый большой нож. Она пытается закричать, но кляп сидит прочно. Пытается подняться, но лодыжки тоже связаны.

— Это обязательно? — Еще один голос, мужской. Кажется знакомым.

— Так написано в сценарии, — отвечает невидимая женщина. — Так что тс-с!

Уорнер не слушает. Он вне себя от восторга. Нет, только посмотрите, как она движется. Смотрите — нет, смотрите как следует! Волосы уже прилипли к лицу от пота. Мышцы на ногах подергиваются, словно ноги пытаются бежать во все стороны разом. Смотрите, что открывается взору, когда женщина не притворяется грациозной, когда она низведена до состояний животного, полного крови и дерьма. Уорнер чувствует ее запах.

«Спасибо тебе, Господи, что принес их в мир. Принес именно сюда и благословил меня знанием, какую радость можно от них получить. Прости, что раньше сомневался в Тебе. Я прошу прощения за то, что иногда притворялся, будто это плохо. Это не плохо. Это просто потрясающе. Ради этого стоит жить».

— Наслаждайся, — произносит женский голос. — Это последний раз.

Уорнер слышит, как два человека выходят из комнаты и закрывают дверь. Он собирает волю в кулак, собирается с силами и с трудом поднимается на ноги. Он смеется или плачет? Он и сам не может понять, ему это безразлично. Раненая нога подгибается, он падает на одно колено рядом с женщиной на полу, которая теперь совершенно затихла, окаменела от ужаса, и ее глаза подобны полным лунам.

Опираясь на дрожащую руку, Уорнер наклоняется так, чтобы его лицо оказалось точно над ее лицом, и его слезы падают на нее.

— Будет очень больно, — обещает он.

Его голос звучит слишком невнятно, чтобы та могла разобрать слова, но по ее глазам он видит, что она поняла.

Глава 35

Я притормозил перед «Недвижимостью на побережье». У меня был выбор, где встать. Машины Каррен не было, но я так и не понял, радует меня это или огорчает. У меня появилась пауза, чтобы приклеить улыбку и сделать вид, будто все отлично. К тому же не придется решать прямо сейчас, что сказать, когда Каррен спросит о Стефани, а она обязательно спросит. Два часа назад я собирался изображать того делового человека, каким был всегда. Теперь же идея показалась мне смехотворной.

В конторе была Джанин — сидела за своим столом, хмуро глядя на компьютерный экран. Она аж подскочила, когда я вошел.

— Ой, — выдохнула она. — Это ты!

— А кого ты ожидала увидеть, Джанин?

Та заморгала.

— Нет, серьезно, — продолжал я. Голова шла кругом, я был зол и напуган. — К нам так часто вламываются психопаты? У тебя в ящике лежат наготове заостренные колья?

— Не понимаю.

Я перевел дух.

— Ничего страшного. Где Каррен?

— Ну, она не сказала. Пару часов назад разговаривала по телефону, а потом ушла на встречу с кем-то, так что, скорее всего…

— …встречается с клиентом, да, я понял.

Я прошел мимо Джанин, соображая, не уйти ли мне сразу же, чтобы взяться за то дело, ради которого я и приехал в «Океанские волны». Мне нет причины торчать в конторе, когда Каррен уехала на встречу неизвестно с кем и пробудет там неизвестно сколько. Когда не перед кем притворяться, жизнь кажется мрачной и странной — вечный обыденный хаос, царящий у нас в головах, — а что думает обо всем происходящем Джанин, меня нисколько не волнует. Так что же мне делать? Уйти? Не покажется ли это странным? А какая, собственно, разница? Разве Джанин заметит хоть что-нибудь? Стоит только задаться вопросом, что значит «вести себя как обычно», и тот повиснет без ответа. Я чувствовал себя неуместным и потерянным, словно в компьютерной игре — забрел куда-то в дополнительную локацию, и теперь придется потратить остаток жизни на то, чтобы выбраться отсюда, причем это никак не поможет выполнению основной миссии. В чем бы она ни состояла.

— Ты как себя чувствуешь, Билл?

Я как вкопанный встал у своего стола, по-видимому глазея на стену. Я развернулся и увидел озабоченную туповатую физиономию Джанин.

— В порядке. Просто голова раскалывается.

Это была правда, и мне стало еще хуже, когда Джанин порылась в своем ящике, отыскивая таблетки, нашла и даже настояла на том, чтобы принести мне воды из кулера. Пока она проделывала это, время тянулось, словно в кошмаре: первый бумажный стаканчик у нее смялся, второй она наполняла со сверхъестественной осторожностью, но по пути все равно расплескала примерно треть. Конечно, я мог бы протиснуться мимо нее и выскочить из конторы, но, сделав это, смогу ли я вернуться? Наконец-то вода была доставлена и с благодарностями выпита.

А потом меня что-то стукнуло.

— А почему ты вообще здесь, ведь сегодня пятница?

— Оливер повел Кайла гулять, — с гордостью пояснила она. — Прямо как в День отца. Я осталась дома и подумала: я еще столько всего не знаю о компьютерах, почему бы не пойти в контору и не позаниматься? По пятницам всегда спокойно, может, удастся что-нибудь сделать.

Я удивился. Пару дней назад я был бы даже под сильным впечатлением. Поэтому отреагировал так, как сделал бы всего два дня назад:

— Отличная мысль. Кстати, ты ведь сохраняешь все свои письма?

— Конечно. То есть некоторые теряю, но ты знаешь.

— Можешь найти то, в котором я просил тебя заказать столик в «У Джонни Бо»?

Та поглядела озабоченно. Множество задач, связанных с компьютером, заставляли Джанин выглядеть озабоченно, даже смущенно.

— Ну, возможно. А зачем?

— Хочу кое-что проверить. Ничего особенного, просто одна техническая тонкость. Можешь найти его и переслать мне обратно? На самом деле даже на мою домашнюю почту.

— Конечно. Теперь я знаю, как это делается.

— Отлично. О черт… только что вспомнил, у меня есть еще дела. Вернусь к десяти, ладно?

Меня заставили прождать у стойки двадцать минут. За это время я позвонил в больницу, чтобы справиться о здоровье Стеф, где мне сказали все то же самое, прибавив, что «брат» принес бутылку с остатками вина, которое та пила, и его отправили на исследование.

Подумав о Нике, я ощутил, как что-то шевельнулось в животе, но обрадовался, что тот исполнил мой приказ. Я понятия не имел, как вести себя дальше. Пока что это не самый главный вопрос, но в какой-то момент он обязательно возникнет. Реальная жизнь в конце концов всегда выходит на передний план. Нельзя просто сосредоточиться на работе. Можно бесконечно записывать что-то на отдельных бумажках, рассовывать их по ящикам, но рано или поздно все важное появится в великом списке неотложных дел. Вероятно, сейчас дошло до пункта «дружба Стефани и Ника». Я надеялся, что она все-таки не успела окрепнуть, и утешал себя тем, что парень проработал в журнале всего недель пять-шесть. Наверняка ничего серьезного там быть не может. Я не знал, стоит ли мне грустить, переживать или сердиться и до какой степени сам виноват в ситуации, не сумев дать Стеф что-то такое, в чем она нуждалась. Просто безобразие, что мы с такой легкостью воображаем себе идеальное, а жизнь никак не хочет этому соответствовать. Идеальный вечер, идеальные выходные, идеальный дом… Наше воображение без малейших усилий воспроизводит эти образы, мы сочиняем для себя сказки, и они всегда получаются такими красочными. А мир между тем упирается, увиливает и пробуксовывает однако мы верим, что вселенная намного больше нас, в ней таится множество скрытых чудес, поэтому мы недооцениваем то, что уже есть, пренебрегаем хорошим, надеясь на лучшее. А его может и не оказаться. Самая лучшая жизнь, на какую ты можешь надеяться, — вероятно, та, которую ты ведешь прямо сейчас. Наше многранное воображение — это просто глас искусителя, зазывный, обещающий. Вероятно, другие боги могут услышать и даровать жизнь, очень похожую на ту, о какой мечтают люди, но наш Бог не Санта-Клаус, которому можно написать письмо. Он хочет от нас уважения, потому что он Бог, а вовсе не потому, что он милый, милосердный или что-то в этом роде.

И пока я сидел в ожидании, то в некотором смысле молился, чего со мной не случалось уже целую вечность — с тех пор, когда я еще думал о себе как об Уильяме, а не о Билле. Моя мать была номинальной католичкой и молилась лишь время от времени. Я знаю, как это делается, и все. Я попытался повторить. Мне стало дурно, закружилась голова, перед мысленным взором постоянно всплывало лицо Кэсс. Я старался не думать о том, где может быть ее тело, и попытался отделаться от вопроса, кто все это мог совершить.

Но я все равно помнил, что моя флешка до сих пор находится у нее дома, и от этого воспоминания в животе каждый раз сжималось, будто кто-то тыкал меня раскаленной вилкой. Однако я все равно отодвинул в сторону все эти мысли и помолился за Стефани.

Понятия не имею, кому отправилась моя молитва.

Наконец парень за стойкой кивнул мне. Я подошел к лифту и поехал на четвертый этаж. Постучал в дверь квартиры Томпсонов, и ее тут же открыл сам Тони, словно поджидал меня. Возможно, мне показалось, потому что я судил всех по тому, как чувствовал себя сам, но сегодня тот выглядел как-то старее. Старее, напряженнее, и морщинки вокруг глаз засели глубже. Сами же глаза были какие-то плоские, и, несмотря на проворство, с каким тот открыл дверь, он как-то не спешил приглашать меня в дом. У него за спиной я увидел Мари; та сидела на большом белом диване, сложив руки на груди.

В конце концов Тони отошел в сторону. Подаренная мною бутылка вина стояла на кофейном столике и была закупорена. Тони не стал садиться и не предложил мне.

— Так что же происходит, Билл?

Мари обращалась непосредственно ко мне всего пару раз за все годы. И каждый раз это вселяло в меня неуверенность. Она получила бы первый приз среди тех, кто научился ценить фигуру превыше лица, и выражение на последнем было надменным и безжалостным. Подобное лицо, даже будучи юным, наверное, внушало окружающим удивление, а не радость: кости крупные и асимметричные, словно созданные для того, чтобы выдерживать удары, а не привлекать. С другой стороны, я видел, как эта шестидесятилетняя женщина запросто разгромила Каррен на теннисном корте на глазах у небольшой толпы, а я нисколько не сомневаюсь, что Каррен играла в полную силу.

— Я купил две таких бутылки, — начал я. — Кое-кто забрал мою и выпил половину. Теперь этот кое-кто в больнице — и едва жив. Я не знаю, есть ли тут какая-то связь. Но все возможно.

— Тони сказал, ты купил это вино через Интернет?

— Да. Я слышал, как он упоминал о нем, и подумал: было бы неплохо найти для него такое.

— Чтобы снискать наше расположение.

Насмешку в ее голосе можно было прямо-таки пощупать. Попробовать на вкус. Можно было погладить, как собачку.

— Да.

— Как именно ты его нашел?

— Я уже рассказывал Тони. Зашел на винный форум в Сети. Поместил объявление.

— Ты указал свой обычный электронный адрес?

— Естественно. А что?

Мари с Тони переглянулись.

— Так вот откуда, — сказала она.

Тони кивнул, как мне показалось, с облегчением.

— Значит, совсем не обязательно, что кто-то целился в нас. Простая случайность. Стечение обстоятельств.

— Да. Хотя… — Она немного подумала, затем, нахмурившись, обернулась ко мне. — Что именно ты написал в объявлении? Ты упоминал, что ищешь вино в подарок?

— Написал, что хочу оказать кое-кому услугу, поэтому готов ждать и заплатить хорошую цену.

Та глубоко затянулась сигаретой, глядя на меня сквозь дым. Глаза у нее были такого же цвета.

— Это… уже не так хорошо. Ну же, Тони, перед кем еще Билл хотел выслужиться?

— Что происходит? — спросил я. — Не могли бы вы просто объяснить?

Никто из них не ответил. Оба как будто погрузились в глубокие размышления, глядя в разные окна. Спустя минуту Мари вдруг задала вопрос, который явно не казался ей важным:

— Кто выпил вино?

— Стефани, — ответил я. — Моя…

— Жена, — завершила Мари. — Я знаю. Хорошенькая девочка.

Что-то странное случилось с ее лицом, и она поджала губы.

— Какого черта? — возмутился я.

— Прошу прощения?

— Нет, в самом деле, — сказал я. — Я говорю вам, что моя жена в больнице, а вы кусаете губы, чтобы не засмеяться?

— Лучше она, чем я, тебе так не кажется?

Я уставился на нее, вспомнив, что Хейзел Уилкинс сказала тогда за кофе, который мы пили с ней вечность назад: «Эгоцентричная. И опасно эгоцентричная».

Тони понял, насколько я разозлен.

— Билл… мне жаль, что это случилось с твоей женой. Ты знаешь, что было в вине?

— Наверняка — нет, — ответил я. — В больнице говорили о кишечной палочке. Бутылка сейчас в лаборатории.

— Как это он сумел раздобыть кишечную палочку? — удивился Тони, но обращался явно не ко мне.

Мари покачала головой. Она уже не казалась такой самодовольной. Чему лично я был рад.

— Может быть, это не он? — сказала она. — Он мог поручить кому-нибудь из помощников.

— Разве те не сказали бы нам?

— Нет. Это ведь его помощники, а не наши. И всегда были его. Вот потому-то я и говорю…

— Кто? — спросил я, доведенный до исступления тем, что они ведут себя так, словно меня здесь нет. — О ком, черт возьми, вы говорите?

Телефон на кофейном столике зазвонил — звук был неожиданный, пронзительный и грубый. Томпсоны посмотрели на аппарат. Тот продолжал названивать. Наконец, выждав шесть звонков, Мари наклонилась вперед и взяла трубку. Послушала.

— Хорошо, — сказала она. — Спасибо.

Выражение ее лица изменилось удивительным образом. Она посмотрела на мужа, внезапно сделавшись лет на восемь старше.

— Избавься от него.

Тони взял меня за руку и подвел к двери. Он держал меня крепко и больно.

— Послушайте, — сказал я, но в следующий миг уже стоял в коридоре. Дверь за мной закрылась.

Я не сразу отошел. Мгновенье спустя я услышал приглушенный голос Мари:

— Хейзел пропала.

Выходя обратно на солнышко, я увидел Большого Уолтера, который замер посреди стоянки. В руке он держал бейсболку. И выглядел как-то непривычно.

— Ты в порядке?

Он поднял на меня глаза.

— Не знаю, — сказал он. — Слышали, миссис Уилкинс пропала?

— Только что узнал. Но ведь она могла куда-то уехать, правда?

Уолтер покачал головой.

— Я только что из ее квартиры. Мелда меня впустила. Я много раз бывал у миссис Уилкинс, починял разное. Самый, мать его, аккуратный дом, какой мне доводилось видеть. А теперь там все перевернуто, будто кто-то что-то искал и разъярился из-за того, что не нашел. Одежда разодрана, мебель перевернута, все поломано.

— Ясно, — сказал я, отходя. — Надеюсь, скоро все разъяснится.

Фраза прозвучала неубедительно. Мне было наплевать. Я направился к машине. С делами здесь покончено, надо ехать. Только я не знал куда. Может, вернуться в больницу?

Отпирая машину, я услышал шаги, обернулся и увидел, что ко мне быстро приближается какой-то мужчина. Он показался мне знакомым, и я понял, что видел его накануне и еще подумал тогда, не ищет ли тот квартиру.

— Привет, — сказал он.

Все произошло очень стремительно: стало больно, а потом мир затянуло красно-черной пеленой.

Глава 36

Глаза у меня были открыты. Я находился в бело-сером пространстве, отдельные частицы которого совершали медленное вращение, словно кружила стая белых птиц. Они пытались сложиться во что-то определенное, хотя явно не знали, во что именно. Я заморгал и пришел в себя, ощущая головокружение и тошноту.

Я чувствовал запах пыли и бетона.

Перекатился на бок. Рядом со мной было что-то твердое, засыпанное песком. И серое. Часть этого серого была прямо подо мной — я лежал щекой на плоской плите. Оставшиеся части серели чуть поодаль — вроде бетонные блоки. А за ними было несколько цветных пятен. Размазанное ярко-оранжевое пятно, нечто бледно-бежевое. Хоть что-то, за что можно зацепиться взглядом. Я снова заморгал, на этот раз сознательно, и сосредоточился на цветных пятнах. Краски переливались, затем внезапно слились в нечто знакомое.

Хейзел Уилкинс.

Я быстро сел, отчего голова снова закружилась, а к горлу подступила тошнота.

— Полегче, — проговорил кто-то. — Не спеши.

Хейзел сидела, привалившись к стене из бетонных блоков в десяти футах от меня. Она была завернута в оранжевое одеяло. Хотя нет, она вовсе не сидела. Ее привалили к стене. Голова свешивалась набок. И тоже была серая. Женщина казалась маленькой и мертвой. Я никогда раньше не видел мертвецов, но Хейзел показалась мне по-настоящему мертвой.

Я обалдело дернул головой, поворачиваясь в ту сторону, откуда шел голос. У другой стены, привалившись к ней спиной, сидел мужчина. Тот самый, которого я видел на стоянке «Океанских волн», тот, что сказал мне: «Привет». Темные волосы, тронутые сединой. Мужчина выглядел спокойным и внимательным.

— Тебя зовут Уильям Мур, верно?

Перед ним на полу лежали мои телефон, бумажник (его содержимое было аккуратно выложено отдельным рядом), ключи от машины и пачка сигарет. Четыре предмета образовывали четыре точки полукруга из пяти точек. Пятой был пистолет.

Я попытался заговорить, но получилось какое-то сырое чавканье, как будто кто-то вытянул ногу из грязи.

Незнакомец протянул руку, взял стоявшую рядом с ним небольшую пластиковую бутылку с водой и бросил мне. Я даже не пытался ее поймать. Моя рука еще не оторвалась от пола, когда бутылка пролетела мимо. Я повернул голову и увидел в нескольких футах от себя обломки кресла, а в середине между ними, как мне показалось, лужу засохшей крови. Рядом валялись обрывки холстины. Бутылка с водой остановилась среди этого мусора. Я решил, что обойдусь и без нее.

Я поднял голову. Надо мной был недостроенный потолок, несколько больших окон, закрытых парусиной.

— Где мы?

— На Лидо.

— Как я сюда попал?

— Я запихнул тебя в твою машину и привез. Если честно, я и сам удивился, что все так получилось, но, наверное, на этой неделе у меня полоса везения.

Я больше не мог смотреть на Хейзел.

— Это ты ее убил?

Тот ничего не ответил. Я решил, если бы убил не он, то ответил бы сразу, значит, это подтверждает мою догадку. Никогда еще мне не доводилось находиться в одной комнате с убийцей. И если ты убил одного, что помешает тебе убить еще нескольких, в особенности если ты способен усадить мертвое тело в угол, беседуя при этом с человеком, которого только что похитил у всех на виду?

Я не знал, полагается ли беседовать с людьми, прежде чем убить их. И понадеялся, что все-таки нет.

— Это ты… ты убил Кэсс?

— Понятия не имею, кто это.

— Девушка.

— Нет, я не убивал. Когда это случилось?

— Прошлой ночью.

— В котором часу?

— Точно не знаю. Поздно.

— Она была тебе дорога? Это была твоя девушка?

— Нет, — ответил я. Она была не моя девушка, но от его вопроса я вспомнил, как мы сидели с Кэсс на полу и разговаривали. — Просто знакомая.

— Ясно.

Мужчина посмотрел на меня, словно принимая какое-то решение, затем поднялся и пошел. Я обрадовался, заметив, что тот оставил оружие на прежнем месте.

Он присел на корточки передо мной, вытащил что-то из кармана пиджака и показал мне. Это была фотография размером десять на пятнадцать.

— Знаешь кого-нибудь из них?

Снимок был отпечатан совсем недавно, но вот сама фотография сделана давно. Это можно было понять по краскам и прическам. Какая-то компания сидела за столом в ресторане. Я уже собирался покачать головой, но тут узнал место — стол стоял на боковой террасе ресторана «Колумбия» на Серкле, — а в следующий миг начал узнавать и лица.

— Тот, что посередине, — Фил Уилкинс, — сказал я. — Во всяком случае, похож. Я видел его всего пару раз.

Произнося эти слова, я невольно посмотрел на Хейзел. Почти все время, что я прожил в Сарасоте, та пыталась приспособиться к жизни после смерти любимого человека. Теперь эта проблема отпала. Я понял, что, сидя у стены, она кажется более умиротворенной, чем раньше.

— Да, — раздраженно ответил похититель. — Это я ее убил. Но это был несчастный случай. И хочу, чтобы ты это знал.

Я уставился на него, не зная, стоит ли верить словам такого человека или хотя бы части из них.

— Ясно.

— У меня нет причин тебе лгать, — сказал он. — Ладно. Кто остальные?

— Молодого парня рядом с Уилкинсами я не знаю, — сказал я. — Но слева, мужчина с блондинкой… кажется, это Питер Грант. Точно, он. Владелец «Недвижимости на побережье». Я там работаю. И… Господи, ну конечно, пара по другую сторону. Их я тоже знаю.

— Тони и Мари Томпсон.

— Что это за фотография? Откуда она у тебя?

Фотография исчезла в кармане незнакомца.

— Забавно, — произнес он, хотя в его тоне не было и намека на веселость. Он казался усталым и подавленным, как человек, дела которого идут из рук вон плохо. — Я увез тебя по той причине, что ты только что вышел от Томпсонов. Я подумал, может, ты поможешь устроить мне встречу с ними. Это мы еще решим. Но сейчас до меня вдруг дошло, что у нас с тобой может оказаться гораздо больше общего.

— О чем это ты?

Он протянул руку к вырезу футболки и оттянул вниз. На груди под самой шеей тянулись буквы, точно сделанные ножом — старая, непрофессионально выполненная татуировка. Одно-единственное слово: ИЗМЕНЕН.

Наверное, у меня все было написано на лице. Тот хмыкнул и выпустил натянутую ткань.

— Однажды утром проснулся и увидел, — пояснил он, поднял бутылку с водой и протянул мне. — Наверное, меня накачали наркотиками. Не помню, как той ночью добрался до дома. У меня были синяки на боках и царапины на руках, как будто от чьих-то ногтей. Длинных ногтей, женских. Я принял душ, пытался смыть надпись перекисью водорода, пытался хоть что-нибудь вспомнить. А через полчаса приехала полицейская машина. Знаешь копа по фамилии Баркли? Он еще служит?

— Да, — ответил я. — Он шериф.

— Понятно. Тогда он был еще помощником шерифа и арестовал меня.

— За что?

— Я говорил им: смотрите, парни, что здесь творится. Кто-то сделал на мне татуировку! Они не обратили внимания. Даже не стали меня слушать, когда я сказал им, что уже несколько раз за последние недели видел это слово. Баркли заявил, что я разыгрываю из себя сумасшедшего. Сказал, что я сам себя расписал. Это было так нелепо, что я взбесился и накинулся на него, после чего оказался в наручниках на заднем сиденье патрульной машины. Надо заметить, я встречался с ним и раньше; знал, что Баркли хороший коп и приличный человек. Но в тот день он просто не слушал.

— За что тебя арестовали?

Мужчина отошел обратно к стене, сел. Взял пачку моих сигарет, вынул одну.

— Не возражаешь?

Я покачал головой и, прихлебывая из бутылки, наблюдал, как он прикуривает.

Незнакомец, хмурясь, поглядел на кончик сигареты.

— Было — и быльем поросло, тебя это не касается. Я хочу услышать, что случилось с тобой.

И я ему рассказал. У меня не было причин скрывать. Наверное, я мог бы вскочить и убежать. Он меня не связывал. Я, наверное, сумел бы выбраться из этого дома. Похититель, кажется, не испытывал ко мне неприязни и, скорее всего, не стал бы хватать пистолет, чтобы пристрелить меня.

Но, с другой стороны, мог.

Кроме того, этот человек мог что-то знать о происходящем в моей жизни. Он уже признался, что убил сидящую в углу женщину, значит, вряд ли он из полиции. Конечно, все может быть, но особой разницы нет. Я не сделал ничего противозаконного. Мне приходилось постоянно напоминать себе об этом, но это была чистая правда. Самое смешное — если знаешь, что ничего не делал, а гадости вокруг тебя продолжают происходить, то оказываешься в гораздо худшем положении, чем будь ты преступником с самого начала. Если знаешь, что совершаешь что-то нехорошее, в твоих силах остановиться. Ты понимаешь, о чем надо солгать, а что спрятать.

Но как можно перестать быть самим собой и положить конец своей обычной жизни?

Я рассказал ему о карточках, которые получал, как взломали мой почтовый ящик и от моего имени сделали заказ. Рассказал, что кто-то перехватил мое объявление в Сети о вине, достал бутылки, отравил и продал мне — возможно, пытаясь покончить с Томпсонами. А также что копы хотят со мной побеседовать по поводу странного исчезновения одного парня, который вовсе и не исчезал, потому как я видел того вчера вечером, спустя уже много времени с момента, как копы начали расследовать это дело.

Последняя часть рассказа его как будто заинтересовала, но он не стал перебивать.

Я рассказал, что сегодня утром проснулся в квартире одной девушки (квартире, которая, может быть, находится всего в половине мили пути от этого дома) и обнаружил, что слово написано на двери ванной ее кровью. Как затем ворвалась незнакомая женщина, увезла меня оттуда, но я сбежал от нее, когда та начала плести мне какую-то лишенную смысла чушь.

Похититель выслушал все это, не сводя глаз с моего лица.

Наконец я замолк. Не потому, что мне больше нечего было сказать, просто разболелась голова, я потерял нить повествования и уже не помнил, о чем успел сказать, а о чем — нет.

— Понятия не имею, кого ты видел вчера вечером, — произнес он в итоге. Голос его звучал ровно и спокойно. — Но это был не Уорнер. Это я знаю наверняка. В то время он еще сидел здесь, привязанный к креслу, этажом выше.

Я с трудом глотнул, в горле пересохло. Я заметил на полу пятна крови. Возможно, это означает, что Хейзел — не единственная его жертва. Больше всего меня тревожило то, что человек передо мной выглядел в точности как все обычные люди. Всегда кажется, что должно быть какое-то отличие, какая-то темная тень, аура убийцы. Но, судя по всему, ничего подобного. Некоторые люди убивают других людей, другие слишком легко сходятся с сослуживцами противоположного пола, а кто-то свободно читает по-французски и всю жизнь продает малярную краску. И пока не застанешь их за делом, ни за что не догадаешься. Наша сущность неведома окружающим, мы прячем ее… А это значит, что остальные не имеют ни малейшего понятия о том, что в действительности творится.

— Я его не убивал, — произнес мой похититель, споря с моими мыслями. — Хотя собирался. Он был единственным, кого я был готов убрать без колебаний. Но он… сбежал. — Тот снова показал мне фотографию. — Этот парень, которого ты не узнал. Это и есть Уорнер.

— Это не тот, которого я видел.

— Ничем не могу помочь. Это я виноват. Уходя от него вчера вечером, я сказал, что копы заинтересовались его домом. Я просто пудрил ему мозги. А он, насколько я понимаю, сбросился вместе с креслом сверху.

Я поднял голову.

— Господи.

— Вот именно. Что может толкнуть человека на такой поступок? — Тот закрыл глаза, потер. — Черт, — пробормотал он, — надо привести мысли в порядок. Столько новой информации сразу, требуется как-то привыкнуть.

Мы минут пять посидели молча, и в итоге тишину нарушило жужжание. Мой похититель нахмурился. Я тоже не сразу понял, что это за звук. И только на четвертом звонке я увидел, что мой телефон ползет по бетонному полу.

— Стоит на вибрации, — пояснил я.

Тот посмотрел на экран.

— Никак не привыкну к этим штуковинам. Кто-то по фамилии Холлам. Кто такой?

— Один из помощников Баркли.

— Хочешь с ним поговорить?

— Ты серьезно?

— Но я ведь могу рассчитывать на то, что ты не станешь беседовать с ним о своем нынешнем местонахождении.

Он поднял с пола пистолет, посмотрел на меня, убеждаясь, что смысл его слов дошел до меня, и передал мне телефон.

Я нажал на кнопки ответа и громкой связи одновременно, с неприязнью сознавая, что человек с пистолетом теперь стоит у меня за спиной.

— Добрый день, — произнес я, разыгрывая роль в пьесе «Все отлично, и человек с пистолетом, кажется, не собирается стрелять мне в затылок». — Спасибо, что перезвонили.

Голос Холлама, доносящийся из крохотного динамика, звучал несколько напряженно.

— Вы где?

Когда я звонил ему в прошлый раз, то собирался выложить все, что знаю. Теперь же я решил придерживаться только основных фактов.

— На Лидо.

— Я только что услышал ваше сообщение. Вы как будто напуганы. Ваша жена еще не нашлась?

— Нашлась. Я знаю, где она.

Последовала пауза, и я услышал, как в том месте, где сейчас находится Холлам, шумно работает какой-то большой механизм.

— Что с ней?

— Она в порядке.

— Возвращайтесь в «Океанские волны», — сказал он рассеянно. — Немедленно.

— Обязательно, — пообещал я. — Только скажите, вы знаете старый многоквартирный дом в конце Бен-Франклин-драйв?

Холлам заговорил громче, перекрикивая шум на заднем плане:

— Что? Ах да, знаю. И что там?

— Поезжайте туда. Зайдите в квартиру тридцать четыре.

— Зачем?

— Просто поезжайте, и все.

Я повесил трубку.

У меня за спиной было тихо. Я выждал секунд тридцать — долгие, тягучие мгновения — и решил, что, если мой похититель собирается вышибить мне мозги, я хочу при этом смотреть ему в лицо.

Я медленно развернулся всем корпусом.

Его там не было.

Глава 37

Холлам едва расслышал последние слова риелтора. Хотя свободной рукой он махал парню с болгаркой, тот как ни в чем не бывало продолжал резать замок на двери, которую они обнаружили в подвале Уорнера. Когда все остальные способы были испробованы, после нескольких неудачных попыток связаться с шерифом Холлам решил пойти напролом и сделать все быстро, пусть и грязно.

Рев пилы у него за спиной внезапно изменил высоту и тональность, а потом оборвался, после чего что-то упало на пол.

— Готово, — сказал парень.

Вторая дверь оказалась такой же тяжелой, как и первая, и Холламу пришлось нажать на нее всем телом, прежде чем та сдвинулась. За дверью стояла кромешная тьма. Изнутри сочился холодный воздух. Холлам сунул руку в щель и пошарил по стене. Выключателя не было.

— Дай мне фонарик, — велел он и шагнул в комнату.

В подвале было холоднее, чем должно быть в таком замкнутом пространстве; вероятно, здесь, как и во всем доме, работали кондиционеры. И еще помещение было начисто лишено запахов, хотя спустя минуту помощник шерифа почувствовал что-то в воздухе — какой-то невнятный, кисловатый привкус — и потянул носом. Звук отдался эхом.

— Держите, — произнес оставшийся эксперт, и Холлам взял у него фонарик и зажег. Сначала ничего не было, кроме яркого белого света. Когда глаза немного привыкли, он понял, что свет фонарика отражается от керамических плиток. Холлам развернулся к двери и повел лучом света вдоль стены, пока не высветил выключатель, размещенный как-то слишком далеко от входа. Он щелкнул им, и три ряда флуоресцентных ламп разом ожили.

— Ой, — с явным облегчением выдохнул эксперт.

Комната с низким потолком, двадцать футов в длину, шесть в ширину. Потолок, пол и все четыре стены были выложены плиткой, аккуратными рядами белых девятидюймовых квадратиков. В помещении было совершенно пусто, никаких предметов. От этого пространства веяло чем-то зловещим и нечеловеческим.

Однако Холлам не разделял уверенности эксперта, что на этом дело и закончится. Ведь эту комнату старательно продолбили в песке и скальной породе, из которой состоит остров, еще до того, как возвели дом. Никто не идет на подобные траты просто так, не говоря уже о температурном контроле и заботе о гигиене — сплошная плитка явно положена для того, чтобы облегчить уборку.

— Мы еще не закончили, — сказал помощник шерифа.

Они медленно брели по комнате в нескольких футах друг от друга, глядя в пол. И прошли так взад-вперед пять раз, не увидев ровным счетом ничего, никаких подозрительных субстанций, никаких пятен крови, подобных тому, что обнаружилось в кухне два дня назад. Если Уорнера убили или ранили здесь, то кто-то очень хорошо замел за собой следы.

В дальнем углу комнаты они остановились. Эксперт явно начал расслабляться. Но только не Холлам. Его разум твердил, что никто не стал бы так старательно прятать от посторонних глаз просто большую белую комнату. Его сердце и желудок вторили разуму. Холлам кое-что услышал. Подобный звук он слышал и запомнил еще в детстве, когда ездил с матерью в Канаду погостить у родственников. То был один из немногих разов, когда они с матерью хорошо проводили время вдвоем, и воспоминание было вполне радостным, если бы не один момент. Они на неделю задержались в городке под названием Колиндейл в двух часах езды на север от Торонто. Стоял такой холод, какого он не видывал ни до, ни после — почти все дни дул пронизывающий ветер, и было десять градусов ниже нуля. Однажды днем, когда нервы у всех были напряжены до предела от сидения в четырех стенах, миссис Холлам поняла: либо она на несколько часов покидает дом сестры, либо между кровными родственниками разразится настоящее побоище. И они с сыном мерзли весь день, пытаясь отыскать хоть что-нибудь интересное на короткой главной улице Колиндейла. В конце концов они завернули в церковь, совершенно пустое место с точки зрения архитектуры, которое в тот день особенно привлекало, потому что там было множество масляных радиаторов, врубленных на полную мощь.

Мать Холлама бродила по церкви, рассматривая все, что было вывешено на стенах, и поглядывая на часы. Ее сын, успокоенный обещанием, что когда они согреются, то пойдут в кафе есть пирог, стоял посреди церкви и терпеливо дожидался указанного момента. Спустя некоторое время он понял, что ощущает нечто похожее на звук. Он обернулся и огляделся по сторонам. Рядом была только мать, которая уже перешла к дальнему концу доски объявлений. Должен был присутствовать еще и священник, но того нигде не было видно.

— Мам, — позвал сын.

— Что? — Ее голос поплыл к нему с такого огромного расстояния, какого не могло быть в этом помещении.

— Ты сейчас ничего не слышала?

— Только твой голос.

Холлам постоял еще минут пять, а потом отпросился на улицу, чтобы ждать там. Было адски холодно, особенно после душного тепла церкви, но он предпочел померзнуть. Через полчаса, когда онемевшие пальцы начали оттаивать, а в желудке уже покоился изрядный кусок шоколадного кекса со сливочной помадкой, мать заставила его объяснить, почему в церкви ему стало не по себе.

Но и спустя двадцать лет Холлам время от времени испытывал то самое ощущение — обычно только на работе или же случайно оказываясь в каких-нибудь культовых сооружениях. Он придумал для себя объяснение, предпочитая верить, что это просто нечто, остающееся в здании, где люди подолгу сидят тихо: остаточное молчание молитвы, оболочка созерцания, — и еще испытывают сильные эмоции, которые постепенно затихают, утихомириваются, отступают в сторону: это отзвук всех голосов, какие бьются в сознании людей. Горестные переживания, вырывающиеся подобно облаку жара из голов, благоговейно склоненных перед неким жалостливым богом.

Разумеется, он никогда не высказывал эту теорию вслух. Но только что испытал знакомое чувство, и звук показался ему гораздо громче обычного, и он вовсе не походил на отголосок спокойствия.

Помощник шерифа вышел в центр комнаты, посмотрел по сторонам и прикинул, какими фактами он располагает. Насколько он мог судить, эта комната была такой же ширины, как и весь дом. Земельные участки вдоль этого берега были относительно узкими, поэтому дома строили вытянутыми. Пока что боковые стены можно сбросить со счетов. Он вернулся к дальней стене и направился в левый угол. Эксперт наблюдал за ним с недоумением.

— Иди к противоположной стене, — велел ему Холлам. — Встань в самый угол. Отойди на ярд от стены.

— И что дальше?

— Медленно иди ко мне, шагая на ширину плитки. И внимательно смотри на стену.

Они двинулись одновременно. Через пару шагов их движения сделались синхронными, а звук получился такой, словно они исполняют медленный танец в пустом зале, приближаясь друг к другу в па-де-де. Холлам старался не обращать на это внимания, но потом услышал, как хмыкнул эксперт.

— Тсс, — прошипел Холлам, хотя и сам едва не засмеялся. — Дело серьезное.

От его слов эксперт захохотал вслух, но тут же затих.

— Смотрите-ка, — сказал он. — Кажется, я что-то нашел.

Холлам подошел.

— Где?

Эксперт указал на вертикальный, залитый цементом шов между двумя рядами плиток.

— Видите?

— Ничего не вижу.

— Все остальные швы, которые я прошел, одинаковые. Примерно в одну восьмую дюйма. А этот гораздо уже.

Холлам увидел, что парень прав, хотя сам бы он никогда этого не заметил. Наверное, поэтому хорошие эксперты получаются далеко не из всех. Помощник шерифа ощупал стену с обеих сторон от шва. Через минуту нажал посильнее. Секунда, а затем послышался щелчок. Часть выложенной плиткой стены медленно сдвинулась внутрь на полдюйма.

Холлам услышал выдох — он не понял, вздохнул ли это эксперт или кто еще, — затем взялся за край двери и надавил.

За дверью оказался коридор примерно в тридцать футов длиной. По левой стороне — две двери и еще одна в конце. Они вошли в коридор вместе. На них тут же навалилась тишина, такая плотная, что люди услышали дыхание друг друга. Они начали открывать двери, одну за другой.

За первой оказалось что-то вроде кладовки со спортивными снарядами, только почему-то подвешенными на ремнях. На короткой полке в стене лежало несколько инструментов, которые показались бы более уместными в мастерской. Отвертки, короткие пилы, ручная дрель. На боковой стене висело вытянутое зеркало.

В следующей комнате обнаружилась весьма неплохая видеоаппаратура и два дивана, поставленные так, чтобы с них можно было смотреть, что делается за стеной из одностороннего стекла. Помощник шерифа с экспертом вместе вышли из комнаты и медленно направились к последней двери.

Та оказалась гораздо тяжелее предыдущих, и, когда открылась, из-за нее с шорохом крыльев вырвался сгусток морозного воздуха.

Эксперт издал какой-то сдавленный сип.

Холлам прошел мимо него к предметам, висевшим на крюке в центре комнаты. Вставшие колом пластиковые мешки, как из морозилки, походившие на мешки для переноски покойников. В данный момент все были пусты.

Но помощник шерифа все равно протянул руку и откинул полог одного мешка. Внутри оказалось пятно высохшей, замороженной крови. Он присмотрелся внимательнее и увидел на пластике отметины, примерно в том месте, где могла бы находиться голова. Те были похожи на следы от зубов. Как будто кто-то, подвешенный в этом мешке, но еще живой, пытался прогрызть путь на свободу.

— Ладно, — произнес Холлам тихо, прекрасно сознавая, что от того, как он поведет себя сейчас, напрямую зависит, чем закончится его карьера. — Теперь нам не обойтись без Баркли. Я попробую поймать сигнал и позвонить ему. А ты останься у двери винного погреба и никого не впускай. И еще: мы никому ничего не скажем, пока не доложим шерифу. Понятно?

Эксперт попытался заговорить, не сумел и вместо этого кивнул.

Глава 38

Я прождал час на улице перед воротами того дома, где жила Кассандра. Холлам так и не появился. Понятия не имею почему, но мне казалось, что моих слов нормальному копу хватило бы, чтобы просто приехать и посмотреть. Может, ему вообще на все наплевать?

В затылке пульсировал сгусток боли, добавляя ощущений к сохранившимся после вчерашней попойки. От этого мир казался жарким, ярким и ненастоящим. Я еще раз позвонил помощнику шерифа, но телефон опять оказался переключен на голосовую почту. Сообщений я оставлять не стал. К черту копа!

Я заметил, что на экране горит индикатор, сообщающий о трех новых сообщениях от «друзей» из Facebook, в которых, скорее всего, содержатся новости. И их к черту. Мысль о том, что я могу заинтересоваться событиями, происходящими в чьей-то жизни — что когда-либо или интересовался, или делал вид, будто интересуюсь, — едва не заставила меня засмеяться вслух.

Когда я понял, что похитителя у меня за спиной больше нет, то немного посидел совершенно неподвижно, убеждаясь, что он не перешел в какое-нибудь другое место, откуда будет удобнее спустить курок. Потом с опаской поднялся, сделал несколько пробных шагов, все еще подозревая, что они могут оказаться последними. В следующий миг я бросился вперед и схватил бумажник и ключи от машины. Прошел через недостроенный дом, наткнулся на дверь из толстого куска фанеры. Вышел на законсервированную стройплощадку, залитую слепящим солнцем, и двинулся через нее к шоссе. Моя машина стояла у обочины.

Простояв минут пять на Бен-Франклин-драйв, глядя на проезжающие мимо машины и идущих курортников, я наконец-то поверил, что мой похититель просто ушел. Я заковылял вдоль дороги к дому, где жила Кассандра, и принялся ждать. Тем временем позвонил в больницу, и мне сказали, что Стеф спит.

Что же дальше? Я неожиданно понял, что могу сделать кое-что полезное и должен был вспомнить об этом раньше. Мне вовсе не хотелось этим заниматься, но было ясно, что я живу теперь в другом мире, где с моими желаниями нисколько не считаются. Кроме того, хоть это и жутко сознавать, дело было полезное. Как минимум. Я поспешил к высоким железным воротам, открыл их и вошел во двор.

Дойдя до тридцать четвертой квартиры, я засомневался. Забрать свою флешку, уничтожив таким образом доказательства, что я был в этой квартире, крайне важно — не говоря уже о том, как важно заполучить копии фотографий; ведь тогда я смогу доказать копам, что происходит нечто странное. И, разумеется, я войду. Но все-таки я выждал еще немного. Затем повернул ручку. Я сделал это уверенным, решительным жестом и толкнул дверь, шагнув в сторону, как только та открылась. Ничего не произошло. Никто не набросился на меня из квартиры, никто не выстрелил.

Я осторожно сунул голову в дверной проем. Дверь, открывшись, замерла, коридор за ней был выбелен солнечным светом, лившимся из балконной двери в противоположном конце.

Я прошел в гостиную. Не успел я остановиться рядом с пепельницей, полной окурков, оставшихся с предыдущей ночи, и двумя винными бокалами, как понял, что здесь что-то изменилось. В большинстве случаев мы не обращаем внимания на запахи. Мы реагируем в основном на то, что видим и слышим. Но не успел я сосредоточиться на зрительных ощущениях, как часть моего разума ухватилась за что-то другое: в квартире больше не пахло Кассандрой.

Я посмотрел на дверь ванной комнаты. Она была несколько обшарпанной, и ей не повредила бы покраска, но слова «Изменен» на ней больше не было.

Я развернулся на месте, стараясь не задеть ближайший бокал, и вошел в спальню.

Вот здесь отсутствие запаха ощущалось явственнее всего. Все вещи Кассандры, которые она носила — наверное, что-то недорогое, — исчезли. Кровать была застелена. Не особенно аккуратно, но в точности так, как ее могла бы застелить девушка, которая хочет привести жилище в порядок, спеша на работу и понимая, что и без того уже опаздывает. Я откинул покрывало. Простыня под ним была белой, немного помятой. Самая заурядная простыня. Она не была залита кровью. И не казалась подозрительно чистой.

И в гостиной впечатление создавалось такое же — все в порядке. Утро в дешевой съемной квартире, где скоротали ночь двое. И лишь одно было стерто с картинки — то, что случилось с Кэсс.

Я не идиот. Я ни на секунду не усомнился в собственной нормальности. Я знал, что здесь произошло. Кто-то все прибрал, уничтожив все следы убийства — убийства, которое было задумано и поставлено специально для меня.

Вдруг испугавшись, что на этом уборщики не остановились, я кинулся к письменному столу. Моя флешка, слава богу, до сих пор торчала из бока компьютера. Я сунул ее в карман. Сделал несколько шагов и тяжело опустился на диван. Как ни ужасно это прозвучит, но я ощутил облегчение. Кэсс по-прежнему мертва, но я единственный, кто об этом знает. Все улики уничтожены. И в чем бы этот мир и его власти ни захотели обвинить меня в будущем, убийство больше не числилось в их списке. Я просил помощника шерифа Холлама встретиться со мной именно здесь, но теперь смотреть было не на что.

Интересно, почему же он так и не приехал? Я ни на миг не поверил, что коп тоже может быть замешан в этом деле, однако… Вдруг он не приехал вовсе не потому, что занят чем-то другим или знал — здесь уже не на что смотреть?

Я помотал головой. Это просто бессмыслица. В любом случае у меня нет никаких доказательств и я должен придерживаться тех фактов, которые кажутся хоть сколько-нибудь достоверными, иначе окончательно потеряю нить и даже собственный разум.

Я понял: на самом деле имеется еще один человек, который видел то, что здесь было, и я решил, что сейчас для нас самое время поговорить. Я вынул телефон и нашел номер в списке входящих звонков.

— Итак, — произнесла Джейн Доу, сняв трубку. — Это означает, что теперь ты готов слушать?

Я ждал, стоя на галерее, когда увидел, как ее пикап едет по улице. Было чуть больше пяти, и воздух начал понемногу остывать. Я торчал на галерее на случай, если Холлам все-таки приедет. И еще я вышел покурить, потому что пребывание в квартире Кассандры тяжко давило и смущало меня.

Джейн Доу быстро прошла через двор, не поднимая головы, и я услышал, как она шагает по винтовой лестнице. Шаги были ритмичными и быстрыми. Поднявшись на последний этаж и стремительно пролетев по галерее, она даже не запыхалась.

— Какое счастье видеть тебя снова, — произнесла она насмешливо, хотя лицо ее было искажено и она выглядела измученной. — Что это с тобой случилось? Утром ты выглядел так себе, а теперь и вовсе похож на мешок с дерьмом.

Я развернулся и вошел в квартиру. Когда мы оказались в гостиной, я обернулся и посмотрел на нее.

Джейн посмотрела на меня в ответ.

— Что ты хочешь сказать?

— Загляни в спальню.

— Не стоит, — сказала она. — Я доверяю тем парням, которым дала это поручение.

— Не понял?

— Помнишь, как по-глупому ты дал деру сегодня утром из «Бургер-Кинг»? А я как раз об этом и договаривалась.

Она заглянула в спальню и, кажется, осталась довольна.

— Ее запах пропал, — сказал я.

— Растворители. Кровь чертовски сложно отчистить. Но уборщики справились превосходно, если все, что ты заметил, — отсутствие чего-то. Нет, серьезно, что с тобой случилось? Ты действительно ужасно выглядишь.

— Меня ударили по голове, — пояснил я. — Я очнулся в недостроенном доме в нескольких метрах от мертвой женщины. Там же был мужик с пистолетом. Я решил, что тот хочет убить меня, но потом он исчез.

— Что за мужик?

— Не знаю. Он не оставил мне визитки. И вообще все время, что мы общались, держался крайне непринужденно. Все, что я знаю, — это он убил женщину по имени Хейзел Уилкинс.

— Черт, — голос у Джейн был озабоченный, но нисколько не удивленный. — Что с ним теперь? Куда он отправился?

— Этого я тоже не знаю. — Я помнил, чем закончилась моя попытка напасть на нее на стоянке «Бургер-Кинг», иначе набросился бы снова. — Слушай, ты и дальше будешь сообщать мне только то, что считаешь нужным? Если так, мы быстренько расстанемся снова. Либо ты все мне объясняешь, либо я ухожу — есть и другие люди, с которыми я хочу переговорить.

— Полиция тебе тут не поможет.

— А я и не думал о полиции.

— Этот мужик, — сказала она. — Как он выглядел?

— Стройный. Очень мускулистый. Чуть за сорок. Эд Харрис, только с волосами.

— Его зовут Джон Хантер, — сказала она. — Не знаю, чего он тебе наговорил, но лучше не верь ему. Он только что отмотал срок за убийство.

— И уже убил снова, — сказал я. — Так что ты не сообщила мне ничего нового.

— Слушай, подробностей я не знаю, но знаю, что он очень плохой человек.

— Кто сказал?

— Один из тех, кто меня нанял.

— Нанял, чтобы исковеркать мне жизнь? С чего бы мне верить ему? Или тебе?

Джейн вытащила свой сотовый. Нажала несколько кнопок, подождала, затем передала трубку мне.

— Узнаешь этого типа?

Я увидел на экране человека средних лет, не слишком худого, с темными, зачесанными назад волосами.

— Дэвид Уорнер.

— Нет. Это актер. Его зовут Дэниел Бауман.

— Но это тот человек, с которым я познакомился в…

— Я знаю.

Я разинул рот, снова закрыл. До меня дошло, что мы со Стеф частенько бывали «У Кранка» и очень может быть, что актеру велели прийти туда, может даже, велели приходить каждый вечер и ждать, пока не представится возможность со мной заговорить. После чего поймать меня на крючок, поручив продажу дорогого дома. Подобную наживку я просто не мог не заглотить. После чего… случилось все остальное.

Актер звонит в контору. Попадает вместо меня на Каррен, изображает, будто ему нужна предварительная оценка недвижимости, на что ему на самом деле плевать, затем настаивает на том, чтобы вести дела только со мной. Это льстит моему самолюбию, и я уже готов приехать к нему домой, готов долго ждать и в итоге получаю фотографии, из которых следует, что я подглядывал за коллегой… Но только те фотографии были сделаны не в тот вечер, а за несколько дней до того, еще на стадии подготовки.

— Откуда ты его знаешь?

— Я сама его нанимала. Надеюсь, до тебя уже дошло зачем?

— Чтобы он изобразил Дэвида Уорнера, а я из-за него оказался там, где меня никто не видел, и лишился алиби на тот период, когда были сделаны фотографии Каррен Уайт?

— Все верно. Я как раз пыталась дозвониться до Баумана, чтобы тот сам сообщил тебе обо всем этом, но он не отвечает. И это… немного меня беспокоит.

— Кто ты такая? И нечего мне вешать лапшу о Джейн Доу, мне плевать, как тебя зовут. Я хочу знать, чем ты занимаешься.

— Я — тыловое обеспечение, — сказала она. — Прикрываю. Подчищаю, если нужно.

— Ты не из полиции?

Женщина засмеялась, коротким, печальным смешком.

— Нет. Раньше служила в армии. Обладаю навыками, которые не особенно ценятся в гражданской жизни. Некоторое время пыталась браться за то, за се, вляпалась в неприятности. А потом меня наняли на эту работу.

— И в чем она состоит?

— Мне платят за то, что я исполняю роль буфера между сложившейся ситуацией и реальным миром. Не позволяю событиям выйти из-под контроля, подгоняю их под сценарий. Время от времени сама играю какую-нибудь роль — например, официантки в паршивом ресторане, куда ходят поразвлечься разные болваны. Неужели ты действительно не можешь придумать себе развлечение получше?

— Я изменен, — заявил я.

— Браво!

— И что дальше?

— Кто-то выдернул вилку из розетки.

— И ты не знаешь, почему так получилось, не знаешь, почему убили Кэсс и кто это сделал, и боишься.

Та вскинула голову.

— Ну-ну. Может, ты не такой уж и тупой, как мне показалось.

— Да чего там. Я достаточно тупой. Но есть кое-что еще, чего ты не знаешь. Этот мужик, который дал мне по башке, показал мне старую фотографию, на ней была изображена группа людей. Один из этих людей уже мертв. Тони и Мари Томпсон тоже были на фотографии. Он явно настроен на серьезный разговор с ними, не исключено, что прямо сейчас направляется к ним.

Джейн заморгала.

— Извини, — проговорил я с мрачным удовлетворением. — Неужели мне следовало сказать об этом сразу?

Глава 39

Через десять минут мы спешно двинулись в обратный путь к Сант-Армандс Серкл. Джейн заставила меня ждать в квартире Кэсс, а сама вышла на галерею, чтобы позвонить. Я слышал, как она говорит на повышенных тонах. Выждав минуту, я тоже вышел на галерею. Она держалась за перила, глядя на мусор, разбросанный по двору внизу.

— И зачем мне все это дерьмо? — произнесла она. — Я могла бы просто исчезнуть, прямо сейчас.

— Так почему же не сделала этого?

— Искупление вины, — сказала она. — Слыхал о такой доктрине?

— Никогда.

Джейн улыбнулась вялой, непритягательной улыбкой.

— Наверное, она не имеет особого отношения к торговле недвижимостью.

— Хочешь, чтобы я посмотрел значение слова в Википедии? Или смилуешься и начнешь говорить по-человечески? Мы, болваны-риелторы, хотя бы это умеем.

— С меня хватит, — сказала она. — Я думала, что справлюсь без проблем, но нет. Это неправильно. И из-за того, что это неправильно, и из-за других грехов я не могу все бросить, не выполнив свой долг, что чертовски усложняет мне жизнь.

— Тогда просто ответь мне, что за…

— Я тебя не обманываю. Я сейчас отвезу тебя к самым главным боссам, вот тогда буду свободна.

Джейн остановилась на Серкл, на одной из стоянок вокруг центрального парка. Потом пошла, а я, законопослушный горожанин, заметил, что она только что забыла заплатить за парковку, хотя до начала бесплатного времени оставалось еще полчаса. И сказал ей об этом.

Та в ответ снисходительно усмехнулась.

— Я освобождена от уплаты.

Я решил, что раз уж мы приехали сюда, то сейчас, наверное, пойдем в «Колумбию», потому что узнал ресторан на фото, показанном мне похитителем с пистолетом, но та решительно зашагала дальше через центр.

— Мы идем к «У Джонни Бо»?

Джейн, не ответив, перешла дорогу и направилась прямо к ресторану. Но не стала входить через пристроенное сбоку кафе, а обошла угол, направляясь к лестнице на балкон, где мы со Стеф праздновали годовщину, как мне теперь казалось, добрый месяц назад. Наверху, за стойкой, гостей приветствовала молодая женщина. Та как будто не сразу узнала мою спутницу и начала спрашивать, заказан ли у нас столик. Джейн просто прошла мимо нее.

— Но вы…

— Не суетись, детка.

— Послушайте, сегодня вечером случайно не ваша смена?

— Я уволилась. Разве я не сказала?

Было еще рано для посетителей, ресторан почти пуст — отдельные парочки изучали меню, стараясь не присвистывать при виде цен. Женщина, которую я до сих пор воспринимал как официантку Джейн Доу, как бы ее ни звали на самом деле, прошла через обеденный зал прямо в коридор, ведущий к уборным, однако миновала их, не замедляя шага, и направилась к ничем не примечательной двери в конце коридора, которую я как-то раньше не замечал. На ней не было никаких надписей, даже таблички «Посторонним вход воспрещен», что было очень символично. Не говори ничего, и большинство, слишком тупоумное, не станет задавать вопросов. Сбоку от двери располагалась небольшая панель с кнопками того же цвета, что и стена. Моя спутница быстро набрала шестизначный номер, и замок щелкнул.

За дверью оказалась узкая лестница, резко сворачивавшая вправо. Я пошел вслед за Джейн, но затормозил на середине, увидев, что та сунула руку в задний карман джинсов и извлекла из-под рубашки пистолет. В ее манере держаться что-то изменилось, она стала раскованнее, шаг сделался шире, будто она готовилась к решительным действиям. Я подождал, пока Джейн пройдет последний лестничный пролет.

Она поднялась на площадку, где стена обрывалась, сменяясь перегородкой в половину человеческого роста, сделанной из дорогой с виду древесины. Джейн отвернулась, вглядываясь во что-то за перегородкой, — во что именно, мне не было видно, — держа пистолет у колена, чтобы его случайно не заметили с верхнего этажа. Потом поглядела на меня, кивком приказав подниматься, после чего исчезла из виду.

Я прошел оставшиеся ступени, гадая, не лучше ли будет развернуться, найти свою машину, заехать домой, чтобы захватить все самое необходимое и начать новую жизнь подальше отсюда.

Но я не хотел новой жизни. Я хотел вернуть прежнюю.

А это значит, что я не могу сбежать.

Наверху я опасливо заглянул за перегородку. За ней начиналось обширное открытое пространство, целый этаж здания. Несколько диванчиков в стиле «потертый шик» расставлены под углом друг к другу для создания интима. Несколько обеденных столов с небольшими элегантными креслами. Два больших световых фонаря придавали помещению воздушность и объем. На полу наборный паркет, по стенам картины, превосходящие по уровню живописи все местные стандарты. В глубине помещения стойка для официантов, сбоку укромно притулился кухонный лифт.

Тот самый легендарный обеденный зал, понял я. И в его дальнем конце — три знакомых мне человека. Томпсоны и Питер Грант, мой шеф.

Те обернулись ко мне с таким видом, как будто к ним пришел паршивый официантишка и принес нежеланный счет.

Питер Грант смотрел, как я приближаюсь. Еще неделю назад мне показалось бы, что это просто здорово, повстречать начальство в таком месте. Но тот парень, который пришел бы в восторг от встречи, казался мне теперь предыдущим воплощением, давно умершим и не имеющим никакого отношения к нынешним событиям.

— Сэр, — произнес я.

Его взгляд был холодным и бесстрастным. Не сказать, чтобы враждебным, но и не дружелюбным точно.

— Мне все равно кажется, что не стоит этого делать, — произнес он, обращаясь явно не ко мне, после чего ушел. Никто не заговорил, чтобы заглушить стук его шагов по деревянным ступенькам.

Тем временем женщина, приведшая меня сюда, заняла позицию у стены. Она замерла, расставив ноги, сцепив ладони на поясе. Ее пистолет вернулся туда, откуда явился, но я нисколько не сомневался, что в случае необходимости он мгновенно окажется у нее в руках.

— Как он выглядит? — обратился ко мне Тони.

— Кто?

— Нечего разыгрывать из себя дурачка, — заявила Мари Томпсон. — Я согласна с Питером. Мне кажется, что не стоило затевать этот разговор. Пользуйся случаем, а не то мы прямо сейчас тебя выставим.

— Да пошла ты, — огрызнулся я.

— Так как же он выглядит? — снова спросил Тони. Он как будто не заметил нашей перепалки с его женой.

— Если речь идет о том человеке, который похитил меня из «Океанских волн», то он… обычный человек. Темные волосы с проседью. Когда я видел его, он был в джинсах и белой футболке. На вид лет сорок пять. Но точно не знаю.

— Ему пятьдесят три, — рассеянно поправил Тони.

— Вы его знаете.

— Да, знаем.

— Он, кажется, сохранил о вашей компании самые теплые воспоминания. И, по-видимому, ждет с нетерпением, когда сможет продолжить знакомство.

— Что он тебе сказал?

— Показал мне фотографию.

— Фотографию?

Мари сверлила меня взглядом сквозь расползающееся облако дыма. Сигарета была словно зажата лапой крупной птицы, и я впервые обратил внимание, на каком тонюсеньком запястье держится кисть.

Я кивнул на большое окно.

— Сделана на террасе «Колумбии». Вы, Уилкинсы и мистер Грант. И еще Дэвид Уорнер. Судя по лицам, вы тогда весело проводили время.

Тони продолжал расспрашивать:

— Джейн сказала, он убил Хейзел Уилкинс. И ты видел ее тело.

Я поглядел на женщину, воинственно замершую у стены. Та смотрела прямо перед собой.

— А ее действительно зовут Джейн?

— Понятия не имею, — сказал Тони.

— Да, он убил Хейзел. Он сам признался, хотя, кажется, не особенно гордился своим поступком. Тело он держит в недостроенном доме, в углу. И еще он что-то сделал с Дэвидом Уорнером.

Этими словами оба они заметно заинтересовались.

— Что именно сделал?

— Не знаю. В том доме, куда он меня привез, на полу лужа крови и сломанное кресло. Но он сказал, что Уорнер сбежал.

— Он упоминал о чем-нибудь еще? Имена людей, с которыми работает? Помощников или партнеров?

— Он не похож на человека, которому нужны помощники.

Томпсоны переглянулись.

— Нет, — решительно возразила Мари. — Не может быть, чтобы он все сделал сам. Он всегда был неудачником. Был им тогда и останется впредь. Он не смог бы сделать все сам. — Она взглянула на меня. — Что-нибудь еще? Что еще он тебе рассказал?

— Не слишком много, но он показал мне кое-что. У себя на теле. Кто-то вырезал у него на груди слово…

— Разговор окончен, — заявила Мари, отворачиваясь.

Я понял, что Джейн, или как ее там на самом деле, начала внимательно прислушиваться.

— Однажды утром он проснулся, не помня, что случилось с ним накануне, — продолжал я. — В тот вечер, когда была сделана фотография на террасе «Колумбии». Вскоре после того к нему домой пришли копы и арестовали за убийство, которого он, как утверждает, не совершал.

— Уведи его отсюда, — приказала Мари женщине у стены. Джейн не двинулась с места. — Ты меня слышишь?

— Слышу.

— И… почему не выполняешь?

— Хочу узнать ответ на его вопрос.

— Он ни о чем не спрашивал.

— Еще как спрашивал, — возразила Джейн. — И я повторю для тех, кто недопонял. Вопрос звучал так: «Какого хрена?»

— Ты уволена, — сказала Мари.

— Отлично, — отозвалась Джейн. В ее руке снова появился пистолет. — Это значит, что мне больше нет нужды вести себя вежливо, выполнять твои приказы и терпеть, пока ты разыгрываешь из себя аристократку. Значит, теперь я здесь по собственному почину, поэтому и спрашивать буду по-другому. Отвечай на заданный вопрос, старая сука!

— Господи, — как-то рассеянно проговорил Тони. — Мари, это нам сейчас вовсе ни к чему.

Его жена живо развернулась к нему, но неожиданно Тони из них двоих оказался сильнее. Мари на глазах сделалась совсем старой и испуганной.

Тони протянул к ней руки. Они не коснулись друг друга, но что-то между ними произошло.

Мари заморгала, позабыв о ссоре с Джейн, словно ее и не было.

— Билл, — начал Тони, — мы в сложном положении. Это ты уже понял. Ты смышленый парень. Дэвид Уорнер долгое время был… нет, не другом, а просто нашим знакомым. Теперь он пропал или погиб, и до нас дошли тревожные вести о подвале, найденном у него в доме.

— Какие еще вести? — спросил я, подозревая, что речь идет о доме, который мне, как я ошибочно полагал, поручалось продать.

— Это не имеет прямого отношения к делу, — сказал Тони. — Главное то, что мы несколько напуганы.

— Добро пожаловать в наш клуб, — сказал я.

Тони слабо улыбнулся.

— Вот здесь ты попал прямо в точку. — Он тяжко вздохнул, потирая виски. — Я расскажу тебе все, потому что больше не хочу в этом участвовать и потому что обязан тебе рассказать. Но дальше тебя мои слова не уйдут. Ты понимаешь?

— Расскажете мне о чем?

— Это была просто игра.

Глава 40

— Мы с Филом были знакомы с детства, — продолжал Тони. — Мы родились здесь в те времена, когда эти места славились только фруктами, музеем Ринглинга и бог знает чем еще. Фил уехал учиться в Талахасси. Я путешествовал, перепробовал много разных профессий, прежде чем занялся строительством. Фил стал в итоге управленцем, который вечно переезжает с места на место, поднимает компанию, разрешая все проблемы, а потом его перебрасывают на другой объект. Мы всегда поддерживали связь, время от времени встречались, вспоминали прежние времена. Я вернулся в родные края раньше его, завел свое дело. Фил в итоге сколотил небольшое состояние и тоже вернулся домой. Мы с Мари тогда как раз начали строительство «Океанских волн» и поиздержались. Фил помог нам наладить финансирование проекта, и они с Хейзел решили, что, прежде чем строить большой дом, лучше купить на курорте квартиру. Они купили три квартиры в кондоминиуме, и мы снова начали тесно общаться. Питер Грант тоже из числа наших старых друзей, поэтому ему мы поручили заниматься продажами. Все сложилось одно к одному. Мы все сделали неплохие деньги. И вот однажды вечером, не помню точно когда, мы… снова начали играть.

— Во что играть? — спросил я.

— Была у нас игра еще со старших классов: берешь листы бумаги и оставляешь по всему дому подсказки. Сочиняешь какую-нибудь историю. В духе рубрики «Детектив по выходным», когда приходишь в старинный дом и актеры разыгрывают представление, частично по заранее подготовленному сценарию, частично импровизируя, а гости пытаются угадать, кто же убил в библиотеке профессора Имярек гаечным ключом. И когда мы все снова съехались в город, то продолжили играть. Мари готовила примерный сценарий, а остальные пытались угадать, что происходит.

— Это была просто тупая игра, — снова сказала Мари. Она словно оправдывалась. — И осталась бы просто игрой, если бы не этот паршивец Уорнер.

— Как же он попал в ваш круг? — спросил я. — Он ведь наверняка значительно младше вас.

— Младше, — подтвердил Тони. — Он тоже местный, но никто из нас не был с ним знаком до этого. Он лет на десять уезжал на Запад, вернулся с кучей денег и начал совать свой нос в строительный бизнес. Мы постоянно натыкались друг на друга. С ним было нетрудно поладить. Сначала. Мы представляли его разным людям. Уорнер вписался в компанию. Спустя какое-то время мы рассказали ему об игре, и тот загорелся идеей перевести ее на другой уровень. Это он предложил перенести игру с бумаги в жизнь, превратить ее из долгих посиделок за бутылкой вина в нечто, происходящее в нашем мире. Именно он воплотил игру в реальность.

— Как можно воплотить игру в реальность?

— Превращая в героев настоящих людей. В первый раз мы лишь немного поводили за нос одного парня — так, никчемный человек, который работал в ресторане, когда мы вернулись в город. Теперь этот ресторан закрылся. Мы подстроили пропажу денег, обставив дело так, чтобы все улики указывали на того парня. Его уволили с работы. Мы продолжали подкидывать ему разные наживки. И он их глотал.

Томпсон увидел, как я смотрю на него.

— Да, я понимаю, — пробормотал он. — Дэвид высказал предложение, а мы ухватились за него, не особенно задумываясь, что случится с тем человеком, чья жизнь будет изменена. Мы были слишком увлечены игрой, даже тогда, в первый раз.

— Кроме того, — вставила Мари, — это просто весело.

— Весело, — повторил я, испепеляя ее взглядом.

— Да, — сказала она. — Надеюсь, ты знаешь, что означает веселиться. Люди занимаются этим, когда им не приходится попусту тратить время, переживая, что подумают о них окружающие.

— Но тогда это были пустяки, — поспешно заговорил Тони. — Когда парень начал сходить с катушек, мы выдернули вилку из розетки и все исправили. Это Хейзел первая настояла.

— Она всегда считала себя лучше всех нас, — ядовитым тоном заметила Мари. — Лошадка ее совести всегда стояла под седлом, готовая пуститься вскачь.

Тони вскинул руку, призывая ее замолчать.

— Потом я предложил парню работу в моей компании, где ему платили гораздо больше, чем в ресторане. Он проработал у меня семь лет, после чего переехал на север штата, чтобы быть поближе к детям. Мы объяснили ему, что произошло. Он даже помогал нам потом пару раз в других играх. Никто не пострадал.

— Неужели? — удивился я. — И никто не пострадал оттого, что теперь тебя считают любителем расистских анекдотов, а твоя жена уверена, что ты исподтишка фотографируешь голую сослуживицу?

— Нет… Какой-то ущерб нанесен, я признаю.

Я отошел к окну в глубине комнаты и поглядел на Серкл. Все пять лет я взирал на это место с жадностью, мечтая урвать кусочек и для себя. Но сейчас оно показалось мне просто сухим и жарким — мираж на полосе голого песка.

— Какое отношение к вам имеет Хантер? — спросил я. Я не мог не выслушать Тони, но не хотелось потерять весь день, подтверждая уже очевидное.

— Мы проиграли год, — сказал Тони. — Каждый раз кто-нибудь предлагал своих… ну, людей, оказавшихся поблизости. Хантер был одним из тех, кто мелькал у нас на периферии зрения. Он прожил в городе месяцев девять. Такой мастер на все руки, всегда на подхвате. Он что-то делал для Питера в нескольких домах, которыми управляла «Недвижимость». Но все дело в том… у Дэвида имелась одна старинная подружка. Они были знакомы с самого детства. Она была официанткой, работала в баре. Курила много травки, слишком много пила, но ты наверняка знаком с подобным типом женщин, на островах их полным-полно. Я наблюдал ее не один год, она появлялась за стойкой то в одном баре, то в другом, разносила кувшины с пивом, и я по-настоящему удивился, узнав, что они с Дэвидом тесно связаны. Мы как-то выпивали с ним в Брадентоне, когда вошла она. И она посмотрела на него таким… очень странным взглядом. Но он сразу же к ней подошел, поздоровался, после чего она и оказалась на периферии нашего зрения.

— Потому что все вы хотели ее поиметь, — заявила Мари.

— Я не хотел ее поиметь, — негромко возразил Тони.

— Еще долго до финала? — спросил я. — Видите ли, моя жена в больнице. И я вовсе не в восторге от вашей компании.

— Хантер каким-то образом познакомился с этой Кейти. Дэвиду это не понравилось. Он начал подбивать нас на игру, собирать сведения. И в итоге выяснилось, что Хантер не совсем тот, кем кажется. Когда-то в Вайоминге он связался с плохой компанией и, по-видимому, был замешан в нескольких хулиганских нападениях, причем одно закончилось смертью пожилой женщины. Очевидно, та умерла сама по себе, однако это случилось во время нападения. Хантера не привлекали к суду, и с того случая он стал вести совершенно иную жизнь, но… он все равно показался отличной мишенью для изменения. Во всяком случае, так сказал Дэвид. Он хотел выгнать его из города.

Тони поколебался, прежде чем продолжить.

— А потом Дэвид сообщил нам тревожную новость. Он сказал, что Кейти пытается его шантажировать. И не только его, а весь наш клуб. Она к тому времени уже два года находилась рядом с нами, шли восьмидесятые. Мы были моложе, играли азартнее. Пили много, нюхали много кокаина, устраивали вечеринки, на которых… случалось разное. Мы почти не скрывались, хотя следовало бы. И вот как-то раз Кейти захотела поговорить с Мари.

— Она была пьяна, — сказала Мари. — Подошла ко мне прямо на улице. Сказала, что у нее имеются записи, на которых все мы говорим об игре; она уже два месяца повсюду носила с собой диктофон. И еще у нее есть фотографии наших… забав на отдыхе. Она считала себя ужасно умной, начала хамить. Все это сильно мешало. Она искренне верила, что мы заплатим ей и ее мусорщику и тогда они уедут, чтобы начать новую жизнь.

— Я согласился заплатить ей, — сказал Тони. — Фил с Хейзел предложили то же самое. Но… у Дэвида появилась другая идея.

Я отвернулся от окна. Тони и Мари стояли, чуть отвернувшись друг от друга, словно не вспоминали сейчас общее прошлое. Джейн внимательно наблюдала за ними.

— Мы не сказали ему «да», — произнесла Мари.

— Но не сказали и «нет».

— И Кейти умерла, — завершил я. — В ее смерти обвинили Хантера и отправили в тюрьму.

— Дэвид устроил все это, — быстро проговорил Тони, будто обрадовавшись, что ему не пришлось рассказывать самому. — Мы ничего не могли поделать. И тогда был единственный раз, когда кто-то погиб. До того мы просто валяли дурака. Распускали слухи. Подстраивали разные ситуации, желая посмотреть, что будет дальше. Это было просто развлечение, вот и…

— «Развлечение»? — передразнил я, чувствуя, как кулаки упираются мне в бока. Я поглядел на Джейн. Та отвела взгляд, уставившись в пол.

— Я понимаю, как это звучит, — сказал Тони. — Мы все понимали, что это неправильно, все знали, но было уже поздно. Хейзел заговорила о том, чтобы пойти в полицию, но было ясно, что никто никуда не пойдет. Мы не могли отвечать за то, чего не делали. Поэтому и отговорили ее.

— Но вы перестали играть в свои игры?

— На некоторое время. Однако Дэвид… продолжал настаивать. Ему больше всего нравились те игры, где приходилось влезать в чужое сознание. Он просто помешался на играх с человеческими жизнями. — Тони на секунду прикрыл глаза. — Самое главное, Дэвид изначально был чокнутый. И это становилось все очевиднее. Вот почему Кейти его боялась. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что означал тогда ее взгляд в баре. Она знала Уорнера с самого детства и, вероятно, знала о нем что-то такое, чего не знали мы. Но я многого не понимал, пока не стало слишком поздно. Мы сказали, что больше никаких смертей не допустим. И сдержали слово. Но Дэвид все сильнее скатывался с катушек. Игры были теперь единственным смыслом его жизни. И каждый раз, когда игра затевалась, она становилась серьезнее и сложнее. Дэвид начал нанимать помощников, работающих на заднем плане, вроде этой твоей приятельницы.

Я снова поглядел на Джейн.

— Она не моя приятельница.

— Народу с каждым разом становилось все больше. И прелюдия была все длиннее и замысловатее. Игра… игра выходила из-под контроля. И… послушай, Билл, может, ты и сам вел бы себя так же, будучи членом нашего клуба. Ты ведь человек действия, верно? Я замечал за тобой. Ты знаешь, чего хочешь, и добиваешься цели. Ты постоянно пытаешься подогнать мир под себя. Тебе бы тоже понравилось играть.

— Нет, — сказал я. — Я хотел добиться чего-то, это верно, но я не такой, как вы. К тому же теперь один из тех, чью жизнь вы искромсали, кто решил вернуться и заставить вас заплатить по счету, так?

— Возможно.

— Отлично. Жаль, я не знал всего этого, когда повстречался с ним. Я бы пожал ему руку. Итак, это все? Мы закончили?

Тони покачал головой.

— Все не так просто.

— Вам не кажется, что вы заслужили то, что получили?

— Я сейчас не об этом, — сказал он. — Та смерть на моей совести, всегда была на моей совести. Кейти была никчемным человеком, но смерти она не заслуживала. Однако я говорю не о том, что происходит в данную минуту. Бутылка вина, которую ты подарил мне, и вторая, которую выпила твоя жена. Когда ты их купил?

— Не помню точно, — сказал я. — Месяц назад. Наверное, даже полтора, когда поместил объявление. А что?

— Это не часть игры.

— Что вы хотите сказать?

— Мы не знаем, кто это подстроил. Полтора месяца назад мы еще даже не начинали игру, а примерный сценарий всегда набрасывает Мари. Тебя выбрали мишенью, но все остальное было еще не готово. И месяц назад Хантер сидел в тюрьме.

Я не знал, что на это ответить.

— Происходит что-то еще, — сказала Мари. — Как только Дэвид пропал, мы выдернули вилку из розетки. Позвонили Джейн, велели ей все свернуть и прекратить. Но ничего не прекратилось. Кто-то еще ведет свою игру.

— Кто?

— Это нам неизвестно. Мне кажется, Уорнер.

— С чего бы? Мне казалось, вы друзья.

— Были, — пробормотал Тони. — Но последние пару лет он будто на взводе. Я сам начал отдаляться от него. Не исключено, что он узнал о том, как мы с Питером лишили его возможности участвовать в большом проекте. Мари предполагает, что тот решил втянуть в игру всех нас, желая отомстить. Но лично я думаю, что он сделал это просто забавы ради.

— Но кто же убил Кассандру? Вы или другие, кто, возможно, играет по сценарию Уорнера?

Он нахмурился.

— Какую еще Кассандру?

Мари выглядела не менее сконфуженно.

— Вы рассказали мне все это не потому, что чувствовали себя обязанными, или потому, что вам стало стыдно, — заявил я. — А потому, что напуганы до чертиков и хотите знать, не заключил ли я соглашение с Хантером или с Уорнером, чтобы покуражиться над вами. Речь идет не обо мне. Речь снова о вас.

— А ты заключил такое соглашение?

— Нет. Но почему я? Что я вам сделал? Я работал на Питера Гранта. Продавал ваши квартиры. Я и сам хотел выбиться в люди, но все это время складывал деньги в вашу мошну. Чего я такого натворил, с чего вы решили поразвлечься, исковеркав мою жизнь?

— Мне жаль, что так получилось. Мы можем все исправить.

— Нет. Игра окончена, Тони, и теперь кто-то явился по ваши души. Я не знаю, кто эти люди, мне наплевать, но я желаю им успеха.

Я развернулся и бросился вон из зала.

За спиной я слышал шаги Джейн. Ноги у меня окаменели. Голова была пуста. Я понимал, что если не уберусь отсюда, то разные гадости так и будут происходить. Часть меня хотела остаться и посмотреть, но я понимал, что моя жизнь и без того уже разбита.

Когда мы преодолели половину лестницы, меня окликнули сверху:

— Билл!

Это была Мари. Она стояла на площадке.

— Игра еще не окончена, — сказала она. Лицо ее было искажено. — Уорнер не останавливается ни перед чем. Для него нет границ. Возвращайся домой, возьми самое необходимое и уезжай. Уезжай как можно дальше, и побыстрее.

Глава 41

Дверь внизу узкой лестницы была закрыта. Я схватился за ручку, подергал, а потом принялся колотить по двери ногами и руками, не успев понять, что уже не контролирую себя. Джейн отодвинула меня в сторону, можно сказать, деликатно, и отперла задвижку. Я распахнул дверь и вырвался в ресторан. За то время, что я выслушивал рассказ Тони Томпсона о том, как он двадцать лет разбивал чужие жизни, народу в ресторане прибавилось, и я врезался в официанта, совершенно не заметив его, несущего полный поднос напитков и закусок. Он двинулся на меня, но я просто убрал его с дороги, отшвырнув спиной вперед на столик на четверых.

Я уже был на полпути к двери на улицу, когда что-то, а скорее, кто-то привлек мое внимание. Слева от входа сидела парочка, за столиком на двоих, рядом с одним из красивых узких окон, которое выходило на зеленую боковую улочку. Женщина сидела ко мне спиной. Мужчину напротив нее я не знал — коренастый мужик в шортах и гавайской рубашке, круглое жирное лицо, короткая бородка, — тот сидел, уткнувшись в меню с таким видом, будто оно было написано на санскрите. Но женщину я узнал даже со спины. Узнал раньше, чем та издала громкий, пронзительный смешок.

И я двинулся к ним. Услышал, как Джейн сказала что-то мне вслед, но не обратил внимания.

— Привет, — проговорил я, подходя к столу.

Джанин подняла голову. На ней было платье с набивным узором, действительно неплохое и сильно дороже всего, что она могла себе позволить. С тех пор как я видел ее утром, она успела побывать в парикмахерской.

— Привет, Билл. Как делишки?

На этот вопрос у меня не было ответа.

— Ты, кажется, незнаком с моим мужем. — Она указала на своего спутника. — Оли, это Билл Мур. Ну, ты помнишь. Мой шеф.

— Привет, — проговорил он, кивая.

— Что вы здесь делаете? — спросил я.

— Обедаем, разумеется, — ответила Джанин, выбирая сочную оливку из салатницы в центре стола. Движение было прицельное, обдуманное. — Оли хочет заказать мясо, насколько я понимаю. А я точно хочу попробовать рыбу-меч. Но вот что касается закусок, тут мы не определились, как раз пытаемся выбрать. — Она снова улыбнулась мне какой-то странной, злорадной улыбкой. — Да, кстати, ты ведь бывал здесь пару раз. Что бы лично ты порекомендовал? Исходя из своего богатого опыта.

— Какого черта вы здесь делаете? — снова спросил я, на этот раз громче. Обедающие за соседними столами начали оборачиваться. — Ты ведь никак не можешь позволить себе это место. Мы уже беседовали на эту тему.

— Мне заплатили, — сказала она, и на ее лице снова отразилось злорадное удовлетворение. — На самом деле я должна сказать спасибо тебе.

Джейн подошла и взяла меня за руку.

— Этот разговор не имеет смысла, — сказала она мне.

— Привет, Джейн, — произнесла Джанин, закидывая в рот очередную оливку. — Разве он еще не знает? А я думала, он уже совершил великое открытие.

— Чего не знаю?

— На самом деле я неплохо разбираюсь в компьютерах, Билл, — заявила Джанин. — Уж точно получше тебя. Смешно, правда? Месяц назад Питер Грант заехал в офис, пока ты как раз лизал задницу какому-то сомнительному клиенту, и спросил, не хочу ли я помочь разыграть тебя. И я подумала: «А что? Подшутить над паршивцем, который каждый день смотрит на меня так, будто бы я всего лишь жирная задница, не стоящая даже стула, на котором сидит? Который при каждом удобном случае, заодно с этой распрекрасной тощей Каррен, показывает, что снисходит до меня? Почему бы мне не повеселиться?»

Он подмигнула.

— Конечно, я захотела подшутить над тобой, Билли, мальчик мой. Я согласилась не раздумывая.

Я сглотнул комок в горле.

— Это я послала тот анекдот с твоего адреса, — продолжала она. — И это я поставила регистратор, чтобы узнать твой пароль на Амазоне, и заказала книгу с фотографиями. И сделала еще кое-что, хотя об этом ты, наверное, пока не знаешь. Но узнаешь в свое время.

Ее лицо вдруг сделалось жестким.

— Впереди тебя ждут приятные минуты, говнюк. Ну а пока что пошел вон отсюда. Я хочу есть и готова сделать заказ. Я так давно ждала этого обеда.

Я кинулся на нее, но Джейн оказалась проворнее. Она оттащила меня от стола, снова и снова повторяя мне на ухо:

— Не стоит. Не стоит. Не стоит того.

Она протащила меня через ресторан, не обращая внимания на мои крики и попытки вырваться. Вытолкнула в двери, свела по лестнице и потащила дальше, пока мы не оказались на улице.

— Джанин тоже участвовала? — ревел я. — Ты знаешь ее?

— Я ее не знаю, — сказала Джейн. — Но она тоже принимала участие. Извини. Теперь уже ничего не исправить, и не стоит пытаться.

— Господи, — проговорил я. — Кто еще? Каррен? Каррен Уайт тоже замешана в этом? Может, поэтому она и раздевалась в тот вечер у окна? Она что, тоже сейчас сидит где-нибудь, подсчитывая денежки?

— Насколько мне известно, нет, — сказала Джейн. Она обхватила меня за плечи, удерживая на месте, и проговорила негромко, но отчетливо: — Я никогда не встречалась с мисс Уайт. Но в том-то и дело, Билл. Тот человек, который делал снимки, исчез. Это и имел в виду Тони, когда говорил, что игра вышла из-под контроля. Фотографа звали Брайан. Он был моим старинным приятелем. У нас когда-то даже был роман. Он тоже служил в армии и уж точно знает, как позаботиться о своей безопасности. Вчера вечером он исчез. И не встретился со мной в условленном месте. Я не могу до него дозвониться. В этой игре кто-то снова вставил вилку в розетку на таком высоком уровне, о котором Тони даже не подозревает, и люди продолжают исчезать с игровой доски.

— Что ты хочешь сказать этим «высоким уровнем»? — спросил я. — Они говорят, что, кроме них, никого не было. Клуб богатых уродов, играющих чужими жизнями. Кто еще может быть?

— Я не знаю, — призналась она. — Может, Уорнер или кто-то другой. Не знаю. И Томпсоны не знают. Именно поэтому я исчезаю прямо сейчас. Если хочешь уехать из города, я тебя увезу. Хотя бы эту любезность я могу тебе оказать за все, что случилось. Но потом я залягу на дно.

— Я не поеду из города, — сказал я раздраженно. — Я здесь живу. Я еду домой.

— Я не стала бы сейчас делать ничего предсказуемого.

— Почему? Что, черт побери, еще может случиться?

Джейн зашагала по боковой улице, и я кинулся за ней. Мне было наплевать, что она будет делать дальше; я лишь хотел, чтобы она подвезла меня до того места, где Хантер оставил мою машину. Из всего, что было сказано наверху, только одно по-настоящему отпечаталось у меня в мозгу как стоящий совет. Слова Мари.

«Возвращайся домой».

Джейн нетерпеливо замахала, чтобы я поторопился. Она шагнула прямо в поток машин, ловко огибая их. Я побежал, выкрикивая ее имя, сам не знаю почему. Мне просто нужно было что-то кричать. Она направилась в сторону стоянки, а меня, когда я хотел последовать за ней, едва не сбила машина, поэтому я кинулся вбок, огибая припаркованные автомобили под непрерывные гудки клаксонов.

Я добрался до дальнего конца Серкла раньше ее и обежал пикап сзади, пока Джейн подходила, держа наготове ключи.

А в следующий миг я замер.

— Садись, — бросила она, открываясь свою дверцу.

— Погоди…

— Нет, — сказала она. — Моя работа здесь окончена.

Но я кое-что увидел. Я отошел от пикапа. Не знаю, принадлежала ли машина ей или была взята напрокат, но за последние недели она явно побывала в переделках, помимо той бешеной гонки по лесу в дикой части острова. Сзади машина была грязная и ободранная. Но там, в пыли, сияло вытертое пятно. Даже не пятно, а какие-то линии, буквы — так иногда проходящие мимо шутники пишут на грязной машине: «Помой меня!»

Но эта надпись была другой. Она показалась мне совсем свежей, и там было всего одно слово, начинающееся на «И».

— Нет! — выкрикнул я, но Джейн уже повернула ключ в замке зажигания.

Взрыв был негромкий. Он был короткий, сжатый, сдержанный. Сомневаюсь, что люди на другой стороне дороги слышали его. Но я слышал. И еще я слышал крик Джейн.

Я не стал размышлять, не произойдет ли второй взрыв. Хотя, наверное, стоило. Я подбежал к водительской двери и увидел Джейн, замершую на сиденье, прямую как палка. Она показалась мне обескураженной и изумленной. Лицо и рубашка были в крови. Она смотрела на свою правую руку.

— О господи! — ахнул я. Устройство, должно быть, было крошечное, спрятанное в рулевой колонке. Кисть в основном уцелела, но мне показалось, что оторвана половина большого пальца, часть указательного и из ладони вырван кусок мяса.

— Я в порядке, — проговорила она. — Я в порядке.

С каким-то неестественным спокойствием она сунула здоровую руку под сиденье и вытащила футболку. Туго обмотала ею кисть, часто, но размеренно моргая.

— Все отлично, — сказала Джейн, вряд ли обращаясь при этом ко мне. Она дышала медленно, выдерживая паузы, словно считала про себя между вдохами. Потом неловко развернулась на сиденье, и я помог ей выйти из машины.

— Идем, — сказал я. — Я отведу тебя в больницу.

Она помотала головой.

— Я в порядке.

— Нет, не в порядке. Тебе надо в больницу.

— Каким образом? Копам звонить нельзя.

— Моя машина, — вспомнил я. — Она на Лидо. Идем.

Я взял ее под локоть и попытался перевести на другую сторону улицы. Машины объезжали нас, выискивая место для стоянки; мысли водителей были заняты коктейлями, креветками, жаренными в сухарях, или тем, какие возможности их ждут, когда дети будут уложены в постель. Джейн оказалось не так-то просто сдвинуть с места.

— Нет, серьезно, — заговорил я, стараясь сохранять спокойствие хотя бы на словах; поднял голову, пытаясь высмотреть в потоке машин разрыв и перетащить ее на другую сторону. — Идем…

Но в следующий миг я увидел его. Он стоял на боковой дорожке и смотрел на нас. Хантер. Он стоял, расслабленно опустив руки, совершенно спокойный — скала в джинсах и простом пиджаке. Вид у него был такой, будто он стоит здесь с тех пор, когда еще не было Серкла.

Я потянул Джейн сильнее, и наконец-то она сдвинулась с места, зашагала, словно только что научившийся ходить ребенок, которого тащат куда-то, хотя он уже ясно дал понять, что не хочет туда идти. Большой белый «Форд» громко загудел, но остановился, пропуская нас.

— Это ты сделал? — заорал я на Хантера, подходя ближе. — Ты это подстроил?

— Это мой тебе подарок, — сказал он. — Как товарищу по несчастью. Тому, кто был изменен.

— Что? Зачем ты это сделал?

— Я выслушал то, что ты мне сказал, — произнес он. — Спросил себя: кто первый появился рядом с тобой этим утром? Кто ворвался к тебе в дверь? Разве она удивилась, что твоя приятельница пропала? И что она сделала? Она увезла тебя оттуда, не успел ты собраться. Запихнула тебя в машину и увезла, как будто за вами кто-то гнался. Но ты-то сам видел кого-нибудь? Ты видел?

Я раскрыл рот, но Хантер уже отмахнулся от нас.

— Не бери в голову, — произнес он и зашагал прочь. По направлению его взгляда и движению было ясно, куда он устремился.

— Он следил за тобой, — проговорила Джейн сквозь крепко стиснутые зубы. — Он идет к Тони и Мари.

Она была права. Хантер неторопливо перешел дорогу и направился прямо к боковой лестнице ресторана «У Джонни Бо».

— Нисколько не возражаю, — сказал я.

Ушло пять минут на то, чтобы перевести Джейн через дорогу и по короткому мосту — на Лидо, и еще пять, чтобы обойти по Бен-Франклин-драйв вокруг жилого комплекса, куда привез меня Хантер. Машина так и стояла у обочины. По дороге Джейн молчала. Лицо у нее побелело; футболка, обмотанная вокруг руки, намокла от крови. Даже ее голубые глаза как-то посерели, выцвели. Но она была стойкая. Сначала я поддерживал ее, но под конец Джейн пошла сама, ускоряя ход и размеренно топая по дороге, а глаза у нее снова начали проясняться.

Я открыл дверь с пассажирской стороны и помог ей сесть, потом обежал вокруг машины.

— Мы не поедем в больницу, — сказала она.

— Джейн…

— Меня зовут Эмили. Можно Эм, для краткости, если хочешь, — сказала она, не то хмурясь, не то улыбаясь. — Похоже, ты несколько разочарован.

— Ты… просто ты не похожа на Эмили.

— Наверное, моя мать не знала, какой я стану, когда вырасту.

— Эмили, Эм, Джейн, как бы тебя ни звали! Мы поедем… — Я замолк, вспомнив, куда собирался, пока у нее в машине не взорвалась рулевая колонка, в какую больницу должен был ехать и за кем. — Ты сильно ранена?

Та начала осторожно разматывать футболку.

— Может, не стоит?

— Не знаю, — ответила она. — Но вот сейчас и узнаем.

Мы увидели кровь и рваную, сырую плоть. Эмили развернула ладонь, и я понял, что у нее оторвана только подушечка большого пальца, а не сам палец, как мне показалось сначала; кость вроде бы была на месте.

— Черт! — тем не менее выпалил я.

— Н-да, — пробормотала она. — Но все-таки бывало и похуже.

— Быть того не может.

— Похоже, ты не всегда слушаешь, что тебе говорят. Я же рассказывала, что служила в армии. И участвовала во второй войне в Ираке. Я бы показала тебе один шрам на боку, но для этого мы недостаточно хорошо знакомы. Надо сказать, что, когда меня только ранили, зрелище было так себе. Похоже на свиные ребрышки, только без соуса. Кстати, ребрышки я с тех пор не ем.

— А как получилось, что ты больше не в армии?

— Долгая история и не слишком веселая, — сказала она, заново заматывая руку. — Самое главное, меня там больше не ждут. И во многих других местах не ждут, потому-то я в итоге оказалась здесь. Брайан нашел для себя вроде бы интересную работу, где не полагалось задавать вопросов. Он знал, что я сильно поиздержалась и запросто могу влипнуть в какие-нибудь неприятности, поэтому и предложил мне поработать с ним. И через три недели я уже вышла на работу в «У Джонни Бо» в качестве официантки. Понятия не имею, как они это устроили, но, очевидно, у Томпсонов здесь большие связи.

— Это их ресторан, — проговорил я негромко, вдруг поняв. — Должен быть их. Или их и Питера Гранта.

— Не зажжешь сигарету? Мне кажется, я заслужила.

Я прикурил две, одну вложил ей в левую руку.

— Так кто именно тебя нанял? Тони? Питер?

— Нет, все делалось в основном по телефону и по электронной почте, хотя один раз я встречалась лично с Уорнером. Жуткий тип. — Она передернула плечами. — Да какая разница? Я уже уволилась. Поехали отсюда.

— Ты обязательно отправишься в больницу, — сказал я. — Но сначала заедем ко мне домой.

— Обсудим это позже, — сказала Эмили, откидываясь на спинку сиденья, затем сделала глубокую затяжку, на миг прикрыв глаза. — Давай просто поедем куда-нибудь.

— Секундочку.

Я выскочил из машины и обошел кругом, затем очень внимательно осмотрел замок зажигания, мысленно помолившись, отодвинулся назад и повернул ключ.

Машина завелась. Мы не взорвались.

— А ты быстро учишься, — заметила Эмили.

Не успели мы подъехать к Сант-Армандс Серкл, как услышали крики, а когда проезжали мимо, то увидели, что народ сбегает по ступенькам от «У Джонни Бо». Парами, семьями. Официанты тоже бегут. И все очень напуганы.

Я вынул телефон. Холлам ответил таким тоном, будто его мысли витали где-то далеко.

— Вы не приехали, — сказал я.

— Мистер Мур, у нас тут серьезные затруднения.

— Сегодня просто день серьезных затруднений. Я знаю, кто убил Хейзел Уилкинс. И могу рассказать, что в данную минуту происходит в ресторане «У Джонни Бо».

— Вам точно известно, что Хейзел Уилкинс мертва? А что значит «происходит у Бо»?

— Я вижу, как оттуда с криками убегают люди.

— Какого черта…

— Мне надо домой. Встретимся у меня, и я расскажу все, что знаю. Если вы не приедете, то через час меня уже не будет в городе.

— Мистер Мур, я не могу просто…

— Как хотите, — сказал я и отключился.

Какая-то женщина с воплями сбегала по ступенькам ресторана. На полпути она споткнулась и упала лицом на нижние ступени. Те, кто был сзади, пробежали прямо по ней. Жаль, что это была не Джанин.

Я нажал на газ и выехал на другую дорогу, направляясь к мосту. Сант-Армандс Серкл я видел в последний раз.

Глава 42

Все идет наперекосяк, но это его не удивляет. Вся жизнь Джона Хантера пошла наперекосяк с самого рождения, а может, даже раньше. Сначала он сам этому способствовал. Он не ходил в школу, не слушал ничего, что ему говорили. Занялся нехорошими делами, общался с теми, с кем не следовало, — и вместе с ними превратился в молодого человека того сорта, о каком не станет мечтать ни один родитель, впервые положивший на колени теплый живой сверток, который обещает бесконечные возможности. Хантер был таким, с клеймом «виновен» на лбу.

В ту ночь, когда одна толстая старуха вдруг обнаружила у себя в доме банду глумливых подростков, явно намеренных как следует повеселиться, — она так перепугалась, что у нее не выдержало сердце. Остальные парни убежали, как только стало ясно, что старуха умерла, но Хантер остался и неумело пытался привести ее в чувство, понимая, что надо бы позвонить в неотложку или копам. Но в итоге тоже сбежал. А на следующий день не появился в баре, где они обычно собирались. Он не отвечал на их звонки, которые довольно быстро прекратились. Его бывшие друзья продолжали стремиться к смерти, тюрьме и пьяному забвению. Но не он.

Ему хватило той ночи.

Хантер взбежал по боковой лестнице ресторана и прошел мимо девушки в черном брючном костюме, которая стояла на площадке. Оглядел обеденный зал, но не увидел Томпсонов. Однако Хантер был уверен — те где-то рядом, именно ради этого он позволил риелтору уйти, желая увидеть, что тот станет делать дальше; по этой же причине показал ему фотографию, побуждая его к действию. Он кое-чему научился в этой игре.

Хантер обошел весь этаж, не обращая внимания на любопытные взгляды обедающих и персонала, пока наконец не услышал от кого-то из официантов, что уборные находятся «во-он там, сэр».

Развернувшись вокруг своей оси, он отправился в указанном направлении. Все равно он уже везде посмотрел. Не удосужившись проверить, нет ли поблизости свидетелей, он двинулся прямо к ловко замаскированной двери, которую приметил в конце коридора. Та была приоткрыта из-за выдвинутой задвижки; очевидно, тот, кто проходил здесь последним, слишком торопился, чтобы закрыть дверь как следует. Хантер открыл ее беззвучным толчком и обнаружил за дверью узкую лестницу.

Достав пистолет, он двинулся вверх по ступенькам.

Десять лет скитаний. Десять лет в качестве едва ли не пустого места, просто вежливый парень, обходительный, отлично чинит разные вещи. Десять лет он носился по воле ветра, прежде чем нашел милое, теплое местечко, где люди казались дружелюбными и спокойными; они не знали, да и не стремились узнать, каким человеком Хантер был раньше. Он нашел работу. Руки-то у него всегда были золотые. И он очень хотел угодить.

И еще он нашел Кейти, точнее, они нашли друг друга.

Она потом рассказала ему, что была особенно подавлена в тот вечер, когда они познакомились, и пришла в бар с намерением напиться до бесчувствия (и далеко не в первый раз). Но вместо этого они разговорились. Расставаясь на стоянке перед баром, они были не слишком трезвы, но все-таки сумели обменяться телефонами и не потерять их.

Он нашел любовь.

Так бывает — на самом деле именно так и бывает. Невозможно создать любовь, невозможно ее причинить, нельзя выковать… только найти. Если повезет, если окажешься в нужное время в нужном месте, причем иногда требуется всего лишь сесть на нужный стул в нужный вечер — явление настолько случайное, что потом кажется и вовсе непостижимым. Любовь лежит, как золото или драгоценные камни, на конце любой радуги, но она так редка и всегда скрыта от глаз, и если уж ты нашел ее, то хватай обеими руками и никогда ни за что не отпускай.

Три месяца — весь срок, который был им отмерен.

К концу второго месяца они уже начали поговаривать о том, чтобы вместе отправиться дальше, на Ки-Вест. Хантеру очень нравилось в Сарасоте, но у Кейти с этим городом были связаны многолетние дурные ассоциации и похмельные воспоминания. Ей всегда хотелось делать серебряные украшения, и она считала Ки-Вест более подходящим для этого местом; кроме того, был еще один человек из ее прошлого, от которого Кейти хотела оказаться как можно дальше — по случайному совпадению, это был тот же человек, который недавно нанял Хантера на работу.

Джон нисколько не возражал против переезда. Там, где будет счастлива Кейти, будет счастлив и он. Как-то раз, на выходные, они поехали на Ки-Вест, чтобы присмотреть недорогое жилье, и он не видел смысла возвращаться обратно в субботний вечер. Но она сказала, что у нее есть дела. Какие, она не сказала, но дала понять, что кто-то должен ей денег. Джон не понимал, как такое может быть — или, если на то пошло, почему Кейти не забрала эти деньги раньше, — но они все-таки вернулись в город.

Еще через два дня Кейти сказала, что ей нужно кое-куда пойти и окончательно уладить это дело. Они договорились, что потом встретятся и вместе поужинают. Он высадил ее у бара на окраине Блю-Ки. Та была взвинчена и вся на нервах — такой Хантер ее еще не видел. Они поцеловались, остановившись у обочины, и он спросил, действительно ли ей так необходимо идти. Кейти сказала, что да, а уходя, обернулась, подмигнула и произнесла:

— Это ради нас обоих.

Больше он ее не видел.

Хантер вошел в комнату наверху и увидел их, стоящих там. Мари и Тони Томпсон. Оба встревоженно обернулись.

— Это была не наша вина, — сразу же сказал Тони. Джон с трудом его узнал. Они виделись всего раз, и с тех пор тот сильно изменился. Двадцать лет назад он был лев. Теперь же казался старым и испуганным.

— Ее собирались всего лишь предостеречь, — сказала Мари. — Я сказала, мы дадим ей денег, чтобы она уехала, и Дэвид согласился. Он сказал, что пойдет сам, только потому, что хорошо ее знает и ему будет проще договориться с ней, убедить ее оставить затею с шантажом.

Хантер вышел в центр зала, держа оружие так, чтобы им было видно.

— Но?

— Но Дэвид… Ничто не предвещало беды, и он убедил нас перенести встречу в какое-нибудь укромное место, только… с ним что-то случилось. Он разбил бутылку и ударил ее в лицо.

Хантер не сомневался, что выражение застарелого ужаса в глазах этой женщины было непритворным, но если она и страдала, то немного. Явно недостаточно.

— Та фотография была сделана сразу после?

— Фил с Питером не знали тогда, что случилось. Мы… мы рассказали обо всем уже потом.

— Вы все были на том обеде?

— Он… он был запланирован заранее.

— Джон, — заговорил Тони, — я знаю, это было ужасно, мы поступили очень плохо. Но все случилось так давно. Ты ведь знаешь, мы богаты. И Питер тоже. Мы уже говорили об этом. Мы хотим все исправить.

Первая пуля попала Тони прямо в голову. Джон увидел, как Мари выхватывает из сумочки дамский пистолет, только увидел слишком поздно.

Но все равно продолжал стрелять.

Глава 43

Было уже начало восьмого, когда мы добрались до «Поместья», сумерки сгущались. Когда я заворачивал в наш жилой комплекс, в голове всплыла фраза: Entre chien et loup. Я знал, что это французская идиома, обозначающая именно это время суток — «между собакой и волком», — и понял, что, должно быть, все-таки слышал, как мой отец говорит по-французски. Может быть, он пробормотал себе под нос на каком-то давно позабытом закате и ребенок, жадно впитывающий все, что его не касается, чтобы потом повторить в самый неподходящий момент, запомнил. Должно быть, я даже спросил, что это означает — в надежде на что-нибудь действительно, неприличное, — и отец мне ответил. Восторженно? Буднично? В тщетной надежде заинтриговать? Не помню. Мы бесконечно варимся в котле житейского опыта, но в итоге все выкипает и остаются лишь несколько зернышек, случайно прилипших к одежде.

Я сунул в автомат карточку, открывающую въезд на частную дорогу, и меня впустили. Ворота поднялись со знакомой неспешной уверенностью, с бесстрастной сосредоточенностью механизма, исполняющего работу вместо человека. На меня накатила такая волна облегчения, как будто в душе я ждал, что даже эта житейская мелочь под конец сумасшедшего дня окажется для меня недоступна.

— Мило, — произнесла Эмили, когда мы въехали на территорию.

Я ничего не ответил, лихорадочно составляя в уме список вещей, которые необходимо взять в больницу, и не только туда. А куда? Я не знал. В гостиницу, в мотель, в место, где можно отсидеться пару дней, чтобы затем снова вернуться домой, к нормальной жизни, которая за это время как-нибудь наладится сама по себе. Но как можно быть уверенным хоть в чем-то, если даже Джанин оказалась причастна к тому, что со мной случилось? Может, мои соседи тоже участвовали в увеселении? Вдруг кто-нибудь постучал в дверь к Мортонам и сделал пожертвование на их церковь? Вдруг милой миссис Йоргенсен протянули конверт с потрепанными банкнотами и она подумала: «Что ж, это всего лишь безобидный розыгрыш, к тому же я смогу сделать внукам отличные подарки на Рождество, почему бы нет?»

Да знаю ли я на самом деле всех этих чужаков? Знаю ли хоть кого-нибудь вообще?

— Никто из живущих здесь в игре не участвовал, — проговорила Эмили со смущением. — Во всяком случае, мне о таких неизвестно.

— Как ты догадалась…

— Ты думал вслух.

Да, с горечью подумал я. Может быть, я всегда так делаю и в этом причина? Может быть, моя наивность, написанные на лице желания и мечты и сделали меня идеальной мишенью в этой игре? «Ах, он хочет чего-то, стремится к переменам. Так давайте-ка возьмем и повернем вот так. Покажем ему, как в действительности устроен мир. Давайте разломаем его жалкие мечты».

Я остановился на подъездной дорожке.

— Хочешь остаться здесь?

Та помотала головой.

— Нет, мне бы отмыть кровь и понять, насколько все скверно.

— Я все равно отвезу тебя в больницу.

— Я уже слышала.

Дом стоял темный и притихший. Я провел Эмили в кухню. Моя записка Стефани так и лежала на столе. Проблемы того человека, который ее написал, казались теперь ерундовыми. Я отодвинул листок.

— Что тебе нужно?

— Бумажные полотенца, антисептик, если есть. И болеутоляющее было бы кстати. У тебя в доме есть аптечка?

— Где-то была. — Я подошел к большому серванту в глубине кухни. Пока я там рылся, мечтая поскорее отдать Эмили все необходимое и побежать наверх, она отошла от стола, огляделась и снова сказала:

— Мило.

— Это ты иронизируешь? Просто я не в настроении огрызаться.

— Нет, — сказала Эмили. — У тебя хороший дом.

— Ты не производишь впечатления человека, который ценит подобные вещи.

— Все ценят, — сказала она. — Просто некоторые знают, что у них этого никогда не будет. Вот мы и прикидываемся, будто сытая жизнь — дерьмо.

Я задумался, все еще шаря по полкам в поисках аптечки. Неужели я готов бежать от всего этого, пусть даже на время? Конечно, я хотел иметь больше, лучше. Но это хороший дом, и я сам его заработал. Мы со Стеф его перекрасили. Она обставляла его красивыми вещами. Он был нашим. Он был моим. Неужели я позволю шайке подонков выгнать меня отсюда, когда ни в чем не виноват? Бегство — глубинный инстинкт, но разве не лучше развернуться к врагу лицом и драться, защищая свою территорию? Нет, у меня отличная норка, и никакой паразит не выставит меня отсюда, пусть даже на день.

— Слава богу, нашел. — Я развернулся, открывая аптечку и вытаскивая лежавшие сверху бинты, чтобы посмотреть, что имеется в нашем распоряжении.

— Билл.

Эмили отошла в дальний конец кухни и остановилась у дверей, за которыми виднелся бассейн. Голос ее звучал странно.

— Что?

— Черт, — сказала она. Один-единственный слог растянулся во времени.

Я подошел и остановился рядом. В бассейне что-то плавало. И еще что-то лежало рядом с шезлонгом. Эмили потянулась за оружием, поняла, что не может взять его правой рукой. Тогда она вынула пистолет левой. Казалось, он стал для нее тяжелым и неудобным. Я открыл стеклянную дверь.

Мы вышли вместе. Эмили водила оружием из стороны в сторону. У меня в ушах шумело.

То, что лежало рядом с шезлонгом, оказалось частью руки. Обрубком от запястья до локтя. С руки натекла кровь, но немного. Вероятно, потому, что руку отрезали уже у мертвого человека.

У меня в животе все перевернулось. Но я извергнул на каменные плитки только воду. Меня все рвало, и скоро уже казалось, что внутренности вот-вот полезут наружу.

Наконец я выпрямился, и мы вместе подошли посмотреть, что плавает в бассейне. Тело лежало лицом вниз, завалившись на правый бок, словно готовое пойти ко дну. На нем были остатки длинной черной юбки и черной блузки. Я узнал эту блузку. У нее были кружевные манжеты. Я знал, что, если ее хозяйка наклоняется, кружево на груди немного отходит. Я вспомнил об этом, потому что сам заглядывал в кружевной вырез блузки меньше суток назад.

Эмили сунула пистолет в карман и выбрала из инструментов для чистки бассейна сачок на длинном черенке. Действовать им она не могла, поэтому отдала мне.

Я сунул сачок в воду и зацепил тело за левое плечо. И потянул. Тело сдвинулось, медленно развернулось на середине бассейна, но ближе не подплыло. Я попытался еще раз, прижав сачок к спине трупа и потянув осторожнее.

Тело начало приближаться к нам. Мы наблюдали за его движением. Когда оно остановилось у борта бассейна, я присел на корточки.

Они обрили Кэсс голову. До того, во время, после? Изрубили спину, руки, ноги. Плавая здесь, мертвая, побелевшая и напитавшаяся водой, она казалась крупнее, чем я запомнил; вместе с жизнью ушел тот свет, который освещал ее путь по земле.

Я наклонился ниже, хотя вовсе того не хотел, и взял ее за руку. Перевернул тело.

С этой стороны повреждения были куда страшнее, в особенности на груди. И на лице тоже. Кто-то уничтожил ее лицо инструментами, которые я не мог себе даже представить. Топор, молоток, пила. Остались сплошные дыры и кровавое месиво.

В этот миг что-то во мне окончательно изменилось. Тело Хейзел казалось чуждым, но, в общем-то, нормальным — часть истории, о которой мы ничего не хотим знать, но которую нам все равно однажды придется услышать. Мы все умираем, так полагается. Тело Кэсс говорило о другом. Оно кричало, что Бог тоже умер, но это неважно — все равно он всегда ненавидел нас.

— Билл.

Эмили указала на бортик бассейна, на пятно засохшей крови в два фута шириной.

— И вон там.

Еще одно пятно на плитках сбоку. Вот для чего нужна была отрезанная рука: кто-то держал над этими местами обрубки, создавая дополнительные улики, делая все, чтобы их было сложнее спрятать. Но только ли здесь оставлены пятна? Может, и в доме тоже? Например, в постели, под ней? В ящиках комода, на крыше?

Эмили явно было нехорошо. Очевидно, даже полученного в Заливе опыта оказалось недостаточно, чтобы справиться с таким.

— Это не игра, — сказал я.

— Нет. Ничего подобного не было в сценарии, даже близко ничего похожего. Неужели ты думаешь, что я стала бы участвовать в таком?

— Я не об этом. — У меня по лицу струились слезы, и я никак не мог их остановить. — Я не понимаю, как кто-то может считать подобное игрой. Я не понимаю, кем нужно быть, чтобы творить такое.

— А Уорнер? Судя по рассказам, он был тот еще…

— Он куда-то подевался со вчерашнего вечера. Хантер сказал, Уорнер ранен, и я сам видел разбитое кресло. Но я встречался с Кэсс уже после этого.

— Именно.

— Понимаю, — сказал я. — У меня нет доказательств.

Эмили покачала головой.

— Вчера вечером тебя видели с ней на Серкле, я вас видела, помнишь? Я к тому моменту уже начала понимать, что творится какая-то ерунда, но еще не вышла из роли. Потом, когда Брайан не появился, я сильно перенервничала, поэтому утром первым делом отправилась к ней домой. Я знаю, что это не ты. У тебя не было времени, к тому же ты тогда был самым перепуганным и сбитым с толку человеком на свете. И еще ты… ты просто не такой.

— Но что там говорил Хантер? Насчет того, что я ничего о тебе не знаю?

— Я подозревала, что этот вопрос снова всплывет. — Она протянула мне пистолет рукоятью вперед. — Хочешь взять себе?

— Нет, конечно. Я понятия не имею, как с ним обращаться.

— Просто я пытаюсь доказать, что ты можешь мне верить.

— Насколько я знаю, в таких случаях пистолеты часто оказываются незаряженными. Лучше скажи: ты приходила в квартиру Кэсс, пока я валялся на полу в беспамятстве? Ты убила ее, отдала кому-то, кто сделал с телом все, что с ним сделано, и кинул в воду? А потом разыграла сцену спасения, чтобы я поверил, будто ты на моей стороне?

— Нет.

— Это точно не часть игры? Разыгранная по сценарию? Тебе выплатили остатки гонорара?

Эмили показала искалеченную руку.

— Заработанного тяжким трудом?

— Да, ты пострадала, но ведь Хантер был джокером, появления которого никто не ожидал. Это ведь он поломал им весь сценарий, да и Уорнеру заодно. Ты ведь тоже ничего не знала о его существовании, потому и пострадала.

Та помотала головой, и я решил, что верю ей, хотя какая-то часть сознания протестовала.

— Ты до сих пор думаешь вслух, — заметила Эмили. — Нет, ничего подобного. И меня поразило, что Мари Томпсон потрудилась дать тебе совет и отправить домой. Кажется, она была вполне искренна.

Эта мысль только что посетила и меня.

— Может, в надежде, что меня застукают рядом с трупом?

— Нам надо убираться отсюда, — сказала Эмили. — Немедленно.

— Перевяжи руку. Мне надо кое-что захватить.

Она направилась обратно в кухню. Я задержался на секунду — стоял, глядя на мертвое тело, тер лицо и вспоминал, как в этом бассейне мы со Стеф плавали в тот праздничный вечер, после секса и вкусного ужина, уверенные, что мир вокруг прекрасен.

Всего четыре дня назад. Вот сколько времени ушло на все это.

— Я до них доберусь, — пообещал я, обращаясь к телу. Я говорил низким, придушенным голосом. — Не знаю как, не знаю когда, но обязательно доберусь.

Глава 44

Когда я вернулся на кухню, Эмили уже затягивала на руке повязку. Я позабыл, что было в моем списке вещей, которые необходимо взять из дома, и уже сомневался, так ли они мне необходимы. Единственное, что стоило прихватить, — одежду для Стефани. Все остальное подождет до тех пор, пока мир придет в норму и я снова смогу жить здесь нормальной жизнью.

— Поднимусь наверх, — сказал я. — Всего на пару минут. А потом уезжаем.

— Давай, действуй, — сказала Эмили, прижимая к груди перевязанную руку и пытаясь закрепить повязку пластырем. Она вся дрожала. Я решил, что это не от страха и даже не от того, что она увидела в бассейне.

— Сильно болит?

— Да, болит. Я даже склоняюсь к мысли поехать в больницу. Ты мудрее, чем мне казалось.

Кто-то постучал в дверь.

Мы обернулись одновременно. Стук повторился, громкий. Затем кто-то нажал кнопку звонка.

Я прошептал:

— Что будем делать?

Эмили ничего не ответила. Звонок повторился, а потом мы услышали из-за двери громкий голос:

— Мистер Мур, это помощник шерифа Холлам. Я приехал. Поэтому, если вы еще здесь, впустите меня.

Эмили потянулась левой рукой к заднему карману и метнулась влево. Когда я увидел, что та вжалась в стену и ее не будет заметно из прихожей, то прошел через гостиную и открыл дверь.

Холлам стоял в пятне света от лампы над крыльцом. Он был один. Машина была припаркована на улице. Помощник шерифа казался усталым и опустошенным.

— Кстати, я слышал, что на Сант-Армандс Серкл стреляли, — сказал он как будто несколько удивленно. — Тони Томпсон погиб. Мари отвезли в больницу с еще одним раненым, предполагаемым убийцей. У нее три пулевых ранения, но, несмотря на это, она сумела его подстрелить. Мари, скорее всего, выживет.

— Жаль это слышать.

— Кажется, вас нисколько не удивляет то, что я сейчас изложил.

— Я знаю, кто стрелял. Его зовут Джон Хантер. И я знаю, почему он это сделал.

Холлам заметил стоявшую в тени Эмили.

— Кто это у вас?

— Один из двух человек в мире, кому я теперь доверяю, — сказал я. — И второй вовсе не вы. Поэтому входите медленно, держа руки на виду, и не делайте ничего такого, что может меня разозлить.

Он вошел с опаской. Как только дверь за ним закрылась, Эмили вышла из тени.

— Забери у него оружие, — велела она мне.

Холлам засмеялся.

— Вы что, издеваетесь? Я все еще не услышал, кто это такая.

Эмили показала ему пистолет.

— Любой коп с мозгами достал бы это, прежде чем переступить порог, — заявила она.

Холлам знал, что та права, и это ему не понравилось. Он положил руку на кобуру.

— Мэм, я хочу, чтобы вы кое-что поняли…

— Ее зовут Джейн, — перебил я, не дожидаясь, пока ситуация выйдет из-под контроля. — Она знает об этом деле гораздо больше меня. Джейн, это хороший человек. Мне так кажется. Так что давайте все будем вежливы друг с другом, и никто ни в кого не будет стрелять. Ладно?

Не сводя с Эмили глаз, держа руку на кобуре, Холлам замер на месте.

— О чем бы вы ни собирались мне рассказать, мистер Мур, в вашем распоряжении максимум три минуты. Мне надо ехать на Серкл. Вызывали шерифа, но его нет, и он придет в ярость, если и меня там не будет.

— Я расскажу все, что знаю, — пообещал я. — Но сначала должен кое-что показать.

— Что?

— Это во дворе.

— Мне кажется, мысль неудачная, — сказала Эмили.

— Он должен знать.

Холлам заметил, как я поглядел сквозь стеклянную дверь на бассейн.

— Должен знать что?

Он прижался к стеклу, вглядываясь в сумерки.

— Что это там?

Я повел его к бассейну.

Холлам внимательно рассмотрел то, что плавало в воде. Потом долго молчал. В итоге он отвернулся, но его взгляд наткнулся на обрубок руки, после чего он посмотрел мне прямо в лицо.

— Кто это?

— Девушка по имени Кассандра, — сказал я. — Ее убили накануне ночью, в той квартире, куда я звал вас приехать.

— Кто это сделал?

— Не знаю. Я видел только кровь. Тело увезли и бросили сюда.

— Место убийства не тронуто? Ее квартира?

— Не совсем так, — сказал я. Эмили отвернулась.

Холлам потел рот тыльной стороной ладони.

— Ну и дела.

И пошел обратно в дом.

— Так что же? — спросил я его. — Вы меня прямо сейчас арестуете или же у меня есть шанс остаться дома? Неужели они настолько все контролируют, что мне придется убираться из города?

— Погодите. Кто эти «они»?

У Холлама был такой взгляд, будто он до сих пор видит то, что плавает в бассейне. Когда он подошел, тело успело снова развернуться в воде, и часть лица была скрыта, однако он увидел более чем достаточно. Помощник шерифа словно пытался решить, что сделать в первую очередь, выбирая из десятка вариантов, ни один из которых не входил в его служебные обязанности.

— Тони и Мари Томпсон.

Его взгляд снова ожил, и он засмеялся.

— Томпсоны? Вы все-таки издеваетесь. Чтобы они убили какую-то девчонку, порубили тело на куски и изуродовали лицо? Что-то сомневаюсь.

— У них в группе есть и другие, — сказала Эмили. — И они, наверное…

— В группе? Они что, «Семья» Мэнсона? Что за ерунда здесь творится?

— Несколько местных жителей, — начал я. — Томпсоны, Уилкинсы, когда Фил был еще жив, ну, и еще кто-то, они не один десяток лет играли в некую «реальную» игру. Творили что хотели с человеческими жизнями, использовали людей как пешки, потом компенсировали ущерб наличными и принимались за новую игру.

— Как это? Почему?

— Потому что могли себе это позволить. Потому что когда банковский счет в порядке, надо же как-то развлекаться. Чтобы было весело.

— И эта игра подразумевает убийство людей? Бросьте!

— Обычно нет.

— Но… неужели названные вами люди — причем, должен заметить, немолодые — убили девушку? И сделали с ней такое?

— Возможно. Мы не знаем.

— Но… зачем приносить сюда ее тело?

— Чтобы подставить меня. Я у них нынче звезда сезона. Тот парень, который будет изменен на этот раз.

— «Изменен»?

— Это компьютерный термин, — сказал я, отчетливо помня, что первой о происходящем догадалась Кассандра, но слишком поздно, потому что я уже нечаянно вовлек ее в игру. Я могу сколько угодно обвинять других, но я сам прежде всего виноват в том, что она оказалась в моем бассейне. — Это значит, были внесены изменения. Все равно что загнать крысу в лабиринт, а потом, когда та не видит, передвинуть стенки или пустить по полу ток.

На лице Холлама было написано искреннее недоверие.

— Чепуха!

— Они сами мне признались во всем. И Джейн при этом присутствовала, она тоже слышала. Если верить Тони, изначально это была просто головоломка на бумаге. Но Дэвид Уорнер вывел игру на новый уровень. Он же делал деньги, продавая компьютерные игры. И перенес эти игры в реальную жизнь. Подстегнул действительность хлыстом.

— И они начали играть с вами? Когда именно?

— Они готовились несколько недель. По-настоящему начали в понедельник, но я начал понимать только вчера вечером. Моя жена сейчас в больнице, потому что выпила купленное мною вино. Оно было отравлено. Тони клялся, что это в их планы не входило и это они с Мари должны были стать жертвами, но он понятия не имеет, кто мог отравить вино — разве что Уорнер решил разделаться с прежними друзьями.

Произнося эти слова, я сознавал, насколько неубедительно они звучат и как мало я сам понимаю в происходящем.

Холлам, очевидно, почувствовал то же самое.

— Вы меня водите за нос?

— Холлам, мне здорово досталось… Вы же видели, что у меня в бассейне. Кто тут кого водит за нос?

Холлам обернулся к Эмили.

— Какое отношение к этому делу имеете вы?

— Я была в числе тех, кто «передвигает стенки», — призналась она. — Не игрок. Просто нанятый помощник, который следит, чтобы все шло в соответствии со сценарием. Последний месяц я проработала официанткой в «У Джонни Бо». Я помогала вносить изменения в жизнь Билла, но не участвовала ни в каком насилии. Вилку выдернули из розетки, как только стало очевидно, что что-то случилось с Дэвидом Уорнером. Но кто-то явно не понял значения.

— Я разговаривал с Томпсонами час назад, — сказал я, — и они были перепуганы. Человека, устроившего пальбу над рестораном, зовут Джон Хантер. Двадцать лет назад он сам стал жертвой их игры. Уорнер подставил его, Хантера обвинили в убийстве, какого он не совершал, одной местной жительницы по имени Кейти, и…

— Стойте, стойте, — Холлам взмахнул рукой. — У вас есть доказательства, что Уорнер кого-то убил?

— Доказательств нет, но это ясно следовало из слов Мари Томпсон. А что?

— Сегодня днем мы кое-что нашли в доме Уорнера. Так что теперь я верю, что этот тип способен на многое.

Взгляд Холлама затуманился, словно тот пытался одновременно складывать, делить и умножать в уме большие числа.

— Я должен сейчас же позвонить, — сказал он, будто вдруг вспомнив о служебных обязанностях.

— Нет, не стоит, — раздался чей-то голос.

Глава 45

Он прозвучал сверху. На галерее второго этажа стоял человек. Это был шериф Баркли.

Холлам от изумления раскрыл рот.

— Сэр?

Его шеф начал спускаться медленными, размеренными шагами, точно на него давила тяжесть сложной ситуации. Я заметил, как Эмили отступила, растворяясь в тени.

— Какого черта ты здесь делаешь, Роб?

— Я… мне позвонил мистер Мур, сэр, — сказал Холлам, оправдываясь. — Он сказал, что у него есть сведения, касающиеся случившегося на Серкле. Шериф… я уже три часа пытаюсь связаться с вами по рации. У нас… столько всего случилось крайне скверного, и вы очень мне нужны. Где вы были?

— День выдался хлопотный.

— Вот именно. Вы знаете о стрельбе в «У Джонни Бо»?

— Да, это я знаю. Там сейчас работают четыре помощника шерифа и бригада «Скорой помощи». Все в порядке.

— И еще мы нашли в доме Уорнера кое-что очень странное.

— И об этом я знаю, Роб. Все в порядке. Не переживай. Все под контролем.

— Под контролем? Сэр, я не… понимаю.

Баркли вгляделся в тень позади меня.

— И куда это ты собралась, девочка?

Эмили отошла к двери кухни, опустив руку с пистолетом. Она ничего не ответила, лишь внимательно смотрела на Баркли. Он улыбнулся.

— Почему бы тебе не выйти к нам?

— Не верьте этому человеку, — сказала Эмили Холламу.

Я наконец-то сумел заговорить.

— Шериф, как вы оказались у меня в доме?

— Вошел через заднюю дверь, разумеется, — сказал он, словно я задал глупейший вопрос. — Как делают почти все в подобных жилых комплексах — вечно вы забываете запирать двери. И, должен сказать, это большая ошибка. Даже если вы все члены одного клуба, это не значит, что можно полностью доверять друг другу, верно?

— Но что вы здесь делаете?

— Сосед позвонил и сообщил о подозрительном поведении. Сказал, вы приехали днем, около четырех, внесли в дом через гараж что-то тяжелое. Через пару часов уехали, но уже без груза. Были крайне взволнованы.

— Это бред, — сказал я, — меня не было дома со вчерашнего вечера.

— И вот я решил на всякий случай проверить, — продолжал мысль Баркли, словно я ничего не говорил, а это он рассказывает Холламу, как было дело. Руки шериф держал в карманах и был при этом неестественно спокоен. — Ваше имя, мистер Мур, вдруг зазвучало по всему городу. Уже дня два как. И хоть вы всегда казались вполне нормальным человеком, я не заслуживал бы своего жалованья, если бы не приехал проверить.

— Кто из моих соседей позвонил вам?

Неужели кто-то из них сделал бы такое? После того, как ему заплатил кто-нибудь из игроков? И смогу ли я убедить шерифа в обратном, если кто-то действительно позвонил?

Баркли не обращал на меня никакого внимания. Он поглядел на помощника.

— Ты ведь видел то, что в бассейне?

Холлам заговорил, старательно выбирая слова:

— Шериф, мне не кажется, что мистер Мур может быть причастен к… тому, что там. Он сразу все мне показал. Он не похож на преступника.

— Это субъективное мнение, Холлам, твое личное. А решение, слава богу, за мной. Судя по всему, мистер Мур провел часть дня у бассейна, делая то, что мы видели.

— Не слушайте его, — сказала Эмили Холламу. — Ничего не было. И вы знаете. В конце концов, для этого здесь слишком мало крови.

— Роб, ты не заберешь у этой дамы оружие?

Эмили отошла назад еще на пару шагов, подняв руку с пистолетом и прицелившись.

— Даже не пытайтесь.

— Холлам, действуй.

Тот неохотно развернулся к Эмили и расстегнул кобуру.

— Мэм, вы слышали приказ шерифа. Я собираюсь забрать у вас оружие. Не сопротивляйтесь.

Послышался негромкий щелчок, когда Эмили что-то сделала с пистолетом, неловко действуя раненой рукой. Судя по тому, как замер Холлам, я решил, что щелчок означает что-то важное. Но, поскольку никогда в жизни не держал оружия, не мог судить наверняка.

Эмили смотрела спокойно и серьезно.

— Я не шучу, Холлам. Еще один шаг, и я пущу пулю в вашего шефа. Пусть никто не дергается.

Холлам застыл посреди комнаты, держа руку на кобуре и не зная, что делать дальше. Я заметил, что Эмили развернулась и успела передвинуться, на этот раз к входной двери. Копы мешали ей пройти, в особенности Холлам. Она никак не могла выйти на улицу. Во всяком случае, через эту дверь.

Она снова попятилась назад. И я вместе с ней. Чтобы это не бросалось в глаза, я без умолку говорил, словно желая все уладить:

— Эмили, не горячись. Давай все объясним шерифу. Он ведь полицейский и может нам помочь.

— Ты смеешься? Да он с ними заодно! — выпалила она. — Должен быть заодно. Ты ведь рассказывал мне, что полиция помогла упечь Хантера в тюрьму. Он сам тебе рассказал.

Я не знал, поняла ли она, чего я добиваюсь, но мы оба постепенно, медленно отступали назад.

— Но с тех пор прошло уже двадцать лет. Не может быть, чтобы шериф был замешан. Он же коп, черт побери.

Холлам пытался как-то справиться с происходящим.

— Сэр, стойте на месте.

Эмили перебила его:

— Чушь собачья! Им всегда требовался ручной коп, чтобы улаживать проблемы с теми, кто не захотел бы молчать о случившемся в их жизни — и заодно чтобы закрывать глаза на сопутствующие правонарушения. Если играешь в такие игры, то игровое поле должно принадлежать тебе, весь этот остров. В том числе и шериф.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — заявил Баркли. — Но, как предложил мистер Мур, давайте все обсудим. Это самый разумный способ найти истину.

— Да пошел ты. Билл, неужели ты действительно не запираешь заднюю дверь? Или у него просто были ключи?

Она особенно выделила слова «заднюю дверь». Я лихорадочно соображал.

Мог ли я оставить заднюю дверь незапертой? Если да, то, возможно, мы могли бы выскочить в нее и сбежать через задний двор, а потом — через соседей. Если же дверь заперта, то нам конец, мы загнаны в угол, в кухню, и спасения нет.

Я отступил еще на шаг, окинув взглядом кухню. Задняя дверь, разумеется, была заперта, иначе мы бы уже заметили. Ключ был на месте, в замочной скважине под ручкой. Но повернут ли он? Я пытался прикинуть, сколько времени уйдет на то, чтобы добежать до дальней стены кухни. Замок в двери тугой. Стеф тысячу раз просила меня смазать его, но, обновляя профиль в Facebook и составляя план по завоеванию рынка недвижимости, я все никак не мог выкроить минутку. Но даже если замок не заперт, сумеем ли мы добраться до двери вовремя? Насколько велика вероятность того, что Холлам выстрелит?

Эмили продолжала злить шерифа:

— В конце концов, у меня-то ключи есть, а ему платят из того же кармана.

Баркли сказал:

— Помощник шерифа Холлам, не пора ли уже разоружить эту женщину?

Я сдвинулся, оказавшись на линии огня, встав между ним и Эмили. Она, как я заметил, воспользовалась паузой и осмотрелась, пытаясь определить, можно ли выскочить через заднюю дверь. Я решил, что буду во всем полагаться на нее. Эмили скорее меня найдет верное решение.

Холлам наконец-то вытащил пистолет, но с каким-то сомнением.

— Шериф, я не смогу подойти к ней, пока…

— Неужели они имеют такое влияние на тебя, шериф? — спросила Эмили. — Они действительно держат тебя в узде? Или все дело просто в деньгах? У тебя слишком большой для твоей должности дом? Слишком долгие отпуска? Где-нибудь в Санкт-Пете квартирка, в которой ждет горячая юная красотка?

— Сомневаюсь, что у тебя есть право меня судить. Или кого-то еще, исходя из того, что я о тебе слышал.

Эмили рассмеялась.

— Что-то ты ничего не отрицаешь! Я помогала им вести игру и не отказываюсь. Но я не подписывалась покрывать убийство. А ты уже делал это раньше и теперь собираешься сделать снова. Так ведь? Ты же должен получить за это награду? Сколько?

— Я не собираюсь покрывать ваши преступления. Ни в коем случае.

— Наши? Да пошел ты!

— Сегодня днем я разговаривал с местным актером по имени Дэниел Бауман.

— Как интересно. Именно поэтому он не отвечает на звонки? Слишком бурный получился «разговор»? Очередной конец, который тебе поручили спрятать в воду?

— У тебя просто паранойя. Мистер Бауман жив и здоров. Он сообщил, что ты наняла его изображать Дэвида Уорнера, и я ему верю. Как и тому, что ты причастна к смерти последнего. И заодно к смерти Хейзел Уилкинс.

— Что? Да ты бредишь! Ты прекрасно знаешь, что я не имею к этому никакого отношения.

Голос Эмили звучал как-то слишком напряженно, даже придушенно. Она должна сосредоточиться на мысли о бегстве, а не вступать в перепалку с Баркли!

Еще два крошечных шажка, и я оказался в том месте, откуда мог бы рвануть вправо и попробовать выскочить через заднюю дверь. Эмили осталась на линии огня, она послужила бы мне щитом. Но я не мог воспользоваться этим.

— Этого я не знаю, — продолжал Баркли. Его голос все накатывал и накатывал волнами неукротимого прилива безумия. — Зато знаю, что ты причастна к нарушению прав узников во время…

— Нет! — выкрикнула Эмили. — Тот, кто сказал тебе это, лжет! Я крала, да. Я прикончила одного типа, который заслужил смерть — он был насильник и вообще полное дерьмо. Но ничего больше я не делала. Они ложно обвинили меня, чтобы выгнать.

— Эмили! — в отчаянии звал я. — Не слушай его!

Однако шерифу удалось наступить на ее больную мозоль и вывести из себя, и Эмили вдруг зашагала обратно в гостиную. Она целилась прямо в голову Баркли, но рука у нее дрожала.

— Такие же паразиты, как ты! — рычала она. — Такие паразиты, как ты, исковеркали всю мою жизнь!

— Эмили! — выкрикнул я. Та не слушала.

Холлам наконец-то поднял оружие.

— Мэм, отойдите назад. Немедленно!

Эмили продолжала наступать.

— Мэм, не приближайтесь!

Я быстро шагнул к ней, раскинул руки, пытаясь ее удержать. Но она была сильнее меня, и сдвинуть ее с места было трудно. Эмили дрожала всем телом. Взгляд ее был сосредоточен на Баркли, будто это он был тем самым, кто исковеркал ей жизнь. Она занесла руку с пистолетом над моим плечом, все еще целясь в голову шерифа.

— Эмили, — заговорил я тихо, шепотом. — Послушай меня, умоляю. Не делай этого.

Баркли улыбнулся.

— Она обязательно что-нибудь сделает, мистер Мур, не сомневайтесь. Она взрывоопасна, неуравновешенна. Потому-то она здесь. Хотя кое в чем она действительно права. У меня есть ключи от вашего дома. Задняя дверь заперта, я проверил. Шансов у вас нет.

Эмили уже не пыталась прорваться мимо меня и застыла на месте.

— Надо думать, это план Б, — сказала она. — Отлично. В любом случае он нравится мне больше.

Она отпихнула меня в сторону, немного опустила пистолет и уверенно прицелилась в грудь Баркли.

— Прощай, скотина!

И спустила курок.

Глава 46

Но Холлам выстрелил раньше, и Эмили дернулась, как будто съехала на поезде. Ее пуля улетела неизвестно куда. Ее отбросило через порог кухни, она завалилась набок, проехалась по плиткам пола и ударилась спиной об одну из них, окровавленная рука оказалась под телом и громко хрустнула, когда Эмили застыла.

— Как раз вовремя, — сказал Баркли. — Господи, Роб, да что с тобой такое сегодня?

Я подбежал к Эмили. Пуля прошла через горло, вырвав клочок плоти, и вышла с другой стороны, оставив на полу лужу крови и ошметки тканей. В ее горле что-то заклокотало, а в следующий миг кровь захлестала фонтаном.

Я схватил ее перевязанную руку, прижал к шее.

— Держи так, — велел я, надеясь, что это правильно. — Прижми крепче.

Она посмотрела на меня. Грудь ее вздрогнула, словно кто-то пытался вырваться из ее сердца. Не особенно яростно, но решительно.

— Ой, — выдохнула она.

Эмили снова вздрогнула, и от движения грудной клетки сгусток крови выскочил из кровавого месива на шее.

— Прошу тебя, Эмили, — сказал я. — Держись, не умирай.

Ее губы задвигались, но на этот раз не прозвучало ни слова, лишь в горле то и дело влажно чавкало.

— Звоните в «Скорую»! — прокричал я Холламу. Он стоял, окаменев, держа пистолет перед собой, ошеломленный. — Вызовите врача.

— Все бригады сейчас заняты на Сант-Армандс Серкл, — негромко произнес Баркли, будто думая о чем-то другом. — Извини. Не повезло твоей подружке.

Эмили казалась смущенной и испуганной. Она не сводила с меня глаз. Сначала мне показалось, что ее левую руку сводит судорогой, но потом я понял, что она пытается сделать украдкой. Я провел ладонью по ее руке и попытался вынуть пистолет из стиснутых пальцев.

Баркли понял, что я делаю.

— Ага, вот и оружие, — сказал он. — Как хорошо, что вы принесли с собой пистолет. Только вряд ли у вас что-то получится. Вы же не станете в меня стрелять?

Я вынул пистолет из руки Эмили и поднялся.

— Не делайте этого, сэр, — угрюмо проговорил Холлам. — Шериф, я звоню в «Скорую».

Оружие показалось мне тяжелым. Оно было теплым от вспотевшей, горячей руки Эмили. Все, что я знал об оружии, было почерпнуто из телепередач — и тогда же забыто. Но я посмотрел на пистолет, взвесил его на руке, понимая, что от меня, по большому счету, требуется только спустить курок, а все остальное случится уже само собой.

Эмили кашлянула и издала звук, похожий на далекий крик грача, разбуженного в ночи.

Я снова посмотрел на нее, но ее уже не было.

Я не увидел, как она умерла. Эмили ушла, а я в тот миг не смотрел на нее, как и никто другой. Она ушла одна.

Я развернулся к Баркли, размышляя, не спустить ли мне все-таки курок.

— Не переживайте, — сказал шериф. — Она все равно быстро скатывалась на самое дно, уж поверьте мне. Теперь что касается оружия, — он сунул руку в карман. — Я нашел это в спальне, — затем вынул что-то и показал, чтобы я как следует рассмотрел. Это был пистолет.

Холлам тоже посмотрел, потом перевел взгляд на меня.

— Я впервые это вижу, — проговорил я, выпрямляясь. — Холлам, вы должны мне поверить.

— Спрятан под кроватью, — сказал Баркли. — Жалкая попытка. Вам еще многому предстоит научиться, дружище.

Я начал поднимать руку с пистолетом Эмили. Рука сильно дрожала. Холлам выругался и двинулся на меня, держа оружие наготове.

— Мистер Мур, не делайте этого, — произнес он. — Я слышал, что вы сказали. Давайте все обсудим. Успокойтесь и не усугубляйте ситуацию.

— Ситуацию уже никак не усугубить. Эмили была права. Этот тип с самого начала все знал.

— Мистер Мур, прошу вас. Не вынуждайте меня.

Баркли поднял оружие и нацелил на меня.

— Двое против одного, мистер Мур.

— Очень… — Я умолк, слишком поздно заметив, что на руках шерифа медицинские перчатки.

Я положил палец на спуск.

Баркли развернул руку и выстрелил.

Пуля попала Холламу прямо в грудь. Тот пошатнулся, заваливаясь назад. Баркли выстрелил снова, и Холлам упал.

Спустя миг он попытался сесть. Что-то сказать, перекатиться на бок. Ни одна из попыток не увенчалась успехом. Наконец Холлам сумел повернуться лицом к шефу, начал что-то говорить — и снова упал. Наверное, он умирал несколько минут, но, по большому счету, с ним было покончено именно в этот миг.

— Вы ненормальный? — наконец-то сумел выдавить я. — Что… какого…

— Это вы виноваты, — заявил Баркли. — Роб был не самым смекалистым полицейским на свете, но был дотошным. И честным. Вы открыли для него дверь туда, куда ему не следовало заглядывать. Это вы его убили. Надеюсь, вы гордитесь собой. Я, между прочим, крестный его ребенка.

Мне казалось, я нахожусь в комнате с ненормальным из другого мира, логика которого диаметрально противоположна моей. Я шагнул назад, едва сознавая, что у меня в руке зажат пистолет Эмили. Шагнув, я врезался в стол, который мы по настоянию Стеф купили как-то на выходных на Сидар-Ки; на него выкладывался каждый свежий номер ее журнала и лежал так неделю после публикации. Журнал за последний месяц каким-то образом оказался на полу, и по нему уже успели пройтись.

— Успокойтесь. Я не собираюсь в вас стрелять, мистер Мур, — сказал Баркли. — Во всяком случае, раньше, чем нужно. У меня и без того три мертвых тела, и надо же возложить на кого-то ответственность. В особенности за девушку в бассейне — работа проделана большая, и я не хочу, чтобы она пропала впустую.

— Это вы сделали? С ней?

— Нет, конечно. Это устроили другие друзья Уорнера. Теперь все бразды правления у них в руках, это они как раз и сунули снова вилку в розетку, отчего получилось такое безобразие.

— Какие друзья? Кто они?

На какой-то миг Баркли растерялся, словно мой вопрос поставил его в тупик.

— Они называют себя Соломенные люди или как-то так, но, должен признаться, я крайне мало о них знаю. Сейчас всем заправляет человек по имени Пол. От этого типа мурашки бегут по коже, и он с самого начала был сильно недоволен затеянной Уорнером игрой. Он хотел, чтобы я спрятал концы в воду лично для него. Никаких исключений. Никаких поблажек.

Я поднял пистолет Эмили.

— Я хочу застрелить вас.

— Господи, мистер Мур, ну ничего у вас не получится! Мы ведь уже прошли этот этап. Не обманывайте себя.

— Я… я все расскажу. Обо всем.

— И ничего не добьетесь. На самом деле только усугубите. — Он повертел в руках пистолет. — Это было куплено четыре дня назад в Бойнтоне, с вашей кредитной карты — мы сделали клон, когда ваша покойная приятельница передала нам информацию, она тогда работала официанткой в «У Джонни Бо».

Я уставился на пистолет, припоминая то утро, когда завтракал с Хейзел, а Эмили (Джейн, официантка) взяла у меня карту и ушла с ней внутрь ресторана.

— Конечно, мне придется проделать некоторую работу, чтобы было очевидно, кто ее убил, — продолжал Баркли. — Хотя это может оказаться и Роб; он действовал в рамках самозащиты, когда мы вместе с ним пришли в дом и увидели, что вы сделали с той несчастной девушкой в бассейне. Пока не знаю, еще не думал об этом. Но кобура от этого пистолета плавает с другим мусором у вас в бассейне. Так что начало положено.

— Ничего не выйдет, — сказал я, ощущая, как кружится голова. — Не выйдет у вас спихнуть все на меня. Я всего лишь продаю недвижимость. Кто поверит, что я ни с того ни с сего сотворил такое?

— Да это случается сплошь и рядом! Человек живет себе спокойно, а потом — раз, и в новостях только об этом и говорят. А до того все его друзья и знакомые были уверены, что он совершенно нормальный парень. Конечно, они первые скажут: «Ну, он казался каким-то очень уж правильным. Наверное, чересчур правильным», но это будет после.

— Нет, — сказал я. — Люди меня знают.

— Они думают, что знают. Кроме того, есть и другие улики и свидетельства; они разбросаны по всему дому, не говоря уже о конторе в «Океанских волнах». Все как я сказал — день выдался хлопотный. Сцена готова. Ваш выход.

Я пытался придумать, как смогу опровергнуть обвинение. Шериф видел, что ничего не приходит мне в голову, и улыбался. И улыбка была искренней.

— Дальше сами, мистер Мур. У меня дела. Постараюсь, чтобы все заметили, как сильно я занят.

Он смотрел, как я подхожу к парадной двери и открываю ее. Жизнерадостно кивнул мне, будто подбадривая. Я медленно вышел на улицу, хотя уже начал понимать, что шериф говорил чистую правду. Убивать он меня не намерен.

А то не получится веселья.

Но в следующий миг я вспомнил другие его слова. Сердце у меня дрогнуло.

«Никаких исключений».

Я побежал к машине. Понял, что до сих пор сжимаю в руке пистолет, кинул его на пассажирское сиденье, завел мотор и дал задний ход. Пока машина сдавала задом на закругленную дорожку, я прижал к уху телефон. Захлопнув дверцу, выехал на дорогу и направился к воротам жилого комплекса.

— Стеф, — сказал я, когда на другом конце ответили. Я старался говорить как можно спокойнее. — Я сейчас еду к тебе, ладно? Мне бы хотелось, чтобы ты была одета как для прогулки.

— Но зачем? — Та была озадачена.

— Просто выполни мою просьбу. И не откладывая, хорошо? Я уже скоро буду.

Я завершил вызов и проехал в открывшиеся ворота.

Глава 47

У входа в больницу стояли машины «Скорой». И еще три готовые выйти в эфир бригады корреспондентов, среди которых я узнал одного репортера с TV-40; он стоял сбоку от входа и что-то серьезно говорил в камеру. Я свернул, чтобы не оказаться посреди этой толпы, заехал на главную стоянку и нашел местечко в дальнем конце. И только когда заглушил мотор, до меня дошло, что все руки у меня в крови Эмили. И рубашка тоже.

Я снял рубашку и постарался вытереться. Получилось плохо. Перегнувшись через сиденье, я нашел сзади спортивную куртку, которую обычно надевал после спортзала, накинул ее на себя, после чего заметил под пассажирским сиденьем бутылку со старой и теплой минералкой. Стеф всегда ругала меня за то, что я вечно забываю выбрасывать из машины подобный мусор. Но сейчас я был рад собственной забывчивости. Я вышел из машины и, экономно расходуя воду, обтерся испорченной рубашкой. Кровь обнаружилась и под ногтями, оттуда ее было уже не вымыть, к тому же я решил, что и без того потратил впустую много времени. И тут заметил, что и брюки у меня в крови. Похоже, я способен видеть только то, что лежит у меня перед носом. А может, всегда видел только это?

Отчистить брюки я никак не мог. Остается надеяться, что никто не заметит. Я положил пистолет под пассажирское сиденье и накинул сверху рубаху, сложив так, чтобы пятна крови не бросались в глаза.

Я понимал, что от оружия необходимо избавиться, но сделать это надо правильно, ведь на нем теперь отпечатки моих пальцев — Баркли только того и ждет, чтобы его нелепейшая ложь получила подтверждение.

Обычно у боковых входов в больницы толпится компания заядлых курильщиков, но то ли в больнице Сарасоты их отстреливают без предупреждения, то ли те сами переместились к парадному входу, чтобы поглазеть на происходящее. Выехав из дома, я включил местную радиостанцию, но в новостях не сообщили ничего такого, чего я не знал бы сам. Один погибший в результате перестрелки, двое серьезно ранены, остальные пострадали в результате паники, кинувшись бежать от опасности, которая никак не затронула бы их, если б они оставались сидеть на своих местах. Полиция пока не сообщала имена погибшего и раненых. Интересно, кто там у них остался за главного теперь, когда Холлам погиб, а Баркли занят совершенно другими делами? Я раздумывал, не позвонить ли на радио, чтобы те прислали корреспондента ко мне домой, но отказался от этой мысли. Мне плевать, что выйдет из всей этой истории. Меня волнует только женщина, которая сейчас в этом здании, к которой я спешу.

На первом этаже царил настоящий хаос. Еще больше корреспондентов и медиков. Полно народу, вероятно, друзей и родственников прежних и новых пациентов. Взволнованные голоса, многие говорят по сотовым. Я ввинтился в самую гущу толпы, надеясь, что в толчее никто не обратит внимания на мою одежду, и попытался прикинуться таким же сбитым с толку и не знающим, куда иду. Я продвигался очень медленно, а когда наконец оказался рядом с площадкой, где располагались лифты, понял, что у меня новая проблема. Я выругался, напугав своим скрипучим голосом тех, кто был рядом.

По всему коридору выстроились копы. Они стояли вроде бы для того, чтобы народ организованно грузился в лифты, и, вероятно, мешали репортерам прорваться в реанимацию. Полицейские показались мне уставшими и напряженными. Я рассудил, что раз это полиция Сарасоты, то они не подчиняются Баркли, но твердой уверенности у меня не было. Может, во всем виновато мое воображение, но мне показалось, что один из полицейских обшаривает взглядом толпу, высматривая кого-то определенного. Может, меня? Может, и нет.

Я снова растворился в массе людей. Подталкиваемый со всех сторон, я двигался через холл по диагонали, повторяя проделанный путь в обратном направлении. Охваченный робкой надеждой, я вынул телефон и нажал кнопку быстрого набора с номером Стеф. Я уже звонил ей в палату, как вдруг…

Никто не ответил. Я развернулся и начал проталкиваться в совершенно другую сторону, чтобы проверить одну идею.

Лестница оказалась рядом с боковым входом, пролеты уходили вверх и вниз. Никто ее не охранял. Наверное, копы уже скоро сообразят, что надо заткнуть и эту дыру, поэтому я побежал вверх со всех ног. Ворвался в двери третьего этажа и помчался по коридору. Направился прямо к посту дежурной медсестры, где успел побывать утром. По дороге я перешел на шаг, но все равно двигался быстро. Вокруг было полно врачей и сестер, люди разговаривали вполголоса. Вероятно, большинство раненых доставили сюда, в реанимацию.

Я услышал, как кто-то сказал:

— Стрелок. Полминуты назад. Реаниматологи уже там.

По другую сторону белых дверей было поспокойнее, несколько человек стояли у палат, вглядываясь сквозь стекло. Я добежал до конца коридора, распахнул дверь в палату Стеф.

Кровать была пуста.

Она была пуста и не прибрана, да и в целом палата не выглядела так, словно здесь готовились к приему нового пациента. Словно заклинание, повторяя себе под нос слово «нет», я кинулся к тумбочке у кровати. Лекарства, запасная ночная рубашка. И сумочка Стефани.

Но где же она сама? Неужели кто-то успел добраться до нее раньше?

Уличной одежды я не увидел и счел это добрым знаком. Я выскочил обратно в коридор, едва не столкнувшись с кем-то в белом халате. Вдруг я узнал человека, и мы оба одновременно обернулись. Это был тот самый доктор, с которым я разговаривал утром.

— Где она? — сердито спросил он.

— Вы меня спрашиваете?

— А вы не знаете?

— Разумеется, не знаю, иначе не искал бы ее. Я звонил в больницу полчаса назад. Она ответила, значит, тогда еще была здесь.

— Я заходил в палату к вашей жене десять минут назад, но ее уже не было. Я обошел весь этаж, разыскивая ее.

— Боже! — воскликнул я. — Вы никого здесь не видели? Того, кого здесь не должно быть?

— Да вся больница набита теми, кого здесь не должно быть! — ответил он. — В данный момент невозможно разобраться, кто должен быть здесь, а кто — нет.

Доктор вдруг понял, до какой степени я встревожен, и мысленно вернулся назад.

— А… кого вы имеете в виду?

— Неважно. Я найду ее, — сказал я, удаляясь по коридору. Если я переполошу доктора, моя задача не сделается от этого проще. — Наверняка она вышла погулять. Стефани такая, ненавидит сидеть в четырех стенах. Если найдете ее раньше, скажите, чтобы никуда не уходила, ладно? Скажите, что я здесь.

— Скажу. Ей стало немного получше, но лечение предстоит долгое. Ей необходимо провести некоторые процедуры, и прямо сейчас.

— Понял. — Я остановился, чтобы выслушать его — этот человек даже не подозревает, какая опасность в действительности угрожает Стеф, несравнимая с той, что была в бутылке вина, — а затем спешно вышел к столу медсестры.

Нельзя болтаться по всей больнице, надеясь на удачу, — стоит свернуть не туда, и окажешься еще дальше от цели. И как бы мне ни хотелось двигаться, делать что-то, для начала пришлось остановиться и подумать.

Будем считать, что за Стефани никто не приходил. Я должен так считать. Если я буду думать иначе, значит, я опоздал и все мои поступки уже не имеют никакого значения. Эта мысль мне невыносима.

В таком случае она куда-то ушла сама.

Итак, Стефани была отравлена. Не знаю, сказали ли ей об этом врачи, догадалась ли она сама, но полчаса назад в телефонной трубке раздался истерический (по меньшей мере придушенный и взволнованный) голос мужа, который велел ей одеться и быть наготове. Подумав: «Ладно, конечно, это странно, но, кажется, серьезно», она сделала то, о чем он просил. Муж едет дольше, чем она рассчитывала (я ехал от дома на предельной скорости, но из-за вечерних пробок все равно задержался). Она начинает нервничать. И сидеть в палате полностью одетая Стеф тоже не может, потому что стоит туда заглянуть медсестре, как та сейчас же поймет, что готовится побег, будет спрашивать, в чем дело, и потребует, чтобы больная немедленно легла в постель, как и полагается больной. И тогда Стеф отправляется гулять по зданию или по этажу и ждет меня, чтобы выйти сразу, как только я подъеду.

Такая версия мне понравилась куда больше, чем та, в которой кто-то приезжает раньше меня. Но все равно было неясно, что делать дальше. Врач сказал, что уже осмотрел весь этаж. Насколько внимательно? Он наверняка смотрел только в тех местах, где обычно бывают пациенты (уборные, автоматы с чипсами), а вовсе не заглядывал в каждый угол и за каждый поворот. А в больнице полным-полно углов и поворотов. Есть ли у меня время заглядывать повсюду, когда Стеф может вовсе не быть на этом этаже?

Народу вокруг поста медсестры поубавилось. Кто-то взял происходящее под контроль, и одна из сестер, когда я проходил мимо, даже проводила меня пристальным взглядом, пытаясь определить, имею ли я право находиться здесь. Я и сам не знал. Складывалось впечатление, что все смотрят на окружающих с подозрением, и на какой-то миг у меня закружилась голова при мысли, что все, кто здесь находится, проникли сюда нелегально и участвуют в каком-то заговоре, сути которого мне не понять: медсестры, санитары, предполагаемые пациенты и так называемые родственники. И абсолютно любой из них мог бы затолкнуть тело Стеф в какой-нибудь шкаф, а потом наслаждаться, глядя, как я мечусь в поисках жены, и у любого может оказаться пистолет в кармане, в сумочке, под белым халатом, и любой только и ждет удобного момента, чтобы схватить меня под аплодисменты публики. Может, это соревнование? И все это было разыграно, все здесь актеры и статисты? Может, так было всегда, повсюду в мире и я единственный, кто ни о чем не подозревает?

Я быстро прошелся по этажу, но никого не нашел. Под конец меня осенило, что Стеф могла спуститься на первый этаж, к выходу, и ждать меня там. Мне показалось, что это самое логичное объяснение — Стеф отличается острым умом, прекрасно анализирует и делает выводы, и я просто полный идиот, что сразу об этом не подумал.

Мне не хотелось ехать на лифте, чтобы спуститься прямо в толпу полицейских, поэтому я вернулся к дальней лестнице и потопал вниз пешком. Я знал, что Стеф нет у северного выхода — во всяком случае, ее там не было десять минут назад, когда я сам входил через ту дверь. Через несколько минут я выяснил, что ее нет и у восточного выхода.

Оставался только главный вход. Все равно мне придется идти в ту сторону.

Я быстро зашагал по коридору, ведущему к главному входу. Народу здесь было уже поменьше, хотя в самом конце скопилась небольшая кучка людей, один из которых был явно похож на репортера. Я не знал, что подумает Стеф, увидев в больнице такие толпы. Когда я уходил от нее утром, она плохо соображала, и вряд ли за это время у нее в голове окончательно прояснилось. Надо мне было хотя бы намекнуть, чего я опасаюсь, а лучше все ей рассказать. Тогда было бы проще предугадать ее действия, если бы я знал, что она вникла в ситуацию.

Я попытался позвонить ей еще раз. Пока шли гудки, я понял, что хватаю воздух ртом, и попытался успокоиться.

Внезапно я услышал ее голос, жалобный, надтреснутый.

— Билл?

— Стеф! Где ты?

— В кафетерии. А… а ты уже здесь?

— Да, я в больнице, — сказал я. — Здесь. Все в порядке. Но почему ты в кафетерии?

— Я хочу, чтобы все было правильно. И сейчас самое время, правда? Ты всегда так говоришь. Что самое время действовать — сейчас. Завтра начинается сегодня.

— Стеф… о чем ты? — Я снова сорвался с места, отыскивая на стене план здания, пытаясь найти карту. — Чтобы что было правильно?

— Все, — голос звучал смущенно, но решительно, словно она пыталась выстроить в уме сложную логическую цепочку, но разум отказывался содействовать. — Он позвонил через пять минут после тебя. И я подумала: это ведь ничего не значит? Просто развлечение. Я очень на тебя злилась, вот и все. Так что пойми.

— Кто позвонил, милая? — Я наконец-то нашел план больницы и выяснил, где находится кафетерий, — на другом конце здания. Собравшись с силами, я спешно двинулся в том направлении. — О ком ты говоришь?

— Ты сам знаешь, — проговорила Стефани с неохотой. — Он сказал, нам надо встретиться, поговорить. И я подумала: хорошо, надо все расставить по местам. Ведь ничего же не было. Мне так стыдно.

И тут до меня дошло:

— Ник здесь?

Ник, тот парень, который начал работать в редакции полтора месяца назад, примерно тогда же, когда началась чертова игра. Который случайно повстречался с моей женой вчера вечером в городе. Который только что звонил ей, чтобы назначить встречу, через несколько минут после того, как я выбежал из дома и удрал от Баркли, — у шерифа, без сомнения, имелся при себе телефон, и тот запросто мог позвонить.

— Да.

— Он там с тобой?

— Мы пьем кофе. Он хотел пойти куда-нибудь в другое место, но я отказалась наотрез, сказав, что жду мужа. Я остаюсь в больнице. Так я ему сказала.

— Правильно. Ты верно ему ответила. Оставайся на месте, Стеф. Никуда не уходи. И не пей ничего, что он тебе предложит. И никуда не ходи с ним!

Я кинулся бежать.

Глава 48

Ворвавшись в двери кафетерия, я оказался в длинном просторном помещении, где играла негромкая музыка и стояли витрины с едой: в подобном месте можно ненадолго притвориться, будто ты, твой друг или родственник не так уж и болен, все прекрасно, все поправимо с помощью латте и тощей булочки. Я пошел вдоль стены, оглядывая столики. Представители местного общества рассредоточились по всему кафетерию, балансируя на маленьких дизайнерских стульях. Было трудно высмотреть нужного человека.

Наконец я увидел ее, склонившуюся над столом прямо посреди кафе. Стефани была в рабочем костюме — ничего удивительного, ведь именно в нем она отправилась вчера в редакцию, — но впечатление складывалось такое, будто она одевалась на ощупь в темноте. Лицо у нее было белое, волосы висели сосульками. Стеф походила на бездомную старуху.

Я пробрался к ней между столиками, наклонился и мягко положил руку ей на плечо.

— Милая, идем отсюда.

Стеф подняла голову, вгляделась, прежде чем узнала меня. С близкого расстояния она казалась совсем изможденной.

— Привет, — сказала она и улыбнулась. Голос звучал слабо, хотя в нем угадывалась теплота. — Я так рада, что ты пришел.

— И я рад.

— Извини, что я здесь. Сначала мне показалось, что это неплохая идея. Понимаешь?

— Да, но это не так. Нам надо идти.

Она заморгала, затем неловко повернула голову. Я проследил за ее взглядом и увидел Ника, отходившего от прилавка с чашками в обеих руках. Тот тоже меня увидел.

— На самом деле не знаю, можно ли мне кофе, — сказала Стефани. — Меня до сих пор тошнит.

— Все правильно, милая. Желудок раздражен. И сейчас тебе не надо пить кофе. Идем. Давай просто уйдем.

Ник быстро приближался, все еще не выходя из роли. Он казался смущенным, словно понимал, что ему нечего здесь делать, но в то же время был решительно настроен уладить недоразумение. Он казался неуверенным в себе. То есть выглядел ровно так, как должно.

Ник заговорил, не дойдя до столика десяти футов:

— Привет. — Замолчал, насторожился. Напустил на себя озабоченность.

— И кто же ты? — спросил я. — Просто нанятый актер или действительно один из них?

Ник с недоумением поглядел на меня.

— Что?

— Не утруждайся. Я знаю, что происходит. Так кто ты? Игрок или массовка? Эмили ни разу о тебе не упоминала. Так что, мне кажется, ты один из них.

— Из кого?

Стеф растерялась еще больше, чем прежде:

— Билл, о чем ты говоришь? Кто такая Эмили?

— Стеф, я серьезно, нам пора идти. Нам надо сейчас же покинуть больницу.

— Покинуть больницу? — повторил Ник. — Вы шутите! Сте… ваша жена больна.

— Это мне известно. И мы оба с тобой знаем, как и почему это случилось.

— Нет, я ничего не знаю, — сказал Ник с доводящим до исступления спокойствием. — Я принес бутылку из-под вина, как вы велели. Я… мне кажется, что больница сейчас самое подходящее для нее место.

— Да неужели? Я слышал, что ты уговаривал ее уйти отсюда каких-то пять минут назад.

— Э… нет, — проговорил он смущенно. — Я просто предлагал посидеть где-нибудь снаружи, чтобы она подышала свежим воздухом.

— Чушь!

— Мистер Мур, я так понимаю, что вы мной недовольны, и в свете всего случившегося, наверное, так и должно быть; скорее всего, мне стоило бы уйти и оставить все на ваше усмотрение, но ведь здоровье на первом месте. Разве нет?

— Мы уходим, — сказал я, пытаясь не слушать его, и осторожно сжал руку Стеф в своей руке.

Люди за соседним столиком начали проявлять интерес; две женщины средних лет и мужчина уже открыто смотрели на нас. Я понимал, как мы смотримся со стороны. Женщина, судя по виду которой, больница — единственное подходящее для нее место. Аккуратный молодой человек в отглаженных летних брюках и чистой рубашке, который рассуждает спокойно и разумно. И взрослый мужчина с диким взглядом, в заляпанных штанах и старой спортивной куртке, распространяющий вокруг запах перегара, который, вполне возможно, немного свихнулся, увидев, как у полного крови бассейна застрелили двух человек.

— Милая, прошу тебя, давай просто уйдем.

Стеф не двинулась с места. Она была либо слишком слаба, либо сбита с толку, или же она вбила себе в голову, что необходимо разъяснить ситуацию с Ником, и не желала отвлекаться, пока не доведет дело до конца. Стефани всегда была такой, с самой юности, даже, наверное, с детства. Она предпочитала, чтобы все лежало по полочкам, все было в порядке. Отличное качество для партнера, и я всегда любил в ней эту черту. Но только не сейчас.

— Билл, я… я не знаю.

Мужчина из-за соседнего столика сверлил меня взглядом — массивный, в бейсболке, с большими седыми усами. Он здорово напоминал тех парней, которые заступили мне дорогу, когда я увидел на другой стороне улицы актера, изображавшего Дэвида Уорнера. Сейчас я подумал: а были ли те парни настоящими? Как-то те слишком быстро кинулись защищать незнакомого человека. Разве в наше время так поступают? Вдруг Эмили рассказала мне не все? Хватило ли им времени, чтобы обложить меня со всех сторон, или остались еще сюжетные линии, о которых я не подозреваю? Может, этот крепкий дядька прикрывает Ника? И в кафетерии есть и другие, кому поручено то же самое?

Мужчина поднялся. Он был высокий, с брюшком.

— Молодой человек прав, — сказал он. — Эта дама выглядит не лучшим образом. Ее нельзя никуда уводить.

Он положил руку мне на плечо. Я стряхнул ее.

— Отвали от меня, скотина.

Ник казался встревоженным. Он казался до безобразия рассудительным и, без всякого сомнения, казался хорошим парнем. На секунду я даже усомнился в себе, задумался, правильно ли поступаю — вдруг я каким-то образом повернулся к реальности спиной и сейчас продолжаю с силой грести не в том направлении?

— Мистер Мур, — сказал Ник, делая шаг и, возможно, случайно вставая между мной и главным выходом. — Почему бы нам просто не…

— Я не знаю, кто ты, черт возьми, такой, — сказал я. — Но лучше уйди с дороги. Сию секунду!

Ник поглядел на дядьку из-за соседнего стола, жестом изображая, что сдается под натиском безрассудства. И сосед увидел, что ему предоставляется возможность стать героем, помочь этому милому молодому человеку на глазах двух дам, с которыми тот пришел.

Он вскинул свою мясистую руку и ткнул меня в грудь.

— Слушай, приятель…

Я схватился за спинку стула раньше, чем успел об этом подумать, взмахнул рукой и ударил, словно отбивая теннисный мяч на другую сторону корта.

Стул, взлетая, немного задел толстяка, прежде чем ударить туда, куда я целил, — по голове Ника. Стул был легкий, но я ударил очень быстро и сильно, и Ник сразу же свалился на пол.

Вдруг вокруг стало шумно: люди ахали, поднимались с мест, стулья отодвигались, кто-то требовательно звал охрану, — будто все они только и ждали этого момента.

— Билл, ради бога, — проговорила ошеломленная Стеф, глядя на Ника, лежавшего на полу. — Что ты делаешь?

Я был уже не в силах объяснять что-либо кому-либо, не в силах объяснять свои поступки, вообще не в силах общаться, разве что на самые простые темы. Я обхватил Стефани за плечи и попытался поднять ее из-за стола. Дядька в бейсбольной кепке ударил меня. Удар пришелся по голове, сбоку, но я развернулся к нему, чувствуя, как звенит в ушах.

— Только попробуй еще раз, и я убью тебя, — пообещал я не своим голосом.

Мой противник не знал, что я всего лишь риелтор, ничтожество и все на Лонгбот-Ки только и потешаются надо мной. Билл Мур, мальчик для битья, клоун на отпускной сезон. Мой голос обещал самые серьезные последствия, а толстяк стоял ко мне ближе всех. Он засомневался; тем временем я успел поднять Стеф на ноги и заставил ее сделать несколько неуверенных шагов.

Я наполовину нес, наполовину волок ее к выходу. Народ глазел и переговаривался. Сердце тяжело колотилось, но я помнил, что в здании полно полицейских и мы должны убраться отсюда раньше, чем те заинтересуются нами, — иначе всему конец.

Когда мы были уже у дверей, я оглянулся и увидел, что Ник поднялся с пола с помощью дядьки в бейсболке, который что-то серьезно втолковывал ему — наверняка предлагал позвонить адвокату или копам или же просто догнать этого террориста и показать ему, где раки зимуют. У Ника из царапины на щеке обильно текла кровь. Он казался потрясенным, расстроенным, страдающим. Актерствует? Возможно ли такое?

Я вывел Стеф в коридор и повел в сторону главного вестибюля. Та слабо протестовала:

— Билл…

— Я все объясню в машине.

— Я плохо себя чувствую.

— Я знаю. Но, Стеф, нам надо ехать. Прошу тебя, поверь мне, детка. Нам обязательно надо уехать.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо.

Я вывел ее через боковую дверь, стараясь шагать как можно быстрее, но при этом не производить впечатления людей, спасающихся бегством. На улице почти стемнело, повсюду зажглись узорчатые фонари. Когда мы подошли к машине, я прислонил к ней Стеф, доставая ключи. Потом усадил со всей осторожностью.

И только когда захлопнул свою дверцу, до меня дошло, как сильно больна жена. В тусклом белом свете уличных фонарей ее кожа лоснилась от липкой испарины, руки и ноги казались тоненькими, как паучьи лапы, а сама она вся съежилась. Но глаза были живыми и встревоженными, и только ими она походила на мою жену.

— Куда мы едем?

— Пока не знаю, — сказал я. — Посмотрим.

Я сунул ключ в замок зажигания. А потом увидел в зеркале Ника, тот бежал к нам через стоянку.

— Господи боже!

Стеф развернулась на сиденье и тоже увидела его, бегущего с воздетыми руками.

— Что он делает?

— То, за что ему заплатили, — сказал я. — Либо он не в курсе последних событий, либо Баркли передумал и решил, что все-таки не будет делать козла отпущения из меня.

— Баркли? Ты имеешь в виду шерифа Баркли?

— Угу, — проговорил я, давая задний ход.

— Билл, о чем ты говоришь?

Я вспомнил, что она не знает о том, что случилось со мной сегодня, не знает, кто такой или кем был Холлам, не говоря уже об Эмили или Кассандре.

— Я потом объясню.

Машина дернулась назад, разбрызгивая гравий. Я развернулся слишком круто и задел задним бампером чужую машину; раздался скрежет, похожий на крик раненого животного. Выехав на дорожку, я направил машину прямо на человека, стоявшего посреди больничной парковки. Может, у него есть пистолет? Я решил не рисковать, выясняя наверняка. Крикнув Стеф, чтобы та пригнулась, я протянул руку и толкнул ее вниз.

Ник стоял на месте. Я врезался прямо в него. Тот с грохотом прокатился по капоту, ударился в ветровое стекло и свалился на землю с пассажирской стороны.

Я затормозил.

— Он уже поднимается, — сказала Стеф. Она была права. Но двигался он медленно. Это меня вполне устраивало, и я твердо решил закрепить достигнутый успех.

Я побежал к тому месту, где тот барахтался на земле, пытаясь подняться. Ударил его ногой в грудь, снова сбив на землю. За последние десять минут я нанес другим человеческим существам столько ударов, сколько не наносил за всю свою взрослую жизнь, но теперь, кажется, был не в силах остановиться.

Я наступил Нику на руку.

— Попробуешь нас преследовать, и я тебя убью. Передай это тем, на кого работаешь. Пусть до них дойдет, что их это тоже касается.

Он замотал головой, как будто бы не имел ни малейшего понятия, о чем я говорю. Я бегом вернулся к машине и рванул с места. Выезжая на шоссе, внимательно осмотрелся, убеждаясь, что никто не врежется мне в бок, затем влился в поток, повернув направо, а в следующий миг резко завернул влево и снова вправо, устремляясь на север.

Стеф ничего не сказала. Она была словно заворожена мелькающими перед нами огнями фар, а если нет, то, вероятно, старалась осмыслить происходящее. Я не знал, с чего начать. Было непонятно, в каком порядке излагать события, чтобы получилась более-менее осмысленная картина. Нужно ли рассказывать, что тот парень, который, как она думала, заигрывает с ней, на самом деле актер, а сама Стефани только что принимала участие в представлении, разыгранном с целью уничтожить меня смеха ради? Или же лучше начать с новости, что когда я уезжал сегодня из дома, там осталось три мертвых тела — трупы людей, которых она не знает, в том числе чудовищно изуродованное тело молодой женщины, с которой я недавно пил всю ночь?

— Я не понимаю, — неожиданно произнесла Стефани. — Я не понимаю, что здесь вообще происходит.

— Мы поговорим об этом, — пообещал я. — Но пока что я хочу выбраться из города до наступления ночи. Проедем вдоль побережья, может быть, в Тампу. Найдем гостиницу… в общем, остановимся где-нибудь. Мне необходимо понять, что делать дальше. — Я вспомнил, что мои кредитки больше ни на что не годятся, да и остальные карточки, наверное, тоже. — У тебя есть наличные?

— Не знаю. — Она с трудом осмотрелась по сторонам, затем нахмурилась. — Сумочки нет. Она осталась в больнице.

— Ну конечно, — вспомнил я. — Ладно, ничего страшного.

Хотя это было очень скверно. Я не помнил, сколько у меня осталось от той суммы, которую я снял утром, но явно немного. У нас с собой ничего — ни одежды, ни кредиток. Можно было переночевать и в машине, но для Стеф это будет тяжелым испытанием. Когда мы остановились на очередном светофоре — я каждые две секунды смотрел в зеркало, убеждаясь, что к нам никто не подкрадывается, прячась за машинами, чтобы напасть, улучив момент, — я почувствовал в кармане вибрацию, но не обратил внимания. Я не хотел разговаривать ни с кем из живых, за исключением той, что сидела рядом. Вибрация прекратилась. Но потом, примерно через полминуты, раздался сигнал — мне пришло смс-сообщение.

— Кто это?

— Не знаю, — сказал я, с трудом выуживая телефон из джинсов и передавая Стеф. — Что написано?

Она посмотрела на экран, и я буквально ощутил, как температура в салоне понизилась на пару градусов.

— Что там?

Стеф покачала головой.

— Извини. Кажется, я не имею права злиться на тебя.

— Стеф, я веду машину. И не вижу, что там. Я не знаю, о чем ты говоришь.

Она сунула мне телефон. На экране было написано:

«Я дома. Происходит что-то странное, я боюсь. Умоляю, позвони. Каррен».

Я резко развернулся на сто восемьдесят градусов, едва не убив нас обоих.

Глава 49

— На этот раз речь только о нас, — говорит она.

Хантер не знает, правда ли это, но радостно шагает вслед за ней по траве. Он не знает, может ли жизнь оставить человека в покое. Она вечно с тобой. Жизнь — это собака, которая нуждается в человеческом внимании, завоевывает его любой ценой и будет приставать к тебе до тех пор, пока ты на нее не посмотришь.

Спустя миг Джон замечает, что они идут вовсе не по траве, что сильно его удивляет — он был совершенно в этом уверен, когда приезжал сюда только вчера, и видел, как сильно изменилось их любимое место. А сегодня эта пара акров острова словно вернулась к первобытному состоянию: склоненные пальмы, кочки травы, торчащие из песка, кое-где болотца.

Они идут до пляжа несколько минут. Светит солнце, такое яркое, что все вокруг кажется выбеленным. Ну, иногда вечером так бывает, решает он.

Хантер берет ее за руку, и они бредут по кромке воды, глядя на свои босые ноги. Кейти расспрашивает, где он был, что делал. Ему не хочется об этом рассказывать. Ведь то был просто период ожидания; теперь он кончился, и нечего о нем вспоминать.

Торопиться ему не хочется, но он знает, что им надо идти. Джон знает, что на этом пляже, кроме них, есть кое-кто еще.

Когда он в конце концов оглядывается, то видит старуху. Та далеко позади, с трудом бредет по песку. Она одна. Все эти долгие годы ей было некуда идти, поэтому она дожидалась его.

Хантер ничем не может ей помочь. Та навсегда останется здесь, будет топтаться далеко позади, вечно бредя вслед за ним. Но она толстая и старая, а они с Кейти молоды. Они, наверное, могут оторваться от нее?

Так он думает.

Они могут попытаться.

Ему кажется, что он слышит чей-то голос, хотя, может быть, то шуршат волны. «Океанские волны» — это название всегда казалось ему неподходящим для этой части острова. С этой стороны не бывает настоящих больших волн. Только такие, низенькие, маленькие, похожие на вдохи.

Джон снова слышит голос, тот звучит громче, настойчивее. На какой-то миг он задумывается: а вдруг этот белый свет вокруг него вовсе не от солнца, а тени на пляже вовсе не от невесомых облачков над головой, а от людей, склонившихся над больничной кроватью?

Но это вряд ли. Он отбрасывает от себя эту мысль, обнимает Кейти за плечи и целует в шею.

— Давай попробуем уйти как можно дальше, — предлагает он.

Та улыбается и кивает.

И они идут.

— Да, умер, — произносит тот голос. — Запишите время и сообщите полиции.

Глава 50

Ушло пятнадцать бесконечных минут на то, чтобы вернуться к выезду с шоссе, и за это время Стеф пришла к выводу, что это правильная идея. Я же не был так уверен. Инстинкт самосохранения кричал во весь голос, приказывая убираться из города ко всем чертям, сейчас, немедленно, но я понимал, что, если Каррен вдруг оказалась тем самым концом, который хотят спрятать в воду, я не могу просто взять и уехать. Мы никогда не были особенно дружны, но если другой человек пострадает от твоего бездействия, то твоя жизнь погрузится во тьму навсегда.

Я попросил Стеф перезвонить Каррен, но никто не ответил. Я ничего не мог сделать, пока не окажусь на месте, поэтому просто ехал, ехал быстро, попутно выслушивая рассказ Стеф о том, как Ник начал проявлять к ней внимание почти с первого рабочего дня, как та вежливо избегала его, и лишь фотографии Каррен, которые, как она думала, сделал я, — и еще много выпитого вина — вчера вечером сломили ее решимость. На самом деле ничего не было, ничего и не могло быть, сказала она. Я поверил, во всяком случае, процентов на девяносто девять. Я уже был готов поверить в то, что все это было лишь незначительными изменениями; кто-то сдвинул стены лишь на чуть-чуть, отчего жизнь, до сих пор незыблемая, вдруг показалась сделанной из картона.

Квартира Каррен находилась в жилом комплексе в паре улиц от залива, в полумиле на север от центра — в этом районе любили селиться молодые специалисты с деньгами и без детей, которых надо возить в школу. Дом был трехэтажный, вокруг небольшие, но ухоженные садики, а с верхних этажей открывался вполне приличный вид на залив. Каррен сразу ухватилась за это место. Разумное капиталовложение. Она была разумная женщина. Я был знаком с домом, потому что как-то раз продавал в нем квартиру.

Но, заехав на стоянку, я вдруг понял, что не знаю номера квартиры Каррен.

— Пересядь на мое место и запри двери, — сказал я Стеф. Потянувшись под ее сиденье, я достал пистолет. Стеф посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Откуда у тебя оружие, Билл?

— Долгая история, — я вышел. — Если увидишь, как кто-то подходит к машине, кто бы это ни был, немедленно уезжай. Уезжай отсюда, ладно? Позвонишь мне, когда окажешься в безопасном месте. Обещаешь?

Стеф не сдвинулась с места. Я сунул пистолет в задний карман джинсов, как это делала Эмили. Этим и ограничивались мои навыки владения огнестрельным оружием.

— Милая, ты меня слышишь?

Стефани вздрогнула, пробуждаясь к жизни.

— Да. — Она оцепенела и от страха, и от всех принятых лекарств, и было непонятно, как с этим бороться. — Но только я поеду медленно, хорошо? Мне очень плохо. Все болит. — Она казалась старше лет на восемь.

— Конечно, милая, конечно. Я скоро вернусь. Я сейчас захлопну дверцу. А ты запрись, ладно?

Она кивнула. Я захлопнул дверцу. Стефани заперлась. Мы показали друг другу большие пальцы.

Я прошел через стоянку, оглянулся, подойдя к дому. Стеф с трудом перебиралась на водительское сиденье. Я любил ее так глубоко и остро, даже внутри что-то больно переворачивалось, и я подумал: может, бросить Каррен на произвол судьбы? В конце концов, она всего лишь часть декорации. Фон, которым пользуется Господь, чтобы не так сильно бросались в глаза места стыков и пустоты. Но я вспомнил того юношу, каким был когда-то — каким, как мне казалось, был, — и понял, что не могу уехать, хотя бы не убедившись, что Каррен жива и здорова.

У входной двери дома я понял, что есть способ узнать, где она живет. Номер квартиры я не знал, но мог вычислить. Я развернулся и пошел вокруг дома. Завернув за угол, тут же оказался на заросшем травой участке и поднял голову, вглядываясь в окна.

Я ведь недавно видел фотографии этого места. На первых фотографиях из серии, оказавшейся у меня в компьютере, были запечатлены детали интерьера, чтобы складывалось впечатление, будто вуайерист высматривает жертву. Чем выше этаж, тем хуже видно дальнюю стену комнаты. Окно с фотографии находилось справа, на втором этаже. Теперь, когда оно оказалось передо мной, я вспомнил, как Каррен расписывала достоинства углового балкона, когда купила квартиру.

Да, вот то самое окно. Свет в квартире горел, но неяркий. Я смотрел на окно, снова набирая ее номер. Каррен по-прежнему не отвечала.

Я обежал вокруг здания, вернувшись к двери. Не зная, что еще предпринять, принялся нажимать кнопки домофона. Первая кнопка второго этажа, номер 201. Ответил мужской голос, незамедлительно сообщив, что он не Каррен. Тогда я попытал счастья с последней квартирой на втором этаже, номер 204, понадеявшись, что та расположена как раз в дальнем углу дома.

Гудки шли, но никто не отвечал.

Наверное, это ее квартира. И что дальше? Я обернулся на машину и увидел Стеф на водительском сиденье. Ее голова клонилась на грудь, и я снова подумал: «Господи, помоги ей». Не похоже, чтобы Каррен участвовала в игре, так с чего бы им что-то с ней делать? Я могу снова позвонить, оставить сообщение, что уехал из города, а если ее что-то беспокоит, то пусть лучше позвонит копам (только в Сарасоту, а не на Лонгбот, и только не шерифу Баркли), запрет двери, сидит тихо и т. д. и т. п. В любом случае вряд ли я могу предложить ей что-то другое.

Достаточно ли этого? Смогу ли я просто уехать и остаться в ладу с самим собой?

Я уже был готов признать, что смогу, когда с шоссе на стоянку свернула машина. Я спешно шагнул в тень пальм, растущих у входа в дом. Когда машина остановилась, я понял, что ее хозяин, крупный человек в костюме, с папкой, распухшей от бумаг, явно спешит. Но тот меня заметил.

— Вам помочь?

— Пожалуй, — согласился я, превращаясь в личность, которую изображал при знакомствах тысячу раз, — в добродушного старину Билли, парня, кому вы доверите поиск идеального и не слишком дорогого жилья, дома вашей мечты, для вас и вашей беременной половины. — Договорились с Каррен поехать куда-нибудь выпить. Я знаю, что она дома, но к телефону не подходит.

— Каррен? Каррен Уайт?

— Верно. Пытался позвонить снизу, но у нее музыка слишком громко играет. А мы уже опаздываем.

Сосед Каррен поглядел на меня.

— Вы ее ухажер?

— Господи, нет, конечно! — я засмеялся. — Видите вон ту машину? Там ждет моя жена. Мы с Каррен просто работаем вместе. Насколько я знаю, сейчас у нее нет никаких ухажеров. Все ждет своего принца, как это часто бывает.

Сосед Каррен улыбнулся, явно обрадованный тем, что соседка одинока, как он и надеялся, долгими вечерами сидя над своими бумагами и остатками разогретой в микроволновке еды.

К двери мы подошли вместе. Он вошел и позволил войти мне. Я поблагодарил его без излишнего пыла, и, когда тот подошел к почтовым ящикам, я побежал вверх по ступенькам, размышляя на ходу: вот так людей и убивают, стоит впустить в дом не того человека.

Оказавшись на втором этаже, я прошел в дальний конец лестничной площадки. Квартира 204 отличалась от других, и это сразу бросалось в глаза. Во-первых, она не была заперта, дверь стояла приоткрытой. Во-вторых, кто-то прикрепил к двери кнопкой бланк «Недвижимости на побережье». И написал на этом бланке одно-единственное слово большими заглавными буквами. А под словом нарисовал улыбающуюся рожицу.

Я уставился на картинку. Три точки и под ними загнутая линия. И слово: ИЗМЕНЕН.

Никаких сомнений не оставалось, но я не мог заставить себя сдвинуться ни вперед, ни назад. Я мог толкнуть дверь, а мог развернуться и убежать.

Сунув руку в карман, я достал пистолет. Осторожно открыл дверь. За дверью оказалась широкая, но короткая прихожая. Было темно. Я вошел, оставив дверь открытой. Стена слева через пару шагов загибалась под прямым углом, на ней было несколько крючков с висевшими на них элегантным синим жакетом и сумочкой, показавшимися мне знакомыми. Вещи Каррен.

Я заглянул за угол. Слева, в четырех футах от меня, была дверь. Я подкрался к ней. Это оказалась ванная. Маленькая, без окон. По чистоте она могла бы соперничать с операционной.

Я двинулся в обратную сторону, прижимаясь к правой стене. Прошел по коридору, направляясь к широкой арке, за которой начиналась жилая часть квартиры.

Мысленно я вернулся к тому разу, когда продавал в этом доме недвижимость. Та квартира была не угловая, так что планировка, возможно, отличается. Однако, судя по длине коридора и по входной двери, расположенной почти в самом углу лестничной площадки, та арка, что я видел перед собой, просто обязана вести в жилую зону, в большую комнату с двойными стеклянными дверями, выходящими на угловой балкон, который я заметил из сада внизу.

Я сделал еще один, медленный, беззвучный шаг. Постоял неподвижно с полминуты, прислушиваясь. Где-то вдалеке проехала машина, затем дальше раздался гудок клаксона. Оба звука показались невероятно отчетливыми, несмотря на расстояние, и я решил, что балконная дверь открыта. Снаружи я этого не заметил. Я положил руку на рукоять пистолета так, как это делал Холлам, сделал последний шаг и заглянул в арку в стене.

Гостиная. Два темно-красных кресла, три лампы, кофейный столик, частично закрытый от меня большим низким креслом. Светлый ковер. Справа у стены книжный шкаф — книг гораздо больше, чем я мог предположить. Все в полном порядке.

И никого.

Что теперь? Может, позвать ее? Это будет разумно или глупо? Откуда мне знать? Я раскрыл рот, несколько раз медленно вдохнул и выдохнул. Я не слышал ничего, кроме звона в ушах.

Я шагнул вперед, к порогу комнаты. Заметил кое-что на кофейном столике, который теперь не заслоняло большое кресло. Две небольшие карточки, еще несколько прямоугольных бумажек и сотовый Каррен.

Наверное, надо позвать: если та была дома, в кухне, ванной или спальне, то, конечно, испугалась, увидев входящего в ее гостиную мужчину, в особенности если уже начала замечать вокруг себя что-то странное. Но если Каррен дома, почему не взяла трубку? И даже если сначала она перепугалась, увидев вошедшего мужчину, то уже должна была понять, что это я.

Но я никак не мог заставить себя крикнуть. Вместо этого я сделал пару шагов по комнате. Теперь мне было ясно, что бумажки на столе — это фотографии, сплюснутые прямоугольники, как из «Полароида». Еще тут лежали тонкие закрученные листочки кассовых чеков.

Я двинулся наискосок к столу, останавливаясь после каждого шага, не сводя глаз — и дула пистолета — с двери справа, ведущей в глубь квартиры. Я увидел кухню и коридор, идущий к спальням. Подошел к кофейному столику, поглядел. Затем посмотрел еще раз внимательнее. Чеки были на покупки по кредитной карте. Я узнал номер, последние четыре цифры. Это был номер моей карты, той, что я расплачивался в «У Джонни Бо», когда завтракал с Хейзел, которую, как сказал шериф Баркли, клонировали, чтобы купить пистолет, из которого был застрелен помощник шерифа. Один чек — на семьсот долларов, из магазина «Спортивные товары Хэнка». Похоже, это и есть пистолет. Было еще несколько чеков, примерно на такие же суммы, но я уже не гадал, что было куплено, потому что увидел фотографии.

На первой был мой бассейн, заснятый из гостиной. На второй — изуродованное тело, которое я видел плавающим в воде. На третьей — то же самое тело, обнаженное, лежащее вниз лицом на полу, до того, как кто-то начал его расчленять.

Только тот, кто участвует в игре, мог сделать эти фотографии.

Я понял, что Каррен Уайт стояла за всем, что случилось за последнюю неделю. Она работала со мной в одном офисе. Знала обо всех моих передвижениях, принимала участие во всех проектах, причем на протяжении многих месяцев.

Это она отправилась на первую встречу с Дэвидом Уорнером, а потом удалилась со сцены, чтобы освободить место для меня, причем обставив все так, что я лишь обрадовался возможности ее заменить.

Это Каррен стояла у окна, чтобы кто-то мог сделать фотографии.

И я сам за последние двое суток пару раз звонил ей, сообщая о недавних событиях, своем местонахождении и душевном состоянии.

Я понял, что действительно невероятно туп и Каррен позвонила мне вовсе не потому, что чего-то боялась.

— Привет, Билл, — произнес кто-то. — Неплохой пистолет.

Я вскинул голову и увидел, что в дверях кухни, привалившись к косяку, стоит женщина в платье. Ее руки были сложены на груди. Она казалась совершенно спокойной и чуточку удивленной.

Это была Кассандра.

Глава 51

Я перестал ощущать свои руки, ноги, туловище. Я превратился в одни сплошные глаза.

— Ух ты, — произнесла она с довольным смешком. — Получилось даже лучше, чем я предполагала. У тебя такой вид, будто ты сейчас грохнешься. Просто великолепно!

— Кэсс?

— Рада слышать, что программа, отвечающая за распознавание лиц, еще работает. После такого-то денька. Молодец.

Я не знал, что еще сказать.

— Ничего страшного, сейчас оклемаешься, — пообещала она. — Может, выпить хочешь? Правда, выбор здесь невелик. Или после прошлой ночи ты не жалуешь алкоголь?

Я старался заново осмыслить все, что случилось, начиная с того момента, когда сегодня днем вернулся домой. Даже еще раньше, когда я очнулся в квартире этой женщины и увидел на двери то слово, написанное, как я предположил, ее кровью. Я даже сделал шаг в сторону, чтобы убедиться — я вижу именно то, что, как мне кажется, вижу, а не какого-то урода в гриме. От смены угла зрения ничего не изменилось, и тело не просвечивало насквозь. Она была настоящая.

— Как же ты…

— Посмотри на фотографии еще раз.

Я посмотрел на фотографии на кофейном столе. Увидел свой бассейн, плавающее тело. Потом я еще раз поглядел на обнаженную спину на третьей фотографии и понял, что должно было меня смутить: к чему раздевать тело, чтобы затем снова одеть в ту же черную кружевную блузку — такую примечательную деталь туалета, которая немедленно заставляет прийти к ошибочному выводу, если видишь ее на мертвом теле в бассейне.

— Это была не ты.

— Да уж, пожалуй.

— Тогда кто?

Я зажал рот руками, вдруг поняв, что меня сейчас вырвет.

— Неужели никак не догадаться?

Кто еще был? В чьей я сейчас квартире? Я проскрежетал сквозь пальцы:

— Каррен…

— Да. Это она. Объект твоих извращенных страстей и так далее. Сегодня днем я позвонила ей в контору, назвалась твоей приятельницей, сообщила, что ты попал в беду. Она мигом примчалась. Надо сказать, сильная сучка. Здорово меня поцарапала, когда поняла, что все это неправда.

— Но… зачем ты ее убила?

— Я? Я никого не убивала. — Голос звучал отрывисто, фальшиво. Кассандра отошла от двери, предлагая мне войти. — Хочешь посмотреть, кто это сделал?

Дверь в большую спальню была открыта. На полу лежала клеенка, залитая кровью. Вокруг были разбросаны плотницкие инструменты, тоже в пятнах крови.

К кровати был привязан голый человек. Он, кажется, понял, что кто-то вошел в комнату. На дюйм приподнял голову и встретился со мной взглядом. Я не смог понять, что отражается в его глазах, если в них вообще что-то отражалось.

— Дэвид Уорнер, — представила Кэсс. — Наконец-то вы встретились. Хотя, если честно, он сейчас не в лучшей форме.

Все стены бывшей спальни Каррен были в крови. А ведь здесь она когда-то спала каждую ночь. Читала книжки из того шкафа. Проверяла вечерами электронную почту.

И умерла.

Я услышал, как Кассандра отошла, возвращаясь в гостиную. Я пошел за ней.

— И Каррен не имела к этому никакого отношения?

— К чему?

— К игре, которую затеяли Томпсоны.

— Ни малейшего.

— А к другой игре?

— Не было никакой другой игры. Все это безобразие было устроено стариками, у которых слишком много свободного времени и денег. И давняя настольная игра, которую они вели за бренди и «Маргаритой», попросту вышла из-под контроля, когда их прежняя жертва вернулась, чтобы сравнять счет.

— Чушь собачья! Я разговаривал с Томпсонами как раз перед тем, как к ним пришел Хантер. Они были напуганы до смерти. Они знали, что происходит что-то нехорошее. Тони сказал, что, по его мнению, Уорнер внес в сценарий изменения, о которых они и не подозревали, пытаясь отомстить за то, что не взяли его в долю в одном предприятии.

Кассандра пожала плечами.

— Ну, значит, тебе известно больше, чем мне. Вполне вероятно, предполагались и другие сюжетные линии. Но нет, мисс Уайт ни в чем не участвовала. На самом деле, как мне показалось, она была к тебе неравнодушна. Я нашла тут в ящике несколько фотографий. Ничего особенного, просто снимки одного симпатичного риелтора, сделанные на разных вечеринках, и ваш общий портрет, где вы стоите рядом на фоне теннисных кортов. Миленько.

— Но почему ты позволила Уорнеру убить ее?

— Меры предосторожности. Я не знала, что ты ей рассказал и не окажешься ли ты из-за нее не в том месте, когда придет время, не доставит ли она вообще лишних хлопот, помешав нам довести дело до конца. Хотя, если честно, сделать из нее украшение для твоего бассейна было не моей идеей.

— Тогда чьей?

Кассандра снова пожала плечами, вызывающе усмехаясь, — своенравное, жизнерадостное дитя, упивающееся своей властью над разумом взрослого. Я решил, что не хочу даже понимать, что происходит. И двинулся к ней.

— Не стоит, — произнесла та. Девочка-эмо исчезла, выключилась, как лампа, у меня на глазах состарившись лет на восемь. В руке у Кассандры появился пистолет.

Я вспомнил, что у меня тоже есть оружие. Поглядел на него.

— У тебя не получится, — сказала она.

— Все мне только об этом и говорят, — произнес я глухо. — Но рано или поздно кто-то ошибется.

— Нет. Насколько мне известно, у тебя сегодня уже была возможность убить человека — того, кто возложил всю вину на тебя. Но ты этого не сделал. Значит, не сделаешь и теперь.

— С чего ты так уверена? — бессильно проговорил я.

— Уверена, и все. Ты был изменен, но не настолько. Самое смешное, что ты в некотором смысле выиграл. Можно так сказать. Если бы Хантер не спутал все карты, ты вышел бы из игры богатым человеком, другом Томпсонов, хозяином великолепных новых владений.

— Откуда взялось столько крови? На кровати у тебя дома?

— От того, кто жил там до меня.

— Кто же?

— Кевин.

— Так это была квартира Кевина? Но… но ты сказала… ты сказала, что это он звонит. Пока я был у тебя.

— Я солгала. Человек, на которого я работаю, дал Уорнеру мой номер и пообещал, что я помогу. Это Уорнер прислал сообщение.

— Зачем ты убила Кевина?

— Он сильно заинтересовался тем, что с тобой происходит. По иронии судьбы, он решил, что это как раз хороший предлог, чтобы поближе познакомиться со мной. Кевин позвонил, я пришла к нему домой, ну и… между нами кое-что произошло. Хотя и не то, что он ожидал.

— Я думал… думал, это твоя кровь.

— Мило. Нет. Я просто написала тебе записку, а потом отправилась выручать Уорнера с пляжа. Я имею в виду записку на двери ванной. Смешно, правда? Ты смеялся?

— Кто ты? Ты ведь играла не на стороне Томпсонов.

— Нет. И не на стороне Уорнера. У Дэвида даже, по моим понятиям, большие проблемы с психикой. Из-за того, что он не в состоянии контролировать себя, его знакомые заволновались. Они не любят, когда члены их клуба привлекают к себе хотя бы малейшее внимание. Меня отправили сюда три недели назад, чтобы присматривать за Уорнером, а потом раз — и все взлетело на воздух ко всем чертям. Полный хаос. Надо все прибрать и подчистить.

— Ты что… из тех, о ком рассказал мне Баркли? Соломенные люди, кажется?

Всякая веселость мигом исчезла с ее лица.

— Что сказал тебе Баркли?

— Что это за люди?

— Нет таких людей. Не существует. Просто городская легенда. У чокнутого шерифа в голове все перемешалось, вот он и болтает о том, в чем не смыслит ни уха ни рыла.

— Я тебе не верю.

— Верь во что тебе угодно. Но иногда в жизни мы просто оказываемся рядом с чем-то таким, мистер Мур, — все равно что остановиться ночью в тени чудовища. Лучше ничего не предпринимать. Пройти дальше, не оглядываясь назад. А не то превратишься в камень. Или в падаль.

— Так ты хочешь и меня убить?

— Н-да, на самом деле это вопрос. — Кассандра покачала пистолет на пальце. — Изначально предполагалось, что тебя обнаружат здесь: самоубийство по всем признакам, в приступе раскаяния из-за того, что ты натворил. Баркли потом завез бы пистолет, тот, который ты «купил» и «применил» у себя дома. После всего, что случилось сегодня на Серкле, тебя найдут только дня через два, к тому времени Уорнер уже скончается от… неестественных причин.

— Но зачем?

— След должен обрываться здесь.

— То есть предполагается, что все это сделал я? Убил Каррен, Эмили, Холлама? Оставил Уорнера умирать?

— Звучит странно, — согласилась она. — Но поступки сумасшедших часто кажутся странными — поначалу, пока не осознаешь: да, именно так все и было. К тому же это не покажется таким уж странным в свете того, что ты в последнее время пишешь в Facebook.

— Что? Да я туда несколько дней не заходил.

— Верно. Ты был слишком занят. Но все-таки успел за последние двое суток настрочить немало разной ерунды. О том, как мисс Уайт плела против тебя интриги. Как твой тайный друг, мистер Уорнер, давным-давно подкинул тебе пару идей, как можно проучить бабу. И как ты в итоге понял, что вполне можешь обходиться и без его советов и в состоянии сам отомстить своей чопорной коллеге. Конечно, глупо с твоей стороны размещать фотографии Каррен в таком виде, но люди в приступе помешательства и не должны вести себя разумно.

— Никто не поверит в то, что это был я.

— На самом деле поверят. Люди поверят во все, что кажется достаточно ярким, — все мы вечно ждем чуда подобного рода. Кроме того, я слышала, ты в больнице разыграл настоящего психа. Это тоже будет весьма кстати.

— А Ник… на чьей стороне играет он?

— Ник? Понятия не имею.

— Должна иметь. Ты должна знать.

— Нет, правда не знаю. Как интересно.

— Он… это тот парень, который пытался ухаживать за моей женой. Который был с ней, когда она выпила вино, предназначавшееся для Томпсонов.

— Нет, я не знаю. Боюсь, это персонаж из реальной жизни. Иногда трудно отличить.

— Но… кто ты такая? Откуда ты взялась?

— Оттуда. Из мира.

— И ты просто сделаешь со мной такое и пойдешь дальше?

— Так уж устроена жизнь, извини. На самом деле не такой уж ты тупой — во всяком случае, не безнадежный. Ты просто был изменен. Я имею в виду, не старичками из клуба, а самой жизнью. Это происходит со всеми. Сначала ты идешь по открытой дороге, но потом по бокам начинают расти стены, день за днем, год за годом. Для того, кем ты себя считал, места нет, поэтому ты становишься кем-то другим. Ты связан. Ты распят повседневностью и с каждой минутой становишься все меньше и меньше, пока не умрешь. Сопротивляться? Это трудно. Оставаться таким, какой ты есть, — вот единственный ценный дар. Я им обладаю. Ты — нет.

— Но…

— Нет, друг мой, хватит разговоров. Ты вообще собираешься бежать или как? Я бы на твоем месте бежала, потому что мое предложение не входит ни в чей сценарий, кроме моего личного. Это, если хочешь, чит-код. Потайная боковая дверца. Кто знает, что ты обнаружишь по другую сторону?

— Ты хочешь… отпустить меня?

— Потому-то балконная дверь и открыта, ты, тупица.

Я оглянулся на дверь, но так и не понял, чего она добивается.

— Возможно, тебе удастся проскочить мимо меня, — пояснила она терпеливо. — И ты проскользнешь в боковую дверцу до того, как я успею прицелиться, и скрыться в ночи.

— Но… зачем ты так делаешь?

— Зачем люди что-то делают? — Кассандра улыбнулась широкой, открытой улыбкой, на мгновенье став похожей на ту девчонку, которая целую вечность назад принесла мне в жаркий день замороженный йогурт с маскарпоне. — Чтобы посмотреть, что будет дальше. Моя работа заключалась в том, чтобы уладить дело Уорнера и обеспечить необходимые и желательные ответвления сюжета. Но что касается лично тебя… на этот счет у меня нет указаний. Мне кажется, будет забавно посмотреть, что из этого получится. Никто не поверит ни единому сказанному тобой слову. На любую тему. Ну а если вдруг все-таки начнут вникать… Тогда, наверное, я просто вернусь и разыщу тебя. Верно? Так что же сделать? Пристрелить тебя сейчас или позже? Это твоя игра. Ты и выбирай.

Я вышел на балкон. Перелез через перила, ожидая в любую секунду ощутить удар и умереть. Спрыгнул в траву, тяжело приземлился, завалившись набок. Поднялся.

Кэсс стояла на балконе, глядя на меня.

— Я считаю до ста, мистер Мур, — сказала она. — Беги, прячься.

Машина стояла на прежнем месте. Я открыл водительскую дверцу. Стеф поглядела на меня широко раскрытыми глазами.

— Как Каррен?

— С ней все отлично.

Стефани перебралась на пассажирское место. Я сел, завел машину нетрясущимися руками и поехал прочь.

Глава 52

Я долго ехал без остановок, пока выезжал на побережье, и, пока мы двигались вдоль берега на север, непрерывно говорил. Пытался пересказать все, что случилось со мной за последние дни, хотя бы перечислить, но постоянно путался, пытаясь попутно понять, кто именно стоял за тем или иным событием и почему. Мыслить ясно не получалось. Я давно уже не ел. И был измучен. У меня на глазах одни люди убивали других, я видел, что происходило с ними потом, так и не понимая причин. Сначала Стеф пыталась задавать вопросы, хотя и нечасто, и в ее голосе все отчетливее угадывалась усталость. Потом она замолчала, и я просто рассказывал, пытаясь выстроить все в логическую цепочку, признательный ей за то, что она дает мне такую возможность, и за то, что она просто сидит рядом со мной. Иногда только это и требуется от ваших любимых людей. Чтобы они просто не перебивали, а давали вашим мыслям литься свободно и старались понять. Прошло много времени — в Южной Каролине я остановился среди ночи, чтобы заправиться, — прежде чем я понял, что Стеф спит.

Заправившись, я сел в машину, накрыл Стеф одеялом и снова поехал, говоря с самим собой. Я ехал всю ночь, забираясь все глубже в леса Кентукки, пытаясь припомнить, когда мы делали что-то подобное в последний раз. Просто ехали куда-нибудь вместе, не придерживаясь никакого графика, никакого пятилетнего плана. В мире без стен. Понемногу небо начало светлеть, и лес по обеим сторонам дороги перестал быть сплошной темной массой. Мне хотелось вывести из этого какую-то метафору, но я так устал, что уже был не в состоянии связно мыслить. К этому времени я замолчал, радуясь тому, что просто еду, а Стеф спит рядом.

Сколько бы я ни рассуждал о последних пяти днях, конечный вывод оставался неизменным. Мы лишились абсолютно всего. Некоторые попытаются во многом меня обвинить; по крайней мере, один полицейский поможет им в этом и предоставит все необходимые улики. Значит, все потеряно, все, кроме нас двоих. Мы десятилетиями копили багаж, приобретали, выискивали, выстраивали жизнь, слой за слоем, пока вся эта наносная чепуха не разделила нас, и теперь мы вернулись к прежнему состоянию — нас в мире двое, и у нас ничего нет. Самое странное, что от этого осознания мне стало как-то хорошо. Как будто именно этого я всегда и хотел — вернуться к пониманию того, кто я на самом деле и кем хотел стать. Ты делаешь один шаг за другим, произносишь одно слово за другим, и в тот момент это имеет смысл, а потом в один прекрасный день ты озираешься по сторонам и понимаешь, что заблудился в будущем, которого не понимаешь, в месте, куда ты никогда не хотел бы попасть и которого не узнаешь. Вот что случилось с нами, случилось главным образом со мной. Просыпаешься утром, смотришь в зеркало и понимаешь, что оттуда на тебя глядит незнакомец, чистишь зубы и улыбаешься ему, а когда выходишь из ванной, в зеркале не остается отражения, потому что ты сам и есть этот чужак.

Как быть, если понимаешь, что такое случилось? Вернуться к истоку и начать с самого начала? Это невозможно. Время течет только в одном направлении, все реки стремятся к морю, поэтому мы продолжаем тащиться дальше, пишем историю нашей жизни, предложение за предложением, надеясь, что однажды сумеем вернуть ее в знакомое русло. Но этого не случается. Мы попросту умираем, и смерть все сглаживает. Все обретает смысл в тот миг, когда книга нашей жизни захлопывается.

Именно это и случилось.

Со мной покончено.

Прощайте.

В конце концов в начале седьмого утра я так проголодался и устал, что уже не мог ехать дальше. И я решил, что это знак, когда минут через пять заметил вдалеке благословенную желтую букву М того заведения, в которое мы со Стеф всегда ходили вместе. Это действительно был знак, потому что, въехав на стоянку, я понял, что лицо у меня залито слезами. Я сидел, глядя на желтые арки буквы, словно то были ворота в Землю обетованную.

— Стеф, — позвал я негромко. — Смотри, что мы нашли.

Та сидела, привалившись головой к стеклу, завернувшись в одеяло, которым я накрыл ее. Лицо у нее побелело. Она казалась умиротворенной. И я далеко не сразу понял, что в какой-то миг на пути она умерла.

Стефани похоронена в лесу, рядом с тем местом, где я живу. Ее мать умерла несколько лет назад, а отец так и не объявился. Остался только я. Мир замечает, что ты ушел, а затем оборачивается к тем, кто остался у стойки бара, и заказывает всем очередную выпивку.

Я живу дальше. У меня есть домик, но я подолгу в нем не появляюсь. Я брожу, иногда по многу дней, широкими кругами по непредсказуемым маршрутам. Задерживаюсь рядом с каким-нибудь горным городком в тридцати милях от дома, а потом двигаюсь в противоположную сторону. Я привык жить повсюду. Но все равно возвращаюсь. Я не собираюсь надолго оставлять ее одну.

Я отрастил бороду, на голове у меня копна волос. Нос мне сломали в драке у бара, поэтому выгляжу я не совсем так, как раньше. Пока что меня это устраивает.

Через интернет-кафе и библиотеки я следил, как разворачивались события во Флориде. Некоторое время новость гремела по всей стране, однако весьма поучительно наблюдать, как мало живут новости. Всегда случается что-то другое — прибытие очередного цирка мешает нам вникнуть в текущее представление. Там война, тут значительная смерть, рецессия, кризис, яркое событие. И всего этого так много, что невольно закрадываются подозрения.

Мари Томпсон оправилась от ранений. Убийство Тони Томпсона и Хейзел Уилкинс действительно приписали Джону Хантеру, бывшему местному жителю, охваченному жаждой мести и уже отсидевшему за убийство. О Тони сильно скорбели, превозносили его как одного из последних титанов периода расцвета Флориды. Хейзел не удостоилась большого внимания прессы, ведь она была всего лишь обычной старушкой.

Смерти помощника шерифа Роба Холлама, Каррен Уайт, Дэвида Уорнера и Эмили Гриффитс остались нераскрытыми. Поскольку все тела, кроме Дэвида Уорнера, были найдены в доме бесследно исчезнувших супругов, журналисты с жаром поддерживали две версии: либо мистер и миссис Мур были очередными жертвами, либо сами убийцы, поскольку стало известно о покупке пистолета. Ну а когда открылось все, что я написал на своей странице в Facebook, Стеф быстро добавили к списку предполагаемых жертв, а меня передвинули на первое место в списке подозреваемых. Дэвид Уорнер стал моим тайным помощником или наставником, который в какой-то момент лишился своей значимости и встретил жестокую смерть в доме у очередной моей жертвы, на которой я был просто помешан.

Пресса была слишком взволнована, чтобы заметить многочисленные нестыковки в этом деле, их больше интересовала моя персона — впервые дело безумца оказалось достоянием общественности благодаря социальным сетям. Очевидно, именно там мы с Уорнером и познакомились, после чего начали питаться одержимостью друг друга, создали спираль виртуального помешательства, которая в итоге вышла в реальный мир. Задавались вопросы, несет ли ответственность онлайн-сообщество за то, что плохо следит за своими членами. Редакторы бумажных газет высказывались о необходимости контролировать деятельность редакторов газет виртуальных. Шуму было много. Новости со мной были помечены специальным значком.

Потом шум начал стихать, и сейчас эта тема волнует только несколько сомнительных сайтов. Если верить им, я либо умер, либо до сих пор жив: «подсадка», призванная отвлекать внимание граждан от промахов во внешней политике или от загрязнения воздуха; представитель тайного общества, настоящий психопат, но наделенный сверхъестественными способностями; а может быть, меня и вообще никогда не существовало. Последняя версия нравится мне больше всего. По мне, так в ней есть хотя бы доля правды.

Дела еще не закрыты, также открыт вопрос о назначении таинственных помещений, обнаруженных под домом Дэвида Уорнера. Небольшая и не обладающая влиянием группка местных жителей, состоявшая из родственников пропавших женщин, призывала к сносу дома, с тем чтобы тщательно исследовать фундамент. До сих пор им не удалось добиться успеха. И вряд ли удастся, поскольку дом уже куплен холдинговой компанией с Западного побережья, принадлежащей неизвестной персоне.

Питер Грант продал «Недвижимость на побережье» и уехал из штата. «Океанские волны» до сих пор существуют. Мари Томпсон так и живет в огромной квартире с видом на океан. Застрявшая в настоящем, повелительница обветшавшей империи. Надеюсь, друзей у нее нет.

И вообще никого.

Через месяц после того, как шумиха начала утихать, я увидел статью в «Лонгбот Гэзеот» и еще одну — в онлайн-версии «Сарасота Таймс». Представитель местных сил правопорядка, шериф Френк Баркли, был найден мертвым у себя дома — скончался, выстрелив в себя. На жестком диске в подвале была обнаружена подборка детской порнографии. Сомневаюсь, что это правда. Сомневаюсь и в том, что последние минуты шерифа были такими спокойными, как о них писали или как бы пожелал он сам. Похоже, ему не стоило рассказывать мне так много. По-видимому, пересказав Кассандре его слова насчет Соломенных людей, я подписал шерифу смертный приговор.

Но совесть меня не мучает.

Для остального мира две этих истории никак не связаны. Смерть Баркли — мерзкое событие, какого заслуживают мерзкие люди. Все мы — камешки на пляже. Один лежит там, другой — тут, остальных тащит с собой приливная волна. Но всех их принес сюда один и тот же океан, тихонько качая взад и вперед, пока мир спит. Куда ни взгляни, позади тебя творится гораздо больше, чем впереди, где обзор лучше. Имей это в виду.

Остается только один не спрятанный в воду конец благодаря любезности девушки, решившей разыграть свой сценарий. Этот неспрятанный конец не подает признаков жизни. Пока.

Я не стал связываться с матерью. Сначала не хотел, чтобы та что-нибудь знала, ведь она могла нечаянно привлечь ко мне внимание полиции — или кого-нибудь еще. Но чем дольше я жил один, тем больше вопросов задавал. На самом деле хорошо ли я знаю свою мать? Нет никаких сомнений, она всегда была рядом, пока я был ребенком. Но ведь пока я жил во Флориде, она могла измениться, ее тоже могли привлечь к делу. А может, она была замешана с самого начала? Разве у меня есть доказательства, что я ее сын? Мало ли кто и что говорит, это не обязательно правда. А отсюда вытекают новые вопросы. Правда ли, что мой отец умер от сердечного приступа? Ведь до того он всегда был совершенно здоровым и крепким. Вдруг просто настал такой момент, когда его присутствие сделалось нежелательным?

Какая глупость. Может быть… Но разве все мы — не фрагменты чего-то целого, над чем, как нам кажется, у нас есть власть? Супружеская пара, которая ходит в церковь, как на работу, надев маски, снимает домашнее порно и выкладывает в Интернет; жена-алкоголичка, неверная и подверженная приступам агрессии, превращает жизнь своего мужа в сущий ад; ангельского вида дитя каждое утро доводит мать до такой точки кипения, что та вынуждена сидеть в машине минут десять — доставив наконец свою доченьку в школу и поболтав с другими мамашами, у которых с ней, кажется, столько общего, — рыдать в голос, впиваясь ногтями в ладони.

Все мы ведем жизнь степфордских жен, сами не сознавая собственного притворства; мы прикидываемся так давно, что уже не помним об этом, как и о причинах, толкнувших нас на ложь. Но иногда фасад рушится, и тогда хочется лишь одного — спалить весь мир, чтобы хоть немного отдохнуть ото лжи.

Я перерыл Интернет в поисках Соломенных людей. Даже не знаю, можно ли о них найти хоть что-то. Не исключено, что это всего лишь часть игры Кэсс, отвлекающий маневр, инъекция якобы осмысленного в бессмысленное повествование. Единственное, что мне удалось отыскать, — триллер в мягкой обложке. Я прочитал его. Речь в нем шла о таинственном заговоре тесно связанных между собой убийц, людей, убивающих других, просто чтобы убивать, поскольку те уверены — это естественный образ жизни. Книжка оказалась неплохая, но это художественный вымысел. Вероятно, тоже часть игры, чтобы замутить чистые воды, убедить нас, будто такое бывает только в книгах, но уж никак не может существовать в реальном мире.

Время от времени я отправляю вопросы на один форум, в надежде, что кто-нибудь что-то знает. Но мои посты удаляют быстрее, чем можно было ожидать. И все-таки… Наверное, я должен об этом сказать.

Каждый раз, когда я что-нибудь обнаруживаю, или мне кажется, что я напал на какой-то след, или я вижу что-то в новом свете, я рассказываю об этом Стефани. Я постоянно вполголоса разговариваю с ней. Иногда окружающие меня слышат. И поглядывают на меня странно. Это нормально. Они понятия не имеют, что я ищу. Как и то, с кем я разговариваю. Они даже не подозревают, что под слоем дешевой одежды и, должен признаться, слоем сажи — у меня в хижине нет водопровода — мое тело доведено до отличной формы. Я часами бегаю по лесу каждую ночь. Я поднимаю камни и бревна, а питаюсь тем, что удается поймать в ручье и подстрелить в лесу. Я много часов упражняюсь в стрельбе. И у меня прекрасно получается.

Мне стыдно, что я не применил оружие раньше, когда у меня был шанс. И, оказываясь в городе, я иногда сосредотачиваюсь на затылках идущих впереди людей, представляя, как подкрадываюсь к ним и приставляю пистолет — хочу быть уверенным, что, когда представится случай, я смогу убить и воздать им по заслугам. А когда незнакомцы на улицах оборачиваются (иногда они оборачиваются, будто ощущая прикосновение к шее), я отвожу взгляд. И они не замечают меня. Так же меня не заметят и враги — оглянутся, когда уже будет поздно.

Они не знают, как я теперь силен, каким совершенным стал. И меня можно назвать кем угодно, но только не сумасшедшим.

Я изменен.

Примечания

1

Перевод В. Набокова.

Content

Майкл Маршалл
Измененный

Благодарности

Пролог

Часть первая ПРОШЕДШЕЕ НЕСОВЕРШЕННОЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть вторая НАСТОЯЩЕЕ ПРОСТОЕ

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Часть третья БЛИЖАЙШЕЕ БУДУЩЕЕ

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Примечания