Керен Певзнер

В поисках Голема

(детективная повесть)

Жара сводила с ума. Перед глазами плыло, от асфальта поднимались дрожащие испарения, городские шумы доносились как сквозь вату. Кондиционер не помогал. То есть в кабинете было прохладно, но я с ужасом представляла себе свои первые шаги по коридору нашей «Вороньей слободки».

Интересно, почему в сохнутовских брошюрках об Израиле не сообщалось ни слова о хамсинах? Там многословно описывались красоты и археологические памятники Святой Земли, словно новые репатрианты стремились в Израиль исключительно для того, чтобы полюбоваться развалинами иродова дворца, а о погоде была только одна фраза: «Климат в Израиле мягкий, средиземноморский, средняя температура воздуха 25 градусов Цельсия». Это как средняя температура по больнице — никакой полезной информации.

Для тех счастливчиков, которые не знают, что такое хамсин, он же шарав, он же суховей, расскажу: представьте себе, что вы получили приглашение посетить сауну. Прекрасно! Давно пора заняться здоровьем, потерять парочку килограммов и вообще, на следующий день небрежно бросить в курилке: «Вчера был в сауне. И скажу я вам — ощущения, словно заново родился. Тело так и поет!» Вы приходите в сауну, раздеваетесь в прохладном предбаннике, обматываетесь полотенцем. Услужливый банщик открывает вам дверь, вы, вздохнув полной грудью воздух, входите в сауну и… оказываетесь на улице. Гадкий проныра, не дождавшись от вас чаевых (а откуда их вытащить, не из-под полотенца же), вытолкнул вас, в чем есть, наружу. Но вдруг вы замечаете, что хотя по улице и едут автомобили, вдоль дороги высажены деревья, магазинчики торгуют всякой всячиной, воздух вокруг, как в сауне, раскаленный и обволакивающий. А на редких пешеходах, еле-еле бредущих по солнцепеку, надето не более, чем на вас.

И хотя в сауне можно оставаться не более четверти часа, иначе полный конец, хамсин продолжается и три, и четыре дня; а потом куда-то прячутся низкие серые облака, несущие парниковый эффект, начинает дуть легкий бриз с моря, а двухметровые пыльные кусты алоэ расцветают оранжевыми метелками. Уже не так часто слышатся вопли несущейся скорой — вот еще одного добил хамсин, и можно позволить себе надеть нечто более ценное, не боясь вымочить одежду в собственном соленом поту.

«Работать, Валерия, работать… Арбайтн!» — бормотала я, стуча по клавишам. На экране возникало: «На подателя сего я, юридическое лицо, возлагаю…», в голове крутилось «В сто сорок солнц закат пылал, в июль катилось лето, была жара, жара плыла — на даче было это».

Но в том-то и дело, что на дворе стоял не июль, а середина мая, а я не на даче, а в собственном кабинете на улице сиониста Соколова занимаюсь распечаткой нотариального документа. Черт бы побрал эту работу!

Злобно отбросив в сторону невиноватую мышку, я встала, потянулась и налила себе из чайника холодного чая. Он пах жестянкой, но мне было все равно: всем известно, что поведение женщины во время хамсина ничем не отличается от ее же поведения во время ПМС, то есть предменструального синдрома. Мужчины, трепещите!

Зазвонил телефон.

— Контора Валерии Вишневской слушает, — рявкнула я в трубку.

— Дорогая, ты там не растаяла? — веселый голос любимого мужчины совершил чудо: раздражение исчезло без следа.

— Вашими молитвами! Если я от чего и растаю, то только от твоего голоса, милый.

— Подожди, не спеши таять, я скоро буду.

Денис ворвался ко мне в кабинет спустя полчаса. Несмотря на жару за окном, он был свеж, благоухал «Кензо» и одет не в обычные джинсы, а костюмные брюки и светлую рубашку.

— Денис, у вас на работе прием по случаю приезда Билла Гейтса?

Вместо ответа он критически осмотрел меня:

— У тебя есть летний пиджак?

— Да что с тобой? В такую жару?

— Нас пригласили на брит-милу.

— Этого еще не хватало! — Я всплеснула руками. — Ты же знаешь, что я против этого варварского обычая! Как я рада, что у меня дочка.

Брит-мила, а по-русски — обрезание, это тот обряд, который мне не хотелось видеть ни при каких обстоятельствах. Так я и заявила Денису, мол, отношу себя к натуралистам и поклонникам теории Дарвина, то есть если природа чего замыслила и сотворила, то негоже от этого избавляться, ибо запчастей у человека нет.

Последние слова я уже договаривала на лестнице, потому что Денис взял мою сумочку, выключил кондиционер и запер дверь.

В машине я спросила:

— Ты можешь мне толком сказать, зачем надо, чтобы мы там были? Кто этот счастливый папаша?

— Мой начальник. Я же говорил тебе неделю назад, что у него родился сын, и мы приглашены на обрезание.

Тут я прикусила язык и поняла, что ехать-таки надо. Начальником моего друга был отец четырех дочерей. И понятно, когда у него, наконец-то, родился сын, он устроил пир на весь мир, отсутствие на котором чревато для карьеры Дениса охлаждением и опалой.

Зал торжеств был полон. Стены украшали гирлянды цветов, столы ломились от салатов и прочих закусок. На отдельном столике стояла огромная ледяная чаша, полная фруктов. Гости толпились возле бара, пробуя горячительные напитки.

Мы с Денисом пробрались сквозь толпу поздравляющих, пожали руки счастливому отцу и замотанной матери, которая, не слушая нас, следила взглядом за четырьмя девочками в нарядных платьях с бантами, бегающих по залу.

Нам досталось место за столом возле высокого корытца на ножках, покрытого белой простыней. Рядом стояла этажерка с разными медицинскими флаконами и склянками. Мне поплохело.

За круглым столом уже сидело шестеро гостей. Мы присели и поздоровались. Справа от нас полные мать с отцом и двое их наряженных отпрысков вертели головами в разные стороны и, увидев знакомых, здоровались через весь зал. Мне сразу стало понятно, что дети, когда вырастут, продолжат эту милую традицию.

Слева сидела интересная дама: пышная оливковокожая, лет сорока с хвостиком, и в таком открытом декольтированном платье, что я даже с укором посмотрела на Дениса: что это он заставлял меня надеть пиджак? Ее руки до локтей покрывали блестящие браслеты красного, желтого и белого золота, пальцы были унизаны массивными перстнями, а на еще привлекательной шее висело нечто, похожее на украинское монисто, но из бриллиантов. Типичный средиземноморский вариант «мне есть, что показать миру».

Ее спутник совершенно терялся на ее фоне. Скорее, это он был фоном для такой райской птицы: помоложе ее, но тоже не мальчик, с длинными пегими волосами, в которых серебрились нити, в круглых очках а-ля Джон Леннон, в жилете с множеством карманов на заклепках и молниях и в высоких коричневых ботинках на шнуровке. На шее у него висел «Кодак» с длинным объективом. Стиль «фотограф из свиты местной знаменитости» был выдержан великолепно. Мне захотелось узнать, права ли я в своих умозаключениях.

— Передайте мне салатик, пожалуйста, — попросила я даму с бриллиантами. — Спасибо. Как он вам, съедобный?

— Так себе, — скривилась она, — на этих торжествах одна только видимость, а не вкус.

— Что вы хотите, — поддакнула я, — это же не порционная готовка, а оптовые поставки.

— Кем вы приходитесь виновникам торжества? — спросила дама.

— Мой друг работает под его началом. Позвольте представить — Денис, — я дотронулась до его рукава. — А меня зовут Валерия, — у меня переводческое бюро на Соколова.

— Очень приятно, — улыбнулась она. Я — Карни, троюродная сестра матери новорожденного, а это Ашер Горалик, он фотокорреспондент газеты «На Ближнем Востоке».

«Джон Леннон» кивнул нам и спросил: «Пива?»

Денис согласился, попробовал пива и внес свою лепту в критику кулинарного изобилия:

— Все же самое лучшее пиво — это темный «Старопрамен».

— К сожалению, не пробовал.

— А я и не собираюсь больше пробовать, — заявила я, — после месячной практики у славистов в Карловых Варах, где каждый вечер приходилось пить по литру пива, я поправилась на пять килограмм.

Тут все вокруг стихло, взгляды устремились к входу, где стояла живописная группа. Заиграла протяжная музыка, и первым в зал вступил высокий толстый чернобородый раввин. За ним шел счастливый отец, неся на руках сына. Младенец спал, не подозревая, что его ожидает. Отец гордо смотрел по сторонам, всем своим видом показывая: вот, смотрите, сколько пришлось потрудиться, набраться опыта, чтобы, наконец, получить такое сокровище.

За отцом шел маленький человечек в ермолке и талесе, держа в руках докторский саквояж. На шее у него висел фонендоскоп. Подойдя к корытцу на ножках, человечек раскрыл саквояж и достал из него инструменты, от одного взгляда на которые мне стало дурно. Там были острые скальпели, какие-то зажимы, прищепки и еще куча блестящего металла.

Ребенка осторожно уложили в корытце. Человечек с фонендоскопом развернул одеяло, снял памперс, младенец засучил ножками и захныкал.

Я хотела выйти из зала, так как съеденный салат колом встал в горле. Но, решив не поддаваться слабостям, я повернулась и стала следить за действием во все глаза.

Один из бородачей, взяв в руки молитвенник, привычно закачался, выпевая знакомые слова. Второй повыше ростом, и с более окладистой бородой, расставлял зевак так, чтобы они не мешали резчику.

А тот продолжал свое дело. Оттянув ребеночку крайнюю плоть, он зажал ее широким зажимом так, чтобы только маленький кусочек кожицы торчал наружу. А потом, взмахнув скальпелем и громко пропев фразу «Бог один, бог велик!» он резким движением срезал этот кусочек кожи и разомкнул зажим. Младенец захныкал, резчик обмакнул в бокал с вином палец и провел им по губам несчастного ребенка. Потом, не переставая обрабатывать ранку, громко возвестил: «Еще один еврей принят в союз детей Авраама, праотца нашего!»

Тут все захлопали в ладоши, человечек передал запеленатого спящего младенца матери, засверкали вспышки, и снова заиграла музыка, но теперь уже веселая танцевальная.

Наши соседи по столу стояли возле родителей: Карни целовала счастливую пару, а Ашер непрерывно фотографировал. Я потянула Дениса за рукав:

— Не пора ли нам, милый? Почтили своим присутствием, пора и честь знать.

— Подожди, сейчас принесут горячее, — возразил он.

— Я тебе дома приготовлю горячее, а потом еще острое и пикантное, — ответила я. — Идем, а то после этого зрелища мне так хочется убедиться в том, что у тебя все на месте. Да и шашлык из куриных бюстов в глотку не полезет.

И мы ушли тихо, по-английски.

*   *   *

На следующий день я сидела в кабинете и бодро стучала по клавишам, несмотря на продолжавшуюся жару. Ночью все мои опасения по поводу символической кастрации рассеялись, поэтому утром я ехала на работу в довольном расположении духа.

В дверь постучали.

— Можно?

— Входите.

В комнату вплыла Карни. На ней было надето уже другое платье, не такое декольтированное, как вчера, но браслеты и перстни были на месте. Наверняка, она чувствовала себя голой без них.

— Привет! Как ты узнала, что я сижу здесь?

— Ты же сама сказала, что у тебя контора на Соколова. Вот я и пришла. У меня к тебе дело.

— Слушаю.

— Вот, смотри.

Карни порылась в сумочке и достала длинный конверт. Я развернула его, и мне бросился в глаза странный герб — белый лев с раздвоенным хвостом стоял на задних лапах и держал в передних голубую звезду Давида. На двух языках — английском и чешском было написано «Общество потомков бен-Бецалеля».

— Что это?

— Понятия не имею. Пришло три дня назад по почте, на имя мужа, а я ни английского, ни чешского не знаю.

— А что говорит муж?

— Муж умер месяц назад. Я позавчера отметила 30 дней.

— Соболезную. Хорошо, давай я прочитаю и попробую перевести.

На каком-то странном архаичном английском было написано: «Глубокоуважаемый пан Йозеф Маркс. Невзирая на наши недавние разногласия, имеем честь пригласить Вас на Пражское бьеннале, посвященное священной формуле создателя Голема, а буде на то Ваше желание — принять в оном участие, выступив с докладом. К сожалению, Вы так и не дали нам ответа по поводу продажи Вами пакета документов, о котором мы не раз имели с Вами беседу, поэтому Общество надеется, что на этот раз вы более снисходительно отнесетесь к нашему предложению. С уважением, Изидор Кон, председатель».

Далее, в приложенном листке были сведения о том, когда состоится бьеннале, время и место заседаний секций и групп, и тому подобная информация. До начала мероприятия оставалась неделя.

Все это я перевела на иврит и вернула письмо Карни.

— Что ты сказала, они хотят купить?

— Какой-то пакет документов. Тут так говорится.

Посетительница задумалась. Я тем временем, выразительно кашлянув, вернулась к своей работе. Так продолжалось несколько минут: она молчала, лишь позвякивая браслетами, я печатала очередной нотариальный документ. Честно говоря, меня уже начало раздражать ее присутствие.

Карни достала сигарету и зажигалку.

— Извини, но здесь не курят.

— Когда у тебя перерыв? — спросила она.

— Через полчаса.

— Можешь закрыть контору сейчас?

— Могу, — неохотно согласилась я. — Только письмо допечатаю.

— Хорошо. Жду тебя внизу, у меня красный «Шевроле». Поедем, посидим где-нибудь, а то я проголодалась. Я приглашаю.

За рулем красного «Шевроле» сидел Ашер. Мы поздоровались, я уселась на заднее сиденье, где уже лежал его «Кодак» и через десять минут (у нас в городе все близко) мы оказались на набережной, в небольшом марокканском ресторанчике «Марина». Почему у марокканского заведения русское название? Просто «Мариной» здесь называют не женщин, а причал для яхт.

В ресторане Карни тут же закурила и заказала всем гусиную печенку, жаренные трубочки из теста, фаршированные мясом, «заалюк» — тушеные баклажаны и «танжин» — мясо с айвой. Мне пришло в голову, что после вчерашнего застолья продолжать обжираться — это верх разгильдяйства, но кушанья так ароматно пахли, соленья так и просились в рот, что я в очередной раз не выдержала.

— Ешь, ешь, — сказала Карни. — Я в этот ресторанчик с детства хожу, нигде так вкусно не готовят печенку.

Она была права: печенка таяла во рту, я ее не успевала укусить.

— Все свежее, оставшееся мясо вечером выкидывают, а утром готовят из только что забитого.

Отложив в сторону вилку, я посмотрела Карни в глаза:

— Все было очень вкусно, но, может быть, ты расскажешь, зачем ты меня сюда пригласила?

Ашер поднялся и со словами «Пройдусь немного, яхты сфотографирую, здесь свет хороший» вышел из ресторана. Мы остались вдвоем.

Карни набрала полную грудь дыма, выдохнула его в потолок и произнесла:

— Я предлагаю тебе поехать со мной и Ашером в Прагу.

— Зачем?

— Переводчицей. Я же не знаю ни английского, ни чешского, только французский и иврит. А эти языки там не в ходу. А ты рассказывала, что была на практике в Карлсбаде.

Надо же, запомнила…

— Но я не знаю чешский так, как иврит или русский, — возразила я.

— Неважно, я слышала, что чешский похож на русский, этого достаточно. А то где я найду в течение недели человека, который знает в совершенстве все те языки, которые мне нужны?

— Знаешь что, Карни, прежде чем я дам или не дам согласие на поездку, я должна четко знать, в чем будут заключаться мои обязанности. Иначе ты просто тратишь время.

— Хорошо, — вздохнула она. — Это долгая история, но придется ее рассказать.

*   *   *

Рассказ вдовы Маркс оказался сбивчивым и зиял хронологическими несоответствиями, но которые мы обе постарались не обращать внимания. Она родилась в Хайфе, в бараках, которые построили для переселенцев из Марокко. Условия жизни в этом «бидонвилле» были такими ужасными, что в год ее рождения произошла демонстрация жителей района Вади Салиб. Людям не нравилось, что их считают третьим сортом за темный цвет кожи и восточное происхождение. Они не могли забыть, как их силой везли и сбрасывали с грузовиков, селили в заброшенных местах и кормили шницелями из куриных обрезков с пюре. Да-да, именно шницелями. Ведь они привыкли совсем к другой пище, и от картошки у них случалось несварение желудка.

Демонстрацию жестоко подавили, а ее лидера, Давида Бен-Хороша полицейские скрутили и отправили в тюрьму.

В бараках еды не хватало. Ее раздавали по талонам: каждый день к школе приезжал грузовик и привозил надоевшее готовое расфасованное пюре и шницель. Но дети не хотели ашкеназской еды. Им нужен был марокканский кус-кус, которые готовили их бабушки из манной крупы и оливкового масла, а учительницы-польки не обращали внимания на детские гримасы и заставляли есть.

Ходившие по баракам медсестры находили у детей вшей и опрыскивали всю семью. Потом долго в комнате стоял густой химический запах.

Карни, будучи сама еврейкой, ненавидела европейских евреев — ашкеназов. Они были учителями, врачами, политиками, начальниками у ее старших братьев и ей казалось, что они относятся к людям со смуглой кожей: йеменцам, марокканцам, ливийцам, как к умственно отсталым. В защиту своих чувств она приводила слова Голды Меир о выходцах из Северной Африки: «Они такие несимпатичные».

Отец и братья Карни работали на самых тяжелых работах, возвращались домой затемно. Одному из ее братьев расхотелось работать на стройке и он исчез. Оказалось, что он собрал воровскую шайку, грабил богатые виллы, но долго веревочке не виться. Мать вздохнула «на все воля божья», и несколько лет подряд возила ему в тюрьму еду и сигареты.

Когда Карни немного подросла, то ей пришла в голову дельная мысль: она решила навсегда вырваться из этой среды. Училась девушка плохо, так как в доме не было книг, кроме ветхой Библии. А еще она считала, что ашкеназы-учителя любят только ашкеназских учеников-подлиз, а ей надеяться было не на что. Зато у нее с двенадцати лет уже начала расти грудь, чем крайне заинтересовались мальчики-старшеклассники.

Аттестата зрелости Карни так и не получила, но ее это совсем не беспокоило. Она часто не ночевала дома. Матери было все равно, она только горевала о младшем сыне, угодившим в тюрьму. Старшие братья изредка поколачивали беспутную сестрицу, но потом махнули на нее рукой. Отец болел и вскоре умер — на него свалился большой бак с известью, он получил ожоги. Проклятый подрядчик выплатил нам какие-то гроши отступного. Стоит ли говорить, что и он был ашкеназским евреем?

В армию Карни не пошла, так как не понимала, зачем нужно было тратить два года молодой жизни? На призывном пункте сказала, что она религиозная и служить ей не позволяют идеологические соображения и религия. По этому поводу она даже сменила мини-юбку на широкий балахон до пола. Отпустили.

В восемнадцать лет Карни была высокая, статная, с налившейся грудью — и хорошо знала себе цену, могла постоять за себя, а если сил не хватало, то на помощь приходили братья — так дубасили обидчика, что тот не подходил к девушке ближе, чем на километр. Она поняла, как можно вертеть мужчинами, и доить их себе на пользу, так как жизнь в «бидонвилле» не оставляет никаких сомнений в том, что мужчины хотят от женщины, и Карни этим отлично пользовалась. Она не считала себя проституткой — у нее всегда был постоянный ухажер, который оплачивал ее шмотки и дарил золотые браслеты. У женщин из Северной Африки считается, чем больше на тебе браслетов, тем ты богаче.

В общем, не жизнь, а малина, причем малина — в том самом, сленговом варианте. Карни не думала, что со ней будет, жила, как жила: просыпалась поздно, за ней приезжали, увозили в ресторан, потом к кому-нибудь на квартиру. Там покуривали травку, играли в карты и шеш-беш, пили и заключали сделки.

В одну ночь ее жизнь перевернулась: один из ухажеров привел Карни на тайную квартиру — в подпольное казино. Девушка не хотела идти, ругалась, он ее не пускал, и даже отвесил пару пощечин. Сидя в уголке, Карни курила травку и думала о том, как же потихоньку сбежать, так как ухажер ей больше не нравился, и она хотела от него избавиться. Но сбежать было невозможно — у двери стоял рослый охранник и следил за присутствующими.

Рулетка крутилась, ставки были огромными, как вдруг погас свет и кто-то крикнул: «Облава!» Грянул выстрел, Карни почувствовала, что ей в руки суют какой-то предмет, а когда свет зажегся, то она увидела ворвавшихся полицейских, собственного ухажера с простреленной головой, а в руке у нее оказался чей-то пистолет, еще горячий от недавнего выстрела.

С криком «Это не я!», Карни отбросила пистолет, но никто ей не поверил — о ее ссорах с приятелем знали все. Девушку скрутили, и она оказалась в камере. У ее родителей не было денег на адвоката, Карни не могла оправдаться, ей светил большой срок за убийство.

Однажды ее вывели на свидание с неким адвокатом, которого звали Иосиф Маркс. Это был уже пожилой человек, лет на сорок старше Карни. Он сказал ей, что будет вести дело. Карни буркнула, что у семьи нет денег заплатить ему за работу, на что он ответил, чтобы она не волновалась, все уже уплачено и от нее ничего не потребуется. Он расспросил ее об обстоятельствах дела и ушел.

И все изменилось, как по мановению волшебной палочки. Карни признали невиновной и отпустили, а за убийство судили подельника ее бывшего ухажера.

Этот эпизод Карни восприняла, как знак свыше — она была очень религиозна. Ей больше не хотелось вести тот образ жизни, все же несколько месяцев тюрьмы научили девушку уму разуму. Не раз она встречалась с адвокатом Марксом, он уговорил Карни окончить курсы и сдать на аттестат зрелости, потом она поступила в университет на социального работника, ведь изнутри знала проблемы таких заброшенных подростков, какой была и сама. А потом Иосиф сделал ей предложение. Девушку не смутила разница в возрасте — лучше, чем Иосиф, она в своей жизни людей не встречала, хотя он и ашкеназ — выходец из Чехии. Его мать была еврейкой, умерла рано, а отец — чех. Глядя на меня, Карни почему-то добавила, что отец Иосифа много рассказывал сыну о России, где ему удалось побывать. Карни прожила с мужем четверть века душа в душу, правда, детей не было, его возраст и ее похождения сыграли с ними злую шутку. Они часто сидели вместе на диване: она смотрела сериалы, а он разгадывал или составлял очередной кроссворд — Иосиф был членом клуба кроссвордистов. А месяц назад он скончался. Вот и вся история…

*   *   *

— Понятно, — кивнула я. — Раз твой муж был родом из Чехии, то у него оставались там связи. Верно?

— Да, именно так. Муж, по меньшей мере, дважды в год ездил в Прагу. Пару раз брал меня с собой, но потом мне стало неинтересно, и я предпочитала другие страны. Поэтому в Прагу он ездил без меня.

— У него там были дела, имущество, друзья?

— Точно не могу сказать. Имущества точно не было, ведь Иосиф — узник концлагеря и в Израиль приехал без ничего. Друзья были — они переписывались, посылали друг другу открытки. А больше не знаю.

— Карни, а что это за общество такое? Ты знаешь о нем что-нибудь?

— Понятия не имею. Мне известно только то, что письма приходят уже много лет, Иосиф, спустя два месяца после получения письма, всегда летал в Прагу, а сами бумаги из Чехии у него всегда были заперты в ящике секретера.

— И ты не заглядывала?

— Меня это никогда не интересовало. Ну, встречаются раз в два года старики, что-то там говорят по-чешски — я же видела однажды, мне хватило.

— Итак, давай вернемся к нашим баранам.

— К кому? — переспросила Карни.

— Неважно, — ответила я. — К нашим делам. Что я должна буду делать?

— Полететь со мной в Прагу, прочитать доклад в этом обществе и переводить мне, когда я буду разговаривать о продаже с Изидором Коном.

— Стоп, Карни. Тут же у меня возникли вопросы: о каком докладе идет речь? На каком языке я его буду читать, и что я скажу, почему именно я читаю? И еще: что ты собираешься продавать?

— Муж работал над докладом перед самой смертью. Он же внезапно умер — пошел на кухню за водой и упал, сердце отказало. А меня дома не было. Поэтому доклад я тебе дам, переведешь его на один из трех языков — русский, чешский или английский. Это официальные языки тамошнего общества. Мне все равно, я не понимаю ни одного. Перед докладом скажешь все, как есть: что Иосиф подготовил доклад, но скоропостижно скончался и что ты его референт, помогала ему в написании. Ну, соври сама что-нибудь по ходу дела, не мне тебя учить.

Мне не очень понравилось ее «соври что-нибудь».

— Нет, Карни, врать я не собираюсь, просто скажу, что я переводчица и по просьбе вдовы перевела доклад. И все.

— Ладно, пусть так, — она махнула рукой. — Теперь что я буду продавать? Вот это проблема, так как я не знаю, что.

— Ты можешь посмотреть в секретере. Вдруг там лежит пакет, а на нем написано: «На продажу в Прагу».

— Тоже верно, — обрадовалась она. — Только вот я не знаю, где ключ, а Иосиф никогда мне его не показывал. Придется попросить Ашера взломать замок. Кстати, где он?

— Понятия не имею.

— Сейчас я его позову, — Карни схватилась за сотовый телефон.

— Подожди, — остановила ее я, — мы не договорились о стоимости моих услуг.

— Хорошо, — согласилась она. — Тебя устроит …

И она назвала сумму, в три раза больше моих самых смелых ожиданий. Но я умею держать себя в руках.

— Это, разумеется, оплата моих услуг, помимо самолета, гостиницы и пансиона. Я тебя верно поняла?

— Конечно.

— У меня будет отдельный номер.

— Хорошо. Так ты согласна? — нетерпеливо спросила она. — Думаю, что за три-четыре дня это хорошая цена.

— Согласна, — кивнула я. — Только ради тебя, дорогая Карни. Когда летим?

— Послезавтра. Бьеннале начинается через три дня. Официант, счет, пожалуйста!

*   *   *

По дороге домой я купила большую дорожную сумку — давно было пора, вот и представился случай.

Дашка лежала на диване, грызла фисташки и не отводила взгляда от телевизора.

— Мам, посмотри! — закричала она вместо приветствия. — Израиль на третьем месте в мире по ожирению детей!

— А кто на первом-втором? — спросила я.

— США и Греция.

— Странно, а почему Греция? — удивилась я.

— Мама, я, наверное, толстая… — Дашка вскочила с дивана и принялась крутиться передо мной.

— Ах, оставьте ваших глупостей, — отмахнулась я. — Слушай, дочь, что я тебе скажу: я уезжаю в Прагу.

— Надолго?

— Дня на четыре. Это по работе. Меня наняли переводить.

— С чешского? А ты его знаешь?

— Немного.

— Молодец! Привези мне что-нибудь.

— Договорились. Но и ты чтобы суп ела. А то переместишь нашу страну на второе место, перед Грецией.

Денису я рассказала о поездке за ужином. Он неторопливо пережевывал кусочек филе рыбки под вычурным названием «Принцессы Нила», в то время, пока я пересказывала ему историю Карни.

— Что-то меня тут настораживает, — сказал он мне. — Пока не пойму что.

— Может, ее биография? — спросила я.

— Нет, не только, хотя с кем не бывает.

— Деньги, которые она мне пообещала?

— Тоже нормально, хотя попроси аванс.

— Тогда что?

— Вся эта история с непонятным обществом потомков бен-Бецалеля. Какой-то доклад, пакет, сделка… Ты уверена, что хочешь в этом участвовать?

— Мне предложили переводить, — насупилась я. — Я и буду переводить, а не заниматься куплей-продажей. Это пусть Карни сама суетится.

— Вот и правильно, — одобрил Денис. — Кстати, ты знаешь, что в Иерусалиме живет одна сумасшедшая старуха, называющая себя праправнучкой славного раввина?

— Нет, не знаю, а почему она сумасшедшая? Тем, что приписывает себе родство?

— Как раз родство настоящее, у нее и бумаги все есть — я в «Едиот Ахронот» читал. Просто она как-то наняла здесь бандитов, заплатила им деньги за то, чтобы они поехали в Прагу, выкопали прах бен-Бецалеля и перезахоронили его в Иерусалиме.

— И как?

— Никак. Бандиты деньги взяли и тут же заложили ее полиции. Ладно, пошли баиньки, утро вечера мудренее.

*   *   *

Но утро мудренее не стало.

Я еще спала, когда раздался телефонный звонок и незнакомый мужской голос сказал:

— Валерия, доброе утро, это Ашер. Будьте любезны, дайте мне номер вашего загранпаспорта, я заказываю билеты на самолет.

— Подождите, Ашер, к чему такая спешка? Я еще не получила аванс, не увидела доклад, который буду переводить, так что я еще не дала согласие на поездку.

В трубке немного помолчали, потом мой собеседник ответил:

— Я сейчас за вами заеду. Адрес я знаю.

Карни жила в прибрежном районе, в двухэтажной вилле, отделанной белым песчаником. Мы прошли по гравийной дорожке, окаймленной бордюром из цветов, и остановились у двери. Ашер достал ключи и отпер дверь.

— Прошу, — сказал он.

Интересно, какую роль играет этот человек в ее жизни?

Заспанная Карни вышла нам навстречу. Полупрозрачный пеньюар не скрывал ее мощных прелестей, но она совершенно не придавала этому значения.

— Ашер, дай огня, — приказала она и, затянувшись, посмотрела на меня: — Ну, что, Валерия, едешь?

— Я хочу посмотреть доклад, и еще… Мне нужен аванс, — выговорить последние слова мне было сложно.

Карни поднялась с кресла, подошла к низенькому комоду и достала оттуда несколько зеленых сотенных банкнот.

— Хватит?

— Более чем. Я выпишу квитанцию, — открыв сумочку, я полезла за расчетной книжкой.

— Оставь, это потом. Доклад в кабинете мужа, Ашер, проводи.

В кабинете было темно и прохладно, пахло старыми переплетами. Я отодвинула жалюзи, в комнату ворвались лучи и в их свете заплясали пылинки. На столе лежала картонная папка. Открыв ее, я увидела несколько страничек, исписанных убористым почерком на иврите. Некоторые слова были обведены в рамку и подчеркнуты. На первой странице было написано: «Друзья мои! Я рад снова видеть вас, моих близких и дальних родственников. Ведь у всех нас общий великий предок — раввин Лёв бен-Бецалель, и главная наша задача — не забывать о той великой миссии, которая возложена на нас в силу нашего происхождения…»

Все понятно — это именно то, что я искала. Конечно, на английский, а тем более на чешский, времени переводить не было, но русский подстрочник я смогу сделать дома, а отредактировать в самолете, благо свой лэптоп я беру с собой.

В папке лежали еще какие-то исписанные листы, но я уже их не смотрела, полагая, что черновики рассмотрю дома, завязала тесемки и вышла в салон.

— Карни, это то, что я хотела видеть, — обратилась я к хозяйке дома. Она видела в кресле и беседовала с Ашером. — Возьму это домой, буду переводить на русский, если ты не возражаешь. Так будет быстрее.

— О кей, — кивнула она.

— Кстати, — добавила я, — никакого пакета я не обнаружила. Что ты будешь продавать?

— Понятия не имею, — она пожала плечами, — придумаю что-нибудь, выспрошу заказчика, поэтому ты мне и нужна. Да, кстати, Ашер заказал тебе билет?

— Нет еще, вот мой загранпаспорт, перепишите, пожалуйста, его данные. И, если можно, отвезите меня на работу.

Когда я принялась за перевод, то поняла, что зря надеялась на легкость вступительных слов. Доклад пестрел архаичными выражениями, подобрать к которым русский аналог было совсем непросто. Я увлеклась работой, и с неохотой отрывалась на редких посетителей, пришедших заверить копии дипломов.

По мере перевода текста я удивлялась все больше и больше. Первое, что пришло в голову — знал ли Иосиф Маркс русский язык, и читал ли он Стругацких «Понедельник начинается в субботу»? Потому что по фантастичности описанных фактов и предположений этот доклад вполне мог конкурировать с поиском «Белого Тезиса», спрятанного в диване-ретрансляторе Витьки Корнеева.

Суть доклада сводилась к следующему: раввин бен-Бецалель родился в 1512 году в городе Познань в семье выходцев из Вормса, происходил из рода царя Давида и был его прямым потомком в 95-м поколении по отцовской линии. Он явился реинкарнацией царя Давида и перенял от своего предка способность творить чудеса. Второй реинкарнацией вышеупомянутого царя стал потомок бен-Бецалеля, Карл Маркс, родившийся в 1818 году в немецком городе Трире, сын адвоката, крещеного еврея, внук и правнук раввинов. И если бен-Бецалель оживил только одного глиняного идола, то его праправнук привел в движение столь мощные силы, что с сентября 1867 г, когда вышло в свет первое издание «Капитала» Карла Маркса, стало лихорадить всю Землю.

В предисловии к первому изданию «Капитала» Маркс писал много раз цитировавшиеся потом слова: «Великая наука может и должна учиться у других». Но у кого это у других? Карл Маркс, отмечает автор доклада, родственник и потомок великого экономиста, имел в виду Каббалу, науку тайн и владения миром, в которой он преуспел не без помощи библейского предка. А магическую формулу, позволяющую оживлять неживую природу, Маркс спрятал в своем первом издании и оставил для потомков ключ. Об этом известно не только Иосифу Марксу, но, по меньшей мере, еще одному знающему человеку, недаром  экземпляр первого издания книги «Капитала» продан год назад с аукциона галереи «Келлер» в Цюрихе за 29 тысяч швейцарских франков (19,8 тысяч евро). В сообщении, распространенном галереей, говорится, что экземпляр на немецком языке, первоначально оцененный в 9,47 тысячи евро, приобрел частный коллекционер, чье имя не называется.

Конец доклада составляло предостережение: нужно немедленно найти того коллекционера и узнать, для чего тот купил экземпляр книги. Не нашел ли он ту формулу, что он собирается с ней делать и заклинать его оставить все, как есть. По тексту были щедро рассыпаны цитаты из «Капитала», на мой взгляд, совершенно не привязанные к сути доклада.

Мда… И вот с этим бредом сивой кобылы я должна была выступить на бьеннале? Не слишком ли мало мне заплатили за то, что я буду озвучивать эту ненаучную фантастику?

Этими сомнениями я поделилась с Денисом за ужином. Он выслушал меня, не перебивая, и ответил:

— Не Стругацких твой Иосиф читал, а Лазарчука. Набери в Яндексе «Голем хочет жить» — и все сама поймешь. Ну, а проповедование идей русской фантастики, кстати, не самой плохой в мире, занятие благородное. Тем более, что аванс ты уже взяла. Не думаю, что тамошние обитатели читали Стругацких, и, тем более, Лазарчука. Для них Гашек — коммунист и алкоголик. Да, он так и есть, коммунист и алкоголик, но мы любим его не за это.

— Так что, читать доклад?

— Почему бы и нет? Только слово «реинкарнация» замени на что-нибудь другое. Не нуждались праведники в ней, ведь что такое реинкарнация? Это повторный возврат в мир живых, чтобы искупить прошлые грехи.

— Интересно…

Денис поднялся из-за стола и поцеловал меня:

— Езжай, Лерунь, развейся. Ты же не была в Праге: по Карлову мосту погуляй, в собор святого Николаса загляни — чудное барокко, а мне привези бутылку «Бехеревки». Только в центре города не покупай — там для туристов все в три раза дороже.

И я принялась собирать саквояж.

*   *   *

Билеты нам выдали прямо в аэропорту, за полчаса до вылета. В самолете, сразу же после того, как разрешили расстегнуть ремни, я достала лэптоп и принялась править перевод доклада. Карни и Ашер негромко переговаривались, сидя слева от меня. В руках Карни держала небольшую белую сумку со странными разводами.

— Симпатичная сумочка, — сказала я, чтобы как-то начать разговор.

— Из лягушачьей кожи, — ответила Карни, — Иосиф привез ее мне из Аргентины. Там водятся огромные лягушки, которых разводят именно для сумок.

Мне стало нехорошо, и я, отвернувшись, застучала по клавишам лэптопа.

— Карни, давай решим несколько процедурных вопросов, — сказала я, когда закончила редактировать. — Мне нужно сказать несколько вступительных слов о твоем муже, а я о нем ничего не знаю. Кто он, чем занимался, какая у него связь с этим обществом? Может, расскажешь о нем? А то, кроме того, что он был адвокатом, я ничего не знаю.

— О! Это был необыкновенный человек! — воскликнула Карни, а Ашер, сидящий у иллюминатора, незаметно поморщился. — Интересный, обаятельный. Ему никто не мог дать его возраста, несмотря на его трудную юность — он же был в Терезине, представляешь! Он чудом спасся, и у него был наколотый номер на предплечье.

— Он был адвокатом по уголовным делам?

— Не только. Играл на бирже, организовывал добровольные общества, издал несколько книг за свой счет — описывал свои путешествия по разным странам. О Чехии тоже есть, жаль, я не догадалась захватить с собой.

— У вас есть дети?

— К сожалению, нет. Иосиф был женат четыре раза, и ни в одном браке у него не было своих детей. У второй и третьей жены были свои дети, но у меня не было. Сначала я очень хотела, а потом как-то перестала.

— А у первой?

— Что у первой? — не поняла Карни.

— Ты сказала, что у второй и третьей жены были дети. А как с первой женой?

— Не знаю. Иосиф говорил, что она была чешкой и пропала в лагере. А почему ты спрашиваешь?

— Хочу знать, есть ли еще наследники, кроме тебя?

— Даже если бы и были, — Карни пожала плечами. — Ну и что? Ведь Иосиф был адвокатом и составил такое завещание на меня, что хоть все жены придут — ничего им не достанется. И вилла, и обстановка, и машина — все мое и делиться я ни с кем не намерена.

Над креслами зажглась надпись «пристегните ремни» и самолет пошел на посадку. Мы летели над серебристой Влтавой, внизу зеленели поля, среди которых терракотовыми прямоугольниками выделялись черепичные крыши домов. Это так было непохоже на пейзаж моей страны, что я загляделась и даже не заметила, как самолет плавно опустился на землю. Пассажиры захлопали в ладоши.

Когда мы получили багаж, я спросила:

— В какой гостинице мы остановимся?

— «Олимпик», — ответил Ашер. — Это четыре звездочки.

— Почему не пять? — капризно спросила Карни. — Я привыкла только к пятизвездочным гостиницам.

— Я взял то, что было. Сейчас туристический сезон, и за два дня выбирать не приходится.

— Надеюсь, наши номера будут рядом? — поинтересовалась я.

— Нет, — Ашер смутился. — Дело в том, что не было двух свободных номеров, и я взял двухкомнатный люкс.

— Что? — воскликнули мы с Карни в один голос. — Мы будем жить все вместе?

— Турагент сказала, что люкс большой, места хватит всем. Она очень извинялась.

— Убить ее мало! — подытожила Карни, а я представила себе, как буду спать в проходной комнате, и меня передернуло. А еще если будет плохая изоляция… Люкс не люкс, а придется вспомнить студенческие годы и общежитие.

Я была так расстроена, что даже не смотрела в окошко такси на весенние пражские улицы.

Номер оказался просторным, с двумя туалетами, отчего я вздохнула спокойнее, и комнаткой для одежды — гардеробной с большим зеркалом, на котором Карни тут же разложила свою косметику.

— У нас мало времени, — заявила она, когда мы поочередно искупались и переоделись. Сейчас едем в центр, а к шести часам на заседание общества.

«Спокойно, Валерия, — приказала я себе. — Ты приехала не отдыхать, а работать. А выездная работа обычно ненормирована».

— Хочу поехать на метро, — заявила Карни, побросала косметику в белую сумочку с документами, и мы отправились на станцию «Инвалидовна», благо она была в двух шагах от гостиницы.

И тут передо мной выросла первая в Праге проблема.

Как начитанный человек, я за последние три дня всецело подготовилась к поездке в Прагу: прочитала о специальных компостерах, о суровых контролерах, размахивающих штрафными квитанциями, об автоматах по продаже билетов, продающих карточки на любой вкус: на 15 минут, на час, на день или на неделю. И что если я хочу сэкономить, то желательно покупать билет на неделю за 280 крон (самый дешевый стоит 8 крон, где-то около тридцати центов) и кататься на метро и трамваях в свое удовольствие. Я не прочитала только о том, как засунуть в щель автомата бумажную купюру. А мелочи, сами понимаете, у нас не было, в Праге мы находились первый час.

Мимо нас прошли две женщины, говоря по-русски. Я бросилась к ним и объяснила, что у меня небольшая заминка. Одна из них — крупная высокая чешка, с непередаваемым акцентом отчеканила хорошо поставленным голосом (как потом оказалось, она работала экскурсоводом): «Вы можете купить билет вон в том табачном киоске. Но я не советую вам приобретать недельный билет — это дорого. Вы же едете в центр, и будете там гулять до вечера. Значит, вам нужен билет за 8 крон туда и 8 крон обратно. Нет, я вам не могу запретить покупать билет за 280 крон, у нас в стране демократия и если вы желаете финансировать наше правительство, то делайте это, как вам заблагорассудится».

— Что она говорит? — спросила Карни. — Это по-чешски?

— Нет, ответила я на иврите, — дама говорит по-русски.

— Я же сказала, — обернулась Карни к Ашеру. — Это почти одно и то же. Я поняла слово «демократия».

После такого всеобъемлющего объяснения любезной пражанки, я немедленно купила восьмикроновые билеты, мы спустились вниз, и тут меня (а не Карни с Ашером) ждал очередной культурный шок: на остановившихся вагонах, выкрашенных в психоделические серо-оранжевые цвета, была табличка «Мытищенский вагоностроительный завод, 1983 год». Я вошла, и словно не было прошедших двадцати лет, я снова ехала в метро, держась за никелированный поручень, и ждала, когда объявят станцию, чтобы выйти и побежать в институт. Карни с Ашером смотрели на меня с подозрением, я улыбалась со странным выражением лица.

Нет, все же одно различие было. Море светлых голов. Чехи — удивительно красивая нация: высокие, с прямыми носами и славянскими скулами. Я  разглядывала их, получая огромное удовольствие. Напротив меня сидели четыре девушки, все блондинки.

— Слушай, — пихнула меня Карни, — У нас такие девушки участвуют в конкурсе на «Мисс Израиля», а здесь просто едут по своим делам. Ашер, как тебе?

— Красивые, — кивнул ее немногословный спутник. Видно было, что он очень хочет сфотографировать попутчиц, но сдерживается.

Пересадочная станция «Мюстек», что обозначает «мостик» вывела нас на Вацлавскую площадь. Я увидела панораму площади и ахнула. Это было не то, чтобы красиво — это было очень красиво!

Вацлавская площадь не просто площадь — она похожа на парижский бульвар с цветниками посредине. Многочисленные туристы фланируют в обоих направлениях, фасады домов декорированы в стиле «арт-нуво», а под открытым небом выставлены модернистские скульптуры. Гвоздем программы была скульптура женских ног трехметровой высоты, с надписью на железных спущенных трусах: «Миссия выполнена». Мне понравилось такое отношение пражан к своей «Красной площади», простое и незамысловатое. Место, где стояли советские танки в 1968 году, где сжег себя в знак протеста студент философского факультета Ян Палах, где проходили многотысячные демонстрации «бархатной революции» ныне радовало глаз буйством цветов. И лишь помпезное здание Национального музея, замыкающего площадь, и конная статуя святого Вацлава перед ним, напоминали о торжественности места.

В симпатичном погребке в одном из переулков за Вацлавской площадью, нам предложили грибной суп, который принесли налитый прямо в круглую буханку хлеба с выковырянным мякишем, и свинину с грибами. Мы выпили светлого «Гамбринуса» (меня опять ударило в ностальгические воспоминания: Куприн, еврейская скрипка), и теперь, сытые и захмелевшие, были в полной готовности участвовать в деятельности общества потомков бен-Бецалеля.

*   *   *

Пришло время отправиться к «детям лейтенанта Шмидта», то есть бен-Бецалеля.

— Валерия, посмотри адрес, и вызови такси. После такого обеда у меня сил нет идти пешком, — приказала Карни. Нет, ее тон мне нравится все меньше и меньше!

— Удица Доудова на Вышеграде, — посмотрела я в карту. — Дом «У трех наперстков».

— А номера дома нет? — спросил Ашер.

— Это и есть номер. По старинной традиции здесь так называют дома: «У чаши», «У двух кошек», «У голубого кита» и так далее. Очень симпатично выглядит.

— Ладно, посмотрим, что это за наперстки. Надеюсь, нас не обманут.

К началу заседания мы опоздали на  десять минут.

В центре комнаты уже стояла дама в буклях и рассказывала историю, изредка заглядывая в толстую тетрадь.

К нам подбежал коротенький толстенький человечек, приложил палец к губам и усадил на ближайшие стулья. Карни недовольно заерзала, чувствую недостаток внимания к своей персоне. Кто же мог предположить, что чехи пунктуальны?

— Что она говорит? — свистящим шепотом спросила Карни.

— Сейчас соображу, — ответила я, с трудом понимая чешскую речь.

Тем временем дама в кудельках рассказывала о иезуитском монахе Иржи Камеле, нашедшем в Восточной Азии необыкновенный вечнозеленый кустарник и назвавший его камелией. Потом это название попало на обложку книги Дюма-сына и оказало влияние на творчество писателя. В общем, болгарский слон — лучший друг советского слона, в данном случае: чешский — французского. Но  перевести так я не могла, Карни все равно бы не поняла — навряд ли она смотрела «Травиату». Поэтому я буркнула «ничего существенного» и принялась ждать окончания лекции.

Объявили перерыв.

Человечек подбежал к нам и представился по-чешски:

— Изидор Кон, председатель общества, к вашим услугам, пани и пан.

— Очень приятно, — ответила я по-чешски. — Если пан не возражает я перейду на русский.

Пока что мне трудно было говорить, ведь я не практиковалась в чешском полтора десятка лет.

— Пожалуйста, уважаемая пани, — ответил он мне по-русски. — Но мы не ждали гостей из России. Вы не ошиблись случаем?

— Мы не из России, мы из Израиля. Позвольте представить: вдова Йозефа Маркса, пани Карни Марксова и фотокорреспондент пан Горелик. А я переводчица, Валерия Вишневскова, кажется, так произносятся на чешском наши фамилии.

— Полька? — осведомился пан Кон.

— Нет, еврейка польских кровей.

Карни схватила меня за руку.

— Валерия, он спрашивал о пакете, который хочет купить? — громко прошептала она.

— Нет пока еще, я только вас представила.

— Что так долго?

— Это Европа, Карни, здесь нужен этикет.

— Этикет-шметикет, — пробурчала она, щелкая замком своей лягушачьей сумки. — Не люблю ашкеназов, одни сплошные реверансы.

Пан председатель терпеливо ждал, вежливо улыбаясь и, наконец, произнес:

— Вы привезли доклад?

— Да, — кивнула я.

— Хорошо. Кто будет читать? Вдова?

— Нет, я прочитаю. Я перевела доклад на русский, ведь это дозволительно уставом вашего общества.

— Конечно-конечно, — согласился пан Изидор. — Я только предупрежу нашего переводчика. Вы выступаете сразу после перерыва.

— Что он сказал? — спросила Карни.

— Я читаю доклад после перерыва.

— А пакет? Боже, у нас нет этого пакета! Зачем я вообще сюда приехала?! Я так рассчитывала на эти деньги!

— Карни, не паникуй! — остановил ее Ашер. — Если покупателям так уж нужно содержимое этого пакета, они сами тебя остановят, расспросят и скажут, как искать. Лучше давай присядем и послушаем, что будет говорить Валерия, даже если мы ничего не поймем.

Мне понравился рассудительный тон Ашера и, как ни странно, он подействовал на вспыльчивую работодательницу. Она кивнула и направилась к центру зала. Там стояли два пустых стула. Мне садиться предложено не было.

Прозвенел колокольчик, и зрители поспешили на свои места. Я осталась стоять у прохода и каждый, кто входил в зал, недоуменно смотрел на себя. От этого я злилась и ругала себя, на чем свет стоит: не надо было мне вмешиваться в эту идиотскую авантюру, быть на побегушках у высокомерной дамочки. А все деньги — неизбежное зло. Хотя их отсутствие — зло всеобъемлющее.

Постепенно все уселись на свои места, я же продолжала стоять. Карни с Ашером не обращали на меня никакого внимания, занятые сами собой. В дальнем конце зала я увидела свободное местечко и раздумывала, стоит ли мне пробираться через ксилофон коленок или, дождаться, когда меня все же пригласят на сцену.

Я немного расслабилась, и пока председатель стучал ручкой с золотым пером по графину (да-да, там, на сцене, стоял стол, а на нем графин чешского стекла с преломляющимися гранями), рассматривала публику.

На удивление, в зале были не только ветхие старушки в рюшах и старички в касторовых шляпах, но и зрители среднего возраста, лет сорока-пятидесяти, а у противоположного выхода даже сидела стайка подростков. Неплохой состав у общества потомков бен-Бецалеля, видать, у почтенного раввина было немало детей и внуков.

Пан председатель начал второе отделение с того, что рассказал присутствующим о кончине пана Маркса, представил вдову (Карни не удосужилась даже подняться, а я не спешила объяснить ей, ведь я была далеко, а о том, что переводчик должен находиться рядом, она даже не подумала), и пригласил на сцену меня. Раскрыв папку, я обвела глазами публику и принялась читать.

Терпеть не могу, когда бубнят по бумажке: я ощущаю себя при этом полной дурой! В наш век мгновенной передачи и копирования любой информации сидеть и слушать косноязычного оратора, у которого, кроме дикции, отсутствуют и мозги тоже, иначе бы он рассказал своими словами — это для меня невыносимая трата времени и сил. Мне не часто приходилось выступать перед публикой, но я твердо запомнила одно простое правило: знай, о чем ты будешь говорить с трибуны, и пусть тебе самой будет интересна эта тема. А все остальное приложится. И еще: заготавливай примерно в три раза больше материала, чем собираешься сказать, тогда будешь чувствовать себя вольготно, а колокольчик председателя с напоминанием о регламенте вызовет лишь удивление — что ж, в следующий раз…

Поэтому я решительно отложила в сторону перевод доклада и принялась рассказывать своими словами, смотря в зал, благо он был освещен, и по лицам присутствующих можно было понять, интересен им материал или нет.

Постепенно я отошла оттого, что было написано в докладе, и рассказала об Академии Художеств имени Бецалеля, но не пражского раввина, а создателя Ковчега Завета, о сумасшедшей старушке, живущей в Иерусалиме и нанявшей бандитов — о ней мне рассказывал Денис. В зале оживились, стали смеяться. Я рассказала, что лучшие российские фантасты интересовались жизнью и легендами о бен-Бецалеле, что Прага — один из самых популярных мест израильского туризма, в общем, «Остапа несло». Скорее всего, сказалась общая усталость после перелета и пренебрежительное отношение ко мне Карни, вот я расслабилась.

Колокольчик зазвенел неожиданно, оборвав меня на полуслове. Я быстро закруглилась и спустилась в зал. Снова объявили перерыв и меня окружили зрители.

— Уважаемые господа, не все сразу, — взмолилась я,  — я не так хорошо говорю по-чешски, поэтому не все понимаю.

Мне стали задавать вопросы по-русски и по-английски, я отвечала, чувствуя неловкость за то, что я окружена людьми, а Карни с Ашером предоставлены сами себе. Я вежливо извинилась перед собравшимися и подошла к ним.

— Прошу прощения, Карни, что я оставила вас с Ашером, но я должна была ответить на вопросы.

Она не успела ничего мне возразить, как несколько человек подошли к нам познакомиться. Я представила Карни пани Блажекову, сухонькую старушку в веснушках, которая долго трясла ей руку и рассказывала, как долго она была знакома с ее мужем, паном Марксом. Потом подошел дородный пан Роубичек, владелец погребка в Градчанах. «Вы обязательно должны попробовать мое пиво, пани Марксова», — густым басом произнес он и поцеловал Карни руку. Всего желающих познакомиться было около десяти человек, я не успевала переводить, Карни — кивать и улыбаться, а Ашер — снимать своим «Кодаком».

Пан председатель вновь постучал по графину и потребовал внимания.

— Дамы а пановэ! — произнес он. — К сожалению, следующий доклад «Растительные мотивы в надгробьях старого кладбища» отменяется, так как докладчик, пан Франтишек Гольдштюккер не явился. Поэтому я предлагаю закрыть сегодняшнее заседание и совершить прогулку по ночному Вышеграду. Давайте доставим себе и гостям Праги наслаждение созерцанием видов ночного города!

— Валерия, что на этот раз? Когда-нибудь ты займешься делом? — прошипела Карни с ту же секунду, когда председатель закончил говорить, а я переводить.

— Улыбайся, Карни, улыбайся, — прошипела я сквозь зубы. — Нас пригласили на ночную прогулку, и отказываться не стоит.

— Я не хочу на прогулку! У меня ноги болят от сидения в кресле самолета.

— Не капризничай, Карни, — сказал Ашер, — с председателем вполне можно будет поговорить по дороге.

— Ну, хорошо, — согласилась она. — Но теперь я буду с ним говорить сама. От тебя, Валерия, проку, как из верблюжьей колючки гефилте фиш. Просто иди рядом и переводи слово в слово.

Мне хотелось сказать, что именно для этого меня и наняли, а не для того, чтобы я инициировала переговоры о продаже неизвестно чего, но промолчала. Все же она работодательница, а не верблюжья колючка!

*   *   *

Из дома «У трех наперстков» мы вышли небольшой компанией из примерно десяти-двенадцати человек. Остальные, в основном, пожилые дамы, не захотели участвовать в прогулке и разошлись по домам.

Пан председатель взял на себя миссию гида, он неплохо изъяснялся по-русски, с четким твердым акцентом, присущим чехам:

— Посмотрите налево, видите цепочку огней? Это мост самоубийц. Его особенность в том, что в отличие от других мостов, он переброшен не через Влтаву, а идет над землей на высоте около тридцати метров. Внизу дома, деревья и дорога. С этого моста часто прыгали любители свести счеты с жизнью, и поэтому правительство решило завесить перила высокой сеткой.

Гуляющие ахали, переспрашивали. Как я поняла, пражан среди них не было и, в основном, все говорили по-русски. Карни и Ашер шли немного поодаль, я слышала, как она громко возмущалась на иврите, а он уговаривал ее успокоиться и глубже дышать.

Мы вышли на брусчатую мостовую перед арочным сооружением. Пан Изидор объяснил нам, что это Леопольдовы ворота или по-чешски «Таборска брана» — это часть окружной стены крепости. Он привел нас сюда, потому что отсюда открывается великолепный вид на Влтаву.

— А что это за круглая башня? — спросила я.

— Это ротонда святого Мартина, — ответил председатель. — Она служила пороховым складом во время гуситских войн и только по счастливой случайности не разрушена. Одиннадцатый век!

Башня была подсвечена снизу небольшими фонарями. Ее остроконечный шпиль терялся в темноте, и все сооружение словно плыло над землей — интересное сочетание массивного основания и крыши, напоминающей карусель без лошадок.

Влтава светилась в темноте отраженными огнями, сверкающими на набережной. Вдали двумя тонкими ракетами устремлялись вверх башни какого-то костела, коих в Праге превеликое множество. Гости разбрелись в поисках лучшей точки для съемки, ахали и щелкали фотоаппаратами.

Пан Изидор подошел ко мне и отвел в сторону.

— Пани Валерия, — сказал он тихо, — вдова пана Йозефа привезла пакет, о котором я писал ему в приглашении?

— Пан Кон, — твердо ответила я ему, — я не уполномочена отвечать на этот вопрос без пани Марксовой. Я всего лишь переводчица. Давайте подойдем к ней и спросим.

Он вздохнул:

— С паном Йозефом у нас всегда были хорошие отношения, мы понимали друг друга с полуслова. Но с его женой, простите, вдовой, я даже не знаю, как себя вести. Она смотрит на меня, как на жирную гусеницу, заползшую за воротник. Нет, боюсь, что у нас с ней не выйдет без вашего содействия.

— Я сделаю все, что в моих силах, пан Кон, — нейтрально ответила я.

— Думаю, что если сделка будет удачной, вы сможете рассчитывать на комиссионные.

Ничего не ответив, я отвернулась и поискала глазами Карни. Ни ее, ни Ашера не было видно. Я испугалась, может быть, они заблудились в темноте, и принялась громко звать «Карни! Карни!», но ее не было.

Ко мне присоединились несколько человек и стали кричать вместе со мной.

Наконец, из-за поворота показались Ашер и некий молодой человек небольшого роста и в тяжелых роговых очках. Они шли и неспешно беседовали по-английски о достоинствах цифровых фотоаппаратов.

— Ашер, где вы были? — бросилась я к нему. — Мы тут зовем вас, зовем, а от вас ни слуху, ни духу.

— А я отвечал, что иду, — тихим спокойным голосом ответил Ашер.

— Ты бы еще кивал! — бросила я в сердцах. — А где Карни?

— Разве она не с вами? — удивился он. — Она сказала мне, что пойдет к тебе, а я остался с мистером Дмитриевым.

Человек в роговых очках кивнул, услышав свою фамилию. Он не понимал на иврите, на котором шла наша беседа, поэтому спросил, в чем дело.

Пан председатель попросил всех присутствующих громко звать Карни. Мы кричали минут пять, но она так и не показалась.

Такое бывает только в сказках, но это произошло на самом деле. Ночью, в пустынном районе, где никто не живет, вдруг мимо нас медленно проехала полицейская машина.

— Цо сэ стало? (Что случилось?) — спросил из окошка полицейский, сидящий за рулем. — Есть проблемы?

— Пропала туристка из Израиля. Вот ее сопровождающие, — он показал на меня с Ашером.

— Добржэ, — кивнул полицейский, и что-то сказал в рацию. — Не расходитесь, сейчас приедет мобильная группа.

Мы с Ашером отошли немного в сторону, к ротонде св. Мартина, и я спросила:

— Ашер, ты знаешь, в чем дело?

— Понятия не имею, — он покачал головой. — Карни сказала мне, что сильно хочет в туалет и отойдет в глубь кустиков, и чтобы я не ждал ее, она догонит. Я пошел по дороге, ко мне присоединился Дмитриев, и мы стали разговаривать о фотоаппаратах, иногда останавливаясь и фотографируя. Вот и все. Я думал, что Карни уже впереди.

— Да уж… Куда она могла деться? Тьфу ты! Голова моя содовая! У нее же сотовый есть, она его на шее, на ленточке носит, как я раньше не догадалась? Давай звонить.

Я набрала номер мобильника Карни, записанный у меня в памяти, и, на удивление, откуда-то послышалась трель «Шутки» Баха — это был ее звонок.

— Валерия, она где-то здесь! — воскликнул Ашер. — Я слышу звонок телефона.

— Пошли! — решила я, но звонок смолк. Я нажала на «recall» и поспешила на звук, за мной шли Ашер и несколько присоединившихся попутчиков.

Мы подошли вплотную к ротонде, но ничего не увидели. Я снова нажала на кнопку сотового, боясь, что батарейка скоро сядет, и пошла вкруговую, касаясь левой рукой каменной стены.

Вдруг в зарослях травы я увидела поблескивающий зеленый огонек.

— Стойте! — закричала я. — Смотрите, что здесь?

Но ближе к земле стояла кромешная темнота, только неподалеку виднелось пятно света на стене ротонды.

Ашер догадался: он подошел к фонарю, освещающему ротонду, и повернул его так, чтобы свет шел не вверх, как было задумано, а падал на землю.

Все ахнули. На земле лежала Карни, раскинув руки. В уголке рта запеклась струйка крови. Белой сумочки из лягушачьей кожи нигде не было.

Истерически закричала женщина.

Послышался шум мотора — это подъехали две полицейские машины. Оттуда не спеша, что весьма меня удивило, вышли четверо полицейских, все как на подбор рослые и светловолосые.

— Отойдите в сторону, — потребовали они и наклонились над телом Карни.

Один полицейский пощупал ей пульс, и что-то тихо сказал коллеге. Я расслышала «забити ножем», то есть убийство ножом.

Закипела работа. По рации вызвали подкрепление, трое полицейских собрали всех нас, испуганных и недовольных, в кучу, пан председатель успокаивал ту самую туристку, которая кричала. Она собралась было биться в истерике, но передумала.

Поискав глазами Ашера, я обнаружила, что его нигде нет.

— Где ваш спутник, пани? — спросил меня пан Кон.

— Не знаю, — растерянно ответила я. — Только что был тут, свет поворачивал.

Он с каким-то странным выражением лица посмотрел на меня и, встав на цыпочки, зашептал в ухо полицейскому. Тот немедленно сел в машину и рванул с места. Другой подошел ко мне.

— Добри вечер! Надпоручик Врхлицкий. Пани, вас пас, просим, — сказал он, обращаясь ко мне, и я поняла, что он просит мой паспорт. Я протянула ему документ.

Полистав мой паспорт, полицейский положил его себе в карман. Я возмутилась.

— Требую израильского консула! Верните мне мой паспорт! И добавила «сэм цизинэц», то есть «я — иностранец», будто и так понятно не было.

Ко мне подошел пан Изидор:

— Пани Валерия, не волнуйтесь. В конце концов, у нас с вами есть взаимное алиби. Мы все время были вместе, когда ваши попутчики пропали. Все прояснится, и вас отпустят восвояси.

— Меня волнует, куда подевался Ашер, — я покачала головой.

— А вот с ним гораздо хуже, — нахмурился пан председатель. — Алиби у него нет, да и бегство с места преступления считается отягчающей уликой. Уж поверьте мне, пани Валерия, я в адвокатуре сорок лет протрубил, а захотел я стать адвокатом после процесса Рудольфа Сланского в 1952 году.

— Я ничего не знаю об этом, — ответила я.

— Эх, молодость, молодость, — вздохнул пан Кон. — Настоящая фамилия пана Сланского — Зальцман, и на скамье подсудимых из четырнадцати человек одиннадцать были евреями. И какие люди! Сланский — бывший генеральный секретарь компартии, Владо Клементис — министр иностранных дел, замминистра обороны Бедржих Райцин. Я, конечно, не знал их лично, был молод, но их имена гремели на всю тогдашнюю Чехословакию. И что же им вменили в вину? Что они покушались на жизнь нашего президента, пана Готвальда!

— Что с ними стало? — спросила я, лишь бы не смотреть в ту сторону, где переговаривались полицейские. Мне было не по себе.

Кон вздохнул:

— Одиннадцать человек по указанию Сталина расстреляли, а эмиграцию в Израиль запретили. Мой друг Йозеф сумел пересечь границу, а я остался. Нет, я не жалею, но все же… Я так никогда в жизни и не был на Святой Земле, все как-то не получалось.

— А причем тут Сталин? — удивилась я. — Ведь этот процесс был внутренним.

— Сталин всегда был причем. Здесь дело вот как получилось. Первая Чехословацкая республика была организована в 1918 году, и ее президентом стал Томаш Масарик, кристальной души человек. Он говорил, что настоящий христианин не может быть антисемитом, это противоречит здравому смыслу. И в Чехии не было антисемитизма. Масарик ездил в подмандатную Палестину, сочувствовал переселенческому движению в Израиль, а уж роль чехословацкого оружия в деле завоевания независимости вашей страны вы и без меня знаете.

— Это правда, — кивнула я, так как речь пана председателя стала меня занимать, — без чешского оружия в 48 году не видать нам независимости, как своих ушей.

— Ну, вот видите! — воскликнул пан Кон, словно пересылка оружия была его личным делом. — А потом все возьми да перевернись с ног на голову. Ведь пан Томаш воспитал хорошего сына — Яна Масарика, который говорил, что каждый антисемит — это потенциальный убийца, место которому в тюрьме. И вдруг Яна находят мертвым, и именно в том 48 году, когда корабли с нашим оружием отправляются туда, к вам. И кто, по-вашему, его убил?

— Арабы? — предположила я.

— Бросьте, о чем вы говорите? Тогдашние арабы были необразованными кочевниками, не знающими о существовании нашей страны. Его убили тайные советские спецслужбы.

— Почему? — удивилась я. — Ведь насколько я помню резолюцию ООН, Советский Союз выступил за создание государства Израиль. Зачем убивать Яна Масарика?

— Потому что он был против коммунистического захвата власти в нашей стране, он был филосемитом, он дружил с вашим первым президентом Вейцманом, вот поэтому его и выкинули из окна, а официально сообщили, что смерть наступила в результате временного помрачения рассудка, что и привело к самоубийству. Так что процесс Сланского, то есть осуждение евреев в верхушке правительства был закономерен. Это то же самое «дело врачей», тем более, что тогдашнего президента Клемента Готвальда лечили именно еврейские врачи. Советам нужно было показать народам Восточной Европы, что в ухудшении их жизненного уровня виноваты не коммунисты, а евреи, которые только по недоразумению оказались коммунистами.

— И вы тогда решили стать адвокатом.

— Да, пани Валерия, именно после дела Сланского. Ведь евреев в тогдашней Чехословакии осталось всего ничего — каких-то восемнадцать тысяч человек. И еще я решил вступить в общество потомков бен-Бецалеля, которое до «бархатной революции» находилось в глубоком подполье. У нас не только культуртрегерские цели, это верхний слой, мы боремся также и против терроризма, экстремизма, антисемитизма и прочих трескучих «измов», которые так отравляют жизнь простым обывателям.

— И кто борется, — спросила я, — те старушки — божьи одуванчики, которых я видела на заседании?

— Ну что вы! — усмехнулся он. — Это все декорации, а вот пана Маркса нам будет очень не хватать. Он из настоящих закаленных бойцов. Поэтому нам так не хватает пакета, который он должен был привезти сюда, но скоропостижно скончался. Да и смерть его вдовы я считаю звеном общей цепи. Кому-то очень не нравится деятельность нашего общества.

— Может, это простое совпадение?

— Я не верю в совпадения, потому что был свидетелем одного преинтересного случая: Одна моя приятельница по имени Сарочка, в юности  подрабатывала официанткой и мойщицей посуды в ресторане «Адрия», что прямо на Вацлавской площади. И вот однажды начальство устроило ей большой скандал — она поскользнулась на мокром полу кухни и уронила целую коробку ножей из хорошей советской нержавейки. Сейчас таких ножей уже не делают. Конечно, грохот страшный, начальство ругается, клиенты перепугались. Сарочка даже обиделась на метрдотеля — ведь не тарелки же уронила, все целое, за что ее ругают? Помнится, я долго ее успокаивал. А наутро пришли советские танки…

«Боже, — взмолилась я про себя, — куда я в очередной раз вляпалась?» Вместо того чтобы спокойно переводить с иврита и наслаждаться красотами Златы Праги, я уже стала свидетелем по делу об убийстве (хорошо, что не подозреваемой), услышала о деятельности тайного общества с неясными целями, да еще мой загранпаспорт находится у иностранного полицейского. Я уж не говорю о том, что исчез третий член нашей маленькой группы, о котором я, в сущности, ничего не знаю.

Словно прочитав мои мысли, пан Кон спросил:

— Я уверен, что о пакете знает тот парень, который сбежал. Очень вас прошу, пани Валерия, если вы все-таки его увидите, скажите, что я дам хорошую цену. Не стоит прятаться и выжидать — меня не интересуют убийства, меня интересует пакет пана Маркса.

— А что там, в пакете? — спросила я, придав голосу самое невинное звучание.

— Как, вы не знаете? Да это и не тайна никакая, все равно в нее мало кто верит.

— А все же?

— Йозеф Маркс нашел формулу «а-шема» — великой каббалистической надписи, с помощью которой наш великий предок рабби Лёв бен-Бецалель оживлял глиняного истукана — Голема! — в голосе пана председателя звучал так торжественно, что я подавила чувство разочарования. Думала, что услышу стоящее, а тут какие-то сказки…

Так, за разговорами, мы дождались небольшого автобуса, куда погрузились все участники злополучной прогулки и поехали в полицию для дачи показаний. Тело Карни увезли еще раньше, на скорой помощи.

*   *   *

Уже в автобусе я стала объектом недоброжелательного к себе отношения. Кроме меня и Изидора Кона в полицейский участок ехали девять человек, четыре женщины и пять мужчин. По-чешски говорила только одна высокая сухая старуха, одетая с шиком пятидесятых годов: кружевные перчатки, тяжелое бархатное платье с рукавами-буфами, и мелкими пуговичками от шеи до талии. Остальные, как я поняла, были из России.

— Почему нас везут в полицию? — громко возмущалась полная женщина, обращаясь к соседям. — Вот ее хахаль убил и пропал с места преступления, а нам отдувайся!

— Я, хоть и сам еврей, — вторил ей щупленький мужчина в очках и кепочке, — но считаю, это дело Израиля и Чехии, и нечего нам, российским гражданам, вмешиваться. Мы приехали на конференцию по приглашению общества, и совершенно не заинтересованы участвовать в чужих разборках.

Дмитриев попытался вступиться за Ашера:

— Ну, зачем же вы так? — укоризненно произнес он. — Нормальный парень этот израильтянин. Мы с ним о фотоаппаратах беседовали.

— Вы можете подтвердить его алиби? — спросил щупленький мужчина (я про себя назвала его Вуди Алленом в кепке). — Вы его видели, пока жертва была жива?

— Нет, — ответил Дмитриев. — Я не видел ни его, ни ту женщину. Парень присоединился ко мне один.

— Вот! — торжествующе заявила толстуха, которую я про себя окрестила мадам Брошкиной — у нее на платье была приколота яркая брошка с павлином. — Я же говорила! Сначала убил, а потом побежал свидетеля искать, чтобы тот подтвердил его непричастность. Ан нет! Не вышло!

Мне захотелось вмешаться, и осадить злобную бабу, но, поразмыслив, я промолчала. В сущности, что я знаю об этом Ашере? Да ничего! Какие у них были отношения с Карни? Почему Карни так им помыкала, а он молчал? Может, у него нервы не выдержали. Я ее меньше недели знала, и то иногда хотелось придушить, а с Ашером она знакома, по всей вероятности, дольше, чем со мной.

Напротив меня сидела молодая пара. Она — крашеная блондинка с темными корнями волос и с яркой, слегка размазанной губной помадой, он — крупный высокий парень, с простым лицом сельского гармониста. Интересно, что им надо было в обществе потомков бен-Бецалеля? Неужели и в российских селах есть правнуки великого раввина? Девушка шептала своему спутнику, держа того за рукав:

— Вот ведь влипли! И чего ты меня туда потащил? Прикольно, прикольно… Как бы боком мне не вышли твои приколы — у меня виза чешская просрочена, в два счета вышибут при любом подозрении.

— Успокойся, будет в порядке, — говорил ей парень. — Все будет хорошо, мы же ни в чем не виноваты.

За мной сидели еще люди, но оборачиваться было неудобно, поэтому я наклонилась к уху пана Кона и спросила:

— Пан Изидор, вы знаете всех, кто здесь сидит?

— Практически да, у меня есть список присутствовавших на заседании общества. А зачем вы спрашиваете?

— Я не уверена, что убийца — Ашер Горелик. И если пренебречь столь малой вероятностью, что убийца — маньяк, затаившийся в кустах, выходит, что преступник сейчас находится среди нас.

— Очень интересно, — поднял брови пан Кон, — и кто же это?

— По крайней мере, о двоих я знаю точно, что они не убийцы — это вы и я.

— Я искренне тронут вашим великодушием, пани Вишневскова, но как вы пришли к такому выводу?

— Пан Изидор, я — не маньячка, и не психически больная. Я не убивала пани Марксову. После разговора с ней, живой и здоровой, я отошла от нее и подошла к вам. С того времени и до обнаружения тела, мы с вами не расставались, а весьма интересно беседовали о «деле врачей». Следовательно, у вас имеется полное алиби, правда только в моих глазах.

— Благодарю вас, — он даже приподнялся с сидения в легком полупоклоне.

— Поэтому я и прошу вашего содействия, пан председатель, — продолжала нашептывать я. — У вас имеются списки членов общества, среди которых девять подозреваемых, и я прошу вас показать мне эти бумаги.

— А почему, собственно говоря, вы хотите заняться этим делом?

— Несколько причин. Во-первых, Карни — моя соотечественница, а во-вторых, чешская полиция не выпустит меня отсюда, пока не найдет убийцу — есть у меня такое подозрение. Почему бы мне не помочь им в этом благородном деле?

— Помочь, конечно, можно, — согласился пан Кон, но как быть с моей просьбой? Уже нет ни пана Маркса, ни его вдовы, а пакет где-то гуляет, и, как мне кажется, именно в нем надо искать причину преступления. Кому-то очень хочется завладеть тайной великого раввина!

И тут я вспомнила, что писал Йозеф Маркс о первом издании «Капитала».

— Слушайте, пан Кон, — делая вид, что обдумываю его предложение, сказала я, — я помогу вам, если вы поможете мне. Кажется, я знаю, как добраться до этой формулы. В доме у пана Маркса я нашла прелюбопытные документы, черновики, и, уверяю вас, что если не найдем сам пакет, то, по крайней мере, эти черновики я вам обещаю.

— Что ж… — кивнул он. — Как говорят в России «С паршивого козла хоть шерсти клок».

— Не козла, пан Кон, а овцы. А с козла — молока.

— Вот-вот, — горестно вздохнул он, — в любом случае никакого гешефта.

*   *   *

Автобус остановился около полицейского отделения. Мы вышли и мне, наконец, удалось рассмотреть оставшихся членов нашей компании. Это оказалась семья из трех человек.

Впереди шел отец, похожий на средней величины медведя гризли. За ним вприпрыжку, не отставая, семенила супруга, вполовину его меньше. Она держала за руку сына. Тот, высокий и сутулый, бессмысленно смотрел по сторонам и улыбался блестящими от слюны губами. На вид сыну было около двадцати лет.

Двое полицейских, сопровождавших нас в автобусе, предложили садиться. Мы сели на скамейки вдоль стен. Справа от меня сидел пан Кон, рядом старуха и «Брошкина», напротив семья с больным сыном и «гармонист» с девушкой.

Один из полицейских выложил на стол дежурному кучу документов, среди которых, я надеялась, был и мой израильский паспорт, и вошел в кабинет.

Увидев документы, папа-гризли вскочил с места:

— Я требую американского консула! — закричал он по-русски. Мы — американские граждане и ни в чем не виноваты.

— Успокойтесь, пан, — на чешском ответил ему дежурный, — я только заполню данные из ваших паспортов.

Но «гризли» ничего не понял и продолжал бушевать. Его жена поднялась и стала его уговаривать: «Миша, прошу тебя, не надо, не нервируй Левушку…».

И вдруг их сын-дебил засунул руку себе под рубашку и, достав окровавленный нож, стал мычать и размахивать им в воздухе. Все оцепенели.

Дежурный бросился было из-за конторки, но его опередил парень-гармонист: он упал на дебила, повалил его на скамейку и вытащил нож.

— Возьмите, — и положил нож на стойку, рядом с дежурным. Дежурный вытащил из кармана платок и аккуратно завернул в него нож, стараясь не касаться оружия пальцами.

Присутствующие облегченно вздохнули. Прибежали полицейские, схватили парня под локотки и увели. За ними вслед побежали родители.

— Ну, вот и все, — облегченно вздохнул пан Кон, снял шляпу и помахал на себя. — А вы, пани Вишневскова, не верили в маньяков. Вот вам маньяк, собственной персоной.

Молчавшая до сих пор высокая старуха посмотрела на парня, отнявшего нож, и произнесла:

— Моц крат вам, декуйу! — что означало «Большое спасибо!».

Дежурный вышел из кабинета, куда только что отвели семью американцев, и спросил:

— Есть тут переводчики с русского и английского?

Пан Изидор поднялся с места.

— Я хорошо перевожу на чешский, — сказал он, — но могу затрудниться в оттенках. Вот эта пани профессиональный переводчик и думаю, что ее помощь будет вам полезна.

— Хорошо, — кивнул дежурный, — пройдите в кабинет.

В кабинете двое полицейских держали сына, тот не сопротивлялся и сидел с отсутствующим видом, рядом тихо плакала мать, а отец ее утешал.

Полицейский, сидящий за столом, поднялся и представился: Выглядел он слегка взъерошенным и не выспавшимся.

— Подплуковник Шуселка, прошу садиться.

«Ага, — подумала я, — целого подполковника вызвали для нашего дела. Все же международный инцидент…»

Подполковник рассматривал паспорта и вдруг спросил по-английски:

— Какова цель вашего приезда в Чехию?

Заметив на лице супругов непонимание, он обратился ко мне:

— Переведите. Странно, граждане США, а по-английски не говорят.

Я перевела. Женщина встрепенулась и запричитала:

— Левушка наш совсем больной, только из-за него и приехали. Муж мой, Ефрем Львович, грамоту имеет, что он потомок великого раввина. Вот и подумали, что, может, в Праге вылечим, к могиле бен-Бецалеля сходим. А тут такое несчастье.

— Она беременной краснухой заболела, — угрюмо сказал ее муж. — Вот и получили сыночка.

— Скажите, — спросил подполковник, — ваш сын понимает вопросы? Может ответить на них?

— От настроения зависит, он же не олигофрен какой-нибудь, — ответила женщина, и, погладив сына, громко сказала, — Левушка, сейчас дядя спросит. Слушай дядю.

— Где ты взял нож? — произнес подполковник Шуселка медленно и внятно.

Дебил не обратил внимания ни на его слова, ни на мой перевод.

— Нет, так не пойдет, давайте вы, — сказал он мне.

— Левушка, где ты взял нож?

Парень склонил голову набок и махнул рукой:

— Там.

— Где там?

— Темно.

— Понятно, он нашел нож в темноте.

— Где был нож, Левушка?

— У тети, — парень сделал движение, но полицейские его держали крепко.

— Отпустите его, — приказал подполковник.

Как только полицейские отпустили парня, он принялся махать рукой назад. Присмотревшись, я воскликнула:

— Он показывает, как он вытаскивает нож, посмотрите сами!

Мать с отцом принялась тормошить парня:

— Лева, где был нож? Где ты его нашел? Где была тетя? Она лежала? Стояла? Ты ее ударил? Она тебя била? Говори же!

Из его бессвязных ответов выяснилось следующее: на Карни были блестящие браслеты, которые привлекли внимание парня. Он следил за ними взглядом, а когда Карни отошла за ротонду, то пошел за ней и увидел, что она лежит на земле, а в груди торчит нож. Нож он вытащил, положил себе за пазуху, потом снял с нее один браслет и вернулся к родителям. В завершении этого безумного разговора он полез в карман и достал оттуда браслет.

— Заберите браслет как вещественное доказательство, — приказал подполковник Шуселка.

Парень стал плакать, размазывая слезы кулаком.

Его с родителями вывели в кабинет, а нас подполковник попросил остаться.

— Там еще есть русские, не знающие чешского, так что ваша помощь, пани и пан, может еще понадобиться.

Помощь, конечно, понадобилась — мы с паном Коном переводили, как заведенные: я — на русский, он — на чешский, но толку никакого не было. Все привлеченные по делу твердили одно: ничего не видели, ничего не слышали, а то, что Ашер сбежал с места преступления, показывает, что он убил свою напарницу.

Наконец, всех отпустили, взяв с них подписку о невыезде, и мы с паном Коном остались наедине с подполковником.

— А теперь, уважаемая пани Вишневскова, расскажите мне о своем попутчике и об убитой.

Мне пришлось рассказать о семье Марксов, о нашей встрече на обрезании (пан Кон и подполковник переглянулись, наверняка осуждая этот обычай), о предложении Карни ехать с ней переводчицей и о докладе в обществе потомков бен-Бецалеля.

— Где этот доклад? — спросил подполковник.

— Вот он, — ответила я, протягивая папку. — Но он написан по-русски, а оригинал — на иврите, в моем гостиничном номере.

— Оригинал вы нам отдадите тоже. Мы найдем специалистов по ивриту.

— Хорошо, — кивнула я. — Куда принести?

— Вас в гостиницу сейчас отвезет наша машина, вы передадите бумаги водителю. Можете идти, но подождите в коридоре пана Кона, его тоже отвезут домой.

Пан Изидор надолго не задержался — он появился минут через пять, и мы направились к машине. По дороге он прошептал:

— Пани Валерия, благодарю вас за то, что вы не рассказали о пакете. Полиции совершенно не надо об этом знать.

А я даже забыла о пакете, уставшая за такой длинный день.

*   *   *

В гостиницу около метро «Инвалидовна» мы доехали за двадцать минут.

— Вы подниметесь со мной? — спросила я полицейского, который представился подпоручиком Гржебиком.

— Хорошо, пани, — ответил он.

Пан Кон вышел из машины и сказал:

— Если позволите, я прогуляюсь с вами — насиделся в отделении.

Под удивленным взглядом портье (меня же сопровождал полицейский, да еще глубокой ночью) я нажала на кнопку лифта, и мы поднялись на четырнадцатый этаж.

— Присаживайтесь, я сейчас достану папку.

Подойдя к своему чемодану, я открыла его, и только хотела достать папку, лежавшую на самом верху, как поняла, что ее там нет. Я перерыла весь чемодан — папки не было.

Гости с интересом следили за моими манипуляциями. Я вытряхнула содержимое чемодана на диван.

— Смотрите сами — папки нет.

— Куда она могла подеваться? — спросил полицейский.

— Понятия не имею!

— Что-нибудь пропало еще?

— Подождите… Я не вижу своего ноутбука. Он не поместился в сейф, и поэтому я его спрятала в шкафу, закрыв одеялом. Одеяло на месте, а компьютера нет.

— Что там было? — всполошился пан Кон, и полицейский с подозрением посмотрел на него.

— Много чего. Мои документы, фотографии, текстовый файл с докладом.

— На каком языке?

— На русском. Я же переводила с черновиков пана Маркса, а писала на русском. А теперь ни черновиков, ни компьютера.

— Я должен связаться с подполковником Шуселкой, — сказал Гржебик и принялся вызванивать начальство.

Поговорив несколько минут, он повернулся ко мне:

— Пани Вишневскова, мы с паном Коном уйдем, а вы ложитесь, и никому не открывайте дверь. Утром сюда приедет следственная бригада, и все хорошенько обследуют. Вам понятно?

— Понятно, — кивнула я. У меня не осталось сил. Единственное желание было свалиться на диванчик и заснуть.

Мои гости ушли, я удостоверилась, что дверь заперта и отправилась к диванчику в салоне. Но мне пришла в голову мысль, что я прекрасно высплюсь в спальне, так как никого нет, упала и заснула в полете над подушкой.

*   *   *

Мне снилось, что надо мной наклонился Денис, похлопывает меня по плечу и говорит, почему-то на иврите: «Валерия, проснись, вставай!»

— Не хочу, — отмахивалась я, но потом, поняв, что это не сон, вскочила и протерла глаза. У кровати стоял Ашер.

— Откуда ты взялся? — спросила я. — Ты знаешь, что тебя ищут?

— Потом, потом… — отмахнулся он. — Собирайся живее, нам отсюда надо уходить.

— Куда? Утром придет следственная бригада. Ты не должен уходить. Останься!

— Пока придет бригада, тебя уже десять раз успеют прирезать, как Карни. Давай быстрее.

— Ты знаешь, Ашер, из номера украли папку и мой ноутбук.

— Это я взял и перепрятал. Не исключено, что за ними должны прийти. И если ты будешь в номере, тебе не поздоровится. Готова?

— Да.

Ашер бесшумно открыл дверь, и мы выскользнули в сумрачный коридор, освещенный тусклыми лампами.

— Не туда! — прошептал он. — Не надо на лифт, бежим вниз по лестнице.

— Четырнадцать этажей? — ужаснулась я.

— Жить хочешь — козочкой поскачешь, — огрызнулся он и поспешил вниз по лестнице.

В лобби гостиницы мы прошли не сразу. Ашер пошел вперед, огляделся и вернулся.

— Спрячься за фикус. Я выйду один, поймаю такси. Когда я подъеду, таксист даст сигнал, ты бегом выскочишь и прямо в машину. Понятно?

— Понятно, — мне уже было не до шуток, настолько серьезен был его тон.

За фикусом мне пришлось просидеть около четверти часа. Подъехало такси, я рванулась с места и в дверях налетела на высокую старуху-чешку, знакомую мне по вчерашней прогулке по Вышеграду.

— Приминтэ просим (прошу прощения), — пробормотала я, глядя вниз, и нырнула в открытую дверцу такси.

Уже отъезжая, я видела, как меня провожает тяжелый старухин взгляд.

В такси я постучала Ашера по плечу.

— Куда ты меня везешь?

— В укромное местечко. Сначала надо выспаться, а потом уж подумать, как будет отсюда выбираться.

— Ты с ума сошел! У меня же подписка о невыезде! Ты хочешь, чтобы нас арестовали прямо в аэропорту?

— Разберемся, все будет хорошо!

В голове тут же застучали пронзительные вопли Верки-Сердючки: «Харашо! Все будет харашо, все будет харашо, я это знаааю!..», хотя Ашер говорил на иврите. Эта песня иглой вонзалась мне в мозг и  я, обхватив голову руками,  негромко застонала.

Такси остановилось, шофер назвал цену, Ашер только было собрался платить, как я возмутилась и на чешском потребовала оплаты по счетчику. Шофер тут же извинился и взял в четыре раза меньше. Выйдя из машины, Ашер укоризненно произнес:

— И зачем ты это сделала?

— Таксисты в Праге всегда завышают цену, если видят иностранца. И боятся так поступать с чехами.

— Теперь он нас запомнит. А так были бы мы для него обычными иностранцами. Нам лишние свидетели совсем ни к чему.

Ужа светало. Я посмотрела по сторонам: мы находились в районе чистеньких двухэтажных домиков с черепичными крышами. Ашер открыл калитку и дал мне пройти.

— Наша комната в конце коридора. Сразу ложись и спи, тебе надо отдохнуть.

— А как же ты?

— За меня не волнуйся, я потом посплю.

— Ашер, зачем мы убежали? От кого нам прятаться? От полиции, убийцы? Кто он?

— Пока не знаю, но положись на мою интуицию.

Мы зашли в небольшую уютную комнату. На стене висели старые литографии, а на подоконнике росли цветы в длинном деревянном ящике. Посреди стояла большая двуспальная кровать, а на тумбочке около нее лежал мой любимый лэптоп и на нем папка с документами Йозефа Маркса. Я с недоумением посмотрела на Ашера.

— Ложись, нам сейчас не до этого, — он неверно истолковал мой взгляд.

Дважды меня просить не надо было.

*   *   *

Солнце уже высоко стояло в небе, когда в моей сумочке зазвонил сотовый телефон. Я успела схватить его до того, как он замолчал.

— Алло, я слушаю, — голос спросонья был никакой.

— Мне нужна пани Валерия.

— Пан Кон, это я.

— Я вас не узнал, где вы находитесь?

— Я сама не знаю, а что такое? — мне не хотелось говорить, что Ашер меня забрал. Все же я до сих пор не разобралась в мотивах его поступков.

— Как это не знаете, где вы? — удивился он. — Ладно, неважно. Вы нашли папку и свой компьютер?

— Да.

— Очень хорошо, — обрадовался пан Кон. — Вы можете взять такси и срочно приехать к «Трем наперсткам»? И захватите с собой документы.

— Хорошо, скоро буду.

Почему я так легко согласилась на его предложение? Ведь я сама хотела поехать к пану председателю и узнать фамилии тех, кто присутствовал на прогулке. Мы с ним договорились об этом вчера.

В дверь постучали. Я открыла. На пороге стояли две пожилые дамы. Одна была одета в кремовое платье в розочках, другая — в синий брючный костюм.

— Доброе утро, пани…

— Валерия, — ответила я.

— Очень приятно, — ответила та, что в синем, — это пани Димкова, а моя фамилия — Непотршебова, мы владелицы этого пансиона.

— Вы так долго спали, милочка, — сказала дама в розочках, — что мне подумалось: было бы жаль, если вы  пропустите завтрак. А у нас сегодня чудесные волосатые кнедлики.

При этих словах у меня желудок мгновенно взлетел к горлу, и я лишь усилием воли вернула его на место.

— Нет, спасибо, я не голодна, тем более, что я очень спешу.

— Ну, как знаете…

Дамы ушли, почему-то обнявшись, а я принялась лихорадочно собираться. На улице я поймала такси и дала адрес — дом «У трех наперстков» на Вышеграде.

Пан Кон встретил меня с распростертыми объятиями.

— Валерия, вы принесли?

— Да, пан Мориц. Но хочу предупредить: документы я вам только покажу. Меня никто не уполномочивал их продавать.

— Да-да, не волнуйтесь, я подожду официального заключения о наследстве, и я надеюсь, что все разрешится к взаимному удовлетворению.

— Как вы сказали?

— Позвольте вам представить пани Марксову, — торжественно произнес он.

— Что? — я не поверила своим ушам.

В комнату вошла та самая высокая молчаливая старуха, которую я видела вчера на прогулке. Мы поздоровались.

— Вы тоже Марксова? — спросила я.

Вместо ответа она закрутила рукав и показала мне номер, выколотый на внутренней стороне предплечья.

— Сочувствую, — пробормотала я. — И как этот номер относится к пану Марксу?

— У него на единицу меньше, — ответила старуха. — Мы попали в Терезин вместе, хотя он мог отвертеться — у него отец был чехом, из легионеров, а мать умерла давно. Но на него донесли, что мать еврейка, и его забрали. Там нас разлучили, но я никогда не переставала быть его женой.

— Он после вас женился трижды, насколько мне известно, — сообщила я, не зная, как реагировать.

— Это все незаконные жены, — резко ответила она. — Настоящая жена — я, и всегда ею была! Я не получала от него разводного письма!

— Понятно. Так вот почему вы навещали меня в гостинице, да еще в такое неудобное для визитов время. Или вы шли убить меня и единолично завладеть имуществом пана Маркса?

Старуха и бровью не повела, зато пан Мориц всполошился:

— Павла, это правда? Как же так? Ведь я обещал тебе, что займусь этим делом и докажу, что ты — законная жена. Это самый реальный путь получить документы на владение наследством. Почему ты решила действовать без меня?

— Потому что я — жена! — старушку заклинило.

— Хорошо, хорошо, — кивнула я. Мне, в сущности, было все равно, кто является законной женой покойного Маркса.

— Так вы покажете документы? — нетерпеливо спросил пан Кон.

— Конечно! А вы подготовили список?

— Разумеется.

И мы, словно, на церемонии обмена шпионами, одновременно вручили друг другу документы: я — папку, а он — несколько листов, скрепленных вместе.

Председатель общества сел за стол, рядом уселась старуха Марксова, он, в предвкушении, открыл папку и недоуменно посмотрел на меня:

— Пани Вишневскова, что это?

— Что вы имеете в виду, пан председатель?

— Я не могу это прочесть. Я думал, что Йозеф писал на чешском, а тут что? Иврит?

— Да. Иначе, зачем надо было его жене (при этих словах старуха дернулась) нанимать меня для перевода?

— Тогда что же делать?

— Если вы читаете по-русски, я могу вам распечатать доклад пана Йозефа с моего компьютера.

— Читаю, — кивнул он. — Вот принтер, действуйте. Только что мне это даст? Вы же читали со сцены этот доклад, ничего существенного я в нем не заметил.

— Я рассказывала с отступлениями и импровизациями, и многого не успела сказать. Вам будет интересно, ручаюсь.

Спустя несколько минут я положила перед паном Йозефом распечатанный текст доклада, куда он и углубился вместе с пани Марксовой. Читал он медленно, переводил на чешский, чтобы ей было понятно, и я решила заняться списком и анкетами общества потомков бен-Бецалеля.

В нем было восемь человек.

1. Павла Марксова, гражданка Чехии, степени родства с раввином бен-Бецалелем — нет. Замужем за Йозефом Марксом, степень родства установлена.

2. Светлана Барышникова, гражданка России, степень родства с раввином бен-Бецалелем — в процессе установления.

3. Самуил Фишганг, гражданин России, степень родства с раввином бен-Бецалелем — в процессе установления.

4. Василий Трофимчук, гражданин Белоруссии, степень родства с раввином бен-Бецалелем — в процессе установления.

5. Олег Дмитриев, гражданин Казахстана, степень родства с раввином бен-Бецалелем — в процессе установления.

6. Ефрем Либерзон, гражданин США, степень родства с раввином бен-Бецалелем —  установлена.

7. Альбина Либерзон, гражданка США, степени родства с раввином бен-Бецалелем — нет. Замужем за Ефремом Либерзоном.

8. Лев Либерзон, гражданин США, степень родства с раввином бен-Бецалелем —  установлена.

Внизу каждой анкеты был адрес и телефон нынешнего местопребывания каждого участника конференции. Не хватало только блондинки с темными корнями волос. Только я хотела спросить о ней пана Кона, как он вскрикнул:

— Эврика! Нашел!

— Что именно? — поинтересовалась я.

— Какая вы молодец, пани Валерия, что не сказали об этом вслух на лекции. Ах, Йозеф, Йозеф, ты всегда был таким простодушным!

Старуха хлопнула пана Морица по плечу:

— Что там написано? — спросила она.

— Вот тут он написал, что ответ спрятан Карлом Марксом в первом издании «Капитала» — искать надо там.

— И как ты собираешься искать? Где возьмешь книжку?

— Я не верю, что Йозеф, такой педантичный человек, написал о своем открытии и не узнал, как эту формулу найти. Она, наверняка, спрятана в его доме.

— Нужно немедленно ехать в Израиль! — воскликнула старуха. — Я докажу, что я единственная наследница!

— Но сначала нужно найти убийцу пани Марксовой, — возразила я ей, причем произнесла фамилию с таким нажимом, чтобы старуха поняла, что она мне не по нраву.

— Вы что считаете, пани, это я убила ту самозванку? — с вызовом произнесла она.

Я пожала плечами:

— Вам невыгодно и убивать, и не убивать.

— Почему? — спросил пан Кон?

— Потому что, останься израильская жена пана Маркса в живых, вам бы долго пришлось доказывать суду, что вы — хозяйка имущества, а если вы убили Карни, то по нашим законам убийца лишается наследства от убитого. Английское прецедентное право, только и всего.

— Но почему? — пролепетала она, сраженная логическими выкладками.

— Пани Павла, вы знаете, что такое отпетая наглость?

— Что?

— Это когда преступника судят за убийство родителей, а он просит у суда снисхождения за то, что он сирота. Да, вы были его женой, но прошло столько лет, он трижды был женат после вас. Его последняя жена прожила с ним пару десятков лет, а теперь вы приходите и отметаете в сторону всю его жизнь только потому, что он, потеряв вас во время войны, думал, что вас нет на свете. Может, с точки зрения закона вы и правы, но не по-человечески это — утверждать, что вы единственная настоящая жена пана Маркса.

Пан Кон перебил меня — ему был неприятен разговор:

— Дорогая пани Валерия, вы оказали нашему обществу неоценимую услугу, но, к сожалению, самого пакета вы не привезли. Я надеюсь, что наша помощь друг другу будет продолжаться и в дальнейшем. Я думаю, что мы с пани Павлой в скором времени приедем в Израиль.

— Приезжайте, пан Кон, Израиль — очень красивая и древняя страна, а мне пора. Кстати, а где здесь фамилия той девушки, которая была вместе с нами в полиции?

— Она, пани Валерия, не относится к обществу потомков великого раввина. Это просто ночная бабочка. Ищи-свищи ее.

Я распрощалась и вышла из дома «У трех наперстков», сжимая в руках заветный список.

*   *   *

Итак, каковы мои дальнейшие действия? Надо все разложить по полочкам.

Прежде всего, мне нужно узнать у Ашера, почему он вытащил меня, да еще с такими предосторожностями, из гостиницы. Потом обойти всех свидетелей и опросить. Потом, найдя убийцу, предъявить его полиции и получить разрешение на вылет из Праги. Нечего мне тут делать — Дашка дома одна.

Поэтому я набрала номер сотового Ашера.

— Привет, ты где?

— Я тут по делам кручусь. Не выходи из пансиона.

— Почему?

— Так надо, вечером объясню.

— Знаешь что, мой хороший, — разозлилась я. — Куда хочу, туда и пойду. Это ваши разборки, а я всего лишь переводчик.

И отключила сотовый. Нет, зря я все-таки ввязалась в это дело, да и денег только аванс получила.

На противоположной стороне улицы я увидела красивую вывеску, стилизованную под старину — «Каварня». На ней две девушки в кринолинах жеманно держали по чашечке кофе. Я вошла в уютный сумрак. На стенах висели литографии псовой охоты и мостов через Влтаву. Напротив двери возвышалась барная стойка из мореного дуба, на которой расположились многоярусные вазы с пирожными. От высокой кофемолки с изогнутой ручкой шел одуряющий аромат.

Я села за столик рядом со старушкой в шляпке с вишенками, беседующей с двумя чистенькими старичками, попеременно целующими ей ручки. Заказав кофе и два пирожных-корзинки со взбитыми сливками, я достала из сумки лэптоп и через сотовый телефон вошла в интернет.

На сайте «Чешские карты» я запросила карту Праги различного масштаба, нашла и отметила те гостиницы, в которых жили интересующие меня лица, потом зашла на «Все пражские отели» и записала номера телефонов.

Кофе уже остыл, когда я закончила обзванивать отели и спрашивать, действительно ли у них есть такие постояльцы. Оказалось, что семья с больным сыном уже выписалась из гостиницы и уехала в неизвестном направлении, а остальные жили в местах, указанных в списке. На предложение соединить с номером я отвечала отказом — мне надо было подготовиться.

Заказав в «каварне» еще чашку кофе, я стала раздумывать, куда первой стоит пойти. И я отправилась к «мадам Брошкиной», она же Светлана Барышникова в пансионат на улице Власска, что на Малой Стране.

Ее комната была в самом конце коридора, на ручке висела картонка с надписью: «Не беспокоить». Я постучала.

— Кто здесь? — после паузы, наполненной шорохами и шушуканьем, спросил испуганный женский голос.

— Светлана, откройте, пожалуйста. Меня зовут Валерия, мы вчера встречались в доме «У трех наперстков».

— Проходите, садитесь, — она пригласила меня в комнату с чердачным потолком. Стены углом уходили вверх, а на высоте, примерно двух с половиной метров, торчали поперечные балки темного дерева.

— Надеюсь, вы меня не забыли, — сказала я, укладывая сумку с компьютером на стул. — Если позволите, я хочу вас кое о чем спросить.

— А вы из полиции? — подозрительно спросила Светлана, теребя брошку. Вид у нее был какой-то заспанный и раздраженный.

— Нет, я сама хочу во всем разобраться.

— А почему? Разве полиция не занимается этим делом?

— Дело в том, что я дала подписку о невыезде, и не думаю, что меня выпустят из Праги, пока не найдут убийцу, — тут я спохватилась, поняв, что говорю лишнее. Кто может поручиться, что убийца не Светлана, сидящая напротив меня? — Нет, вы не подумайте, пусть все идет своим чередом, просто хочу кое-что выяснить для себя.

Дверь ванной комнаты распахнулась, и оттуда вышел «Вуди Аллен», он же Самуил Фишганг. Хмуро поздоровавшись со мной, он выпрямился во весь свой небольшой рост и произнес:

— Мы не собираемся вам отвечать ни на какие вопросы. Это не наше дело. Мы ничего не видели, и вообще нас это не касается.

— Но, Сема… Я же рассказывала тебе.

— Это к делу не относится, — отрезал Вуди Аллен. Он вел себя как сатрап средней руки, и большая Светлана его слушалась.

Я решила надавить на нее.

— Светлана, это в наших с вами интересах. Если вы расскажете все, что видели, то мы все будем обелены в этой истории. Это так неприятно, когда подозревают в том, чего ты не делал.

— В общем, я видела, как этот, маленького роста, — тут она мельком взглянула на Фишганга и осеклась, — Дмитриев, выходил из казино. Я его видела сегодня утром, когда на метро «Мюстек» спешила.

— Ну и что?

— А то, что он был с вашим длинноволосым приятелем вместе. Причем вышли они один за другим, словно не знают друг друга, и разошлись в разные стороны. Мне это показалось очень подозрительным, я так Самуилу и сказала.

— Понятно, — кивнула я, хотя, что мне было понятно в этой ситуации? —  Насколько мне известно, «Мюстек» — узловая станция, там три или четыре выхода. Где именно вы видели их?

— В конце Вацлавской площади. Или в ее начале, если за конец считать памятник на коне, — подробно, хотя и несколько путано, объяснила Светлана.

— Мы вам больше не нужны? — спросил Фишганг. — А то мы тут собрались уходить…

То, что меня выпроваживают, мог бы понять и менее деликатный человек, поэтому я извинилась, поблагодарила и вышла из комнат на улице Власска.

Идя по улице, я раздумывала над тем, что сказала мне Светлана Барышникова. Врать ей нет никакого резона, а вот на исчезновение Ашера во время прогулки и его появление вместе с Дмитриевым это могло пролить свет. Надо посмотреть, что же это за казино. Правда, сейчас рановато для посещения злачных мест, но хоть посмотрю на место.

Немного поплутав в переходах с крупными разноцветными буквами «А», «В» и «С», обозначающими линии метро, я вышла наверх и очутилась на Вацлавской площади. Но куда идти дальше? Обращаться к прохожим с просьбой показать мне, где находится казино, мне было как-то неудобно, и я не нашла ничего лучше, как свернуть в боковую улочку, авось мне повезет и я набреду на вывеску «Казино», ведь по словам Барышниковой — это в двух шагах от площади и станции метро.

Мне попадались вывески «Театр марионеток» и «Обмен валюты», «Погребок» и «Сувениры», но казино так и не было.

Заглядевшись на симпатичных марионеток, пришпиленных прямо на ставни широких окон, я полезла в сумочку за фотоаппаратом, и приготовилась снимать. Только я успела нажать на кнопку, как совсем неподалеку что-то грохнуло со страшной силой, меня отбросило взрывной волной, а витринное стекло взорвалось мириадами осколков.

Упав боком на засыпанный стеклами асфальт, я сжимала в руках фотоаппарат, словно это было самое дорогое, что у меня есть. Палец одеревенел и не отрывался от кнопки. В фотоаппарате что-то скворчало и щелкало.

Завыли сирены, забегали люди, меня стали поднимать с земли. Я оттряхнула джинсы и пробормотала: «Спасибо, со мной все в порядке». От меня тут же отстали — это были парень и девушка, которые тут же подбежали к другой женщине, стонавшей неподалеку — у нее осколком стекла был рассечен висок.

Высыпав осколки из волос, я сконцентрировалась, перестала шататься и на ватных ногах двинулась вперед. Меня обгоняли взволнованные зеваки, стекающиеся на место преступления, как вода в сливное отверстие ванны.

Пройдя еще несколько шагов, я увидела искореженную сожженную машину — догадаться, находился внутри человек или нет, было невозможно.

И тут, прямо над машиной, я увидела яркую вывеску с надписью, даже днем светящуюся и переливающуюся разноцветными огнями «Казино».

Вход в казино перегородили полицейские, и я поняла, что мне туда не добраться. Поэтому я даже не двинулась с места, а осталась в толпе, надеясь что-нибудь узнать.

На мое удивление два парня, стоящие рядом со мной, говорили на иврите:

— Все, конец Абарджилю. Не помогли ему даже телохранители.

— Мда… Агент «ноль-ноль-семь-сорок» из него вышел никакой, — подтвердил второй.

— Не понимаю, кому он мешал? Оброк платил вовремя, русским дорогу не переходил. За что его грохнули?

— Говорят, у Филиппа после Нигерии какие-то связи с Моссадом остались. А тамошние ребята кому угодно рот заткнут. Он в последнее время часто домой летал, к каббалистам, совета спрашивал.

— Интересно, что они ему наговорили? Вот это предсказать могли? — парень показал на машину и, оттеснив меня в сторону, стал выбираться из толпы. Второй последовал за ним.

На толпу пошли стеной полицейские:

— Разойдитесь, дайте проехать скорой помощи, вы мешаете, посторонитесь — в сторону, в сторону!

Ловить там было нечего. Я прошла несколько шагов, завернула за угол и оказалась на площади Юнгмана, посреди которой возвышалась темная фигура, сидящая в кресле. Двумя высокими зданиями был зажат небольшой домик, выкрашенный в бирюзовый цвет, на котором висела табличка: отель «На золотом кресте». Я открыла свои записи — ну, конечно, здесь живет «парень-гармонист» Василий Трофимчук. Интересно, может быть, он что-то слышал или видел?

Я решительно направилась в гостиницу и, войдя, обратилась к портье:

— Добрый день! Скажите, в каком номере остановился пан Трофимчук?

— В восьмом, пани, на втором этаже.

— Благодарю.

Поднявшись на второй этаж, я подошла к двери с цифрой восемь и осторожно постучала.

Он открыл дверь, и, казалось, ничуть не удивился моему приходу.

— Заходи! — он кивком пригласил меня в номер.

Я вошла, оглядываясь.

Номер, в отличие от нашего люкса, да и того, где жила «мадам Брошкина», был шикарным: лепнина на потолке, люстра чешского стекла, гнутые стулья, круглый ковер на полу. В воздухе витал густой запах сигаретного дыма, а под столом с мраморной столешницей валялись пустые бутылки. В правом углу номера стоял симпатичный диванчик с наваленными верхними вещами. Между диваном и стенкой виднелась часть распахнутой дорожной сумки, красной с белым, с надписью «Кока-…» — видимо, постоялец собирал вещи, а я его оторвала от этого занятия.

— Выпить хочешь? — предложил он мне.

— Нет, спасибо, не хочу. Я просто хотела задать вам пару вопросов.

— Без проблем, — согласился он. — Спрашивай!

— Скажите, вы кого-нибудь видели на прогулке. Ну… Я имею в виду кого-нибудь из чужих? То есть тех, которые не были на собрании? — я совсем запуталась.

— Нет, не видел. Мы с Крыськой — с подружкой моей, Кристинкой, пришли к этим старым пердунам, а там такая муть, я чуть челюсть не свихнул от скуки.

— А зачем вам туда надо было?

Василий уселся передо мной на гнутый стул и закинул босые ноги на другой так, что его мощные ступни, оказались в нескольких сантиметрах от меня. Я отметила заскорузлые пятки и кривой горбом ноготь на большом пальце левой ноги, который к тому же был черно-синего цвета. Меня замутило, и сама не знаю как, я брякнула:

— Вы ушибли палец?

— Нет, натоптал в узкой обуви. Теперь приходится в сандалиях бегать, хорошо, что лето скоро.

— У нас в Израиле в сандалиях ходят круглый год.

Он пожал плечами:

— Хорошо вам, я у вас не был, а то бы приехал специально, чтобы по солнышку побродить — терпеть не могу нашу зиму.

— Простите, что я задаю вам такой интимный вопрос. Василий, вы еврей?

Он прищурился и после паузы ответил:

— Не знаю.

— Как это?

— Потому я и здесь. У моей бабки нашлись ветхие документы на каком-то непонятном языке. Я поспрашивал в Минске, может, ценность какая-нибудь — продать выгодно или еще что. И мне посоветовали обратиться в израильское посольство — там обязательно найдется человек, который прочитает. Я тут же поехал туда и, действительно, мне перевели, что бабка моя из рода раввина бен-Бецалеля. А потом уже я списался с Прагой, послал копии документов и получил приглашение. Все просто, — он обаятельно улыбнулся.

— Понятно, — кивнула я. — Кстати, Василий, вы не слышали сейчас грохота? Недалеко отсюда взорвалась машина. Говорят, что взорвали владельца.

— Не знаю. Я вещи собирал, у меня билет на завтра.

— Но ведь не выпускают! У вас разве нет подписки о невыезде?

— Есть, ну и что? Я тут до завтрашнего полудня заплатил, больше денег нет. Поищу что-нибудь поскромней.

— А кто эта девушка, что была с вами. Кажется, ее звали Кристина?

— Крыська? Да путана она с Украины. Здесь подрабатывает. Вот я ее и прихватил с собой, знал, что скучно будет.

— Ну, скажем прямо, невесело, — я поднялась с диванчика. — Большое спасибо, Василий. Я надеюсь, что виновников трагедии найдут и нас, наконец-то отсюда выпустят. Не хочется любоваться красотами Златы Праги, если тут удерживают по велению закона.

— Вы правы, Лерочка. Ну, куда вы торопитесь? Останься, — он потянул меня за руку, но я высвободилась и быстрым шагом прошла к двери. Не хватало еще флирта с этим «первым парнем на деревне». Пусть Крыську обхаживает.

Выйдя из отеля «На золотом кресте» я пошла по улице, машинально бормоча: «На золотом кресте висели царь, царевич, король, королевич…». Ноги сами меня принесли в казино. Оно было закрыто, на асфальте чернело огромное угольное пятно. Останки машины уже убрали. Немногочисленные зеваки обменивались мнениями. У входа в казино стоял полицейский.

Поняв, что внутрь меня никто не пустит, я решила обойти здание по периметру и вошла в близлежащий пассаж. В нем нашли приют парикмахерская, театр теней и музей со странной экспозицией — музей пыток. Во дворике перед входом на узкий пьедестал была водружена чугунная голова с веревкой, обмотанной вокруг шеи. Лицо искажала мучительная гримаса. Голова служила рекламой музею.

Около входа сидел пожилой человек и читал газету. Я подошла поближе.

— Добрый день, пан! — поздоровалась я.

Он свернул газету и улыбнулся:

— Прошу вас, пани, семьдесят пять крон, и вы увидите самый богатый пыточный арсенал, которым не располагала даже сама святейшая инквизиция. У нас есть даже «нюрнбергская дева» в натуральную величину.

Старичок был столь забавен, что я решила немного с ним поболтать, авось узнаю что-нибудь полезное.

— А что это такое? — спросила я.

— Зайдете — сами увидите, пани…

— Валерия.

— Пани Валерия, — кивнул он. — «Нюрнбергская дева» — это такой саркофаг с шипами внутри. Но, упаси боже, никаких жизненно важных органов шипы не задевали. Так, пустить кровь, чтобы получить признание. Много чего у меня есть: «трон ведьм», «скрипка бесчестья», «дочь дворника», — заходите, не пожалеете.

— Безмерно вам благодарна, уважаемый пан, но я ищу не инструменты воздействия на супруга, а всего лишь запасной вход в казино, — я решила не кривить душой перед человеком, в непосредственной близости от которого находится такое разнообразие пыточных инструментов. Поможет — хорошо, а не поможет, тут огнем и мечом не добьешься.

— Понятно, — кивнул он. — Пока что муж меру знает, проигрывает помаленьку, но вас это уже беспокоит, пани. А когда начнет из дома последнее тащить, вот тогда вы ко мне придете за испанским сапогом или гаротой, умоляя продать. А у меня экспонаты уникальные, частенько в единственном экземпляре, как, например, мужской пояс верности.

— Нет, мне не нужно, спасибо, мне бы в казино заглянуть.

— Ну да, конечно, — он пожевал губами. — Сначала я вас пущу, а потом вы взорвете этого еврея. Вы антисемитка?

— Нет, что вы! — я замахала руками, но говорить, что я из Израиля, не стала. — Просто у меня ощущение, что, несмотря на то, что казино закрыто после теракта, мой муж до сих пор там.

Старичок, кряхтя, поднялся со стула и сунул газету в карман.

— Но вы обязаны купить билет. В конце концов, должно же быть у вас какое-то оправдание, на случай если вас поймают. А в том, что вас, пани Валерия, поймает охрана казино, я ничуть не сомневаюсь. Скажете им, что зашли в туалет и вышли в другую дверь. У моего музея с казино общий служебный туалет — не для посетителей. Идите за мной!

Обрадовавшись, что все так удачно сложилось, я сунула ему бумажку в сто  крон, получила билетик и сдачу, и вошла в сумрачную комнату, заставленную приборами из триллера «Сумасшедший дантист». Я старалась не смотреть по сторонам, но старик подумал, что должен отработать те 75 крон, что я ему вручила, поэтому бубнил рядом со мной:

— Обратите внимание на эту «маску богохульника», какая причудливая у нее форма. Ее надевали ослушнику на целый день, и понятно, за какие прегрешения. А рядом — «флейта-шумелка». Ею защемляли в тиски шею и кисти рук хулиганов, сквернословов, а также фальшиво играющих музыкантов.

Мне очень хотелось нахлобучить на старичка упомянутую «маску богохульника», но я молчала. Наконец, он привел меня к туалету, вошел и показал на дверь напротив.

— Вот теперь стойте и ждите. С этой стороны она не открывается. Как только из казино кто-то захочет в туалет, спрячьтесь, а когда он зайдет в кабинку, — выходите и идите себе. Понятно?

— Спасибо, вы оказали мне неоценимую услугу, пан…

— Добиаш. Почему же неоценимую? — усмехнулся он. — Вы заплатили 75 крон.

Он вышел и тихонько закрыл за собой дверь. А я осталась ждать в засаде.

Ждать пришлось недолго. За дверью послышались шаги, звук отпираемой двери, я быстренько юркнула в кабинку и затаилась. В соседнюю кабинку прошел человек. Осторожно приоткрыв дверь, я поглядела по сторонам — в двери торчал ключ.

На цыпочках выйдя из кабинки, я потянула дверь на себя, она приоткрылась и я вошла в длинный безлюдный коридор. Не думая о том, что я буду говорить, если меня поймают, я шла вперед, как сомнамбула, пока не остановилась возле занавеса из плотной черной ткани.

Отодвинув ее, я облегченно вздохнула: в зале без окон стоял глубокий полумрак, и я подумала, что мне легче будет спрятаться. В центре за большим столом сидели люди и говорили на иврите. Говорили они громко — по-другому на иврите не разговаривают. В воздухе плыл сизый дым, в котором фигуры людей выглядели расплывчатыми. Бочком-бочком я прошлась по стеночке и спряталась под длинный стол для игры в блэкджека. И правильно сделала — посетитель туалета вышел сразу же за мной в зал.

Под столом слышно было хуже. Присутствующие спорили:

— Я знаю, кто это сделал — банда Альперовича!

— Откуда им? Мы их отслеживаем — никто из клана не вылетал в Прагу. У меня сестра жены в МВД работает, я все из первых рук узнаю.

— Может, под чужой фамилией? Как узнать?

— По Праге столько израильтян гуляет, поди, разыщи их.

— Боже, какой ущерб! Какие предстоят расходы! Чтобы остаться здесь придется подмазать всю налоговую верхушку Праги!

— Отправить останки в Израиль, заплатить жене пенсию. А из чьего кармана? Кто денег даст, если казино не работает и куда прибыль делась — никто не знает?

— И Маркс так не вовремя умер.

Услышав знакомую фамилию, я насторожилась.

— Он же был нашим адвокатом. И куда делись все документы? Тебе башку следовало оторвать, как Голему, с которым Маркс носился, словно со свитком на празднике Дарования Торы.

И тут я узнала голос:

— Причем тут я? Я подключился уже после того, как Иосиф скончался, причем скоропостижно и своей смертью. Скажите спасибо, что у меня с Карни с детства были хорошие отношения — мы же из одного барачного поселка.

— И ты все равно ничего не узнал! Ты только кормишь нас байками о Големе и просишь подождать. Сколько можно ждать, Ашер? Ты не видишь — конкуренты обнаглели. Как мы будем без Филиппа?

— Нам обрубают все ниточки, — добавил другой голос. — В последнее время Филипп с Иосифом вдвоем проворачивали дела, а нас в известность не ставили.

— Кстати, это произошло после возвращения Абарджиля из Швейцарии год назад. Как подменили человека. Он даже подумывал «вернуться к ответу»[1].

— И перестал на родину приезжать. А как свободный денек — так в Старый Город бежит, к раввину своему. Словно опоили парня.

Опять раздался голос Ашера:

— Вы можете думать, что хотите, но убийство Филиппа связано с убийством Карни, а ответ — там, на могиле бен-Бецалеля. Не зря Абарджиль бегал туда днем и ночью.

— Только ночью тебя там не хватало, — усмехнулся кто-то из сидящих. — Там же привидения. Мне чехи рассказывали.

— Ерунда, — возразил Ашер, — я готов там переночевать, лишь бы меня в Тель-Авив отпустили. Надоело тут — так ничего интересного и не увидел.

— Ладно, поздно уже, пора по домам, — сказал один из присутствующих.

Зашумели отодвигаемые стулья, все встали и направились к выходу. Я сидела под столом, не зная, что предпринять. Мимо меня проходили ноги — в ботинках и кроссовках, в мокасинах и даже одна пара в средиземноморских сандалиях.

Увидев, что мимо меня проходят ноги в знакомых коричневых высоких ботинках, я вытянула руку и потянула Ашера за брюки.

— Что за черт? — он нагнулся и увидел меня под столом. Я мгновенно зажала ему ладонью рот, чтобы он ненароком не вскрикнул от удивления.

— Ашер, что такое? — спросили его.

— Ничего особенного, — ответил он, вылезая из-под стола. — Вы идите, я, кажется, сотовый уронил.

— Ты там недолго, охрана ждать не будет, — ответили ему.

Ашер подождал, когда все выйдут, и прошептал:

— Вылезай! И что мне с тобой делать? Как ты тут оказалась?

— Зашла через общий с музеем туалет.

— Какой туалет? Ты о чем?

— Идем, покажу.

Зайдя за черный занавес, я потянула его по темному коридору к той двери, откуда недавно вышла. Она оказалась запертой.

— Подожди, я знаю, где ключ, — сказал Ашер и пошарил рукой по притолоке. — Я понял, что это за туалет, просто не знал, что там есть еще одна дверь.

— Кстати, я не уверена, что она не заперта.

— Ладно, пошли.

Войдя, я подергала ручку противоположной двери, но она не открылась.

Издалека послышались крики:

— Ашер, ты где? Долго тебя ждать?

— Я сейчас сломаю дверь, — сказал он, — и вернусь. Нельзя, чтобы они что-то заподозрили.

Но тут дверь открылась сама.

— А я вас жду, пани Валерия. Не надо ломать дверь, — раздался голос пана Добиаша.

Я не успела удивиться, только пробормотала:

— Ашер, жди меня у входа в музей пыток, что в пассаже, — и, войдя в услужливо распахнутую дверь, захлопнула ее перед его носом.

Старичок стоял в коридоре и лукаво улыбался.

— Ну, как прогулка, пани Валерия? Нашли своего заблудшего муженька?

— Да, — кивнула я. — Он будет дожидаться меня в пассаже. А как вы тут оказались?

— Никак, — он пожал плечами. — Я тут живу.

— Как? — поразилась я. — Вот тут? Среди этих пыточных инструментов? Вам не страшно?

— Бояться надо людей, а не инструментов. Всего доброго, пани Валерия, и держите мужа подальше от казино.

— Спасибо, пан Добиаш, вы мне очень помогли.

Ашер уже ждал меня в пассаже.

— Где твои приятели? — спросила я.

— Это не приятели, — нахмурился он, — это работодатели.

— Как Карни для меня?

— Примерно.

— Знаешь что, — я разозлилась, — мы сейчас присядем где-нибудь, и ты мне все расскажешь по-человечески. Я не хочу сидеть на прикупе в преферансе. Ты играешь в преферанс?

— Нет.

— Неважно. Просто там почти всегда все карты наружу. Вот я и хочу, чтобы ты открыл свои карты.

— Хорошо, — кивнул он, — я расскажу. Кстати, вот и погребок.

Погребок назывался «У черта». Перед входом стояла фигура толстого чертяки в натуральную величину с подносом в лапах. Хотя, интересно, какая у чертей натуральная величина? Я не удивилась бы, если бы улицу назвали «На Куличках», но вывески нигде не было. Так я и не узнала, где мы находимся.

Мы заказали по кружке пива и свинину на ребрышках. Нам принесли по кружке «Велкопоповицкого Козла», оказавшегося отменным на вкус.

— Ну… что скажешь, Ашер? Начинай.

— Все не так просто, Валерия. Здесь замешаны такие силы, что моей первой заботой было уберечь тебя, раз уж я не уберег Карни.

— А почему именно ты должен был ее беречь?

— Когда-то я любил ее. Да и потом наши судьбы нередко переплетались. Из-за нее я так до сих пор и не женился, а ведь мне уже сорок четыре года. Я любил ее всю свою жизнь. Но что я мог ей дать? Знаешь, говорят: «Если хочешь разорить друга — купи ему фотоаппарат». Это обо мне. Я фанатик фотодела — все свои свободные деньги вкладывал в фотооборудование. Чего у меня только нет. Одной цейсовской швейцарской оптики на несколько тысяч долларов. Можно сказать, что вся моя жизнь прошла в темной комнате под красным светом проявителя. Это только в последнее время я работаю фотокорреспондентом в газете, и то, потому что меня устроил Иосиф, а до этого я просто проявлял карточки в магазине и ретушировал старые фото.

Когда Карни вышла замуж, я перестал видеться с ней, но однажды она сама пришла ко мне в лабораторию и спросила, почему я избегаю встреч с ней. Я что-то промямлил, и она сказала, что ждет меня вечером на ужин. Я пришел и поразился: она жила очень богато и ничем не напоминала ту девчонку из бараков, которую я знал.

Иосиф принял меня тепло — усадил, стал расспрашивать, где я, чем занимаюсь. Я сказал, что работаю в фотолаборатории, выполняю заказы по ретушированию. Он спросил, могу ли я делать макросъемку. Я ответил, что могу, но у меня нет нужной техники, на что он сказал, что это не беда — он такую технику достанет. И предложил мне несколько тысяч шекелей за то, что я пересниму и напечатаю некоторые документы и забуду о том, что я сделал.

Естественно, я согласился — сумма, предложенная мне, показалась огромной. Я бы мог прикупить несколько новых объективов и фильтров. Выполнив работу, я передал отпечатки и пленку Иосифу, но та легкость, с которой я заработал огромные деньги, не выходила у меня из головы. И однажды, когда мне предложили купить цейсовское оборудование за треть стоимости, а у меня не было денег даже на это, я сам пошел к Иосифу и предложил свои услуги.

Маркс дал мне денег просто так, но я понимал, что я ему обязан. Поэтому, когда он попросил меня постеречь ночью возле одного дома и сфотографировать всех, кто туда входит, я, естественно, согласился.

А потом большинство тех, кого я сфотографировал, нашли застреленными. В газетах писали о войне мафиозных кланов, а я сидел в лаборатории и молился, просил прощения у тех, кого убили по моей наводке.

Иосиф каким-то образом понял и почувствовал мое состояние. Он извинился за то, что использовал меня втемную, объяснил, что те люди были бандиты, которых тщетно пыталась поймать полиция. Они были замешаны в продаже наркотиков, и жалеть их не надо. Конечно, он умолчал, что свято место пусто не бывает, и на смену бандитам из той стаи придут другие, но я уже крепко увяз.

Как ни странно меня оставили в покое. Вскоре мне представился случай перейти на работу в газету, и я уверен, что здесь не обошлось без Иосифа Маркса. Я продолжал бывать у него дома, даже снимал какие-то вечеринки, но больше подобных последствий не было.

А однажды он пригласил меня к себе в кабинет и сказал: «Ашер, я скоро умру. Не перечь мне, я это знаю, мое сердце превратилось в половую тряпку. Прошу тебя, позаботься о Карни. Я знаю, ты любишь ее, и моя смерть, наверняка, вас сблизит. Я записал на нее все свое имущество — она будет устроенной женщиной, но не богатой, потому что я не хочу доверить ей один документ. Она не сможет удержать его. Ты мужчина, у тебя получится. Он так же ценен, как и… — тут Иосиф запнулся, — как формула оживления Голема. Там, в Праге, на старом еврейском кладбище покоится главное богатство моего рода, и я назначаю тебя хранителем — бог не дал мне детей, а я знаю, что ты любишь Карни и не дашь ее в обиду».

Иосиф протянул мне незапечатанный конверт, я раскрыл его и увидел черновик того самого доклада, с которым ты выступала в обществе потомков бен-Бецалеля. Валерия, я ничего не понимаю! Или это насмешка, или старик сошел с ума и начал заговариваться, но сколько я ни сравнивал черновик с переписанным начисто докладом, я не нашел сколько бы то ни было серьезных разночтений. Так — несколько слов зачеркнуто, несколько добавлено. Да еще на полях рисунок пером целующихся голубков.

На этих словах я остановила Ашера:

— Где сейчас этот черновик?

— У нас в номере.

— Так пошли скорей, надо сверить!

Ашер расплатился и мы вышли из погребка «У черта».

По дороге я его спросила:

— Скажи, как ты мог? Не сказал мне ни слова, пропал, заставлял меня бегать, пригнувшись, и ничего не объяснял. Притащил меня к каким-то жутким старухам-лесбиянкам, которые предлагали мне волосатые кнедлики. А я даже не знаю адреса этого пансионата!

— Прости, Валерия, я не мог по-другому. Я не защитил Карни и подумал, что так смогу хотя бы тебя уберечь.

— Да ты понимаешь, что ты главный подозреваемый! Полиция всех опросила, только ты скрылся с места преступления. Разве так можно?

— Да, ты права, но я думал, что, будучи на свободе, сумею быстро отыскать убийцу, но пока ничего не выходит. Да еще одна смерть произошла.

— Пока мы не найдем убийцу, нам из Праги не выбраться. Так что давай вместе соображать, что к чему и, пожалуйста, рассказывай мне все, что ты знаешь, иначе будет трудно сориентироваться, — твердо сказала я.

Дверь нам открыла пани Димкова. На этот раз на ней была надета шляпка с колокольчиками.

— Ах! — она всплеснула руками. — Как вы поздно. Вепрево колено уже остыло.

— Спасибо, — ответила я ей, — мы уже поели в городе. Не хочется на ночь набивать живот.

— Жаль… — протянула она. — Мы с пани Непотршебовой так старались… Другие постояльцы хвалили. Пани Непотршебова будет сердиться.

Мне очень хотелось сказать, где я видела пани Непотршебову с ее чувствами, но чудом сдержалась.

В комнате я раскрыла папку с документами Иосифа Маркса, а Ашер достал из потайного кармана дорожной сумки конверт и протянул мне. Я принялась сравнивать. Но кроме целующихся голубков и написанной под ними пятой заповеди «Почитай отца своего и мать свою» не нашла никакой разницы. Так, рисунки на полях…

Разочарованная, я положила бумаги на кровать и решила зайти в интернет, почитать новости. Совсем я с этими убийствами оторвалась от жизни.

И тут мне в голову пришла одна мысль. Я набрала в поисковой программе «бен-Бецалель + целующиеся голубки» и получила статью, в которой прочитала следующее: «Кладбищенские монументы представляют собой настоящую энциклопедию иудейского символизма. Звезды Давида, виноградные гроздья, сосновые шишки, ветви пальм, грифоны, львы, волки, медведи, рыбы, птицы, высеченные на надгробных рельефах, отражают многие сокровенные элементы учений Торы и Талмуда. На Старом кладбище, где похоронен великий раввин Бен-Бецалель, можно встретить и уникальные, не имеющие аналогов в еврейском мире изображения полуобнаженных женщин. А вот на надгробном камне в ренессансном стиле, что стоит на могиле Мордехая Майзеля — главы („примаса“) пражской еврейской общины, высечены целующиеся голубки, в знак великой любви Майзеля и его супруги».

— Что ты нашла, Валерия? — спросил Ашер.

— Завтра мы с тобой идем на еврейское кладбище.

— Не люблю кладбища, — вздохнул Ашер.

— А кто их любит? — удивилась я. — Никогда не понимала экскурсий по Пер-Лашез или Новодевичьему в Москве. Но мы идем с тобой искать голубков, и интуиция мне подсказывает, что найдем мы их именно там.

*   *   *

Оказалось, что на кладбище попасть не так-то просто. Входной билет в пять синагог плюс кладбище стоил триста крон, что-то около пятнадцати долларов. На наше счастье первая же синагога называлась Майзеловой, так как ее построил   финансист и банкир Мордехай Майзель.

Сразу же около входа я прочитала на английском языке следующее жизнеописание Майзеля: «Будучи восемнадцатилетним парнем, Мордехай Майзель участвовал в чешском восстании 1547 г против иноземного короля Фердинанда I. Однажды он оказался в лесу, где услышал стоны умирающего человека, раненого наемниками. Юноша помог ему, перевязал раны, но тот скончался, успев перед смертью назвать Майзелю свое имя и место, где он зарыл клад. Причем условием умирающего было выстроить храм на эти деньги. Майзель выкопал клад, вернулся домой и выстроил в еврейском квартале большую синагогу. Оставшиеся от клада деньги он выгодно вложил в дело и разбогател».

Самое интересное в этой истории то, что звали умирающего незнакомца Шедаяр — именно так было написано по-чешски и по-английски. Имя, как имя, напоминает старинное славянское имя Кудеяр, принадлежавшее былинному разбойнику.

— Как тебе это? — я показала Ашеру табличку с жизнеописанием.

— Класс! — восхитился он.

Ашер, в отличие от туристов со всего мира, гуляющих по синагоге, знал иврит, а на иврите «шед-аяар» — это леший. Не человека повстречал Майзель в лесу.

В витринах синагоги под стеклом лежали старинные еврейские книги. Я стала читать. Не смущала ни затейливая вязь рукописного шрифта, ни старинные обороты речи — было приятно осознавать, что по сравнению с другими туристами, черпавшими информацию из табличек с пояснениями, мне понятно то, что написано в этих книгах, вышито на субботних скатертях и праздничных гобеленах. А какие засаленные уголки у этих книг! Их перелистывали не годы — столетья! По этому поводу мне даже вспомнился диалог из «Шерлокианы»: «— Холмс, почему невозможно найти ни одной средневековой еврейской книги в приличной сохранности? — Элементарно, мой дорогой Ватсон, все эти годы их читали».

Я чувствовала, что я на правильном пути и дрожала, как гончая, выскочившая на охоту. И когда я увидела фотографию надгробия на могиле Майзеля, то вскрикнула:

— Ашер, смотри! — на надгробии четко виднелись два целующихся голубка, точь-в-точь, как на черновике Иосифа Маркса.

— Идем немедленно!

— Подожди, я спрошу у смотрителя, где находится эта могила, а то мы будем долго искать.

Очень странное, мистическое ощущение: вся Прага залита ярким весенним солнцем, а на старом еврейском кладбище — полумрак и прохлада. Все вокруг выкрашено в две краски: серые — надгробья, и зеленые — листва и трава. Других цветов нет, птицы не щебечут — вокруг сумрак и прохлада. На камнях белеют записочки, придавленные монетками или камушками. Я покопалась в кармане, выудила две мелкие монетки и положила их на ближайшее надгробие.

Могилу Майзеля мы отыскали быстро, благодаря четким описаниям смотрителя. Действительно, были два голубка и надпись: «Здесь похоронен банкир и финансист, сделавший для пражской общины то, что не сделал никто другой».

Вытащив фотоаппарат, в котором еще оставалось несколько кадров, я сфотографировала надгробье с разных сторон.

— Слушай, Валерия, — Ашер потянул меня за руку, — пойдем, загадаем желание на могиле бен-Бецалеля.

Говорят, что все желания, которые загадываются на могиле знаменитого раввина, исполняются, причем с абсолютной точностью. Но исполняется не то, о чем мы просим мысленно или вслух, а то, чего мы хотим по-настоящему, то, что находится глубоко в подсознании, и в чем мы сами порой боимся себе признаться. Поэтому и нельзя никому признаваться, что же ты попросил у рабби Лёва.

Я мучительно раздумывала, что мне напоминает эта ситуация? Конечно же, Зону из «Пикника на обочине» Стругацких: «— Врешь, врешь, — добродушно сказал Рэдрик. — Ты, браток, учти: Золотой шар только сокровенные желания выполняет, только такие, что если не исполнится, то хоть в петлю!» Мне не хотелось быть сталкером, поэтому я поостереглась писать записочку. Зачем что-то просить, если и так обо мне им все известно. Я постояла рядом, погладила серо-розовый камень саркофага и отошла в сторону, уступив место говорливой даме-экскурсоводу, окруженной толпой школьников. Слово «Голем» в ее исполнении резко выделялось своей протяжностью на фоне отрывистой немецкой речи.

Сзади напирали туристы, я в последний раз оглянулась и вышла с кладбища, на котором собрались в скученности 200 тысяч захоронений под 12 тысячами могильных плит. На улице продавали кукол-марионеток, изображавших хасидов, и глиняных големов, внутрь которых надо было вставлять свечку, отчего глаза голема полыхали огнем.

— Ашер, у меня пленка закончилась в фотоаппарате, пойдем в проявку.

— Может, не надо? Приедем домой, я сам тебе все сделаю.

— Нет, спасибо, я хочу посмотреть, что получилось на кладбище.

Меня не покидали опасения, что кадры могут выйти бракованными — ведь я, после взрыва у казино, лежала на фотоаппарате и не отжимала палец от кнопки.

Мы нашли фотолабораторию, и пошли выпить пива, пока проявляли мою пленку. Через полчаса я рассматривала кадры. Голубки на надгробии вышли чудесно, и все буквы были четко видны. Получилось несколько видов Карлова моста и Вышеграда, но большую часть пленки составляли смазанные кадры бегущих ботинок.

И тут у меня подкосились ноги.

— Ашер, я хочу присесть, мне дурно…

Он подхватил меня под руки и повел куда-то с широкой бурлящей улицы вглубь, под мост, и усадил прямо на траву.

— Валерия, что с тобой? Солнечный удар?

— Ашер, я знаю, кто убийца. Мне все ясно стало. Он тут, — я протянула ему фотографии.

— Ничего не понимаю, объясни толком! — попросил он, перетасовывая снимки, словно колоду карт.

— Смотри сюда, — я ткнула пальцем в первую фотографию из серии «бегущие ботинки», видишь? Вот тут ноги в израильских сандалиях — смотри, крупным планом написано «Gali». Видишь?

— Да, — кивнул он. — Ты говори, не тяни! Я пока ничего не понимаю — кто угодно может быть в израильских сандалиях, тем более, что в казино всегда полно израильтян.

— Вот этот синий ноготь горбушкой мне хорошо знаком, — торжествующе произнесла я. — Я видела его не далее, как вчера!

— Ноготь?

— И человека, разумеется, который на вопрос, был ли он в Израиле, ответил отрицательно.

— Подумаешь, — протянул Ашер, — он мог купить их в сети «Кенвело».

— Что это?

— Израильский магазин в Праге. Ты что не видела? Он же на углу Вацлавской площади и На Пржикопе, в двух шагах от казино.

— В двух шагах от казино я валялась на тротуаре, закрывая голову от осколков витрин, — возразила я. — Так что на название магазина внимания не обратила. И даже если он купил сандалии там, он, наверное, при покупке сильно ушиб палец на ноге. Согласись, что два совпадения вместе — это уже не совпадение, а почти улика.

— И кто этот человек, который демонстрирует тебе пальцы на ногах? — в голосе Ашера послышалась ревнивая нотка.

— Василий Трофимчук. Помнишь, он еще с девицей был на той злополучной прогулке?

— Девицу помню, а его нет, — ответил Ашер. — И что, ты ходила к нему?

— Ну да, — кивнула я, — он живет в отеле «На золотом кресте» неподалеку отсюда, на площади Юнгмана.

— Подожди… — ты хочешь сказать, что ты пошла одна в гости к убийце? Зачем?

— Ну… Во-первых я не знала, что он убийца. Я ко всем ходила, кроме Дмитриева. Хотела выяснить, кто что видел во время убийства Карни.

— Оставь Дмитриева, он все время был со мной и к убийству не причастен.

— Да? А почему вы вместе выходили из казино, причем стараясь не смотреть друг на друга?

— В казино он ходил по моей просьбе. Я попросил его сфотографировать тайком тех, с кем я буду разговаривать. Это мои дела, Валерия.

— Ну, ты прямо шпион! — усмехнулась я.

Ашеру не понравилась моя усмешка:

— Ты понимаешь, что подвергала свою жизнь неоправданному риску? — закричал Ашер. — А если бы тебя пристукнули там же, в номере? Что бы ты тогда делала?

— Ничего не делала, — я пожала плечами, — лежала бы.

— Нет, ты не понимаешь!

— Ашер, подожди… Я вспомнила.

— Что?

— Что-то меня мучило все время, когда я осматривала номер Трофимчука. А теперь поняла: я видела у него красно-белую сумку, на правой стороне которой было написано «Кока-…».

— Ты имеешь в виду кокаин?

— Да нет же, — рассердилась я. — Это же «Кока-кола»!

— Ну и что?

— Ашер, ты порою бываешь невообразимо туп. Для того, чтобы прочитать на правой стороне слово «Кока», нужно чтобы это слово было написано на иврите. По-английски я бы прочитала вторую половину слова — «-Кола». А так как ивритский логотип стилизован под английский, то я сразу не поняла, что читаю на иврите — мне же все равно, на каком языке читать. Теперь понятно, что Трофимчук врет, когда говорит, что никогда не был в Израиле?

— Не понятно, — упорствовал Ашер, исполняя роль адвоката дьявола. — Он мог купить эту сумку вместе с сандалиями в «Кенвело».

— А вот и нет! В Израиле пару месяцев назад во время рекламной кампании «Кока-кола» раздавала разные вещи с логотипом на иврите — в продажу они не поступают, только в обмен на крышечки. У меня дочка сумочку для дисков выиграла, а хотела велосипед.

— А почему не получилось?

— Для того, чтобы набрать крышечек на велосипед, надо купить этой колы столько, чтобы заполнить небольшой бассейн. Так что лучше сумка для дисков — здоровее будет.

Ашер помолчал, сраженный моими доводами, потом поднялся с каменного парапета, на котором сидел.

— Пошли в магазин, спросим.

Мы пересекли Вацлавскую площадь и вошли в магазин «Кенвело».

— Скажите, — спросила я продавщицу, — вы торгуете только израильскими вещами?

— Да, — кивнула она, — самого высшего качества.

— Я бы хотела купить дорожную сумку.

— Прямо и направо.

— Благодарю вас.

В отделе кожгалантереи выбор сумок был небольшим, и все в черно-коричневой гамме. Иногда попадались синие и зеленые пластмассовые чемоданы, но мы искали другое.

— Мне нужна красная дорожная сумка с надписью «Кока-кола» на иврите.

Девушка подняла брови:

— Извините, пани, у нас нет таких сумок. Может, вас устроит что-либо другое?

— И никогда не было?

— По крайней мене за последние два года, что я здесь работаю, не было.

— Спасибо, а где у вас обувной отдел?

— Этажом выше.

В обувном отделе нам предложили сандалии фирм «Нимрод», «Голан» и «Кефель плюс», но «Гали» среди них не было. Ашер спросил, может быть, в Чехии есть еще магазины, торгующие израильскими сандалиями, но его уверили, что в «Кенвело» самый большой выбор и прямые поставки от производителя. Ну, а если нет, так нет нигде.

На улице мой спутник попробовал бы еще раз засомневаться, но я заявила:

— Ашер, ты хочешь обратно домой?

— Да, — кивнул он. — Надо будет сообщить братьям Карни, чтобы занялись телом. Время не ждет.

— Тогда пошли к подполковнику Шуселке — он занимается этим делом.

В полиции первое, что сделали, — взяли Ашера под стражу. Еле-еле я его отвоевала и попросила отвести нас обоих к подполковнику. Нам было, что ему сообщить.

Шуселка выслушал нас внимательно, посмотрел на фото синего ногтя и сказал:

— Прошу вас, панове, остаться здесь до особого разрешения.

Нас препроводили в отдельную комнату, предложили кофе и печенье, и мы стали ждать неизвестно чего. Уже каждым из нас было выпито по литру кофе, рассказана биография от самых юных лет, Ашер выкурил в окно пачку сигарет, пока, наконец, меня одну позвали к подполковнику.

В его кабинете, закованные в наручники, сидели в ряд шестеро парней, примерно одинакового возраста. По краям стояли два полицейских.

— Вы приглашены на опознание, пани Вишневскова, — сказал мне подполковник. — Скажите, узнаете ли вы кого-либо из присутствующих здесь?

Я невольно бросила взгляд на их ноги — нет, все молодые люди были в ботинках.

— Вот этого человека я видела на заседании общества потомков бен-Бецалеля, на прогулке, где убили Карни Маркс, израильтянку, а потом — в номере гостиницы «На золотом кресте». Его зовут Василий Трофимчук.

Тот с ненавистью взглянул на меня и прошептал «бат-зона» — на иврите «сукина дочь», что выглядело совершенно глупым, так как более, чем сандалии «Гали» и сумка «Кока-кола» выдавало его связь с израильской ментальностью.

— Спасибо, пани Вишневскова, — поблагодарил меня подполковник Шуселка. — Все, кроме задержанного, могут быть свободны.

Подставные гуськом вышли за дверь, откуда послышался мелодичный звук расстегиваемых наручников. Потоптавшись у двери, я напомнила подполковнику об Ашере.

— Да-да, конечно, — кивнул он. — Вы с вашим спутником свободны и можете лететь обратно к себе. Документы я подпишу.

Трофимчук поднялся со стула. Конвоиры схватили его за локти.

— Я хочу сделать заявление, — хрипло произнес он.

— Простите, что он сказал? — Трофимчук говорил по-русски, а полковник не понимал.

— Он хочет сделать заявление, — перевела я.

— Пани Вишневскова, если вас не затруднит… У меня сотрудники, знающие русский, сейчас на участке. Здесь, как на грех, никого не осталось.

— Хорошо, — согласилась я и села за стол напротив задержанного. — Я переведу.

— Так что вы хотели заявить? — спросил подполковник.

— Я буду сотрудничать со следствием и расскажу все. Взамен я прошу дать мне меру наказания здесь, в Чехии, и не выдавать меня ни Израилю, ни Беларуси, ни России, гражданином которой я являюсь.

— Хорошо, — удовлетворенно произнес Шуселка. — Я передам руководству вашу просьбу, а сейчас расскажите, как было дело.

— Зовут меня Макар Тихомиров. Мне двадцать восемь лет, и кроме как убивать, я ничего не умею. В Чечне попал в плен, ночью задушил голыми руками мальчишку, приставленного меня стеречь, и убежал. Но я не хочу даже вспоминать об этих годах.

Вернувшись в Кинешму, откуда родом, я узнал, что меня похоронили, мать запила от горя и пьяная, замерзла в сугробе — я был у нее единственный сын. Квартиру заняли чужие люди, а меня военкомат поселил в общежитии на улице Урицкого. Работать я стал цилиндровщиком бревен на деревообрабатывающем комбинате «Кинешемский леспромхоз». Возвращался домой, пил и валился спать — меня грызла тоска. Дом стоял возле железной дороги и я, смотря на проносящиеся мимо меня поезда, думал, что вот так мимо меня проносится настоящая жизнь.

Я добрался до столицы и там, в одном кабаке, познакомился с Ароном — он приехал из Израиля и вербовал рабочих на стройки, обещал хорошие деньги. Но я сказал ему, что строить не могу, руки заточены под нож и автомат, на что он серьезно ответил, что и на такой товар найдется купец.

Через три дня мы встретились на какой-то квартире, где, кроме нас, был еще смуглый кучерявый человек, не говоривший ни по-русски, ни по-английски. Арон все время переводил, и вид имел весьма лизоблюдский, словно хребта у него и вовсе не было. Смуглый вел себя барином, разве что пальцы не растопыривал, а в конце беседы что-то сказал гортанно и вышел из комнаты. Арон после его ухода упал в кресло и проговорил: «Парень, под счастливой звездой живешь. Все решено, как по писаному. Но учти мои пятнадцать процентов комиссионных».

Через несколько дней мне принесли паспорт с визой и билет на имя Василия Трофимчука, белоруса. Я вылетел в Израиль и остановился на вилле у смуглого — его все звали Бузагло. Что это имя или фамилия, я не понял.

Первым моим клиентом был некий Эфраим Маген. Он обычно ходил с охраной, но раз в неделю ездил к любовнице только в сопровождении шофера. Как только он вышел из машины, я пронесся мимо на мотоцикле и в упор застрелил его. В газетах стали писать о переразделе мафиозного рынка.

А потом мне поручили любыми средствами добыть шифр от банковского сейфа у женщины по имени Карни Маркс. Причем я не должен был останавливаться даже перед убийством, если не найду шифра, в котором должно было быть контрольное слово из шести букв и восьми цифр. Я перерыл всю ее виллу, но шифра не нашел, и тогда меня послали сюда, в Прагу.

Я не следил за ней и ее провожатыми — ведь еще в Израиле мои хозяева знали, куда она направляется, и сделали мне подложное письмо в пражское общество. Я подхватил проститутку для конспирации и отправился на задание.

А потом на прогулке, когда я, подкараулив момент, напал на нее — она пошла в кусты, то эта дура стала кричать! Пришлось ее заколоть. Но я не хотел! Честное слово. Просто мне нужна была ее сумочка — ведь я все перерыл, и сумка  была последней, куда я еще не заглядывал!

У этой Карни вообще не оказалось никаких бумаг! Зачем только ее надо было убивать? И тогда я отправился к ним в гостиницу, чтобы завершить начатое. Но и там ничего не нашел. На меня разозлились хозяева и приказали срочно прикончить их самого главного конкурента. пришлось подложить взрывчатку в автомобиль. И меня тут же поймали. Ума не приложу, как это вышло!

*   *   *

Задержанный замолчал, а я перевела дух: все же непросто переводить на язык, которым не пользовалась лет пятнадцать.

— Большое спасибо, пани Вишневскова, — поблагодарил меня подполковник Шуселка. — Вы нам очень помогли.

— Если можно, полковник, я могла бы задать вопрос задержанному?

— Пожалуйста.

— Скажите, Василий, — спросила я, — о каком банке шла речь в вашем рассказе?

— Не знаю, — буркнул он. — О каком-то пражском. А что, вы нашли шифр?

— Нет, к сожалению. Да и не искала. Я всего лишь переводчик.

— Эх… Это уже все равно, — он махнул рукой.

С бумагами на выход я вернулась в комнату, где с истосковавшимся Ашером пили кофе двое полицейских, показала разрешение на выход и мы вышли под чуть накрапывающий дождик.

— Ну что, дорогая, пойдем собирать чемоданы? — грустно спросил он.

— Пойдем… А что делать? Не задалась у нас поездка. Как-то все перемешано: потомки бен-Бецалеля и казино, первое издание «Капитала» и наемник из Чечни в израильских сандалиях. Сюр, трагикомедия ошибок. Давай хоть напоследок погуляем по Праге. Когда еще мы увидим такой дождик?

Мы прошли тихими улочками к автовокзалу, вышли на улицу На Флоренце, а оттуда, мимо отеля Империал с фасадом в стиле арт-деко прошли по улице На Поржичи. Около большого здания банка с надписью «Banka-legioneri» Ашер остановился и предложил:

— Давай зайдем. У меня деньги кончились, я хочу снять немного.

Мы зашли под высокие своды банка. Ашер отправился искать банковский автомат, а я восхищенно осматривалась по сторонам: мне нравились и стеклянный сводчатый потолок, как в парижских пассажах, и элементы кубизма в интерьере, и многочисленные рельефы на стенах. Воистину, любое здание в Праге — произведение искусства.

Ашер стоял в небольшой очереди к автомату, а я взяла со стойки рекламную брошюру банка и прочитала, что согласно легенде, банк был основан вернувшимися из России чешскими легионерами на деньги из золотого запаса Российской Империи, взятого белочехами на хранение. Многочисленные рельефы на фасаде, рассказывающие о приключениях легионеров в Сибири, выполнили Штурса и Гутфройнд.

Да уж, усмехнулась я про себя, как полуправда к истине близка. «Взяли на хранение…» Так чего не отдадут? Сколько же хранить можно?

И тут у меня в голове словно сложилась мозаика. На свое место стали кусочки с голубками и могилой Майзеля, пазл с надписью «золото» соединился с пазлом «папа-легионер». Я присела на диванчик, достала фотоаппарат, сотовый, лэптоп и принялась за работу.

Подошедший Ашер, пряча деньги в бумажник, весело заметил:

— О! Вижу, ты обложилась тяжелой артиллерией. Что собираешься делать? Грабить банк современными методами?

— Похоже на то, — кивнула я, — присоединишься?

Ашер мгновенно стал серьезным.

— Валерия, ты шутишь? Я не согласен. Нас только что выпустили.

— Подожди, дай мне проверить одну гипотезу и я тебе все расскажу. Кстати, у тебя черновик письма Маркса с собой? Дай мне его.

Разгладив немного помятую бумагу, я удовлетворенно хмыкнула: голубки с могилы Майзеля были нарисованы точь-в-точь напротив слов Карла Маркса, цитируемого его потомком Иосифом: «Обеспечьте 10 процентов, и капитал согласен на всякое применение, при 20 процентах он становится оживленным, при 50 процентах положительно готов сломать себе голову, при 100 процентах он попирает все человеческие законы, при 300 процентах нет такого преступления, на которое он не рискнул бы, хотя бы под страхом виселицы».

— Ну и что? — удивился Ашер.

— Интересно, какой процент получает казино? — спросила я.

— Ты хочешь сказать, что в этом банке, — Ашер обвел глазами свод со стеклянным потолком, — находятся деньги, из-за которых убили Карни и Филиппа Абарджиля?

— Молодец, схватываешь на лету. Не отрицаю такой постановки вопроса, но точно пока ответить не могу. Дай мне время слить фотографии в компьютер.

Несколько минут мы сидели молча и наблюдали за перекачкой фотографий. Наконец, я отсоединила фотоаппарат и нашла интересующий меня снимок.

— Смотри сюда, Ашер, что тут написано?

На надгробье могилы Майзеля, кроме голубкой, была надпись на иврите «Мордехай Майзель» и две даты — рождения и смерти, написанные по гематрии, то есть ивритскими буквами, обозначающими года от сотворения мира.

— Вижу. Я этот памятник уже видел. И что?

И тут до меня дошло, что Ашер абсолютно не в курсе дела: он не присутствовал при допросе убийцы, и не знает, что тот искал шифр, состоящий из шести букв и восьми цифр для открытия сейфа в некоем пражском банке. И взяло меня сомнение: какого черта я должна все открывать Ашеру? Кто он мне? И если мои догадки на правильном пути, то причем тут он? Делиться?

Как не стыдно, Валерия! Он же защищал тебя, вытащил ночью из гостиничного номера и, может быть, тем самым спас тебе жизнь, а ты!..

Усовестившись, я повернула лэптоп экраном к Ашеру и спросила:

— Что это за буквы тут?

— Дата рождения и дата смерти Майзеля по еврейскому календарю.

— Переведи в цифры.

— Дай подумать… Итак, Майзель родился в 5288 году от сотворения мира, а умер в 5361. Ужасно непривычно произносить эти числа цифрами, а не буквами, как принято у нас.

— Вот именно на это Иосиф и рассчитывал! Ни один европеец не знает, что обозначают эти буквы — он, если понадобится, пойдет в Майзелову синагогу и прочитает, что глава общины Мордехай Майзель родился в 1528 году от рождества Христова, а умер в 1601. И ни один израильтянин не будет переводить буквы, которыми обозначают даты на памятниках — в цифры. Теперь понятно?

— Что понятно? Да что ты загадками говоришь? Я тебя не понимаю.

На нас уже стали оборачиваться служащие банка. Ашер тут же понизил голос.

— Извини, я тебе объясню. Убийца Карни искал шифр к сейфу в пражском банке, в котором Иосиф Маркс укрыл деньги мафии. Шифр состоит из шести букв и восьми цифр. Сколько латинских букв в фамилии Майзель?

Ашер выстучал на лэптопе «Mayzel» и ответил:

— Шесть.

— Да, шесть, но немного не так. По-английски эта фамилия пишется как «Maisel» — я проверила по интернету. Поэтому шифр от сейфа будет «Maisel — 52885361».

— Допустим ты права. Но почему именно в этом банке?

— В принципе, у нас есть время, и мы можем обойти все пражские банки — их тут всего сорок один по версии сайта «Вся Прага», но я предпочитаю начать с банка легионеров.

— Почему?

— Очень просто: под целующимися голубками была написана заповедь: «Почитай отца своего и мать свою». Верно?

— Да, — подтвердил Ашер.

— Кем были родители Маркса? Разве Маркс — чешская фамилия? Нет. Вполне вероятно, что Иосиф взял ее от матери-еврейки, которая умерла совсем рано. А его отец был белочехом-легионером. Это мне рассказала первая жена Иосифа — Павла. И не зря голубки нарисованы возле цитаты Карла Маркса о процентах прибыли, от которой капитал готов на преступление. Как ты считаешь, отъем золота и невозвращение его законным хозяевам — это не преступление с огромной прибылью?

— Что-то больно мудрено… — протянул Ашер, сомневаясь.

— Ты же знаешь, что Иосиф был кроссвордистом и любил головоломки. Чем эта головоломка хуже других?

— Но как проверить, Валерия?

— Очень просто. Мы сейчас встанем и пойдем искать подтверждение моим словам.

Подойдя к служащей, я спросила, где здесь отдел частных сейфов. Она показала нам на благообразного старичка.

— Добрый день, пан! — обратилась я к нему. — Скажите, вы занимаетесь сейфовыми отделениями?

— Да, — кивнул он. — Чем могу быть полезен, пани?

— В вашем банке открыт частный сейф на имя Йозефа Маркса, не так ли?

Старичок нахмурился:

— Пани, я не имею права выдавать конфиденциальную информацию без пароля и шифра.

— Кодовое слово — Майзель. Пишется вот так: Maisel, — я чиркнула слова на листочке бумаги. Сейф на предъявителя.

— Хорошо, — степенно кивнул он. — Прошу за мной.

Спускаясь вниз по лестнице, Ашер шепотом спросил меня, хотя в этом не было никакой необходимости — старичок навряд ли знал иврит:

— Что ты ему сказала? Я, кроме фамилии Майзель, ничего не понял.

— Я попросила провести нас к сейфу на предъявителя.

— А как ты узнала, что сейф на предъявителя?

— Подумай сам, Ашер, когда Иосиф давал тебе это письмо, он же не написал официальное завещание на тебя. Как тогда можно было бы забрать содержимое сейфа? Только если сейф на предъявителя.

У входа в хранилище стоял полицейский с металлоискателем. Он обшарил нас и пропустил внутрь. Старичок подошел к одной из небольших дверок, из которых состояла стена, и сказал:

— Прошу вас, набирайте шифр.

После этих слов он вышел из хранилища с сейфами и остался стоять рядом с полицейским.

Я ощущала себя так, словно вожу пальцем по огромной лотерейной таблице в газете «Известия», твердя: «Только не рубль, только не рубль!» Подойдя к дверце, напоминающей автоматическую камеру хранения на вокзале, я уверенно набрала восемь цифр «52885361», и дверца щелкнула, открываясь.

Не успела я взять то, что хранилось в сейфовой ячейке, как Ашер резким движением перехватил мою руку:

— Стой, Валерия!

— Ашер, в чем дело? — возмутилась я. — Отпусти меня немедленно.

— Прежде чем мы заберем оттуда все, что там есть, я официально предупреждаю: содержимое сейфа принадлежит государству Израиль.

— Да кто ты такой? — с интонациями, достойными Паниковского, взвизгнула я, выпрастывая руку из его цепкой хватки.

Ашер полез во внутренний карман жилета и достал удостоверение:

— Читай!

В удостоверении, рядом с его фотографией, было выведено: «Капитан Ашер Горелик, отдел полиции государства Израиль по борьбе с международной преступностью».

— Вот это да, Ашер! — восхитилась я. — А раньше ты не мог сказать? Жаба душила?

— Какая жаба? — он не понял русского выражения.

— Не важно. Почему ты мне сразу не сказал? Ты думал, что я в сговоре с бандитами?

— Ну… Я слышал, что русские не очень жалуют полицию, — промямлил бравый офицер.

— Я не русская, а израильтянка, — отрубила я. — И вообще, хватит разговоров, на нас уже странно тот дядька посматривает.

Ашер протянул руку и достал из сейфовой ячейки увесистый сверток. Он был запаян в двойной полиэтилен, а внутри виднелись чьи-то печати.

— Что там?

— Посмотрим дома, — ответил он, пряча сверток в сумку с фотоаппаратом.

Закрыв ячейку, мы раскланялись со служителем, и вышли из банка.

*   *   *

Ближайший самолет в Израиль вылетал через шесть часов. Сверток, найденный в подвале банка, не поменял своего местонахождения — он остался нетронутым в сумке Ашера. Я так и не узнала, что в нем: золото, бриллианты или портреты Франклина в светло-зеленой гамме. Но мне кажется, что там глиняный черепок, остаток Голема, с бумажкой, на которой написано рукой раввина бен-Бецалеля тайное имя Бога.

Июль-октябрь 2004 Аскалон

Примечания

1

«Вернуться к ответу» — традиционное обозначение светских евреев, вернувшихся в лоно иудаизма.

Content

Керен Певзнер
В поисках Голема
(детективная повесть)

Примечания