Колин Маккалоу

Тим

Гилберту Х. Глэйзеру, руководителю отделения нейрологии Йельского университета, с благодарностью и наилучшими пожеланиями

Colleen McCullough

TIM

© 1974 by Colleen McCullough.

Published by arrangement with Avon Books, an imprint of Harper Collins Publishers Inc.

All rights reserved.

1

В пятницу утром Гарри Маркхэм со своей бригадой прибыл на работу ровно в семь. Гарри и мастер Джим Ирвин сидели в кабине пикапа, а трое рабочих — в открытом кузове, кто где нашел место примостить задницу.

Дом, которым они занимались, находился на северном побережье Сиднея, в пригороде Артармон, сразу за обширными пустошами с заброшенными глиняными карьерами. Работа была не ахти какая даже для мелкого подрядчика вроде Гарри: требовалось всего-навсего оштукатурить стены кирпичного бунгало да пристроить спаленку к задней веранде. Гарри охотно брался за такого рода пустяшную работенку, когда возникала необходимость занять время между контрактами покрупнее.

Судя по погоде пятничного утра, в выходные не будет спасения от жары и палящего солнца. Мужчины с недовольным ворчанием вывалились из пикапа, гурьбой устремились в тенистую боковую аллейку и там сбросили с себя одежду без всякого стеснения и стыда.

Переодетые в рабочие шорты, они завернули за угол бунгало как раз в тот момент, когда старушенция в своем полинялом розовом фланелевом халате пятидесятых годов шаркала через задний двор, бережно держа обеими руками расписанный ярким цветочным узором фарфоровый ночной горшок, вся в блестящих металлических бигудях образца пятидесятых же (миссис Эмили Паркер знать не желает никаких новомодных роликов-липучек, благодарю покорно). Двор полого спускался к зияющему провалу усыпанного гравием карьера, в прошлом являвшегося источником глины для несметного количества сиднейских кирпичей, а ныне служившего удобным местом, куда старушенция ежеутренне опорожняла ночную вазу, ибо она, верная своим деревенским корням, свято блюла обычай пользоваться по ночам горшочком.

Когда содержимое горшка прочертило в воздухе бледно-янтарную дугу, направленную ко дну карьера, она повернула голову и угрюмо уставилась на группу почти голых мужиков.

— Доброго вам утречка, миссис Паркер! — крикнул Гарри. — Думаю, сегодня мы закончим!

— Давно уже пора, паразиты вы ленивые, — проворчала старушенция, нимало не смущенная, ковыляя вверх по откосу. — Чего только не приходится терпеть по вашей милости! Мисс Хортон намедни жаловалась мне, что у нее вся коллекционная розовая герань покрыта цементной пылью, а венерин волос так и вовсе погиб, расплющенный в лепешку, когда вчера какой-то никчемный болван швырнул кирпич через забор.

— Если мисс Хортон — постнолицая старая дева из соседнего дома, — пробормотал Мик Девайн, обращаясь к Биллу Найсмиту, — то бьюсь об заклад, ее венерин волос погиб вовсе не вчера от кирпича: он зачах и усох на корню за отсутствием должного ухода и полива много лет назад!

Продолжая громко выражать недовольство, старушенция со своим пустым горшком скрылась в доме, и через несколько секунд до мужчин донесся энергичный плеск — миссис Эмили Паркер мыла горшок в туалете на задней веранде, — после чего раздался шум спущенной из сливного бачка воды и звон фарфорового сосуда, на день повешенного на крюк над более традиционным приемником отходов человеческой жизнедеятельности.

— Мама родная, готов поспорить, трава там в карьере зеленущая, — сказал Гарри ухмыляющимся работягам.

— Просто диво, что она его еще не затопила по самый край, — прыснул Билл.

— Коли хотите знать мое мнение, у нее с головой не все в порядке, — заявил Мик. — Чтобы в наше время, имея два нормальных клозета в доме, по старинке ссать в подкроватник.

— Подкроватник? — повторил Тим Мелвилл.

— Ага, дружище, подкроватник. Подкроватник — это такая посудина, которая ставится под кровать на ночь и в которую ты всегда попадаешь своей чертовой ногой, когда выскакиваешь из постели второпях, — пояснил Гарри. Он взглянул на часы. — Думаю, бетономешалка подъедет с минуты на минуту. Тим, выйди за ворота, встреть машину. Вытащи большую тачку из пикапа и начинай подвозить нам раствор, как только этот тип подкатит, лады?

Тим Мелвилл улыбнулся, кивнул и трусцой убежал прочь.

Мик Девайн проводил его отсутствующим взглядом, все еще размышляя о старушечьих причудах, а потом вдруг рассмеялся.

— О, черт! Мне пришла в голову потрясная хохма! Эй, парни, вы просто подыграйте мне во время перекура, и мы растолкуем Тиму кой-чего насчет подкроватников и всего такого прочего.

2

Мэри Хортон скрутила длинные, очень густые волосы в обычный узел на затылке, воткнула в него еще две шпильки и погляделась в зеркало без радости, без печали да и без особого интереса. Зеркало было хорошего качества и давало отражение, не льстя и не искажая черт лица его владельца. При более внимательном и заинтересованном рассмотрении она увидела бы в нем невысокую, довольно плотную женщину не первой молодости, с туго зачесанными назад седыми, практически бесцветными волосами и квадратным, но правильной лепки лицом. Мэри Хортон не пользовалась косметикой, считая бессмысленным тратить время и деньги в угоду собственному тщеславию. Глаза у нее были темно-карие — цепкие и проницательные, серьезные глаза, гармонировавшие с резкими, чуть грубоватыми чертами. Ее костюм коллеги по работе давно признали своего рода аналогом армейской формы или монашеской рясы: накрахмаленная белая рубашка, застегнутая на все пуговицы; строгого покроя серый полотняный пиджак без единой морщинки; благопристойная юбка ниже колен, достаточно широкая, чтобы не задираться, когда садишься. На ногах в меру плотные эластичные чулки и черные туфли со шнуровкой на толстом приземистом каблуке.

Туфли начищены до блеска, на белоснежной рубашке ни пятнышка, на идеально сидящем полотняном костюме ни складочки. У Мэри Хортон был пунктик насчет безупречного внешнего вида; ее молоденькая помощница клятвенно заверяла, что мисс Хортон, прежде чем войти в туалет, аккуратно снимает верхнюю одежду и вешает на плечики, чтобы не дай бог не помялась.

Убедившись в полном соответствии своего облика незыблемым стандартам, Мэри Хортон надела черную соломенную шляпку, одним быстрым движением пришпилила ее шляпной булавкой к узлу волос, натянула черные лайковые перчатки и подтащила огромную дамскую сумку к краю туалетного столика. Открыв сумку, она методично проверила, все ли на месте: ключи, деньги, носовой платок, запасная прокладка «Котекс», ручка и записная книжка, ежедневник, удостоверение личности, кредитная карточка, водительские права, электронный пластиковый ключ от ворот парковки, английские булавки, простые булавки, коробочка с иголками и нитками, маникюрные ножницы, пилочка для ногтей, две запасные пуговицы для рубашки, отвертка, плоскогубцы, кусачки, фонарик, стальная рулетка с сантиметровыми и дюймовыми делениями, коробка патронов 38-го калибра и служебный револьвер.

Стреляла она метко. В ее обязанности сотрудника «Констебл стил энд майнинг» входило доставлять деньги из банка, и, с тех пор как она аккуратно подстрелила грабителя, удиравшего с месячной зарплатой служащих компании под мышкой, ни у одного преступника в Сиднее не хватало духа связываться с Мэри Хортон на ее пути из банка. Она отдала свой портфель столь невозмутимо, столь хладнокровно и беспрекословно, что грабитель счел себя в полной безопасности; потом, когда он повернулся и бросился бежать, она вынула из сумочки пистолет, прицелилась и спустила курок. Сержант Хопкинс, инструктор с полигона полицейского управления Нового Южного Уэльса, утверждал, что в умении молниеносно выхватить оружие и выстрелить без промаха она превосходит Сэмми Дэвиса-младшего.

Предоставленная самой себе в четырнадцатилетнем возрасте, Мэри Хортон делила комнату с еще пятью девушками в общежитии Христианского союза женской молодежи и работала продавщицей в одном из магазинов Дэвида Джонса, пока не закончила вечерние секретарские курсы. В пятнадцать лет она устроилась на работу в машинописное бюро «Констебл стил энд майнинг» и жила тогда так бедно, что каждый день носила одни и те же тщательно выстиранные и отглаженные юбку с блузкой и раз за разом штопала хлопчатобумажные чулки, покуда штопки не становилось больше, чем первоначальной ткани.

Через пять лет благодаря своей работоспособности, скромной сдержанности и незаурядному уму Мэри Хортон получила повышение и заняла должность личного секретаря Арчибальда Джонсона, финансового директора, но в течение первых десяти лет работы в компании она продолжала жить в общежитии, без конца штопать чулки и откладывать гораздо больше денег, чем тратила.

В возрасте двадцати пяти лет она обратилась к Арчи Джонсону за советом насчет выгодного вложения сбережений и к тридцати годам во много раз увеличила первоначальный капитал. Как следствие, в свои сорок три она владела домом в Артармоне, тихом пригороде, населенном людьми среднего достатка; водила очень консервативный, но очень дорогой английский «бентли» с салоном, обтянутым натуральной кожей и отделанным натуральным ореховым деревом; имела в собственности коттедж на двадцатиакровом участке побережья к северу от Сиднея и заказывала костюмы у портного, который шил для жены генерал-губернатора Австралии.

Мэри Хортон была вполне довольна собой и своей жизнью. Она наслаждалась приятными возможностями, какие дают только деньги, держалась особняком на работе и не имела иных друзей, кроме пяти тысяч книг на стенных стеллажах в своем кабинете да нескольких сотен виниловых дисков, преимущественно с записями Баха, Брамса, Бетховена и Генделя. Она любила возиться в саду и убираться в доме, никогда не смотрела телевизор и не ходила в кино, никогда не хотела завести любовника и ни разу не вступала в интимную связь с мужчиной.

Выйдя на переднее крыльцо, Мэри Хортон несколько мгновений стояла на верхней ступеньке, щурясь от яркого солнца и оценивающе оглядывая свой сад. Траву надо срочно выкосить — где этот чертов мужик, которого она наняла стричь лужайку раз в две недели по четвергам? Он уже месяц не появлялся, и зеленый бархатистый ковер начинал приобретать неряшливый вид.

«Вот досада!» — подумала она, действительно не на шутку раздосадованная.

В воздухе ощущалась странная вибрация, почти звуковая: чуть слышное «бум-бум-бум», которое проникало до самых костей и говорило сведущему жителю Сиднейского побережья, что сегодня будет очень жаркий день, один из самых жарких за столетие. Два цветущих западноавстралийских эвкалипта по обеим сторонам от ворот слабо подрагивали поникшими серповидными голубыми листьями, горестно вздыхая в знак протеста против нещадного зноя, и японские хрущики деловито шуршали и пощелкивали среди обилия удушливых желтых цветов кассии. Два ряда роскошных кустов красного олеандра тянулись вдоль мощенной камнем дорожки, ведущей от передней двери к гаражу. Мэри Хортон плотно сжала губы и зашагала по ней.

А потом началась дуэль, яростная схватка, повторявшаяся каждое утро и каждый вечер лета. Когда Мэри Хортон поравнялась с первым цветущим кустом, он принялся визжать и вопить так пронзительно, так громко, что у нее зазвенело в ушах и закружилась голова.

Бросив сумку, стянув перчатки, Мэри Хортон решительно прошагала к аккуратно свернутому кольцами зеленому садовому шлангу, выкрутила кран до упора и направила мощную струю на олеандры. По мере того как кусты насыщались живительной влагой, шум стихал, и под конец только одинокий бас-профундо, гудящий «кри-кри!», доносился из ближайшего к дому куста. Мэри мстительно погрозила ему кулаком.

— Я еще доберусь до тебя, старый пакостник, — процедила она сквозь зубы.

— Кри-и-и-и! — насмешливо откликнулась цикада-хормейстер.

Надев перчатки, подняв с земли сумку, Мэри двинулась к гаражу в мирной тишине.

С подъездной дороги было хорошо видно, какой плачевный вид приобрело некогда прелестное кирпичное бунгало миссис Эмили Паркер. Поднимая дверь гаража, Мэри неодобрительно обозрела произведенные разрушения и бросила взгляд в сторону тротуара.

Тротуары на Уолтон-стрит были чудо как хороши. Они состояли из узкой бетонной дорожки и широкой полосы тщательно ухоженного газона между ней и мостовой. На газоне через каждые тридцать футов росли огромные олеандровые деревья — одно белое, второе розовое, третье красное, четвертое розовое и так далее в той же последовательности, — являвшиеся предметом гордости всех жителей Уолтон-стрит и одной из главных причин, почему Уолтон-стрит обычно брала первый приз на ежегодном конкурсе по садоводству, проводимом газетой «Гералд».

У одного из олеандров напротив участка Эмили Паркер стояла громадная бетономешалка. Смесительный барабан медленно вращался, задевая ветви дерева, и со сливного желоба на траву стекали галлоны вязкого серого раствора. Он тяжело капал с несчастных окаменелых ветвей, медленно собирался в лужицы на газоне, выползал густыми струями на мощеный тротуар. Мэри раздраженно сжала губы в нитку. Что дернуло Эмили Паркер замазать красные кирпичные стены своего дома этой гадостью? Дело вкуса, вернее, безвкусицы, решила она.

Футах в двадцати от нее стоял на солнце молодой человек с непокрытой головой, бесстрастно наблюдая за процессом осквернения Уолтон-стрит, и Мэри Хортон ошеломленно уставилась на него.

Живи он две с половиной тысячи лет назад, Фидий и Пракситель изваяли бы с него величайшего Аполлона всех времен; и, вместо того чтобы стоять на сонной сиднейской улочке в образе простого смертного, не знающего себе цены, обреченного на тлен и забвение, он бы жил вечно в совершенных текучих линиях прохладного бледного мрамора и равнодушно смотрел каменными глазами поверх благоговейно склоненных голов людей, проходящих перед ним поколение за поколением.

Но он стоял здесь, на Уолтон-стрит, посреди загаженного бетонным раствором газона — явно один из членов строительной бригады Гарри Маркхэма, судя по рабочим шортам цвета хаки, спущенным на бедра и с подвернутыми по самые ягодицы штанинами. Кроме шортов и толстых шерстяных носков, завернутых на тяжелые неуклюжие башмаки, на нем не было ничего — ни рубашки, ни куртки, ни бейсболки.

На мгновение повернувшись к ней боком, он засиял на солнце, точно живое изваяние из чистого золота, и восхитительные линии ног заставили Мэри предположить в нем бегуна на длинные дистанции. Да, такой он был конституции — тонкокостный, худощавый, изящный, с великолепным торсом, плавно сужавшимся от широких плеч к изысканно узким бедрам.

А лицо у него — просто с ума сойти! Ну безупречно красивое: короткий прямой нос, высокие выступающие скулы, нежно очерченные губы. Крохотная складочка, тоненькая такая морщинка у левого уголка рта придавала лицу печальное выражение, по-детски невинное и потерянное. Волосы, брови и ресницы цвета спелой пшеницы золотились в солнечных лучах, а глаза были ярко-ярко-синие, как васильки.

Поймав на себе ее взгляд, он счастливо улыбнулся, и от этой улыбки у Мэри Хортон вдруг перехватило дыхание. Еще ни разу в жизни она так не задыхалась, и приведенная в ужас сознанием, что поразительная красота юноши совершенно ее зачаровала, она со всех ног бросилась к своей спасительной машине.

Она думала о нем все время, пока медленно ехала к коммерческому центру Северного Сиднея, где находилось сорокаэтажное офисное здание «Констебл стил энд майнинг». Несмотря на все усилия сосредоточить внимание на запруженной транспортом дороге и предстоящих служебных делах, Мэри снова и снова возвращалась мыслями к нему. Будь он женоподобным, будь лицо у него просто симпатичное или излучай он некие не поддающиеся определению токи животной чувственности, она бы легко забыла его, поскольку многолетняя практика самодисциплины научила ее забывать все неприятное и раздражающее. О господи, как он красив — потрясающе, божественно красив! Потом она вспомнила: Эмили Паркер сказала, что сегодня строители закончат работу. И все вокруг, подернутое дрожащим и мерцающим знойным маревом, словно немного померкло.

3

Когда Мэри Хортон уехала и садовый шланг перестал функционировать, цикада-хормейстер в своем олеандровом кусте издала низкое резонирующее «кри-кри!», и на него мгновенно откликнулась примадонна-сопрано через два куста. Один за другим вступили тенора, контральто, баритоны, сопрано, и палящее солнце зарядило маленькие переливчатые тельца насекомых столь мощной певческой энергией, что пытаться разговаривать в футе от кустов было бесполезно. Оглушительный голос хора цикад летел над населенными японскими хрущиками кустами кассии к цветущим эвкалиптам и олеандрам на улице за забором и к камфорным деревьям, растущим в ряд между задними дворами Мэри Хортон и Эмили Паркер.

Поглощенные делом рабочие замечали цикад, только когда приходилось повышать голос до крика, чтобы перекинуться несколькими словами, пока они зачерпывали мастерками бетонный раствор из большой лохани, постоянно пополняемой Тимом Мелвиллом, и бросали его — шлеп! шлеп! — на щербатые кирпичные стены бунгало старушенции. Пристройка к веранде была готова, оставалась только наружная отделка. Голые спины нагибались и выпрямлялись в свингующем ритме напряженного труда; рабочие непрерывно сновали вдоль стен дома; тела купались в горячих лучах летнего солнца; пот высыхал, не успевая собраться в капельки на атласной загорелой коже. Билл Найсмит бросал жидкий бетон на стены, Мик Девайн размазывал зеленоватые кляксы сплошным зернистым слоем, а за ним Джим Ирвин скользил взад-вперед по хлипким подмостям, разравнивая раствор легкими размашистыми движениями мастерка, оставляющего на поверхности рисунок в виде дуг и полукружий. Гарри Маркхэм, успевающий уследить за всеми, взглянул на часы и окликнул Тима.

— Эй, дружище, зайди в дом, спроси хозяйку, можно ли вскипятить чайку, — крикнул Гарри, когда завладел вниманием молодого человека.

Тим поставил тачку на боковой дорожке, взял пятилитровый жестяной котелок и коробку с чайными принадлежностями и постучал ногой в заднюю дверь, спрашивая разрешения войти.

Через несколько мгновений появилась миссис Паркер, неясная тучная фигура за сетчатой дверью.

— А, это ты, голубчик, — сказала она, открывая дверь. — Заходи, заходи! Ты, наверное, хочешь, чтобы я вскипятила чайник для этих паразитов, да? — продолжала она, зажигая сигарету и с удовольствием рассматривая Тима, щурившегося со света в полумраке.

— Да, пожалуйста, миссис Паркер, — вежливо ответил он с улыбкой.

— Ну ладно, полагаю, выбора у меня нет, коли я хочу, чтобы работу закончили до выходных. Сядь, голубчик, посиди, пока чайник греется.

Она вразвалку двигалась по кухне, с уложенными немыслимыми волнами седыми волосами, в надетом на голое тело ситцевом халате с узором из фиолетовых и желтых анютиных глазок.

— Хочешь печенюшку, голубчик? — спросила она, протягивая жестяную банку. — Здесь есть шоколадные, пальчики оближешь.

— Да, спасибо, миссис Паркер. — Тим улыбнулся и принялся шарить рукой в банке, пока не выбрал обильно политое шоколадом печенье.

Он молча сидел на стуле, а старушенция забрала у него коробку с чайными принадлежностями и засыпала добрую четверть фунта заварки в котелок. Когда чайник вскипел, она наполнила котелок до половины и снова поставила чайник на огонь. Тим же тем временем выставил на стол обколотые эмалированные кружки, бутылку молока и сахарницу.

— Ну-ка, милок, вытри руки о полотенце, будь умницей, — сказала старушенция, заметив шоколадное пятно на краю стола.

Она подошла к задней двери, высунула голову наружу и во всю силу легких гаркнула: «Перекур».

Тим налил себе кружку черного чая без молока, а потом положил столько сахара, что чай перелился через край кружки на стол. Старушенция снова охнула.

— Экий ты неряха, право слово! — Она милостиво улыбнулась. — От этих поганцев я бы такого не потерпела, но ведь ты-то иначе не можешь, правда, голубчик?

Тим тепло улыбнулся ей, взял свою кружку и вышел за дверь, а остальные мужчины начали заходить на кухню.

Они ели позади дома, сразу за углом новой пристройки. Место было тенистое и находилось достаточно далеко от мусорных баков, чтобы мухи не особо докучали, и каждый соорудил себе там из кирпичей подобие скамеечки. Камфорные деревья, растущие между задними дворами мисс Хортон и миссис Паркер, раскидывали над ними частые ветви и давали довольно густую тень, в которой приятно отдохнуть после работы на палящем солнце. Мужчины — каждый с кружкой чая в одной руке и бумажным пакетом с едой в другой — уселись, с усталым вздохом вытянув ноги и отдувая мух от лица.

Поскольку работа у них начиналась в семь и заканчивалась в три, утренний перерыв на чай они устраивали в девять, а за ланч принимались в половине двенадцатого. Первый перерыв традиционно назывался «перекуром» и продолжался полчаса. Они занимались тяжелым физическим трудом и всегда ели с огромным аппетитом, хотя это никак не сказывалось на их сухощавых мускулистых фигурах. Каждый из них начинал день в половине шестого с завтрака из горячей овсянки, яичницы из двух-трех яиц с отбивными или сосисками и нескольких чашек чая с тостами; во время перекура они поглощали приготовленные дома сэндвичи и толстые куски кекса и на ланч ели то же самое, только двойную порцию. После полудня они работали без перерывов, а в три заканчивали, засовывали рабочие шорты в свои маленькие коричневые сумки, похожие на медицинские, снова надевали рубашки с открытым широким воротом и тонкие хлопчатобумажные брюки и отправлялись в бар. Поход в бар являлся неизменной кульминацией и апофеозом каждого дня. Там, в гудящем зале, интерьером напоминающем общественный туалет, они могли расслабиться, поставив ноги на подножку барной стойки, потягивая пиво из полулитрового бокала, болтая с коллегами и друзьями-приятелями, безуспешно заигрывая с суровыми барменшами. После этого возвращение домой казалось сродни падению с небес на землю: неохотное погружение в душный мир мелочных семейных забот.

Сегодня в мужчинах чувствовалось какое-то напряженное ожидание, когда они расселись по своим местам. Мик Девайн и его закадычный дружок Билл Найсмит сидели рядом у высокого штакетника, поставив кружки на землю и разложив еду на коленях. Гарри Маркхэм и Джим Ирвин располагались напротив них, а Тим Мелвилл сидел ближе всех к задней двери дома старушенции, чтобы в случае надобности сбегать и принести что попросят. Как самый младший в бригаде, он исполнял обязанности прислужника и был у всех на побегушках. В ведомостях Маркхэма он официально числился «чернорабочим» и работал без повышения десять лет из своих двадцати пяти.

— Эй, Тим, с чем у тебя сэндвичи сегодня? — спросил Мик, выразительно подмигивая остальным.

— Да как всегда, Мик, с джемом, — ответил Тим, показывая два сложенных вместе криво отрезанных ломтя булки со стекающим по бокам густым янтарным джемом.

— А с каким джемом? — не унимался Мик, без энтузиазма разглядывая свой собственный сэндвич.

— С абрикосовым вроде.

— Хочешь махнемся? У меня с сосисками.

Тим просиял.

— С сосисками! Ой, я люблю сэндвичи с сосисками! Давай махнемся.

Обмен состоялся. Мик неловко запустил зубы в сэндвич с джемом, а Тим, не замечая ухмылок товарищей, умял сэндвич с сосисками в два счета. Он уже собирался отправить в рот последний кусок, когда Мик, трясясь от сдерживаемого смеха, схватил его за запястье.

Тим испуганно поднял голубые глаза, по-детски вопросительные и беспомощные, и уставился на него с трогательно приоткрытым ртом.

— В чем дело, Мик?

— Да ты проглотил чертов сэндвич не жуя, дружище. Он тебе хоть понравился — или ты даже не успел распробовать?

Крохотная складочка у уголка губ снова появилась, когда Тим закрыл рот и посмотрел на Мика с тревожным недоумением.

— Нормальный сэндвич, Мик, — медленно проговорил он. — По вкусу на сосиски не похоже, но так — нормальный.

Мик разразился хохотом, и в следующий миг уже все корчились от смеха, вытирая слезы, хлопая руками по ноющим бедрам, судорожно ловя ртом воздух.

— О боже, Тим, ну ты даешь! Гарри считает, ты стоишь шестьдесят центов, но я всегда говорил, что не больше десяти, а теперь окончательно в этом убедился. Ты стоишь определенно не больше десяти центов, приятель!

— Да в чем дело-то? — растерянно спросил Тим. — Чего такого я сделал? Я знаю, что не тяну на доллар, Мик. Честное слово, знаю.

— Если сэндвич и не пах сосисками, то чем он пах, Тим? — Мик широко ухмылялся.

— Ну, не знаю… — Тим сдвинул золотистые брови, напряженно соображая. — Не знаю! Просто вкус у него вроде какой-то другой.

— Может, расковыряешь оставшийся кусочек да посмотришь хорошенько, приятель?

Квадратные, красивой формы руки неловко повозились с огрызком сэндвича и разъяли его на половинки. Последний кусок сосиски расплющился в лепешку, на вид скользкую и вязкую по краям.

— Понюхай! — велел Мик, окидывая взглядом изнемогающую от смеха компанию и вытирая слезы с глаз тыльной стороной ладони.

Тим поднес кусочек хлеба к носу, ноздри у него затрепетали. Потом он опустил руку и недоуменно посмотрел на товарищей.

— Я не знаю, что это такое, — жалобно сказал он.

— Это кал, придурок! — с отвращением провозгласил Мик. — Господи, ну и тупой же ты! Неужто ты не понял, что это такое, даже когда понюхал?

— Кал? — повторил Тим, озадаченно уставившись на него. — Что такое кал, Мик?

Все снова так и покатились со смеху, а Тим сидел с зажатым в пальцах остатком сэндвича, глядя на мужчин и терпеливо ожидая, когда кто-нибудь просмеется, отдышится и ответит на вопрос.

— Кал, мальчик мой, это большой жирный кусок говна! — провыл Мик.

Тим содрогнулся, шумно сглотнул, в ужасе отбросил огрызок бутерброда в сторону и сжался в комок, судорожно сцепив руки. Все поспешно отодвинулись подальше от него, решив, что он сейчас сблеванет, но он не сблеванул, а просто сидел и смотрел на них, сокрушенный горем.

Ну вот опять. Опять он рассмешил всех, сделав какую-то глупость, но он не понимал, в чем заключалась глупость и почему все так развеселились. Отец сказал бы, что он не должен терять бдительность, что бы это ни значило. Но он не терял никакой бдительности, он просто съел сэндвич с сосисками, который оказался вовсе не сэндвичем с сосисками. Кусок говна, сказали они, но откуда ему знать, какого вкуса говно, если он никогда не ел его прежде? И что здесь смешного? Он хотел понять, он безумно хотел понять и посмеяться вместе со всеми. Но самая большая его беда заключалась в том, что он никогда не понимал ничего такого.

Большие голубые глаза Тима наполнились слезами, лицо мучительно скривилось, и он расплакался, точно малое дитя, разрыдался в голос, ломая пальцы и стараясь отодвинуться подальше от мужчин.

— Мать вашу, грязные свиньи! — проорала старушенция, гарпией вылетая из кухонной двери в желто-фиолетовом вихре анютиных глазок. Она подбежала к Тиму и потянула его за руки, окидывая яростным взглядом разом присмиревших мужчин. — Пойдем, голубчик, зайдем на минуточку в дом, я дам тебе что-нибудь вкусненькое, чтобы заесть эту гадость, — успокаивала она, ласково похлопывая его по рукам и гладя по голове. — А что касается вас, паскудники, — прошипела она, поворачиваясь к Мику столь резко, что он попятился, — то чтоб всем вам провалиться в люк и напороться задницей на хороший железный штырь! Убить вас мало за такие дела, мерзавцы толстокожие! Вы бы лучше поторопились закончить работу сегодня, Гарри Маркхэм, или она вообще останется незаконченной! Я видеть вас больше не желаю!

Продолжая возмущенно кудахтать и ласково ворковать, она увела Тима в дом, оставив мужчин стоять и растерянно переглядываться.

Мик пожал плечами.

— Чертовы бабы! — буркнул он. — Никогда еще не встречал ни одной с чувством юмора. Ну ладно, давайте действительно заканчивать работу. Мне тоже уже все осточертело.

Миссис Паркер привела Тима на кухню и усадила на стул.

— Простачок ты несчастный! — сказала она, направляясь к холодильнику. — Не понимаю, что за удовольствие находят мужики в издевательствах над дурачками и собаками. И ржут себе, и гогочут во все горло — ах, как смешно! Я бы испекла им огромный шоколадный торт да обмазала его говном, раз их это так забавляет. Тебя, бедняжку, даже не вырвало, но они блевали бы целый час, герои хреновы! — Она повернулась к Тиму и сразу смягчилась, поскольку он все еще плакал крупными слезами, икая и горестно шмыгая носом. — Ну, ну, прекрати! — сказала старуха, вынимая из коробки салфетку и беря его за подбородок. — Высморкайся-ка, детка.

Тим послушно высморкался, а потом покорно терпел, пока миссис Паркер грубовато вытирала ему лицо.

— Господи, какая красота пропадает! — пробормотала она, глядя на него. Потом бросила грязную салфетку в мусорное ведро и пожала плечами. — Ну да ладно, так уж устроена жизнь. Никто не может иметь все, даже самые богатые и лучшие из нас, правда, голубчик? — Она потрепала Тима по щеке морщинистой жилистой рукой. — Ну, чего ты хочешь, голубчик, — мороженое с шоколадным сиропом или большой кусок джемового пудинга с холодным банановым кремом?

Он перестал шмыгать носом и лучезарно улыбнулся.

— Ой, джемовый пудинг, пожалуйста, миссис Паркер! Я обожаю джемовый пудинг с холодным банановым кремом!

Пока он запихивал в рот огромные ложки пудинга, она сидела напротив него за столом, ворчливо призывая не торопиться и не забывать о приличных манерах.

— Жуй с закрытым ртом, голубчик. Противно смотреть, как человек гоняет в разинутом рту полупрожеванное месиво. И убери локти со стола, будь умницей.

4

Мэри Хортон поставила машину в гараж в половине седьмого вечера такая усталая, что колени у нее дрожали, пока она шла несколько футов до входной двери. Она весь день работала буквально на износ и преуспела в своих стараниях настолько, что все чувства в ней притупились, кроме усталости. Дом миссис Паркер был явно закончен: красные кирпичные стены полностью скрылись под слоем влажной зеленовато-серой штукатурки. Едва она затворила за собой входную дверь, зазвонил телефон, и она подбежала взять трубку.

— Мисс Хортон, это вы? — продребезжал в трубке соседкин голос. — Это миссис Паркер, милочка. Могу я попросить вас об одном одолжении?

— Конечно.

— Мне сейчас нужно уехать. Сын позвонил из Центральной, и мне нужно поехать забрать его. Рабочие сегодня все закончили, но на заднем дворе осталось полно мусора, и Гарри обещал вернуться и все убрать. Вы не проследите за ними?

— Конечно.

— Спасибо, голубушка! До завтра.

Мэри раздраженно вздохнула. Сейчас ей хотелось только одного: сесть в мягкое кресло у венецианского окна, положив ноги повыше, выпить предобеденный коктейль да почитать, по обыкновению, «Сидней морнинг гералд». Она прошла через гостиную и устало открыла бар. Вся посуда для алкогольных напитков у нее была фирмы «Уортфорд», изысканно-изящная, и Мэри взяла с полированной полочки бокал на длинной ножке. Она любила разбавленный шерри, который смешивала с половиной бокала сухого амонтильядо, добавляя немного очень сладкого шерри. Закончив ритуальное действо, она прошла с бокалом через кухню на заднюю террасу.

Дом у нее был спроектирован лучше, чем у миссис Паркер. Вместо задней веранды здесь был изрядно приподнятый над землей прелестный просторный патио, вымощенный плитами песчаника, с трех сторон спускающийся террасами, оформленными в виде каменного сада, с высоты пятнадцати футов к лужайке, наполовину покрытый навесом из густо увитых виноградной лозой и глицинией шпалер и потому прохладный в летнюю жару. Летом Мэри отдыхала здесь под зеленой сенью, защищавшей от солнца, а зимой сидела под голыми кривыми ветвями, нежась в теплых солнечных лучах. Весной глициния цвела восхитительно красивыми сиреневыми соцветиями, и поздним летом и осенью со шпалер свисали тяжелые гроздья винограда, красные, белые и лиловые.

Мэри в своих аккуратных черных туфлях бесшумно прошла по плитам песчаника: она всегда двигалась по-кошачьи мягкой поступью и любила приближаться к людям неслышно, чтобы оказаться рядом, прежде чем ее заметят. Иногда очень полезно заставать людей врасплох.

В дальнем конце патио находилась выкрашенная белой краской кованая железная оградка с узором в виде виноградных гроздей: по два-три фута с одной и другой стороны от ступенек, ведущих на широкую лужайку внизу. Мэри, по обыкновению, тихо стояла возле нее, поставив бокал на поручень, и смотрела на задний двор миссис Паркер.

Угасающее солнце спускалось к западному горизонту перед ней, и, будь она натурой более впечатлительной и восприимчивой к прекрасному, открывавшийся вид поверг бы ее в благоговейный трепет. Между задней террасой и Голубыми горами в двадцати милях от нее ничто не заслоняло панорамы, даже холмы Райда не мешали взору, но скорее придавали пейзажу дополнительную выразительность, подчеркивая эффект перспективы. После полудня температура воздуха держалась далеко за сто градусов и даже к вечеру не слишком понизилась, так что сейчас ни единое облачко не омрачало великолепного закатного неба. Но сам свет заходящего солнца был восхитителен, густожелтый, с бронзовым отливом: в нем все зеленое казалось еще зеленее, а все остальное приобретало янтарный оттенок. Мэри прикрыла глаза ладонью и оглядела задний двор миссис Паркер.

Молодой человек, которого она видела утром, сметал цементную пыль к куче строительного мусора, наклонив золотоволосую голову с предельно сосредоточенным видом человека, предпочитающего полностью отдаваться любому, даже такому нехитрому, занятию. Он был по-прежнему полуобнажен и по-прежнему прекрасен — возможно, сейчас, в меркнущих солнечных лучах, даже прекраснее, чем при резком свете раннего утра. Забыв о коктейле, Мэри стояла, потерянная в своем одиночестве, и смотрела на него, не отдавая себе отчета в своих чувствах, не сознавая, что опять оказалась во власти эмоций, чуждых ее природе, не испытывая ни вины, ни смущения. Она просто смотрела на него.

Закончив подметать, он поднял голову, увидел ее и весело помахал рукой, а потом скрылся из вида. Мэри вздрогнула с подпрыгнувшим к самому горлу сердцем, а в следующий момент, еще не успев ни о чем толком подумать, прошла к ряду камфорных деревьев между участками и пролезла в дыру в штакетнике.

Молодой человек, видимо, закончил свою работу, ибо в руке он держал рабочую сумку и вытаскивал из нее повседневную одежду.

— Привет. — Он улыбнулся так, словно понятия не имел о своей красоте и впечатлении, которое она неминуемо производит на окружающих.

— Привет, — без улыбки ответила Мэри. Она почувствовала влагу на руке и, глянув вниз, увидела, что шерри переливается через край забытого бокала.

— Вы проливаете свое питье, — заметил он.

— Да, глупо с моей стороны, — через силу выдавила она, пытаясь придать лицу приятное выражение.

Он не ответил, но стоял и с улыбкой смотрел на нее ясным заинтересованным взглядом.

— Не хотите немного подзаработать? — наконец спросила Мэри, пытливо глядя на него.

— А? — Он недоуменно приподнял брови.

Она покраснела, и ее темные глаза приобрели чуть ироничное выражение.

— У меня лужайка совсем заросла, а мой газонокосильщик не появлялся уже месяц и вряд ли появится еще когда-нибудь. Я очень горжусь своим садом, и мне больно видеть его в таком запущенном состоянии, но найти газонокосильщика чрезвычайно трудно. Увидев, что вы сверхурочно работаете здесь в пятницу, я подумала, может, вы не прочь немного подзаработать. Вы сможете прийти завтра и подстричь мою лужайку? Трактор-газонокосилка у меня есть, поэтому речь идет скорее о трате времени, нежели физических усилий.

— А? — повторил он, по-прежнему улыбаясь, но уже не так широко.

Мэри раздраженно передернула плечами.

— Ох, бога ради! Если вам не нужна работа, так и скажите! Я просто хотела узнать, не согласитесь ли вы подстричь мою лужайку завтра. Я заплачу больше, чем платит мистер Маркхэм.

Он подошел к дыре в заборе и с любопытством заглянул к ней во двор, а потом кивнул.

— Да, траву действительно надо выкосить. Я могу сделать это для вас.

Мэри пролезла обратно сквозь щель в штакетнике и повернулась к молодому человеку.

— Спасибо. Я вам очень признательна и щедро вознагражу вас за труды. Подходите завтра утром к задней двери, и я дам вам необходимые инструкции.

— Хорошо, миссис, — серьезно сказал он.

— Не хотите узнать мое имя? — спросила она.

— Хочу, пожалуй, — улыбнулся он, словно забавляясь.

Задетая за живое этой постоянной тихой веселостью, она снова залилась краской.

— Меня зовут мисс Хортон! — отрывисто сказала она. — А как вас зовут, юноша?

— Тим Мелвилл.

— Итак, увидимся завтра утром, мистер Мелвилл. До свидания и спасибо вам.

— Пока-пока, — улыбнулся он.

Когда она, поднявшись по ступенькам патио, обернулась и посмотрела во двор миссис Паркер, молодого человека там уже не было. Шерри тоже не было: она пролила все до последней капли, когда ненароком перевернула бокал, спеша скрыться от невинного синего взгляда.

5

Отель «Сисайд» пользовался славой лучшего питейного заведения у жителей Рэндвика. Люди приезжали сюда со всех концов обширных сиднейских предместий: из самого Рэндвика, а также из Куджи, Кловелли и даже Марубры. Здесь подавали великолепное охлажденное пиво, и места на всех хватало, но, чем бы ни объяснялась популярность «Сисайда», здесь всегда царила веселая шумная атмосфера, создаваемая любителями пива. Здание в несколько этажей с белоснежными оштукатуренными стенами и рядом мавританских арок по фасаду походило на огромную гасиенду. Оно стояло на высоте двухсот футов над океаном и менее чем в полумиле от него, и оттуда открывался чудесный вид на Куджи-Бич, один из малых серфинг-пляжей восточных предместий Сиднея. Большинство посетителей располагались не в помещении главного бара, а на длинной красной веранде, с трех часов пополудни погруженной в густую тень. Здесь было идеальное место, чтобы посидеть и выпить жарким вечером, поскольку солнце садилось за холмами позади бара и со сверкающего синего океана через открытое пространство пляжа тянул легкий бриз.

Рон Мелвилл стоял на веранде с двумя своими добрыми приятелями, поглядывая то на часы, то на пляж далеко внизу. Тим опаздывал: дело уже шло к восьми часам, а он должен был появиться здесь в половине седьмого, самое позднее. Рон скорее досадовал, чем волновался, ибо на основании долгого опыта давно понял, что волноваться за Тима — только приближать ранний инфаркт.

Короткие сиднейские сумерки уже сгустились, и араукарии, растущие вдоль вымощенного плитами песчаника променада, изменили цвет с темно-зеленого на черный. Начинался прилив, и волны прибоя с глухим рокотом набегали далеко на отлогий песчаный берег, растекаясь пенной пеленой, и тени удлинялись, подползая все ближе к воде. Автобусы спускались с холма рядом с пляжным парком, автобусная остановка находилась на углу далеко внизу. Когда очередной автобус, взвизгнув шинами, затормозил у остановки, Рон всмотрелся в вереницу выходящих пассажиров, ища взглядом желтоволосую голову Тима, а увидев ее, сразу отвернулся.

— Тим приехал — пойду возьму ему пива. Еще по кружечке? — небрежно спросил он.

Когда он вышел из бара, уличные фонари уже зажглись и Тим стоял рядом с приятелями Рона, широко улыбаясь.

— Привет, па, — радостно поздоровался он.

— Здорово, дружок. Где тебя носило? — раздраженно осведомился отец.

— Нужно было закончить работу. Гарри не хотел возвращаться в понедельник.

— Ладно, сверхурочные нам не помешают.

— Я получил еще одну работу, — важно сообщил Тим, беря у отца кружку и осушая залпом. — Ух, здорово! Можно мне еще кружечку, па?

— Подожди минутку. Какую такую работу?

— А, это! Соседка хочет, чтобы я подстриг у нее лужайку завтра. Соседка миссис, у которой мы работали сегодня.

Керли Кэмбелл захихикал.

— А ты спросил, где надо подстригать, Тим? Внутри или снаружи?

— Заткнись, Керли, болван несчастный, — раздраженно проворчал Рон. — Ты же знаешь, Тим не понимает такого рода шуток!

— Лужайка у нее совсем заросла, надо подстричь, — объяснил Тим.

— Ты взялся сделать это, Тим? — спросил Рон.

— Да, завтра утром. Она обещала заплатить, и я подумал, ты не будешь против.

Рон цинично взглянул на изысканно-красивое лицо сына. Если дамочка имеет какие-то виды на Тима, то через пять минут общения с ним ее планы пойдут прахом. Ничто не остужало пыл женщин быстрее, чем открытие, что Тим слабоумный, а если даже это их не останавливало, они скоро убеждались в бесполезности любых попыток соблазнить Тима, поскольку малый понятия не имел, что делать с женщинами и чего они от него хотят. Рон научил сына спасаться бегством, как только женщина приходит в излишне возбужденное состояние или пытается с ним заигрывать. Тим легко поддавался внушению и в силу своей впечатлительности боялся всего, чего его учили бояться.

— Можно мне еще пива, па? — снова спросил Тим.

— Ладно, сынок. Пойди попроси у Флори еще кружку. Полагаю, ты ее заслужил.

Керли Кэмбелл и Дейв О’Брайан проводили взглядом высокую стройную фигуру, скрывшуюся под аркой.

— Я тебя уже двадцать лет знаю, Рон, — сказал Керли, — а все не могу понять, в кого Тим такой красавчик.

Рон ухмыльнулся.

— Сам не знаю, дружище. Видать, он пошел в какого-то далекого предка, о котором мы слыхом не слыхивали.

Отец и сын Мелвиллы покинули «Сисайд» незадолго до девяти и скорым шагом прошли мимо стадиона «Куджи овал» к ряду ярко освещенных молочных баров, увеселительных заведений и винных магазинов в дальнем конце пляжного парка. Срезая путь с Арден-стрит на Серф-стрит, Рон быстро провел сына мимо них, чтобы вожделение, неизменно появлявшееся во взглядах торчащих там уличных девок и проституток при виде Тима, не успело разгореться в полную силу.

Дом Мелвиллов стоял на Серф-стрит, но не в шикарном квартале на вершине холма, где жил известный жокей Нобби Кларк. Они поднялись по невероятно крутому склону легко, ни один из них даже не запыхался, поскольку оба были строительными рабочими и находились в великолепной физической форме. На полпути вниз по другому склону, в лощине между дорогим кварталом и следующим горбом дороги на Ковелли, они свернули в боковую калитку, ведущую на участок с самым заурядным кирпичным дуплексом.

Женская половина семьи уже давно поужинала, но, когда Рон и Тим вошли в заднюю дверь, Эсме Мелвилл вышла из гостиной и встретила их на кухне.

— Ваш ужин пришел в негодность, — сообщила она без особого возмущения.

— Да брось, Эс, ты всегда так говоришь, — ухмыльнулся Рон, садясь за кухонный стол. — Что у нас сегодня?

— Можно подумать, тебе не все равно, когда ты наберешься пива, — едко заметила Эсме. — Сегодня пятница, балбес! Что ты всегда ешь по пятницам? У меня рыба с жареной картошкой от Даго, как обычно.

— Ой, отлично! Рыба с жареной картошкой! — просияв, воскликнул Тим. — Здорово, мам! Я люблю рыбу с жареной картошкой!

Мать ласково улыбнулась и пятерней взъерошила его густые волосы — единственное проявление нежности, которое она себе позволяла.

— Что бы я тебе ни дала, милый, ты в любом случае скажешь, что это твое любимое блюдо. Вот, ешь.

Она со стуком поставила перед мужчинами тарелки, с верхом наполненные запеченной в кляре жирной рыбой и размякшим, нисколько не хрустящим картофелем фри, и ушла обратно в гостиную, где по телевизору в который уже раз показывали сериал «Коронэйшн-стрит». Представленная там жизнь английского рабочего класса поражала воображение; Эсме обожала сериал и часто сидела перед телевизором, думая о своем славном большом доме, чудесной погоде, теннисе, пляже и от всего сердца жалея обитателей Коронэйшн-стрит. Если уж быть представителем рабочего класса, то только в Австралии.

Тим не рассказал родителям о сэндвиче с калом, поскольку уже напрочь про него забыл. Управившись с ужином, они с отцом оставили пустые тарелки на столе и прошли в гостиную.

— Ну ладно, Эсме, сейчас время крикетного обзора, — сказал Рон, переключая канал.

Жена вздохнула.

— Жаль, вы не задержались подольше, тогда я бы посмотрела фильм с Джоан Кроуфорд или еще что-нибудь интересное вместо твоего бесконечного спорта, спорта, спорта!

— Ну, если Тим найдет еще какую-нибудь дополнительную работу, дорогая, я куплю тебе отдельный телевизор, — пообещал Рон, скидывая ботинки и вытягивась во весь рост на диване. — Где Дони?

— Гуляет с каким-нибудь парнем, наверное.

— С кем на сей раз?

— Откуда же мне знать, милый? Я за нее никогда не волнуюсь, она у нас слишком умна, чтобы вляпаться в неприятности.

Рон взглянул на сына.

— Ну не обидно ли, как порой складывается жизнь, Эс? У нас самый красивый мальчик во всем Сиднее, но он умственно отсталый, и еще у нас Дони. Тим умеет лишь написать свое имя да сосчитать до десяти, а Дони такая умная, что может закончить университет с золотой медалью, даже не учась.

Эсме взяла вязанье и печально посмотрела на Рона. Да, он переживает, бедный старый Рон, но он по-своему хорошо относится к Тиму, приглядывает за ним, не притесняя и не обращаясь как с младенцем. Разве он не позволяет мальчику выпивать с ним, разве не настоял на том, чтобы Тим сам зарабатывал на жизнь, как нормальный парень? Оно и правильно, ведь они с Роном уже не молоды. Рону почти семьдесят, а она всего на полгода младше. Вот почему Тим родился слабоумным, сказали врачи. Сейчас ему двадцать пять, и он у них первенец. Им с Роном было далеко за сорок, когда он родился. Врачи сказали, дело в угасании функции яичников. А через год родилась Дони, совершенно нормальная. Ничего удивительного, сказали врачи, у старородящих первый ребенок обычно самый проблемный.

Эсме остановила взгляд на Тиме, сидевшем у дальней стены в своем кресле, расположенном ближе всех прочих к телевизору: он, как маленький ребенок, любил сидеть прямо напротив экрана. Вот он сидит там, самый красивый, самый добрый мальчик на свете, с сияющими глазами аплодируя каждой перебежке. Она вздохнула, в миллионный раз задаваясь вопросом, что с ним будет, когда они с Роном умрут. Дони придется заботиться о нем, разумеется. Она нежно любит брата, но однажды, понятное дело, ей надоест учиться и захочется выйти замуж — а согласится ли ее муж терпеть в доме человека вроде Тима? Эсме сильно в этом сомневалась. Кому нужен взрослый пятилетний ребенок, если он не своя кровь и плоть?

6

В субботу погода стояла такая же ясная и жаркая, как в пятницу, и Тим вышел из дома в шесть утра, одетый в футболку с коротким рукавом, сшитые на заказ шорты и гольфы. Поутру мать всегда выдавала ему одежду, готовила завтрак, укладывала в сумку еду на день и проверяла, на месте ли чистые рабочие шорты и достаточно ли у него денег на случай непредвиденных расходов.

Тим постучал в дверь Мэри Хортон ровно в семь, когда она еще крепко спала. Она босиком прошлепала по дому, кутаясь в темно-серый халат, накинутый поверх белой хлопчатобумажной пижамы, и раздраженно смахивая с лица пряди волос.

— О господи, вы всегда являетесь в семь утра? — пробормотала она, усиленно моргая в попытке прогнать сон.

— Мой рабочий день начинается в семь, — улыбаясь, ответил он.

— Ладно, раз уж вы здесь, я покажу вам, что надо делать, — решила Мэри и повела молодого человека вниз по ступенькам патио и через лужайку к маленькой папоротниковой оранжерее.

Папоротники скрывали тот факт, что на самом деле сооружение служило для хранения садового инвентаря, инструментов и удобрений. Маленький трактор последней модели стоял за дверью, накрытый брезентом на случай, если протечет крыша, которая, разумеется, не протекала, поскольку принадлежала Мэри Хортон.

— Вот трактор, косилка к нему уже прицеплена. Вы умеете управлять таким?

Тим снял брезент и нежно провел рукой по блестящему корпусу машины.

— Ой, это просто чудо!

Мэри подавила раздражение.

— Чудо или нет, вы умеете управлять трактором, мистер Мелвилл?

Синие глаза уставились на нее с выражением недоуменного изумления.

— Почему вы все время называете меня «мистер Мелвилл»? — спросил молодой человек. — Мистер Мелвилл — это мой отец! А я просто Тим.

«Господи, да он совсем ребенок!» — подумала она, а вслух произнесла:

— Ладно, разбирайтесь с ним сами. Если вам что-нибудь понадобится, постучите в заднюю дверь.

— Хорошо, миссис, — весело сказал он, улыбаясь.

— Я не миссис! — резко указала она. — Меня зовут Хортон. Мисс Хортон!

— Хорошо, мисс Хортон, — радостно поправился он, нисколько не смутившись.

Ко времени возвращения в дом Мэри уже полностью проснулась и отказалась от мысли урвать еще два-три часа для сна. Через минуту парень заведет трактор, и тогда уже не поспишь. В доме, оборудованном системой центрального кондиционирования, было всегда прохладно и сухо, независимо от температуры и влажности воздуха снаружи, но, приготовив чай с тостами, Мэри решила, что приятно будет позавтракать на террасе, присматривая за новым садовником.

Она вышла с маленьким подносом из задней двери, уже одетая в свою домашнюю выходную униформу: темно-серое хлопчатобумажное платье, столь же ладное, аккуратное и безупречно чистое, как и все, что ее окружало. Волосы, которые она на ночь заплетала в косу, были уложены в узел на затылке. Мэри никогда не носила шлепанцев или сандалий, даже в своем коттедже под Госфордом. Она полностью одевалась, как только вставала с постели, а принятая у нее форма одежды обязательно включала эластичные чулки и черные туфли.

Косилка ровно гудела на заднем дворе уже минут двадцать, когда Мэри села за белый кованый столик у ограды и налила себе чашку чая. Тим работал в дальнем конце двора, где участок шел под уклон к глиняному карьеру. И работал он так же медленно и методично, как на Гарри Маркхэма: всякий раз слезал с трактора, когда заканчивал выкашивать полосу, и убеждался, что следующая полоса не пойдет внахлест. Мэри жевала тосты и прихлебывала чай, не сводя взгляда с фигуры вдали. Не имея склонности к самоанализу или хотя бы к поверхностному самонаблюдению, она не задавалась вопросом, почему неотрывно смотрит на молодого человека. Она довольствовалась сознанием, что очарована его красотой, и ни на миг не допускала мысли о каком-либо сексуальном интересе к нему.

— Доброго вам утречка, мисс Хортон! — раздался сиплый голос миссис Паркер, а в следующий миг старушенция в своем цветастом халате плюхнулась в свободное кресло.

— Здравствуйте, миссис Паркер. Не желаете ли чашечку чая? — довольно холодно промолвила Мэри.

— Спасибо, голубушка, с удовольствием. Нет, не вставайте. Я сама найду чашку.

— Нет, пожалуйста, не надо. Мне все равно нужно заварить еще чая.

Когда она вернулась в патио с чайником свежезаваренного чая и тостами, миссис Паркер сидела, подперев подбородок ладонью, и смотрела на Тима.

— Вы правильно сделали, что попросили Тима подстричь лужайку. Ваш-то работничек, я заметила, уже давно не появлялся. У меня, слава богу, таких проблем нет. Один из моих сыновей всегда приезжает стричь мою лужайку, но у вас ведь нет сына.

— Ну, вчера я выполнила вашу просьбу и проверила, убрали ли строители мусор. Тогда-то я и встретила Тима, которого, похоже, оставили одного прибираться на участке. Он с благодарностью принял мое предложение подзаработать.

Миссис Паркер пропустила мимо ушей последнюю фразу.

— Эти мерзкие поганцы в своем репертуаре! — раздраженно прорычала она. — Мало того что они отравляют бедняжке жизнь в течение дня, так они еще убегают в бар, сваливая на него всю грязную работу! Они имели наглость заявить мне, что вернутся все вместе, чтобы убрать мусор. Мне страсть как хочется вычесть пару сотен долларов из счета мистера Маркхэма!

Мэри поставила чашку на стол и недоуменно посмотрела на миссис Паркер.

— Что вас так возмущает, миссис Паркер?

Желтые и фиолетовые цветы на пышной груди миссис Паркер заходили ходуном.

— Да как же тут не возмущаться? Ох, я забыла, мы же не виделись вчера вечером и я не рассказала вам, какую гнусную шутку сыграли эти сволочи с бедным малым! Иногда я готова поубивать всех мужиков на свете! В них нет ни капли жалости или сочувствия к убогому, если, конечно, он не пьянчуга или не конченый неудачник вроде них самих. Но к человеку вроде Тима, который усердно работает и не падает духом, они не испытывают ни малейшего сострадания. Держат его за мишень для насмешек, за мальчика для битья, а бедный простачок по недоумию своему даже не понимает этого! Ну разве он виноват, что родился умственно отсталым? Хотя страшно жаль, правда? Подумать только: такой красивый мальчик — и слабоумный! До слез обидно! Ну ладно, сейчас я расскажу вам, какую пакость они учинили бедолаге вчера во время перекура…

Гнусавым сиплым голосом с подвыванием миссис Паркер принялась рассказывать мерзкую историю, но Мэри слушала вполуха, не сводя глаз с наклоненной золотоволосой головы в дальнем конце двора.

Накануне вечером перед сном она перерыла все свои книжные полки в поисках похожего лица.

«Может, Боттичелли?» — подумала она, но, найдя несколько репродукций Боттичелли в одной из книг, презрительно забраковала художника.

Эти лица слишком нежные, слишком женственные, с легким налетом лукавства и хитрости. В конце концов Мэри оставила поиски, глубоко неудовлетворенная. Только в древнегреческих и древнеримских статуях она обнаружила некое сходство с Тимом — возможно, потому, что такого рода красота лучше воплощалась в камне, чем на холсте. Он был трехмерным созданием. И она горько пожалела, что ее бесталанные руки не наделены даром скульптора, чтобы увековечить его прекрасный образ.

Мэри испытывала ужасное, невыносимое разочарование и острое желание расплакаться; она почти забыла о присутствии миссис Паркер. Для нее стало настоящим ударом открытие, что за этим трагическим ртом и мечтательными блуждающими глазами кроется пустота, что искра сознания погасла в Тиме задолго до того, как он мог бы пережить трагедию или тяжелую потерю. Он был ничем не лучше кошки или собаки, которых держат потому, что они приятны для взора и слепо преданы своему хозяину. Но они лишены способности мыслить, разумно отвечать и вызывать трепетный отклик в другом жаждущем общения уме. Животное может лишь сидеть рядом, улыбаясь и любя. Как и Тим, Тим-дурачок. Когда бедняге обманом скормили кусок кала, его не вырвало, как случилось бы с любым разумным существом; он просто заплакал, как заскулила бы обиженная собака, и снова счастливо заулыбался при виде лакомства.

Бездетная, не знавшая любви, никогда не испытывавшая на себе ничьего смягчающего влияния Мэри Хортон не имела эмоциональных критериев для оценки нового, пугающего образа безмозглого Тима. Столь же неполноценная эмоционально, как он интеллектуально, она не понимала, что Тима можно любить именно потому, что он умственно отсталый, а в первую очередь — вопреки этому. Поначалу она смотрела на него такими глазами, какими, наверное, Сократ смотрел на Алкивиада: стареющий, обделенный любовью философ, встретивший юношу непревзойденной физической и интеллектуальной красоты. Она воображала, как познакомит Тима с Бетховеном и Прустом, как разовьет безыскусный молодой ум, научив понимать и любить музыку, литературу, изобразительное искусство, — и в конечном счете он станет внутренне так же прекрасен, как внешне. Но он оказался слабоумным — убогим дурачком.

Для обозначения таких существовало едкое образное выражение, отдающее простецкой грубоватостью, характерной для австралийцев: они перевели умственные способности в денежные единицы и оценивали первые во вторых. Умственно неполноценный человек «не тянул на доллар», его интеллект оценивался в центах: он мог стоить девяносто центов или девять центов, но все равно не тянул на доллар.

Миссис Паркер не замечала, что Мэри ее почти не слушает, и продолжала радостно болтать о бессердечии мужчин, пить чай чашку за чашкой и отвечать на собственные вопросы, когда Мэри молчала. Наконец она встала с кресла и попрощалась.

— Ну, всего доброго, милочка, и спасибо за чай. Если у вас в холодильнике не найдется для него ничего вкусненького, пришлите мальчика ко мне, я его покормлю.

Мэри рассеянно кивнула. Гостья скрылась из вида, спустившись по ступенькам, а она вернулась к созерцанию Тима. Взглянув на часы и увидев на них без малого девять, она вспомнила, что рабочие, работающие на открытом воздухе, любят пить чай в девять. Она вошла в дом, заварила свежий чай, вынула из холодильника замороженный шоколадный кекс и, когда он оттаял, полила его свежевзбитыми сливками.

— Тим! — крикнула она, поставив поднос на столик под виноградными лозами. Солнце уже выползало из-за крыши, и за столиком у ступенек становилось слишком жарко.

Он поднял голову, помахал рукой и мгновенно заглушил двигатель трактора, чтобы услышать, что она скажет.

— Тим, иди выпей чашку чая!

Он расплылся в улыбке, с выражением щенячьего восторга на лице соскочил с трактора, бросился вверх по двору, нырнул в папоротниковую оранжерею, а мгновение спустя выбежал оттуда с коричневым пакетом в руках и взлетел на террасу, прыгая через ступеньку.

— Спасибо, что позвали меня, мисс Хортон, я не следил за временем, — радостно выпалил он, садясь в кресло, на которое она указала, и устремляя на нее взгляд в ожидании, когда она разрешит начать.

— А ты умеешь определять время по часам, Тим? — спросила Мэри, удивляясь мягкости своего тона.

— Да в общем-то нет. Я знаю, когда время идти домой: когда большая стрелка на самом верху, а маленькая на три черточки ниже. Три часа. Но у меня нет своих часов: папа говорит, я их потеряю. Да они мне не особо-то и нужны. Кто-нибудь всегда говорит мне время — ну там, когда пора готовить чай для перекура, или есть ланч, или идти домой. Я ведь слабоумный, но все это знают, так что мне часы ни к чему.

— Да, пожалуй, — печально согласилась Мэри. — Ешь кекс, Тим, хоть весь целиком.

— Ой, здорово! Я люблю шоколадный кекс, особенно когда на нем так много крема! Спасибо, мисс Хортон.

— Ты какой чай пьешь, Тим?

— Без молока и много сахара.

— Много — это сколько ложек?

Он поднял измазанное кремом лицо и посмотрел на нее, хмуря брови.

— Черт, я не помню. Я просто кладу сахар в чашку, пока чай не проливается на блюдце, и тогда я понимаю, что в самый раз.

— Ты когда-нибудь ходил в школу, Тим?

— Недолго. Но мне учеба не давалась, и потому меня оттуда забрали. Я сидел дома и присматривал за мамой.

— Но ты же понимаешь, что тебе говорят, и ты самостоятельно управляешься с трактором.

— Некоторые вещи делать легко, а вот читать и писать страшно трудно, мисс Хортон.

Неожиданно для себя Мэри, стоявшая рядом с ним и мешавшая ложечкой чай, погладила Тима по голове.

— Ладно, Тим, это не имеет значения.

— Вот и мама так говорит.

Он умял весь кекс, потом вспомнил про свой сэндвич и съел его тоже, запив все тремя большими чашками чая.

— Ну вообще, мисс Хортон, просто супер! — выдохнул он, блаженно улыбаясь.

— Меня зовут Мэри. Говорить «Мэри» гораздо проще, чем «мисс Хортон», — ты не находишь? Почему бы тебе не называть меня Мэри?

Он с сомнением посмотрел на нее.

— А вы думаете, так правильно? Папа говорит, старых людей нужно называть только «мистер», «миссис» или «мисс».

— Иногда позволительно и по имени, как принято между друзьями.

— А?

Она попыталась еще раз, мысленно исключив все многосложные слова из своего словаря.

— Я не такая уж и старая, Тим. Просто у меня седые волосы, и потому я кажусь старше своих лет. Вряд ли твой папа станет возражать, если ты будешь называть меня Мэри.

— А разве ваши седые волосы не означают, что вы старая, Мэри? Я всегда думал, что только старики седые! У папы седые волосы, и у мамы тоже, а я точно знаю, что они старые.

«Ему двадцать пять, — подумала она, — следовательно, его родители не намного старше меня».

Вслух же она сказала:

— Ну, я моложе твоих родителей, а значит, еще не очень старая.

Тим поднялся на ноги.

— Ладно, пойду работать дальше. Лужайка у вас огроменная, Мэри. Надеюсь, я успею закончить вовремя.

— Если даже не успеешь, не страшно: ведь есть много других дней. Ты сможешь прийти и закончить работу в другой раз, коли захочешь.

Тим серьезно обдумал проблему.

— Я бы хотел еще прийти к вам, если папа разрешит. — Он улыбнулся. — Ты мне нравишься, Мэри, нравишься больше, чем Мик, Гарри, Джим, Керли и Дейв. Ты мне нравишься больше всех, кроме папы, мамы и моей Дони. Ты хорошенькая, и у тебя чудесные белые волосы.

Мэри справилась с доброй сотней не поддающихся определению чувств, нахлынувших на нее со всех сторон, и через силу улыбнулась.

— Спасибо, Тим, ты очень любезен.

— Да не за что, — беззаботно бросил он и запрыгал вниз по ступенькам, приставив ладони торчком к вискам и отклячив задницу. — Вот так я изображаю кролика! — крикнул он с лужайки.

— Очень похоже, Тим. Я поняла, что это кролик, едва ты начал прыгать, — ответила Мэри. Она собрала посуду со стола и отнесла в дом.

Общение на детсадовском уровне давалось ей страшно тяжело: Мэри Хортон не имела дела с детьми со времени, когда сама вышла из детского возраста, и в любом случае всегда была взрослой не по годам. Но у нее хватило чуткости понять, что Тима легко обидеть и с ним надо следить за своими словами, сохранять самообладание, сдерживать раздражение и что, если она даст волю своему острому языку, он поймет смысл сказанного, пусть не произнесенные слова. Вспомнив, как она резко заговорила с ним накануне, когда решила, что он нарочно прикидывается бестолковым, Мэри расстроилась. Бедный Тим, совершенно не сведущий в нюансах и подспудных течениях взрослого разговора и такой ранимый. Он проникся к ней симпатией, он считал ее хорошенькой, потому что у нее седые волосы, как у мамы с папой.

Откуда у него такая печальная складка у рта, если он так мало знает и так ограничен в своих возможностях?

Мэри вывела машину из гаража и поехала в супермаркет купить продуктов к ланчу: в доме у нее не осталось ничего вкусного для Тима. Шоколадный кекс хранился на случай неожиданного прихода гостей, а сливки по ошибке оставил молочник. Тим, она знала, принес свой ланч, но, может, у него с собой недостаточно, чтобы наесться досыта, или он обрадуется чему-нибудь вроде гамбургеров или хот-догов, любимой праздничной пище детей.

— Ты когда-нибудь ловил рыбу, Тим? — спросила она за ланчем.

— О да, я люблю ловить рыбу, — ответил он, принимаясь за третий хот-дог. — Папа иногда берет меня на рыбалку, когда не очень занят.

— А он часто занят?

— Ну, он ходит на скачки, на крикет, на футбол и на все такое прочее. Я с ним не хожу, потому что в толпе мне становится плохо, от шума и толкотни у меня болит голова и живот крутит.

— В таком случае надо будет как-нибудь взять тебя на рыбалку, — сказала Мэри и закрыла тему.

Примерно к трем часам он выкосил заднюю лужайку и пришел спросить насчет передней. Она взглянула на часы.

— Думаю, на сегодня мы закончим, Тим. Тебе уже пора домой. Может, ты придешь в следующую субботу и подстрижешь переднюю лужайку, если папа разрешит?

Он радостно кивнул.

— Хорошо, Мэри.

— Иди возьми свою сумку в оранжерее, Тим. Можешь переодеться у меня в ванной, чтобы все надеть, как надо, не задом наперед и не наизнанку.

Интерьер дома, простой и строгий, привел Тима в совершенный восторг. Он бродил босиком по выдержанной в серых тонах гостиной, зарывая пальцы ног в толстый ворсистый ковер, и с почти экстатическим выражением лица гладил жемчужно-серую бархатную обивку диванов и кресел.

— Ох, как мне нравится твой дом, Мэри! — восхищенно восклицал он. — Здесь все такое мягкое и прохладное!

— Пойдем, посмотришь мою библиотеку. — Мэри так не терпелось показать предмет своей гордости и радости, что она взяла Тима за руку.

Но библиотека не произвела на него ожидаемого впечатления: он испугался и едва не расплакался.

— Ой, сколько книжек! — Он задрожал и не пожелал задержаться там, хотя и видел, что хозяйка разочарована такой реакцией.

Мэри потребовалось несколько минут, чтобы успокоить Тима, испытавшего странный страх при виде библиотеки, и в дальнейшем она постаралась не повторять ошибки и не показывать ему никаких предметов интеллектуального свойства.

Несколько оправившись от первого приступа восторга и смятения, он обнаружил способность к критике и сделал выговор за однотонность интерьера.

— Такой красивый дом, Мэри, но здесь все одного цвета! — строго заметил он. — Почему нет ничего красного? Я люблю красный цвет.

— Ты знаешь, какой это цвет? — спросила она, показывая красную шелковую закладку для книг.

— Красный, ясное дело, — презрительно ответил он.

— Ну, тогда я подумаю, что тут можно сделать, — пообещала она.

Она дала Тиму конверт с тридцатью долларами — сумма, много превосходящая дневную заработную плату любого рабочего в Сиднее.

— Мой адрес и телефон записаны на листочке внутри, — сказала она. — Когда вернешься домой, отдай его отцу, чтобы он знал, где я живу и как со мной связаться. Не забудь отдать, ладно?

Он обиженно посмотрел на нее.

— Я никогда ничего не забываю, если мне говорят толково.

— Извини, Тим, я не хотела тебя обидеть, — сказала Мэри Хортон, которую никогда прежде не заботило, обижает она кого-нибудь своими словами или нет. Она вовсе не имела обыкновения говорить людям обидные вещи, но Мэри Хортон избегала говорить обидные вещи из соображений такта, дипломатичности и приличия, а не из опасения причинить кому-то боль.

Она помахала Тиму рукой с переднего крыльца после того, как он вежливо отказался от предложения подвезти его до железнодорожной станции. А когда он прошел несколько ярдов по тротуару, она подошла к воротам и, перегнувшись через них, смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом.

Любой сторонний наблюдатель увидел бы в нем невероятно привлекательного молодого человека в полном расцвете сил и красоты, эдакого хозяина жизни. Это какая-то шутка богов, подумала Мэри, из разряда шуток, которые бессмертные играли со своим творением, человеком, когда он заносился или забывал, чем им обязан. Тим Мелвилл, надо полагать, вызывает у них гомерический хохот!

7

Рон, по обыкновению, зашел в «Сисайд», но слишком рано для субботы. С утра он набил сумку-холодильник банками с пивом и отправился на крикетный матч — в шортах, сандалиях и расстегнутой рубашке, чтобы голую грудь обдувало легким ветерком. Но Керли и Дейв не появились, а дремать на склоне травянистого холма у крикетного поля в одиночестве было скучно. Он проторчал там пару часов, но игра шла в обычном медленном темпе, а обе лошади, на которых он поставил в Уорвик-Фарм, пришли последними. Посему около трех часов он уложил пиво обратно в сумку, взял радиоприемник и направился к отелю, движимый безошибочным инстинктом охотничьего пса. Идти домой Рон не собирался: по субботам Эс играет в теннис с подругами («клуб доморощенных теннисисток», как он выражался), и дома никого нет, поскольку Тим сегодня работает, а Дони гуляет где-то с одним из своих высоколобых приятелей.

Когда в начале пятого появился Тим, Рон страшно обрадовался и купил сыну большую кружку пива.

— Ну, как дела, дружок? — спросил он, когда они прислонились спиной к опорному столбу веранды и уставились на океан.

— Отлично, па! Мэри очень милая леди.

— Мэри? — Рон внимательно всмотрелся в Тима, удивленный и обеспокоенный.

— Мисс Хортон. Она попросила называть ее Мэри. Я сперва немножко встревожился, но она сказала, что все в порядке. Ведь все в порядке, правда, па? — с тревогой спросил он, озадаченный реакцией отца.

— Не знаю, дружок. Что за человек такой эта мисс Мэри Хортон?

— Она замечательная, па. Она накормила меня до отвала всякой вкуснятиной и показала весь свой дом. Там кондиционеры, па! И такая здоровская мебель, и ковер потрясный, но только все серого цвета, и я спросил, почему у нее нет ничего красного, а она пообещала подумать, что тут можно сделать.

— Она тебя трогала, дружок?

Тим непонимающе уставился на Рона.

— Трогала меня? Ну, не знаю. Наверное, трогала. Она взяла меня за руку, когда показывала мне свои книжки. — Он состроил гримасу. — Книжки мне не понравились, слишком уж их там много.

— Она хорошенькая, дружок?

— Ой, да! У нее чудесные белые волосы, па, как у тебя и мамы, только еще белее. Вот почему я не знал, прилично ли называть ее Мэри: ведь вы с мамой всегда говорили, что называть старых людей по имени невежливо.

Рон облегченно вздохнул.

— Ох! — Он шутливо потрепал сына по плечу. — Черт, ты заставил меня поволноваться. Так, значит, она старая, да?

— Да.

— Она тебе заплатила, как обещала?

— Да, деньги здесь, в конверте. Там еще бумажка с ее именем и адресом. Она велела отдать тебе на случай, если ты захочешь поговорить с ней. А зачем тебе говорить с ней, па? Я не понимаю, зачем тебе с ней разговаривать.

Рон взял конверт.

— Я не собираюсь разговаривать с ней, дружок. Ты закончил работу?

— Нет. У нее лужайка слишком большая. Если ты не против, она хочет, чтобы в следующую субботу я выкосил траву на переднем дворе.

В конверте лежали три новенькие хрустящие десятидолларовые купюры. Рон уставился на них и на твердый, четкий почерк Мэри Хортон, изобличающий в ней человека образованного и серьезного. У глупых молодых девиц или одиноких домохозяек не может быть такого почерка. Тридцать долларов за день работы по благоустройству участка! Он положил банкноты в свой бумажник и похлопал Тима по спине.

— Ты молодчина, дружок, и ты можешь в следующую субботу выкосить у нее переднюю лужайку, если хочешь. На самом деле за такие деньги ты можешь работать на нее в любое время, когда она попросит.

— Здорово, па, спасибо! — Он выразительно повертел в руках пустую кружку. — Можно мне еще пива?

— Ну почему ты никак не научишься пить медленно, Тим?

Лицо Тима приняло несчастное выражение.

— Ой, мамочки, я снова забыл! Я собирался пить медленно, па, честное слово, но пиво такое вкусное, что я взял и забыл.

Рон мгновенно пожалел о своей вспышке раздражения.

— Ничего страшного, дружок, не расстраивайся. Пойди попроси у Флори еще кружку.

Пиво — очень крепкое, как любое австралийское пиво, — похоже, не оказывало на Тима никакого действия. Иные слабоумные впадают в буйство от одного запаха спиртного, удивленно думал Рон, но Тим может запросто перепить своего старика, а потом еще и дотащить до дома, так мало он пьянеет.

— Кто такая эта Мэри Хортон? — спросила Эс вечером, уложив Тима спать.

— Какая-то старая дама из Артармона.

— Она очень понравилась Тиму?

Рон подумал о тридцати долларах в своем бумажнике и ласково посмотрел на жену.

— Похоже на то. Она хорошо отнеслась к нему, а работа у нее в саду по субботам займет мальчика и отвлечет от разных проказ.

— То есть даст тебе возможность болтаться по барам да ипподромам с приятелями, — истолковала слова мужа Эсме, наученная многолетним опытом.

— Черт возьми, Эс, разве можно говорить такие гадости мужчине?

— Ха! — фыркнула она, откладывая свое вязанье. — Что, правда глаза колет? Она ему заплатила?

— Несколько долларов.

— Которые ты прикарманил, разумеется.

— Ну не бог весть какие деньги. Сколько, по-твоему, можно получить за стрижку чертовой лужайки, ты, подозрительная старая дурында? Уж всяко не целое состояние!

— Покуда у меня хватает денег на хозяйство, мне плевать, сколько она платит Тиму! — Эсме встала и потянулась. — Выпьешь чайку, дорогой?

— О, спасибо, с удовольствием! Где Дони?

— Да откуда же мне знать? Ей двадцать четыре, и она сама себе хозяйка.

— Пока не ляжет под кого-нибудь.

Эсме пожала плечами.

— Молодое поколение живет по своим понятиям, отличным от наших, дорогой, и здесь ничего не поделать. И потом, хватит ли у тебя духа спросить Дони, где она болтается и не трахается ли с кем-нибудь?

Рон прошел на кухню вслед за Эсме, ласково похлопав жену по заднице.

— Нет, черт возьми! Она задерет свой длинный нос, уставится на меня свысока и разразится потоком мудреных слов, мне непонятных, и в результате я почувствую себя полным дураком.

— Как жаль, милый, что Господь не распределил мозги между нашими детьми чуток посправедливее. — Эсме вздохнула и поставила чайник на плиту. — Раздели Он их поровну, с обоими было бы все в порядке.

— Да ладно, слезами горю не поможешь, мать. У нас есть кекс?

— Фруктовый или тминный?

— Тминный, дорогая.

Они сели за кухонный стол друг напротив друга и быстро расправились с половиной тминного кекса, выпив шесть чашек чая на двоих.

8

Благодаря самодисциплине Мэри Хортон провела рабочую неделю в «Констебл стил энд майнинг» так, словно Тим Мелвилл никогда не появлялся в ее жизни. Как обычно, она снимала пиджак перед тем, как пойти в туалет, вела все дела Арчи Джонсона и устраивала разносы всем семнадцати машинисткам, посыльным и клеркам. Но дома каждый вечер она предпочитала обычному чтению возню на кухне, где изучала кулинарные книги и экспериментировала с выпечкой, соусами и пудингами. Осторожно расспросив миссис Паркер, она составила более ясное представление о гастрономических пристрастиях Тима и хотела предложить ему широкий выбор угощений в субботу.

Как-то во время обеденного перерыва она съездила в Северный Сидней к одному дизайнеру и купила очень дорогой кофейный столик рубинового стекла, а потом нашла пуфик, обтянутый красным рубчатым бархатом в тон столику. Яркое, сочное цветовое пятно поначалу действовало на нервы, но, привыкнув к нему, Мэри была вынуждена признать, что оно украсило гостиную. Голые жемчужно-серые стены внезапно приобрели теплый оттенок, и она невольно задалась вопросом, не обладает ли Тим, как многие умственно отсталые люди, инстинктивным чувством прекрасного. Возможно, когда-нибудь она пройдется с ним по художественным галереям и узнает, что там откроется его глазам.

В пятницу она легла спать очень поздно, с минуты на минуту ожидая звонка от отца Тима, который заявит, что не желает, чтобы сын работал садовником по выходным. Но звонка не последовало, и ровно в семь утра стук в дверь пробудил Мэри от крепкого сна. На сей раз она сразу же пригласила Тима войти и спросила, не выпьет ли он чаю, пока она одевается.

— Нет, спасибо, я сыт, — ответил он, глядя на нее сияющими синими глазами.

— Тогда можешь переодеться в маленьком туалете рядом с прачечной, пока я привожу себя в порядок. Я объясню тебе, что нужно делать в саду.

Мэри вернулась на кухню через несколько минут, ступая, по обыкновению, бесшумно. Тим не услышал шагов, и она тихо встала в дверях, глядя на него, снова потрясенная совершенством его красоты. Как ужасно, как несправедливо, подумала она, что в такой прекрасной телесной оболочке заключена столь примитивная душа; но в следующий миг она устыдилась. Возможно, raison d’être его красоты заключается как раз в том, что он остановился в своем развитии на пути к греху и пороку, сохранив младенческую невинность. Если бы он развивался нормально, он выглядел бы совершенно иначе, поистине боттичеллиевским персонажем: с самодовольной улыбкой и искушенным взглядом ясных синих глаз. Тим не имел ничего общего с миром взрослых, являя собой лишь внешнее подобие обитателей оного.

— Пойдем, Тим, я покажу тебе, что надо делать, — наконец сказала Мэри, разрушив чары.

Цикады вопили и орали из каждого куста, из каждого дерева; Мэри зажала уши ладонями, состроила Тиму гримасу и двинулась к единственному своему оружию, садовому шлангу.

— На моей памяти цикады никогда еще так не буйствовали, как в этом году, — сказала она, когда шум несколько утих и с отягощенных влагой олеандровых ветвей на дорожку мерно закапали капли.

— Кри-кри! — пророкотал бас-профундо цикады-хормейстера, когда все прочие голоса уже смолкли.

— Вот и он, старый поганец! — Мэри подошла к ближайшему к крыльцу кусту, раздвинула мокрые ветви и безуспешно вгляделась в темные недра куполообразной кроны. — Никак не могу его найти, — объяснила она, присаживаясь на корточки и с улыбкой оборачиваясь к Тиму.

— Он тебе нужен? — серьезно спросил Тим.

— Ну конечно! Он у них запевала, без него они, похоже, молчат.

— Я тебе его достану.

Он наклонился и легко проскользнул в куст головой вперед, скрывшись в нем по пояс. Сегодня он снял перед работой носки и башмаки, поскольку на переднем дворе не было бетона, до волдырей обжигающего подошвы, и мокрый перегной прилипал к его ступням.

— Кри-кри! — пробасила цикада, уже достаточно обсохшая, чтобы попробовать голос.

— Поймал! — крикнул Тим, выбираясь из куста и показывая сжатый кулак.

Мэри никогда еще не видела живых цикад, только сброшенные коричневые панцири насекомых в траве, и она опасливо отодвинулась в сторону, ибо, как большинство женщин, боялась пауков, жуков и разных холоднокровных ползучих гадов.

— Вот она, посмотри! — гордо сказал Тим, медленно разжимая кулак и удерживая цикаду за кончики крылышек только большим и указательным пальцами.

— Фу! — Мэри содрогнулась и попятилась, не разглядев толком насекомое.

— Не бойся, Мэри, — попросил Тим, улыбаясь и осторожно гладя цикаду. — Глянь, ну разве она не прелесть, вся такая зеленая и красивая, как бабочка?

Золотоволосая голова склонилась над цикадой, а Мэри смотрела на них обоих, внезапно охваченная острой, щемящей жалостью. Казалось, Тима связывали с насекомым некие узы взаимопонимания, ибо оно сидело у него на ладони без всякого страха и было действительно красивым, если не обращать внимания на марсианские антенны и панцирь, похожий на щиток ракообразных. У цикады было толстое ярко-зеленое тельце длиной дюйма два, словно припудренное толченым золотом, а глаза блестели и сверкали, точно два топаза. Спокойно сложенные на спине хрупкие прозрачные крылышки, испещренные ярко-желтыми прожилками, мерцали и переливались всеми цветами радуги. А над ней склонялся Тим, такой же непостижимый и прекрасный, такой же живой и сияющий.

— Ты ведь не хочешь, чтобы я ее убил, правда? — умоляющим голосом спросил Тим, подняв на Мэри исполненный внезапной печали взгляд.

— Не хочу, — ответила она, отворачиваясь. — Посади ее обратно в куст, Тим.

К ланчу он выкосил всю переднюю лужайку, и Мэри дала ему два гамбургера, полную тарелку чипсов, а вдобавок — чтобы он уже точно наелся досыта — горячий джемовый пудинг, обильно смазанный заварным банановым кремом.

— Я вроде все закончил, Мэри, — сказал Тим, допивая третью чашку чая. — Но мне жаль, что работы больше нет. — Он устремил на нее большие затуманенные глаза и начал: — Ты мне нравишься, Мэри. Нравишься больше, чем Мик, Гарри, Билл, Керли и Дейв. Ты мне нравишься больше всех на свете, кроме папы, мамы и моей Дони.

Мэри похлопала его по руке и ласково улыбнулась.

— С твоей стороны очень мило говорить такое, Тим, но я думаю, это неправда, ведь ты познакомился со мной совсем недавно.

— Вся трава скошена, — вздохнул он, пропустив мимо ушей последнее замечание.

— Трава снова вырастет, Тим.

— А? — Сей короткий звук, произнесенный с вопросительной интонацией, служил сигналом о необходимости немного притормозить, поскольку смысл некоего действия или высказывания остался непонятым.

— А клумбы ты пропалываешь так же хорошо, как стрижешь лужайки?

— Думаю, да. Я все время пропалываю клумбы для папы.

— Тогда не хотел бы ты приходить каждую субботу и ухаживать за моим садом: косить траву, когда надо, сажать рассаду, полоть клумбы, поливать и подстригать кусты, удобрять землю?

Он порывисто схватил ее руку и потряс, широко улыбаясь.

— О, Мэри, как же ты мне нравишься! Я буду приходить каждую субботу и ухаживать за твоим садом! Обещаю, я буду старательно ухаживать за твоим садом!

Когда он ушел, в конверте у него лежало тридцать долларов.

9

Тим приходил уже пять недель, когда как-то в четверг поздно вечером Мэри Хортон позвонила его отцу. Рон сам поднял трубку.

— Алло?

— Добрый вечер, мистер Мелвилл. Это Мэри Хортон, субботний друг Тима.

Рон мгновенно навострил уши и поманил пальцем Эс, чтобы она тоже слушала.

— О, рад вас слышать, мисс Хортон. Как там Тим работает, нормально?

— С ним приятно иметь дело, мистер Мелвилл. Общение с ним доставляет мне удовольствие.

Рон смущенно хихикнул.

— Судя по его рассказам, он вас объедает, мисс Хортон.

— Ничего подобного. Приятно смотреть, как он ест.

Возникла неловкая пауза, но наконец Рон нарушил молчание:

— В чем дело, мисс Хортон? Тим вам не нужен на этой неделе?

— Ну… и да и нет, мистер Мелвилл. Дело в том, что на этих выходных мне надо съездить в Госфорд, посмотреть, как там мой коттедж. Я совсем его забросила, занятая своим садом здесь. В общем, я хотела узнать, не возражаете ли вы, если я возьму с собой Тима в качестве помощника. Помощь мне не помешает, а Тим просто чудо. Там очень тихо и спокойно, и я даю вам слово: он не столкнется ни с какими посторонними людьми, не подвергнется никакому стрессу и вообще не получит никаких поводов для расстройства. Он говорил, что любит рыбачить, а коттедж расположен рядом с самым рыбным местом на несколько миль окрест, и вот я подумала, может быть… может быть, Тиму там понравится. Похоже, он ходит ко мне с удовольствием, а мне уж точно по душе его общество.

Рон взглянул на Эс, вопросительно вскинув брови, и она энергично закивала и взяла трубку.

— Алло, мисс Хортон, это мать Тима… Спасибо, хорошо, а как вы?.. О, рада слышать… Мисс Хортон, с вашей стороны очень любезно пригласить Тима на выходные с вами… Да, он довольно одинок, беднягам вроде него живется несладко, вы ж понимаете… Я не вижу причин, почему бы Тиму не поехать с вами. Думаю, перемена обстановки пойдет ему на пользу… Да, он просто в восторге от вас… С вашего позволения я передаю трубку мужу, мисс Хортон, и огромное вам спасибо.

— Мисс Хортон? — сказал Рон, выхватив у жены трубку. — Ну, моя старуха все вам доложила. Она не возражает, а если она не возражает, то и мне лучше не возражать, ха-ха-ха! Да, совершенно верно! О’кей, я прослежу, чтобы он собрал сумку и подъехал к вам в субботу к семи… Хорошо, мисс Хортон, спасибо вам большое… До свидания, и еще раз спасибо.

Мэри планировала шестидесятимильную поездку как пикник и забила багажник машины провизией, снаряжением и предметами удобства, которых могло не оказаться в летнем коттедже. Тим прибыл в субботу утром ровно в семь. Погода стояла ясная и солнечная, вторые выходные подряд ничто не предвещало дождя, и Мэри сразу же провела Тима к гаражу.

— Запрыгивай, Тим, и устраивайся поудобнее. Все в порядке?

— В полном порядке, — ответил он.

— Мой дом находится не в самом Госфорде, — сказала она, когда машина понеслась по Тихоокеанскому хайвэю в направлении Ньюкасла. — Поскольку я живу и работаю в городе, мне не хотелось покупать коттедж для отдыха в месте, где тоже полно народа, и потому я приобрела участок на отшибе, на реке Хоксбери, близ залива Брокен. Но нам придется заехать в Госфорд, потому что единственная дорога к моему коттеджу начинается там. Подумать только, как разросся Госфорд! Я помню времена, когда там насчитывался один бар, один гараж, а все население состояло из двух человек да собаки. Теперь там народу битком — местных жителей и отдыхающих. Думаю, тысяч шестьдесят самое малое…

Мэри осеклась, внезапно смутившись, и искоса взглянула на Тима. Вот она тут пытается завязать с ним разговор, как будто он обычный человек вроде своей матери. Тим в свою очередь старался быть заинтересованным слушателем и то и дело отрывал завороженный взгляд от пролетающих за окном пейзажей, чтобы устремить на нее ясные любящие глаза.

— Бедный Тим, — вздохнула Мэри. — Не обращай на меня внимания, просто расслабься и смотри в окно.

В машине надолго установилось молчание. Тим явно наслаждался поездкой; он сидел, повернув голову вбок и чуть не прижав нос к стеклу, с крайне сосредоточенным видом, и Мэри задалась вопросом, есть ли у него хоть какое-то разнообразие в жизни и часто ли он вырывается из рутины унылого существования.

— У твоего отца есть машина, Тим?

На сей раз он не потрудился повернуться к ней, а продолжал смотреть в окно.

— Нет, он говорит, в городе это пустая трата времени и денег. Он говорит, гораздо полезнее ходить пешком и гораздо проще сесть на автобус, если надо куда поехать.

— А тебя кто-нибудь когда-нибудь катал на машине?

— Редко. В машине меня тошнит.

Мэри тревожно взглянула на него.

— Как ты сейчас себя чувствуешь? Тебя тошнит?

— Нет, все хорошо. В твоей машине меня не трясет, как в других, и к тому же я сижу на переднем сиденье, а не на заднем, а здесь почти не трясет.

— Замечательно, Тим! Совершенно верно. Но если тебе станет плохо, сразу же скажи мне, ладно? Будет нехорошо, если ты напачкаешь в машине.

— Обещаю, Мэри, я сразу скажу, потому что ты никогда не орешь и не злишься на меня.

Она рассмеялась.

— Брось, Тим! Не изображай из себя мученика! Я уверена, никто не орет и не злится на тебя очень уж часто, а если такое и случается, то только когда ты этого заслуживаешь.

— Ну, в общем, да, — ухмыльнулся он. — Но мама страшно сердится, когда я заблевываю все вокруг.

— Ее можно понять. Я бы тоже страшно рассердилась — поэтому обязательно скажи мне, если тебе станет плохо, а потом потерпи, пока не выйдешь из машины. Договорились?

— Договорились, Мэри.

Немного погодя Мэри прочистила горло и снова заговорила:

— А ты когда-нибудь выезжал за город, Тим?

Он помотал головой.

— Почему?

— Не знаю. Наверное, за городом нет ничего такого, что мама с папой хотели бы посмотреть.

— А Дони?

— Дони ездит повсюду, она была даже в Англии. — Он сказал это так, словно Англия находилась где-то совсем рядом.

— А на выходные, когда ты был совсем маленьким?

— Мы всегда оставались дома. Мама и папа не любят буш, они любят только город.

— Ладно, Тим, я очень часто езжу в свой коттедж, и ты можешь ездить со мной. Возможно, когда-нибудь я возьму тебя в пустыню или к Большому Барьерному рифу, чтобы отдохнуть по-настоящему.

Но Тим уже не слушал ее, ибо они спускались к реке Хоксбери и вид открывался великолепный.

— Ой, красотища какая! — воскликнул он, ерзая на сиденье и судорожно стискивая руки, как делал всегда в минуты волнения или расстройства.

Но Мэри ничего не замечала и не сознавала, кроме внезапной боли — боли такой незнакомой и непостижимой, что она понятия не имела, с чего вдруг у нее так мучительно сжалось сердце. Бедный, несчастный парень! Казалось, все обстоятельства сложились против него, лишив всякой возможности расширять кругозор и развивать ум. Родители очень любят его, но они живут в узком мирке повседневных забот, и их горизонты ограничены ломаной линией сиднейских крыш. Положа руку на сердце, она не могла винить их за неспособность понять, что Тим никогда не сумеет извлечь для себя из такого образа жизни столько, сколько извлекли они. Им просто никогда не приходило в голову задаться вопросом, счастлив сын или нет, поскольку он действительно счастлив. Но разве не может он стать еще счастливее? Что будет, если освободить его от оков рутинного существования, позволив выпрямиться во весь рост?

Мэри было очень трудно привести к единому знаменателю все свои противоречивые чувства к нему: иной раз она видела в нем малого ребенка, а порой, опять пораженная его физическим совершенством, вспоминала, что он взрослый мужчина. И ей было очень трудно вообще испытывать какие-либо чувства, поскольку она уже многие годы не жила полнокровной жизнью, а просто существовала. Она не располагала врожденным эмоциональным мерилом, дающим возможность отличить жалость от любви, раздражение от желания защитить. Она и Тим напоминали странную пару Свенгали и Трисби: ум, зачарованный безумием.

Со времени первой встречи с Тимом, состоявшейся много недель назад, Мэри всецело сосредоточилась на повседневной деятельности, занималась своими делами, направив все внимание вовне. Она ни разу не позволила себе предаться тихому, углубленному созерцанию своей души, ибо от природы не имела склонности к самокопанию в поисках ответа на вопросы, что, как и почему чувствует. Даже сейчас она не станет заниматься этим, не станет удаляться от средоточия боли с целью найти и понять причину оной.

В радиусе двух миль от коттеджа никто не жил, ибо эта территория еще не была освоена. Единственная дорога находилась в ужасном состоянии и представляла собой всего лишь грунтовую тропу, пролегающую через эвкалиптовый лес; в дожди она становилась совершенно непроезжей, а в сухую погоду из-под колес поднимались огромные клубы пыли, которая оседала на деревьях у обочин, превращая их в окаменелые коричневые скелеты, непропорционально длинные и тонкие. Рытвины, кочки и ухабы являлись серьезным испытанием на прочность даже для самого надежного автомобиля, и немногие люди были готовы терпеть такие неудобства и трудности ради возможности уединиться.

По здешним меркам участок Мэри был довольно большим: акров двадцать. Она купила его с видами на будущее, понимая, что с разрастанием раковой опухоли города здесь в конечном счете начнется строительство и цены на землю взлетят до небес. А пока она в полной мере удовлетворяла свое пристрастие к одиночеству.

Уходящая в сторону тропинка отмечала границу ее участка; свернув на нее, Мэри проехала с полмили через прекрасный, напоенный ароматами, девственно-нетронутый буш. Тропинка выходила на широкую поляну, на противоположной стороне которой находился крохотный пляж, а за ним, все еще солоноватая и приливная здесь, широко текла Хоксбери, извиваясь между скалами из песчаника. Пляж, ограниченный с обоих концов высокими желтыми утесами, имел не более ста ярдов в длину.

Коттедж представлял собой непритязательное, квадратное в плане каркасное строение с рифленой железной крышей и широкой открытой верандой по всему периметру. Мэри постоянно подкрашивала стены, поскольку не терпела беспорядка и запущенности, но выбранный грязно-коричневый цвет не придавал дому привлекательности. У угла дома, обращенного задним фасадом к подъездной тропе, стояли на высоких опорах две огромные цистерны из оцинкованного железа. Деревья, посаженные на поляне на изрядном расстоянии друг от друга, уже достаточно разрослись, чтобы участок не казался совсем уж голым. Мэри не предпринимала попыток заняться благоустройством территории, и трава поднялась в полный рост, но тем не менее все здесь дышало неким не поддающимся определению очарованием.

За пятнадцать лет, прошедшие со времени покупки участка, Мэри потратила на коттедж немало денег. Огромные цистерны с достаточным запасом воды для современного водопровода; электричество, избавляющее от необходимости пользоваться керосиновыми фонарями и дровяными печами. Мэри не прельщали открытые камины, свечное освещение и уборные во дворе — все это означало лишнюю работу и неудобства.

С подъездной тропы коттедж выглядел самым проигрышным образом, но Тим просто оцепенел от восторга. Мэри не без труда вытащила его из машины и ласковыми уговорами заманила в дом через заднюю дверь.

— Вот твоя комната, Тим, — сказала она, показывая просто обставленную, просторную спальню с белыми стенами, похожую на монашескую келью. — Если ты захочешь приезжать сюда, можешь подумать, в какой цвет тебе хотелось бы покрасить стены и какую мебель здесь поставить. Мы купим все необходимое в городе.

Он не ответил, слишком возбужденный и переполненный впечатлениями, чтобы отреагировать на новый повод для восторга. Мэри помогла Тиму распаковать сумку и разложить немногочисленные вещи по пустым ящикам комода и полкам шкафа, а потом взяла его за руку и провела в гостиную.

Только здесь она произвела основательную перепланировку коттеджа, который изначально имел темную, плохо освещенную гостиную, тянувшуюся по всему переднему фасаду. Мэри по частям снесла наружную стену и вместо нее поставила по всей длине стеклянные раздвижные двери — так что теперь в хорошую погоду гостиная оставалась почти полностью открытой с одной стороны.

Отсюда открывался потрясающий вид. Травянистый склон спускался к ярко-желтому песку солнечного, безупречно чистого пляжа, синие волны Хоксбери с тихим плеском набегали на берег, а на другом берегу широкой реки к ясному небу вздымались поразительной красоты утесы, увенчанные густым лесом. Единственные звуки, свидетельствующие о человеческом присутствии, доносились с реки: треск бензиновых моторчиков, пыхтение экскурсионных паромов, рев быстроходных катеров, буксирующих воднолыжников. В основном же здесь щебетали птицы и гомонили в кронах деревьев, оглушительно стрекотали цикады, и ветер протяжно стонал, пролетая сквозь шелестящие ветви.

Мэри никогда прежде никого не приглашала в свое уединенное убежище, но часто мысленно вела воображаемый разговор с первыми своими гостями. Они бы восторженно ахали, восхищаясь дивным пейзажем, и делились своими впечатлениями по поводу всего увиденного. Но Тим ничего не говорил, и она понятия не имела, насколько у него развита способность к сравнительной оценке. В том, что он все здесь находил «чудесным», сомневаться не приходилось, но он считал «чудесным» все, что его не расстраивало. Различает ли Тим степени интенсивности положительных эмоций? Получает ли от одних вещей больше удовольствия, чем от других?

Распаковав собственную сумку и разложив продукты по местам на кухне, она приготовила Тиму ланч. За едой он почти не разговаривал, сосредоточенно поглощая все блюда, поставленные перед ним. Когда он не был слишком голоден или расстроен, он вел себя за столом безупречно.

— Ты умеешь плавать? — спросила Мэри, когда он помог ей вымыть посуду.

Тим просиял.

— Да, о да!

— Тогда почему бы тебе не переодеться для плавания, пока я здесь заканчиваю? Потом мы пойдем на пляж, хорошо?

Тим моментально исчез и вернулся так скоро, что ему пришлось подождать, пока она наводила окончательный порядок на кухне. Нагруженные двумя парусиновыми шезлонгами, зонтом, полотенцами и прочими пляжными принадлежностями, они спустились к песчаному берегу.

Мэри уселась в шезлонг и раскрыла книгу, а потом осознала, что Тим по-прежнему стоит и смотрит на нее с видом недоуменным и явно расстроенным.

Она захлопнула книгу.

— Что такое, Тим? В чем дело?

Он беспомощно взмахнул руками.

— Ты же вроде сказала, что мы с тобой пойдем плавать!

— Не мы, Тим, — мягко поправила Мэри. — Я хочу, чтобы ты наплавался вволю, но сама я никогда не вхожу в воду.

Крайне удрученный, он опустился на колени рядом с шезлонгом и положил обе ладони ей на руку.

— Но ведь это совсем не одно и то же, Мэри! Я не хочу купаться один! — Слезы заблестели на длинных золотистых ресницах, точно капельки воды на хрустале. — Пожалуйста, ну пожалуйста, не посылай меня в воду одного!

Она дотронулась до него и тут же быстро отдернула руку.

— Но у меня нет с собой купальника, Тим! Я бы не смогла выкупаться, даже если бы хотела.

Он энергично помотал головой, приходя в еще более сильное волнение.

— Тебе просто неприятно быть со мной, я тебе просто не нравлюсь! Ты всегда одеваешься так, словно собираешься в город, ты никогда не носишь шорты или брюки, не ходишь без чулок, как мама!

— Ох, Тим, ну что мне с тобой делать? То, что я всегда полностью одета, вовсе не означает, что мне неприятно быть с тобой! Просто я чувствую себя неловко, когда одета иначе, вот и все. Я не люблю ходить в шортах, или в брюках, или без чулок.

Но он не поверил и отвернулся.

— Если бы ты приятно проводила время, ты бы одевалась так, как одевается мама, когда приятно проводит время, — упорствовал он.

Последовало долгое молчание, знаменующее (хотя Мэри не сознавала этого) первое столкновение характеров. Наконец она вздохнула и отложила книжку.

— Хорошо, я схожу в дом, попробую найти что-нибудь подходящее. Только ты должен дать мне честное слово, что не станешь играть со мной шутки в реке, подныривать под меня или надолго исчезать под водой. Я не умею плавать, а значит, тебе придется все время присматривать за мной. Ты обещаешь?

Тим снова расплылся в счастливой улыбке.

— Обещаю, обещаю! Только давай поскорее, Мэри, пожалуйста, давай поскорее!

Несмотря на бурный протест всего своего существа, Мэри в конце концов надела чистый комплект хлопчатобумажного белого белья и серый полотняный халат, над которым она предварительно поработала ножницами, обрезав подол на уровне середины бедра, отпоров рукава и воротник и сделав неглубокий вырез, открывающий ключицы. Все получилось, разумеется, в высшей степени аккуратно, но у нее не оставалось времени обшить тесьмой или подрубить края ткани по линии отреза, и это обстоятельство привело ее в раздражение и испортило настроение.

Спускаясь к пляжу, Мэри — со своим выпуклым животом, бледными руками и ногами, без корсета и чулок — чувствовала себя совершенно голой. Мучительное чувство неловкости не имело никакого отношения к Тиму: просто она всегда ходила полностью одетой, даже когда проводила дни напролет в одиночестве.

Тим, который теперь, когда добился своего, воспринимал все некритически, радостно запрыгал при виде нее.

— Ой, так гораздо лучше, Мэри! Теперь мы оба можем искупаться! Пойдем, пойдем скорее!

Мэри ступила в воду, содрогаясь от отвращения. Брезгливая, как самые высокомерные кошки, она с трудом заставила себя зайти поглубже, испытывая острое желание повернуться и бегом броситься к своему удобному сухому шезлонгу. Исполненный сознания собственной значимости, как маленький мальчик, несущий единоличную ответственность за некое вверенное ему сокровище, Тим не позволил ей заходить в реку дальше чем по пояс. Он кружил вокруг нее назойливой мухой, встревоженный и смущенный. Но все без толку: он чувствовал, что купание не доставляет Мэри ни малейшего удовольствия, а она понимала, что отравляет бедняге радость. Поборов сильное отвращение, она наконец окунулась по шею, задохнувшись от холода и невольно рассмеявшись.

Тим, только и ждавший, когда она засмеется, моментально принялся плавать вокруг нее, ныряя и выныривая, словно резвящийся дельфин, явно чувствуя себя в своей стихии. С вымученной улыбкой Мэри захлопала ладонями по воде, изображая (она надеялась — убедительно) восторг от купания, и неуверенно двинулась за ним.

Опуская глаза, она видела в восхитительно чистой, прозрачной воде свои ступни на песчаном дне, двоящиеся и зыбко дрожащие, точно мучнисто-бледное бланманже, и солнце лежало у нее на затылке, как теплая дружеская рука. Через несколько минут легкая едкость солоноватой воды стала ей нравиться: она бодрила и возбуждала, и окунаться по плечи в восхитительную невесомую прохладу, непроницаемую для жарких солнечных лучей, было поистине здорово. Мучительное чувство неловкости, вызванное отсутствием привычной одежды, постепенно прошло, и Мэри начала наслаждаться свободой движений, ничем не стесненных.

Однако она не утратила здравого смысла и минут через двадцать окликнула Тима.

— Теперь мне надо выйти на берег, Тим, поскольку я не привыкла к солнцу. Видишь, какая я белая и какой ты загорелый? В скором времени я тоже загорю, но спешить здесь нельзя: белая кожа вроде моей на солнце обгорает, и я могу сильно заболеть. Пожалуйста, не думай, что мне не нравится купаться, мне очень даже нравится, но сейчас я должна укрыться в тени.

Тим отреагировал спокойно.

— Я знаю. Однажды в детстве я страшно обгорел на солнце, и меня отвезли в госпиталь. Было так больно, что я плакал весь день и всю ночь и еще один день и одну ночь. Я не хочу, чтобы ты плакала весь день и всю ночь, Мэри.

— Вот что я сделаю, Тим: я сяду под зонтиком в тени и буду смотреть на тебя. Обещаю, я не стану читать, а буду просто смотреть на тебя. Хорошо?

— Хорошо, хорошо, хорошо! — пропел он, изображая подводную лодку, но великодушно воздерживаясь от торпедирования.

Убедившись, что зонтик полностью заслоняет ее от солнца, Мэри блаженно вытянулась в шезлонге и вытерла полотенцем лицо. Из тугого узла на затылке сочилась вода и стекала струйкой по спине, раздражающе щекоча кожу, поэтому она вынула шпильки и перекинула распущенные волосы через спинку шезлонга, чтобы просохли. Она была вынуждена признать, что чувствует себя превосходно, словно соленая вода обладала некими целебными свойствами. Кожу слегка покалывает, мышцы расслаблены, в руках и ногах ощущается приятная тяжесть…

…Она наносит один из своих редких визитов в салон красоты, и парикмахер ритмично расчесывает ей волосы — раз-два-три, раз-два-три, — приятно оттягивая кожу черепа в процессе движения щетки от корней до кончиков волос. Улыбаясь от удовольствия, Мэри открыла глаза и обнаружила, что находится вовсе не в салоне красоты, а лежит в шезлонге на берегу и что солнце уже опустилось низко за деревья и весь пляж накрыли темные тени.

Тим стоял позади, склонившись над ней, и играл с ее волосами. Охваченная паникой, Мэри вскочила на ноги и шарахнулась от него в безотчетном ужасе, подхватывая распущенные волосы и лихорадочно ища шпильки в кармане укороченного халата. Оказавшись на безопасном расстоянии и окончательно проснувшись, она повернулась к нему с расширенными от страха глазами и бешено колотящимся сердцем.

Тим стоял на прежнем месте, уставившись на нее своими невероятными синими глазами, с беспомощным, страдальческим выражением лица, которое появлялось всякий раз, когда он понимал, что поступил плохо, но не понимал, в чем именно заключается проступок. Он хотел загладить свою вину, отчаянно хотел уразуметь, какую оплошность невольно совершил. Наверное, в такие моменты, подумала Мэри, он особенно остро чувствует свою отторженность, точно собака, не понимающая, почему хозяин ее пнул. Совершенно потерянный, он стоял с испуганно приоткрытым ртом, нервно ломая пальцы.

Охваченная раскаянием и жалостью, она протянула к нему руки.

— О, милый мой! Милый мой, я не хотела тебя обидеть! Я спала, и ты напугал меня, вот и все! Не смотри на меня так! Я никогда, ни за что на свете не обижу тебя, Тим, честное слово! Пожалуйста, не смотри на меня так!

Он немного попятился, не давая прикоснуться к себе, поскольку не знал наверное, говорит ли она правду или просто пытается его утешить.

— У тебя такие прекрасные волосы, — робко пояснил он. — Я просто хотел их потрогать, Мэри.

Она изумленно уставилась на него. Он сказал «прекрасные»? Да, именно «прекрасные». И сказал так, словно понимал значение слова и знал, что по степени выразительности оно отличается от хвалебных прилагательных вроде «чудесный», «славный», «суперский» или «здоровский», которые обычно употреблял прежде. Тим усваивал новое! Он подхватывал слова, которые слышал от нее, и правильно истолковывал их смысл.

Мэри ласково рассмеялась, подошла к нему, взяла за руки и крепко их сжала.

— Да будет тебе, Тим, ты мне нравишься, как никто другой! Не сердись на меня, я не хотела тебя обидеть, честное слово, не хотела.

Улыбка озарила его лицо, выражение боли в глазах исчезло.

— Ты мне тоже нравишься, Мэри! Нравишься больше всех на свете, кроме папы, мамы и моей Дони. — Он на миг задумался. — Фактически ты мне нравишься больше, чем Дони.

Ну вот опять! Он сказал «фактически», как говорила она сама! Конечно, в значительной степени он просто повторял, как попугай, но не совсем бессмысленно: он употребил слово с долей понимания.

— Ну ладно, Тим, пойдем в дом, пока не стало холодно. Когда с океана начинает тянуть вечерний бриз, воздух быстро остывает, даже в самый разгар лета. Что ты хочешь на ужин?

Помыв и убрав посуду после ужина, Мэри усадила Тима в удобное кресло и просмотрела свои пластинки.

— Ты любишь музыку, Тим?

— Иногда, — осторожно ответил он, выворачивая шею, чтобы посмотреть на стоящую сзади Мэри.

Что ему понравится? В коттедже у нее больше музыки, способной прийтись Тиму по вкусу, чем в артармонском доме, поскольку она перевезла сюда все старые пластинки, к которым потеряла интерес с возрастом. «Болеро» Равеля, «Аве Мария» Гуно, «Ларго» Генделя, марш из «Аиды», «Шведская рапсодия», «Финляндия» Сибелиуса, мелодии Гилберта и Салливана, «Торжественные и церемониальные марши» Элгара, а также десятки других избранных произведений, равно выразительных и мелодичных.

«Поставлю-ка что-нибудь из этого, — подумала она. — Для него не беда, если пластинка заезжена, так что посмотрим, как у него дела с музыкой».

Потрясенный и зачарованный, он сидел и слушал, целиком отдавшись во власть музыки. Мэри успела почитать литературу по умственной ретардации и сейчас, глядя на него, вспомнила, что многие умственно отсталые люди страстно любят музыку весьма сложную и трудную для понимания. При виде этого живого, выразительного лица, на котором последовательно отражалась целая гамма чувств, вызываемых мелодическими переходами, сердце у нее мучительно сжималось. Как же он красив, как божественно красив!

Ближе к полуночи ветер с реки стал еще холоднее и задул столь сильными порывами, что Мэри закрыла стеклянные двери. Тим лег спать около десяти, утомленный обилием впечатлений и долгим купанием. Ей пришло в голову, что он может замерзнуть, и она откопала в чулане стеганое пуховое одеяло. На ночном столике тускло горел крохотный керосиновый фонарь: Тим смущенно признался, что боится темноты — и нет ли у нее какой-нибудь маленькой лампы, чтобы поставить рядом? Тихо ступая по голому белому полу и крепко держа в охапке одеяло, чтобы не задеть им что-нибудь и не произвести шума, Мэри приблизилась к узкой кровати.

Вероятно, Тим замерз: он лежал в позе эмбриона, обхватив себя руками и подтянув колени к груди. Тонкое одеяло сползло, оголив спину, обращенную к открытому окну.

Мэри смотрела на него с открытым ртом, теребя мягкие складки пухового одеяла. Спящее лицо хранило безмятежное выражение, длинные ресницы отбрасывали веерообразную тень на впалые щеки, густые золотистые волосы кудрявились вокруг черепа прекрасной формы. Уголки губ чуть приподнимались вверх, и из-за тонкой морщинки слева от рта улыбка казалась печальной, как у Пьеро. Грудь поднималась и опускалась так незаметно, что в первый момент показалось, будто он вообще не дышит.

Мэри не знала, сколько времени простояла так, глядя на него, но наконец она зябко поежилась и отступила назад, разворачивая одеяло. Она не попыталась плотно закутать Тима в одеяла, а ограничилась лишь тем, что накинула на него оба, расправила и подоткнула под матрас, а потом подтянула пуховое ему под самый подбородок. Он вздохнул и пошевелился, поудобнее устраиваясь в тепле, но в следующий миг снова погрузился в мир сновидений. Мэри задалась вопросом, какие сны видит умственно отсталый молодой человек: ограничен ли он в своих возможностях в ходе ночных странствий так же, как ограничен в жизни наяву, — или же случается чудо и он освобождается от всех оков? Узнать это невозможно.

Выйдя из спальни Тима, Мэри не нашла в себе сил оставаться в доме. Бесшумно задвинув за собой стеклянные двери, она пересекла веранду и спустилась по ступенькам на дорожку, ведущую к пляжу. Деревья беспокойно метались на ветру, бубук кричал «бу-бу! бу-бу!», сидя на нижней, нависающей над дорожкой ветке и пристально глядя из темноты совиными круглыми глазами. Мэри взглянула на птицу, толком не рассмотрев, а в следующий миг задохнулась от ужаса, почувствовав на лице что-то мягкое и липкое. Потом она поняла, что это паутина, и осторожно ощупала себя, содрогаясь при мысли о разгуливающем по ней владельце паутины, но никого на платье не обнаружила.

По краю пляж был усыпан сухими ветками. Набрав охапку, достаточную для костра, Мэри аккуратно сложила хворост посреди песчаного берега рядом с удобным плоским камнем и подожгла спичкой снизу. Холодный ветер, по ночам дующий с моря, — спасительная божья милость для Восточного побережья, но чистое наказание для человека, изнемогающего от зноя днем и промерзающего до костей ночью. Конечно, она могла бы сходить в дом за свитером, но от костра шло приятное, умиротворяющее тепло, а Мэри остро нуждалась в таком вот дружеском тепле. Когда языки пламени взметнулись вверх, шипя и потрескивая, она села на камень и протянула руки к огню.

Опоссум, который висел вниз головой на ближайшем дереве, уцепившись хвостом за ветку и мерно раскачиваясь взад-вперед, пристально смотрел на нее умными круглыми глазами, с настороженным выражением милой мордочки. Какое странное существо сидит тут перед ярко сверкающей живой штуковиной, означающей для него только опасность, окруженное причудливыми, постоянно меняющими очертания тенями. Потом он зевнул, сорвал плод локвы с ветки повыше и принялся с хрустом жевать. Да нет, ничего страшного: просто женщина со сгорбленными плечами и искаженным от боли лицом, немолодая, непривлекательная и невзрачная.

Уже очень давно боль стала частью ее жизни, думала Мэри, подперев подбородок ладонью; мысленно она вернулась в далекое прошлое, к маленькой девочке в общей спальне сиротского приюта, давящейся слезами по ночам. Как часто тогда она, измученная одиночеством, мечтала о блаженном забытьи смерти. Говорят, детский ум не понимает природы смерти и не может испытывать тяги к ней, но Мэри Хортон знала, что это не так. Она с самого раннего детства жила без воспоминаний о родном доме, о любящих руках, о сознании своей нужности; тоска одиночества выражалась в ощущении полной обделенности неизвестно чем, о существовании чего она просто не знала. Она нашла корень своего несчастья в своей невзрачности, терзаясь острой душевной болью всякий раз, когда обожаемая сестра Томас, по обыкновению, проходила мимо нее, направляясь к какой-нибудь девочке посимпатичнее и пообаятельнее.

Но если ген красоты отсутствовал у нее в геноме, то ген силы имелся. Мэри упорно развивала самодисциплину, и к четырнадцати годам, когда настало время покинуть сиротский приют, она научилась обуздывать и подавлять душевную боль. С тех пор она перестала взаимодействовать с миром на человеческом, эмоциональном уровне и стала довольствоваться моральным удовлетворением, которое получала от добросовестного выполнения своей работы и наблюдения за ростом своего банковского счета. Удовлетворение было достаточно глубоким, но оно не смягчало и не грело душу. Нет, Мэри жила жизнью отнюдь не пустой или бесцельной, но в ней не было места любви.

Никогда не испытывавшая тяги к материнству или желания найти себе пару, Мэри не могла определить природу своей любви к Тиму. Собственно говоря, она даже не знала, можно ли назвать любовью чувство, которое он вызывал у нее. Просто вся ее жизнь сосредоточилась вокруг него. Она ни на минуту не забывала о его существовании, думала о нем по тысяче раз на дню и, когда мысленно произносила «Тим», невольно улыбалась или испытывала чувство, которое иначе чем болью не назовешь. Казалось, он жил у нее в душе как некая самостоятельная сущность, отдельная от реального человека.

Когда Мэри сидела в своей тускло освещенной гостиной, внимая берущему за сердце тоскующему голосу какой-нибудь скрипки, она устремлялась душой к неведомому, задействуя свои скудные эмоциональные ресурсы, но когда она сидела здесь же, в той же самой гостиной, глядя на Тима, она находилась в состоянии полного умиротворения, поскольку все, по чему она тосковала когда-либо, воплощалось в нем. Если Мэри и ожидала от него чего-то на протяжении нескольких часов, прошедших с момента первой встречи до минуты, когда она узнала о его умственной неполноценности, то, как только правда открылась, ей стало достаточно одного лишь факта его существования. Тим пленил ее — она не находила другого слова, хотя и оно не вполне точно передавало смысл произошедшего.

Все желания и стремления своего женского естества Мэри давно безжалостно подавила; они никогда не имели власти над ней, ибо она всегда старалась избегать ситуаций, способных дать им толчок к развитию. Если она находила мужчину привлекательным, она умышленно не обращала на него внимания; если смех ребенка вдруг трогал ее сердце, она принимала меры к тому, чтобы никогда впредь не видеть этого ребенка. Она бежала от физической стороны своей природы, как от чумы, запирала ее в неком темном, спящем углу своего сознания и отказывалась признать факт ее существования. «Держись от греха подальше», — говорили монахини в сиротском приюте, и Мэри Хортон держалась от греха подальше.

С самого начала красота и беспомощность Тима обезоружили ее: Мэри вдруг почувствовала себя бабочкой, насаженной на булавку своего двадцатидевятилетнего одиночества. Казалось, он по-настоящему нуждается в ней, словно видит в ней что-то такое, чего даже сама она в себе не знает. Никто никогда не отдавал ей предпочтения перед всеми, покуда не появился Тим. Что же именно в ее сухой прозаичной натуре привлекло Тима? Ответственность — страшная вещь, с которой трудно справиться человеку, неискушенному в части эмоций. У Тима есть мать, а значит, он ищет не материнской любви; и, поскольку он сущий ребенок, а она классическая старая дева, ни о каких сексуальных делах не может идти и речи. В своей жизни он наверняка встречал много, очень много людей, которые обращались с ним жестоко; но наверняка очень и очень многие люди относились к нему хорошо и даже любили. Ни один человек с внешностью и характером Тима не может быть обделен любовью. Так почему же он выбрал ее?

Костер угасал. Мэри пошла набрать еще сухих веток, но потом решила не поддерживать огонь. Она еще немного посидела, глядя на крохотные язычки пламени, мерцающие между углями. Червяк высунулся из песка и посмотрел на нее; жар огня медленно проникал в землю, обращая в бегство или поджаривая сотни крохотных подземных обитателей. Ведать не ведая об опустошениях, производимых сим источником тепла, Мэри затушила костер песком, а не водой, эта противопожарная мера отвечала всем требованиям безопасности, но не облегчала жизни существам, обитающим в песке.

10

Мэри продолжала возить Тима в Госфорд все лето. К апрелю и началу осени она уже была хорошо знакома с родителями Тима, правда, знакомство носило телефонный характер. Она ни разу не пригласила Рона и Эс в Артармон, а они не имели желания приглашать ее. Никому из четверых не приходило в голову задаться вопросом, совпадают ли у них представления о Мэри Хортон.

— Этой зимой я собираюсь провести отпуск на Большом Барьерном рифе, возможно, в июле или августе, и мне бы хотелось взять с собой Тима, если вы не возражаете, — сказала она Рону Мелвиллу одним воскресным вечером.

— Ох, мисс Хортон, вы слишком добры к Тиму! Да, я не возражаю, но при одном условии: пусть он сам оплачивает свои расходы.

— Конечно, если вам так угодно, мистер Мелвилл, но уверяю вас, я бы с великим удовольствием взяла Тима просто в качестве гостя.

— Очень любезно с вашей стороны, мисс Хортон, но я действительно считаю, что Тиму лучше самому платить за себя. Такие траты нам вполне по карману. Мы и сами могли бы свозить мальчика туда в любое время, если бы захотели, но мы с Эс никогда не ездим дальше Авалона или Ваттамоллы.

— Я вас понимаю, мистер Мелвилл. До свидания.

Рон повесил трубку, засунул большие пальцы за брючный ремень и, насвистывая, неторопливо прошел в гостиную.

— Эй, Эс, мисс Хортон хочет взять с собой Тима на Большой Барьерный риф в июле или августе, — сообщил Рон, удобно растягиваясь на диване и кладя ноги выше головы.

— Очень мило с ее стороны, — сказала Эс.

Через несколько минут под окном простучали каблучки и хлопнула задняя дверь. В гостиную вошла молодая женщина, приветственно кивнула и с усталым вздохом села, сбрасывая туфли. Она была и похожа, и не похожа на Тима: она была такой же высокой, с такими же густыми золотистыми волосами, но глаза у нее были карие, а фигура не такая тонкокостная и безупречно пропорциональная, как у него.

— Кажется, я только что видела нашу таинственную мисс Хортон, — проговорила она, подавляя зевок и подтягивая к себе пуфик, чтобы положить на него ноги.

Эс опустила вязанье.

— Ну и что собой представляет эта старушка?

— Я толком не рассмотрела, но она такая приземистая, с седыми волосами, скрученными в узел на затылке, типичная старая дева. На вид лет шестьдесят пять, хотя лица я не разглядела. А какая у нее машина, ребята! Большой черный «бентли» вроде тех, на каких разъезжает королева Лиззи. Просто улет! Думаю, у нее денег куры не клюют.

— Насчет этого не знаю, голубушка, но надо полагать, она дама довольно состоятельная, раз имеет столько собственности.

— Еще бы! Интересно, что она нашла в Тиме? Иногда меня это беспокоит… Он в таком восторге от нее.

— Ох, Дони, так это же замечательно, — сказала Эс. — В последнее время ты слишком много кудахчешь по поводу Тима и мисс Хортон.

— Что значит «я слишком много кудахчу»? — резко осведомилась Дони. — Он мой брат, черт возьми! Мне не нравится эта дружба, вот и все. Что мы, собственно, знаем о мисс Хортон?

— Мы знаем все, что нам нужно знать, Дони, — мягко заметила Эс. — Она очень добра к Тиму.

— Но он же только о ней и думает, мама! Только и говорит что о ней: Мэри сделала то, Мэри сказала это. Иногда я готова придушить его!

— Ох, Дони, прекрати, не будь такой занудой! Мне кажется, ты просто ревнуешь! — фыркнула Эс.

Рон недовольно взглянул на Дони.

— С кем ты провела вечер, детка? — спросил он, меняя тему.

Мгновенно придя в хорошее настроение, она посмотрела на него смеющимися, поразительно умными и живыми глазами.

— С управляющим одной крупной международной фармацевтической фирмы. Подумываю войти в штат.

— Ну да, как же! Полагаю, весь штат сам не прочь в тебя войти! Как тебе удается держать на поводке стольких парней сразу, Дони? Что они в тебе находят?

— Откуда мне знать? — Она зевнула и прислушалась. — Ага, вот и Тим!

Через несколько секунд он вошел в гостиную, усталый и счастливый.

— Привет, дружок! — весело воскликнул отец. — Хорошо провел выходные?

— Отлично, па. Мы разбиваем клумбы вокруг дома и строим кирпичную барбекюшницу на берегу.

— Похоже, ты сделаешь из участка просто картинку, правда, Эс?

Но Эс не ответила. Она вдруг резко выпрямилась и схватила Рона за руку.

— Послушай, Рон, как это мисс Хортон могла разговаривать с тобой по телефону, а уже через минуту высадить Тима возле дома?

— Разрази меня гром! Тим, мисс Хортон звонила нам несколько минут назад?

— Да, пап. У нее телефон в машине.

— Иди ты! Сдается мне, ты заливаешь, дружок.

— Мэри просто необходим телефон в машине! — возмущенно ответил Тим. — Она сказала, что иногда ее начальнику, мистеру Джонсону, требуется срочно переговорить с ней.

— А почему она не зашла на минутку поговорить с нами собственной персоной, коли была рядом с домом? — насмешливо поинтересовалась Дони.

Тим нахмурил брови.

— Не знаю. Наверное, она немного стеснительная, прямо как я, по твоим словам.

Рон недоуменно уставился на него, но ничего не сказал, пока Тим не ушел спать. Потом он спустил ноги с дивана и сел так, чтобы видеть жену и дочь.

— Мне это кажется, девочки, или Тим действительно стал малость умнее? Я на днях обратил внимание, что он употребляет более сложные слова, чем раньше… не такие примитивные, что ли.

Эс кивнула.

— Да, я тоже заметила.

— И я тоже, пап. Очевидно, мисс Хортон занимается с Тимом.

— Ура и удачи ей! — воскликнула Эс. — У меня никогда не хватало терпения, да и у школьных учителей тоже, но я всегда считала, что у Тима есть способности к учебе.

— Да хватит тебе, мама! — раздраженно бросила Дони. — Скоро ты потребуешь, чтобы мы называли ее святой Марией! — Она резко встала. — Ну ладно, поскольку вы не в состоянии найти тему поинтереснее, чем благотворное влияние этой женщины на Тима, я пошла спать!

Рон и Эс, удивленные и расстроенные, проводили дочь взглядом.

— Знаешь, Рон, мне кажется, Дони немножко ревнует Тима к мисс Хортон, — наконец сказала Эс.

— Да с какой стати ей ревновать-то?

— Ох, не знаю, дорогой. Женщины порой бывают ужасными собственницами. Думается мне, Дони злится, что в последнее время Тим не ходит за ней по пятам, как раньше.

— Но она должна радоваться! Она всегда ныла, что Тим постоянно путается у нее под ногами, и вдобавок с возрастом она уделяет все больше времени своей личной жизни.

— Но у нее есть обычные человеческие слабости, голубчик, и она смотрит на дело иначе. Собака на сене, знаешь ли.

— Ну, ей придется малость посторониться, вот и все. Я очень рад, что Тим проводит время с мисс Хортон, а не слоняется по дому в ожидании, когда сестра вернется.

На следующий день Рон, по обыкновению, встретил сына в «Сисайде» и отправился с ним домой в сгущающихся сумерках, ибо дни становились короче.

Когда они вошли в заднюю дверь, к ним навстречу выбежала Эс со странным выражением лица и восторженно горящими глазами. В руке она держала тонкую разноцветную книжечку, которой возбужденно потрясла у Тима под носом.

— Тим, солнышко, это твое? — подвизгивая, прокричала она.

Тим взглянул на книжку и улыбнулся, словно вспомнив что-то приятное.

— Да, мама. Это мне Мэри подарила.

Рон взял книжку, перевернул и посмотрел на название.

— «Котенок, который думал, что он мышка», — медленно прочитал он.

— Мэри учит меня читать, — объяснил Тим, не понимая, с чего поднялся такой шум.

— И ты уже можешь что-нибудь прочитать?

— Немножко. Это ужасно трудно, но не так трудно, как писать. Но Мэри не сердится, когда я забываю буквы.

— Она учит тебя писать, дружок? — спросил Рон, не веря своим ушам.

— Да, она пишет мне слово, и я переписываю, чтобы получилось в точности как у нее. Сам я еще не могу написать ни слова. — Он вздохнул. — Писать гораздо труднее, чем читать.

Тут вернулась домой Дони, задыхающаяся от возбуждения и изнемогающая от желания поделиться новостями, но впервые в жизни ей пришлось уступить пальму интеллектуального первенства брату. Родители даже не поинтересовались, почему она так взволнована, но зашикали на нее и подтащили к Тиму.

Он читал вслух страницу в середине книжки, не особо путаясь в словах и буквах, и, когда он закончил, они радостно закричали и зааплодировали, похлопывая его по спине и ласково ероша ему волосы. Выгнув грудь колесом, точно зобастый голубь, Тим прошествовал в свою комнату, благоговейно держа в руках книжицу и счастливо улыбаясь. Это был величайший момент его жизни. Он порадовал, по-настоящему порадовал маму с папой, заставил гордиться собой, как они гордились Дони.

Когда Тим лег спать, Эс подняла глаза от своего бесконечного вязанья.

— Как насчет чашечки чая, голубчик? — спросила она Рона.

— Отличная мысль, мать. Пойдем с нами на кухню, Дони, будь умницей. Ты нынче какая-то тихая.

— Могу предложить чудный фруктовый кекс с апельсиновой глазурью или сливочно-бисквитный торт, сегодня купила в магазине Джанго, — объявила Эс, ставя на стол чашки и блюдца.

— Сливочно-бисквитный торт, — хором сказали Рон и Дони.

Воздух приятно пах морозцем, поскольку близился май и самые жаркие дни миновали. Рон встал и закрыл заднюю дверь, а потом принялся гоняться со свернутой в трубку газетой за огромной ночной бабочкой и наконец прихлопнул ее, когда она начала биться о плафон. Бабочка упала на пол в золотистом облачке осыпавшейся с крылышек пыльцы. Рон поднял ее, все еще неистово трепещущую, отнес в ванную комнату и спустил в унитаз.

— Спасибо, папа, — облегченно вздохнула Дони. — Господи, терпеть не могу этих чертовых насекомых, так и лезущих в лицо. Все время боюсь, что заберутся мне в волосы или еще куда.

Рон ухмыльнулся.

— Ох уж эти женщины! Боятся всего, что летает, порхает и ползает. — Он взял большой кусок торта и почти целиком затолкал в рот. — В чем дело, Дони, милая? — невнятно проговорил он, слизывая крем с верхней губы.

— Ни в чем, ни в чем! — весело пропела она, насаживая на зубцы крохотной вилки кусочек торта и изящным движением отправляя в рот.

— Да брось, детка, ты не проведешь своего старика! — более отчетливо произнес Рон. — Ну-ка давай выкладывай! Чего такая смурная?

Дони положила вилку на стол, нахмурилась, а потом подняла на Рона большие сияющие глаза, выражение которых сразу смягчилось, ибо она искренне любила отца.

— Коли тебя интересуют душераздирающие подробности, пожалуйста: мне стыдно за себя. Я хотела сообщить вам новость, как только приду домой, но, когда увидела, что все ваше внимание сосредоточено на Тиме, немножко разозлилась. Вы сами знаете: это отвратительно. Бедняжка! Он всю жизнь идет вторым номером после меня, а сегодня, когда он наконец продемонстрировал нам умение, исполнившее нас гордости за него, я надулась, поскольку он отодвинул меня на задний план.

Эс похлопала дочь по руке.

— Ну-ну, не сердись, дорогая. Тим не понимает, что вышло как-то неладно, а это самое главное, правда? Ты хорошая девочка, Дони, и сердце у тебя доброе.

Дони улыбнулась и внезапно стала очень похожа на Тима — теперь легко было понять, почему у нее так много поклонников.

— Спасибо, ма! Ты просто ангел небесный. Всегда найдешь приятные слова, чтобы утешить и успокоить.

Рон ухмыльнулся.

— Если не считать случаев, когда она меня чехвостит. Старая ты брюзга, Эс!

— А чего еще заслуживает старый пропойца вроде тебя?

Они все рассмеялись. Эс разлила чай: налила в каждую чашку сначала немного молока, а потом до верха заварки, черной и крепкой, как кофейный осадок. В результате получился напиток темно-коричневого цвета, непрозрачный из-за примеси молока. Они все щедро подсластили его сахаром и сразу же выпили. Только когда Эс налила всем по второй чашке, разговор возобновился.

— Так что же ты хотела сообщить нам, Дони? — спросила мать.

— Я выхожу замуж.

Воцарилось гробовое молчание, которое нарушил Рон, со стуком поставив чашку на блюдце.

— Вот уж поистине сногсшибательная новость! — воскликнул он. — Черт побери, ты нас сразила наповал! Никогда не думал, что ты вдруг возьмешь да выскочишь замуж, Дони. В доме без тебя станет пусто и скучно.

Эс ласково посмотрела на дочь.

— Я знала, золотко, что ты выйдешь замуж в ближайшее время, и, если ты этого хочешь, я за тебя рада, искренне рада. И кто жених?

— Мик Харрингтон-Смит, мой босс.

Они вытаращили глаза.

— Но разве это не тот парень, с которым ты постоянно конфликтуешь, поскольку он считает, что женщине место на кухне, а не в лаборатории?

— Да, это он, мой Мик! — весело ответила Дони и ухмыльнулась. — Думаю, он решил, что женитьба на мне — единственный способ вытащить меня из лаборатории и вернуть на кухню, где мне самое место.

— С таким, должно быть, трудновато ладить.

— Иногда — да, но вообще легко, если знать, как с ним обращаться. Самый большой недостаток Мика заключается в том, что он сноб. Ну, вы знаете такой тип людей: школа при Королевском колледже, дом в Пойнт-Пайпер, предки, прибывшие в Австралию с Первым флотом, — только они были не каторжанами, разумеется, а если даже и каторжанами, то теперь семья не признаётся в этом. Но ничего, я быстро вправлю ему мозги.

— Как же он решился жениться на девушке вроде тебя? — язвительно спросила Эс. — Мы ничего не знаем о своих предках, кроме того, что они, скорее всего, были ворами и головорезами. Да и Серф-стрит — не самая шикарная улица в Сиднее, а средняя Рэндвикская — не самая лучшая женская школа.

Дони вздохнула.

— Ох, мама, не беспокойся на сей счет! Главное, что Мик хочет на мне жениться и прекрасно знает, откуда я родом и кто мои родители.

— Мы не сможем устроить тебе роскошную, дорогую свадьбу, детка, — печально сказала Эс.

— У меня есть кое-какие сбережения, так что я в состоянии оплатить любую свадьбу, какую пожелают родители Мика. Я лично надеюсь, что они согласятся на скромную, но если они хотят грандиозного празднества, то получат грандиозное празднество.

— Тебе будет стыдно за нас, — дрожащим голосом проговорила Эс, глядя на дочь полными слез глазами.

Дони рассмеялась и потянулась, раскинув руки в стороны; тонкие мускулы обозначились под гладкой загорелой кожей.

— Не дождетесь, ребята! С какой стати мне стыдиться вас? Вы устроили мне самую лучшую, самую счастливую жизнь, о какой только может мечтать девочка; вы вырастили меня свободной от всяких комплексов, неврозов и проблем, которые, похоже, есть у всех моих сверстников. В действительности вы выполнили свои воспитательные функции гораздо лучше, чем родители Мика, скажу я вам! Либо он любит меня и мою семью, либо терпит нас — вот и все. Видимо, дело тут во взаимном притяжении противоположностей, — задумчиво продолжила она, — поскольку у нас с ним нет ничего общего, кроме интеллекта. Так или иначе, Мику тридцать пять, и он имел возможность выбрать любую из аристократок, которых Сидней предлагал его вниманию на протяжении последних пятнадцати лет, но в конечном счете он остановил свой выбор на беспородной дворняжке Дони Мелвилл.

— Что говорит в его пользу, полагаю, — медленно проговорил Рон и вздохнул. — Вряд ли он захочет когда-нибудь выпить пивка со мной и Тимом в «Сисайде». Такой парень наверняка предпочитает виски с содовой в каком-нибудь шикарном баре.

— В настоящее время — да, но он не знает, что теряет. Ты подожди немного! К концу года я заставлю Мика встретиться с тобой в «Сисайде».

Эс резко встала.

— Оставьте посуду на столе, я уберу все утром. Я иду спать, я устала.

— Бедняжка Дони, тяжело ей придется замужем за таким типом, — сказала Эс Рону, когда они улеглись в свою удобную старую кровать.

— Человек должен держаться своего круга, — сурово откликнулся Рон. — Хотелось бы, чтобы Дони была поглупее — тогда бы она вышла замуж за какого-нибудь простого парня из нашего квартала и поселилась в Блэктауне, в панельном домике, выделенном жилищной комиссией. Но Дони не по душе простые парни.

— Надеюсь, у нее все сложится удачно, но мне кажется, такое возможно только в том случае, если она порвет с нами, Рон. Ей это не понравится, но думаю, нам нужно будет постепенно отдалиться от нее, когда она выйдет замуж. Пусть она пробивает себе дорогу в мире сама, ведь ей в этом мире придется растить своих детей.

— Ты совершенно права, мать. — Рон уставился в потолок и часто заморгал. — Тим будет скучать по ней. Бедняга, он не поймет!

— Да, но ведь он сущее дитя, Рон, у него короткая память. Ты же знаешь, какой он, бедный наш дурачок. Поначалу он будет скучать по Дони, как скучают малые дети, но со временем забудет ее. Как забудет и мисс Хортон, полагаю. Поскольку она тоже останется рядом с ним не навсегда, хотя надеюсь, достаточно долго, чтобы он успел пережить разлуку с сестрой. — Эс похлопала мужа по руке. — Жизнь всегда складывается не так, как тебе хочется, правда? Одно время я думала, что Дони вообще не выйдет замуж, что она и Тим проживут до конца своих дней вдвоем в нашем старом доме, когда нас не станет. Она ужасно к нему привязана. Но я рада, что она решилась на такой шаг. Ведь я тысячу раз говорила, что мы вовсе не требуем, чтобы она посвятила всю свою жизнь брату. Такие жертвы ни к чему. Но все же… я по-прежнему считаю, что она немножко ревнует Тима к мисс Хортон. Такая неожиданная помолвка… У Тима появляется друг, Дони для него отходит на второй план, поскольку мисс Хортон учит его читать и писать, а Дони никогда и не пыталась, а потом — бац! — она берет и совершает помолвку.

Рон потянулся к лампе и выключил свет.

— Но почему именно этот парень, Эс? Мне всегда казалось, что он ей не нравится.

— Ну, он гораздо старше ее, и ей льстит, что он выбрал ее после всех этих дамочек-снобок, которых мог заполучить в жены. Возможно, она к тому же немножко его побаивается, малость робеет перед ним — все-таки он из высшего общества да вдобавок ее босс. Можно иметь хоть сто семь пядей во лбу, но при этом быть не умнее самого глупого дурачка в психушке Каллан-Парк.

Рон повертел головой, поудобнее приминая подушку.

— Ладно, голубушка, мы здесь ничего не можем поделать. Дони совершеннолетняя, и она в любом случае никогда особо не считалась с нами. А если она не влипала в неприятности, то потому только, что она у нас девка чертовски разумная и здравомыслящая. — Он чмокнул жену в губы. — Спокойной ночи, милая. Я страшно устал, а ты? Столько поводов для волнения разом.

— И не говори. — Эс зевнула. — Спокойной ночи, милый.

11

Когда в следующую субботу Тим прибыл к дому Мэри в Артармоне, он был молчалив и держался несколько отстраненно. Мэри не стала задавать никаких вопросов, а сразу усадила его в «бентли» и выехала на шоссе. Они сделали остановку у питомника в Хорнсби, где забрали саженцы и кусты, заказанные за последнюю неделю, и Тим с таким усердием загружал растения в машину, что Мэри велела ему сесть на заднее сиденье и следить, чтобы ни одно не упало по дороге или не запачкало кожаную обивку.

У коттеджа она предоставила Тиму выгружать растения, а сама прошла в его спальню, чтобы распаковать его дорожную сумку, хотя в последнее время он постоянно держал здесь небольшой запас одежды. Комната изменилась: прежде пустая и белая, теперь она щеголяла толстым оранжевым ковром, бледно-желтыми стенами, темно-желтыми портьерами и современной датской мебелью. Выложив вещи из сумки, Мэри прошла в свою собственную спальню и привела себя в порядок, прежде чем вернуться к машине и проверить, как у Тима идут дела.

С Тимом творилось что-то неладное, он был сам не свой. Нахмурившись, Мэри пристально наблюдала за ним, пока он выгружал из багажника последние растения. Предположение о проблемах с самочувствием она отмела: цвет лица у него здоровый, а глаза, по обыкновению, ясные и блестящие. Очевидно, у него произошли какие-то неприятности, хотя вряд ли они имели отношение к ней — если только, конечно, родители не сказали о ней что-то такое, что его расстроило или озадачило. Но этого не может быть! Она буквально на днях долго разговаривала по телефону с Ро-ном Мелвиллом, и он просто заходился от восторга по поводу успехов Тима в чтении и счете.

— Вы ужасно добры к нему, мисс Хортон, — сказал Рон. — Что бы вы ни делали, только не отказывайтесь от него как от безнадежного. Мне жаль, что он не познакомился с вами много лет назад, страшно жаль.

Они поели в молчании и вышли в сад, по-прежнему не заводя разговора о проблеме Тима, в чем бы она ни заключалась. Он сам расскажет, когда сочтет нужным. Вероятно, ей лучше держаться как ни в чем не бывало: взяться за посадку вновь приобретенных растений и привлечь к делу Тима. На прошлых выходных они замечательно провели время за разбивкой клумб, яростно споря, следует ли посадить одни только маттиолы или же лучше в сочетании с живокостью и львиным зевом. Он совсем не знал названий цветов, поэтому она вынесла из дома несколько книг и показала фотографии растений. Он с восторгом усваивал новую информацию и потом бродил по саду, бормоча названия цветов, чтобы запомнить хорошенько.

Они молча работали весь день, пока тени не начали удлиняться и от речного каньона не подул порывистый ветер, возвещающий о скором наступлении ночи.

— Давай растопим барбекюшницу и приготовим ужин на берегу, — в отчаянии предложила Мэри. — Мы можем искупаться, пока огонь разгорается, а потом развести костер на берегу, чтобы обсохнуть и согреться, пока едим. Как тебе такой вариант, Тим?

Он попытался улыбнуться.

— Звучит здорово, Мэри.

К этому времени Мэри уже научилась любить воду и даже могла сделать несколько гребков, отваживаясь заплывать на глубину, где любил резвиться Тим. Она купила черный полушелковый купальник с юбочкой благопристойной длины, который Тим находил великолепным. Она загорела на солнце и стала выглядеть лучше — моложе и здоровее.

Сегодня Тим вопреки обыкновению не шалил и не веселился от всей души, но вяло плавал взад-вперед, не ныряя и не торпедируя Мэри, а когда она предложила выйти на берег, сразу же последовал за ней. Обычно ей стоило великих трудов вытащить Тима из воды, ибо он плескался бы в реке до полуночи, будь его воля.

Мэри поджарила крохотные отбивные из молодого барашка и большие толстые сосиски, два любимых его блюда, но он без аппетита проглотил несколько кусочков мяса, не особо сократив отбивную в размерах, а потом со вздохом отодвинул тарелку и устало потряс головой.

— Я не голоден, Мэри, — печально сказал он.

Они сидели рядышком на полотенце перед костром, согретые приятным теплом огня, спасающим от зимнего ветра. Солнце зашло, и мир погрузился в сумерки, когда все краски утрачивают яркость, но еще не меркнут до черного, белого или серого тонов. В бескрайнем ясном небе над светло-зеленым горизонтом блестела вечерняя звезда, и несколько звезд покрупнее вели борьбу с угасающим светом дня, то появляясь на миг, то вновь исчезая. Повсюду вокруг щебетали и бранчливо гомонили птицы, суетливо устраиваясь на ночлег, и буш был полон таинственных писков и шорохов.

Мэри никогда прежде не замечала подобных вещей, не обращала ни малейшего внимания на окружающий мир, покуда он не становился излишне назойливым, но сейчас она вдруг поняла, что остро воспринимает, чувствует и осознает все вокруг: небо, землю и воду, растения и живых существ, таких удивительных и прекрасных. Этому научил ее Тим с момента, когда продемонстрировал ей цикаду-хормейстера, извлеченную из олеандрового куста. Он постоянно приносил и показывал разные маленькие природные сокровища — паука, дикую орхидею, какого-нибудь крошечного пушистого зверька, — и она научилась не отшатываться от отвращения, но смотреть на них его глазами и видеть в них то, чем они являлись по сути: абсолютно гармоничную и равно функциональную часть земной природы, как она сама, если не лучше, ибо иногда Тим приносил поистине редкие находки.

Встревоженная и расстроенная, Мэри поерзала на полотенце и села так, чтобы видеть профиль Тима на фоне жемчужного неба. Неясно очерченная скула, заполненная густой тенью глазная впадина, скорбный рот. Потом он немного пошевелился, и в тусклом свете блеснули крохотные капельки, висящие у него на ресницах и сбегающие по щеке.

— О, Тим! — воскликнула Мэри, протягивая к нему руки. — Не плачь, милый мой мальчик, пожалуйста, не плачь! В чем дело? Что стряслось? Почему ты не расскажешь мне, ведь мы с тобой такие близкие друзья!

Рон говорил, что Тим всегда много плакал — ревел в голос, как маленький ребенок, заходясь в судорожных рыданиях, — но в последнее время стал плакать иначе. Теперь в редких случаях, когда он огорчался до слез, он плакал, как взрослый, беззвучно и украдкой, сказал Рон. Именно так он плачет сейчас, подумала Мэри и задалась вопросом, сколько же раз сегодня он плакал тайком от нее, когда она не находилась рядом или не смотрела на него, занятая делом.

Слишком расстроенная, чтобы усомниться в благоразумности своего поведения, Мэри ласково погладила Тима по плечу, пытаясь утешить. Он мгновенно повернулся к ней и, прежде чем она успела отпрянуть, уткнулся лицом ей в грудь, прижимаясь к ней, как маленький зверек в поисках укрытия, крепко обхватив ее руками. Она положила руки Тиму на спину и опустила голову, приникнув щекой к золотистым волосам.

— Не плачь, милый! — прошептала она, нежно откидывая ему волосы назад и целуя в лоб.

Она баюкала Тима в объятиях, забыв обо всем на свете, всецело поглощенная сознанием своей способности утешить его. Он нуждался в ней, он рванулся к ней и спрятал лицо у нее на груди, словно видел в ней защитника, уполномоченного оберегать его от зла внешнего мира. Ничто в прошлом не могло подготовить Мэри к такому; она ни сном ни духом не предполагала, что однажды жизнь подарит ей мгновение такого невыразимого блаженства, смешанного с пронзительной мукой. Спина под ее ладонью была прохладной и гладкой, как шелк; небритая щека у нее на груди слегка царапала кожу, точно мелкозернистая наждачная бумага.

Поначалу неловко и нерешительно, Мэри притянула Тима поближе, прижала теснее: ласково, но крепко обхватила одной рукой за плечи, а другой обняла голову, запустив пальцы в густые, слабо пахнущие морем волосы. Сорок три года пустой, лишенной любви жизни перестали существовать для нее, сполна окупившись кратким мгновением всепоглощающего счастья. Теперь они не имели значения, и, если ей суждено прожить еще сорок три равно безрадостных года, это тоже не имело значения. Сейчас не имело.

Немного погодя Тим перестал плакать и лежал в ее объятиях совершенно неподвижно, лишь едва заметное мерное колебание спины у нее под ладонью свидетельствовало, что он дышит. И сама Мэри не шевелилась, боялась пошевелиться, ибо интуитивно понимала: стоит только одному из них хоть чуть двинуться, как другой — он ли от нее, она ли от него — моментально отстранится. Она глубже зарылась губами в его волосы и закрыла глаза, бесконечно счастливая.

Тим глубоко, прерывисто вздохнул и немного пошевелился, устраиваясь поудобнее, но для Мэри это послужило сигналом, что прекрасное мгновение миновало. Она осторожно отстранилась — он по-прежнему лежал у нее в объятиях, но теперь мог поднять голову и посмотреть на нее. Она легонько потянула Тима за волосы, заставляя поднять лицо, и у нее перехватило дыхание. В сумеречном свете его красота приобрела неземной характер, словно он был Обероном или Морфеем, нереальным существом из иного мира. В лунном свете синие глаза отливали холодным серебром и казались незрячими, словно он смотрел на нее сквозь некую туманную завесу. Возможно, так оно и есть, ибо он видит в ней то, что никто другой никогда не видел, подумала Мэри.

— Тим, ты не хочешь рассказать мне, почему ты так расстроен?

— Это все из-за моей Дони, Мэри. Она скоро уйдет от нас, и мы будем редко видеться с ней. Я не хочу, чтобы Дони уходила, я хочу, чтобы она жила с нами!

— Понимаю. — Она заглянула в немигающие глаза, похожие на два лунных камня. — Она выходит замуж, Тим? Поэтому она уходит от вас?

— Да, но я не хочу, чтобы она выходила замуж и жила отдельно от нас! — сердито прокричал он.

— Тим, с годами ты поймешь, что жизнь состоит из встреч, общения и расставаний. Иногда мы любим людей, которых встречаем, иногда не любим, но самое главное в жизни — общение с ними, именно оно и делает нас людьми. Я много лет отказывалась признать это, и я была не очень хорошим человеком. Потом я встретила тебя, и общение с тобой изменило мою жизнь, я стала лучше. Но расставания, Тим! С ними смириться труднее всего, особенно если мы любили. Расставание означает, что в будущем никогда уже не будет так, как было прежде: что-то безвозвратно уходит из нашей жизни, мы утрачиваем частицу своей души, которую не найти и не вернуть. Но в жизни много расставаний, Тим, потому что они — такая же часть человеческого существования, как встречи и общение. Тебе просто нужно помнить ваше с Дони общение, а не горевать по поводу вашего с ней расставания, потому что расставания неизбежны и неотвратимы. Если ты будешь помнить о вашем с ней общении, а не горевать по поводу вашей разлуки, тебе будет не так больно. Ну вот, объяснение получилось слишком длинное и сложное, и ты наверняка не понял ни слова — да, милый?

— Думаю, кое-что понял, Мэри, — серьезно ответил он.

Она рассмеялась, разрушая последние чары момента, и медленно разжала объятия. Поднявшись на ноги, она протянула Тиму руки и помогла встать.

— Мэри, значит ли это, что и ты тоже когда-нибудь уйдешь от меня?

— Нет, если только ты сам не захочешь, чтобы я ушла, или если я не умру.

Они засыпали огонь песком, сквозь который пробивались тонкие вьющиеся струйки дыма, и на берегу вдруг стало очень холодно. Мэри зябко поежилась, обхватывая себя руками.

— Пойдем в дом, Тим, там тепло и светло.

Он удержал Мэри, всматриваясь ей в лицо необычайно напряженным, пытливым взглядом.

— Мэри, я всегда хотел знать, но мне никто не говорил! Что значит умереть, скончаться и быть мертвым? Это все одно и то же?

— Да, все это относится к одной вещи. — Она взяла руку Тима и прижала ладонью к его собственной груди, чуть выше левого соска. — Чувствуешь, как бьется твое сердце, Тим? Чувствуешь непрерывное «тук-тук, тук-тук, тук-тук» под ладонью, не прекращающееся ни на миг?

Он кивнул, зачарованный.

— Да, чувствую! Чувствую!

— Так вот, пока оно бьется, тук-тук-тук, ты можешь видеть и слышать, ходить, смеяться и плакать, есть и пить, просыпаться по утрам, ощущать солнце и ветер. Когда я говорю «жить», я имею в виду способность видеть и слышать, ходить, смеяться и плакать. Но ты ведь не раз видел, как вещи стареют, изнашиваются и ломаются? Тачка или бетономешалка, например? Ну так вот, мы, все мы, у кого в груди бьется сердце, — все до единого, Тим, все до единого! — мы тоже постепенно стареем, устаем и изнашиваемся. В конце концов внутри у нас что-то ломается, и сердце, сейчас стучащее под твоей ладонью, останавливается, как часы, которые не завели. Это случается со всеми нами, в свой срок. Кто-то изнашивается быстрее, кто-то медленнее, иные из нас заканчивают жизнь в результате несчастного случая — авиакатастрофы или чего-нибудь вроде. Никто из нас не знает, когда настанет наш конец. Это просто происходит однажды, когда мы совсем изнашиваемся и слишком устаем, чтобы продолжать жить. Когда останавливается наше сердце, Тим, мы перестаем жить. Мы лишаемся способности видеть и слышать, ходить, есть и пить, смеяться и плакать. Мы умираем, Тим, мы уходим из жизни, и нас кладут туда, где мы можем лежать и спать бестревожным сном, под землю, на веки вечные. Это случается со всеми нами, и бояться смерти не надо, она не причиняет боли. Это все равно что заснуть и никогда не проснуться — а ведь мы не чувствуем никакой боли, когда спим, правда? Спать всегда приятно — на кровати ли, под землей ли. Нам нужно лишь наслаждаться жизнью, покуда мы живы, и не бояться смерти, когда придет наш конец.

— Значит, я могу умереть так же, как ты, Мэри? — напряженным голосом спросил он, глядя на нее в упор.

— Да, можешь, но я старая, а ты молодой — поэтому при нормальном течении событий я умру раньше тебя. Видишь ли, я изношена сильнее, чем ты.

Слезы снова подступили к глазам Тима.

— Нет, нет, нет! Я не хочу, чтобы ты умирала раньше меня, не хочу!

Мэри схватила и крепко стиснула его руки.

— Ну-ну, Тим, не расстраивайся! Что я говорила тебе секунду назад? Нам следует наслаждаться каждым моментом жизни, покуда мы живы! Смерть наступит в будущем, и по поводу нее не надо тревожиться, даже думать о ней не стоит. Смерть — последнее расставание, Тим, самое тяжелое из всех, поскольку ты расстаешься навеки. Но никому из нас не избежать смерти, поэтому мы не можем закрыть на нее глаза и притвориться, будто ее не существует. Если мы люди взрослые и разумные, если мы люди достойные и сильные, мы знаем о ней, но не позволяем себе терзаться мыслями по этому поводу. Я знаю: ты человек взрослый и разумный, человек достойный и сильный, и потому я хочу, чтобы ты пообещал мне не переживать по поводу смерти и не бояться, что она придет ко мне или к тебе. И еще пообещай мне, что ты постараешься переносить расставания, как подобает мужчине, и не заставишь бедную Дони страдать при виде твоих страданий. Дони тоже живой человек, она имеет такое же право наслаждаться жизнью на свой лад, как и ты, а потому ты не должен причинять ей боль, показывая свое горе.

Она взяла Тима за подбородок и заглянула в затуманенные глаза.

— Я знаю, ты хороший, сильный и добрый, Тим, и я хочу, чтобы ты оставался таким по отношению к Дони и по отношению ко всем людям и событиям, которые могут тебя опечалить, поскольку ты должен всеми силами гнать печаль прочь от себя. Обещаешь?

Он серьезно кивнул.

— Обещаю, Мэри.

— А теперь пойдем в дом. Я замерзла.

Мэри включила большой электрообогреватель в гостиной и поставила музыку, которая, она знала, приведет Тима в счастливо-безмятежное настроение. Расчет оправдался, и вскоре он уже смеялся и весело болтал, словно не произошло никаких событий, угрожающих безопасности его мира. Он изъявил желание позаниматься чтением, и эту его просьбу она с удовольствием выполнила, а потом отверг предложение еще как-нибудь развлечься и сел на пол у ног Мэри, прислонившись головой к ручке кресла.

— Мэри? — произнес он после продолжительного молчания, когда она уже открыла рот, собираясь отправить его спать.

— Да?

— Когда я плакал, а ты меня обнимала, как это называется?

Она улыбнулась и ласково похлопала его по плечу.

— Не думаю, чтобы это называлось как-то по-особенному. «Утешать», наверное. Да, пожалуй, это называется «утешать». А что?

— Мне понравилось. Мама так делала давным-давно, когда я был совсем крохой, но потом перестала: сказала, что я уже слишком большой. А почему ты не посчитала меня слишком большим?

Мэри на несколько мгновений прикрыла ладонью глаза, а потом уронила руку на колени и крепко стиснула пальцами запястье другой руки.

— Думаю, тогда я видела в тебе не взрослого человека, а маленького мальчика. Но не имеет значения, большой ты или нет; мне кажется, значение имеет, насколько велико твое горе. Пусть ты уже большой, но твое горе было еще больше. Тебе стало легче, когда я тебя утешила?

Он отвернулся, удовлетворенный ответом.

— Да, мне стало гораздо легче. Было здоровски. Мне бы хотелось, чтобы ты утешала меня каждый день.

Она рассмеялась.

— Я не буду утешать тебя каждый день, даже если тебе хочется. Тебе не кажется, что удовольствие, которое получаешь слишком часто, в конце концов приедается? Начни я тебя утешать каждый день, нуждаешься ты в этом или нет, тебе бы это скоро прискучило. И стало бы совсем не так приятно.

— Но мне нужно, чтобы ты все время утешала меня, Мэри, мне нужно, чтобы ты утешала меня каждый день!

— Ой, глупости! Ты коварный подстрекатель, дружок, вот кто ты такой! Ну ладно, пора спать, ты не находишь?

Тим поднялся на ноги.

— Доброй ночи, Мэри. Ты мне нравишься больше всех на свете, кроме папы и мамы, ты мне нравишься так же сильно, как папа и мама.

— Ох, Тим! А как же бедная Дони?

— Дони мне тоже нравится, но ты нравишься больше, чем она, ты мне нравишься больше всех, кроме папы и мамы. Я буду называть тебя «моя Мэри», но я больше не буду называть Дони «моя Дони».

— Тим, не будь таким безжалостным! О, это так жестоко и неразумно! Пожалуйста, не заставляй Дони думать, будто я заняла ее место в твоем сердце. Она ужасно расстроится.

— Но ты мне нравишься, Мэри, ты мне нравишься больше, чем Дони! Я ничего не могу поделать!

— Ты мне тоже нравишься, Тим, причем нравишься действительно больше всех на свете, потому что у меня нет папы и мамы.

12

Выяснилось, что Дони хочет выйти замуж за Майкла Харрингтон-Смита в конце мая, а значит, времени на приготовления оставалось мало. Узнав о происхождении невесты сына, родители Мика не меньше Дони возжелали устроить свадьбу по возможности скромнее.

Обе пары родителей и жених с невестой встретились на нейтральной территории, а именно в банкетном зале отеля «Вентворт», где предполагалось устроить прием по случаю бракосочетания. Все чувствовали себя неловко. Рон и Эс — он в в белой рубашке с галстуком, она — в выходном корсете — мучились, устроившись на краешке кресел и решительно отказываясь поддерживать светскую беседу. Родители Мика, для которых рубашки с галстуком и корсеты являлись повседневной формой одежды, говорили скучными голосами, с характерным для высших слоев общества произношением. Мик и Дони отчаянно старались разрядить натянутую атмосферу, но без особого успеха.

— Естественно, Дон будет на свадьбе в длинном белом платье, и у нее будет по меньшей мере один сопровождающий, — с вызовом заявила миссис Харрингтон-Смит.

Эс тупо уставилась на нее: она совсем забыла, что на самом деле Дони зовут Дон, и ее задело напоминание, что семейство Мелвиллов выбрало для своей дочери простонародное уменьшительное имя.

— Гм, — ответила она, каковое междометие миссис Харрингтон-Смит истолковала как знак неохотного согласия.

— Мужчинам из числа гостей лучше будет явиться в темных костюмах и голубых атласных галстуках, — продолжала миссис Харрингтон-Смит. — На скромной, закрытой свадьбе визитки или фраки с белыми галстуками неуместны.

— Гм, — сказала Эс, нашаривая под столом руку мужа и с облегчением вцепляясь в нее.

— Я дам вам полный список гостей со стороны жениха, миссис Мелвилл.

Так все продолжалось, пока миссис Харрингтон-Смит не промолвила:

— Насколько мне известно, у Дон есть старший брат, миссис Мелвилл, но Майкл еще не дал мне понять, какую роль он будет играть на свадьбе. Вы, разумеется, понимаете, что он не может быть шафером, поскольку в качестве такового выступит старый друг Майкла, Хилари Арбакл-Хит, а я просто ума не приложу, в какой еще роли можно занять вашего сына при столь малом количестве гостей. Если, конечно, Дон не передумает и не возьмет второго сопровождающего.

— Все в порядке, мэм, — хрипло проговорил Рон, сжимая руку Эс. — Тим не собирается присутствовать на свадьбе. На самом деле мы думаем отпустить его к мисс Хортон в день бракосочетания.

Дони ахнула.

— Но, папа, вы не можете поступить так! Тим — мой единственный брат, и я хочу, чтобы он увидел, как я выхожу замуж!

— Но, Дони, милая, ты же знаешь: Тим плохо переносит, когда вокруг много людей! — возразил отец. — Только представь, какой шум поднимется, если его начнет рвать! Ну и веселенькая же выйдет история! Нет, я считаю, будет во всех отношениях лучше, если Тим просто уедет к мисс Хортон.

В глазах Дони заблестели слезы.

— Можно подумать, ты его стыдишься, папа! Я так нисколько не стыжусь, я хочу, чтобы все познакомились с ним и полюбили, как люблю я!

— Дони, золотко, мне кажется, твой отец прав насчет Тима, — подала голос Эс. — Ты же знаешь, он терпеть не может многолюдные сборища, и, даже если ему не станет дурно, он будет не в восторге от необходимости неподвижно сидеть на месте в продолжение всей брачной церемонии.

Харрингтон-Смиты переглянулись с недоуменным видом.

— Я думала, он старше Дон, — сказала миссис Харрингтон-Смит. — Прошу прощения, я не поняла, что он еще ребенок.

— Тим вовсе не ребенок! — сердито выпалила Дони, лицо которой пошло пятнами. — Он на год старше меня, но он умственно отсталый, и это обстоятельство мои родители пытаются скрыть от всех!

Повисло потрясенное молчание; мистер Харрингтон-Смит забарабанил пальцами по столу, а Мик изумленно уставился на Дони.

— Ты не говорила, что Тим умственно отсталый, — произнес он.

— Просто мне никогда не приходило в голову, что это имеет значение! Я всю жизнь прожила рядом с Тимом, и он часть моей жизни, очень важная часть! Я не помню, что он умственно отсталый, когда говорю о нем, вот и все!

— Не сердись, Дон, — попросил Мик. — Это действительно не имеет значения, ты совершенно права. Просто я немного удивился.

— Да, я сержусь! Я не пытаюсь утаить тот факт, что мой единственный брат умственно отсталый, а вот мои родители явно предприняли такую попытку! Папа, как ты мог?

Рон заметно смутился.

— Ну, Дони, мы не то чтобы хотели что-то скрыть, просто мы подумали, тебе будет спокойнее, коли он не придет. Тим не любит, когда много народу, ты же знаешь. Все вечно глазеют на него, и с ним случаются приступы дурноты.

— О господи, он так неприятен на вид? — спросила миссис Харрингтон-Смит, с легким сомнением глядя на Дони. Может, это у них наследственное? Какой же Майкл идиот! Чтобы выбрать девицу из низов общества после всех поистине замечательных девушек, которых он отверг! Конечно, говорят, она исключительно умна, но блестящий ум не заменяет хорошего воспитания и никогда не перевесит вульгарности — а вся эта семейка вульгарна, вульгарна, вульгарна! Девчонка напрочь лишена светского лоска и понятия не имеет, как держаться в приличном обществе.

— Я в жизни не видела человека красивее Тима, — горячо ответила Дони. — Все глазеют на него с восхищением, а не с отвращением, но он не понимает разницы! Он понимает только, что все смотрят на него, и это его угнетает.

— О, он очень красивый, — подала голос Эс. — Как греческий бог, по словам мисс Хортон.

— Мисс Хортон? — спросил Мик, надеясь переменить тему.

— Мисс Хортон — леди, в саду у которой Тим работает по выходным.

— Ах, вот как? Так, значит, Тим садовник?

— Нет, никакой он не садовник! — раздраженно выпалила Дони, уязвленная тоном жениха. — В течение недели он работает разнорабочим в строительной бригаде, а по выходным подрабатывает, ухаживая за садом этой богатой старой леди.

Объяснение Дони только ухудшило положение дел. Харрингтон-Смиты ерзали в креслах, стараясь не смотреть друг на друга и на Мелвиллов.

— У Тима коэффициент интеллекта около семидесяти пяти, — более спокойно продолжила Дони. — Он считается нетрудоспособным, но мои родители с самого начала выбрали совершенно правильную линию поведения по отношению к нему. Они понимали, что не смогут содержать Тима всю жизнь, и потому воспитали из него человека настолько самостоятельного и независимого, насколько возможно при данных обстоятельствах. Тим с пятнадцати лет зарабатывает на жизнь трудом разнорабочего, поскольку он пригоден только для такой работы. Между прочим, он до сих пор работает на человека, взявшего его в свою бригаду в пятнадцатилетнем возрасте, и это говорит о нем как о ценном работнике, пользующемся авторитетом среди коллег. Папа оплачивает страховой полис Тима с момента, когда стало известно, что он умственно отсталый, а потому у него никогда не будет проблем с деньгами, на жизнь ему всяко хватит. С тех пор как я стала зарабатывать, мы увеличили сумму страхового взноса, и часть зарплаты Тима тоже шла на него. Тим у нас самый богатый в семье, ха-ха-ха! До недавнего времени он не умел ни читать, ни писать, ни считать, но мама с папой научили его по-настоящему важным вещам — например, ездить по городу на общественном транспорте без посторонней помощи. Они научили Тима считать деньги, хотя ничего другого он считать не умеет, как ни странно: казалось бы, он должен перенести свое умение считать деньги на другие виды счета, но он не может. Это одна из странных шуток, которые выкидывает мозг умственно отсталого человека. Но Тим может сам купить билет на автобус или на поезд, может купить себе еду или одежду. Сейчас он нам совсем не в тягость, да и раньше не был обузой. Я очень люблю брата и предана ему всем сердцем. На свете нет человека более доброго, милого и славного. И еще одно, Мик, — добавила она, поворачиваясь к жениху, — когда Тим останется совсем один, я заберу его к себе. Если тебя это не устраивает, тем хуже! Тогда имеет смысл отменить свадьбу прямо сейчас.

— Милая, милая Дон, — невозмутимо промолвил Мик, — я бы женился на тебе, будь даже у тебя десять умственно отсталых и совершенно невменяемых братьев.

Ответ не понравился Дони, но она была слишком расстроена, чтобы проанализировать причину своего недовольства, а позже напрочь о нем забыла.

— Это у нас не наследственное, — пояснила Эс с жалобными нотками в голосе. — Врачи сказали, дело в моих яичниках. Я вышла замуж за Рона в сорок с лишним, а до этого детей у меня не было. Поэтому-то Тим и родился слабоумным. Дони получилась совершенно нормальная, поскольку к тому времени мои яичники начали функционировать как положено. Только наш первенец, Тим, пострадал из-за них. Но Дони верно говорит: на всем белом свете не сыскать более славного парня, чем Тим.

— Понятно, — промямлил мистер Харрингтон-Смит, не зная, что еще сказать. — Ну, я уверен, никто, кроме мистера и миссис Мелвиллов, не вправе решать, присутствовать их сыну на свадьбе или нет.

— И мы уже все решили, — твердо заявила Эс. — Тим не любит многолюдных сборищ, а потому никуда не пойдет. Мисс Хортон с удовольствием возьмет его на выходные.

Дони залилась слезами и бросилась в дамскую комнату, где несколькими минутами позже к ней присоединилась мать.

— Не плачь, золотко, — утешающе сказала Эс, похлопывая дочь по плечу.

— Но, мамочка, все идет наперекосяк! Тебе и папе не понравились Харрингтон-Смиты, они тоже не в восторге от вас, и я уже не знаю, что думает Мик на самом деле! О, все ужасно, ужасно!

— Глупости болтаешь! Просто мы с Роном принадлежим к одному кругу, а Харрингтон-Смиты к совершенно другому, вот и все. Обычно они не общаются с подобными нам — так откуда же им знать, как себя вести, оказавшись перед необходимостью общаться с нами? То же самое и с нами, золотко. Харрингтон-Смиты не относятся к тому типу людей, с которыми я играю в теннис по вторникам, четвергам и субботам, а Рон встречается в «Сисайде» или в своем клубе. Ты большая девочка, Дони, и девочка очень разумная. Ты должна понимать, что мы с ними никогда не станем друзьями. Ведь у нас даже чувство юмора разное. Но и враждовать мы не собираемся, особенно раз наши дети женятся. Мы просто не будем встречаться ни до, ни после свадьбы — разве только на крестинах и тому подобных мероприятиях. Так и должно быть. С какой стати нам портить друг другу настроение лишь потому, что наши дети поженились? Ты ведь у нас достаточно умная, чтобы понимать это, правда?

Дони вытерла слезы.

— Пожалуй. Но, мамочка, мне так хотелось, чтобы все сложилось идеально!

— Разумеется, золотко, но в жизни не всегда все выходит так, как тебе хочется. Ты выбрала Мика, а он тебя — нас с папой и Харрингтон-Смитов никто не спрашивал. Будь наша воля, мы никогда не выдали бы тебя замуж за Мика, да и Харрингтон-Смиты нашли бы своему сыну совсем другую пару. Двойная фамилия, ну как же! Слишком уж они задирают нос, коли хочешь знать мое мнение. Но мы все стараемся с честью выйти из затруднительного положения, золотко, а потому, бога ради, не поднимай шума из-за бедного Тима. Не надо насильно вводить мальчика в мир, совершенно для него чужой. Пусть он спокойно живет своей жизнью, не навязывай его Харрингтон-Смитам. Они не знают Тима, как знаем мы, а потому разве можно ожидать от них понимания?

— Благослови тебя Господь, мамочка! Просто не знаю, что бы я без тебя делала! Считается, что я самая умная в семье, но иногда у меня возникает странное ощущение, что на самом деле самые умные у нас вы с папой. Как ты сумела набраться такой мудрости?

— Да ничего я не набиралась, золотко, и твой старик тоже. Жизнь учит нас мудрости. Когда у тебя будут такие же взрослые дети, как у меня сейчас, ты будешь кладезем мудрости, а я буду кормом для червей.

В конечном счете Рон позвонил Мэри Хортон и спросил у нее, стоит ли Тиму идти на свадьбу или нет. Хотя они никогда не встречались и он понимал, что мисс Хортон принадлежит скорее к кругу Харрингтон-Смитов, чем к кругу Мелвиллов, Рон чувствовал себя с ней непринужденно: она поймет проблему и предложит правильное решение.

— Дело дрянь, мисс Хортон, — сказал он, шумно дыша в трубку. — Харрингтон-Смиты не особо довольны выбором своего драгоценного сыночка, и, честно говоря, я их не виню. Они боятся, что Дони не впишется в высшее общество, и, не будь она такая толковая, я бы тоже боялся. А так я думаю, она обучится всему быстрее, чем они в состоянии научить, и никому никогда не придется краснеть за нее.

— Я не знакома с Дони лично, мистер Мелвилл, но на основании всего, что я о ней слышала, могу с уверенностью предположить, что вы правы, — сочувственно ответила Мэри. — Я бы не стала волноваться за нее.

— О, за нее я спокоен! — воскликнул он. — У Дони железный характер, с ней будет все в порядке. Я расстраиваюсь из-за Тима.

— Из-за Тима? Почему?

— Ну, он не такой, как все. Он никогда не повзрослеет по-настоящему, он не понимает своих ошибок, когда поступает неправильно, и не учится на них. Что станется с беднягой, когда мы умрем?

— По-моему, вы замечательно воспитали Тима. — У Мэри вдруг сжалось горло. — Вы вырастили сына на удивление самостоятельным и независимым человеком.

— Да это все я знаю! — с легким раздражением ответил Рон. — Если бы речь шла только о способности Тима позаботиться о себе, я бы не беспокоился, но ведь вопрос стоит шире. Тиму нужны мама и папа для любви и душевного покоя, поскольку он никогда не станет достаточно взрослым, чтобы найти нам замену, то есть обзавестись женой и детьми, как положено нормальному мужчине.

— Но вы еще много лет останетесь рядом с Тимом, мистер Мелвилл! Вы еще молоды, вы и ваша жена.

— Вот здесь вы ошибаетесь, мисс Хортон. Мы с Эс далеко не молоды. У нас разница в возрасте полгода, и в этом году нам с ней стукнуло семьдесят.

— О! — На несколько мгновений в трубке воцарилось молчание, потом снова раздался голос Мэри, несколько нерешительный. — Я понятия не имела, что вы и миссис Мелвилл находитесь в таком преклонном возрасте.

— Ну, теперь вы знаете. Говорю вам, мисс Хортон, поскольку Дони выходит за парня, которому явно не нужен в доме умственно отсталый брат жены, мы с Эс просто с ума сходим от тревоги за Тима. Иногда по ночам я слышу, как бедная Эс плачет, и знаю, что плачет она из-за Тима. Он ненадолго переживет нас, знаете ли. Когда малый останется совсем один, он умрет от горя, вот увидите.

— Люди не умирают от горя, мистер Мелвилл, — мягко сказала Мэри, не сведущая в подобных вопросах в силу скудости своей эмоциональной жизни.

— Черта с два не умирают! — взорвался Рон. — Ох, прошу прощения, мисс Хортон. Мне не следовало чертыхаться, но неужто вы и вправду считаете, будто люди не умирают от горя? Я видел такое, причем не раз. Тим точно умрет, просто угаснет. Чтобы жить, нужна не только воля к жизни, но и здоровье, голубушка. А когда о нем станет некому заботиться, Тим умрет: он просто будет сидеть и плакать, не притрагиваясь к пище, пока не отдаст концы.

— Ну, пока я жива, я позабочусь о том, чтобы Тим не остался без присмотра, — осторожно предложила Мэри.

— Но ведь вы тоже не молоды, мисс Хортон! Я надеялся на Дони, но теперь не надеюсь… — Он вздохнул. — Ох, ладно, слезами горю не поможешь.

Мэри уже открыла рот, собираясь сообщить Рону, что ей вовсе не семьдесят, но не успела, ибо он снова заговорил:

— На самом деле я позвонил узнать ваше мнение, идти Тиму на свадьбу или нет. Мне бы хотелось, чтобы он пошел, но я знаю, бедняге будет невмоготу сидеть тихо на одном месте в продолжение всей брачной церемонии, а потом еще и свадебного банкета. Дони ужасно расстроилась, когда я сказал, что Тиму не стоит идти, но я по-прежнему так считаю. Я хотел спросить, не возражаете ли вы, если Тим проведет с вами выходные, на которые назначена свадьба?

— Разумеется, я не против, мистер Мелвилл! Но будет страшно жаль, если Тим не увидит, как Дони готовится к свадьбе и выходит замуж… Вот что я вам скажу: вы возьмите Тима в церковь на церемонию бракосочетания, а сразу после нее я заберу его, чтобы ему не пришлось идти на свадебный банкет.

— Отличная мысль, мисс Хортон! Да как же я сам до такого не додумался? Это решит все проблемы.

— Да, пожалуй. Позвоните мне, когда узнаете все подробности относительно времени, места и прочего, и я обещаю вам присмотреть за Тимом после церемонии.

— Мисс Хортон, вы просто чудо, честное слово!

13

Свадебные приготовления пришлись Тиму по душе. Дони была особенно ласкова и заботлива всю неделю, предшествовавшую событию, которое она мысленно называла своим дезертирством, и посвятила все свое время семье.

Утром в день бракосочетания, в субботу, Тим, всецело захваченный суетой и всеобщим лихорадочным возбуждением, граничащим с болезненным, путался у всех под ногами, предлагая свою помощь. Ему купили новый темно-синий костюм с расклешенными брюками и приталенным пиджаком а-ля Карден, и он пришел в совершеннейшее восхищение от него. Он надел обновку, едва встал с постели, и важно расхаживал по дому, раздуваясь от гордости и искоса поглядывая в зеркала.

При виде Дони в свадебном платье Тим исполнился благоговейного трепета.

— Ах, Дони, ты похожа на сказочную принцессу! — выдохнул он, глядя на нее широко раскрытыми синими глазами.

Она крепко обняла его, смахнув набежавшие слезы.

— О, Тим, если у меня родится сын, я надеюсь, он будет таким же славным, как ты, — прошептала она, целуя брата в щеку.

Тим пришел в восторг — не от слов про сына, которых он не понял, а от крепкого объятия.

— Ты утешила меня! — весело пропел он. — Ты утешила меня, Дони! Я люблю, когда меня утешают, на свете нет ничего приятнее!

— Теперь иди к воротам, Тим, и встречай там машины, будь умницей, — велела Эс, задаваясь вопросом, вернется ли к ней когда-нибудь способность мыслить ясно, и стараясь не обращать внимания на дурацкое колотье в боку, которое она иногда чувствовала в последнее время.

Дони с отцом посадили в первый лимузин, единственная подружка невесты села во второй, а в третьем разместились Эс с Тимом.

— Сиди тихо, Тим, будь умницей, — предостерегла она, со вздохом устраиваясь на мягком заднем сиденье.

— Ты чудесно выглядишь, мама, — сказал Тим, более привычный к дорогим машинам и нисколько не впечатленный роскошью.

— Спасибо, милый. Хорошо бы, я еще и чувствовала себя чудесно, — ответила Эс.

Она постаралась одеться неброско, догадываясь, что на новых родственников Дони не произведут впечатления наряды, какие обычно надевают матери невест в кругу Мелвиллов. Поэтому она со вздохом сожаления отказалась от восхитительной мечты о розовато-лиловом гипюровом платье со шнуровкой, жакете, туфлях и шляпке с приколотым к тулье букетом лилий, покрашенных в тон платью, и остановила выбор на чесучовом бледно-голубом платье с жакетом и двух скромных белых розочках вместо роскошных лилий.

В церкви было полно народа, когда они с Тимом нашли свою скамью в первом ряду на половине, где размещались гости со стороны невесты. Пока они шли по проходу, Эс сознавала, что все приглашенные со стороны жениха глазеют на Тима, разинув рты, точно ничтожные плебеи. Миссис и мистер Харрингтон смотрели на него с таким видом, словно не верили своим глазам, а все представительницы женского пола младше девяноста лет моментально влюбились в него по уши. Эс от души порадовалась, что Тим не пойдет на прием.

Во время церемонии, которая продолжалась недолго, он вел себя превосходно. Потом, пока сверкали вспышки фотокамеры и новобрачные принимали обычные поздравления, Эс и Рон потихоньку вывели Тима из церкви и усадили на низкой ограде рядом с передними воротами.

— Теперь жди здесь Мэри, будь умницей и никуда не уходи, слышишь? — строго наказала Эс.

Он кивнул.

— Хорошо, мама, я подожду здесь. Только можно мне повернуться и посмотреть, как Дони будет спускаться по ступенькам?

— Конечно, можно. Просто никуда не уходи, а если кто-нибудь подойдет и попытается заговорить с тобой, сначала отвечай вежливо, а потом вообще ничего не говори. Нам с отцом надо вернуться в церковь, чтобы сфотографироваться с ними, да поможет им Бог. Увидимся завтра вечером, когда мисс Хортон привезет тебя домой.

Новобрачные и гости уже десять минут как отбыли, когда Мэри Хортон подъехала к церкви. Она злилась на себя, поскольку заплутала в лабиринте улочек вокруг Дарлинг-Пойнт, спутав церковь Святого Марка с другой, расположенной ближе к Нью-Саут-Хедроуд.

Тим по-прежнему сидел на низкой каменной ограде; сквозь густолистые кроны деревьев пробивались тускло-золотые лучи осеннего солнца, в которых плясали пылинки. Он казался таким потерянным, таким бесконечно одиноким сейчас, когда беспомощно смотрел на дорогу, явно задаваясь вопросом, что же с ней случилось. Новый костюм сидел на Тиме превосходно, но в нем он казался незнакомцем, очень красивым и утонченным. Только поза изобличала в нем Тима, послушного и тихого, как благовоспитанный маленький мальчик. Или как собака, подумала Мэри; как преданная собака, которая будет сидеть на месте, пока не умрет от голода, потому что любимые хозяева приказали сидеть здесь и никуда не уходить.

Слова Рона, что Тим умрет от горя, по-прежнему не давали Мэри покоя. Рон явно считал ее представительницей своей возрастной группы, женщиной лет под семьдесят, но она не вывела его из заблуждения, по непонятной причине не пожелав открыть свой истинный возраст.

«Почему же я промолчала? — спрашивала она себя. — Это бессмысленно и глупо».

Неужели действительно можно умереть от горя? Иные женщины умирали в старых любовных романах, сейчас совершенно вышедших из моды. Мэри всегда считала кончину героини таким же плодом распаленного воображения автора, как и все прочие перипетии душераздирающего сюжета. Но вдруг это правда? Что будет с ней самой, если Тим навсегда исчезнет из ее жизни, отлученный от нее разгневанными родителями или, не дай бог, смертью? Какой пустой и безотрадной станет жизнь без Тима, сколь бессмысленным и бесполезным покажется дальнейшее существование в мире, где нет Тима. Он стал центром ее вселенной, и это обстоятельство несколько человек уже заметили.

Недавно к ней без приглашения заявилась миссис Эмили Паркер, поскольку, пояснила она, «вас теперь не застать дома по выходным».

Мэри пробормотала что-то насчет крайней занятости.

— Ха-ха-ха! — Миссис Паркер хитро посмотрела на нее. — Вы и вправду заняты, спору нет! — Она подмигнула и добродушно ткнула Мэри пальцем в ребра. — Должна заметить, вы сильно привязались к молоденькому Тиму, мисс Хортон. Старые кумушки на нашей улице уже судачат вовсю.

— Я действительно привязалась к Тиму, — спокойно ответила Мэри, восстанавливая на миг утраченное душевное равновесие. — Он славный парень, очень услужливый и предупредительный и очень одинокий. Сначала я наняла Тима к себе в садовники, поскольку знала, что дополнительный приработок ему не помешает, а потом, познакомившись с ним поближе, прониклась к нему чисто человеческой симпатией, пусть он и не тянет на доллар, как все выражаются. Он искренний, добросердечный и совершенно бесхитростный. Ведь так приятно встретить человека, начисто лишенного скрытых мотивов, правда? — Она ласково посмотрела на миссис Паркер.

Обезоруженная, миссис Паркер уставилась на нее.

— Гм… э-э… да, пожалуй. И для вас, женщины одинокой, он отличная компания.

— Именно так. Мы с ним работаем в саду, слушаем музыку, купаемся в реке, устраиваем пикники и так далее и тому подобное. У него простые вкусы, и он учит меня любить простоту. Я человек неуживчивый, но с Тимом я прекрасно лажу. Он выявляет во мне лучшие черты характера.

Несмотря на свое назойливое любопытство, старушенция была человеком добрым и в целом благожелательным. Она ободряюще похлопала Мэри по руке.

— Ну, я очень рада за вас, милочка. Замечательно, что вы нашли себе компанию, ведь вы были такой одинокой. Я при первой же возможности оправдаю вас в глазах этих противных старых куриц с нашей улицы. Я сразу сказала, что вы не такая, чтобы покупать себе любовника. Как насчет чашечки чая? Я хочу узнать все про житье-бытье этого молодого человека.

Но Мэри несколько мгновений сидела совершенно неподвижно, с лишенным всякого выражения лицом. Потом она удивленно взглянула на миссис Паркер.

— Так вот, значит, что они думают? — печально спросила она. — Неужели у них и вправду такие мысли на уме? Как это отвратительно, как низко с их стороны! Я беспокоюсь не столько о себе, сколько о Тиме! О боже, какая мерзость!

Вторым человеком, заметившим перемены в Мэри, был ее босс Арчи Джонсон, хотя о причинах случившегося он не имел понятия. Однажды, когда они сидели за ланчем в кафетерии для сотрудников компании, Арчи завел разговор на эту тему.

— Знаете, Мэри, это, конечно, не мое дело, и вы вправе поставить меня на место, но у вас что, в последнее время появились какие-то новые интересы в жизни?

Мэри изумленно уставилась на него, застигнутая врасплох.

— Прошу прощения, сэр?

— Ох, прекратите, Мэри! И называйте меня просто Арчи, а не «сэр» и не «мистер Джонсон»! У нас все-таки обеденный перерыв.

Она положила вилку и нож и спокойно посмотрела на него. Они проработали вместе столько времени, что уже потеряли счет годам, но их отношения всегда носили сугубо деловой характер, и Мэри до сих пор с трудом давался непринужденный тон во время редких, но неизбежных встреч в нерабочей обстановке.

— Если вы имеете в виду, что в последнее время я изменилась, Арчи, то так и скажите. Я не обижусь.

— Ну, именно это я и имею в виду. Вы изменились. О, вы по-прежнему остаетесь ужасной старой мегерой и наводите смертельный страх на наших младших машинисток, но вы изменились. Ей-богу, вы здорово изменились! Даже другие обитатели нашего маленького мирка заметили это. Во-первых, вы стали гораздо лучше выглядеть, словно наконец вышли на солнечный свет, а не прячетесь под камнем, точно слизень. И я своими ушами слышал, как на днях вы смеялись, когда эта дурочка Селеста паясничала.

Мэри слабо улыбнулась.

— Думаю, Арчи, резюмируя все вышесказанное, следует сказать, что я наконец-то стала человеком. Очаровательная фраза, не правда ли? Более избитого штампа не придумать.

— Но что же заставило старую деву вроде вас стать человеком после стольких-то лет? Вы завели приятеля?

— Можно и так сказать, хотя это совсем не то, о чем все наверняка думают. Есть вещи, мой дорогой Арчи, которые приносят старой деве гораздо больше радости, чем простое сексуальное удовлетворение.

— О, согласен с вами! Любовь ближнего, вот что творит чудеса, Мэри, восхитительное чувство своей нужности и незаменимости. Секс — всего лишь глазурь на кексе.

— Вы очень проницательны! Неудивительно, что мы столько лет так слаженно проработали вместе. В вас гораздо больше здравого смысла и чуткости, чем в среднестатистическом бизнесмене, Арчи.

— Умереть и не встать, Мэри, но вы здорово изменились! Причем к лучшему, надо добавить. Если так будет продолжаться, возможно даже, я приглашу вас на ужин.

— Да ради бога! Я буду рада повидаться с Трисией.

— А кто сказал, что Трисия тоже получит приглашение? — ухмыльнулся он. — Впрочем, мне следовало понять, что вы изменились все же не до такой степени! Если серьезно, думаю, Трисии было бы интересно собственными глазами увидеть произошедшие в вас перемены — так почему бы вам не поужинать с нами как-нибудь?

— С удовольствием. Пусть Трисия позвонит мне, и мы договоримся о дате.

— Хорошо. А теперь довольно недомолвок! Что же стало причиной вашего нового интереса к жизни?

— Полагаю, надо бы сказать «ребенок» — разве только речь идет о ребенке особого рода.

— Ребенок! — Арчи откинулся на спинку стула, страшно довольный. — Мне следовало бы сразу догадаться, что дело в ребенке. Железобетонные дамы вроде вас гораздо быстрее смягчаются под влиянием ребенка, нежели под влиянием мужчины.

— Все не так просто, — медленно проговорила Мэри, удивляясь своей раскованности и непринужденности. Она никогда прежде не чувствовала себя так свободно в обществе Арчи. — Его зовут Тим Мелвилл, и ему двадцать пять лет, но, несмотря на это, он ребенок. Он умственно отсталый.

— Пресвятые жабы-людоеды! — воскликнул Арчи, вытаращившись на нее. Он имел обыкновение выдумывать самые необычные, хотя и вполне приличные присловья. — Как это вас угораздило?

— Да как-то само собой получилось. Трудно оттолкнуть от себя того, кто не понимает, что такое защитный механизм личности, и еще труднее обидеть того, кто не понимает, почему его обижают.

— Да, это верно.

— Ну, по выходным я вожу Тима в Госфорд, а этой зимой в отпуске надеюсь взять его с собой на Большой Барьерный риф. Он явно предпочитает мое общество любому другому, кроме общества своих родителей. Они славные люди.

— А почему бы парню не предпочитать ваше общество, вы, старая огнеглотательница? Ой, мать моя женщина, времени-то уже сколько! Я велю Трисии выбрать дату ужина, а потом вы все мне расскажете. Пока же, моя старая боевая кобылица, давайте снова впряжемся в работу. Макнотон звонил вам по поводу концессии на разработку месторождения Динданга?

Мэри осталась довольна, что миссис Паркер и Арчи так спокойно отнеслись к ее дружбе с Тимом, так порадовались за нее. Обещанный ужин с Арчи и его веселой и жизнерадостной женой еще не состоялся, но Мэри сознавала, что впервые за двадцать лет с нетерпением ждет похода в гости.

Увидев приближающийся «бентли», Тим просиял от радости и мгновенно спрыгнул с низкой каменной стены.

— Ой, Мэри, я так рад тебя видеть! — воскликнул он, забираясь на переднее сиденье. — Я думал, ты про меня забыла.

Она взяла руку Тима и на мгновение прижала к своей щеке, в приливе жалости и раскаяния забыв о своем решении никогда до него не дотрагиваться.

— Тим, я бы в жизни не поступила с тобой так. Я заблудилась. Я спутала церковь Святого Марка с другой церковью и заблудилась, вот и все. Теперь сиди спокойно и радуйся, потому что я решила ехать в Госфорд.

— Ой, здорово! А я думал, нам придется остаться в Артармоне, так как уже поздно.

— Почему бы нам не поехать в любом случае? Мы еще успеем искупаться, когда приедем, если только вода не очень холодная, и уж в любом случае сможем приготовить ужин на берегу, как бы холодно ни было. — Она искоса взглянула на него, наслаждаясь контрастом между нынешним улыбчиво-счастливым и недавним потерянно-беспомощным выражениями лица. — Как прошло бракосочетание?

— Прекрасно, — серьезно ответил он. — Дони походила на сказочную принцессу, а мама на добрую фею. Она была в чудесном светло-голубом платье, а Дони в длинном белом платье с пышными оборками, и в руке у нее был большой букет, а на голове длинная белая фата, как облако.

— Звучит здорово. Все были счастливы?

— Наверное, — с сомнением проговорил он. — Хотя мама плакала и папа тоже, только он сказал, что это у него от ветра глаза слезятся, а потом рассердился на меня, когда я сказал, что в церкви нет ветра. Мама сказала, что она плачет от счастья. Я не знал, что люди плачут от счастья, Мэри. Я никогда не плачу, когда счастлив. Я плачу, только когда мне грустно. Зачем плакать, если ты счастлив?

Мэри улыбнулась и внезапно сама ощутила такой прилив счастья, что слезы подступили к глазам.

— Не знаю, Тим, но иногда такое действительно бывает. Но когда ты настолько счастлив, что плачешь, это совсем другие слезы: приятные, сладкие слезы.

— Тогда мне хотелось бы стать настолько счастливым, чтобы плакать! Почему я никогда не чувствую себя настолько счастливым, чтобы плакать, Мэри?

— Ну, наверное, для этого нужно состариться. Возможно, в будущем, когда ты станешь старым и седым, такое случится и с тобой тоже.

Успокоенный полученным заверением, Тим откинулся на спинку сиденья и принялся смотреть на пролетающие за окном пейзажи, это занятие никогда ему не надоедало. Он отличался ненасытным любопытством малого ребенка и способностью делать одно и то же снова и снова, не пресыщаясь и не испытывая скуки. Каждый раз, когда они ехали в Госфорд, он вел себя так, словно поездка происходила в первый раз: все так же восхищался живописными пейзажами и картинами сельской жизни, все так же приходил в восторг при виде коттеджа в конце тропы, все так же рвался поскорее увидеть, какие растения подросли, или расцвели, или завяли.

Когда вечером Тим лег спать, Мэри сделала нечто, чего никогда прежде не делала: она зашла к нему в комнату, подоткнула под него одеяло, а потом поцеловала в лоб.

— Доброй ночи, милый Тим, спи крепко, — сказала она.

— Доброй ночи, Мэри, я постараюсь, — сонно ответил он. Он всегда погружался в дрему, едва коснувшись головой подушки.

Потом, когда она тихонько прикрывала за собой дверь, он снова подал голос.

— Мэри?

— Да, Тим, в чем дело? — Она повернулась и снова подошла к кровати.

— Мэри, а ты никогда не уйдешь от меня и не выйдешь замуж, как Дони?

Она вздохнула.

— Нет, Тим, обещаю, я этого не сделаю. Пока тебе хорошо со мной, я останусь с тобой. А теперь спи и не беспокойся на этот счет.

14

В конце концов Мэри не удалось взять отпуск и отправиться с Тимом на отдых, как планировалось. Компания «Констебл стил энд майнинг» приобрела крупное месторождение минералов на северо-западе континента, и, вместо того чтобы уехать с Тимом на Большой Барьерный риф, Мэри пришлось сопровождать босса в инспекционной поездке. Предполагалось, что командировка продлится неделю, но в результате она затянулась на месяц с лишним.

Обычно она с удовольствием участвовала в редких поездках подобного рода. Арчи был приятным спутником и предпочитал путешествовать с большим комфортом. На сей раз, однако, они отправились в местность, где не было ни дорог, ни поселков, ни людей. Последнюю часть пути пришлось проделать на вертолете за отсутствием иного способа добраться до места назначения, и они жили в палатках под затяжным не по сезону дождем, мучаясь от жары, мух, грязи и дизентерии.

Больше всего Мэри скучала по Тиму. Возможности послать ему письмо не было, а радиотелефон использовался только для служебных разговоров и срочных звонков. Сидя с распухшим от москитных укусов лицом в своей протекающей палатке с единственной керосиновой лампой, вокруг которой вилась туча насекомых, и пытаясь соскоблить липкую черную глину с ног и одежды, Мэри отчаянно тосковала по дому и Тиму. Бурное ликование Арчи по поводу результатов анализа руды страшно действовало на нервы, и ей потребовалось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы приличия ради изображать восторг по данному поводу.

— Нас было двадцать человек, — сообщил Арчи Трисии, когда они благополучно вернулись в Сидней.

— Всего двадцать? — недоверчиво спросила Мэри, подмигивая жене Арчи. — Иногда я могла бы поклясться, что не меньше пятидесяти!

— А ну-ка умолкни, несносная старая кошелка, и дай мне рассказать все толком! Мы только что вернулись домой после самого ужасного месяца в моей жизни, а ты уже не даешь мне слова вымолвить! Я мог бы и не приглашать тебя провести первый вечер в цивилизованном мире под моей крышей, но я все-таки пригласил, а потому самое малое, что ты можешь сделать, это сидеть тихо с обычным своим чопорным видом, пока я рассказываю жене о последних событиях.

— Налей ему еще виски, Трисия, иначе с ним случится апоплексический удар. Готова поклясться, он сейчас такой раздражительный единственно по причине длительного воздержания от спиртного. Последние две недели — с тех пор как он высосал последнюю каплю виски из последней бутылки — он был просто невыносим.

— Но ты поставь себя на мое место, дорогая! — воззвал Арчи к жене. — Только представь: мужик, мокрый до нитки, пожираемый заживо всеми представителями насекомого мира, с ног до головы облепленный грязью, — и ни одной особи женского пола в радиусе тысячи миль, кроме этой несносной старой кошелки? И как бы тебе понравилось питаться одной тушенкой, а потом еще и остаться без выпивки? Ой, мама моя родная, ну и поганое же местечко! Я был готов отдать половину запасов найденной руды за единственный бифштекс да стаканчик «Глена Гранта» на запивку.

— Кому ты рассказываешь! — Мэри рассмеялась и порывисто повернулась к Трисии. — Он меня чуть с ума не свел. Ты ведь знаешь, какой он, когда у него нет изысканных яств, виски двенадцатилетней выдержки и гаванских сигар.

— Нет, я не знаю, какой он, когда лишается своих маленьких радостей, дорогая, но, имея за спиной тридцатилетний опыт супружеской жизни с ним, я содрогаюсь от ужаса при мысли, что тебе пришлось вытерпеть.

— Уверяю тебя, мне долго пришлось терпеть, — ответила Мэри, с наслаждением потягивая шерри. — Два дня я слушала его стоны и сетования, а потом пошла прогуляться и подстрелила нескольких птиц на болоте — так что мы смогли разнообразить наше меню, ранее состоявшее из одной тушенки.

— А что случилось с продовольственными припасами, Арчи? — полюбопытствовала Трисия. — Чтобы ты не прихватил с собой разных деликатесов на всякий пожарный — это совсем на тебя не похоже.

— Да все из-за нашего расчудесного местного проводника. Примерно половину нашей разведывательной партии составляли люди из сиднейского штаба, но геологоразведчиков я прихватил в Виндхэме, вместе с упомянутым проводником, мистером Джимом чертовым Бартоном. В своем желании показать нам, какие они там все толковые и надежные ребята, он пообещал мне позаботиться о продовольствии и затоварился тем, чем питается сам: тушенкой, тушенкой и еще раз тушенкой!

— Не будь слишком строг к бедняге, Арчи, — укоризненно сказала Мэри. — В конце концов, мы были чужаками, а он находился на своей территории. Если бы он приехал в город, разве ты не постарался бы потрясти его всеми прелестями городской жизни?

— Чушь собачья, Мэри! Ведь это ты сбила с него всю спесь, а не я! — Он повернулся к жене. — Видела бы ты, дорогая, как она вернулась обратно в лагерь! Шагает такая в своей кошмарной стародевической униформе, по пояс измазанная в черной вонючей грязи, и тащит за собой дюжину здоровенных мертвых птиц. Она связала их вместе за шеи и волокла по земле на веревке. Я думал, нашего расчудесного Джима Бартона хватит удар, так он разозлился!

— Да, он жутко разозлился, — невозмутимо подтвердила Мэри.

— Ну, во-первых, он вообще не хотел брать Мэри в поход, будучи убежденным женоненавистником: считал, что она будет помехой, мертвым грузом, страшной обузой и все в таком духе. И вдруг она является со знатной добычей как раз в тот момент, когда он уже исполнился уверенности, что начинает показывать нам, городским пижонам, какие мы жалкие слабаки. Ха! Предоставьте моей Мэри поставить парня на место! Ты отважный стреляный воробей, дорогая моя!

— А что это были за птицы? — спросила Трисия, с трудом сдерживая смех.

— Господи, понятия не имею! — ответила Мэри. — Просто крупные голенастые тропические птицы. Они были жирные, а больше меня ничего не интересовало.

— Но ведь они могли оказаться ядовитыми!

Мэри расхохоталась.

— Что за вздор! Насколько мне известно, среди обитающих на планете живых существ очень мало ядовитых, и, если вычислить на компьютере вероятность встречи с таковыми, она окажется ничтожно малой.

— Если подумать, Крутой Бартон тоже пытался запугать нас этим. — Арчи ухмыльнулся, вспоминая. — Мэри потушила дичь с жидкостью из консервных банок и листьями, которые нарвала с какого-то куста, посчитав, что они хорошо пахнут. Крутой Бартон так и взвился: мол, а вдруг они ядовитые? Но Мэри просто посмотрела на него своим коронным убийственным взглядом и заявила, что, по ее мнению, наши носы изначально предназначены для того, чтобы отличать по запаху съедобное от несъедобного, а ее нос подсказывает ей, что с листьями все в полном порядке. Само собой разумеется, так оно и оказалось. Потом она принялась читать парню длинную лекцию о каких-то там бактериях «клостридиум ботулинум», которые размножаются в консервированной тушенке и в десять раз токсичнее любого растения. Господи, я ухохотался до слез!

— Им понравилась твоя стряпня, Мэри? — спросила Трисия.

— Просто нектар и амброзия, вместе взятые! — восторженно воскликнул Арчи, не дав Мэри открыть рот. — Мама родная, какая вкуснятина! Мы жрали, аж за ушами трещало, а Мэри изящно эдак обгладывала крылышко, с прилизанной волосок к волоску прической и без тени улыбки. Говорю тебе, Мэри, ты уже наверняка стала легендой Виндхэма к настоящему времени, поскольку твое имя на устах у всех геологоразведчиков. Да уж, ты выбила у Крутого Бартона почву из-под ног!

Трисия покатывалась со смеху.

— Мэри, мне следовало бы страшно ревновать, но, слава богу, я от этого избавлена! Ну какая еще жена не только не имеет ни малейших поводов ревновать мужа к секретарше, но вдобавок всегда уверена, что она вызволит его из любых передряг и благополучно доставит домой?

— В конечном счете мне проще вызволять Арчи из передряг, Трисия, — серьезно сказала Мэри. — Если меня что и приводит в содрогание, так это мысль о новом боссе.

Трисия проворно вскочила и взяла бутылку шерри.

— Выпей еще стаканчик, Мэри, прошу тебя! Вот уж в жизни не думала, что скажу когда-нибудь, что я в полном восторге от твоего общества, но я не помню, когда я в последний раз так веселилась! — Она осеклась, виновато прикрыв ладонью рот. — О боже! Это прозвучало ужасно, да? Я имела в виду другое. Я имела в виду, что ты очень изменилась, вылезла из своей скорлупы, вот и все!

— Ты только усугубляешь свою бестактность, дорогая, — весело заметил Арчи. — Бедная Мэри!

— Не надо меня жалеть, Арчи Джонсон! Я прекрасно понимаю, что Трисия имеет в виду, и я полностью с ней согласна.

15

Когда в первую субботу после возвращения Мэри в Сидней Тим постучал в заднюю дверь, она пошла открывать с замирающим от тревоги сердцем. Как-то они встретятся после первой долгой разлуки? Она рывком распахнула дверь, открыла рот, собираясь заговорить, но не издала ни звука: к горлу подкатил ком, и она никак не могла сглотнуть, чтобы снять спазм и обрести дар речи. Тим стоял на пороге, широко улыбаясь, с сияющими от любви и радости прекрасными синими глазами. Она молча взяла его руки и крепко сжала, слезы потекли у нее по щекам. На сей раз он обнял Мэри и прижал к груди, одной рукой гладя ее по волосам.

— Не плачь, Мэри, — ласково проговорил он, неуклюже водя ладонью по ее голове. — Я тебя утешаю, а значит, тебе не надо плакать. Ну-ну, полно!

Но в следующий миг Мэри отстранилась, шаря в кармане в поисках носового платка.

— Все в порядке, Тим, не расстраивайся, — прошептала она, найдя платок и вытирая глаза. Она улыбнулась и нежно прикоснулась к его щеке, не в силах побороть искушение. — Я так сильно по тебе скучала, что расплакалась от счастья при виде тебя, вот и все.

— Я тоже страшно рад тебя видеть, но я не плачу. Ох, Мэри, как же я скучал по тебе! Мама говорит, я плохо себя вел с тех пор, как ты уехала.

— Ты завтракал? — спросила Мэри, отчаянно стараясь овладеть собой.

— Нет еще.

— Тогда пойдем на кухню, посидишь там, пока я приготовлю тебе что-нибудь. — Она жадно вгляделась в него, не в силах поверить, что он здесь, рядом, что он не забыл ее. — О, Тим, как же я рада тебя видеть!

Он сел за стол, ни на миг не сводя с нее глаз, пока она двигалась по кухне.

— Я вроде как хворал все время, пока тебя не было. Так странно! Мне не хотелось есть, а от телевизора у меня болела голова. Даже в «Сисайде» мне не становилось легче и пиво казалось невкусным. Папа сказал, что я просто невыносим, поскольку не в состоянии ни минуты усидеть на месте.

— Ну, ты ведь еще и по Дони скучаешь. Наверное, ты чувствовал себя очень одиноко без Дони и без меня.

— Дони? — Он произнес имя медленно, словно пытаясь понять, что оно для него значит. — Право, не знаю! Мне кажется, я вроде как забыл Дони. А вот тебя не забыл. Я думал о тебе все время, все время!

— Ну, теперь я вернулась, а значит, все плохое осталось позади, — весело сказала Мэри. — Чем мы займемся в эти выходные? Как насчет того, чтобы поехать в коттедж, пусть для купания уже холодно?

Он просиял от радости.

— О, Мэри, отличная мысль! Давай поедем в Госфорд прямо сейчас!

Она повернулась к нему и улыбнулась так нежно, что Арчи Джонсон сейчас не узнал бы ее.

— Сначала ты позавтракаешь, мой юный друг. Ты похудел за время моего отсутствия, и нам надо снова откормить тебя.

Жуя последний кусочек второй отбивной, Тим удивленно уставился на нее, сосредоточенно сдвинув брови.

— В чем дело? — спросила Мэри, вглядываясь в него.

— Не знаю… Я как-то странно почувствовал себя, когда утешал тебя… — Он силился найти подходящие слова в своем лексиконе, чтобы объяснить яснее. — Как-то очень странно, — неловко заключил он, так и не подобрав нужного слова и понимая, что внятно выразить мысль не удалось.

— Может, ты почувствовал себя совсем взрослым, как папа? Ведь утешить другого человека — поистине взрослый поступок.

Лицо Тима мигом утратило расстроенное выражение и расплылось в улыбке.

— Точно, Мэри! Я почувствовал себя совсем взрослым!

— Ты доел? Тогда давай быстренько соберем вещи и тронемся в путь поскорее: сейчас темнеет рано, а нам надо успеть хорошо поработать в саду.

Холодный сезон в окрестностях Сиднея заслуживает названия зимы разве только в глазах слабокровных местных жителей. Эвкалиптовый лес сохраняет листву, с утра до вечера светит теплое солнце, растения продолжают давать почки и цвести, природа не погружается в странное, сонное оцепенение, как в более холодных климатических поясах.

Сад у коттеджа представлял собой пышный цветник, полный маттиол, георгинов и желтофиолей, насыщавших воздух благоуханием на несколько сотен ярдов вокруг. Зимой лужайка стала ухоженнее и зеленее, чем когда-либо прежде. Мэри покрасила стены домика в белый цвет с черной окантовкой и заново покрыла железную крышу серебряной амальгамой.

Въехав на маленькую полянку, где стоял коттедж, она невольно залюбовалась. Сейчас дом выглядел совсем иначе, чем шесть месяцев назад. Она повернулась к Тиму.

— Знаешь, Тим, а ведь ты превосходный критик! Посмотри, насколько красивее стал коттедж — а все потому, что ты сказал, что тебе не нравится коричневый цвет, и заставил меня разбить сад. Ты оказался совершенно прав, и сейчас все выглядит гораздо лучше, чем раньше. Теперь приезжать сюда истинное удовольствие. Нам надо подумать насчет дальнейших усовершенствований.

Тим засиял, польщенный неожиданной похвалой.

— Мне нравится помогать тебе, Мэри, потому что с тобой я всегда чувствую себя совсем нормальным. Ты прислушиваешься к моим словам. И потому мне кажется, будто я взрослый мужчина, как папа.

Она заглушила двигатель и нежно посмотрела на Тима.

— Но ты и есть взрослый мужчина, Тим. По-другому я о тебе и не думаю. Почему бы мне не прислушиваться к твоим словам? Твои предложения и критические замечания всегда очень дельные и полезные. Не имеет значения, что говорят о тебе другие, Тим, я всегда буду считать тебя совершенно нормальным.

Он запрокинул голову и расхохотался, а потом резко повернулся к ней, чтобы показать свои глаза, блестящие от подступивших слез.

— О, Мэри, я так счастлив, что чуть не плачу! Видишь? Я чуть не плачу!

Она выпрыгнула из машины.

— А ну-ка, лентяй, берись за дело — и никаких проявлений слезливой сентиментальности! Мы и так расчувствовались сверх всякой меры сегодня утром! Живо переодевайся в рабочую одежду, нам надо много чего сделать до ланча.

16

Однажды вечером, вскоре после возвращения из экспедиции Арчи Джонсона, Мэри прочитала в «Сидней морнинг гералд» статью под заголовком «Учитель года». В ней говорилось о замечательных достижениях молодого школьного учителя, работающего с умственно отсталыми детьми, и она стала для Мэри толчком к более основательному исследованию данной темы. В свое время, увидев на полках местной библиотеки ряд книг по проблемам умственной ретардации, она взяла их и проштудировала, но только по прочтении газетной статьи ей пришло в голову заняться более глубоким изучением вопроса.

Дело продвигалось со скрипом. Читать приходилось с медицинским словарем, хотя неспециалисту он практически не помогал в разъяснении смысла сложных терминов типа «порэнцефалия», «липоидоз», «оксифенилкетонурия» и «гепатолентикулярная дегенерация». Собственно, многих узкоспециальных терминов даже не было в словаре. Мэри с трудом продиралась сквозь чащу подобных слов, все больше теряя ориентацию и извлекая все меньше знаний из прочитанного. В конце концов она решила встретиться с героем упомянутой газетной статьи, неким Джоном Мартинсоном.

— Я был обычным школьным учителем, пока не поехал в Англию и случайно не получил назначение в школу для умственно отсталых детей, — сказал Джон Мартинсон, входя с ней в здание школы. — Работа с ними сразу же увлекла меня, но я не обладал необходимыми знаниями в части методик и теорий, а потому мне пришлось учить их, как нормальных детей. Я говорю о детях с легкой степенью умственной отсталости, разумеется; очень многие вообще не поддаются обучению. В любом случае меня потрясло, как много они усваивают и какое усердие проявляют, если обращаться с ними как с обычными детьми. Естественно, работа требовала огромных усилий, мне пришлось развить колоссальное терпение, но я упорно продолжал заниматься с ними. Я не сдавался и не позволял сдаваться своим ученикам. И я сам начал учиться. Я как бы снова пошел в школу: занялся глубоким исследованием проблемы и изучением всех существующих методик. Я остался весьма доволен достигнутыми успехами.

Глубоко посаженные темно-голубые глаза смотрели на Мэри проницательно, но без любопытства. Казалось, Джон Мартинсон воспринимал ее присутствие как феномен, который она сама объяснит в свое время.

— Значит, вы считаете, что люди с легкой степенью умственной отсталости способны к обучению, — задумчиво проговорила Мэри.

— Вне всякого сомнения. Слишком многие несведущие люди относятся к ребенку с легкой степенью умственной отсталости как к гораздо более дефективному, чем он является в действительности, поскольку в конечном счете легче выбрать такую линию поведения, чем тратить уйму времени для того, чтобы трудом и терпением добиться от него нормальных реакций.

— Возможно, многие люди просто не обладают необходимыми для этого качествами, — предположила Мэри, подумав о родителях Тима.

— Возможно. Таким детям нужны одобрение, похвала, включенность в обычную семейную жизнь, но слишком часто они остаются где-то на периферии, любимые своими близкими, но обделенные вниманием. Любовь не есть решение проблемы, она лежит в основе всего, но должна сочетаться с терпением, пониманием, мудростью и проницательностью, когда мы имеем дело со столь сложным явлением, как умственно неполноценный ребенок.

— И вы пытаетесь сплавить с любовью все прочие перечисленные качества?

— Да. Конечно, у нас есть свои неудачи, единичные, но в целом успехов у нас гораздо больше, чем в любой другой школе подобного рода. Зачастую почти невозможно точно оценить состояние нервной системы и психики ребенка. Необходимо понимать, что в первую очередь у ребенка имеется некий органический порок, независимо от наличествующих психических нарушений. Что-то в мозгу работает не так, как надо.

Он пожал плечами и рассмеялся сам над собой.

— Прошу прощения, мисс Хортон! Я не дал вам слова вставить, да? У меня дурная привычка заговаривать своих посетителей, не удосужившись поинтересоваться, зачем они явились ко мне.

Мэри прочистила горло.

— Ну, меня к вам привела не личная проблема, мистер Мартинсон, а скорее любопытство заинтересованного наблюдателя. Я очень хорошо знакома с молодым человеком двадцати пяти лет, у которого легкая степень умственной отсталости, и мне хочется узнать побольше о его состоянии. Я пыталась читать литературу по данной теме, но я не совсем понимаю медицинский жаргон.

— Знаю. Фундаментальных научных трудов предостаточно, но хорошую книгу, рассчитанную на неспециалистов, трудно достать.

— Дело в том, что с момента, когда я начала принимать в нем участие, то есть в течение последних девяти месяцев, он обнаруживает явные признаки интеллектуального развития. Я даже научила его читать по складам и производить элементарные арифметические действия, хотя мне потребовалось на это много времени. Родители заметили произошедшие в нем перемены и очень обрадовались. Однако я не знаю, каких успехов мне следует ожидать от него и сколь серьезные требования можно предъявлять к нему.

Джон Мартинсон похлопал Мэри по руке и взял под локоть, призывая двигаться дальше.

— Я проведу вас по нашим классам, а вы посмотрите внимательно на всех детей. Попробуйте найти ребенка, который по своему поведению и реакциям покажется вам похожим на вашего молодого человека. Мы не разрешаем посетителям беспокоить наших учеников во время занятий, поэтому будем наблюдать за ними через окошко с односторонним стеклом. Пойдемте посмотрим, какое впечатление произведут на вас наши дети.

Мэри никогда прежде не обращала пристального внимания на немногих умственно отсталых детей, которых встречала в жизни, поскольку, как большинство людей, чувствовала себя страшно неловко, оказываясь застигнутой за беспардонным глазением. Сейчас она удивилась, какие они все разные даже в части физических данных, не говоря уже об умственных способностях: от совершенно нормальных на вид до страдающих столь ужасными физическими уродствами, что возникало непреодолимое желание отвести глаза в сторону.

— В прошлом я преподавал в классе интеллектуальных гигантов, — задумчиво проговорил Джон Мартинсон, стоявший рядом. — Там не было ни одного ребенка с коэффициентом умственного развития ниже ста пятидесяти по старой шкале IQ. Но знаете, я получаю гораздо больше удовлетворения, потратив месяц на то, чтобы научить одного из этих детей просто завязывать шнурки. Попытки достичь цели никогда не надоедают и не прискучивают им. Вероятно, потому, что им приходится прилагать огромные усилия, чтобы выполнить поставленную задачу. Чем труднодостижимее цель, тем больше радуется человек успеху. То же самое верно и по отношению к умственно отсталым людям.

После обхода классов Джон Мартинсон привел Мэри в свой маленький кабинет и предложил выпить кофе.

— Ну как, кто-нибудь из них напомнил вам Тима? — спросил он.

— Несколько. — Мэри описала детей, привлекших ее внимание. — Порой мне жалко Тима до слез, — сказала она. — Он так остро сознает свою неполноценность! Просто невыносимо слышать, как бедняга извиняется за то, что он «не тянет на доллар», как он выражается. «Я знаю, что я не тяну на доллар, Мэри», — говорит он, и у меня сердце разрывается.

— Однако, судя по всему, он поддается обучению. Он работает?

— Да, разнорабочим в строительной бригаде. Полагаю, товарищи по-своему добры к нему, но они также бездумно жестоки. Им безумно нравится разыгрывать с ним разные злые шутки — например, однажды они обманом скормили ему кусок кала. Тогда он плакал — не потому, что стал жертвой жестокого розыгрыша, а потому, что не мог понять смысл шутки. Он хотел смеяться со всеми! — Лицо у нее исказилось, и она умолкла.

Джон Мартинсон сочувственно кивнул.

— Совершенно типичная модель поведения, — сказал он. — А что насчет его родителей? Как они обращаются с ним?

— Принимая все во внимание, очень хорошо. — Мэри поведала об обстоятельствах жизни Тима, удивляясь собственной разговорчивости. — Но они переживают за него, — печально закончила она. — Особенно мучаются мыслью, что станет с ним после их смерти. Отец говорит, Тим умрет от горя. Сначала я не поверила, но со временем поняла, что такое вполне вероятно.

— Согласен, весьма вероятно. Таких случаев много. Люди вроде вашего Тима нуждаются в любящей семье гораздо больше нас, нормальных людей, поскольку они не могут приспособиться к жизни, лишившись семьи. Им приходится очень трудно в нашем мире. — Джон Мартинсон серьезно посмотрел на нее. — Судя по вашему выбору детей, напомнивших вам Тима, внешность у него вполне обычная.

— Обычная? — Мэри вздохнула. — Если бы так! Нет, внешность у Тима необычная. Вне всякого сомнения, он самый эффектный молодой человек из всех, каких мне доводилось видеть в жизни. Красив, как греческий бог, более подходящего сравнения не найти.

— О! — Джон Мартинсон опустил глаза и несколько мгновений смотрел на свои сложенные руки, а потом вздохнул. — Ну что ж, мисс Хортон, я дам вам список книг, которые, думаю, окажутся вполне доступными для вашего понимания. Они вам помогут, вот увидите.

Он встал, проводил Мэри до вестибюля и вежливо поклонился.

— Надеюсь, вы привезете ко мне Тима в ближайшие дни. Я бы очень хотел познакомиться с ним. Однако вам стоит предварительно позвонить, поскольку, думаю, для него будет лучше, если вы зайдете ко мне домой, а не в школу.

Мэри протянула руку.

— Буду рада. До свидания, мистер Мартинсон, и огромное вам спасибо за вашу доброту.

Она ушла задумчивая и опечаленная, сознавая, что самыми трудными и неразрешимыми являются такие проблемы, которые по самой своей природе не оставляют места для мечты.

17

Весна в Сиднее не является порой пробуждения и буйного цветения природы, как в Северном полушарии. Все деревья, кроме нескольких завезенных листопадных пород, в течение короткой благоуханной зимы сохраняют листву, и в сиднейских садах круглый год цветут какие-нибудь растения. Самая заметная перемена происходит с воздухом: в нем разливается мягкое сияние, непонятно почему наполняющее сердца новой надеждой и радостью.

Коттедж Мэри стал бы достопримечательностью округи, если бы кто-нибудь его видел. Они с Тимом всю зиму усердно занимались благоустройством сада, и Мэри настолько увлеклась делом, что даже купила изрядное количество взрослых саженцев и вызвала специалиста, чтобы их посадить. Таким образом, к наступлению октября повсюду на участке — на огромных клумбах, разбитых вдоль веранды, и вокруг каждого дерева — цвели цветы. Исландские маки, садовые гвоздики, астры, анютины глазки, флоксы, душистый горошек, тюльпаны, глицинии, желтые нарциссы, гиацинты, азалии, гладиолусы — цветы самых разных расцветок, размеров и форм теснились бутон к бутону, образуя пестрый ковер несказанной красоты, и ветер разносил дивные ароматы по девственному лесу и над рекой.

Четыре изысканно печальные плакучие вишни склоняли отягощенные розовые ветви над розовыми гиацинтами и тюльпанами, растущими под ними, и шесть цветущих миндальных деревьев тихо стонали под тяжестью белых соцветий, а трава вокруг них пестрела ландышами и желтыми нарциссами.

В первые выходные, когда все растения в саду зацвели пышным цветом, Тим просто обезумел от восторга. Он вприпрыжку бегал от вишен к миндальным деревьям и обратно, бурно восхищаясь тонким вкусом Мэри, посадившей вокруг вишен одни только розовые цветы, а под миндальными деревьями — белые и желтые. Глядя на него, Мэри невольно улыбалась, несмотря на свое твердое намерение оставаться серьезной, как бы он себя ни вел. Его радость была такой чистой, такой непосредственной и первозданной: Парис, гуляющий по весенним склонам Иды перед возвращением в городскую суету Трои. Сад действительно красив, думала Мэри, наблюдая за прыгающим от избытка чувств Тимом; но каким он представляется его взору, что приводит его в такой восторг и повергает в такой благоговейный трепет? Считается, что насекомые и даже отдельные высшие животные видят мир по-другому в силу особого строения зрительного аппарата, видят цвета и формы, недоступные человеческому глазу: сколько оттенков в инфракрасном спектре, сколько в ультрафиолетовом? Возможно, Тим тоже видит вещи, недоступные для ее восприятия; возможно, среди всех прочих хаотичных впечатлений, поступающих в мозг, он видит цвета другого спектра и слышит звуки других частот. Слышит ли он музыку небесных сфер, видит ли очертания души и цвет луны? Если бы только знать! Но его мир навсегда закрыт для нее, она не в силах войти в него, а Тим не в состоянии рассказать о нем.

— Тим, — сказала Мэри вечером, когда они сидели в темной гостиной, куда сквозь открытые стеклянные двери задувал напоенный ароматами ветер. — Тим, что ты чувствуешь сейчас, вот в этот самый момент? Как пахнут цветы, каким тебе видится мое лицо?

Он неохотно отвлекся от музыки, которую они слушали, и обратил на нее мечтательный, затуманенный взгляд, улыбаясь мягкой, почти бессмысленной улыбкой. Сердце у нее затрепетало и словно растаяло под этим взглядом, душу захлестнуло некое не поддающееся определению чувство, смешанное с такой острой печалью, что на глаза навернулись слезы.

Тим нахмурился, озадаченный вопросами, и после продолжительной паузы медленно и неуверенно проговорил:

— Что я чувствую? Ну, не знаю! Я вроде как счастлив, мне хорошо. Да, мне хорошо.

— А как пахнут цветы?

Он улыбнулся, приняв вопрос за шутку.

— Они пахнут как цветы, ясное дело!

— А мое лицо?

— Лицо у тебя красивое, как у мамы и Дони. Ты похожа на святую Терезу с моей священной картинки.

Мэри вздохнула.

— Спасибо за комплимент, Тим. Вот уж в жизни не думала, что похожа лицом на святую Терезу.

— Похожа, похожа, — заверил он. — Она висит у меня дома, на стене над кроватью. Мама повесила, потому что она мне нравится, очень нравится. Она смотрит на меня каждый вечер и каждое утро так, словно считает меня совершенно нормальным, и ты смотришь на меня так же, Мэри. — Он задрожал, охваченный своего рода болезненным восторгом. — Ты мне нравишься, Мэри, нравишься больше, чем Дони, нравишься так же, как мама и папа. — Прекрасной формы руки задвигались и движениями своими сказали больше, чем мог выразить Тим с помощью своего бедного, ограниченного языка. — Но ты мне нравишься по-другому, Мэри, не так, как папа и мама. Иногда они мне нравятся больше тебя, а иногда ты мне нравишься больше их.

Мэри резко встала и подошла к двери.

— Я пойду немного прогуляюсь, Тим, но ты останься здесь и слушай музыку, будь умницей. Я скоро вернусь.

Он кивнул, повернулся обратно к проигрывателю и пристально уставился на него, словно таким образом лучше слышал музыку.

Сад благоухал одуряюще, и Мэри, проскользив тенью через заросли нарциссов, направилась к берегу. В дальнем конце пляжа находился камень, достаточно высокий, чтобы прислониться к нему спиной, если сесть на песок, но Мэри упала на колени перед ним, положила на него руки и уткнулась в них лицом. Она сжалась в комок и содрогнулась всем телом в приступе сокрушительного горя, причиняющего такую боль, повергающего в такое отчаяние, что на мгновение часть ее существа в ужасе воспротивилась, не желая принимать участия в происходящем. Но в следующий миг, более не находя в себе сил бороться с безмерным своим горем, она рыдала и стонала в безумной муке.

Они с Тимом словно мотылек и ярко горящий светильник. Она — мотылек, наделенный даром жить и чувствовать, а он — светильник, заливающий всю ее вселенную ослепительным жгучим сиянием. Он не знает, как отчаянно она бьется о глухие стены его замкнутого мира, он никогда не поймет, сколь страстно жаждет она сгореть в огне его колдовской притягательности. Борясь с неосуществимым этим желанием и сознавая, что он не в силах его утолить, Мэри безутешно рыдала, скрипя зубами от ярости и боли.

Казалось, прошел не один час, когда она вдруг почувствовала на своем плече руку Тима.

— Мэри, что с тобой? — полным страха голосом спросил он. — Тебе плохо? Мэри, пожалуйста, скажи, что с тобой все в порядке, пожалуйста, скажи!

Она с усилием прижала дрожащие руки к бокам.

— Со мной все в порядке, Тим, — устало проговорила она, низко опустив голову, чтобы спрятать от него лицо, несмотря на темноту. — Просто мне стало нехорошо, и я вышла подышать свежим воздухом. Я не хотела тебя беспокоить, вот и все.

— Тебе все еще плохо? — Он присел на корточки и попытался заглянуть ей в глаза, неуклюже гладя по плечу. — Тебя тошнило?

Она помотала головой, отстраняясь от него.

— Нет, я уже в полном порядке, Тим, честное слово. Все прошло. — Опершись рукой о камень, Мэри попыталась встать, но не смогла: ноги затекли, и страшная слабость разливалась по телу. — О, Тим, я такая старая и усталая, — прошептала она, — такая старая и усталая.

Он встал и с тревогой уставился на нее, нервно переступая с ноги на ногу.

— Однажды маме стало плохо, и папа велел мне отнести ее на кровать. Я отнесу тебя на кровать, Мэри.

Он нагнулся и легко поднял Мэри, пропустив одну руку у нее под коленями, а другой обхватив спину. Слишком обессиленная, чтобы протестовать, она позволила Тиму донести себя до дома, но, когда он поднялся на веранду, спрятала лицо у него на плече. Он остановился на миг, щурясь от света, и нежно прижался щекой к ее голове.

— Ты такая маленькая, Мэри. — Он потерся щекой о ее волосы. — Такая мягкая и теплая, как котенок. — Потом он вздохнул и двинулся через гостиную.

Когда он стал шарить рукой по стене в поисках выключателя в ее спальне, Мэри остановила его, легко прижав ладонь к горлу.

— Не надо включать свет, Тим, ты же и так видишь кровать. Я просто хочу немного полежать в темноте, и скоро мне станет лучше.

Он бережно положил Мэри на кровать и встал над ней, неясно вырисовываясь во мраке, встревоженный и нерешительный.

— Тим, ты ведь знаешь, что я не стану тебя обманывать.

Он кивнул.

— Да, знаю.

— В таком случае ты поверишь, если я скажу, что тебе не нужно беспокоиться обо мне, я уже в полном порядке. Разве тебе никогда не становилось плохо, когда ты съедал что-нибудь вредное для твоего желудка?

— Да, меня однажды тошнило после засахаренных фруктов, — серьезно ответил он.

— Значит, ты понимаешь, как я себя чувствую, правда? А потому перестань беспокоиться обо мне, ложись в постель и спи, спи, спи! Мне уже гораздо лучше, и теперь мне нужно только выспаться хорошенько, но я не смогу заснуть, если буду думать, что ты расстроен или встревожен. Обещай мне, что сейчас же ляжешь спать, причем в хорошем настроении.

— Обещаю, Мэри. — В его голосе слышалось облегчение.

— Спокойной ночи, Тим, и большое тебе спасибо за заботу. Так приятно, когда о тебе заботятся, а ты замечательно обо мне позаботился. Мне вообще нет нужды волноваться за себя, пока ты со мной, правда?

— Я всегда буду заботиться о тебе, Мэри. — Он наклонился и поцеловал ее в лоб, как иногда она целовала его перед сном. — Спокойной ночи, Мэри.

18

Когда в четверг Эсме Мелвилл вернулась домой после тенниса, у нее едва хватило сил пройти еще несколько ярдов от задней двери до гостиной и мягкого кресла. Ноги у нее дрожали, ей стоило огромных трудов добраться до дома, не привлекая внимания окружающих к своему плачевному состоянию. Не в силах бороться с тошнотой, она через несколько минут встала с кресла и побрела в ванную комнату. Но даже стояние на коленях над унитазом не принесло облегчения: рвоты почему-то не было, а попытки тужиться вызывали нестерпимую боль под левой лопаткой. Она постояла так несколько минут, тяжело дыша, а потом медленно, с трудом поднялась на ноги, хватаясь за туалетный шкафчик и дверцу душевой кабинки. Она содрогнулась при виде своего испуганного лица в настенном зеркале — грязно-серого, покрытого испариной, неузнаваемого — и мгновенно отвела глаза прочь, охваченная ужасом, какого не испытывала никогда прежде. Она с трудом дотащилась до гостиной и рухнула в кресло, задыхаясь и беспомощно взмахивая руками.

Затем боль набросилась на нее и принялась терзать, точно громадный взбешенный зверь. Эсме наклонилась вперед, тесно скрестив руки на груди и засунув кулаки под мышки. Она тихо, жалобно стонала всякий раз, когда острая боль ножом пронзала тело и застилала разум черной пеленой. Спустя какое-то время, показавшееся вечностью, боль отпустила, и Эсме откинулась на спинку кресла, обессиленная и дрожащая всем телом. Казалось, кто-то тяжелый сидел у нее на груди, выдавливая воздух из легких, не давая возможности вздохнуть. Все было мокрым: белое теннисное платье насквозь промокло от пота, лицо залито слезами, а сиденье кресла мочой, непроизвольно выделявшейся во время самых жестоких приступов боли. Всхлипывая и судорожно хватая воздух посиневшими губами, Эсме сидела и молилась, чтобы Рон додумался заглянуть домой, прежде чем идти в «Сисайд». Телефон в прихожей находился на расстоянии многих световых лет от нее, в абсолютной недосягаемости.

Только в семь вечера Рон с Тимом вошли в заднюю дверь дома на Серф-стрит. Там стояла непривычная тишина, обеденный стол не был накрыт, и приятного запаха свежеприготовленной пищи не доносилось.

— Эй, где наша мамуля? — весело спросил Рон, входя вместе с Тимом на кухню. — Эс, дорогая, ты где? — позвал он, а потом пожал плечами и сказал: — Должно быть, решила сыграть пару дополнительных сетов в клубе доморощенных теннисисток.

Пока Рон включал свет на кухне и в столовой, Тим прошел в гостиную. Из глубины дома донесся вопль ужаса. Рон уронил чайник и с бешено колотящимся сердцем бросился в гостиную. Тим ломал пальцы и плакал, испуганно уставившись на Эсме, которая лежала в кресле, странно неподвижная, со скрещенными на груди руками, с судорожно стиснутыми кулаками.

— О боже!

Слезы подступили к глазам Рона, когда он подошел к креслу, склонился над женой и трясущейся рукой дотронулся до нее. Кожа была теплая; едва веря своим глазам, он увидел, что грудь Эсме медленно поднимается и опускается. Он мгновенно вскочил на ноги.

— Не плачь, Тим, — проговорил он, стуча зубами. — Я сейчас позвоню доктору Перкинсу и Дони и сразу вернусь. А ты останься здесь и, если мама пошевелится, сразу кричи. Хорошо, дружок?

Доктор Перкинс был дома, ужинал. Он сказал Рону, что вызовет к ним «скорую» и встретится с ними в отделении экстренной помощи госпиталя Принца Уэльского. Вытирая слезы тыльной стороной ладони, Рон набрал номер Дони.

Трубку поднял Мик, в чьем голосе слышались раздраженные нотки. Был час обеда, а он терпеть не мог, когда его беспокоили в такое время.

— Мик, это Рон, — сказал Рон, старательно выговаривая слова. — Пожалуйста, не пугайте Дони, но дело касается ее матери. Думаю, с ней приключился сердечный приступ, но я не уверен. Мы сейчас везем Эсме в госпиталь Принца Уэльского, так что приезжать сюда не имеет смысла. Будет лучше, если вы с Дони подъедете в госпиталь, как только сможете.

— Я очень сожалею, Рон, — промямлил Мик. — Конечно, мы с Дони немедленно подъедем. Постарайтесь успокоиться.

Когда Рон вернулся в гостиную, Тим стоял на прежнем месте, глядя на мать и безутешно плача; она так и не пошевелилась. Рон обнял сына за плечи и прижал к себе, не зная, что еще делать.

— Ну-ну, не плачь, Тим, мой мальчик, — пробормотал он. — С мамой все в порядке, сейчас приедет «скорая», и мы отвезем ее в госпиталь. Они ее мигом поставят на ноги. Будь умницей, успокойся, ради мамы. Ей не понравится, коли она очнется и увидит, что ты стоишь тут и воешь, как последний дурак.

Шмыгая носом и икая, Тим попытался сдержать плач, а Рон встал на колени перед креслом и взял в руки сжатые кулаки жены.

— Эс! — позвал он, обратив к ней старое морщинистое лицо. — Эс, любимая, ты меня слышишь? Это Рон, любимая, это Рон.

Лицо у нее оставалось по-прежнему серым и словно усохшим, но глаза медленно открылись и слабо засветились при виде стоящего на коленях Рона. Эс благодарно пожала руку мужа.

— Рон… Господи, как я рада, что ты пришел домой… Где Тим?

— Он здесь, любимая. Не беспокойся о Тиме и вообще не расстраивайся. «Скорая» уже едет, сейчас мы отвезем тебя в госпиталь. Как ты себя чувствуешь?

— Словно… меня бульдозером переехало… О боже, Рон… такая дикая боль… Я обмочилась… Кресло промокло насквозь…

— Да плевать на чертово кресло, Эс, оно высохнет. В компании добрых друзей и описаться не стыдно. — Рон попытался улыбнуться, но лицо его исказилось. Несмотря на все усилия сохранять самообладание, он расплакался. — Эс, любимая, ты только не умирай! Господи, что я буду делать без тебя? Держись, Эс, держись, пока мы не доставим тебя в госпиталь!

— Я выкарабкаюсь… Не могу… оставить Тима одного… Не могу… оставить Тима… одного…

Через пять минут после звонка Рона доктору Перкинсу к дому подъехала «скорая». Рон проводил фельдшеров к задней двери, поскольку к передней вели двадцать ступенек, а там не было ни одной. На «скорой» работали крупные, спокойно-жизнерадостные мужчины, хорошо подготовленные специалисты в области оказания неотложной помощи, и Рон, не хуже любого жителя сиднейских предместий знающий их квалификацию, не поставил под сомнение решение доктора Перкинса подъехать прямо в госпиталь. Фельдшеры быстро оценили состояние Эс и уложили ее на носилки. Рон и Тим вышли из задней двери вслед за мужчинами в темно-синей форме, чувствуя себя бесполезными и ненужными.

Рон посадил сына впереди, рядом с одним из медиков, а сам поехал сзади с другим. Похоже, они сразу поняли, что Тим умственно отсталый, ибо мужчина за рулем, усаживая Тима рядом с собой, произнес несколько ободряющих слов, которые подействовали на него благотворнее, чем любые слова, какие мог придумать Рон.

Они не стали включать сирену. Фельдшер, сидевший с Роном сзади, засунул в рот Эс пластиковую дыхательную трубку и отвернул вентиль кислородного баллона, а потом устроился поудобнее рядом с носилками и пощупал у нее пульс.

— Почему вы не включаете сирену? — спросил Рон, дико озираясь вокруг, испуганный видом дыхательной трубки и аппаратуры.

Мужчина посмотрел на него спокойным твердым взглядом.

— Успокойтесь, приятель, — невозмутимо промолвил он, похлопав Рона по спине. — Мы часто включаем сирену, когда едем по вызову, но крайне редко, когда везем пациентов. Сирена их пугает и приносит больше вреда, чем пользы, знаете ли. С вашей женой все в порядке, а в это время суток мы и без сирены доберемся до госпиталя в два счета. Здесь всего пара миль.

Санитарная машина, ловко лавируя в слабом транспортном потоке, подкатила к ярко освещенному отделению неотложной помощи госпиталя Принца Уэльского через пять минут после отбытия с Серф-стрит. Когда большой обтекаемый автомобиль затормозил, Эс открыла глаза и закашлялась, выплевывая дыхательную трубку. Фельдшер быстро проверил состояние больной и решил оставить все как есть до следующего приступа удушья. Может, она хотела сказать что-то важное, и иногда лучше предоставить пациенту известную свободу действий, чтобы не расстраивать без лишней необходимости.

— Рон…

— Я здесь, любимая. Ты уже в госпитале, скоро тебя приведут в норму.

— Не знаю… Рон…

— Да, любимая? — Слезы снова потекли по его щекам.

— Тим… О чем мы… всегда беспокоились… Что будет… с Тимом… когда… меня… не станет?.. Рон…

— Я здесь, дорогая.

— Позаботься о… Тиме… Сделай для него… что следует… Бедный Тим… Бедный… Тим…

Это были ее последние слова. Пока Рон с Тимом бесцельно топтались у входа в отделение неотложной помощи, санитары быстро укатили носилки прочь. Отец и сын Мелвиллы пронаблюдали, как белые дверные створки, походив взад-вперед, остановились, после чего обоих мужчин настойчиво, но вежливо направили в комнату ожидания. Вскоре кто-то принес им чаю со сладким печеньем, с любезной улыбкой отказавшись сообщить какие-либо новости.

Дони с мужем прибыли получасом позже. Дони находилась на большом сроке беременности, и муж явно за нее беспокоился. Она вразвалку подошла к отцу и села на скамью между ним и Тимом, заливаясь слезами.

— Ну-ну, голубушка, не плачь, — утешающе сказал Рон. — С нашей старушкой все будет в порядке, мы благополучно доставили ее сюда. Они ее увезли куда-то, и, как только появятся новости, нам сразу же сообщат. Тебе надо успокоиться и перестать плакать. Подумай о ребенке, любимая, тебе нельзя волноваться на таком сроке.

— Что случилось? — спросил Мик, зажигая сигарету и стараясь не смотреть на Тима.

— Не знаю. Когда мы с Тимом пришли домой, она лежала без сознания в кресле в гостиной. Не знаю, сколько времени она так пролежала. Господи, ну почему я не пошел домой сразу после работы, зачем потащился в «Сисайд»? Мог бы хоть раз пойти прямиком домой!

Дони высморкалась.

— Папа, не вини себя. По рабочим дням ты всегда возвращаешься домой в одно и то же время, откуда ты мог знать, что сегодня понадобишься маме? Ты же знаешь, она не возражала против твоих привычек! Она радовалась, что тебе доставляет удовольствие выпить пивка после работы, а вдобавок таким образом она получала возможность жить своей жизнью. Она неоднократно говорила, что для нее очень удобно, что ты возвращаешься домой из «Сисайда» не раньше семи, поскольку тогда она может спокойно играть в теннис до шести и еще успеть приготовить ужин к вашему с Тимом возвращению.

— Мне следовало понимать, что она стареет и чувствует себя неважно, мне следовало видеть это.

— Папа, винить себя нет смысла! Сделанного не воротишь. Мама не хотела бы иной жизни ни для себя, ни для тебя, ты сам знаешь. Не трать время на бесплодные сожаления о том, чего нельзя поправить, дорогой. Лучше думай о ней и о Тиме.

— О боже, я думаю! — В голосе Рона слышалось отчаяние.

Они повернулись и посмотрели на Тима — он тихо сидел на скамье, судорожно сцепив руки и сгорбив плечи, в отчужденной позе, которую всегда принимал в минуты горя. Он перестал плакать и смотрел неподвижным взглядом в пустоту. Дони пододвинулась поближе к брату.

— Тим! — мягко промолвила она, гладя его по руке маленькой квадратной ладонью.

Он вздрогнул, а потом, казалось, осознал факт ее присутствия. Синие глаза перевели взгляд с некой бесконечно далекой точки пространства на лицо Дони. Тим горестно уставился на сестру.

— Дони… — произнес он, словно не вполне понимая, что она здесь делает.

— Я здесь, Тим. Не волнуйся за маму, с ней будет все в порядке, обещаю.

Он помотал головой.

— Мэри говорит, нельзя давать обещаний, которых не можешь выполнить.

Лицо Дони угрожающе напряглось, и она переключила внимание обратно на Рона, полностью игнорируя Тима.

Было уже за полночь, когда в комнату ожидания вошел доктор Перкинс, с вытянутым измученным лицом. Они все разом встали, точно приговоренные при появлении судьи.

— Рон, давайте выйдем, — тихо попросил он.

Коридор был пуст; яркие лампы, тянущиеся в ряд по центру высокого потолка, заливали кафельный пол резким светом. Доктор Перкинс положил руку Рону на плечи.

— Она умерла, друг мой.

У Рона мучительно заныло в груди. Он жалобно посмотрел в лицо пожилому доктору.

— Нет, не может быть!

— Мы оказались бессильны. С ней случился обширный инфаркт, а через несколько минут по прибытии сюда еще один. У нее остановилось сердце. Мы пытались запустить его, но безуспешно, безуспешно. Думаю, у нее и прежде сердце пошаливало, а внезапное похолодание и теннис не помогли делу.

— Она никогда не жаловалась на недомогание, я ничего не знал. Но Эс, она такая: никогда не жалуется. — Рон уже овладел собой. — Доктор, я не знаю, что делать! Там Тим и Дони, они думают, что с ней все в порядке!

— Вы хотите, чтобы я сообщил им, Рон?

Рон помотал головой.

— Нет, я сам. Просто дайте мне минутку. Я могу ее увидеть?

— Да. Но Тима и Дони не надо туда пускать.

— Тогда отведите меня к ней сейчас, доктор, прежде чем я скажу им.

Носилки с Эс выкатили из блока интенсивной терапии в маленькую боковую комнату, предназначенную для таких случаев. Все средства оказания медицинской помощи — трубки, провода и прочее — уже убрали, и она была накрыта простыней с головой. Стоя в дверях и глядя на совершенно неподвижное тело, вырисовывавшееся под белой тканью, Рон в первый момент испытал тяжелейшее потрясение. Вот она, Эс, лежит здесь под простыней, и она уже никогда не пошевелится, для нее все навсегда закончилось: солнце и смех, слезы и дождь. Навсегда, навсегда, навсегда. Праздник жизни для нее завершился здесь, вот в этой тускло освещенной комнате, под белоснежной простыней. Никаких тревожных фанфар, никаких предупреждений. Ни возможности подготовиться, ни даже времени, чтобы попрощаться толком. Просто конец, раз — и все. Рон приблизился к носилкам и внезапно почувствовал тошнотворно-сладкий аромат жонкилий, распространяющийся от огромной вазы на столике рядом. Впоследствии он не выносил запаха жонкилий.

Доктор Перкинс подошел к носилкам с другой стороны и резко откинул простыню, а потом отвернул лицо. Возможно ли привыкнуть к горю ближнего? Возможно ли научиться принимать смерть спокойно?

Они закрыли ей глаза и сложили руки на груди. Несколько долгих мгновений Рон смотрел на нее, а потом наклонился и поцеловал в губы. Но он целовал будто и не Эс вовсе. Эти бледные холодные губы ничем не напомнили ему Эс. С тяжелым вздохом он отвернулся.

Три пары глаз впились в него, когда он вернулся в комнату ожидания. Рон остановился и расправил плечи.

— Она умерла, — сказал он.

Дони вскрикнула и упала в объятия Мика. Тим уставился на отца, точно потерянный, сбитый с толку ребенок. Рон подошел и очень нежно взял сына за руку.

— Пойдем прогуляемся, дружок.

Они покинули комнату ожидания, прошагали по коридору и вышли на улицу. Уже начинало светать, и восточный край мира окрасился в перламутровый цвет с первыми розово-золотыми проблесками зари. Легкий рассветный ветерок овеял их лица и с тихим вздохом улетел прочь.

— Тим, нет смысла уверять тебя, что мама вернется, — устало проговорил Рон. — Несколько минут назад мама умерла. Она ушла навеки, дружок, навеки. Она никогда уже не вернется, она ушла от нас в лучший мир, где нет боли и печали. Нам придется научиться жить без нее, и это будет страшно, страшно трудно… Но она хотела, чтобы мы продолжали жить дальше без нее, такова была ее последняя воля: чтобы мы продолжали жить дальше и не тосковали по ней слишком сильно. Поначалу мы будем тосковать, но со временем привыкнем, и все будет не так уж плохо.

— А можно мне увидеть ее, пока она еще здесь, па? — горестно спросил Тим.

Отец помотал головой и с трудом сглотнул.

— Нет, дружок. Ты никогда больше ее не увидишь. Но ты не должен винить маму: она не хотела уйти вот так, совершенно неожиданно, не попрощавшись. Просто иногда события совершаются помимо нашей воли, слишком быстро, чтобы мы могли поспеть за ними, а потом становится слишком поздно. Вот так умерла мама: слишком неожиданно, слишком быстро… Ее час пробил, и она никак не могла отсрочить свой конец, дружок.

— Она взаправду, по-настоящему умерла, папа?

— Да, взаправду и по-настоящему, Тим.

Тим поднял лицо к безоблачному небу. Высоко над ними с пронзительным криком кружила чайка, то устремляясь к чуждой земле, то взмывая ввысь в поисках родной водной стихии.

— Мэри объяснила мне про смерть, папа. Я знаю, что это такое. Мама уснула, она будет спать в земле под покрывалом из травы, она будет отдыхать там, пока мы все не уйдем туда тоже. Так ведь, пап?

— В общем, да, дружок.

Они вернулись в отделение, где их ждал доктор Перкинс. Он отправил Тима к Дони и Мику, но задержал Рона.

— Рон, надо сделать необходимые приготовления.

Рон содрогнулся.

— О боже! Доктор, что от меня требуется? Я не имею ни малейшего понятия!

Доктор Перкинс рассказал о сотрудниках похоронного бюро и предложил Рону воспользоваться услугами одного своего знакомого.

— Он опытный работник и хороший человек, Рон, — объяснил доктор. — Он не возьмет с вас больше, чем вы в состоянии заплатить, и организует все быстро и тихо, без лишнего шума и напыщенной болтовни. Эсме надо похоронить завтра, знаешь ли, поскольку послезавтра воскресенье, а ждать дольше сорока восьми часов нельзя. Климат у нас жаркий. Не бальзамируйте ее — какой в этом смысл? Оставьте ее в покое. Я скажу Мортимеру, что вы мои давние пациенты, и он обо всем позаботится. А сейчас советую вам вызвать такси и отвезти своих близких домой.

Когда они вошли в опустевший дом, Дони, казалось, немного ожила и занялась приготовлением завтрака. Рон подошел к телефону и позвонил Мэри Хортон. Она сразу же подняла трубку, и он облегченно вздохнул, поскольку ужасно боялся услышать сонный, недовольный голос.

— Мисс Хортон, это Рон Мелвилл беспокоит. Послушайте, я понимаю, что страшно затрудняю вас, но я в отчаянии. Моя жена умерла сегодня утром. Все произошло совершенно неожиданно… Да, спасибо большое, мисс Хортон… Да, я вроде как оглушен… Да, я попробую немного поспать… Я звоню вам насчет Тима… Да, он знает, я не счел нужным скрывать от него, он все равно узнает рано или поздно — так почему бы не теперь? Спасибо, мисс Хортон, я рад, что вы считаете мое решение правильным. И еще я вам очень благодарен за то, что вы растолковали Тиму про смерть… Знаете, это здорово помогло, честное слово… Нет, объяснить ему случившееся оказалось легче, чем я думал. Я боялся, мне придется целый день втолковывать, но он сразу все понял и держался молодцом… Да, он в порядке, ни слез, ни истерик. Именно он нашел Эс, это просто ужасно. Мисс Хортон, я знаю, что вы работаете всю неделю, но я знаю также, что вы очень привязаны к Тиму, а потому я набрался смелости попросить вас заехать к нам сегодня, желательно поскорее, и забрать Тима до воскресенья. Похороны состоятся завтра, послезавтра нельзя, так как это воскресенье. Я не хочу, чтобы Тим присутствовал на похоронах… Хорошо, мисс Хортон, я буду дома, и Тим тоже… Огромное вам спасибо, я безумно вам благодарен… Да, я постараюсь, мисс Хортон. До скорой встречи. До свидания, и еще раз спасибо.

Дони вывела Тима в сад, пока Рон разговаривал с сотрудником похоронного бюро мистером Мортимером, который полностью оправдал рекомендации доктора Перкинса. Смерть в австралийской рабочей семье дело недорогое и недолгое, а строгие законы практически исключают возможность нажиться на горе близких. Люди простые и приземленные, они не склонны мучиться виной перед трупом, реальной или воображаемой: никаких роскошных гробов, поминок и публичных прощаний с телом. Все происходит быстро и тихо — настолько, что зачастую даже друзья и соседи узнают подробности только из сплетен.

Вскоре после ухода сотрудника похоронного бюро Мэри Хортон припарковала свой «бентли» на улице возле дома Мелвиллов и поднялась по ступенькам к передней двери. Слухи о смерти Эсме распространились по округе с утра пораньше, и занавески во многих окнах красноречиво раздвинулись, когда Мэри поднялась на веранду и постучала в дверь.

Муж Дони, Мик, открыл дверь и недоуменно уставился на Мэри. В первый момент он решил, что она связана по роду работы с сотрудником похоронного бюро, и сказал:

— О, вы разминулись с мистером Мортимером, он ушел пять минут назад.

Мэри смерила его оценивающим взглядом.

— Должно быть, вы муж Дон. Я Мэри Хортон, я заехала за Тимом. Но прошу вас, сначала сообщите потихоньку мистеру Мелвиллу, что я здесь, а Тиму пока не говорите. Я подожду тут.

Мик закрыл дверь и зашагал по длинному коридору, сбитый с толку. Со слов Мелвиллов он понял, что мисс Хортон старая леди, но женщина на веранде, несмотря на седые волосы, была отнюдь не старой. Рон пытался заинтересовать Тима какой-то телепередачей. Мик выразительно пошевелил бровями и молча кивнул в сторону прихожей, и Рон сразу же встал и вышел из гостиной, притворив за собой дверь.

— Дон, мисс Хортон приехала, — прошептал Мик, садясь рядом с женой.

Она с любопытством взглянула на него.

— Ну и?

— Она не старая, Дон! Почему ты всегда говоришь о ней как о ровеснице Рона? Я глазам своим не поверил, когда открыл дверь! Ей сорок пять от силы, если не меньше.

— Да что с тобой, Мик? Конечно, она старая! Положим, я не рассмотрела все толком тем вечером, когда увидела ее в машине у нашего дома, но я находилась достаточно близко, чтобы разглядеть, что она старая. Да у нее волосы белее, чем у папы!

— Можно поседеть и в двадцать лет, ты сама знаешь. Говорю тебе, она относительно молодая женщина.

Несколько мгновений Дони молчала, а потом тряхнула головой и криво усмехнулась.

— Хитрая старая стерва! Так вот, значит, в чем дело!

— А в чем дело-то?

— В Тиме, разумеется! Она с ним спит!

Мик присвистнул.

— Ну конечно! Но разве твои родители не подозревали ничего такого? Они ведь так внимательно следят за ним, Дон.

— Мама не позволяла и слова сказать против своей драгоценной мисс Хортон, а папа ходит довольный, как объевшийся сметаны кот, с тех пор как Тим стал приносить домой дополнительные деньги, которые мисс Мэри Хортон платит за работу в своем саду. Ха! Работа в саду, ну как же!

Мик бросил быстрый взгляд на Тима.

— Потише, Дон!

— Ох, я папу просто убить готова за эту благодушную слепоту! — сквозь зубы процедила Дони. — Мне эта тетка с самого начала показалась подозрительной, но папа и слышать об этом не желал. Ну ладно, я еще могу понять, почему мама ничего не заподозрила, но папа-то должен был прислушаться ко мне! Но нет, он слишком занят мыслями о дополнительном приработке!

Рон в свою очередь оторопело уставился на Мэри Хортон, на мгновение выйдя из оцепенелого состояния.

— Вы — мисс Хортон? — с трудом проговорил он осипшим после многочасовых переживаний и напряжения голосом.

— Да, я Мэри Хортон. Вы думали, что я ваша ровесница, мистер Мелвилл?

— Да, думал. — Он достаточно овладел собой, чтобы открыть дверь настежь. — Проходите, пожалуйста, мисс Хортон. Надеюсь, вы не будете возражать, если мы на минутку зайдем в переднюю комнату, прежде чем я провожу вас к Тиму?

— Разумеется, нет.

Она проследовала за Роном, чувствуя себя скованно. Комната походила на хозяйскую спальню, и Мэри задалась вопросом, не тяжело ли будет Рону разговаривать с ней здесь, где они с женой спали вместе каждую ночь на протяжении многих лет. Но он, казалось, не замечал ничего вокруг, не в силах отвести взгляд от ее лица. Она нисколько не походила на женщину, которую он представлял себе, но одновременно была в точности такой, как он представлял. Лицо молодое и без морщин, ей не больше сорока пяти лет, а возможно, и меньше. Но в ней нет ни намека на агрессивную женскую сексуальность: лицо доброе, немного сумрачное, со следами страдания и горя в пронзительных карих глазах и волевой складке рта. Волосы совершенно белые, белее снега. Несмотря на потрясение, вызванное открытием, что она гораздо моложе, чем он думал, Рон сразу проникся доверием к обладательнице этого лица. Суровая, но привлекательная внешность, решил он; вполне подходящая внешность для Мэри Хортон, которую он всегда считал одним из самых добрых, самых щедрых, самых разумных и чутких людей, каких ему доводилось встречать в жизни.

— Мистер Мелвилл, у меня нет слов. Мне безумно жаль, я глубоко сочувствую вам, Тиму и Дони…

— Я знаю, мисс Хортон. Пожалуйста, не надо слов, я все понимаю. Это страшный удар, но мы выдержим. Жаль только, что Эс так и не познакомилась с вами. Как-то у нас дело не дошло до этого.

— Да, и я тоже сожалею об этом. Как там бедный Тим?

— Малость не в себе. Он не вполне понимает, что происходит, знает только, что мама умерла. Мне страшно неловко втягивать вас в это, но я просто не вижу иного выхода. Я не могу позволить Тиму присутствовать на похоронах, но его нельзя оставлять одного, пока нас нет дома.

— Совершенно с вами согласна. Я очень рада, что вам пришло в голову позвонить мне, мистер Мелвилл, и можете быть спокойны, я позабочусь о Тиме. Я тут подумала, а что, если в воскресенье вечером я увезу вас с Тимом в свой коттедж и вы погостите там немного, чтобы оправиться от шока в другой обстановке? Сегодня, завтра и послезавтра мы с Тимом останемся в Сиднее, а в воскресенье вечером я заеду за вами и отвезу вас обоих в свой коттедж. Вы не против?

Лицо у Рона на мгновение исказилось, но он быстро овладел собой.

— Вы очень добры, мисс Хортон, и ради Тима я приму ваше приглашение. Его босс и мой босс не станут возражать, если мы возьмем неделю отпуска.

— Значит, договорились. Дони, наверное, лучше остаться с мужем, как по-вашему? Ей будет спокойнее, если она будет знать, что вы с Тимом не сидите дома одни-одинешеньки.

— Верно, так ей будет спокойнее. Она ведь у нас на восьмом месяце.

— О, я не знала! — Мэри облизала губы, стараясь не смотреть на старую двуспальную кровать у дальней стены. — Может, теперь пойдем поздороваемся с Тимом?

Маленькая группа людей в гостиной производила странное впечатление. Мик и Дони сидели на диване, прижавшись друг к другу, а Тим сидел в своем кресле, сгорбившись и подавшись вперед, вперив невидящий взгляд в экран телевизора. Мэри тихо встала на пороге, глядя на него; у бедняги был хорошо знакомый ей потерянный вид, беззащитный и недоуменный.

— Привет, Тим! — сказала она.

Он вскочил на ноги, охваченный радостью, но одновременно слишком опечаленный, чтобы испытывать радость, а потом застыл на месте, с дергающимся лицом и протянутыми к ней руками. Мэри подошла к нему и взяла за руки, нежно улыбаясь.

— Я приехала, чтобы ненадолго забрать тебя к себе, Тим, — мягко сказала она.

Он резко вырвал руки, залившись краской. Впервые за все время знакомства он чувствовал себя неловко и следил за своими действиями. Невольно взглянув на сестру, Тим увидел выражение гнева и отвращения у нее на лице и некой частью своего существа, достаточно развитой и зрелой, ясно понял: Дони считает, что он совершил непростительный поступок, взяв за руки горячо любимую женщину. Он бессильно опустил дрожащие руки, снова одинокие и пустые, и умоляюще уставился на сестру. Дони поджала губы и вскочила с места, точно разъяренная кошка, переводя гневный взгляд с Тима на Мэри и обратно.

Мэри подошла к ней с протянутой для рукопожатия рукой.

— Привет, Дони. Я Мэри Хортон, — вежливо сказала она.

Дони проигнорировала ее руку.

— Что вы здесь делаете? — резко осведомилась она.

Мэри сделала вид, будто не заметила грубого тона.

— Я приехала за Тимом, — объяснила она.

— А то я не догадываюсь! — Дони презрительно ухмыльнулась. — Нет, вы только посмотрите на себя! Моя мать еще не остыла, а вы уже примчались, сгорая от желания поскорее заполучить в свое пользование бедного глупого Тима! Какого черта вы ввели нас в заблуждение насчет своего возраста? Какими же дураками вы нас выставили, да еще перед моим мужем, ко всему прочему!

— Ох, бога ради, Дони, замолчи! — в отчаянии вмешался Рон.

Дони в бешенстве повернулась к нему.

— Я замолчу, когда скажу все, что собираюсь сказать, ты, жадный старый мерзавец! Чтобы по выходным продавать своего сына-недоумка за несколько жалких долларов! Приятно ли тебе выхлебывать по паре лишних кружек пива в «Сисайде»? Удается ли тебе хоть на миг забыть о позоре? Нет, вы поглядите на нее: пытается тут в наглую сделать вид, будто питает к Тиму непорочное платоническое чувство, сугубо альтруистическое! Знаете, мисс Мэри Хортон, — прошипела она, снова резко поворачиваясь к Мэри, — я вас насквозь вижу! Хитростью заставили нас поверить, будто вам девяносто лет самое малое! Интересно, сколько жителей Серф-стрит сейчас катается от хохота, поскольку они наконец-то хорошенько рассмотрели при свете дня дамочку, принимающую Тима по выходным? Вы сделали нас посмешищем всего квартала, вы, озабоченная старая корова! Если вам нужен мужик, какого черта вы не купили себе жиголо вместо того, чтобы тащить в постель умственного инвалида вроде моего бедного глупого брата? Вы отвратительная, мерзкая, дрянная баба! Почему бы вам не убрать отсюда свою уродливую тушу и не оставить нас в покое?

Мэри стояла посреди гостиной, с бессильно опущенными вдоль тела руками, с пылающими на щеках алыми пятнами. По лицу у нее струились слезы безмолвного протеста против чудовищного обвинения, которое настолько потрясло и раздавило ее, что она не могла сказать ни слова в свое оправдание. У нее не было ни сил, ни желания дать отпор. Рон трясся, словно в лихорадочном ознобе, стискивая руки так крепко, что костяшки пальцев побелели. Тим повалился обратно в свое кресло и поворачивал запрокинутое лицо то к обвинительнице, то к обвиняемой. Совершенно сбитый с толку, он испытывал жестокие душевные муки и странное чувство стыда, причины которого оставались за пределами его понимания. Похоже, Дони против его дружбы с Мэри — но почему, что здесь плохого? Чего такого сделала Мэри? Со стороны Дони несправедливо так кричать на Мэри, но он не знает, что делать, поскольку не понимает, из-за чего поднялся шум. И почему ему так хочется убежать прочь и спрятаться где-нибудь в темном углу, как в тот раз, когда он стащил сладкий пирог, испеченный мамой для подруг из теннисного клуба?

Рон дрожал всем телом, пытаясь совладать с гневом.

— Дони, чтобы я никогда впредь не слышал от тебя ничего подобного, ясно? Бога ради, да что с тобой, девочка? Такая порядочная женщина, как мисс Хортон! Черт возьми, она не обязана стоять здесь и выслушивать подобные гадости! Ты опозорила меня, опозорила Тима, опозорила свою бедную покойную мать — да еще в такое время! О господи, Дони, да как у тебя язык повернулся говорить такие мерзости?

— Я говорю такие мерзости, поскольку уверена, что они соответствуют действительности, — резко парировала Дони, снова усаживаясь на диван и прижимаясь к Мику. — Ее грязные деньги сделали тебя слепым и глухим, а ты и рад.

Мэри провела трясущейся рукой по лицу, вытирая слезы, и посмотрела прямо в глаза Дони и Мику.

— Вы глубоко, глубоко заблуждаетесь, дорогая моя, — с трудом проговорила она. — Я понимаю, насколько вы потрясены и расстроены событиями последних нескольких часов, но я уверена, вы сами не верите в то, что сейчас говорите. — Она судорожно вздохнула. — Я не скрывала свой возраст умышленно, просто я не считала это обстоятельство особо важным, поскольку мне ни на миг не приходило в голову, что наши с Тимом отношения могут быть истолкованы столь примитивным образом. Я глубоко привязана к Тиму, но не в том смысле, в каком вы подразумеваете. Это звучит нелестно для меня, но по возрасту я гожусь вам с Тимом в матери, вы сами знаете. И вы правы: если бы мне был нужен мужчина, я бы пошла и купила какого-нибудь раззолоченного жиголо. Зачем мне нанимать Тима для подобного дела? Вы можете положа руку на сердце сказать, что заметили в Тиме признаки пробуждения сексуальности с тех пор, как он познакомился со мной? Если бы такое произошло, вы бы сразу увидели: Тим слишком бесхитростное существо, чтобы скрывать подобные глубинные изменения личности. Я питаю к вашему брату самые чистые и невинные чувства, прошу прощения за банальное выражение. Тим чист и невинен, в этом часть его очарования. Я бы не стала менять в нем эти качества, даже если бы меня неотступно терзали десять тысяч демонов похоти. А теперь вы все испортили, испортили для нас обоих, поскольку, даже если Тим не в силах понять, он по крайней мере чувствует перемену. Наши отношения были по-своему идеальными, я умышленно говорю в прошедшем времени. Они уже никогда не станут прежними. Вы заставили меня осознать нечто, о чем я никогда прежде не задумывалась, и вы заставили Тима испытывать неловкость, когда он проявляет свою привязанность ко мне.

Мик прочистил горло.

— Но безусловно, мисс Хортон, вам следовало догадываться, что станут думать окружающие. Мне трудно поверить, что вы, взрослая и ответственная женщина, могли много месяцев подряд проводить все свое свободное время с молодым и исключительно привлекательным мужчиной, ни на минуту не задумываясь о том, какие мысли приходят в голову другим людям.

— Ах вот оно что! — взревел Рон, хватая Мика за лацканы пиджака и рывком поднимая с дивана. — Мне следовало сразу понять, что моя Дони не додумается до подобных бредовых мерзостей без твоей помощи! Быстро же ты подсуетился, приятель! За десять минут, прошедшие с момента, как ты открыл входную дверь, до появления мисс Хортон в гостиной, ты умудрился внушить моей дочери свои грязные предположения, да так успешно, что она осрамила и опозорила нас всех! Ты, педик накоктейленный! Господи, ну почему Дони не вышла замуж за какого-нибудь нормального парня, а выбрала жеманного, чванливого гомика вроде тебя? Дать бы тебе по зубам хорошенько, засранец ты гребаный!

— Папа! — ахнула Дони, хватаясь за живот. — О, папа! — Она расплакалась навзрыд, топая ногами.

Тут Тим вскочил с места, да так неожиданно, что все присутствующие еще несколько секунд не могли понять, что произошло. Он развел в стороны Рона и Мика, последнего толкнул на диван, а отца и Дони усадил в кресла, все без единого слова. Потом он повернулся спиной к Мику и положил руку отцу на плечо.

— Папа, не злись на него, — настойчиво проговорил он. — Мне он тоже не нравится, но мама сказала, что нам придется хорошо обращаться с ним, даже если он нам не нравится. Дони теперь принадлежит Мику, так сказала мама.

Мэри начала истерически смеяться, задыхаясь и захлебываясь. Тим подошел к ней и обнял за плечи.

— Ты смеешься или плачешь, Мэри? — спросил он, вглядываясь ей в лицо. — Не обращай внимания на Дони и Мика, они расстроены. Может, уже поедем? Я соберу свои вещи?

Рон смотрел на сына с изумлением и даже уважением.

— Иди пакуй свою сумку, дружок, ступай сейчас же. Мэри через минуту придет и поможет тебе. И знаешь что, дружок? Ты молодчина, я говорю сущую правду!

Красивые глаза Тима засияли, и он улыбнулся впервые за все время, прошедшее с момента, когда они с отцом вернулись домой и обнаружили Эс.

— Ты мне тоже нравишься, папа, — ухмыльнулся он и пошел собирать сумку.

После ухода Тима в гостиной повисло напряженное молчание. Дони сидела в кресле и смотрела куда угодно, только не на Мэри Хортон, а Мэри продолжала стоять посреди гостиной, не зная, что делать.

— Полагаю, ты должна извиниться перед мисс Хортон, Дони, — с расстановкой проговорил Рон, сверля дочь взглядом.

Она вся напряглась и скрючила пальцы, словно это у нее были когти.

— Черта с два я извинюсь! — выпалила она. — Да после всего, что мы тут натерпелись, извиняться нужно перед нами с Миком! Чтобы лезть с кулаками на моего мужа!

Рон печально посмотрел на нее.

— Я искренне рад, что твоей мамы нет с нами, — сказал он. — Она всегда говорила, что ты изменишься, что нам придется исчезнуть из твоей жизни, но я точно знаю: она думать не думала, что ты превратишься в такую вздорную истеричку. Ты слишком задираешь нос, девочка моя, и тебе не помешало бы взять несколько уроков хороших манер у мисс Хортон, а твоему надменному муженьку и подавно!

— О, прошу вас! — несчастным голосом воскликнула Мэри. — Мне ужасно жаль, что я стала причиной вашей ссоры. Если бы я предвидела нечто подобное, уверяю вас, я бы никогда не пришла. Прошу вас, не ссорьтесь из-за меня. Мне невыносимо думать, что я внесла разлад в семью Тима. Если бы я не считала, что Тим нуждается во мне сейчас, я бы исчезла из вашей жизни — и жизни Тима — немедленно. И я даю вам слово: как только Тим оправится после смерти матери, я так и сделаю. Я никогда больше не увижусь с ним и не причиню никому из вас боли и неприятностей.

Рон встал с кресла, куда его усадил Тим, и протянул руку.

— Чушь собачья! Оно и к лучшему, что все вышло наружу, рано или поздно это все равно произошло бы. Что касается меня и мамы, мы всю жизнь пеклись только о благополучии Тима, а Тим всегда будет нуждаться в вас, мисс Хортон. Последними мамиными словами были: «Бедный Тим. Сделай для него, что следует. Бедный Тим, бедный Тим». Ну вот, именно так я и собираюсь поступить, мисс Хортон, и если эта парочка мерзавцев, там на диване, со мной не согласна, тем хуже для них. Я должен уважить волю мамы, поскольку ее больше нет с нами. — У Рона пресекся голос, но он вскинул подбородок и несколько раз сглотнул, после чего сумел продолжить: — Мы с мамой не всегда обращались друг с другом вежливо, знаете ли, но тем не менее мы очень друг о друге заботились. Мы прожили вместе чертовски хорошие годы, и я хочу вспоминать о них с улыбкой за кружкой пива. Ему этого не понять, — Рон кивком указал в сторону дивана, — но мама была бы очень разочарована, если бы я каждый день не поднимал за нее кружку пива в «Сисайде».

Мэри с трудом подавила желание подойти к отважному старику и утешить ласковым прикосновением, но она знала, сколь важно для него сейчас сохранить самообладание, а потому продолжала стоять с опущенными руками, стараясь затуманенным слезами взглядом и дрожащей улыбкой сказать Рону, что она все прекрасно понимает.

19

Всю дорогу до Артармона Тим сидел в машине молча. В сиднейском доме Мэри он ночевал редко и в комнате, которую всегда занимал там, чувствовал себя не так комфортно и уютно, как в своей спальне в коттедже. Казалось, он совсем растерялся, когда Мэри приготовилась выйти, чтобы он мог переодеться и отдохнуть. Он стоял посреди комнаты, ломая пальцы, и умоляюще смотрел на нее. Всегда бессильная против этого несчастного выражения лица, Мэри вздохнула и подошла к нему.

— Почему бы тебе не переодеться в пижаму и не попробовать поспать немного, Тим? — спросила она.

— Но сейчас не ночь, а середина дня! — возразил он. В голосе его явственно слышались боль и страх.

— Ничего страшного, милый, — ответила она, чувствуя мучительный спазм в горле. — Думаю, тебе удастся заснуть, если я задерну все шторы и в комнате станет темно.

— Меня тошнит. — Он зловеще сглотнул.

— Ох, бедный Тим! — мгновенно воскликнула Мэри, вспомнив, как он боится выговоров за разведенную пачкотню. — Пойдем, я придержу тебе голову.

Его стало рвать, едва они вошли в ванную комнату. Мэри поддерживала ему лоб ладонью, бормоча ласковые слова и поглаживая по спине, пока он корчился и отчаянно тужился.

— Ну как, все? — мягко спросила она и, когда он кивнул, усадила его на стул, а потом пустила теплую воду в ванну. — Ты весь перепачкался, видишь? Думаю, тебе следует раздеться и запрыгнуть в ванну. В воде тебе сразу полегчает.

Отжав махровую мочалку, она обтерла Тиму лицо и руки, стянула с него рубашку, аккуратно сложила и вытерла ею забрызганный пол. Он безучастно наблюдал за ней, бледный и дрожащий.

— П-п-прости м-меня, Мэри, — задыхаясь, пробормотал он. — Я т-тут все ис-испачкал, и т-теперь ты рас-с-сердишься.

Мэри, стоявшая на коленях на кафельном полу, подняла голову и улыбнулась.

— Нет, Тим, ни в коем случае! Ты же ничего не мог с собой поделать, и ты очень старался успеть добежать до ванной, правда? А все остальное не имеет значения, дорогой мой.

Его бледность и слабость встревожили ее. Казалось, он оправлялся не так быстро, как следовало бы, и потому она не удивилась, когда он упал на колени перед унитазом и опять стал корчиться в приступе рвоты.

— Думаю, теперь уже точно все, — сказала она, когда он снова затих. — Ну, как насчет ванны?

— Я очень устал, Мэри, — прошептал он, цепляясь обеими руками за сиденье стула.

Она не решилась оставить Тима одного: у стула прямая спинка и нет подлокотников, Тим не удержится на нем, если потеряет сознание. Лучше всего посадить его в теплую ванну, где он сможет принять полулежачее положение и прогреться до костей. Выбросив из головы жестокие слова Дони и молясь, чтобы Тим никогда не обмолвился об этом дома, Мэри сняла с него одежду и помогла забраться в ванну, одной рукой крепко обняв за талию и закинув его руку к себе на плечи. Он погрузился в воду с благодарным вздохом, и она с облегчением увидела, что лицо у него начинает розоветь. Пока он расслабленно сидел в воде, она закончила мыть пол и унитаз. Чтобы прогнать тошнотворный запах рвоты, Мэри открыла окно и дверь, впуская свежий осенний ветерок. И только потом повернулась к ванне и посмотрела на Тима.

Он сидел, как ребенок, подавшись вперед и со слабой улыбкой наблюдая за струйками пара, поднимающимися над водой; густые золотистые волосы влажно кучерявились. Как же он красив, как красив! «Относись к нему как к ребенку, — сказала себе Мэри, беря кусок мыла. — Относись к нему как к ребенку, которым он и является, и не смотри на него как на мужчину».

Но, даже говоря себе это, она не могла оторвать глаз от великолепного тела, вытянутого в прозрачной воде, ибо Тим внезапно опять откинулся на спину с протяжным вздохом почти сладострастного удовлетворения. В конечном счете нагота, представленная в книгах по искусству, имела мало общего с реальной наготой Тима: нагота в книгах никогда не трогала и не волновала Мэри. Она с усилием отвела взгляд, но мгновение спустя противно своей воле снова украдкой посмотрела на него, а увидев, что веки у него сомкнуты, принялась разглядывать с жадным, но сдержанным интересом, не столько чувственным, сколько изумленным и смятенным.

Почувствовав какую-то перемену в нем, она перевела глаза выше и обнаружила, что он наблюдает за ней усталым, но любопытным взглядом. Кровь бросилась ей в лицо жаркой волной, и на мгновение показалось, что сейчас он что-то скажет, но он промолчал. Мэри присела боком на край ванны и принялась намыливать Тиму грудь и спину, скользя пальцами по безупречно гладкой коже, на ощупь похожей на промасленный шелк, между прочим трогая его запястье с целью проверить пульс. Но, несмотря на вялость, он явно чувствовал себя уже лучше и даже рассмеялся, когда она поплескала водой ему на голову и заставила низко наклониться вперед, чтобы намылить и ополоснуть волосы. Она не позволила ему долго рассиживаться в ванне, но велела встать сразу по завершении процесса мытья, а потом спустила воду и включила душ. Мэри позабавило простодушное удовольствие, с каким он принял у нее из рук огромное банное полотенце, но она умудрилась сохранить серьезный вид, когда он воскликнул, что в жизни не видел такого громадного полотенца — и как приятно закутаться в него полностью, точно он маленький ребенок.

— Было здорово, Мэри, — доверительно сообщил Тим, лежа в постели под натянутым до подбородка одеялом. — Наверное, мама купала меня, когда я был совсем крохой, но я этого не помню. Мне нравится, когда меня моют, так гораздо приятнее, чем мыться самому.

— В таком случае я рада, — улыбнулась Мэри. — А теперь повернись на бок и поспи немного, хорошо?

— Хорошо. — Он рассмеялся. — Я не могу сказать «спокойной ночи», потому что сейчас середина дня.

— Как ты себя чувствуешь, Тим? — спросила она, задергивая шторы и погружая комнату в полумрак.

— Нормально, только устал ужасно.

— Тогда спи, милый. Когда проснешься, выйдешь и найдешь меня, я буду здесь.

Выходные прошли без событий. Тим, еще не вполне оправившийся физически, был тих и грустен, но Мэри не замечала, чтобы он уже начал остро тосковать по матери. В воскресенье днем она посадила его в «бентли» рядом с собой и поехала на Серф-стрит за Роном. Он ждал на передней веранде и, завидев машину, сбежал по лестнице, прыгая через ступеньку, с саквояжем в руке. Какой он старый, подумала Мэри, поворачиваясь, чтобы открыть заднюю дверцу. Несмотря на подтянутую жилистую фигуру и юношескую резвость движений, он далеко не молод. При виде Рона она исполнилась тревоги, не в силах выбросить из головы мысль о Тиме, который останется совсем один, без отца и матери. После разыгравшейся в пятницу безобразной сцены рассчитывать на Дони едва ли приходится, теперь она всецело находится под влиянием мужа. Вероятно, для Дони так оно лучше, но для ее брата это не сулит ничего хорошего. А разве сможет она, Мэри Хортон, забрать к себе Тима, случись что с Роном? Похоже, теперь все с уверенностью предполагают худшее, и что они подумают и сделают, если Тим станет постоянно жить с ней? Мэри содрогнулась при одной этой мысли. Только Рон, Арчи, старая соседка миссис Эмили Паркер да сам Тим не видят в их отношениях ничего дурного. Даже представить страшно, что скажет и какие меры примет Дони. Безусловно, будет скандал, а возможно, и судебное разбирательство, но, что бы ни случилось, Тима необходимо оградить от неприятностей и насмешек. По большому счету неважно, что станет с ней самой или с Дони. Значение имеет только Тим.

Несмотря на свое горе и прежний шок, Рон от души забавлялся, наблюдая по дороге в Госфорд за Тимом, который сидел с приклеенным к стеклу носом и зачарованно глазел на пролетающие за окном пейзажи. Взглянув в зеркало заднего вида, Мэри заметила, что старик внимательно смотрит на сына, и улыбнулась.

— Ему никогда не надоедает, мистер Мелвилл. Ну не приятно ли сознавать, что он наслаждается каждой поездкой, как в первый раз?

Рон кивнул.

— Вы совершенно правы, мисс Хортон! Вот уж не думал, что малому так нравится путешествовать. Насколько я помню, во всех редких случаях, когда мы пытались поехать с ним куда-нибудь на машине, он заблевывал все вокруг. Такую пачкотню разводил! Ужасно неловко, машина-то была не наша. Знай я, что с возрастом у него это пройдет, я бы купил автомобиль и колесил бы с Тимом по округе. Глядя на него сейчас, я ругаю себя последними словами за то, что не попробовал прокатиться с ним впоследствии.

— Ну, мистер Мелвилл, я бы на вашем месте не расстраивалась. Тим всегда счастлив, если у него нет поводов для расстройства. Поездка на машине для него просто один из многих видов счастья, вот и все.

Рон не ответил. Глаза у него наполнились слезами, и он отвернул лицо и уставился в свое окно.

Устроив гостей в коттедже, Мэри засобиралась обратно в Сидней. Рон впал в смятение.

— Как, мисс Хортон, вы уезжаете? Я думал, вы останетесь здесь с нами!

Она покачала головой.

— К сожалению, не могу. Мне обязательно нужно быть на работе завтра. У моего босса несколько важных встреч на неделе, и я должна находиться при нем. Думаю, вы найдете здесь все, что вам может понадобиться. Тим знает, где что лежит, и поможет вам, если у вас возникнут какие-нибудь проблемы. Чувствуйте себя как дома, делайте что хотите и когда хотите. Здесь полно продуктов, голодать вам не придется. Если вам вдруг потребуется съездить в Госфорд, номер вызова такси в телефонной книжке, и я настойчиво прошу вас записать стоимость поездки на мой счет.

Рон встал, ибо она уже натягивала перчатки, собираясь уходить. Он горячо пожал ей руку и улыбнулся.

— Почему бы вам не называть меня просто Рон, мисс Хортон? Тогда я смог бы называть вас Мэри. Как-то глупо продолжать называть друг друга «мистер» и «мисс».

Мэри рассмеялась и на мгновение ласково положила руку старику на плечо.

— Да, конечно, Рон. Пусть отныне будет «Рон» и «Мэри».

— Когда мы увидимся, Мэри? — спросил Рон, не зная, должен ли он, будучи гостем, проводить хозяйку, покидающую свои владения, или же следует просто усесться обратно в кресло.

— В пятницу вечером, но не ждите меня с ужином. Возможно, мне придется задержаться в городе и поужинать с боссом.

В конечном счете Мэри проводил до машины Тим. Рон с удивлением пронаблюдал, как сын втерся между ними, словно ощетиненный пес, раздраженный невниманием к своей особе. Поняв намек, старик снова устроился в кресле с газетой, а Тим проследовал за Мэри наружу.

— Жаль, что ты уезжаешь, Мэри, — сказал он, пристально глядя на нее со странным выражением, какого она не видела ни разу прежде.

Она улыбнулась и похлопала его по плечу.

— Я должна уехать, Тим, честное слово. Но это значит, что я оставляю папу целиком на твое попечение, поскольку он совершенно не ориентируется ни в доме, ни на участке, а ты здесь все знаешь. Позаботься о нем, хорошо?

Он кивнул, непроизвольно сжимая в кулаки пальцы опущенных вдоль тела рук.

— Я позабочусь о нем, Мэри, обещаю. Я позабочусь о нем.

Тим стоял и смотрел вслед машине, пока она не скрылась за деревьями, а потом повернулся и вошел в дом.

20

Как Мэри и ожидала, неделя выдалась трудная. Из нескольких ежегодных собраний совета директоров «Констебл стил энд майнинг» это было самым важным. Чтобы на нем присутствовать, из Нью-Йорка прилетели три представителя головной компании, базирующейся в США. На Мэри свалились обычные секретарские проблемы, связанные с неудовлетворительным отельным сервисом, дефицитными продуктами, скучающими женами, задержками запланированных мероприятий и тому подобным. Когда наступил вечер пятницы, Мэри испустила такой же прочувствованный вздох облегчения, как Арчи Джонсон. Они сидели в офисе Арчи на верхнем этаже «Констебл тауэр», положив ноги повыше, и оцепенело глазели на панораму мельтешащих огней, простирающуюся во весь окоем до густо усеянного звездами горизонта.

— Забодай меня коза, Мэри, я страшно рад, что все закончилось! — воскликнул Арчи, отодвигая пустую тарелку. — Ты здорово придумала — заказать китайскую еду наверх. Просто здорово.

— Я подумала, ты будешь доволен. — Она с наслаждением пошевелила пальцами ног. — Такое ощущение, будто у меня размер ноги не меньше четырнадцатого, весь день до смерти хотелось снять туфли. Я думала, миссис Хирам П. Шварц так и не найдет свой паспорт вовремя, чтобы успеть на самолет, и мне уже рисовалась жуткая перспектива возиться с ней в выходные.

Арчи ухмыльнулся. Туфли образцовой секретарши валялись у противоположной стены, а сама она полулежала глубоко в недрах огромного кресла, положив ноги в чулках на пуфик.

— Знаешь, Мэри, тебе следовало усыновить умственно отсталого ребенка много лет назад. Пресвятые мухи синезадые, тебя теперь просто не узнать! Я никогда не мог обойтись без тебя, но, по правде говоря, в последнее время работать с тобой стало гораздо приятнее. Вот уж не думал дожить до дня, когда мне придется признаться, что я получаю неподдельное удовольствие от твоего общества, старая ты калоша, но я действительно в полном восторге от тебя! Как подумаешь, что на протяжении многих лет нашего знакомства все это было в тебе, а ты ни разу не показала своего истинного лица! Стыд и позор, дорогая моя!

Мэри вздохнула, слабо улыбаясь.

— Пожалуй. Но знаешь, Арчи, все происходит в свое время. Встреть я Тима много лет назад, он нисколько не заинтересовал бы меня. Иным людям требуется полжизни, чтобы пробудиться от сна.

Арчи зажег сигару и принялся умиротворенно попыхивать ею.

— За всеми делами я не успел спросить тебя, что же случилось в прошлую пятницу? У него умерла мать?

— Да. Это было ужасно. — Мэри нервно поежилась. — В воскресенье я отвезла Тима и его отца Рона в свой коттедж и оставила там. Сегодня поеду к ним. Надеюсь, с ними все в порядке, но полагаю, если бы у них возникли проблемы, они позвонили бы. Мне кажется, Тим еще толком не осознал случившегося. Нет, он понимает, что мама умерла, и знает, что это значит, но факт ее смерти еще не вызвал у него бурной эмоциональной реакции, он еще не начал тосковать по ней к моменту моего отъезда. Рон говорит, он быстро оправится, и я очень на это надеюсь. Мне безумно жаль Рона. Его дочь устроила неслабую сцену, когда я заехала за Тимом в пятницу.

— Да ну?

— Да. — Мэри встала и подошла к бару. — Выпьешь бренди или еще чего-нибудь?

— После китайской пищи? Нет, спасибо. А вот от чашечки чая я бы не отказался. — Он проследил взглядом за Мэри, которая обошла барную стойку и направилась к маленькой плите и раковине. — А что за сцена?

Ее голова склонилась над чайником.

— Да даже говорить неловко. Безобразная сцена, скажем так. Она… да ладно, неважно! — Зазвенели чашки.

— Она — что? Ну же, Мэри, выкладывай!

В устремленных на него блестящих глазах читались вызов и чувство уязвленной гордости.

— Она намекнула, что Тим мой любовник.

— Дерьмо свинячье! — Арчи запрокинул голову и расхохотался. — «Далеко от истины! Очень далеко от истины!» — сказал бы я, спроси она меня. — Он с усилием встал с кресла, подошел и облокотился о барную стойку. — Не расстраивайся, Мэри. Девица, должно быть, мерзавка, каких поискать.

— Нет, она не мерзавка. Она замужем за мерзавцем, и он изо всех сил старается ее омерзавить. Честно говоря, я думаю, она просто по-попугайски повторяла все, что муж успел нашептать ей на ухо. Она очень любит Тима и стоит за него горой. — Мэри низко наклонила голову, и следующие слова прозвучали приглушенно: — Понимаешь, они все думали, что я гораздо старше, чем есть на самом деле, и потому испытали шок, когда я явилась забрать Тима.

— А с чего у них сложилось такое впечатление?

— Тим сказал, что у меня седые волосы, и, поскольку у меня седые волосы, Тим решил, что я старая, очень старая. И так и сказал родителям.

— Но разве ты ни разу не встречалась с ними до смерти матери? Скрываться да таиться по темным углам не в твоем характере, Мэри! Почему ты не вывела их из заблуждения?

Мэри мучительно покраснела.

— Честно говоря, сама не знаю, почему я лично не представилась родителям Тима. Если я и боялась, что они пресекут нашу дружбу, узнав мой настоящий возраст, то, уверяю тебя, эти страхи были сугубо подсознательными. Я знала, что со мной Тим в полной безопасности. Мне нравилось слушать рассказы Тима о семье, и, думаю, я откладывала встречу с ними, поскольку опасалась, что они окажутся совсем не такими, как Тим рассказывал.

Арчи потянулся через стойку и похлопал Мэри по плечу.

— Ладно, не переживай. Продолжай — так, значит, сестра очень любит Тима?

— Да, и Тим очень ее любил, пока она не вышла замуж. Тогда он несколько отдалился от нее — похоже, посчитал, что она его бросила, хотя я пыталась разубедить его. Из рассказов Тима я поняла, что она разумная, чуткая, добросердечная девушка. С блестящим интеллектом. Странно, правда?

— Не знаю. Возможно. И как ты отреагировала?

Мэри снова опустила голову.

— Я была раздавлена. Кажется, я плакала. Только вообрази меня плачущей! — Она подняла взгляд, пытаясь улыбнуться. — Трудно представить, да? — Она вздохнула с задумчивым и грустным видом. — Но в последнее время я пролила немало слез, Арчи, я пролила немало слез.

— Представить действительно трудно, но я тебе верю. И вообще, всем нам следует плакать время от времени. Даже я иногда плачу, — горделиво признался он.

Она рассмеялась, испытывая облегчение.

— Ты хитрован, Арчи, если использовать словечко из твоего лексикона.

Он наблюдал за разливающей чай Мэри с чувством, похожим на жалость. Какой же страшный удар, думал он, нанесли по ее гордости, истолковав столь примитивным образом эту редкую, трепетную дружбу. Ибо для нее унизительна самая мысль о физической стороне отношений, в душе она монашка — и что здесь удивительного? Когда она много лет вела такую странную, замкнутую, уединенную жизнь! Мы такие, какие есть, подумал он, мы такие, какими нас сделали обстоятельства, и не можем стать другими.

— Спасибо, дорогая, — поблагодарил Арчи, беря свой чай. Снова усевшись в кресло и уставившись в окно, он проговорил: — Я бы хотел как-нибудь познакомиться с Тимом, если можно, Мэри.

Последовало долгое молчание, потом послышался ее голос, очень тихий:

— На днях.

Казалось, голос доносился откуда-то издалека.

21

Было уже за полночь, когда Мэри припарковала «бентли» у коттеджа. В гостиной еще горел свет, и Тим стремглав вылетел из дома, чтобы открыть дверцу машины. Он дрожал от радости и чуть не оторвал Мэри от земли, душа в объятиях. Впервые за все время знакомства эмоции, нахлынувшие на него при виде нее, заставили Тима забыть о правилах приличия, и это обстоятельство красноречивее любых других свидетельств говорило, насколько несчастен он был всю неделю, как сильно тосковал о матери.

— О, Мэри, как я рад тебя видеть!

Она высвободилась из объятий.

— Боже мой, Тим, ты не сознаешь собственной силы! Я думала, ты уже лег спать.

— Не дождавшись тебя? Нет, я должен был дождаться тебя. О, Мэри, я страшно рад тебя видеть! Ты мне так нравишься, так нравишься!

— Ты мне тоже нравишься, и я тоже рада тебя видеть. Где папа?

— В доме. Я не разрешил ему выйти, я хотел увидеть тебя первым, один. — Он приплясывал от радости, но Мэри чувствовала, что она каким-то образом остудила его восторг, не оправдала его ожиданий. Знать бы, в чем дело. — Мне не понравилось здесь без тебя, Мэри, — продолжал он. — Мне здесь нравится, только когда ты со мной.

К моменту, когда они вошли в дом, Тим немного успокоился, и Мэри подошла к Рону, протянув руку для рукопожатия.

— Как ваши дела? — мягко спросила она.

— Все в порядке, Мэри. Рад вас видеть.

— А я рада оказаться здесь наконец-то.

— Вы уже поужинали?

— Да, но я собираюсь выпить чашечку чая. Вы будете?

— Да, спасибо.

Мэри повернулась к Тиму, стоявшему поодаль от них. У него опять был потерянный вид.

«Чем же я огорчила его? — снова подумала она. — Чего такого я сделала, что он так расстроился, или чего не сделала?»

— В чем дело, Тим? — спросила она, приблизившись к нему.

Он помотал головой.

— Ни в чем.

— Точно?

— Да, все в порядке.

— Боюсь, тебе пора ложиться спать, дружок.

Он горестно кивнул.

— Знаю. — У двери он оглянулся с мольбой в глазах: — Ты придешь подоткнуть под меня одеяло? Ну пожалуйста!

— Всенепременно, так что давай, милый, пошевеливайся! Я приду через пять минут.

Когда Тим ушел, она взглянула на Рона.

— Ну, как вы тут жили?

— И хорошо, и плохо. Он много плакал о матери. Тяжелое зрелище, поскольку он плачет не в полный голос, как раньше. Теперь он просто сидит тихо, а слезы катятся градом по щекам, и его невозможно отвлечь, помахав у него под носом каким-нибудь лакомством.

— Пойдемте на кухню. Видимо, вам пришлось очень трудно, и мне страшно жаль, что я не смогла остаться здесь, чтобы снять часть груза с ваших плеч. — Она набрала воды в чайник, а потом беспокойно взглянула на часы. — Я должна пойти пожелать Тиму доброй ночи. Скоро вернусь.

Тим уже лежал в постели, напряженно глядя на дверь. Мэри подошла к нему, повозилась с одеялами, крепко подтыкая края под подбородок и вокруг тела, а потом наклонилась и поцеловала его в лоб. Побарахтавшись под одеялами, он высвободил из-под них руки, обнял Мэри за шею и потянул вниз, вынуждая присесть на край кровати.

— Мне жаль, что тебя здесь не было, Мэри, — приглушенно пробормотал он, уткнувшись губами ей в щеку.

— Мне тоже жаль. Но теперь все в порядке, Тим, теперь я здесь, и ты знаешь: я всегда буду здесь с тобой, все свое свободное время. Мне нравится жить с тобой здесь больше всего на свете. Ты тосковал по маме, да?

Руки у нее на шее сомкнулись крепче.

— Да. Ох, Мэри, так тяжело понимать, что она никогда больше не вернется! Я иногда забываю, а потом снова вспоминаю, и я ужасно, ужасно хочу, чтобы она вернулась, но знаю, что уже никогда больше ее не увижу, и в голове все путается. Но я очень хочу, чтобы мама вернулась, я страшно хочу, чтобы она вернулась!

— Знаю, знаю… Но со временем тебе станет легче, дорогой мой. Боль не всегда будет такой острой, она утихнет мало-помалу. Мама будет уходить от тебя все дальше и дальше, и постепенно ты привыкнешь жить без нее, и тебе будет уже не так больно.

— Но мне больно, когда я плачу, Мэри! Мне страшно больно, и боль не проходит!

— Да, я знаю. Мне тоже бывает больно. Такое ощущение, будто из груди вырезали огромный кусок, правда?

— Точно, именно такое ощущение! — Он неловко спустил руки к ней на спину. — О, Мэри, я так рад, что ты здесь! Ты всегда знаешь, что на что похоже, и можешь рассказать, и тогда мне становится лучше. Без тебя здесь было ужасно!

Мышцы ноги, тесно прижатой к краю кровати, свело судорогой, и Мэри вывернулась из объятий.

— Теперь я здесь, Тим, и буду здесь все выходные. Потом мы все вернемся в Сидней, я не оставлю тебя тут одного. А теперь повернись на бок и спи, прошу тебя: завтра у нас много работы в саду.

Он послушно повернулся на бок.

— Спокойной ночи, Мэри. Ты мне нравишься. Ты мне нравишься больше всех, кроме одного только папы теперь.

Рон заварил чай и нарезал тминного кекса. Они сели за кухонный стол друг напротив друга. Хотя Мэри не видела Рона до смерти Эсме, она интуитивно понимала, что он постарел и усох за последнюю неделю. Рука, подносившая чашку ко рту, дрожала, и лицо хранило безжизненное выражение. В нем появилась некая прозрачность, свидетельствующая об угасании духа и воли. Мэри потянулась через стол и накрыла ладонью руку Рона.

— Как же тяжело, наверное, вам было скрывать свое горе, но при этом видеть горе Тима. Ах, Рон, если бы только я могла чем-нибудь помочь! Ну почему люди умирают?

Он покачал головой.

— Не знаю. Это самый трудный вопрос из всех существующих. Я никогда не находил на него удовлетворительного ответа. Жестоко со стороны Бога сотворять нас по Своему образу и подобию, наделяя способностью любить, давать нам любимых, чтобы мы любили, а потом отнимать их у нас. Ему следовало бы придумать что-нибудь получше, вам не кажется? Я знаю, все мы не ангелы, и для Него мы — жалкие черви, но большинство из нас старается изо всех сил, большинство из нас не так уж и плохи. Почему же нам приходится так страдать? Это тяжело, Мэри, невыносимо тяжело.

Вытащив руку из-под ладони Мэри, он прикрыл ею глаза и заплакал. Мэри беспомощно смотрела на него, с разрывающимся от жалости сердцем. Если бы она могла хоть как-то помочь! Как ужасно сидеть и видеть горе ближнего, не имея ни малейшей возможности облегчить страдания. Рон плакал долго, давясь судорожными рыданиями, которые, казалось, раздирали самую его душу, горькие и безысходные. Когда у него не осталось сил плакать, он вытер глаза и высморкался.

— Выпьете еще чашечку чая? — спросила Мэри.

На неуловимый миг на губах у него мелькнула улыбка, до боли похожая на улыбку Тима.

— Да, спасибо. — Он вздохнул. — Никогда не думал, что будет так тяжело, Мэри. Наверное, дело в моей старости, я не знаю. Никогда не думал, что со смертью Эс в душе образуется такая огромная пустота. Даже Тим теперь не имеет для меня такого значения, только она, только ее смерть. Все стало по-другому без моей старушки, вечно ворчавшей и бранившей меня за обыкновение торчать допоздна в «Сисайде», надуваясь пивом, как она выражалась. Мы прожили по-настоящему хорошую жизнь вместе, я и Эс. Вот в чем беда: с годами вы прирастаете друг к другу и под конец становитесь сродни паре старых башмаков, теплых и удобных. А потом вдруг раз — и все кончается! Такое ощущение, будто я потерял половину себя самого, навроде парня, у которого отняли руку или ногу, — ну, вы меня понимаете. Бедняга думает, что она никуда не делась, и испытывает жуткий шок, когда тянется почесать зудящее место и обнаруживает, что чесать-то нечего. Я все время думаю о вещах, которые надо сказать Эс, или порываюсь рассказать анекдот, который ей понравится, и мы с ней от души посмеемся. Это страшно тяжело, Мэри, и я не знаю, сумею ли я вообще справиться.

— Да, думаю, я понимаю, — медленно проговорила Мэри. — Ампутация души…

Рон поставил чашку на стол.

— Мэри, если со мной что случится, вы позаботитесь о Тиме?

Она не стала протестовать, не стала говорить, что сейчас он видит все в черном свете по причине депрессии или болтает глупости. Она просто кивнула и сказала:

— Да, конечно. Не беспокойтесь о Тиме.

22

За долгую, печальную зиму, последовавшую за смертью матери, Тим изменился. Он походил на тоскующее животное: потерянно бродил с места на место в поисках чего-то, чего там не было, вдруг останавливая беспокойно блуждающий взгляд на каком-нибудь неодушевленном предмете, а в следующий миг отводя глаза прочь с разочарованным и недоуменным видом, словно он постоянно ждал некоего чуда и никак не мог понять, почему оно не происходит. Даже Гарри Маркхэм и его бригада ничего не могли с ним поделать, в отчаянии рассказывал Рон Мэри. Тим исправно ходил на работу каждый день, но прежние бездумно жестокие розыгрыши не оказывали на него никакого действия: он сносил своеобразный грубый юмор товарищей так же терпеливо, как все остальное. Он словно ушел от реальной действительности, думала Мэри, замкнулся в своем собственном мире и навсегда закрыл в него доступ посторонним.

Они с Роном вели бесконечные и бесплодные разговоры о Тиме, засиживаясь допоздна дождливыми ночами под вой ветра в кронах деревьев вокруг коттеджа, когда Тим уединялся где-нибудь или ложился спать. После смерти Эсме Рон по настоянию Мэри стал приезжать в коттедж каждые выходные: она просто помыслить не могла о том, чтобы уехать с Тимом в пятницу вечером, оставив старика сидеть в одиночестве у холодного камина.

Все они несли тяжкое бремя печали. Мэри не находила прежней радости в общении с Тимом; для Рона ничто не имело особого значения, помимо образовавшейся в жизни пустоты; а что творилось в душе у Тима, неизвестно. Мэри впервые близко столкнулась с горем, и она никогда прежде не представляла ничего подобного. Тяжелее всего угнетало сознание собственного бессилия, неспособности исправить ситуацию: никакими своими словами или поступками она ровным счетом ничего не могла изменить. Ей приходилось мириться с затяжными периодами молчания, с необходимостью потихоньку убегать и прятаться где-нибудь в темном углу, чтобы дать волю бесплодным слезам и душевной боли.

В конце концов Мэри полюбила и Рона тоже, поскольку он был отцом Тима, поскольку он был безмерно одинок, поскольку он никогда не жаловался, и с течением времени он занимал все больше места в ее сердце. К концу холодного сезона она заметила, что силы неуклонно покидают старика. Порой, когда они сидели вместе под бледным, но теплым солнцем, Мэри казалось, что жилистые, испещренные коричневыми возрастными пятнами руки пропускают свет и под морщинистой кожей просвечивают кистевые кости. Теперь он дрожал мелкой старческой дрожью и то и дело неуверенно замедлял еще недавно твердую поступь, несмотря на отсутствие каких-либо препятствий на пути. Как бы сытно она ни кормила Рона, он продолжал терять в весе. Таял у нее на глазах.

Беда теснила со всех сторон подобием незримых вражеских полчищ. Мэри брела по пустынной равнине дней, не видя вокруг никаких ориентиров, не зная, в какую сторону идти, и только работа с Арчи Джонсоном оставалась для нее реальностью. В «Констебл стил энд майнинг» она могла стать самой собой, отвлечься от мыслей о Роне и Тиме и заняться конкретными делами. Только это привносило ощущение некой стабильности в жизнь. Мэри начала бояться пятниц и с нетерпением ждать понедельников. Рон и Тим стали для нее кошмарным наваждением, ибо она не знала, как предотвратить несчастья, которые, она чувствовала, надвигались на них.

Однажды субботним утром ранней весной она сидела на передней веранде коттеджа и смотрела на берег, где Тим стоял у самой воды, устремив пристальный взгляд на утесы за широкой рекой. Что он видел? Высматривал ли мать или искал ответ на вопросы, которого не дождался от нее? Больше всего Мэри тревожил разлад с Тимом, ибо она чувствовала, что именно она является главной причиной его странной отчужденности. С самой ночи своего возвращения в коттедж после недели, которую Рон с сыном провели там одни, Мэри сознавала, что каким-то образом разочаровала Тима. Но разговаривать с ним было все равно что разговаривать с кирпичной стеной: казалось, он не желал ее слышать. Она бессчетное количество раз пыталась выведать у него, в чем дело, вовлекая в разговор уловками и заманками, раньше действовавшими безотказно, но он игнорировал все ее усилия почти с презрением. Однако произошедшие в нем перемены внешне практически не проявлялись: он был, по обыкновению, вежлив, он охотно работал в саду и по дому, он не выражал никого недовольства. Он просто замкнулся в своем мире.

Рон вынес на веранду поднос с утренним чаем и поставил на стол рядом с креслом Мэри. Проследив направление ее взгляда, он посмотрел на неподвижную фигуру на берегу и вздохнул.

— Выпей чашечку, Мэри. Ты не позавтракала, дорогая. Вчера я испек дивный тминный кекс — почему бы не съесть кусочек с чаем?

Мэри с трудом отвлеклась от мыслей о Тиме и улыбнулась.

— Честное слово, Рон, за последние несколько месяцев ты превратился в настоящего повара.

Он прикусил внезапно задрожавшую губу.

— Эс любила тминный кекс. Я читал в «Гералд», что в Америке едят хлеб с тмином, но в кекс тмин не кладут. Идиотизм! Не могу представить ничего противнее тминных семян в хлебе, но вот в сладком желтом кексе они в самый раз.

— Обычаи у всех разные, Рон. Вероятно, американцы говорят ровно противоположное, когда читают в своих газетах, что австралийцы никогда не кладут тмин в хлеб, но едят тминные кексы. Хотя, правду сказать, в некоторых европейских пекарнях в Сиднее в наши дни продают ржаной хлеб с тмином.

— От этих чертовых новых австралийцев всего можно ожидать, — сказал Рон со свойственным коренному австралийцу презрением к европейским иммигрантам. — Да ладно, хрен с ними. Съешь кусочек кекса, Мэри, ну же!

Съев половинку ломтика, Мэри поставила тарелку на стол.

— Рон, что с ним творится?

— Да черт возьми, Мэри, мы уже давным-давно перетерли эту тему до дыр! — раздраженно воскликнул Рон, а потом повернулся и покаянно сжал ее руку. — Извини, дорогая, я не хотел грубить. Я понимаю, ты тревожишься за него и только поэтому продолжаешь задавать один и тот же вопрос. Я не знаю, милая, просто не знаю. Я никогда не думал, что он будет переживать смерть матери так тяжело и так долго. У меня просто сердце разрывается.

— У меня тоже. Я не знаю, что делать, но делать что-то надо, причем срочно! Он отдаляется от нас все больше и больше, Рон, и мы навсегда его потеряем, если не сумеем удержать!

Он присел на ручку кресла и прижал голову Мэри к своей впалой груди.

— Хотел бы я знать, что делать, Мэри, милая, но я не знаю. Самое ужасное, что я не могу заставить себя относиться к нему как прежде. Такое ощущение, будто Тим мне не сын больше, будто мне не нужны лишние заботы. Это звучит ужасно, но у меня есть свои причины. Подожди здесь.

Рон резко встал и скрылся в доме, а минуту спустя вновь появился с плоской папкой под мышкой. Он бросил папку на стол рядом с чайным подносом. Мэри подняла на него взгляд, озадаченная и встревоженная. Рон придвинул к столу свободное кресло, сел напротив и посмотрел на нее в упор странно блестящими глазами.

— Тут все бумаги Тима, — промолвил он. — Мое завещание, все банковские книжки, страховые полисы и бессрочные облигации. Все, что обеспечит Тиму финансовую независимость до конца жизни. — Обернувшись, он устремил взгляд в сторону берега, и Мэри больше не видела его лица. — Я умираю, Мэри, — медленно продолжал он. — Я не хочу жить и не могу заставить себя жить. У меня кончается завод, как у игрушечной мартышки — ты таких видела: они бьют в барабан и ходят взад-вперед, сначала резво, а потом все медленнее, медленнее и наконец останавливаются, ноги перестают шагать, барабан перестает бить. Вот и я так. У меня кончается завод, и я ничего не могу поделать. И знаешь, Мэри, я рад! Будь я моложе, я бы пережил смерть Эс легче, но в старости все совсем иначе. С уходом Эс в моей душе образовалась огромная пустота, которую никто не может заполнить, даже Тим. Я хочу одного: лежать под землей с ней рядом. Я все время думаю: как же ей, должно быть, холодно и одиноко там. Иначе и быть не может, когда мы столько лет спали вместе. — Он по-прежнему сидел, отвернув лицо от Мэри. — Мне невыносимо думать, что Эс холодно и одиноко там, просто невыносимо. У меня ничего не осталось после ее смерти, я даже не могу заставить себя заботиться о Тиме. Вот почему я наведался к своему адвокату на этой неделе и оформил все бумаги. Я не оставляю тебе ничего, кроме головной боли, но почему-то я с самого начала чувствовал, что ты ужасно привязана к Тиму и согласишься заботиться о нем. Это эгоистично, но я ничего не могу с собой поделать. Я оставляю Тима тебе, Мэри, вот все его бумаги. Возьми их. Я закрепил за тобой пожизненные полномочия по ведению всех финансовых дел Тима. Дони вряд ли доставит тебе особые неприятности, поскольку Мику Тим не нужен, но на всякий случай я оставил два письма: одно для Дони, а другое для этого мерзавца Мика. На работе я подал заявление об уходе, сказал боссу, что выхожу на пенсию. Я собираюсь просто сидеть дома и ждать смерти — разве только мне по-прежнему хотелось бы приезжать сюда с Тимом на выходные, если ты не против. В любом случае долго я не протяну.

— О, Рон, Рон! — Пелена слез застлала глаза Мэри, и стройная фигура на берегу утратила резкость очертаний. Она расплакалась и протянула руки к отцу Тима.

Они встали и крепко обнялись, терзаясь каждый своей болью. Немного погодя Мэри осознала, что не столько она утешает Рона, сколько он ее, что она испытывает необычайное облегчение и умиротворение, прижимаясь к нему, чувствуя его нежность, сострадание и истинно мужское желание защитить и оградить от беды. Она сомкнула объятия теснее и уткнулась лицом в худую морщинистую шею старика, закрыв глаза.

Внезапно Мэри словно окатило ледяной волной: холодок ужаса пробежал по спине, и она открыла глаза, вздрогнув от страха. В нескольких шагах от них стоял Тим, пристально на них глядя, и впервые за много месяцев дружбы Мэри увидела его в гневе. Он трясся от ярости, глаза потемнели до сапфирового цвета, по телу раз за разом пробегали судороги. Страшно испуганная, Мэри опустила руки и отступила от Рона так резко, что он покачнулся и схватился за столбик веранды, чтобы удержать равновесие. Обернувшись, он увидел Тима; несколько мгновений они пристально смотрели друга на друга, а потом Тим круто развернулся и бросился по дорожке к берегу.

— Что это с ним? — в ужасе прошептал Рон. Он двинулся было за сыном, но Мэри удержала его, схватив за руку.

— Нет, не надо!

— Но я должен выяснить, что с ним, Мэри! Что он вытворяет? Почему ты вздрогнула и так испугалась при виде его? Пусти меня!

— Нет, Рон, пожалуйста! Позволь мне пойти к нему, а ты останься здесь, пожалуйста! О, Рон, не задавай никаких вопросов, просто дай мне самой поговорить с ним!

Неохотно уступив, он отошел от края веранды.

— Хорошо, дорогая. Ты умеешь с ним обращаться, и, возможно, сейчас он больше нуждается в женской чуткости, чем в мужской строгости. Будь мама жива, я бы послал к нему ее — так почему бы тебе не пойти?

Торопливо спустившись к берегу, Мэри не обнаружила там Тима. Она остановилась у кромки пляжа и, прикрыв глаза ладонью от солнца, огляделась по сторонам, но никого не увидела. Она углубилась в лес, направляясь к маленькой полянке, где Тим в последнее время часто уединялся. Он оказался там. С облегченным вздохом она привалилась плечом к стволу дерева, молча наблюдая за ним. Его глубоко несчастный, горестный вид ошеломил Мэри, точно удар громадного молота. Каждая удлиненная, до боли красивая линия тела свидетельствовала о безмолвном страдании, напряженный чистый профиль выражал бесконечную муку. Остаться безучастной к такому горю Мэри не могла, но она приблизилась совершенно бесшумно, и он не замечал ее присутствия, пока она не дотронулась до его плеча. Он отпрянул так резко, словно ее пальцы обжигали, и она бессильно уронила руку.

— Тим, в чем дело? Что я сделала не так?

— Ничего, ничего.

— Не скрывай от меня, Тим! Что такое я сделала?

— Ничего! — почти выкрикнул он.

— Но ведь я в чем-то провинилась перед тобой! О, Тим, я уже несколько месяцев чувствую, что каким-то образом обидела тебя, но я не понимаю, что я сделала не так! Скажи мне, скажи!

— Уходи!

— Нет, я не уйду! Я не уйду, пока ты не объяснишь, в чем дело! Мы с твоим папой с ума сходим от тревоги за тебя, а сейчас на веранде ты смотрел на нас с настоящей ненавистью. С ненавистью, Тим! — Она подошла к нему вплотную и схватила за плечи, впившись пальцами в кожу.

— Не трогай меня! — Он вырвался и повернулся к ней спиной.

— Но почему, Тим? Что такое я сделала, что мне нельзя дотрагиваться до тебя?

— Ничего.

— Я тебе не верю! Тим, я никогда не думала, что ты станешь лгать мне, но ты лжешь сейчас! Пожалуйста, скажи мне, в чем дело, прошу тебя!

— Я не могу! — в отчаянии прошептал он.

— Нет, можешь, конечно же, можешь! Ты всегда все рассказывал мне! О, Тим, не отворачивайся от меня, не отталкивай меня! Ты разрываешь мне сердце, я места себе не нахожу от тревоги и страха за тебя, я просто ума не приложу, что делать! — Она расплакалась, вытирая слезы ладонью.

— Я не могу, не могу! Я не знаю! Я столько всего чувствую, но не могу разобраться в своих чувствах, я не знаю, что они значат! — Он резко повернулся к ней, раздраженный и взбешенный, и Мэри попятилась: на нее яростно смотрел совершенно незнакомый человек, в котором не осталось ничего родного и близкого. — Я знаю только, что я больше тебе не нравлюсь, вот и все! Теперь тебе нравится папа, а я не нравлюсь, и я знал, что так будет. Я знал, что так будет! Как я могу нравиться тебе больше папы, если он нормальный, а я слабоумный? Мне он тоже нравится больше, чем я сам.

Мэри протянула к нему руки.

— О, Тим! О, Тим! Как ты мог такое подумать? Это неправда! Ты мне нравишься так же сильно, как всегда, ты мне ни на секунду не переставал нравиться! Ну разве ты мог мне разонравиться?

— Разонравился, когда ты познакомилась с папой.

— Нет, нет! Ты ошибаешься, Тим! Пожалуйста, поверь мне, ты ошибаешься! Мне нравится твой папа, но ты мне нравишься гораздо больше! Если хочешь знать, твой папа нравится мне в первую очередь потому, что он твой папа: он произвел тебя на свет. — Мэри пыталась говорить спокойным голосом, надеясь тем самым успокоить Тима.

— Это ты лжешь, Мэри! Я же все чувствую! Раньше я всегда думал, что ты считаешь меня взрослым, но теперь знаю, что не считаешь, я все понял, насмотревшись на вас с папой! Я тебе больше не нравлюсь, теперь тебе нравится папа! Ты не возражаешь, если папа обнимает тебя! Я же видел, ты постоянно обнимаешь и утешаешь его! Мне ты не позволяешь обнимать тебя, и меня ты не хочешь утешать! Ты только подтыкаешь мне одеяло, и все, а я хочу, чтобы ты обнимала и утешала меня, но ты не хочешь. А вот папу утешаешь! Что я сделал, почему я тебе разонравился? Почему ты изменилась с тех пор, как папа стал ездить сюда с нами? Я точно знаю: я тебе разонравился, теперь тебе нравится папа!

Мэри стояла совершенно неподвижно, испытывая острое желание откликнуться на эту отчаянную мольбу о любви, но слишком испуганная ее внезапностью. Он ревнует! Он яростно, собственнически ревнует! Он видит в своем отце соперника, и это не вполне детская ревность, но отчасти и ревность мужчины: примитивного, движимого собственническим инстинктом, половозрелого самца. Слова утешения не шли на ум, Мэри не находила что сказать.

Несколько мгновений они пристально смотрели друг на друга, ощетинившись и застыв в напряженных позах, а потом у Мэри так сильно затряслись колени, что она едва не упала. Она нашарила ногой кочку поблизости и присела на нее, ни на миг не спуская глаз с Тима.

— Тим, — неуверенно проговорила она, стараясь подбирать слова предельно тактично, — Тим, ты знаешь, что я никогда не лгала тебе. Никогда! Я не могу лгать тебе, поскольку ты мне слишком нравишься. Сейчас я скажу тебе одну вещь, которую не смогла бы сказать малому ребенку, а могу сказать только взрослому мужчине. Ты убедил меня, что ты совсем взрослый, а раз так, теперь тебе придется терпеть все горести и беды, какие выпадают на долю взрослого мужчины. Я не могу толком объяснить, почему я разрешаю твоему папе обнимать меня, а тебе не разрешаю, но дело здесь не в том, что я считаю тебя маленьким ребенком, а в том, что твой папа очень старый. Ты понял все с точностью до наоборот, разве ты не видишь? Тим, ты должен приготовиться к еще одному удару, столь же тяжелому, как мамина смерть, и ты должен быть сильным. Ты должен быть достаточно взрослым, чтобы сохранить мои слова в полнейшей тайне, особенно от папы. Он ни в коем случае не должен ничего знать.

Помнишь, много месяцев назад я объясняла тебе, что такое смерть и почему люди умирают? Говорила, что они просто становятся слишком старыми и усталыми, чтобы продолжать жить дальше; что у них кончается завод, как у забытых часов, и сердце перестает биться? Ну так вот, иногда из-за разных тяжелых событий процесс старения сильно ускоряется, и такое происходит сейчас с твоим папой. После смерти мамы он начал стареть все быстрее и быстрее, уставать все больше и больше с каждым днем, прожитым без нее.

Тим по-прежнему дрожал всем телом, но она не знала, последствие ли это недавней вспышки ярости или же реакция на ее слова. Она с трудом продолжила:

— Я знаю, что ты ужасно тоскуешь по маме, Тим, но ты тоскуешь по ней не так, как твой папа, поскольку ты молодой, а он старый. Папа хочет умереть, он хочет лежать под землей рядом с твоей мамой и спать, как они спали каждую ночь, когда она была жива. Он хочет снова быть с ней. Они две половинки единого целого, и он не может жить без нее. За минуту до того, как ты увидел нас с папой стоящими в обнимку на веранде, он сказал мне, что скоро умрет. Он больше не хочет ходить, разговаривать, есть и пить, поскольку он старый и не может научиться жить без мамы. Вот почему я обнимала его. Я опечалилась и расплакалась от жалости к нему; на самом деле это папа утешал меня, а не я его. Ты все понял совершенно неправильно.

Она подняла глаза, периферийным зрением заметив резкое движение Тима, и повелительно вскинула руку.

— Нет, не плачь, Тим! Перестань сейчас же, ты должен быть очень храбрым и сильным. Папа не должен видеть, что ты плакал. Я знаю, я уделяла твоему папе много времени, которое, как ты считаешь, по праву принадлежало тебе, но ему не много осталось, а у тебя еще вся жизнь впереди! Разве плохо, что я хочу дать несчастному старику капельку счастья, чтобы осветить последние дни? Не лишай папу этих дней, Тим, не будь эгоистом! Он так одинок! Он ужасно тоскует по твоей маме, милый, он тоскует по ней так, как я тосковала бы по тебе, если бы ты умер. Мир для него погрузился во мрак.

Тим так и не научился сохранять внешнее спокойствие; целая гамма чувств последовательно отразилась на его лице, пока он стоял, пристально глядя на Мэри, и представлялось очевидным, что он понял достаточно много из сказанного. Способность Тима к пониманию зависела главным образом от степени давности знакомства с собеседником, а он знал Мэри уже долго и без особого труда улавливал смысл слов и выражений, которые она использовала. Нюансы ускользали от него, но суть — нет.

Она устало вздохнула.

— Мне тоже с трудом дались последние месяцы, когда приходилось заботиться о вас обоих, а не о тебе одном. Много, много раз я безумно хотела снова остаться наедине с тобой. Но всякий раз, когда я ловила себя на такой мысли, мне становилось стыдно, Тим. Понимаешь, не всегда все получается так, как нам хочется. Жизнь редко складывается идеально, и нам нужно научиться мириться с тем, что есть. Сейчас нам следует думать в первую очередь о папе. Ты знаешь, какой он хороший, добрый человек, и, если ты к нему справедлив, ты признаешь, что он никогда не обращался с тобой как с ребенком. Он позволил тебе идти по жизни самостоятельно и совершать собственные ошибки, он любит проводить с тобой время в «Сисайде», он был тебе самым лучшим и верным другом, он заменил тебе товарищей твоего возраста, которых тебе не удалось найти. Да, он жил и своей жизнью тоже, но не потому, что он эгоист; он всегда думал о тебе, маме и Дони, вы все привносили ощущение тепла, уюта и полноты в его жизнь. Тебе очень повезло с отцом, Тим, и не кажется ли тебе, что мы должны постараться вернуть ему хоть малую долю того, что он столь щедро давал тебе все эти годы?

Я хочу, Тим, чтобы отныне ты очень хорошо обращался с папой и со мной. Ты не должен расстраивать его, замыкаясь в себе и держась отчужденно, как ты делал в последнее время, и ты должен сохранить в тайне от него то, что я рассказала тебе. Я хочу, чтобы в присутствии папы ты всегда пел, весело болтал и смеялся так, словно ты счастлив, по-настоящему счастлив. Я знаю, тебе трудно понять, но я буду сидеть здесь и объяснять снова и снова, покуда ты не уразумеешь все с полной ясностью.

Подобно дождю, ветру и солнцу, горе и радость смешались в глазах Тима, а потом взгляд его померк, и он уткнулся лицом ей в колени. Мэри сидела и тихо с ним разговаривала, гладя по волосам, нежно водя кончиком пальца по шее и вокруг уха, снова и снова.

Наконец он поднял голову и посмотрел на нее, безуспешно пытаясь улыбнуться. Потом на лице у него опять появилось потерянное, недоуменное выражение, и пелена горькой отчужденности подернула глаза. Маленькая складочка у левого уголка рта обозначилась резче: он был печальным клоуном всех комедий, отвергнутым влюбленным, кукушонком в гнезде жаворонка.

— Ох, Тим, не смотри на меня так! — взмолилась Мэри.

— На работе меня называют Тим-недоумок, — сказал он, — но если я очень постараюсь, у меня немного получается думать. После маминой смерти я все время пытался придумать, как бы показать тебе, что ты мне очень, очень нравишься, поскольку мне казалось, что папа нравится тебе больше, чем я. Мэри, я не знаю, что ты со мной делаешь, я только чувствую, а сказать не могу, не знаю нужных слов. Я никогда не нахожу слов… Но в фильмах по телевизору мужчина обнимает девушку, а потом целует, и тогда она понимает, как сильно она ему нравится. О, Мэри, ты мне нравишься! Ты мне нравилась даже тогда, когда я думал, что разонравился тебе! Ты мне очень, очень нравишься!

Он схватил Мэри за плечи и рывком поднял на ноги, а потом неуклюже обнял и прижал к груди, по неопытности своей слишком крепко. Она запрокинула голову, задыхаясь и ловя воздух. Не зная, как подступиться к делу, он прижался щекой к ее щеке и неловко подобрался губами к ее рту. Застигнутая врасплох (ибо все произошло слишком внезапно и быстро, чтобы она успела опомниться), Мэри предприняла отчаянную попытку вырваться. Потом вдруг все показалось неважным и несущественным, кроме тесно прильнувшего к ней прекрасного молодого тела и нетерпеливо ищущих неумелых губ. Такая же неопытная, но теоретически более подкованная, Мэри почувствовала, как остро нуждается он в помощи и ободрении. Она не могла подвести Тима и здесь тоже, унизить отказом, нанести удар по самолюбию. Воспользовавшись тем, что он немного ослабил объятия, Мэри высвободила руки и принялась ласкать его лицо: нежно провела пальцами по бровям, по опущенным векам, исследуя шелковистые ресницы, по скулам и впалым щекам. Он поцеловал ее в согласии со своим представлением о поцелуе — плотно сомкнутыми губами — и остался неудовлетворенным. На миг отстранившись, Мэри легонько прижала большой палец к его нижней губе, заставляя чуть приоткрыть рот, а потом запустила пальцы в густые золотистые волосы и потянула голову вниз. На сей раз он не остался разочарованным, и дрожь восторга, пробежавшая по его телу, передалась ей.

Она и прежде обнимала Тима, но всегда только как ребенка, и сейчас испытала страшное потрясение, обнаружив в нем мужчину. Забываясь в его объятиях, ощущая вкус его губ, скользя ладонями по сильной шее и гладкой мускулистой груди, она вдруг осознала свою острую потребность в этом, почувствовала мучительное наслаждение от прикосновения его рук к своему телу. Он сам, без подсказки, нашарил ее груди, обтянутые тканью, а потом нетерпеливая рука скользнула под воротник платья и сжала голое плечо.

— Мэри! Тим! Мэри! Тим! Где вы? Вы меня слышите? Это я, Рон! Отзовитесь!

Вырвавшись из объятий, она схватила Тима за руку и потащила за собой под укрытие деревьев. Они бежали сломя голову, пока голос Рона не стих в отдалении, а потом остановились. Сердце у Мэри колотилось с такой силой, что она задыхалась и в какой-то миг едва не лишилась чувств. Судорожно хватая ртом воздух, она цеплялась за плечо Тима, пока немного не оправилась, а потом отстранилась от него чуть смущенно.

— Ты видишь перед собой глупую старую дуру, — пробормотала она, поворачиваясь к нему.

Тим улыбался прежней своей обожающей улыбкой, но теперь в ней появилось что-то новое — зачарованное изумление, словно она вдруг предстала перед ним во всей полноте своих измерений. Это отрезвило Мэри, как не могло отрезвить ничто другое. Она схватилась за лоб, пытаясь собраться с мыслями. Как такое случилось? Как она собирается вести себя теперь, как вернется к прежним отношениям, не обидев Тима?

— Тим, нам не следовало делать этого, — медленно проговорила она.

— Почему? — Он сиял от счастья. — О, Мэри, я и не знал, что так бывает! Мне страшно понравилось, мне это понравилось гораздо больше, чем обниматься с тобой, когда ты меня утешаешь!

Мэри яростно потрясла головой.

— Это не имеет значения, Тим! Нам не следовало так поступать. Есть вещи, которые нельзя делать, и это одна из них. Плохо, что нам это понравилось, поскольку больше этого не повторится — не потому, что мне не понравилось, а потому, что это недопустимо. Поверь мне, Тим, это совершенно недопустимо! Я отвечаю за тебя, я должна заботиться о тебе, как хотели бы твои мама и папа, а это означает, что нам нельзя целоваться, просто нельзя.

— Но почему, Мэри? Что здесь плохого? Мне очень понравилось! — Счастливая улыбка погасла.

— В самом по себе поцелуе, Тим, нет ничего плохого. Но нам с тобой нельзя целоваться, это грех. Ты знаешь, что такое грех?

— Ну конечно! Это когда ты делаешь что-то такое, что не нравится Богу.

— Ну так вот, Богу неугодно, чтобы мы целовались.

— Но почему? О, Мэри, со мной никогда еще такого не было! Я впервые в жизни почувствовал себя почти совсем нормальным! С чего бы Богу возражать? С Его стороны это несправедливо, просто несправедливо!

Она вздохнула.

— Да, Тим, это несправедливо. Но иногда нам трудно понять волю Божью. Нам приходится делать много дурацких вещей, не понимая толком, зачем и почему.

— Ну да, пожалуй, — уныло согласился он.

— Когда дело доходит до попыток понять Божью волю, никто из нас не тянет на доллар — ты не тянешь на доллар, я не тяну на доллар, твой папа не тянет на доллар, премьер-министр Австралии не тянет на доллар и даже королева. Тим, ты должен мне поверить! — умоляла она. — Ты должен мне поверить, иначе мы с тобой не сможем остаться друзьями, нам придется перестать видеться. Нам категорически нельзя обниматься и целоваться, это грех в глазах Бога. Ты еще совсем молодой человек, и ты не тянешь на доллар, а я стареющая женщина, и я в полной мере тяну на доллар. Я гожусь тебе в матери, Тим!

— При чем здесь это?

— Богу неугодно, чтобы мы обнимались и целовались, поскольку у нас большая разница в возрасте и умственном развитии, Тим, вот и все. Ты мне нравишься, нравишься больше всех на свете, но мне нельзя обнимать и целовать тебя. Это недопустимо. Если ты попытаешься еще раз поцеловать меня, Бог лишит меня возможности видеться с тобой, а я не хочу с тобой разлучаться.

Тим погрузился в печальные раздумья, а потом вздохнул, признавая свое поражение.

— Хорошо, Мэри, мне это ужасно понравилось, но, по мне, лучше продолжать видеться с тобой, чем поцеловать тебя и больше не видеться.

Мэри в восторге стиснула руки.

— О, Тим, как я горжусь тобой! Это слова мужчины, настоящего взрослого мужчины, который вполне тянет на доллар. Я очень горжусь тобой.

Он рассмеялся дрожащим смехом.

— Я все равно думаю, что это несправедливо, но мне нравится, когда ты мной гордишься.

— Тебе стало лучше теперь, когда ты все узнал?

— Да, гораздо лучше! — Он сел под дерево и похлопал по земле рядом. — Сядь, Мэри. Обещаю, я не буду целовать тебя.

Присев на корточки, Мэри взяла руку Тима и нежно сплела свои пальцы с его.

— Вот самое большее, что нам позволительно делать, когда мы дотрагиваемся друг до друга, Тим. Я знаю, ты не станешь целовать меня. Я нисколько не опасаюсь, что ты нарушишь свое обещание. Но ты должен пообещать мне еще одно.

— Что? — Свободной рукой он щипал пыльные травинки под своим бедром.

— Пусть случившееся — я имею в виду поцелуй — останется нашим маленьким секретом. Мы никому не должны рассказывать об этом.

— Хорошо, — послушно сказал Тим.

Он снова превращался в ребенка, принимая свою роль со свойственными только ему трогательной покорностью и желанием угодить. Немного погодя он повернул голову и посмотрел на нее своими большими синими глазами с такой бесконечной любовью, что у Мэри перехватило дыхание и в душе поднялись гнев и раздражение. Тим абсолютно прав: это несправедливо, просто несправедливо.

— Мэри, вот ты говорила про папу, что он хочет спать под землей с мамой. Я понимаю, что ты имела в виду. Если бы ты умерла, я бы тоже хотел умереть. Мне бы больше не хотелось ходить и разговаривать, смеяться и плакать, честное слово. Я бы хотел спать рядом с тобой под землей. Я расстроюсь, если папа уйдет, но я понимаю, почему он хочет уйти.

Мэри положила ладонь ему на щеку.

— Понять другого человека всегда легче, если поставить себя на его место, правда? Папа нас зовет, слышишь? Как по-твоему, ты сможешь разговаривать с ним без слез?

Тим спокойно кивнул.

— О да. Не волнуйся за меня. Папа мне страшно нравится, он нравится мне больше всех на свете после тебя, но он вроде как принадлежит маме, правда? А я принадлежу тебе, и потому теперь я уже не так сильно переживаю. Ведь просто принадлежать — не грех, а, Мэри?

Она кивнула.

— Да, Тим, это не грех.

Голос Рона приближался. Мэри крикнула: «Мы здесь!» — и поднялась на ноги.

— Мэри?

— Да?

Тим по-прежнему сидел на земле и смотрел на нее снизу вверх с таким выражением, словно вдруг начал понимать что-то.

— Кажется, до меня дошло! Помнишь, сразу после маминой смерти ты приехала к нам домой, чтобы забрать меня?

— Да, конечно же, помню.

— Тогда Дони говорила тебе ужасные гадости, а я не понимал, почему она так злится. Я старался изо всех сил, но никак не мог взять в толк, почему она злится. Когда Дони орала на тебя, мне было страшно плохо, поскольку мне казалось, что она думает, будто мы сделали что-то ужасное. Теперь я понял! Она решила, что мы с тобой целуемся?

— Ну, что-то вроде того, Тим.

— О! — Он на мгновение задумался. — Тогда я тебе верю, Мэри, я верю, что нам нельзя целоваться. Я никогда раньше не видел Дони такой, и с тех пор она стала враждебно относиться к нам с папой. Через несколько недель она жутко поругалась с папой из-за того, что я езжу к тебе, и теперь никогда не приходит к нам в гости. Раз Дони так себя ведет, значит, это действительно грех. Но с чего она взяла, что ты позволяешь нам целоваться все время? Она плохо тебя знает, Мэри. Ты бы никогда не позволила нам поступать дурно.

— Да, Дони следовало бы понимать это, я согласна, но иногда люди слишком сильно расстраиваются, чтобы соображать ясно, и, в конце концов, она знает меня не так хорошо, как вы с папой.

Тим пристально посмотрел на нее на удивление мудрым взглядом.

— Но папа сразу принял твою сторону, а ведь тогда он тоже совсем не знал тебя.

Рон вышел из-за деревьев, задыхаясь и отдуваясь.

— Все в порядке, Мэри, дорогая?

Она улыбнулась, подмигнув Тиму.

— Да, Рон, все в полном порядке. Мы с Тимом поговорили и во всем разобрались. Никаких серьезных проблем, честное слово, просто недоразумение.

23

Но не все было в порядке. Спящие псы были разбужены, и Мэри имела все основания радоваться, что Рон угасает, ибо в нормальном своем физическом и психическом состоянии он сразу заметил бы перемену в Тиме. А так он вполне довольствовался вновь установившейся веселой и благожелательной атмосферой общения и не смотрел глубже. Только Мэри понимала, что Тим страдает. Она по дюжине раз на дню ловила на себе его жадный, сердитый взгляд, и всякий раз, когда такое случалось, он немедленно выходил из комнаты с виноватым и смятенным видом.

«Ну почему все неизбежно меняется? — спрашивала она себя. — Почему нечто идеальное не может всегда оставаться идеальным?»

«Потому что все мы люди, — отвечал ей рассудок, — потому что мы существа сложные и несовершенные, потому что событие, происшедшее с нами однажды, непременно повторяется и при повторении меняет форму и содержание того, что было раньше».

Вернуться к отношениям, сложившимся между ними на первых порах дружбы, невозможно, а значит, остаются только два варианта: идти вперед или стоять на месте. Но ни один из вариантов не годится. Будь Тим умственно полноценным, она бы попробовала еще раз поговорить с ним, но так очередная попытка только приведет беднягу в смятение и расстроит еще сильнее. Это тупик, подумала она, а потом в отчаянии потрясла головой: ситуация слишком взрывоопасна для просто тупиковой. Значит, завал.

Поначалу она хотела поговорить с Арчи Джонсоном, но потом отказалась от этой мысли. Он человек исключительно умный и доброжелательный, но он никогда н е поймет нюансов ситуации. Эмили Паркер? Она славная старушенция и с самого начала с интересом и участием наблюдала за развитием отношений Мэри с Тимом, но что-то мешало Мэри поделиться своей проблемой с этой яркой представительницей матриархального предместья. В конце концов она позвонила Джону Мартинсону, преподавателю в школе для умственно отсталых детей. Он сразу вспомнил ее.

— Я частенько гадал, куда же вы делись, — сказал он. — Как ваши дела, мисс Хортон?

— Да так себе, мистер Мартинсон. Мне крайне необходимо поговорить с кем-нибудь, и, кроме вас, мне никто не приходит на ум. Простите, ради бога, что нагружаю вас своими проблемами, но я просто не знаю, что делать, и мне требуется квалифицированная помощь. Не могли бы мы с Тимом наведаться к вам?

— Конечно. Завтра после ужина у меня дома вас устроит?

Мэри записала адрес, а потом позвонила Мелвиллам.

— Рон, это Мэри.

— О, добрый день, дорогая. Что-нибудь случилось?

— Да нет, ничего особенного. Ты не возражаешь, если завтра после ужина я возьму Тима с собой в гости?

— Почему бы нет? А к кому?

— К одному учителю, работающему с умственно отсталыми детьми. Он замечательный человек, и я подумала, хорошо бы он посмотрел Тима и посоветовал, какими темпами нам следует продолжать его обучение.

— Поступай, как считаешь нужным, Мэри. До завтра.

— Прекрасно. Да, кстати, лучше не говорить Тиму о предстоящем визите. Мне бы хотелось, чтобы он встретился с этим человеком без подготовки.

— Лады. Пока, дорогая.

Джон Мартинсон жил неподалеку от своей школы, в пригороде Пенрит, расположенном у самого подножия Голубых гор. Тим, привыкший ездить в северном направлении, остался в восторге от поездки в другую сторону от Сиднея. Построудская роскошь Западного хайвэя зачаровала его, и он сидел с приклеенным к стеклу носом, считая ярко освещенные автомобильные салоны, круглосуточные бистро и автокинотеатры.

Большой, но непритязательный дом Мартинсонов, построенный из фибропанелей бледно-розового цвета, звенел детским смехом.

— Давайте пройдем к задней веранде, — предложил Джон Мартинсон, открыв дверь. — Я переоборудовал е е в рабочий кабинет, и там нам не будут мешать.

Коротко представив гостей жене и трем старшим детям, он сразу провел Мэри с Тимом через дом.

Джон Мартинсон разглядывал Тима с любопытством и нескрываемым восхищением. Он достал две квартовые бутылки пива, для себя и для Тима, и завел с ним разговор, удобно устроившись напротив него в большом кресле у письменного стола. С полчаса Мэри молчала, а двое мужчин непринужденно беседовали, потягивая пиво. Учитель Тиму понравился, и он сразу расслабился и принялся охотно рассказывать про коттедж, сад и работу у Гарри Маркхэма, нисколько не подозревая, что специалист составляет о нем мнение.

— Тебе нравятся вестерны, Тим? — наконец спросил Джон Мартинсон.

— О да, я люблю вестерны!

— Знаешь, мне нужно обсудить с мисс Хортон одно дело, и вряд ли тебе будет интересно сидеть здесь и слушать нас. Может, я отведу тебя к своим ребятишкам? Через несколько минут по телевизору начнется отличный вестерн.

Тим радостно отправился смотреть фильм, и, когда хозяин вернулся обратно в кабинет, Мэри уже слышала смех Тима, доносящийся из глубины дома.

— С ним будет все в порядке, мисс Хортон. Моя семья привыкла к людям вроде Тима.

— Да я и не беспокоюсь.

— Ну так в чем дело, мисс Хортон? Можно мне называть вас просто Мэри?

— Да, конечно.

— Прекрасно! Зовите меня Джон. Кстати, теперь я понимаю, что вы имели в виду, когда назвали внешность Тима эффектной. Я в жизни не видел более привлекательного мужчины, даже в кино. — Он рассмеялся, взглянув на свое излишне худое тело. — Рядом с ним я чувствую себя девяностофунтовым хиляком.

— Я думала, вы скажете, как жаль, что такой красавец — и умственно отсталый.

Мартинсон изумленно посмотрел на нее.

— С чего вдруг мне говорить такое? В каждом из нас есть что-то прекрасное и что-то нежелательное. Спору нет, тело и черты лица у Тима великолепны, но не кажется ли вам, что в значительной мере эта его поистине поразительная красота есть отражение души?

— Да, — благодарно сказала Мэри. Джон Мартинсон все понял, она не ошиблась в своем выборе.

— Он славный парень, это я понял сразу. Один из самых милых и добрых… Вы хотите, чтобы я показал Тима специалистам?

— Нет, я приехала совсем не за этим. Я приехала потому, что в силу обстоятельств оказалась в совершенно безвыходном положении и просто ума не приложу, как мне поступить. Это ужасно, поскольку, какое бы решение я ни приняла, я причиню Тиму боль, возможно сильную.

Темно-голубые глаза неотрывно смотрели на нее.

— Звучит неутешительно. Что стряслось?

— Ну, все началось девять месяцев назад, когда умерла его мать. Я не помню, говорила ли вам, что ей было семьдесят лет. Рону, отцу Тима, столько же.

— Понятно, во всяком случае, мне так кажется. Тим тоскует по ней?

— Да нет, не особо. По ней тоскует отец Тима, да так отчаянно, что мне думается, он долго не протянет.

Он замечательный человек, но жизнь для него потеряла всякий смысл после смерти жены. Он угасает на глазах. Недавно он сам сказал мне, что дни его сочтены.

— А когда он умрет, Тим останется совсем один.

— Да.

— Тим знает?

— Да. Мне пришлось сказать ему. Он отреагировал на удивление спокойно.

— Как у него с финансовым обеспечением?

— Отлично. Семья вкладывала почти все свои средства в страховку и ценные бумаги, чтобы Тим никогда не нуждался в деньгах.

— Ну и при чем здесь вы, Мэри?

— Рон, отец Тима, попросил меня забрать Тима к себе после его смерти, и я согласилась.

— Вы понимаете, какую ответственность взяли на себя?

— О да. Но возникли непредвиденные обстоятельства. — Она опустила взгляд на свои руки. — Как я могу забрать его, Джон?

— Вы имеете в виду, что скажут люди?

— Отчасти, хотя я ответила бы за все последствия, когда бы речь шла только об этом. Я не могу усыновить Тима, поскольку он уже давно совершеннолетний, но Рон облек меня полномочиями вести все финансовые дела Тима, и в любом случае у меня самой средств с избытком. Деньги Тима мне не нужны.

— Так в чем же тогда дело?

— Тим всегда был очень привязан ко мне, не знаю почему. Странно, конечно… С первой нашей встречи он проникся ко мне приязнью, словно увидел во мне что-то такое, чего я сама в себе не знала. Мы знакомы без малого два года… Поначалу все было просто. Мы были друзьями, добрыми друзьями. Потом, когда умерла его мать, я приехала к нему домой, и его сестра Дони — она очень умная и горячо любит Тима — бросила мне в лицо ужасные и совершенно несправедливые обвинения. Ну, вроде как я состою с ним в любовной связи и развращаю беднягу, пользуясь его умственной неполноценностью.

— Понимаю. Для вас это стало шоком, да?

— Да. Я была в ужасе, поскольку все это неправда. Тим присутствовал там и слышал все слова сестры, но, к счастью, ничего не понял. Однако она испортила все для меня, а тем самым и для него тоже. Мне вдруг стало стыдно. Отец Тима тоже был там, но он принял мою сторону. Странно, правда? Он не поверил ни единому слову Дони — а потому, казалось бы, наша с Тимом дружба должна была оставаться прежней. Но перемена произошла — не знаю, подсознательная или сознательная. Я утратила прежнюю непринужденность в общении с Тимом, и, вдобавок ко всему, я прониклась таким состраданием к Рону, что стала привозить его с Тимом в свой коттедж на выходные. Это продолжалось почти полгода, и за это время Тим изменился. Он стал молчаливым, замкнулся в себе и не желал общаться с нами. Мы с Роном страшно переживали. Потом однажды утром между мной и Тимом произошла ужасная сцена. Правда выплыла наружу. Тим ревновал меня к своему отцу, он решил, что Рон занял его место в моем сердце. Вот почему мне пришлось сказать, что его отец умирает.

— Ну и? — подбодрил Джон Мартинсон, когда она замялась. Он подался вперед и пристально смотрел на нее.

Как ни странно, его живой интерес придал Мэри смелости, и она продолжила.

— Тим безумно обрадовался, когда понял, что мои чувства к нему не изменились и он по-прежнему мне нравится. «Нравится» — характерное для него слово. Он скажет, что любит кексы, или вестерны, или джемовый пудинг, но, если он говорит о людях, к которым привязан, он всегда использует слово «нравится», а не «люблю». Странно, правда? У него настолько чистый, непосредственный ум, что он истолковал эти слова буквально: он слышал, как люди говорят, что любят какие-то блюда или развлечения, но заметил, что в разговоре о других людях они чаще употребляют слово «нравится». Поэтому он тоже так говорит, в полной уверенности, что так и надо. Возможно, здесь он прав.

Мэри сцепила руки на коленях, пытаясь унять дрожь.

— Очевидно, в течение нескольких месяцев, когда он думал, что Рон нравится мне больше его, Тим находился в крайнем смятении и все старался придумать способ доказать искренность и постоянство своих чувств ко мне. Как это сделать, подсказал телевизор. Тим рассудил так: когда мужчине нравится женщина, он показывает ей свое отношение, целуя ее. Несомненно, он также обратил внимание, что в фильмах подобное действие обычно приводит к счастливой развязке. — Она нервно передернула плечами. — Тут я виновата, конечно. Будь я начеку, возможно, я бы такого не допустила, но я по глупости своей не заметила все вовремя. Вот дура!

Между нами произошла ужасная сцена, в ходе которой Тим обвинил меня в том, что теперь Рон нравится мне больше его и так далее. Мне пришлось объяснить, почему я уделяю Рону столько внимания, пришлось сказать, что Рон умирает. Как вы догадываетесь, он был потрясен. В тот момент мы оба были страшно расстроены и взвинчены. Когда Тим несколько оправился от шока, вызванного новостью про отца, до него дошло, что он по-прежнему нравится мне больше, чем Рон. Он вдруг вскочил на ноги и схватил меня так быстро, что я не успела сообразить, в чем дело. — Она умоляюще смотрела на Джона Мартинсона. — Я не знала, как мне поступить, но не нашла в себе сил унизить Тима отказом.

— Я прекрасно вас понимаю, Мэри, — мягко промолвил он. — Значит, вы ответили на поцелуй?

Мэри залилась краской смущения, но сумела ответить спокойным тоном.

— Да. Тогда я не придумала ничего лучше, мне показалось, что важнее уступить, не обидев отказом, чем оттолкнуть. Кроме того, я… я сама не владела собой и ничего не могла поделать. Он поцеловал меня, но, к счастью, ничего более серьезного не последовало, поскольку мы услышали, что Рон зовет нас, и я получила отличный предлог вырваться из объятий.

— Как Тим отреагировал на поцелуй?

— Не совсем так, как я предполагала. Ему слишком понравилось, он пришел в восторг. И я с уверенностью могу сказать, что с тех пор он смотрит на меня другими глазами, хочет еще раз испытать это новое ощущение. Я объяснила, что это плохо и недопустимо, что нам с ним нельзя целоваться, хотя очень и очень многим людям можно, и в принципе он понял. Он действительно уразумел тот факт, что такое недопустимо, и безропотно с ним смирился. Ничего подобного больше не повторялось и не повторится впредь.

Внезапно в глубине дома раздался взрыв смеха, и Мэри вздрогнула, на мгновение сбившись с мысли. Нервно теребя застежку сумки, она сидела бледная и безмолвная.

— Продолжайте, — сказал Джон Мартинсон. — Ничего подобного больше не повторялось и не повторится впредь.

— Полагаю, Тим сейчас испытывает такие чувства, как если бы перед ним вдруг открылась дверь в некий новый мир, а потом он обнаружил, что не может войти туда. Однако он все время знает, что дверь по-прежнему открыта и за ней простирается новый мир, зеленый и прекрасный. Мне безумно жаль Тима, но я не в состоянии ему помочь. Он несчастен из-за меня. Он больше не станет делать ничего подобного, но и забыть случившееся не сможет. Рон держал Тима в совершенном неведении относительно физической стороны жизни, и он, ничего о ней не зная даже понаслышке, а тем более по опыту, не испытывал никакой потребности в ней. А теперь он слегка прикоснулся к ней и жестоко мучается неутолимым желанием.

— Конечно. — Джон Мартинсон вздохнул. — Это было неизбежно, Мэри.

Она смотрела поверх его головы на крохотного паучка, ползущего по стене, не в силах встретиться с ним взглядом.

— Естественно, я не могла рассказать Рону о случившемся, но с тех пор все изменилось. Как я могу забрать Тима к себе после смерти Рона? Я уверена, Рон никогда не попросил бы меня позаботиться о нем, если бы знал. Теперь я не могу забрать его, я просто сойду с ума! В настоящее время я справляюсь с ситуацией, мне удается занимать делами и развлекать Тима два дня в неделю, тем более что Рон всегда рядом. Но как мы сможем жить под одной крышей постоянно? О, Джон, я просто не знаю, что делать! Будь у меня хоть самая слабая надежда, что Тим забудет, я бы так не мучилась, я бы собрала волю в кулак. Но я знаю, он не забудет, и всякий раз, когда я ловлю на себе его взгляд… Видите ли, Тим не из беспамятных дурачков. Он способен накапливать и хранить воспоминания о событиях, которые производят на него достаточно сильное впечатление или достаточно часто повторяются. Каждый раз, когда он смотрит на меня, он вспоминает о поцелуе, и он не настолько умен, чтобы скрывать свои чувства. Он рассержен, уязвлен и очень возмущен, и, хотя он понимает, что подобное не может повториться, он никогда не уразумеет толком почему.

— Вы придумали, как решить проблему, Мэри?

— Да нет, в общем-то. А есть какие-нибудь хостелы, где люди вроде Тима — физически взрослые, но с детским умом — могут жить, когда остаются совсем одни? Если бы он жил в таком заведении, я смогла бы забирать его на выходные. С такой ситуацией я бы справилась.

— Еще что-нибудь вам приходит в голову?

— Не видеться с ним больше. Но как такое возможно, Джон? У Дони ему не будет лучше — или во мне говорит эгоизм? Действительно ли я значу для него так много, как думаю, или же я занимаюсь самообманом? Возможно, он забудет меня, как только поселится в доме у сестры, но мне не отделаться от мысли, что Дони с мужем будут жить собственной жизнью, а Тим станет ненужным довеском. У Дони есть более важные обязанности, она не в состоянии полностью посвятить себя Тиму, как я!

— Есть еще один вариант.

— Правда? — Мэри порывисто подалась вперед. — Ох, если бы вы знали, как я хотела услышать от вас нечто подобное!

— Почему бы вам не выйти замуж за Тима?

Мэри вытаращилась на него, ошеломленная до такой степени, что ей потребовалось несколько секунд, чтобы с трудом выдавить:

— Вы шутите!

Кресло внезапно показалось очень жестким и тесным. Она вскочила и стремительно прошагала в дальний конец комнаты, потом вернулась и встала напротив Джона Мартинсона.

— Вы шутите? — жалобно повторила она, на сей раз с вопросительной интонацией.

Он взял с письменного стола трубку и принялся набивать ее, приминая табак так медленно и тщательно, словно данное занятие помогало ему сохранять спокойствие.

— Нет, я не шучу, Мэри. Это единственный логичный выход из ситуации.

— Логичный выход? Силы небесные, Джон! Да это вообще не выход! Как я могу выйти замуж за умственно отсталого мальчика, который годится мне в сыновья? Это преступно!

— Полная чушь! — Он принялся яростно сосать трубку, крепко сжав зубами черенок. — Будьте благоразумны! Что еще вам остается делать, кроме как выйти за него замуж? Ну ладно, я могу понять, почему вы сами до такого не додумались, но теперь, когда мысль вложена вам в голову, отбрасывать ее прочь непростительно! Просто преступно, коли вам нравится такое слово. Выйдите за него замуж, Мэри Хортон, выйдите за него замуж!

— Ни при каких обстоятельствах! — Она вся напряглась от гнева.

— А в чем дело? Боитесь, что скажут люди?

— Вы знаете, что нет! Я не могу выйти замуж за Тима! Абсолютно бредовая идея!

— Ерунда! Конечно, вы можете выйти за него.

— Нет, нет! Я гожусь ему в матери. Я унылая, уродливая старая дева, совсем не пара Тиму!

Джон Мартинсон встал, подошел к ней, взял за плечи и потряс с такой силой, что у нее закружилась голова.

— А теперь послушайте меня, мисс Мэри Хортон! Если вы Тиму не пара, то он тоже не пара вам! Что это такое, благородное самопожертвование? Я на дух не переношу благородства: от него все только страдают. Я сказал, что вам следует выйти за него замуж, и я говорил совершенно серьезно! Хотите знать почему?

— О, разумеется!

— Да потому, что вы жить не можете друг без друга, вот почему! Ведь совершенно очевидно, что вы без ума от него, а он от вас! И это не платоническая дружба и никогда таковой не было! Что произойдет, если вы выберете второй из двух ваших вариантов и перестанете с ним видеться? Тим переживет своего отца максимум на полгода, вы сами знаете, а вы, скорее всего, проживете весь отпущенный вам срок бледной тенью самой себя, в мире, столь сером и безотрадном, что вы будете желать смерти по тысяче раз в течение каждого бесконечно долгого дня. Что же касается первого вашего варианта, то такого хостела вы не найдете, поскольку во все подобные заведения очередь расписана на много лет вперед. Тим умрет, не дождавшись своей очереди. Вы этого хотите — убить Тима?

— Нет, нет! — Мэри нашарила в сумке носовой платок.

— Послушайте меня! Вам надо перестать считать себя унылой, уродливой старой девой, даже если вы таковой являетесь. Я ручаюсь, никто не в силах объяснить, чтo один человек видит в другом, а вам не следует и задаваться таким вопросом. Что бы вы о себе ни думали, Тим считает вас совсем другой: красивой и желанной. По вашим словам, вы понятия не имеете, что он видит в вас, но что бы это ни было, вы сами в себе ничего подобного не видите. Так будьте же благодарны! Зачем отказываться от этого из гордости и жертвенности? Абсолютно бесполезное, бессмысленное самопожертвование.

Вы думаете, он изменится, устанет от вас? Не будьте ребенком, рассуждайте трезво! Это ведь не великолепный, искушенный светский лев, а бедное, глупое существо, бесхитростное и преданное, как собака! Ах, вам не нравится, что я говорю такое, да? Сейчас не время подбирать выражения или строить иллюзии, Мэри Хортон; сейчас время говорить правду, самую простую и неприкрашенную правду. Меня не интересует, почему Тим привязался именно к вам, меня интересует только тот факт, что он сделал это. Он любит вас, вот и все дела. Он вас любит! Сколь бы невероятным, немыслимым и необъяснимым это ни казалось, он любит вас. Я не лучше вас понимаю почему, но это непреложный факт. И как вы можете хотя бы помышлять о том, чтобы отвергнуть его любовь?

— Вы не понимаете! — Мэри плакала, обхватив руками голову и лохматя пальцами свои гладко причесанные волосы.

— Я все понимаю гораздо лучше, чем вам кажется, — сказал он более мягко. — Тим любит вас, любит каждой клеточкой своего существа. По какой-то причине из всех людей, встречавшихся ему в жизни, он выбрал и полюбил именно вас — и будет любить всегда. Он и через десять лет не потеряет к вам интереса, не бросит вас ради женщины помоложе и посимпатичнее, ваши деньги ему совершенно не нужны. Вы, скажем прямо, не бог весть как хороши собой, а потому вам нечего опасаться, что с годами вы утратите красоту. Кроме того, красоты Тима с избытком хватит на вас двоих.

Мэри подняла голову и попыталась улыбнуться.

— В честности вам не откажешь.

— А без честности здесь никак нельзя. Но ведь это только половина дела, правда? Неужто вы ни разу не признавались себе, что любите Тима точно так же, как он любит вас?

— О да, признавалась, — иронично ответила она.

— Когда? Недавно?

— Нет, давно, еще до смерти его матери. Однажды вечером он сказал, что я похожа на святую Терезу с картинки у него в спальне, и почему-то эти слова страшно потрясли меня. Я полюбила Тима с первого взгляда, но призналась себе в этом только тогда.

— А он вам может надоесть?

— Кто? Тим? Нет-нет, никогда!

— В таком случае что мешает вам выйти за него замуж?

— Во-первых, я гожусь ему в матери, а во-вторых, он слишком красивый.

— Неубедительные доводы, Мэри. Вопрос внешности — полная фигня, я даже не собираюсь спорить с вами на сей счет. Вопрос же возраста, думаю, стоит обсудить. Вы не мать Тима, Мэри! Вы не чувствуете себя его матерью, и он не видит в вас свою мать. Ситуация необычная, вы сами понимаете. Речь ведь идет не о двух взрослых, умственно полноценных людях, чья большая разница в возрасте поставила бы под сомнение искренность чувств, их связывающих. Вы и Тим — явление уникальное в анналах истории. Я говорю не о том, что еще никогда прежде старая дева сорока с лишним лет не вступала в брак с молодым человеком, годящимся ей в сыновья, пусть даже умственно отсталым. Я хочу сказать, что вы абсолютно неординарная пара со всех точек зрения, и вы вполне можете принять факт своей уникальности. Вас ведь не связывает ничего, кроме любви. Есть разница в возрасте, внешности, умственных способностях, финансовом и общественном положении, происхождении и воспитании, темпераменте — я могу продолжать до бесконечности, правда? Но эмоциональная связь между вами и Тимом по-настоящему сильна, достаточно сильна, чтобы преодолеть все существующие различия. Вряд ли кто-нибудь на свете, в том числе и вы сами, когда-нибудь сумеет объяснить, почему вы с Тимом подходите друг другу. Но вы подходите. Так выйдите за него замуж, Мэри Хортон, выйдите за него замуж! Вам придется вынести многое: смешки, любопытные взгляды, разные кривотолки — но ведь по большому счету это не имеет значения, правда? Я бы сказал, вам такое не в новинку. Так почему бы не дать старым сплетницам поистине стoящую тему для досужих разговоров? Выйдите за него замуж!

— Это… это неприлично, почти непотребно!

— Уверен, именно так все и будут говорить.

Мэри вскинула подбородок.

— Мне плевать, что скажут люди, меня волнует только одно: как это подействует на Тима, как к нему станут относиться, если он женится на мне.

Джон Мартинсон пожал плечами.

— Сплетни он перенесет гораздо легче, чем разлуку с вами, уверяю вас.

Он накрыл ладонью ее стиснутые руки, лежащие на коленях. Глаза у него блестели.

— Подумайте вот о чем, Мэри. Почему бы Тиму не жениться? Что в нем такого уж особенного? Вы можете сколько угодно клясться, что видите в нем мужчину, но я вам не поверю. Каждый раз, когда вы думали о нем как о мужчине, вы едва не умирали от ужаса. А все потому, что вы совершили ошибку, которую совершают все, кто имеет дело с умственно отсталыми. Вы привыкли считать Тима ребенком. Но он не ребенок, Мэри! Умственно отсталые люди, как и нормальные, взрослеют и меняются с возрастом; в некой ограниченной сфере психической деятельности они перестают быть детьми. Тим взрослый мужчина, со всеми физическими свойствами взрослого мужчины и совершенно нормальным гормональным метаболизмом. Будь у него повреждена нога, он бы хромал при ходьбе, но, поскольку у него поврежден мозг, он хромает умственно, но это не мешает ему оставаться мужчиной, как не мешала бы покалеченная нога. Почему Тим должен жить, лишенный возможности удовлетворять одну из самых насущных потребностей тела и души? Зачем отказывать парню в праве быть мужчиной? Зачем отнимать у него тело? О, Мэри, он и так многого лишен! Очень многого! Зачем лишать его еще большего? Разве он, мужчина, не имеет права быть мужчиной? Уважайте в нем мужчину, Мэри Хортон! Выходите за него замуж!

— Да, я понимаю. — Несколько мгновений она молчала, обдумывая слова Джона Мартинсона. Потом подняла голову. — Хорошо, если вы считаете, что при данных обстоятельствах лучше всего поступить так, я выйду за него замуж.

— Молодчина! — Лицо его смягчилось. — Вам обоим брак даст гораздо больше, чем вы думаете.

Мэри нахмурилась.

— Но это сопряжено с серьезными трудностями!

— Его отец?

— Вряд ли. Нет, думаю, Рон будет рад — хотя только он один, наверное. Но я и Тим, мы оба одинаково неопытны, и я не уверена, что сумею справиться со всеми сопутствующими проблемами.

— Вы зря волнуетесь. Ваша беда в том, что вы слишком много думаете, вы пытаетесь заранее разобраться с вопросами, которые имеют обыкновение разрешаться сами собой в свой срок. Я бы сказал, во всем, что касается потребностей Тима, вы прекрасно подготовлены.

Внутренне корчась, Мэри все же умудрилась сохранить внешнее спокойствие.

— Мне нельзя иметь детей, да?

— Да, нельзя. Но не потому, что слабоумие Тима наследственное, это представляется маловероятным. Однако, возможно, в силу вашего возраста вы не успеете вырастить и поставить на ноги ваше потомство, а Тим не сумеет выполнить вашу роль, случись что с вами. Кроме того, вы уже достаточно немолоды, чтобы вас постигла такая же неудача, какая постигла его мать, а это стало бы жесточайшей насмешкой судьбы. Согласно статистическим данным, у первородящих в возрасте после тридцати пяти шансы родить нормального ребенка снижаются с каждым годом.

— Я знаю.

— По-вашему, вы будете жалеть, что у вас нет детей? Это привнесет горечь разочарования в вашу жизнь?

— Нет! С чего бы вдруг? Я никогда не рассчитывала выйти замуж и не стремилась к этому. Мне более чем достаточно одного Тима.

— Вам придется нелегко.

— Знаю.

Джон положил трубку на стол и вздохнул.

— Что ж, Мэри, я от всей души желаю вам удачи и счастья. Теперь все зависит от вас.

Она встала, взяла сумку и перчатки.

— Я очень благодарна вам, Джон. Я перед вами в неоплатном долгу, и я даю слово помогать вам в вашем деле в меру своих возможностей.

— Вы мне ничем не обязаны. Удовольствие от сознания, что Тим счастлив, станет для меня лучшей наградой. Наведывайтесь ко мне в гости время от времени.

Мэри не просто высадила Тима на Серф-стрит, а зашла с ним в дом. Рон сидел в гостиной перед телевизором, орущим сводку спортивных новостей.

— Привет, Мэри! Не ожидал, что ты зайдешь в столь поздний час.

Она села на диван, пока Тим аккуратно укладывал ее сумку и перчатки на тумбочку.

— Рон, мне надо поговорить с тобой. Это довольно важно, и я хочу покончить с делом, пока у меня еще хватает духу.

— Идет, дорогая! Как насчет чашечки чая и бисквитного пирожного с кремом?

— Звучит заманчиво. — Она с улыбкой взглянула на Тима. — Ты завтра работаешь, Тим?

Он кивнул.

— Я не хочу тебя прогонять, но мне кажется, в таком случае тебе пора ложиться спать, милый. Нам с твоим папой нужно поговорить, но обещаю, я без утайки расскажу тебе о нашем разговоре на выходных. Хорошо?

— Хорошо. Спокойной ночи, Мэри. — В доме Эсме он никогда не просил ее подоткнуть одеяло.

Пока закипал чайник, Рон расставил на кухонном столе чашки, блюдца и тарелки, краешком глаза наблюдая за Мэри.

— У тебя измученный вид, дорогая, — заметил он.

— Да, пожалуй. Вечер выдался трудный.

— Что учитель сказал про Тима?

Мэри водила пальцем по выщербленному краю чашки, пытаясь сообразить, как лучше начать разговор. Когда она наконец подняла голову и посмотрела на Рона, она казалась старой и усталой.

— Рон, я сказала не совсем правду насчет цели моего сегодняшнего визита к Джону Мартинсону.

— Да?

— Да. — Продолжая водить пальцем по краю чашки, она опустила взгляд, не в силах говорить, глядя в эти большие голубые глаза, столь похожие на глаза Тима по форме и столь не похожие на них по выражению. — Мне страшно тяжело, поскольку ты понятия не имеешь, что я собираюсь тебе сказать. Рон, тебе когда-нибудь приходило в голову, что мне будет трудно взять Тима к себе, если с тобой что-нибудь случится?

Рука, державшая заварочный чайник, задрожала; чай пролился на стол.

— Ты передумала, да?

— Нет. Я не передумаю, Рон, если только ты не отвергнешь мой вариант решения нашей проблемы. — Она сложила руки на столе перед чашкой и усилием воли заставила себя посмотреть старику прямо в глаза. — Нас с Тимом всегда связывали особые отношения, ты знаешь. Я нравлюсь ему больше всех людей, которых он встречал в жизни. Я не понимаю почему и уже даже не задаюсь этим вопросом. Я не сильно погрешу против истины, если скажу, что Тим меня любит.

— Нисколько не погрешишь. Он действительно любит тебя, Мэри. Вот почему я хочу, чтобы именно ты позаботилась о Тиме после моей смерти.

— Я тоже его люблю. Я полюбила твоего сына с первого же мгновения, когда увидела, как он стоит на солнце и смотрит на бетономешалку, выливающую цемент на олеандры Эмили Паркер. Тогда я не знала, что он умственно отсталый, а когда узнала, мои чувства к нему не изменились — на самом деле стали только сильнее. Долгое время я не придавала никакого значения тому, что он мужчина, а я женщина, но потом сначала Эмили Паркер, а вслед за ней ваша дочь заставили меня осознать сей факт. Ты ведь всегда держал Тима в неведении относительно взаимоотношений полов, да?

— Мне приходилось, Мэри. Учитывая наш с Эс преклонный возраст, я понимал, что, скорее всего, нас уже не станет ко времени, когда Тим вырастет, и потому мы с ней обсудили нашу линию поведения, когда он был еще ребенком. Нам казалось, что без нашего присмотра, да с такой привлекательной внешностью, он не оберется бед, коли узнает, для чего предназначены женщины, пока молод и сексуально активен. Никаких проблем не возникало, пока Тиму не пришло время пойти работать, но, как только он устроился в бригаду Гарри Маркхэма, я понял, что начнутся трудности. Ну, я пошел и поговорил с Гарри: объяснил, что я не хочу, чтобы кто-нибудь из его парней втянул Тима в неприятности или попытался растолковать ему насчет птичек и пчелок. Я предупредил Гарри: если они попытаются сделать что-нибудь подобное, я натравлю на них полицию, обвинив в совращении несовершеннолетнего, причем умственно отсталого. Больше я ни о чем не просил, и, полагаю, они получили свою долю веселья, издеваясь над ним по разным другим поводам, но вот во всем, что касается секса, они держатся молодцом, даже присматривают за Тимом и не подпускают к нему женщин. Билл Найсмит обычно ездит с Тимом на работу и с работы: он живет здесь неподалеку, в начале Куги-Бэй-роуд. Так что, в общем и целом, все сложилось хорошо. Нам повезло, конечно. Вероятность каких-нибудь неприятностей всегда остается, но пока все обходилось.

Кровь жаркой волной прихлынула к лицу Мэри.

— Почему вы заняли столь твердую позицию в этом вопросе? — спросила она, пытаясь оттянуть момент признания.

— Ну, Мэри, всегда ведь приходится выбирать между удовольствием и страданием. Нам с Эс казалось, что в конечном счете на долю бедного Тима придется больше страданий, чем удовольствия, если он начнет увлекаться женщинами, сексом и тому подобным. Мы с мамой решили, что лучше оставить мальчика в полном неведении. Ведь истинная правда, что человек не желает того, чего не знает, а поскольку Тим всегда много работал, он легко переносил воздержание. Возможно, со стороны это кажется жестоким, но мы считали, что поступаем правильно. А как ты считаешь, Мэри?

— Уверена, вы действовали в интересах Тима, Рон. Как всегда.

Похоже, ответ показался Рону уклончивым, ибо он торопливо пустился в дальнейшие объяснения.

— К счастью, пока Тим подрастал, у нас под самым носом имелся наглядный пример. По соседству от нас жила слабоумная девочка, и ее мать хлебнула с ней горя. Она Тиму в подметки не годилась: тянула всего пенса на четыре, да вдобавок не вышла ни рожей ни кожей. Когда ей стукнуло пятнадцать, на нее запал какой-то гнусный тип. Она прыщавая, жирная, слюнявая, неряшливая и все такое, но есть мужики, которым без разницы, кого трахать. Бедная идиотка залетела и с тех пор стала рожать косоглазых, заячьегу-бых, дефективных детей одного за другим, пока ее не отдали в специальное заведение. Здесь в нашем законе промашка, Мэри: в отдельных случаях надо разрешать аборты. Даже в государственном учреждении дурочку пользовал каждый, кто хотел, и в конце концов ей перевязали трубы. Именно ее мать и сказала нам, чтобы мы ни в коем случае не позволяли Тиму даже думать на тему секса.

Не обращая внимания на успокоительное бормотание Мэри, Рон встал и принялся беспокойно расхаживать по комнате. Представлялось очевидным, что принятое много лет назад решение по-прежнему не дает ему покоя.

— Многим мужикам и бабам плевать, что сексуальный партнер умственно неполноценен. Им бы лишь поразвлечься, и они даже рады, что у них не возникнет проблем с таким человеком, поскольку он недостаточно умен, чтобы преследовать их и доставлять неприятности, когда надоест. А чего волноваться-то? Они ведь считают, что слабоумный не может испытывать чувства, свойственные нам, нормальным людям. Они пинают его, как собаку, ухмыляясь во весь рот, когда безмозглый дурачок приползает на брюхе, виляя хвостом, и просит еще. Но слабоумные вроде Тима и соседской девочки способны к страданию, Мэри, в этом отношении они почти нормальные люди, особенно Тим. Бог мой, даже животные страдают! Я никогда не забуду, как Тим — тогда он был совсем еще крохой, лет семи или восьми, и только-только начинал говорить более или менее осмысленно, — так вот, он принес домой тощего, драного котенка, и Эс разрешила его оставить. В скором времени котенок превратился в кошку, которая вдруг начала раздуваться у нас на глазах, точно воздушный шарик, а потом глядь — появились котята. Я рвал и метал, но, к счастью для меня, она разродилась за заложенным кирпичом дымоходом в нашей спальне; я решил избавиться от котят, пока Тим ничего не узнал. Мне пришлось выломать половину кирпичей из кладки, чтобы до нее добраться, и я вообще не представляю, как она туда забралась. Кошка оказалась там, вся в саже, и котята тоже, а Эс стояла надо мной, хохотала как сумасшедшая и говорила, мол, хорошо, что кошка черная, сажа на ней незаметна. В общем, я вытащил оттуда котят, отнес на задний двор и утопил в ведре. Я в жизни так не раскаивался ни в одном своем поступке! Несчастная кошка целыми днями бродила по дому, горестно воя и мяуча, и искала своих детенышей. Она поворачивала ко мне голову, смотрела огромными зелеными глазами с такой надеждой, словно верила, что я найду пропавших котят. И она плакала, Мэри, плакала настоящими слезами, которые текли у нее из глаз, как у самой настоящей женщины. Я никогда прежде не думал, что животные могут плакать настоящими слезами. Господи! Первое время мне постоянно хотелось сунуть голову в газовую духовку. Эс неделю со мной не разговаривала, и каждый раз, когда кошка плакала, Тим тоже плакал.

Рон придвинул стул к столу и снова сел, положив перед собой руки. В старом доме было очень тихо, и Мэри снова начала думать о своем, пока Рон пытался овладеть собой. Тишину нарушали лишь тиканье старомодных часов да прерывистое дыхание старика. При жизни Эс здесь все было совсем иначе, неудивительно, что нынешняя обстановка так тяготила Рона.

— Так что видишь, Мэри, — продолжил Рон, — если кошка может страдать, значит, может и слабоумный вроде Тима, причем еще сильнее, поскольку Тим не такой уж и безмозглый. Пусть он не потрясет мир своими идеями, но у него есть сердце, Мэри, большое, горячее сердце, полное любви. Если он свяжется с женщиной, он ее полюбит, но сама подумай, разве сможет она полюбить его? Для нее он стал бы просто мужиком для встреч на стороне, вот и все, а Тим сходил бы с ума по ней. Я бы такого не вынес. У Тима красивое лицо и красивое тело, и с двенадцати лет на него западали женщины — да и мужчины тоже! Как по-твоему, что с ним случилось бы, если бы его бросили? Он смотрел бы на меня такими же глазами, какими смотрела бедная чертова кошка, словно ожидая, что я верну ему подругу, и не понимал бы, почему я даже не пытаюсь ничего предпринять.

Повисло молчание. Где-то в глубине дома хлопнула дверь. Рон поднял взгляд, словно только сейчас вспомнив, что Тим с ними в доме.

— Извини, Мэри, я сейчас.

Она сидела, прислушиваясь к громкому размеренному тиканью часов, пока старик не вернулся, улыбаясь своим мыслям.

— Типичный австралиец этот парень. Никак не могу заставить его надевать больше одежды, чем необходимо, и, будь у него такая возможность, он вообще ходил бы в чем мать родила. У него дурная привычка разгуливать по дому нагишом после душа, вот я и решил пойти убедиться, что он не явится на кухню за чем-нибудь. — Рон внимательно посмотрел на нее. — Надеюсь, в твоем доме он ведет себя прилично? Никаких жалоб?

— Он ведет себя превосходно, — смущенно ответила Мэри.

Рон снова сел.

— Знаешь, нам здорово повезло, что мы из рабочего класса, Мэри. Нам было бы труднее оберегать Тима, принадлежи мы к кругу людей вроде Мика. Этих чванливых снобов труднее раскусить, они хитрее, особенно мужчины. И вместо того чтобы пить пиво с нормальными парнями в «Сисайде», Тим торчал бы в каком-нибудь шикарном баре в обществе праздных дамочек да жеманных пришепетывающих гомиков. В нашем мире все устроено проще и лучше, слава богу. Черное — это черное, белое — это белое, и оттенков серого между ними не шибко много. Надеюсь, ты понимаешь, Мэри, почему мы так оберегали Тима.

— Понимаю, правда, понимаю. Но беда в том, что в Тиме все-таки пробудился интерес к этой стороне жизни благодаря телевизору. Он видел любовные сцены в фильмах и решил, что это хороший способ показать мне, как сильно я ему нравлюсь.

— О боже! — Рон упал на стул. — Я думал, мы нагнали на него такого страху, что отбили всякую охоту даже пробовать.

— Вероятно, вы преуспели в своих стараниях нагнать на него страху, но видишь ли, он не ассоциировал свои действия с тем, против чего вы его столь настойчиво предостерегали. У него в мыслях не было ничего сексуального. Он просто хотел показать мне, как сильно я ему нравлюсь. Но к несчастью, по ходу дела он понял также, что и сам процесс тоже очень ему нравится.

Рон пришел в ужас.

— Ты хочешь сказать, он изнасиловал тебя? Быть такого не может!

— Нет, конечно! Он поцеловал меня, вот и все. Но ему понравилось, и с тех пор он лишился покоя. Мне удалось убедить Тима, что нам с ним целоваться нельзя, но в нем пробудилась чувственность, Рон, в нем пробудилась чувственность! Это произошло один-единственный раз, я бы ни при каких обстоятельствах не допустила, чтобы такое повторилось, но как ты или я можем стереть случившееся у него из памяти? Сделанного не поправишь! Пока в предположениях Дони, Эмили Паркер или любого другого человека не было ни грана правды, это не имело никакого значения, но с тех пор, как Тим поцеловал меня, я чуть не сошла с ума, ломая голову над вопросом, что же мне с ним делать, случись что с тобой.

Рон уже несколько успокоился.

— Да, понимаю.

— В общем, я не знала, к кому обратиться, с кем обсудить проблему. Вот почему сегодня вечером я взяла Тима с собой к Джону Мартинсону. Я хотела, чтобы он познакомился с Тимом, а потом откровенно высказал свое мнение о сложившейся ситуации.

— Почему ты не поговорила со мной, Мэри? — обиженно осведомился Рон.

— Ну как я могла поговорить с тобой, Рон? Ты отец Тима, ты слишком заинтересованное лицо, чтобы судить беспристрастно. Если бы я сначала поговорила с тобой, в настоящий момент я не могла бы предложить твоему вниманию ничего, кроме фактов; я бы не знала, в каком направлении двигаться и как решать проблему. Если бы я сначала поговорила с тобой, вероятно, мы оба пришли бы к выводу, что нам ничего не остается, как разлучить Тима со мной. Я поехала к Джону Мартинсону, поскольку у него огромный опыт работы с умственно отсталыми и он принимает в них искреннее участие. Я решила, что из всех известных мне людей он единственный подумает в первую очередь об интересах Тима, а мне нужен был именно такой человек: способный думать исключительно об интересах Тима.

— Ладно, Мэри, я тебя понял. И что он сказал?

— Он предложил мне одно решение и привел в пользу него доводы, убедившие меня, что разумнее всего поступить именно так. Я сказала, что ты, скорее всего, согласишься с подобным решением, но признаюсь, сейчас я не чувствую такой уверенности, как во время разговора с Джоном Мартинсоном. Что бы ты ни сказал и ни подумал на сей счет, поверь мне, все это я сама уже сказала и подумала, а потому никакие твои слова не удивят и не обидят меня. — Она протянула свою чашку за добавкой чая, лишь бы чем-нибудь занять руки. — Мне сорок пять лет, Рон, по возрасту я гожусь Тиму в матери, и я невзрачная, неинтересная женщина, физически непривлекательная для мужчин. Я решительно не понимаю, что находит во мне Тим, но он что-то находит тем не менее. Джон Мартинсон сказал, что мне следует выйти за Тима замуж.

— Так и сказал? — Лицо Рона оставалось на удивление бесстрастным.

— Да.

— Почему?

— Главным образом потому, что Тим меня любит, и еще потому, что он мужчина, а не ребенок. Когда Джон Мартинсон дал мне такой совет, я была ошарашена и, поверь мне, пыталась возражать. Сочетать браком молодого, красивого Тима со мной все равно что скрестить породистого пса с паршивой дворняжкой, я так ему и сказала. Прости, что я говорю такое, но в ответ он заявил, что на дело можно посмотреть и с другой стороны: мол, союз моего ума с глупостью Тима ничем не лучше. Он выразился иначе, он сказал: «Если вы не пара Тиму, то и Тим вам не пара». Он имел в виду, что мы с Тимом оба незавидный товар на матримониальном рынке — ну так чего тут такого ужасного? Я продолжала возражать, ссылаясь в основном на большую разницу в возрасте, но отмел и этот мой довод. Тиму нравлюсь я, а не молоденькая соседка и не дочь одного из товарищей по работе. В правоте Джона Мартинсона меня убедило одно соображение, которое никогда прежде не приходило мне в голову — и тебе тоже, я уверена. Мы оба не видим этого, поскольку Тим слишком близок нам. — Она потрясла головой. — Тим взрослый мужчина, Рон. В этом отношении он совершенно нормален. Джон высказался на сей счет с беспощадной прямотой, он схватил меня за плечи и тряханул так, что у меня зубы лязгнули, поскольку он страшно разозлился на меня за мою неспособность понять Тима и проникнуться к нему состраданием. Да как я могу, спросил он, отказывать Тиму в праве быть мужчиной в единственном отношении, в каком он может быть нормальным мужчиной? Зачем лишать Тима того, что он в состоянии получить от жизни? До той минуты я не смотрела на дело с такой точки зрения, меня беспокоило другое: что подумают окружающие, как они станут смеяться, глумиться и издеваться над ним, поскольку он женился на богатой старой деве, годящейся ему в матери. Но я совершенно упустила из внимания тот факт, что он действительно имеет право получить от жизни все, что может.

Мэри снова принялась водить кончиком пальца по выщербленному краю чашки. Рон умело скрывал свои реакции, она понятия не имела, что он думает. И, словно желая смутить ее еще больше, старик взял чайник, чтобы подлить ей чая.

— Мы все слышали о противоположных случаях. Помню, однажды я страшно злилась, когда одна из девушек в нашем офисе влюбилась в парализованного парня, который отказался жениться на ней. Арчи знал девушку достаточно хорошо, чтобы понимать: она однолюбка и другого мужчины у нее в жизни не будет. Он отправился к этому парню и посоветовал не лишать их обоих шанса на счастье потому только, что он не мужчина в определенном отношении. Мы все сошлись во мнении, что Арчи поступил правильно, ведь не имелось никаких причин, почему бы девушке не выйти замуж за любимого мужчину в инвалидной коляске. Арчи сказал, что в жизни есть многое другое, помимо секса. Действительно, в жизни есть многое другое, Рон, но как насчет Тима? Многое ли есть у него в жизни и многое ли может быть? Сейчас, когда представилась возможность, вправе ли мы лишать Тима законных человеческих радостей? Вот основной довод Джона Мартинсона.

— Да уж, он выложил все начистоту, правда? — Рон устало взъерошил волосы обеими руками. — Я просто никогда не смотрел на дело с такой стороны.

— Я признала справедливость доводов, мне пришлось. Но спросила: почему я? Безусловно, Тим может найти себе пару получше. Но может ли, в самом деле? Какой бы я ни была, Тим любит меня. И каким бы ни был Тим, я люблю его. Со мной он будет в безопасности, Рон, и, если, вступив с ним в брак, я сумею сделать его жизнь настолько полноценной, насколько вообще возможно при данных обстоятельствах, я выйду за него, не считаясь ни с кем, в том числе и с тобой.

Пока она говорила, ощущение, будто она балансирует на краю пропасти, полностью исчезло. Рон смотрел на нее с любопытством. Прежде он несколько раз видел Мэри взволнованной до потери обычного самообладания, но такой разгоряченной и возбужденной — еще никогда. Никто в любом случае не назвал бы ее серой мышкой, но ее некрасивое, приятное лицо привлекало внимание лишь печатью внутреннего достоинства, свидетельствующей о силе характера. Сейчас оно казалось озаренным светом мимолетной красоты, который погаснет, как только страстный порыв пройдет. Рон невольно задался вопросом, как повлияет на нее брак с Тимом. Будучи старше и гораздо опытнее Мэри, он знал, что ответить на этот вопрос непросто.

— Женщины обычно живут дольше, чем мужчины, — горячо продолжала Мэри, — а потому, по всей вероятности, я буду с Тимом еще много лет. Я не настолько стара, чтобы всерьез опасаться, что умру гораздо раньше его. Он не станет бегать за симпатичными молоденькими девушками, поскольку жена у него старая и увядшая. Я и сейчас старая и увядшая, Рон, но Тима это ничуть не беспокоит. Сначала я думала просто жить с ним, так как в глазах большинства людей это было бы меньшим грехом. Но Джон Мартинсон прав. Нам лучше пожениться. Выйдя за него замуж, я получу законное право опеки над ним, и Дони никогда не сможет забрать его у меня. Видишь ли, мысль о Дони уже давно не дает мне покоя. Вряд ли тебе приходило в голову, с какой легкостью она может забрать Тима из-под моей опеки, случись что с тобой. Оно и понятно, что ты не задумывался об этом. Дони твоя дочь, и ты нежно любишь ее. Но она совсем не любит меня и никогда не признается себе, что Тиму со мной лучше, чем с ней. Твои письма к ней и к Мику, оформленная тобой доверенность на мое имя не будут иметь никакого значения, если Дони всерьез решит устроить неприятности. После твоей смерти Дони станет законным опекуном Тима в глазах любого суда страны, независимо от оставленных тобой распоряжений. Я не родственница, я даже знакома с Тимом не так уж давно, и наша связь в высшей степени подозрительна. Когда ты впервые попросил меня забрать Тима, я думала единственно о том, какое огромное доверие ты мне оказал, но мне кажется, ты достаточно беспристрастен, чтобы видеть Дони в истинном свете. Она любит Тима, но она люто ненавидит меня, и Тим станет жертвой, принесенной на алтарь ее ненависти. Джон Мартинсон ничего не знал о крайне враждебном отношении Дони ко мне, но тем не менее он предложил единственное приемлемое решение. Я должна выйти замуж за Тима.

Рон криво усмехнулся.

— Жизнь забавная штука. В одном ты права, Мэри. В вашем с Тимом случае внебрачное сожительство люди поняли бы скорее, чем законный брак. Это одна из странных ситуаций, когда брак считается преступлением, правда?

— Именно это слово я и употребила в разговоре с Джоном Мартинсоном. Преступление.

Рон встал, обошел стол и положил руку на плечо Мэри, а потом наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Ты замечательный человек, Мэри. Я буду искренне рад, если ты станешь женой моего сына. Ничего лучшего мы с Эс и желать не могли, и думаю, сейчас она подбадривает тебя с небес. Но с этим делом лучше поторопиться, Мэри, очень поторопиться. Если бракосочетание состоится в моем присутствии и я засвидетельствую тот факт, что одобряю ваш союз, Дони мало чего сможет сделать. А если вы поженитесь после моей смерти, вам не на что будет опереться. Мне следовало самому все давно понять, но человек всегда близорук в том, что касается его детей.

— Вот почему я и решила поговорить с тобой сегодня же. Я собираюсь лечь в госпиталь на несколько дней — надо исключить риск беременности. Но думаю, да, с бракосочетанием нужно поторопиться.

— Лады! В следующий понедельник мы съездим в город за лицензией, тогда в конце недели вы сможете пожениться.

Мэри нежно погладила старика по щетинистой щеке.

— О лучшем свекре я и мечтать не могла, Рон. Огромное тебе спасибо за понимание и согласие.

24

В конечном счете они решили ничего не говорить Дони, пока дело не будет сделано, но на следующий день после разговора с Роном Мэри рассказала обо всем Арчи Джонсону.

— Тяпни меня краб клешней, ты шутишь!

Потребовалось несколько минут, чтобы убедить его, что она говорит серьезно. Оправившись от потрясения и овладев собой, он искренне ее поздравил.

— Мэри, дорогая, я страшно за тебя рад. После Шопена и Жорж Санд это самый странный брак, но если кто на нашем старом добром шарике и знает, что делает, так это ты. Я не собираюсь портить тебе жизнь, выдвигая разные возражения, поскольку я совершенно уверен, что ты уже сама все обдумала. Я жалею только о том, что после стольких лет безопасности и благополучия мне придется потерять тебя. Тут я рыдать готов.

— С чего вдруг ты меня потеряешь?

— Ну как, разве ты не уйдешь с работы, чтобы присматривать за Тимом?

— Бог мой, нет! Мне действительно придется в ближайшее время взять три месяца отпуска, без содержания и всего такого прочего, но я не собираюсь бросать работу, да и Тим тоже. Думаю, нам обоим лучше продолжать общение с обычными людьми. Если мы прекратим работать и станем видеться только друг с другом, мы деградируем.

— Я бы хотел присутствовать на бракосочетании, Мэри. Я очень тебя люблю, и, хотя я не знаком с Тимом, его я люблю тоже, поскольку он так изменил твою жизнь.

— Приглашаю вас с Трисией на регистрацию.

— Когда она состоится?

— В следующую пятницу, в бюро записей актов гражданского состояния.

— Тогда почему бы тебе не взять отпуск с сегодняшнего же дня? Если мне все равно в течение трех месяцев придется иметь дело с Селестой Мерфи, я вполне могу начать мучаться прямо сейчас.

— Очень любезно с твоей стороны, но нет, спасибо. Я возьму Селесту под свое крыло до среды. Несколько дней я вполне могу подождать.

Эмили Паркер восприняла новость «на ура». Мэри пригласила соседку в гости вечером после ужина и все рассказала.

— Черт возьми, голубушка, это именно то, что нужно вам обоим. Я в восторге, дорогая, в полном восторге. Доброго вам здоровья и живите счастливо.

— Вы придете на бракосочетание?

— Спасибо, ни за что на свете не пропущу такое событие! Удачи вам, мисс Хортон, я по-настоящему горжусь вами.

Тем же вечером, не без труда выпроводив Эмили Паркер за границу своего участка, Мэри поехала повидаться с Гарри Маркхэмом.

Гарри с любопытством уставился на гостью, пытаясь вспомнить, где же он видел ее раньше.

— Помните, вы ремонтировали дом миссис Эмили Паркер в Артармоне два с лишним года назад, мистер Маркхэм?

— Да, конечно.

— Я Мэри Хортон, соседка миссис Эмили Паркер.

Взгляд у него прояснился.

— О, точно, точно! То-то мне ваше лицо показалось знакомым.

— Я пришла не по делу, мистер Маркхэм, я хочу поговорить о Тиме Мелвилле.

— О Тиме Мелвилле?

— Да, о Тиме Мелвилле. Вероятно, вас это слишком удивит, мистер Маркхэм, но в следующую пятницу я выхожу за Тима замуж.

Бедный Гарри беззвучно открывал и закрывал рот целую минуту, прежде чем сумел выдавить:

— Вы выходите замуж за Тима-недоумка?

— Совершенно верно, в следующую пятницу. В обычных обстоятельствах, узнав от миссис Паркер, какого рода розыгрыши вы любите устраивать над Тимом, я бы попыталась уговорить его найти другую работу, но ему нравится работать с вами и вашими людьми, а потому мне хотелось бы, чтобы он остался у вас.

Гарри перевел взгляд на огромный «бентли», припаркованный у поребрика тротуара. Он вспомнил, что Мэри Хортон слывет самой богатой женщиной в Артармоне, и решил, что с ней лучше обходиться повежливее.

— Ну знаете, прямо как обухом по голове, мисс Хортон! Вот уж новость так новость.

— Да, конечно, мистер Маркхэм. Однако у меня мало времени, так что буду кратка. Есть пара вопросов, которые нам надо решить прямо сейчас. Во-первых: согласны ли вы сохранить за Тимом место в бригаде, если со следующей среды он возьмет трехмесячный отпуск? Во-вторых: если он останется у вас, готовы ли вы категорически запретить вашим рабочим прохаживаться насчет женитьбы Тима?

Все еще оглушенный новостью, Гарри потряс головой, пытаясь собраться с мыслями.

— Ну и дела, мисс Хортон, просто не знаю, что сказать!

— В таком случае предлагаю вам сосредоточиться и принять решение, мистер Маркхэм. Я не могу ждать здесь всю ночь.

Гарри ненадолго задумался.

— Скажу вам честно, мисс Хортон: Тим мне нравится, и моим ребятам тоже. Три месяца мы вполне сможем обходиться без него, ведь скоро лето, а летом я всегда найду одного-двух студентов на временную работу, хотя, чтобы заменить Тима, потребуется несколько таких сопляков, все они снобы, никчемные белоручки. Тим работает у меня двенадцать лет, и он отличный работник. Мне бы потребовалось гораздо больше трех месяцев, чтобы найти другого такого рабочего, как Тим: веселого, усердного и надежного. Поэтому, если вы не возражаете, я бы оставил малого в бригаде.

— Прекрасно. Что же касается второго пункта, я надеюсь, у вас хватает ума понимать, насколько сильно будут травмировать Тима любые насмешки по поводу женитьбы. Если вам угодно, пожалуйста, продолжайте свои розыгрыши и шутки, которые Тим воспринимает спокойно. Он действительно ничего не имеет против них. Но на тему его брака должно быть наложено строжайшее табу, и я даю вам слово: если я когда-нибудь узнаю, что вы смущали или унижали Тима издевками по поводу женитьбы на богатой старой деве, я уничтожу вас и всех членов вашей бригады морально и материально. Я не могу запретить вам обсуждать наш брак между собой, да мне бы и в голову не пришло такое, поскольку, безусловно, тема чрезвычайно интересная и занимательная. Но в присутствии Тима она не должна затрагиваться — если не считать обычных поздравлений с бракосочетанием. Вы все поняли?

С таким противником, как Мэри Хортон, Гарри Маркхэм не мог тягаться. Он сдался без боя.

— Конечно, мисс Хортон, как скажете, мисс Хортон.

Мэри протянула руку.

— Большое спасибо, мистер Маркхэм. Я вам признательна за понимание. До свидания.

Следующим в списке Мэри стоял гинеколог. Приняв окончательное решение, Мэри устраняла препятствия одно за другим, получая от этого гораздо больше удовольствия, чем ожидала. Она всегда была человеком дела и теперь, когда все для себя решила, не испытывала никаких сомнений, не мучалась никакими раздумьями.

В кабинете гинеколога она спокойно объяснила ситуацию.

— Мне необходимо исключить риск беременности, сэр. Уверена, вы понимаете почему. Полагаю, вам придется меня госпитализировать, чтобы перевязать трубы, и потому я подумала, что, пока я нахожусь в больнице, вы могли бы предпринять что-нибудь в связи с фактом моей девственности. Я не могу подвергнуть опасности наши с мужем отношения, обнаружив хотя бы малейшие признаки боли, а насколько я понимаю, начинать половую жизнь в моем возрасте весьма болезненно.

Гинеколог быстро поднес руку к лицу, прикрывая невольную улыбку. Он лучше большинства других мужчин знал женщин типа Мэри Хортон, ибо очень много таких работало в австралийских больницах. Все они одинаковые, эти закоренелые старые девы, подумал он. Энергичные, практичные, до противного уравновешенные, в глубине души они все равно остаются женщинами, очень гордыми, чувствительными и на удивление добрыми. Совладав с улыбкой, он постучал ручкой по столу и задумчиво похмыкал.

— Пожалуй, я с вами согласен, мисс Хортон. Пожалуйста, пройдите за ширму и разденьтесь. Сейчас сестра принесет вам халат.

К утру субботы Тим остался единственным, кого еще следовало поставить в известность. Мэри попросила Рона не заводить с ним разговора на эту тему, но решительно отказалась ехать в коттедж с одним Тимом.

— Разумеется, ты поедешь с нами, Рон, — твердо сказала она. — Что, собственно говоря, изменилось? Мы еще не женаты. Я могу запросто отвести Тима в сторонку и все рассказать.

Возможность представилась днем. Рон решил вздремнуть и удалился в свою спальню, выразительно подмигнув Мэри.

— Тим, пойдем на пляж, посидим на солнышке?

Он мгновенно вскочил на ноги, сияя от радости.

— Ой, здорово, Мэри! А сейчас уже достаточно тепло для купания?

— Не думаю, но это не имеет значения. Я хочу поговорить с тобой, а не купаться.

— Мне нравится разговаривать с тобой, Мэри, — доверительно сообщил он. — Мы уже давно не разговаривали.

Она рассмеялась.

— Ах ты льстец! Мы же разговариваем все время!

— Но не так, как когда ты говоришь: «Тим, я хочу поговорить с тобой». Такие разговоры самые лучшие: это значит, ты собираешься сказать что-то очень хорошее.

Глаза у нее округлились.

— Экий ты проницательный! Тогда пойдем, дружок, не мешкай!

Избавиться от сугубо практичного, деятельного настроения последних нескольких дней было трудно, и несколько минут Мэри молча сидела на песке, пытаясь расслабиться, выйти из образа энергичной деловой женщины, который ей пришлось принять душевного спокойствия ради, поскольку в противном случае она не нашла бы в себе сил сказать и сделать все необходимое: дай она хоть малейшую слабину, все пропало бы. Сейчас же в твердости нужды не было.

— Тим, ты представляешь, что такое брак?

— Ну да вроде. Это как жили мама с папой, а потом стала жить Дони.

— А еще что-нибудь можешь сказать?

— Черт, не знаю! — Гримасничая, он взъерошил пальцами свои густые золотистые волосы. — Это когда ты берешь и начинаешь жить с кем-то, с кем раньше не жил?

— Отчасти. — Мэри повернулась к нему. — Когда ты становишься совсем взрослым, в конце концов ты встречаешь человека, который тебе так сильно нравится, что тебе хочется жить с ним, а не с мамой и папой. И если ты так же сильно нравишься этому человеку, вы идете к священнику или мировому судье и вступаете в брак. Вы оба подписываете бумагу, и это означает, что теперь вы поженились и можете жить вместе всю жизнь, не греша против Бога.

— И тогда правда можно жить вместе всю жизнь?

— Да.

— Почему же мне нельзя жениться на тебе, Мэри? Я бы хотел жениться на тебе, я бы хотел, чтобы ты нарядилась как сказочная принцесса, в длинное белое платье, в каком была Дони или мама на свадебной фотографии на туалетном столике в спальне.

— Многие девушки надевают длинное белое платье, когда выходят замуж, Тим, но брак начинается не с длинного белого платья, а с бумаги, которую ты подписываешь.

— Но мама и Дони были в длинных белых платьях! — упорствовал он, зачарованный идеей.

— Ты действительно хочешь жениться на мне, Тим? — спросила Мэри, отвлекая его от мыслей о длинном белом платье.

Он энергично кивнул, широко улыбаясь.

— О да! Я действительно хочу жениться на тебе, Мэри. Тогда я смог бы все время жить с тобой, и мне не пришлось бы уезжать домой в воскресенье вечером.

Река несла свои воды к морю, умиротворенно журча и плещась о берег. Мэри отогнала от лица назойливую муху.

— И ты больше хочешь жить со мной, чем с папой?

— Да. Папа принадлежит маме, он только и ждет, когда сможет уйти и спать вместе с ней под землей. А я принадлежу тебе, Мэри.

— Я и твой папа поговорили о тебе тем вечером, когда мы с тобой вернулись от мистера Мартинсона, и мы решили, что нам с тобой стоит пожениться. Мы очень беспокоимся за тебя, Тим, и ты нравишься нам больше всех на свете.

Синие глаза сияли в солнечном свете, отраженном от реки.

— О, Мэри, ты серьезно? Ты говоришь серьезно? Ты выйдешь за меня замуж?

— Да, Тим, я выйду за тебя.

— И тогда я смогу жить с тобой, я буду весь твой?

— Да.

— А можно нам пожениться сегодня?

Мэри устремила взгляд на реку, внезапно погрустнев.

— Нет, милый, не сегодня, но очень скоро. В следующую пятницу.

— А папа знает, когда мы поженимся?

— Да, знает. Все уже оговорено и согласовано.

— И ты наденешь длинное белое платье, как мама и Дони?

Мэри помотала головой.

— Нет, Тим, не получится. Мне бы хотелось надеть длинное белое платье для тебя, но на пошив такого платья требуется много времени, а мы с папой не хотим ждать так долго.

Тень разочарования на мгновение набежала на лицо Тима, но потом он снова расплылся в счастливой улыбке.

— И мне не придется возвращаться домой после этого?

— Ненадолго придется вернуться, потому что мне надо будет лечь в госпиталь.

— Нет, Мэри, нет! Не ложись в госпиталь! Пожалуйста, пожалуйста, не надо! — Его глаза наполнились слезами. — Ты умрешь, Мэри, ты уйдешь от меня, чтобы спать под землей, и я никогда больше тебя не увижу!

Она взяла обе его руки и крепко сжала.

— Ну-ну, Тим! Если я ложусь в госпиталь, это вовсе не значит, что я умру! Если твоя мама умерла в госпитале, это не значит, что я тоже умру. Очень и очень многие люди ложатся в госпиталь и выходят из него живыми и здоровыми. Госпиталь — это место, куда ты идешь, когда болеешь и хочешь поправиться. Просто иногда мы болеем так тяжело, что уже не можем поправиться, но ведь я не такая больная, как твоя мама, правда? Я полна сил, и у меня ничего не болит. Я сходила к врачу, и он хочет подлечить мои пустяковые болячки, причем хочет сделать это прежде, чем мы с тобой начнем жить вместе, чтобы тебе же было лучше со мной.

Ей стоило больших трудов убедить Тима, но в конце концов он успокоился и, казалось, поверил, что она не собирается умирать в госпитале.

— Так ты точно не умрешь?

— Точно, Тим, точно. Пока мне нельзя умирать. И я не допущу такого.

— И мы поженимся до того, как ты ляжешь в госпиталь?

— Да, бракосочетание назначено на следующую пятницу.

Он откинулся назад, опираясь на руки, и блаженно вздохнул, а потом кувырком покатился вниз по отлогому пляжу и со смехом шлепнулся в воду.

— Я женюсь на Мэри! Я женюсь на Мэри! — пропел он, брызгая на нее водой, когда она спустилась к самой реке следом за ним.

25

По случаю бракосочетания Мэри надела персиковый чесучовый костюм со скромным букетиком чайных роз на лацкане и такого же цвета маленькую шелковую шляпку. Участники торжественного события договорились встретиться на площади Виктории со стороны Гайд-парка, прямо напротив здания службы регистрации. Мэри поставила «бентли» на подземной стоянке, поднялась по эскалатору к выходу на Колледж-стрит и прошла через парк. Арчи хотел подвезти ее, но она отказалась.

— Сразу после регистрации я отправлюсь в госпиталь, так что мне лучше приехать на собственной машине.

— Нет, позволь мне отвезти тебя, дорогая! — воскликнул он. — Ты что, собираешься сама сидеть за рулем, когда поедешь домой после выписки?

— Разумеется. Это частный госпиталь типа отеля, и я проведу там гораздо больше времени, чем необходимо, так что к моменту выписки буду совершенно здорова. Если по своем возвращении домой я не позволю Тиму сразу же переехать ко мне, он расстроится, а мне не хотелось бы его разочаровывать.

Арчи неудоменно взглянул на нее.

— Ну ладно, полагаю, ты знаешь, что делаешь, поскольку ты всегда все знаешь.

Мэри тепло пожала ему руку.

— Дорогой Арчи, твоя вера в меня поистине трогательна.

Таким образом, она поехала на регистрацию одна и подошла к условленному месту встречи на углу парка первой. В скором времени подтянулись Арчи и Трисия, сразу вслед за ними подоспела запыхавшаяся миссис Паркер в немыслимом шифоновом наряде светло-вишневого и ярко-синего цвета, а потом и Тим с Роном появились из расположенного рядом выхода подземки. Тим был в костюме, который он надевал на свадьбу Дони, а Рон в костюме, который был на нем на похоронах Эсме. Они с минуту стояли под яркими солнечными лучами, несколько смущенно переговариваясь, а потом Тим быстро сунул Мэри в руку маленькую коробочку, когда на них никто не смотрел. Он явно нервничал и чувствовал себя неуверенно. Зажав коробочку в ладони, Мэри отвела Тима на несколько шагов в сторону и повернулась к остальным спиной, пока снимала неуклюже накрученную обертку.

— Папа помог мне выбрать это, поскольку я хотел подарить тебе что-нибудь, и папа сказал, что так и следует сделать. Мы пошли в банк, и я взял там две тысячи долларов, а потом мы пошли в большой ювелирный магазин на Каслри-стрит, возле отеля «Австралия».

В коробочке оказалась маленькая брошь в форме цветка: великолепный черный опал в центре и вокруг него бриллианты.

— Она напомнила мне твой сад у коттеджа, Мэри: разноцветные цветы, и солнце освещает все вокруг.

Букетик чайных роз упал на раскаленный асфальт и остался валяться там. Мэри вынула брошь из бархатного гнездышка и протянула Тиму, улыбаясь сквозь слезы.

— Теперь это не мой сад, Тим, это наш сад. Когда люди женятся, у них все становится общее, а значит, мой дом, мой автомобиль, мой коттедж и мой сад станут и твоими тоже, как только мы распишемся. Приколи мне брошку, пожалуйста.

Руки у него всегда были проворными и ловкими, словно психический дефект никак на них не сказался. Он зажал краешек лацкана в пальцах, легко проткнул булавкой ткань и застегнул застежку, а потом предохранительную цепочку.

— Тебе нравится, Мэри? — тревожно спросил он.

— О, Тим, страшно нравится! У меня никогда еще не было такого красивого украшения, и никто раньше не дарил мне брошек. Я буду хранить ее как зеницу ока всю жизнь. У меня тоже есть подарок для тебя.

Это были очень дорогие массивные золотые часы, и Тим пришел в совершенный восторг.

— Ой, Мэри, обещаю тебе, я постараюсь не потерять их, очень постараюсь! Теперь, когда я умею определять время, так здорово иметь собственные часы! И они такие красивые!

— Если потеряешь, мы купим тебе другие, и все дела. Не надо беспокоиться на сей счет, Тим.

— Я не потеряю, Мэри. Каждый раз, когда я буду смотреть на них, я буду вспоминать, что это твой подарок.

— А теперь пойдем, Тим, уже пора.

Когда они двинулись через улицу, Арчи взял ее под локоть.

— Мэри, ты не говорила мне, что Тим писаный красавец.

— Да, не говорила. Ужасно неловко. Я чувствую себя одной из этих потасканных старых теток, которые болтаются по туристическим курортам в надежде снять дорогого, но сногсшибательного молодого человека. — Рука, которую он поддерживал, дрожала. — Для меня это тяжелое испытание, Арчи. Я впервые оказалась под прицелом любопытных взглядов. Представляешь, что они там подумают, когда поймут, кто на ком женится? Рон кажется куда более подходящим мужем для меня, чем Тим.

— Не бери в голову, Мэри. Мы здесь, чтобы тебя поддержать, и мы тебя поддержим. Кстати, мне нравится твоя соседка. Надо сесть рядом с ней на свадебном обеде, у нее богатейший лексикон, давненько я не слышал такой живой, образной речи. Посмотри-ка на них с Трисией: болтают как старые подружки!

Мэри благодарно взглянула на него.

— Спасибо, Арчи. Мне жаль, что я не смогу присутствовать на свадебном обеде, но я хочу поскорее развязаться с больничными делами, а если я останусь на обед, мой врач уже не запишет меня на операцию на завтра, а тогда придется ждать еще неделю, поскольку он оперирует только по субботам.

— Не расстраивайся, дорогая. Мы выпьем твою порцию шампанского и съедим твою порцию «Шатобриана».

Поскольку жених и невеста привели с собой достаточное количество свидетелей, странную чету с изумлением разглядывала только одна пара глаз, которая принадлежала совершавшему обряд бракосочетания представителю закона ее величества. Церемония, до обидного прозаичная и лишенная всякой торжественности, закончилась быстро. Тим с готовностью отвечал на вопросы, основательно натасканный накануне своим отцом, а вот Мэри запиналась и заикалась. Они подписали все необходимые документы и удалились, не догадываясь, что пожилой мужчина, сочетавший их браком, даже не заподозрил, что Тим умственно отсталый. В этом смысле пара нисколько не показалась ему странной: многие красивые молодые мужчины женятся на женщинах, годящихся им в матери. Странным он счел тот факт, что новобрачные не обменялись поцелуем.

Мэри распрощалась с ними на том же углу, где они встречались. Она нервно подергала Тима за рукав.

— Ты теперь жди спокойно и не волнуйся за меня, ладно? Со мной будет все в порядке.

Он был так счастлив, что Трисия Джонсон и Эмили Паркер чуть не плакали от умиления, глядя на него. Единственным обстоятельством, омрачавшим радостный день, являлся внезапный отъезд Мэри, но даже это не могло расстроить Тима надолго. Они с Мэри подписали документ, теперь они принадлежат друг другу, и, если нужно, он будет ждать сколько угодно времени, пока она не вернется и они не заживут вместе.

После операции Мэри несколько дней мучалась болями, но она перенесла все хорошо, гораздо лучше, чем ожидал гинеколог.

— Вы крепкая женщина, — сообщил он, снимая швы. — Мне следовало знать, что вы оправитесь в два счета. Женщинам вроде вас все нипочем. В принципе, вы можете отправляться домой хоть завтра, но, если хотите, можете остаться на любой угодный вам срок. Это ж не госпиталь, а натуральный дворец. Я оформлю справку о выписке сегодня же, но вы можете покинуть нас, когда пожелаете: на этой неделе, на следующей, через две недели. Я буду по-прежнему заглядывать сюда на случай, если вы еще здесь.

26

В конечном счете Мэри провела в госпитале пять недель, наслаждаясь тишиной и покоем старого особняка на берегу Роуз-бэй и страшась мысли о встрече с Тимом. Она не сказала, куда ложится на операцию, никому, кроме маленького сухонького человечка, который вел все ее дела, и все старательно написанные открытки от Тима, приходившие каждый день, пересылались через контору означенного человечка. Вероятно, Рон изрядно помогал сыну, но почерк и слог принадлежали Тиму. Мэри бережно складывала открытки в маленький портфель. Последние две недели своего пребывания там она много плавала в больничном бассейне и играла в теннис на больничных кортах, сознательно приучая себя к двигательной активности и физическим нагрузкам. Ко дню выписки она чувствовала себя так, словно с ней ничего такого не происходило, и поездка домой на машине оказалась совсем не трудной.

Дом в Артармоне сиял огнями, когда она поставила машину в гараж и вошла в переднюю дверь. Эмили Паркер сдержала слово, довольно подумала Мэри; соседка обещала позаботиться о том, чтобы дом имел жилой вид. Она поставила на пол чемоданчик, сняла перчатки и бросила на столик в прихожей вместе с сумкой, а потом прошла в гостиную. Телефон маячил перед глазами, чудовищно огромный, но Мэри не позвонила Рону сообщить о своем возвращении. Торопиться некуда: завтра, или послезавтра, или после-послезавтра.

В гостиной по-прежнему преобладали серые тона, но теперь на стенах висело много картин, и ярко-красные цветовые пятна пылали, точно разметанные по комнате угли костра. На строгой каминной полке стояла красная стеклянная ваза, и на жемчужно-сером ковре лежал меховой рубиновый коврик, похожий на лужицу крови. Как приятно снова оказаться дома, подумала Мэри, окидывая взглядом неодушевленные свидетельства своего богатства и вкуса. Скоро здесь поселится Тим, который тоже приложил руку к созданию интерьера. Скоро, скоро…

«Но хочу ли я, чтобы он поселился здесь?» — спрашивала она себя, беспокойно расхаживая по комнате.

Странное дело: по мере приближения дня воссоединения с ним ей все меньше хотелось этого.

Солнце зашло час назад, и над западным горизонтом, как и во всем мире, уже сгустилась тьма, в которой пульсировали красноватые огни города, затянутого низкими дождевыми тучами. Но дождь прошел западнее, оставив Артармон под покровом летней пыли.

«Очень жаль, — подумала Мэри, — дождь нам не помешал бы, мой сад совсем засох».

Она прошла на темную кухню, не включая света ни там, ни в патио, и с минуту стояла у окна, пытаясь рассмотреть, горят ли окна у Эмили Паркер. Но камфорные деревья заслоняли соседний дом: придется выйти в патио, чтобы разглядеть все толком.

Глаза у нее уже привыкли к темноте, и она вышла через заднюю дверь, ступая, по обыкновению, бесшумно, и несколько мгновений стояла неподвижно, с наслаждением вдыхая аромат летних цветов и далекий землистый запах дождя. Как же все-таки хорошо дома — или было бы хорошо, если бы в глубине сознания не маячил образ Тима.

И вдруг, словно материализованный силой ее мысли, силуэт Тима вырисовался на фоне далекого плачущего неба. Он сидел на перилах кованой ограды, все еще голый и покрытый каплями воды после вечернего душа, подняв лицо к беззвездному небу и словно завороженно внимая музыке сфер, недоступной земному слуху. Рассеянный в воздухе слабый свет сгущался в золотистых волосах и тянулся бледными жемчужными нитями по контурам лица и торса, расслабленных мышц, туго обтянутых блестящей гладкой кожей. Видны были даже полукружья опущенных век, под которыми он прятал от ночи свои мысли.

«Месяц, больше месяца, — подумала Мэри. — Прошло больше месяца с тех пор, как я видела его в последний раз, и вот он здесь — точно плод моего воображения: Нарцисс у озера, погруженный в мир грез. Почему его красота так сильно поражает меня всякий раз, когда я впервые вижу его после долгой разлуки?»

Она бесшумно прошла по каменным плитам и встала позади Тима, глядя на мощную шейную мышцу сбоку от горла, блестящую, словно ледяной столб. Наконец, не в силах более бороться с искушением дотронуться до него, она нежно сомкнула пальцы на голом плече и уткнулась лицом в мокрые волосы, касаясь губами уха.

— О, Тим, как я рада, что ты ждешь меня здесь, — прошептала она.

Он не вздрогнул от неожиданности и не пошевелился: казалось, он сразу почувствовал ее присутствие в безмолвной ночи, понял, что она стоит за ним в темноте.

Спустя несколько мгновений он немного откинулся назад, приникая к ней. Рука, покоившаяся у него на плече, скользнула по груди к другому плечу, заключая голову в кольцо объятия. Просунув свободную руку ему под локоть, Мэри положила ладонь на живот и легонько надавила, крепче прижимая Тима к себе. Мышцы пресса дрогнули, когда она нежно провела по ним рукой, а потом застыли, словно он перестал дышать. Он медленно повернул голову и посмотрел ей в лицо. В нем чувствовалось отстраненное спокойствие, и серьезные, пытливые глаза были подернуты туманной серебристой пеленой, сквозь которую он всегда смотрел на нее, видя и не видя: словно видел ее, но не видел Мэри Хортон. Когда их губы легко соприкоснулись, а потом слились в поцелуе, он обеими ладонями сжал руку, лежавшую у него на груди. Этот поцелуй отличался от первого, в нем была томная чувственность, опьянившая и заворожившая Мэри, — казалось, прекрасный юноша, которого она застала здесь погруженным в грезы, был не Тимом вовсе, а телесным воплощением духа теплой летней ночи. Встав с перил, он без всякого страха и колебания притянул Мэри к себе и подхватил на руки.

Он спустился по ступенькам в сад, стриженая трава шуршала под его босыми ногами. Мэри хотела запротестовать, попросить вернуться домой, но уткнулась лицом ему в шею и промолчала, подчинив свой рассудок странной, безмолвной решимости Тима. Он усадил ее на траву в густой тени камфорных деревьев и, опустившись перед ней на колени, осторожно провел кончиками пальцев по ее щекам. Захлестнутая волной любви, она вдруг словно оглохла и ослепла — и безвольно подалась вперед, точно сбитая небрежным щелчком тряпичная кукла, раскидывая руки и припадая головой к его груди. Повозившись со шпильками, он распустил ей волосы, а она сидела неподвижно, беспомощно положив вялые ладони ему на бедра. От волос он перешел к одежде: медленно и уверенно стянул с нее блузку и все прочее, словно раздевающий куклу ребенок, и аккуратно сложил все вещи одну за другой на траве рядом. Мэри стыдливо съежилась и закрыла глаза. Каким-то образом они поменялись ролями: непонятно почему, она всецело подчинялась его воле.

Потом Тим положил ее руки себе на плечи и заключил ее в тесные объятия. Мэри сдавленно ахнула и широко распахнула глаза: впервые в жизни она прижималась всем своим телом к мужскому нагому телу, теплому, незнакомому и полному жизни, и ей ничего не оставалось, как целиком отдаться новым ощущениям. Похожее на сон состояние транса, в котором она находилась, превратилось в сон ярче и реальнее всего мира, простирающегося за пределами густой тени под камфорными деревьями, и гладкая шелковистая кожа под ее ладонями вдруг обрела материальность и форму: кожа Тима, обтягивающая тело Тима. И ничего лучшего жизнь не могла подарить ей, ничего лучшего, чем ощущение горячего тела у нее в объятиях, прижимающего ее к земле. Подбородок Тима упирался ей в болезненно пульсирующую шею, пальцы Тима вонзались ей в плечи, пот Тима стекал у нее по бокам. Он весь дрожал, и она осознала, что переполняющий его бездумный восторг вызывает именно она и не имеет значения, юная она девушка или немолодая женщина, покуда Тим у нее в объятиях и внутри ее, покуда она, Мэри, доставляет ему наслаждение, столь чистое и стихийное, что он достигает его свободно, не связанный путами рассудка, которые всегда будут стеснять ее.

Когда ночь подошла к концу и темную пелену дождя на западе отнесло за горы, Мэри отстранилась от Тима, поднялась на колени и собрала в охапку одежду.

— Пойдем в дом, милый, — прошептала она, склоняясь над ним и касаясь волосами вытянутой руки, на которой недавно покоилась ее голова. — Скоро рассветет, пойдем в дом.

Тим мгновенно встал, подхватил Мэри на руки и отнес в дом. В гостиной по-прежнему горел свет, и она, дотягиваясь через его плечо, выключала лампы одну за другой, пока он шел к спальне. Он положил ее на кровать и уже повернулся, собираясь уходить, но она схватила его за руку и притянула к себе.

— Куда ты, Тим? — спросила она и подвинулась, освобождая место для него. — Теперь это твоя кровать.

Он растянулся рядом, подсунув руку ей под спину. Мэри положила голову ему на плечо и стала медленно, сонно гладить ладонью его грудь. Потом вдруг она неподвижно замерла, широко раскрыв полные страха глаза. Не в силах больше выносить молчания, она приподнялась на локте и дотянулась до лампы на ночном столике.

С момента безмолвной встречи на террасе Тим не произнес ни слова, и внезапно Мэри безумно захотелось услышать его голос: если Тим не заговорит, значит, он сейчас не с ней, а где-то далеко.

Он лежал с открытыми глазами, пристально глядя на нее, и даже не моргнул от внезапно вспыхнувшего света. Лицо его было печальным и чуть суровым, и на нем появилось новое выражение: выражение зрелости, которого она не замечала никогда прежде. Была ли она слепа раньше, или лицо у него изменилось? Его тело больше не было чужим или запретным для нее, и она могла свободно смотреть на него с любовью и почтением, поскольку в нем обитало существо такое же живое и цельное, как она сама. Какие синие у него глаза, сколь изысканна форма губ, как трагична крохотная морщинка у левого угла рта. И как он молод, как молод!

Тим моргнул и переместил фокус взгляда с некой бесконечно далекой точки пространства на лицо Мэри. Он посмотрел на усталые тревожные складки у твердо очерченного рта, потом на губы, припухшие от его поцелуев. Он поднял отяжелевшую руку и легко провел пальцами по ее твердой круглой груди.

— Тим, почему ты молчишь? — спросила Мэри. — Что я сделала не так? Я разочаровала тебя?

На глаза у него навернулись слезы, покатились по щекам, капая на подушку, но лицо озарила нежная, любящая улыбка, и рука крепче сжала ее грудь.

— Ты говорила, однажды я буду таким счастливым, что заплачу, — и вот, посмотри, Мэри, я плачу! Я так счастлив, что плачу!

Она уронила голову ему на грудь, охваченная внезапной слабостью от облегчения.

— Я думала, ты сердишься на меня!

— На тебя? — Он положил ладонь ей на затылок, пропуская волосы сквозь пальцы. — Я не могу сердиться на тебя, Мэри. Я не сердился на тебя, даже когда думал, что разонравился тебе.

— Почему ты не разговаривал со мной сегодня?

Тим удивился.

— А разве надо было разговаривать? Я не знал. Когда ты пришла, я не знал, что сказать. Я хотел только одного: сделать все, о чем мне рассказал папа, пока ты лежала в госпитале. А когда начал, уже не мог остановиться, чтобы поговорить.

— Папа рассказал тебе?

— Да. Я спросил, греховно ли целовать тебя теперь, когда мы женаты, и он ответил, что целоваться совсем не грех, раз мы женаты. Он рассказал, что еще мне можно делать. Сказал, что мне следует знать, что делать, поскольку, если я этого не сделаю, ты обидишься и будешь плакать. Я не хочу, чтобы ты обижалась и плакала, Мэри. Я ведь не обидел тебя и не заставил плакать, правда?

Она рассмеялась и крепко обняла его.

— Нет, Тим, ты не обидел меня, и я не плакала. Я умирала от страха, поскольку думала, что мне придется все делать самой, и не знала, получится ли у меня.

— Я тебя правда не обидел, Мэри? Папа говорил, чтобы я ни в коем случае тебя не обидел.

— Ты все сделал замечательно, Тим. Мы с тобой были в надежных руках, в твоих молодых руках. Я так тебя люблю!

— Это слово лучше, чем «нравится»?

— Да, когда употребляется правильно.

— Я буду говорить «люблю» только тебе одной, Мэри, всем остальным я буду говорить, что они мне нравятся.

— Именно так и надо, Тим.

Ко времени, когда лучи утренней зари заползли в комнату, наполняя ее нежным, чистым светом нового дня, Мэри спала. Но Тим бодрствовал, он лежал и смотрел в окно, стараясь не шевелиться, чтобы не потревожить ее сон. Она такая маленькая и мягкая, такая славная и так хорошо пахнет. В прошлом он всегда брал с собой в кровать плюшевого мишку, которого точно так же прижимал к груди, но Мэри живая и может тоже обнять его, так гораздо приятнее. Когда у него отобрали мишку, сказав, что он уже совсем взрослый и должен спать без мишки, он много недель плакал по ночам, прижимая пустые руки к мучительно ноющей груди, горюя о потере друга. Тим знал, что мама не хотела отбирать у него мишку, но когда он однажды вернулся с работы в слезах и рассказал, как Мик и Билл смеялись над ним из-за того, что он спит с мишкой, она заставила себя сделать это, и бедный мишка в тот же вечер отправился в мусорный бак. О, та ночь была такой долгой, такой темной и полной зловещих теней, которые таинственно шевелились, превращаясь в когти, клювы и длинные острые клыки. Пока он держал рядом мишку, чтобы прятать в него лицо в случае чего, они не осмеливались подползать близко и теснились у противоположной стены. Но потребовалось много времени, чтобы привыкнуть к ним, обступающим кровать со всех сторон, нависающим над беззащитным лицом, норовящим схватить за нос. Когда мама поставила в спальне ночник поярче, стало лучше, но Тим до сих пор ненавидел темноту: в ней таилась смертельная угроза, подстерегали коварные враги.

Забыв о своем намерении не двигаться, чтобы не разбудить Мэри, Тим медленно повернул голову и взглянул на нее, а потом подтянул подушку повыше, чтобы смотреть сверху. Он долго зачарованно разглядывал Мэри в набирающем силу свете утра, жадно впитывая новый, незнакомый образ. Ее груди потрясали воображение, он не мог оторвать от них глаз. При одной мысли о них он приходил в возбуждение, а что он чувствовал, когда они прижимались к его груди, не описать словами. Казалось, все, что в ней устроено по-другому, создано специально для него; Тим не сознавал, что она ничем не отличается от других женщин. Мэри, она одна такая, и ее тело принадлежит ему так же безраздельно, как прежде принадлежал плюшевый мишка. Только он один может прижиматься к нему, спасаясь от нашествий ночной тьмы, от ужаса и одиночества.

Папа сказал, что никто еще не прикасался к Мэри раньше, у нее такое будет в первый раз, и Тим осознал огромную меру своей ответственности лучше, чем любой разумный мужчина. В пылу слепой страсти, движимый животным инстинктом, он сумел вспомнить далеко не все, о чем рассказывал папа, но надеялся в следующий раз вспомнить больше. Его преданность Мэри была совершенно бескорыстна; казалось, она шла откуда-то извне, сплавленная из благодарности, любви и глубинного умиротворяющего чувства безопасности. С ней у Тима никогда не возникало ощущения, будто его оценивают и находят неполноценным.

«Как она прекрасна», — думал он, разглядывая складки у рта и обвисший подбородок, но не видя в них ничего некрасивого или нежеланного.

Он смотрел на Мэри глазами всепоглощающей, безграничной любви и потому считал, что все в ней прекрасно.

Когда папа велел ему поехать в артармонский дом и ждать там одному возвращения Мэри, он поначалу возражал. Но папа настоял на своем и запретил ему возвращаться на Серф-стрит. Целую неделю Тим ждал: дни напролет косил траву, пропалывал клумбы и подстригал кусты, а по ночам бродил по пустому дому, включив во всех комнатах свет, призванный прогнать демонов бесформенной тьмы, пока не уставал настолько, чтобы забыться сном. Теперь ему нечего делать на Серф-стрит, сказал папа, и когда он попросил папу поехать с ним, то получил решительный отказ. Думая об этом сейчас, на восходе солнца, Тим понял: папа точно знал, что случится. Папа всегда все знал.

Вчера вечером на западе гремел гром, и в воздухе плавал острый землистый запах дождя. В детстве Тим страшно боялся грозы, пока папа не показал, что страх быстро проходит, если выйти на улицу и поглядеть, как здорово, когда молнии вспарывают черное небо и гром ревет, точно громадный невидимый бык. Поэтому, приняв душ, он вышел голым на террасу посмотреть на грозу, смятенный и встревоженный. В доме призраки с невнятным бормотанием выпрыгивали бы на него из каждого угла, но здесь, на террасе, где влажный ветер ласково гладил голую кожу, они не имели власти над ним. И постепенно Тим растворился в нежных объятиях ночи, слился в единое целое со всеми неразумными существами, населяющими планету. Казалось, он ясно видит каждый лепесток каждого цветка, едва различимого во мраке, и все на свете птичьи голоса беззвучно поют у него в груди.

Поначалу он лишь смутно ощущал присутствие Мэри, пока любимая рука не обожгла ему плечо, наполнив тело болью, которая одновременно не была болью. Тиму не пришлось призывать на помощь умственные способности, чтобы осознать произошедшую в ней перемену и понять, что ей так же нравится прикасаться к нему, как он жаждет прикоснуться к ней. Он немного подался назад, чтобы спиной прижаться к ее грудям, а когда она положила ладонь ему на живот, он весь напрягся и оцепенел, не в силах вздохнуть от страха, что она может отстраниться и уйти. Первый поцелуй, состоявшийся много месяцев назад, пробудил в нем страстное желание, которое он не знал как утолить, но второй поцелуй исполнил Тима странного, торжествующего сознания своей силы, ибо теперь благодаря папе он располагал нужными знаниями. Он хотел ощущать ее кожу, но одежда мешала, однако он сумел совладать с собой и сделать все правильно: снять с нее одежду осторожно, чтобы не испугать и не обидеть.

Ноги сами понесли Тима в сад, поскольку он ненавидел дом в Артармоне: здесь он чувствовал себя чужим и не знал, куда отнести Мэри. Только в саду он чувствовал себя свободно, потому и пошел в сад. И здесь, в саду, он наконец-то дотронулся до ее голых грудей — в саду, где он был просто одним из мириад живых существ, он мог забыть о своей неполноценности и раствориться в сладком, всепроникающем тепле ее тела. И он растворился на долгие часы, сгорая в огне невыносимого блаженства и сознавая, что она с ним каждой клеточкой своего существа.

Печаль накатила, когда Мэри захотела вернуться в дом и он понял, что сейчас им придется расстаться. Он тянул время, наслаждаясь каждым моментом близости, пока нес на руках ее маленькое тело, мучительно терзаясь мыслью о неизбежном расставании и задаваясь вопросом, сколько времени придется ждать до следующего раза. Сердце у него разрывалось, когда он положил Мэри на кровать и повернулся, собираясь уйти. А когда она притянула его к себе и заставила лечь рядом, он лишился дара речи от потрясения, поскольку не догадался спросить у папы, будут ли они с Мэри спать вместе каждую ночь, как спали мама с его отцом.

Именно в тот момент он понял, что действительно связан с ней неразрывно и теперь может уйти под землю, заснув последним вечным сном, без всякого страха, поскольку она всегда будет лежать там в темноте рядом с ним. Ничто никогда больше не испугает его: он победил в себе даже страх смерти, когда понял, что никогда уже не останется один. Ибо он всю жизнь был бесконечно одинок, не имея доступа в мир разумных людей, наблюдая за ним с далекой периферии, изнывая от желания войти в него и никогда не получая такой возможности. Никогда, никогда. Но теперь это не имело значения. Мэри соединилась с ним самыми крепкими, самыми надежными узами. И он любил ее, любил, любил…

Тим сполз ниже, уткнулся лицом в ложбинку между ее грудями, чтобы ощутить их мягкость, и кончиками пальцев легко провел вокруг твердого, дразнящего соска. Мэри проснулась с блаженным мурлыканьем и обняла его. Он хотел снова поцеловать ее, он ужасно хотел поцеловать ее, но вместо этого вдруг рассмеялся.

— Чего ты смеешься? — сонным голосом спросила она, потягиваясь и просыпаясь окончательно.

— О, Мэри, ты гораздо лучше моего плюшевого мишки! — проговорил он сквозь смех.

27

Когда Мэри позвонила Рону сообщить, что она дома и с Тимом все в порядке, ей показалось, что голос у него усталый.

— Может, приедешь, погостишь у нас несколько дней? — спросила она.

— Нет, спасибо, дорогая. Без меня вам будет гораздо лучше.

— Это не так, ты сам знаешь. Мы беспокоимся о тебе, очень скучаем и хотим тебя видеть. Пожалуйста, приезжай, Рон, или позволь мне заехать за тобой на машине.

— Нет, не хочу, — упрямо сказал он, явно исполненный решимости настоять на своем.

— Тогда можно мы приедем к тебе в гости?

— Когда выйдете на работу, сможете приехать как-нибудь с ночевкой, но пока я не желаю вас видеть, хорошо?

— Ничего хорошего, но, если такова твоя воля, мне остается только согласиться. Я понимаю: ты считаешь, что поступаешь правильно и что нас нужно оставить наедине друг с другом, но ты ошибаешься. Мы с Тимом были бы очень рады видеть тебя.

— Когда выйдете на работу, не раньше. — Последовала короткая пауза, а потом в трубке вновь раздался голос Рона, очень тихий и далекий: — Как там Тим, дорогая? Он действительно счастлив? Мы приняли верное решение? Он почувствовал себя более полноценным человеком? Мистер Мартинсон оказался прав?

— Да, Рон, он оказался прав. Тим очень счастлив. Он остался прежним, но одновременно сильно изменился. Он повзрослел, стал увереннее в себе, довольнее собой, менее отчужденным.

— Именно это я и хотел услышать. — Голос старика упал до шепота. — Спасибо, Мэри. До встречи.

Тим был в саду, пересаживал кустики венерина волоса. Легкой, стремительной походкой, новой для нее, Мэри пересекла лужайку и, улыбаясь, остановилась возле него. Он повернул голову и улыбнулся в ответ, а потом снова склонился над хрупким растением и отрезал ломкий сухой лист чуть ниже места, где стебель выглядел бледным и нездоровым. Мэри села на траву и со вздохом прижалась щекой к его плечу.

— Я только что разговаривала с папой.

— Ой, здорово! Когда он приезжает?

— Он говорит, что не приедет, пока мы не выйдем на работу. Я пыталась уговорить его приехать раньше, но он отказался. Он считает, что нам надо побыть одним, и это очень мило с его стороны.

— Наверное, только зря он так, правда? Мы же не против гостей. Миссис Паркер постоянно к нам заходит, и мы не против, да?

— Как ни странно, Тим, мы совсем не против. Она славная старушенция.

— Она мне нравится. — Тим положил растение на землю и обнял Мэри за талию. — Почему ты стала такой хорошенькой, Мэри?

— Потому что теперь у меня есть ты.

— А я думаю, потому, что теперь ты не одеваешься так, будто собираешься в город. Мне больше нравится, когда ты ходишь без туфель и чулок, с распущенными волосами.

— Тим, ты хочешь поехать в коттедж на пару недель? Здесь хорошо, но в коттедже еще лучше.

— Да, очень хочу! Раньше мне не нравился этот дом, но теперь, когда ты вернулась из госпиталя, здесь стало здорово. Мне здесь хорошо. Но коттедж — мой самый любимый дом на свете.

— Да, знаю. Поехали прямо сейчас, Тим, нас здесь ничто не держит. Я просто ждала, какое решение примет папа, но он предоставил нас самим себе на ближайшее время, а значит, мы спокойно можем уехать.

Ни одному из них не пришло в голову отправиться еще куда-нибудь, грандиозные планы совместной поездки на Большой Барьерный риф или в пустыню отодвинулись в отдаленное будущее.

Они перебрались в коттедж тем же вечером и изрядно повеселились, решая, где будут спать. В конечном счете они перетащили двуспальную кровать Мэри в комнату Тима, а ее белоснежную келью закрыли до времени, когда у них возникнет желание съездить в Госфорд за краской для переоформления стен и пола там. Работы по саду было мало, а по дому еще меньше, и они гуляли в лесу дни напролет: исследовали колдовские нехоженые тропы, лежали головой к голове над суетливым муравейником или неподвижно сидели, наблюдая за лирохвостом, исполняющим замысловатый брачный танец. Если они уходили слишком далеко от коттеджа, чтобы вернуться обратно до наступления темноты, они расстилали одеяло на ложе из папоротника-орляка и ночевали под звездным небом. Иногда они спали весь день и просыпались на закате — тогда они спускались к реке и в сумерках разжигали на берегу костер, от души наслаждаясь вновь обретенной свободой в мире, где нет никого, кроме них двоих, и чувствуя себя совершенно непринужденно друг с другом. Они сбрасывали всю одежду, надежно защищенные темнотой от случайных посторонних глаз, и плавали голые в недвижной черной воде, пока костер догорал, превращаясь в россыпь подернутых пеплом углей. Потом Тим укладывал ее на расстеленное на песке одеяло, не в силах ни секундой долее противиться любовному желанию, и она поднимала руки и притягивала его к себе, исполненная такого счастья, какого прежде даже не представляла.

Однажды ночью Мэри пробудилась от глубокого сна на песчаном берегу и с минуту лежала неподвижно, пытаясь сообразить, где она. Когда в голове у нее прояснилось, она поняла, где находится, ибо теперь всегда спала в объятиях Тима. Он ни на минуту не выпускал ее из рук. Любая попытка отодвинуться моментально будила его, он ощупью находил Мэри и снова притягивал к себе со вздохом облегчения, смешанного со страхом. Казалось, он боялся, что ее похитит некая враждебная сила, таящаяся в темноте, но никогда не говорил об этом, а она никогда не расспрашивала, интуитивно понимая, что в свое время он сам все расскажет.

Лето было в разгаре, и погода стояла превосходная: дни сухие и жаркие, а ночи приятно прохладные от свежего дыхания морского бриза. Мэри смотрела в небо, затаив дыхание от благоговейного изумления. Широкий пояс Млечного Пути тянулся по небесному куполу от горизонта до горизонта, источая такое сияние, что даже беззвездные участки неба светились слабым, призрачным светом. Никакая тонкая туманная пелена не заволакивала сверкающего великолепия, а городские огни, способные затмить блеск звезд, находились во многих милях к югу. Южный Крест раскинул яркие оконечности в четыре стороны света, пятая звезда сверкала бриллиантом чистой воды, альфа и бета Большой Медведицы отвлекали взгляд от недвижного воскового шара полной луны. Серебряное сияние заливало все вокруг, река искрилась и трепетала подобием холодного текучего огня, песок походил на море крохотных алмазов.

На какой-то миг Мэри показалось, будто она слышит что-то или, возможно, чувствует нутром: нечто чуждое и неуловимое, подобное почти беззвучному стону, в котором слышались умиротворение и бесповоротность. Она долго напрягала слух, но странный звук не повторился, и в конечном счете она подумала, что, наверное, в такую ночь самая душа мира высвобождается и простирается таинственным покровом над всеми живыми существами.

Она часто разговаривала с Тимом о Боге, поскольку концепция Высшей Силы не сложна для понимания, а он достаточно простодушен, чтобы поверить в нематериальное. Но сама Мэри не верила в Бога и твердо держалась нефилософского убеждения, что человеку дана только одна жизнь — она-то и является самым главным и совершенно не зависит от существования Высшей Силы. Какая разница, есть Бог или нет, если душа смертна и жизнь кончается на краю могилы? Если Мэри вообще думала о Боге, то облекала мысли в слова и выражения, свойственные Тиму и малым детям, безгрешным и неиспорченным. Собственная жизнь увела Мэри так далеко от всего сверхъестественного, что казалось, у нее два разных мировоззрения: одно детское, другое взрослое. Однако странный звук в ночи, воспринятый отчасти слухом, отчасти шестым чувством, встревожил ее, в нем чудилось нечто потустороннее, и Мэри внезапно вспомнила древнюю легенду, гласящую, что, когда душа, покинувшая тело, пролетает над землей, псы поднимают морды к луне и тоскливо воют, исполненные скорби. Она села, обхватив колени руками.

Тим сразу почувствовал, что она высвободилась из объятий, сонно пошарил рукой по одеялу и проснулся, не найдя ее на месте.

— В чем дело, Мэри?

— Не знаю… У меня такое ощущение, будто что-то случилось. Очень странно. Ты ничего не почувствовал?

— Нет, почувствовал только, что тебя нет рядом.

Он хотел заняться любовью, и Мэри попыталась отвлечься от внезапных тревожных мыслей, чтобы удовлетворить мужа, но не смогла. Что-то маячило в глубине ее сознания, точно крадущийся в поисках добычи зверь, что-то зловещее и неотвратимое. Вялая реакция Мэри на ласки не расстроила Тима, он оставил попытки возбудить ее и удовольствовался тем, что заключил в крепкие объятия, которые она мысленно называла «плюшево-медвежьими», ибо он немного рассказал ей про своего плюшевого мишку, хотя она подозревала, что далеко не все.

— Тим, ты не будешь возражать, если мы вернемся в город?

— Не буду, если ты так хочешь, Мэри. Если ты чего хочешь, я никогда не возражаю.

— Тогда поехали прямо сейчас, сию же минуту. Я хочу увидеть папу. У меня такое чувство, что мы ему нужны.

Тим сразу же встал, стряхнул песок с одеяла, аккуратно его сложил и перекинул через руку.

Когда «бентли» остановился на Серф-стрит, было шесть часов утра и солнце уже давно взошло. Погруженный в тишину дом почему-то казался пустым и заброшенным, хотя Тим заверил, что отец там. Задняя дверь была не заперта.

— Тим, подожди немного на улице, а я войду и посмотрю, все ли там в порядке. Я не хочу пугать или расстраивать тебя, но мне кажется, будет лучше, если я войду одна.

— Нет, Мэри, я пойду с тобой. Я не испугаюсь и не расстроюсь.

Рон лежал на старой двуспальной кровати, которую много лет делил с Эс, с закрытыми глазами и сложенными на груди руками, словно умышленно приняв позу, в какой лежала Эс, когда он видел ее в последний раз. Мэри не стала трогать холодную кожу или щупать пульс: она мгновенно поняла, что Рон мертв.

— Он спит, Мэри? — Тим подошел к кровати с другой стороны и пристально посмотрел на отца, а потом положил ладонь на его впалую щеку и поднял печальный взгляд на Мэри. — Он такой холодный!

— Он умер, Тим.

— Как жаль, что он не подождал немного! Мне страшно хотелось рассказать папе, как хорошо жить с тобой. Я хотел расспросить его кое о чем и хотел, чтобы он помог мне выбрать еще один подарок для тебя! Я не попрощался с ним! Я не попрощался с ним, и теперь я не помню, как он выглядел с открытыми глазами, когда был совсем живой и счастливый.

— Думаю, он не мог ждать ни минутой дольше, милый. Он очень хотел уйти, он чувствовал себя бесконечно одиноким, и, когда он узнал, что ты счастлив, ничто уже не держало его здесь. Не печалься, Тим, поскольку в этом нет ничего печального. Теперь он снова сможет спать рядом с твоей мамой.

И внезапно Мэри поняла, почему голос Рона по телефону казался таким слабым и далеким: он начал свой предсмертный пост, как только Тим навсегда покинул дом на Серф-стрит, и ко дню возвращения Мэри из клиники уже совсем обессилел. Но можно ли назвать это самоубийством? Мэри так не думала. Барабан перестал бить, и ноги перестали шагать, вот и все.

Присев на край кровати, Тим подсунул ладони отцу под спину и бережно поднял на руки усохшее окоченевшее тело.

— Но я буду скучать по нему, Мэри! Папа мне нравился, нравился больше всех на свете после тебя.

— Знаю, милый. Я тоже буду скучать по нему.

«Не голос ли Рона послышался мне в ночи?» — подумала она.

И более странные вещи случались с более скептически настроенными людьми, не рассеивая их сомнений… Может статься, в момент, когда отлетает душа, незримые нити, связывающие ее с телом, лопаются с тихим звоном, слышным родным и близким умирающего? Рон находился один, когда умер, но все же не один; он позвал, и она проснулась, чтобы ответить.

«Порой многие мили, разделяющие людей, ничего не значат, — подумала Мэри, — порой они сокращаются до мгновения тишины между ударами сердца».

28

На похоронах Рона Мэри чувствовала себя ужасно, и единственное, чему была рада, это тому, что уговорила Тима остаться дома. Дони с мужем взяли на себя все хлопоты, что казалось правильным и справедливым, но в качестве представителя Тима ей пришлось присутствовать на скорбной церемонии и проследовать с маленькой погребальной процессией до кладбища. Присутствие Мэри было явно нежелательно: Дони и Мик демонстративно игнорировали ее.

«Интересно, как они отреагировали, когда Рон сообщил, что мы с Тимом поженились?» — думала она.

После бракосочетания она разговаривала с Роном только один раз, и он ни словом не упомянул о дочери.

Когда гроб засыпали землей и они трое медленно двинулись прочь от могилы, Мэри положила руку на плечо Дони.

— Я глубоко сочувствую вам, дорогая. Я знаю, вы очень любили отца. И я тоже его любила.

Дони вперила в нее синие глаза, очень похожие на глаза брата, но полные злобной ненависти, совершенно несвойственной Тиму.

— Я не нуждаюсь в ваших соболезнованиях, драгоценная невестушка! Шли бы вы прочь да оставили меня в покое.

— Почему вы не можете простить мне мою любовь к Тиму, Дони? Разве отец не объяснил вам ситуацию?

— О, он пытался! Вы очень умная женщина, не так ли? В два счета заморочили старику голову, как и бедному Тиму! Ну как, вы довольны теперь, когда заполучили в свое распоряжение ручного идиота на законных основаниях?

— Тим для меня не ручной идиот, вы сами знаете. И в любом случае какое это имеет значение, если он счастлив?

— Откуда мне знать, счастлив ли он? Это вы так говорите, а ваше слово не стоит и двух центов!

— Так почему бы вам не приехать к нему и не выяснить лично, правду ли я говорю?

— Я не стану марать обувь, входя в ваш дом, миссис Тим Мелвилл! Ну ладно, вы добились своего: заполучили Тима в полное свое распоряжение с соблюдением всех приличий и благополучно избавились от его родителей.

Мэри побледнела.

— Что вы имеете в виду, Дон?

— Вы свели мою мать в могилу, миссис Тим Мелвилл, а вслед за ней и моего отца!

— Это неправда!

— Ах, неужели? Что касается меня, то теперь, когда мои родители умерли, мой брат тоже умер для меня. Я не хочу ни видеть его, ни слышать о нем! Если вам с ним угодно выставлять себя на всеобщее обозрение, демонстрируя свои извращенные пристрастия, я даже знать об этом не желаю!

Мэри круто развернулась и ушла прочь.

За время пути от кладбища Ботани до артармонского дома она несколько отдышалась и сумела достаточно убедительно изобразить спокойствие, приветствуя Тима.

— Ну что, папа теперь с мамой? — нервно спросил он, ломая пальцы.

— Да, Тим. Я видела, как его положили в землю рядом с ней. Тебе больше нет нужды беспокоиться о них, они вместе и спят мирным сном.

В поведении Тима чувствовалось что-то странное. Мэри села и внимательно посмотрела на него, не столько встревоженная, сколько озадаченная.

— В чем дело, Тим? Ты плохо себя чувствуешь?

Он вяло помотал головой.

— Нет, все в порядке, Мэри. Просто как-то странно, и все. Странно, что у меня больше нет мамы и папы.

— Понимаю, понимаю… Ты ел что-нибудь?

— Нет, но я не голоден.

Мэри подошла к нему, потянула за руки, заставляя встать с кресла, и беспокойно заглянула в глаза.

— Пойдем на кухню, побудешь со мной, пока я готовлю сэндвичи. Может, у тебя появится аппетит, когда ты увидишь, какие они симпатичные и вкусные.

— Такие крошечные, со срезанной коркой?

— Тоненькие, как бумага, крошечные треугольнички со срезанной коркой, обещаю. Пойдем.

Мэри так и подмывало добавить «любимый мой, дорогой мой, сердце мое», но почему-то она никогда не могла заставить себя произнести безыскусные ласковые слова, которые неизменно приходили на ум всякий раз, когда Тим казался расстроенным или потерянным. Научится ли она когда-нибудь обращаться с ним как с возлюбленным, сумеет ли когда-нибудь избавиться от леденящего страха выставить себя полной дурой? Почему она чувствует себя с ним совершенно непринужденно только в уединенном коттедже или в постели? Мысль об ожесточенной враждебности Дони все еще терзала сердце, и оценивающие любопытные взгляды, которые она ловила на себе, проходя с Тимом по Уолтон-стрит, по-прежнему унижали.

В мужестве Мэри не было ничего, противоречащего общепринятым нормам, — оно и понятно. Не обладая никакими правами по рождению, до встречи с Тимом она подчиняла всю свою жизнь единственно стремлению достичь материального достатка, заслужить одобрение людей, которые изначально имели огромное преимущество над ней. И теперь Мэри нелегко было бросать вызов общественным нормам, пусть их с Тимом союз и освящен законом. Ей безумно хотелось забыться, отдаться своему чувству, осыпaть Тима поцелуями и нежными словами всякий раз, когда возникало такое желание, но его неспособность по-мужски поддержать ее неизменно останавливала Мэри, если существовала хоть малейшая вероятность постороннего присутствия. Из страха оказаться предметом насмешек она даже попросила Тима не рассказывать об их браке никому, кто еще не в курсе, и впоследствии глубоко пожалела об этой своей минутной слабости. Нет, все было очень непросто.

Когда она принялась готовить сэндвичи, Тим, по обыкновению, бросился помогать: достал хлеб и масло, начал искать тарелки, гремя посудой на полках.

— Дай мне, пожалуйста, большой разделочный нож, Тим. Он у нас единственный достаточно острый, чтобы ровненько срезать корки.

— А где он, Мэри?

— В верхнем ящике, — рассеянно сказала она, намазывая масло на кусочки хлеба.

— О-о-о-ох! Мэри, Мэри!..

Она порывисто обернулась с замирающим от страха сердцем.

В первый кошмарный момент ей показалось, что все вокруг залито кровью. Тим совершенно неподвижно стоял у кухонной стойки, с недоверчивым ужасом глядя на свою левую руку, по которой от бицепсов до кончиков пальцев бежали пульсирующие потоки крови. Кровь фонтаном била из раны на локтевом сгибе, каждые несколько секунд выстреливая мощной струей до середины помещения; у левой ноги Тима уже расползалась ярко-красная лужица, и весь левый бок у него влажно блестел от крови, тоже стекавшей на пол.

На стене у плиты висел моток кулинарной бечевки, а рядом с ним ножницы на шнурке. Мэри молниеносно бросилась к нему, отхватила кусок бечевки в несколько футов и лихорадочно сложила вчетверо для пущей прочности.

— Не бойся, любимый, не бойся! Я здесь, я сейчас! — задыхаясь, проговорила она, хватая вилку.

Но Тим не слышал. Он испустил пронзительный вопль и принялся бегать по кухне, точно слепое животное, натыкаясь на холодильник, врезаясь в стены, отчаянно размахивая раненой рукой в тщетных попытках отбросить ее, избавиться от нее, чтобы только не чувствовать боли, не видеть крови. Крики Мэри слились с истошными воплями Тима; она рванулась к нему, чтобы схватить, но промахнулась и попыталась еще раз. Обезумев от страха, он носился по кухне кругами, потом заметил дверь и бросился к ней, держась за руку и крича во весь голос. Он поскользнулся босыми ногами в луже крови и упал навзничь, растянувшись во весь рост. В следующий миг Мэри оказалась верхом на нем и крепко прижала к полу, уже не пытаясь успокаивать и утешать в своем лихорадочном стремлении поскорее наложить жгут и остановить кровотечение, пока не поздно. Полусидя-полулежа на груди Тима, она схватила раненую руку и перевязала бечевкой выше локтя, а потом подсунула под нее вилку, вращая которую туго затянула жгут, так что он глубоко врезался в кожу.

— Не двигайся, Тим! Пожалуйста, пожалуйста, Тим, лежи смирно! Я здесь, я не допущу, чтобы с тобой приключилась беда, только ты должен лежать смирно! Ты меня слышишь?

Обессилевший от панического страха и кровопотери, он лежал под ней, тяжело дыша и судорожно всхлипывая. Мэри прижалась щекой к его щеке, не в силах думать ни о чем другом, кроме как о тех многочисленных случаях, когда она запрещала себе называть Тима нежными, ласковыми словами, заставляла себя сидеть спокойно напротив него, подавляя острое желание заключить его в объятья и целовать, целовать до головокружения.

Послышался громкий стук в заднюю дверь и голос соседки. Мэри подняла голову и пронзительно закричала.

— Я сидела себе дома и вдруг услышала дикий шум… — затараторила миссис Паркер, открывая дверь. Увидев залитую кровью кухню, она осеклась и издала странный звук, нечто среднее между судорожным всхлипом и рыганьем при позыве на рвоту. — Боже мой!

— Вызовите «скорую», — с трудом проговорила Мэри, не решаясь отпустить Тима из страха, что он опять впадет в панику.

Никакие уговоры миссис Паркер не заставили Мэри встать, и, когда через пять минут прибыла «скорая», она по-прежнему лежала на Тиме, прижавшись щекой к его щеке, и двум фельдшерам пришлось поднять ее на ноги.

Эмили Паркер отправилась с ней в госпиталь и изо всех сил пыталась ее успокоить, пока они ехали в салоне «скорой» с Тимом и одним из фельдшеров.

— Не беспокойтесь за него, милочка, с ним будет все в порядке. С виду кровищи было море, конечно, но говорят, пинта пролитой крови выглядит что добрых десять галлонов.

Районный госпиталь находился неподалеку, за глиняными карьерами, и «скорая» доехала до него так быстро, что Мэри еще не успела обрести дар речи к моменту, когда Тима укатили в палату экстренной помощи. После падения он впал в состояние ступора и ни на что не реагировал. Он ни разу не открыл глаз, словно боялся увидеть нечто ужасное: кошмарную штуковину, которая раньше была его рукой.

Продолжая болтать без умолку, миссис Паркер усадила Мэри в изысканно обставленной комнате ожидания.

— Ну не прелесть ли? — спросила она, пытаясь отвлечь Мэри от мыслей о Тиме. — Я помню время, когда весь госпиталь состоял из двух крохотных палат, зажатых между рентгеновским кабинетом и регистратурой. А теперь у них шикарное новое здание, просто чудо! И столько цветов в горшках, такая уютная обстановка, что ты словно и не в госпитале вовсе! Мне доводилось видеть вестибюли отелей не в пример хуже, честное слово, голубушка. Так, ладно, вы тут посидите спокойненько, подождите врача, а я пойду поищу свою старую товарку, сестру Келли, спрошу у нее, как насчет чашечки горячего чая и печеньица для вас.

Вскоре после ухода миссис Паркер, исполненной благотворительного пыла, в комнату ожидания вошел дежурный регистратор. Мэри с трудом поднялась на ноги и облизала пересохшие губы, пытаясь заговорить; она до сих пор еще не произнесла ни слова.

— Миссис Мелвилл? Я только что разговаривал с фельдшером, приезжавшим к вам по вызову, и он назвал мне ваше имя.

— Т-т-тим?.. — с трудом выдавила Мэри. Она так тряслась, что упала обратно в кресло, не в силах устоять на ногах.

— С Тимом будет все в порядке, миссис Мелвилл, правда! Мы отправили его в операционную, чтобы залатать рану, но причин для тревоги нет, даю вам слово. Мы начали с внутривенного питательного раствора и, вероятно, перельем ему пинту-другую крови, как только определим, какая у него группа. Но с ним ничего страшного, просто шок от кровопотери, вот и все. С рукой особо возиться не придется, я осмотрел рану. Обыкновенный порез, никакого заражения. Что произошло?

— Видимо, он выронил разделочный нож, я не знаю. Я не видела, как это случилось, просто услышала крик. — Она умоляюще посмотрела на врача. — Он в сознании? Пожалуйста, скажите Тиму, что я здесь, что я не ушла и не бросила его одного. Он страшно расстраивается, когда думает, что остался один, без меня, и даже в таком состоянии расстроится.

— В данный момент он под легким наркозом, миссис Мелвилл. Но как только он придет в себя, я непременно скажу, что вы здесь. Не беспокойтесь за него, он ведь взрослый человек.

— Дело в том, что как раз нет. В смысле, он не взрослый. Тим умственно отсталый, и у него нет никого на свете, кроме меня. Он обязательно должен знать, что я здесь, это страшно важно! Просто скажите ему, что Мэри рядом, за дверью.

— Мэри?

— Он всегда называет меня Мэри, — совсем по-детски сказала она. — Он никогда не называет меня иначе, только Мэри.

Дежурный регистратор повернулся, собираясь уходить.

— Я пришлю одного из наших ординаторов записать все необходимые данные для медицинской карточки, миссис Мелвилл, но он вас долго не задержит. Это легкий несчастный случай, никаких особых подробностей не требуется, если только у него нет проблем со здоровьем помимо умственной отсталости.

— Нет, он абсолютно здоров.

Миссис Паркер вернулась в сопровождении сестры Келли, несущей поднос с чаем.

— Пейте чай, пока горячий, миссис Мелвилл, — сказала сестра Келли. — А потом пройдите по коридору в ванную комнату, разденьтесь и примите хорошую горячую ванну. Миссис Паркер вызвалась съездить домой и привезти вам чистую одежду, а пока можете надеть больничный халат. С Тимом все в порядке, и вам станет гораздо лучше, когда вы немного полежите в горячей ванне. Я пришлю сестру, она вас проводит.

Мэри посмотрела на себя и только сейчас осознала, что она вся измазана в крови Тима.

— Сначала выпейте чай, а доктор Фишер тем временем разузнает, что да как.

Двумя часами позже Мэри снова сидела в комнате ожидания вместе с миссис Паркер, переодетая во все чистое и уже более-менее похожая на себя. Доктор Минстер, дежурный хирург, пришел успокоить ее.

— Можете ехать домой, дорогая, с ним все в порядке. Блестяще перенес операцию и сейчас спит крепким сном младенца. Мы немного подержим его в палате интенсивной терапии, а потом переведем в обычную. Два дня понаблюдаем за ним, а потом он сможет отправиться домой.

— Для него нужно создать наилучшие условия: предоставить отдельную палату и обеспечить всем необходимым!

— В таком случае мы переведем Тима в частное отделение, — со знанием дела успокоил Мэри доктор Минстер. — Не беспокойтесь за него, миссис Мелвилл. Он превосходный экземпляр человеческой породы, поистине превосходный.

— Можно мне увидеть его перед уходом? — умоляющим голосом спросила Мэри.

— Да, если вам угодно, но не задерживайтесь там надолго. Он сейчас находится под действием седативных препаратов, и мне бы не хотелось, чтобы вы попытались разбудить его.

Тима положили на огромную, похожую на вагонетку кровать за ширмой в углу помещения, полного самых разных диковинных медицинских аппаратов, которые приглушенно щелкали, шипели, свистели и пикали. В палате находились еще семь пациентов, достаточно тяжелых, чтобы при виде их Мэри испытала короткий приступ паники. Молоденькая медсестра стояла над Тимом, снимая у него со здоровой руки манжету тонометра. Но при этом она ни на миг не сводила глаз с лица пациента, и Мэри несколько мгновений наблюдала за девушкой, явно восхищенной и очарованной. Потом медсестра подняла взгляд, увидела Мэри и улыбнулась.

— Здравствуйте, миссис Мелвилл. Он просто спит, не беспокойтесь. Давление у него в норме, и он вышел из шокового состояния.

От мертвенной бледности уже не осталось и следа, и на спящем спокойном лице сейчас играл слабый румянец. Мэри протянула руку и убрала у него со лба спутанные волосы.

— Я как раз собираюсь отвезти его в частное отделение, миссис Мелвилл. Не желаете пройти со мной и посмотреть, как там его разместят?

Мэри сказали не приходить к нему раньше вечера следующего дня, поскольку он будет спать без просыпа и ее визит обернется бессмысленным сидением у постели. По своем приходе она не застала Тима в палате, он ушел на осмотр. Она села и стала терпеливо ждать, с натянутой вежливой улыбкой отказавшись от настойчивого предложения выпить чая с сэндвичами.

— Он понимает, где находится и что с ним случилось? — спросила Мэри палатную сестру. — Он сильно испугался, когда проснулся и обнаружил, что меня нет рядом?

— Нет, он держался молодцом, миссис Мелвилл. Он быстро успокоился и, похоже, вполне доволен жизнью. Он такой славный, солнечный человек, что сразу стал всеобщим любимцем.

При виде сидящей в кресле Мэри Тим пришел в такой восторг, что спрыгнул бы с каталки и бросился бы обниматься, если бы его не удержали.

— О, Мэри, как я рад, что ты пришла! Я думал, я тебя долго не увижу!

— Ну как ты, Тим? — спросила Мэри, быстро целуя его в лоб, поскольку рядом стояли две медсестры.

— Я снова здоров, Мэри! Доктор вылечил мне руку, он зашил порез, и кровь больше не течет, и вообще все в порядке.

— Тебе больно?

— Да нет, не очень. Когда тачка с кирпичом опрокинулась мне на ногу и кость треснула, было больнее.

На следующий день рано утром Мэри позвонили из госпиталя и сказали, что она может забрать Тима домой. Забежав буквально на секунду к миссис Паркер, чтобы сообщить радостную новость, Мэри бросилась к машине, с сумкой с вещами Тима в одной руке и недоеденным тостом в другой. Медсестра, ждавшая у двери палаты, взяла у нее сумку, а потом проводила ее в комнату ожидания.

Мэри уже начала нервничать, когда вошли доктор Минстер и регистратор.

— Доброе утро, миссис Мелвилл. Сестра сказала мне, что вы приехали. Тим скоро выйдет, не волнуйтесь. Отсюда никого не выпускают без ванны, перевязки и бог знает чего еще.

— Он в порядке? — тревожно спросила Мэри.

— В полном порядке! У него останется шрам в качестве напоминания о необходимости впредь осторожнее обращаться с острыми ножами, но ни один нерв не задет, поэтому рука не утратила ни подвижности, ни осязательной способности. Приведите Тима ко мне через недельку, я посмотрю, как у него дела. Возможно, тогда же и швы сниму, а возможно, немного повременю с этим — в зависимости от состояния раны.

— Так, значит, с ним действительно все в порядке?

Доктор Минстер запрокинул голову и рассмеялся.

— Ох уж эти матери! Все вы одинаковые, вечно волнуетесь да тревожитесь за своих драгоценных чад. Вы должны пообещать мне, что прекратите трястись над ним: если он увидит вас в таком всполошенном состоянии, он начнет щадить свою руку больше, чем следует. Я понимаю, он ваш сын и ваши материнские чувства обострены сверх меры, поскольку он зависит от вас сильнее обычного, но вы должны бороться со своей склонностью кудахтать над ним без лишней необходимости.

Мэри почувствовала, как кровь приливает к лицу, но сжала губы и гордо вскинула голову.

— Вы неправильно поняли, доктор Минстер. Странно, что я сразу не догадалась, но вы неправильно поняли. Тим мне не сын, он мой муж.

Доктор Минстер и регистратор удрученно переглянулись. Что бы они ни сказали сейчас, все прозвучит по-дурацки. В конечном счете они ничего не сказали, а просто бочком подобрались к двери и выскользнули прочь. Что вообще можно сказать после такой чудовищной бестактности? Как ужасно и как неловко! Вот бедняжка, ну и паршиво же ей сейчас!

Мэри сидела, ничего не видя сквозь пелену слез, отчаянно борясь с желанием разрыдаться в полный голос, изо всех оставшихся сил. Как бы тяжело ей ни было, Тим не должен заметить, что глаза у нее красные от слез, и хорошенькие молоденькие медсестры не должны. Неудивительно, что все они так открыто выражали ей свое восхищение Тимом! Матерям говорят одно, а женам совсем другое. И теперь до Мэри дошло, что они действительно обращались с ней как с матерью, а не женой.

Ладно, она сама виновата, дура такая! Сохраняй она обычное спокойствие и самообладание в течение мучительных часов ожидания и неизвестности, она бы непременно заметила, что все принимают ее за мать Тима. Возможно, у нее даже спрашивали, мать ли она, и она ответила утвердительно. Мэри вспомнила, что к ней подходил молодой интерн и спрашивал, приходится ли она Тиму ближайшей кровной родственницей, но не могла вспомнить, что она ответила. Да и почему бы им не принять ее за мать? Она в лучшем случае выглядела на свой возраст, а от потрясения и переживаний, вызванных несчастным случаем, стала выглядеть самое малое на шестьдесят. Ну почему она не употребила никаких личных местоимений, которые навели бы их на верную догадку? Как причудливы выверты судьбы: видимо, всеми своими словами и действиями она только укрепляла всех в этом заблуждении и не делала ничего, чтобы его рассеять. Миссис Паркер, надо полагать, выступала в том же духе, а Тим, бедный, послушный Тим, исполненный желания угодить, слишком хорошо усвоил строгий наказ не трепать языком о своем браке. Вероятно, все решили, что у него просто манера такая — называть мать по имени. И никто не спросил у нее, женат он или холост. Узнав, что он умственно неполноценный, все посчитали само собой разумеющимся, что он холост. Умственно отсталые не вступают в брак. Они живут дома с родителями, покуда не осиротеют, а потом отправляются в специальные заведения — умирать.

Тим ждал в палате, полностью одетый и горящий желанием поскорее покинуть госпиталь. Усилием воли приняв спокойный вид, Мэри взяла его за руку и нежно улыбнулась.

— Ну ладно, Тим, поехали домой.

Content

Колин Маккалоу
Тим

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28